Эстетствующий гражданин на автомобиле меня все-таки догнал. Он не дал мне стать героем газетных сенсаций, а запихал розу в автомобиль, потому что автомобиль у него был большой. Он спросил, зачем мне эта роза, а я сказала — чтобы лечиться от ночных кошмаров. Он с сомнением посмотрел на пурпурного ублюдка и крякнул (дрянь, эстет). Я спросила, не музейный ли он работник. Он сказал, что бог миловал. Размер и марка его машины выдавали его с головой. И он этого, видно, сильно стеснялся. Видно, чтобы отвлечь меня от скользких расспросов о его упакованном бизнесе, он пригласил меня вечером на кофе. Но я сказала, что не могу: вечером мне в Киндберг. Он спросил: «Подвезти?»

А я сказала: «Остановите. Мы с розой приехали».

Колумб искал это место (точнее, искал рай, а нашел это место) так. Плыл по морю все время вверх, говоря, что рай подобен женской груди: он-де мерно вздымается над морской пучиной. Сначала был остров, который Колумб назвал Попа, что значит «корма», Колумб разбил о него корму флагмана. Видимо, это был остров практически нулевого размера и не очень вздымался над пучиной. Потом были острова Бастиментос, Коренере и Бокас, потом уже Альмиранте. Что значит «адмирал». Так Колумб представлялся местным, потому что нам, европейцам, и в раю важно не ударить в грязь лицом.

Здесь дни похожи на кому, а ночи на эротический триллер, у сигарет здесь привкус пота, у кожи — привкус моря, море сверху похоже на скомканную фольгу, а приглядишься — видишь песок на глубине, тонуть не страшно. Здесь просыпаешься от шороха и умиленно думаешь «ежик», а потом «какой, к чертям, ежик! Это гигантский краб, пришел, гад, и воняет итальянской кухней». Здесь дождь опрокидывается на тебя плашмя, здесь звездное небо так подробно, будто это эфемериды, вычерченные богом, упавшим навзничь. А уж если звезда отрывается и падает, то делает это так обстоятельно, что успеваешь не только загадать, но и исполнить желание. Здесь сначала кажется, что все возможно, а под конец думаешь, что и черт с ним, даже если дальше вообще ничего. Потому что ты попал. Известно ведь, что легче пройти сквозь игольное ушко. Это место так мало, что обратный билет остался в Каракасе (Венесуэла, Южная Америка), а багаж улетел в Сан-Хосе (Коста-Рика, уже почти Северная). И так узко, что где-то посреди него Тихий океан мешается с Атлантическим. И знаешь, оно так далеко, что у местных так же мало оснований верить в наше существование, как у нас — в их. Под единственным международным телефоном на окраине столицы висит список городов, куда имеет смысл звонить. Если верить списку, Европы не существует. И правда. Когда ночью смотришь в ту сторону, откуда прилетел утром, невозможно поверить, что существует что-то дальше Атлантиды. Потому что все-таки очень много воды.

Когда захочешь опустить руку в воду (а ты захочешь это сделать), не забудь про часы. Потому что после можно их снять и выкинуть.

Все часы, приобретенные Колумбом по пути следования, остановились в этих местах. И адмирал (то есть на ту пору уже альмиранде) не повернул обратно с рекламацией, ибо был удовлетворен результатом. Рай, как известно, находится на истинном нулевом меридиане, где постоянно ноль часов ноль минут. То есть вечность. С вечностью здесь все по-старому. Здесь живут так, будто никогда не умирают. Я видела старика из местных. Он сидел посреди пыльной дороги с мачете в руках. Он ждал, когда с пальмы на мачете упадет кокос. В три часа пополудни по дороге проехал ржавый джип, припарковался у обочины и простоял там до вечера. Вечером кокос упал прямо на мачете.

Здесь никогда не спрашивают «который час» и на пристанях нет расписания, потому что всем известно, что лодочники руководствуются вдохновением, а не надобностями пассажиров.

И если уж ты попал сюда и твои остановившиеся часы валяются в номере, то тебе остается одно — не суетиться. И понять, наконец, что ты сидишь в кафе не для того, чтобы дождаться официанта, а потому что тебе интересно, сколько пеликанов спикирует в море у причала за два часа. Даже если все это время официант пытается разговорить зеленого попугая, сидящего на стойке. Если начать нервно оглядываться, будто ты ожидаешь чего-то большего от пустынного райского пейзажа, то тебя примут за американца. И на все твои просьбы ответят страшным словом «маньяна», что в переводе с испанского значит «завтра», а на местном диалекте «никогда». Там, где всегда ноль часов, завтра не наступает.

Американцы построили в столице этой страны небоскребы и фастфуды, наводнили ее оффшорными долларами, платными стоянками и чизкейками. По-моему, это достаточный повод их не любить. Но они приезжают сюда с благотворительными выражениями на лицах. Они говорят, что за экзотикой, но требуют почему-то кофе без кофеина и чеки. И страшно огорчаются, что чизбургеры в «Макдоналдсе» холодные. Представляю, как бы они огорчились, если бы им пришло в голову выйти из заповедника, который они для себя выгородили. Потому что черный ход «Макдоналдса» ведет на улицу, где нет небоскребов, а имеющиеся двухэтажки расписаны невообразимыми граффити, а мальчик, который должен был нести чизбургер и две кока-колы со льдом, самозабвенно колотит по барабанам, а остальные мальчики (которых еще не приняли на работу в «Макдоналдс», потому что им не приходило и не придет в голову туда трудоустраиваться) сидят на балконе второго этажа и смотрят, как первый мальчик колотит по барабанам. Третий час. А перила балкона обвалились года два назад, зато теперь с балкона удобно спрыгивать на крышу автобуса. Это большая удача. Потому что расписания автобусов здесь нет, как, собственно, и маршрутов. Маршруты водители составляют по вдохновению, а не по потребностям пассажиров. И об этом известно всем. Кроме американцев, конечно.

Американцы думают, что это из-за языкового барьера. Я первый раз видела, как они стесняются говорить на родном языке и листают разговорники. Наивные люди! Мой друг Палыч все первое пришествие в рай прожил (и прожил безбедно, надо сказать!) на единственной фразе: «Дос сервесас, пор фавор» (Пару пива, пожалуйста). Заветным словам его научил официант из кафе, где Палыч просидел часов пять. За это время он так научился не суетиться, что даже стервятники на фонарных столбах стали разглядывать его с интересом: падаль он уже или нет? А когда ночь навалилась на кафе, Палыч решился, наконец. Он показал официанту на стервятника и сказал: «Эль кондор пасо». За это ему было счастье в виде пива круглосуточно, льда, включенного телевизора, вида на пеликанов и пароля в рай.

Когда приучаешься не суетиться, то начинаешь слышать, как гудит ветер в проржавевшем паровозе, стоящем на пустынном городском пляже. Или неожиданно для себя вычисляешь маршрут перемещения мороженщика в пространстве. Мороженщик кружит на зеленом велосипеде, впереди прилажен кулер, сверху — зонт, на поясе у него висят вафельные рожки. Он накладывает в рожок лед из кулера и поливает сверху сиропом. Пока он отсчитывает сдачу, лед тает и вытекает в вафельную воронку.

И в этот-то момент — момент бесследного исчезновения льда — как-то проясняется внутренняя логика этого места. Места, где дома построены из досок из-под ящиков, где штукатурка облезает за полсезона, особенно если это сезон дождей. Где агрегаты ржавеют так быстро, что не имеет смысла их покупать. Зато джунгли вырастают так быстро, что не имеет смысла уезжать с дачи в межсезонье. И даже оплот осмысленности и порядка — мэрия — славится тем, что это единственное место на острове, где в полдень можно постоять в прохладной тени каменной колоннады. Допираешь, наконец, до того, что известно каждому местному мальчишке, кидающемуся в тебя маракуйей. Вся материя — просто жалкий тлен, данный в обременительную нагрузку к морю и череде островов на горизонте. Которые, кстати, ни капли не изменились со времен Колумба.

Палыч говорит, что это не предел. То есть — не исток. Исток этого всего — там, на горизонте, на острове Коренеро. Потому что там живут индейцы, а они аутентичны без всяких бумазей из китайских магазинов. Без мороженого. Они не играют в баскетбол, не танцуют меренги с туристками и даже не воруют ящиков, чтобы настроить из них домов. Потому что их дома стоят на столбах, прямо в воде.

Мы решили, что созрели наконец-то для аутентичной истины.

Первый человек, которого мы увидели на Коренеро, был белым. Он сидел в клетке из прутьев. При ближайшем рассмотрении клетка оказалась подвесным креслом, но выглядел белый все равно как старый злой попугай. Он сказал, что местный ром отвратителен. Он сказал, что все бабы шлюхи. Он сказал, что море паршивое, в нем плавает туристское дерьмо. Потому что местные в море не ходят. Потому что у берега закопались два ската и живут там третью неделю. Он сказал, что сам живет здесь уже пятнадцать лет (и судя по трухлявости клетки, он не врал). И добавил, что это еще неплохо, потому что в тот сезон сюда приезжал немец, его ровесник, так его убило кокосом, потому что он спал под пальмой в шезлонге. Мы ему сказали, что он отлично сохранился для этих мест, и похвалили за правильный подход к жизни. (Кресло, в котором он висел, было прилажено к перекладинам на причале, над ним не было ни одной пальмы). Он немного посопел, потом сказал, что тому немцу еще повезло, потому что, чем жить, лучше здесь сдохнуть с кокосом на плечах. Он сказал: «Ром там» — и махнул в сторону мангрового болота.

Индейская деревня действительно упиралась задами в мангры. Там, отгоняя москитов, спали немногочисленные индейские мужчины. Еще там был индеец-альбинос, он был священным для этой деревни, но мужчины его все равно в свою компанию не принимали, и он разравнивал граблями песок на дорожке до домиков. Домики, как и полагается, были на сваях. Там женщины вышивали местную вышивку. Я купила две: летающих рыб и летающего козла. И это было ошибкой, потому что все они, включая детей, мужчин, стариков и альбиноса, приняли нас за американцев. Они окружили нас и не размыкали круг, пока мы не отдали все, включая ластик (я) и презервативы (Палыч). Потом Палыч закричал «на х…й, на х…й!», и это получилось вполне интернационально. Альбинос обиделся и пошел к своим граблям, а дети смеялись. Одну маленькую девочку я узнала. Она каждое утро приплывает на наш остров в крошечном каноэ и оставляет его у причала пожарной части. Остальных детей привозят в большом каноэ с мотором, а у этой — свое, белое, разрисованное цветами. Они в школе учатся играть на металлофонах, а в три часа дня уплывают к себе на остров.

Палыч потащил меня сквозь мангры, как Вергилий, ей-богу. Все в его обескураженном облике вопияло «истина не здесь».

За манграми был бар. Он стоял на сваях, там были гамаки, и пить надо было лежа, хоть я убеждала Палыча, что пить лежа вредно, а хозяйка бара, толстая усатая тетка, добавила, что ром отвратительный. Тетка была, наверное, испанка, но по виду — ведьма ведьмой. Надо было сваливать. Но Палыч заупрямился и сказал: «Дос, пор фавор».

Она спросила: «Вы знаете, что означает название бара?»

Мы в этих местах не впервые и кое-что знаем. Мы сказали, что это название ракушки. Хозяйка усмехнулась. Она сказала, что это — часть женщины. А ракушку уже потом так назвали, потому что она эту часть напоминает. Я догадалась, что это точно не грудь, потому что в задрипанном баре на краю мангр ничто не напоминало рай. Она сказала, что такую ракушку женщина дарит мужчине, и тогда все. И показала на ракушку, которая лежала на стойке. Это был чудовищно большой экземпляр, он был отполирован и сиял внутри розовой подкладкой. Такую ракушку, только поменьше, я видела на шее у местного олигарха. Когда-то он приехал сюда простым врачом, потом ему подарили ракушку. И его будто подменили. Он сиял ярко-голубыми глазами, пил мате и лучился энергией. Но как образованный человек, он смог обуять эту энергию и направить ее в правильное русло. Скупил права на международную игру, разбогател, купил себе остров, построил там замок и назвал его «Лимбо». У Данте в Лимбо живут невенчанные влюбленные. Это, между прочим, круг ада.

Палыч пожал плечами и сказал, что все погибло через женщин и им ничего не стоит погубить даже рай. Палыч знал, о чем говорил.

Он видывал местных женщин.

Впервые он встретился с ними еще у аэропорта. Две из них сидели в кафе, они были умопомрачительно красивы, и Палыч не мог этого не заметить. Когда он предложил им прогуляться, и они вышли из-за стола, одна оказалась непоправимо беременной, а другая — ростом с сидящую собаку. Палыч чуть не умер. Но быстро восстановился, потому что женщин здесь много, они ходят по улицам в разноцветных бигуди, а то, что ниже бигуди, — это шоколад с молоком, кровь с кофе.

Один раз мы застали здесь праздник независимости, и все женщины были тамбурмажорками в серебряных сапогах. (Я потом весь вечер упражнялась в патио со шваброй, но куда там. Райх писал, что здешние женщины двигаются в правильном ритме — фрикционном, а я не местная, у меня даже в Москве узурпированная квартира.) А второй раз мы попали на конкурс красоты. Там были невообразимые красотки, они ходили в венках из гибискуса прямо по пивным лужам. Потому что чествование происходило на баскетбольной площадке. Но праздники кончаются, а дарить ракушки кому-то надо. А повезло только той, неведомой, с олигархом. Да еще Майке. Ее полюбил красавец-мусорщик, подарил ей мопед. Но это на других островах. На этом, аутентичном, была только усатая ведьма и ее огромная ракушка.

— Так что будет, если подарить мужчине такую ракушку? — прицепилась я.

Усатая не ответила. Она третий раз принесла ром Палычу, потом присела рядом с ним и прочувствованно сказала:

— Да не дос-трес, пор фавор, а дубле, трипле! — что значит «двойной», «тройной». Как раз получалась привычная порция в сто грамм. Это, несомненно, была истина.

А ракушку-то я нашла. И подарила ее одному мужчине в средних широтах, где эндорфины надо выбивать с боем, как новогодние мандарины в годы моего детства. Этот мужчина никогда не был на Коренеро и поэтому стряхивает в ракушку пепел.

На Контадоре меня встречал и провожал Чарли. Вообще-то он всегда приезжает к самолету на своей повозке, переоборудованной, по-моему, из катафалка. На повозке написано: «Вилла «Романтика», ночь в двухместном номере — 40 долларов». Чарли нуждается в компании. Но мне все равно было приятно, что кто-то меня встретил, когда я приземлилась. Потому что к этому не было ровным счетом никаких оснований еще там, в аэропорту на «А». Все думали, что ураган зацепится за перешеек и дальше не пойдет, но он катился, как огромная скалка, прямо за нашим самолетом. А самолет был, между прочим, малой авиации и его швыряло от молнии к молнии. Дело было плохо. Штурман даже отложил газету. Да и в салоне все время пикало и мигало. Мы четыре раза заходили на посадку, и кто-то сказал, что лучше уж повернуть назад. Но судя по безнадежной свинцовости за иллюминатором, никакого «назад» уже просто не существовало, поэтому самолет приземлился. Ливень бил параллельно линии горизонта, пальмы стояли параллельно ей же, да и никакой линии горизонта не было. Был только этот. Чарли. Он закричал: «Хэлло, ай эм Чарли!» — и издал фиоритуру. Потому что Чарли — австриец.

Я поняла, что ничего хорошего здесь не будет.

Контадора — страшный остров. Там на берегу стоит паром «Баргузин», и мужчины с неприветливыми лицами пиратов Карибского моря перебивают на нем номера. Кроме залетных пиратов на Контадоре живут только слуги.

Потому что это остров очень дорогих вилл. Я своими глазами видела, как на вилле «Романтика» один шеф-повар набил морду другому шеф-повару, потому что у них возникли разногласия в рецепте приготовления омлета. Бедный Чарли! Он не знал, кого выгнать. Потому что, кроме как у Чарли, работать здесь негде. Виллы заколочены и, боюсь, их хозяева больше не нуждаются в омлете.

Контадора принадлежит дону Педро. И это не смешно. Я видела его антрацитовый бюст, стоящий на развилке трех осклизлых троп в джунглях. Повторяю, это не смешно. Надпись под бюстом проникнута какой-то подозрительной сыновней благодарностью. Отцу-основателю. Что, он насыпал, что ли, этот остров?

Практически насыпал. Дон Педро — колумбийский наркобарон. Он делает черное дело, у него нервная работа. И у него должно быть место, где он будет отходить душой. И такое заброшенное место в океане как нельзя лучше подходит. Хотя, кроме слуг, здесь еще есть полиция. На Контадоре у них участок в будке, на крыше живут ласточки, прилетевшие в теплые страны. Полицейские по очереди выходят и стучат палкой по столбу. Чтобы ласточки улетели и перестали гадить на национальный флаг. В этой стране нет армии, и все желающие послужить во славу отечеству идут в полицию.

Продукция дона Педро есть у каждого лодочника, но полицейские их не тревожат. Зато они почти месяц заглядывали в банку с недоеденными рижскими шпротами, оставленную заезжим латышским клипмейкером на пляжном шезлонге. В чем-то я их понимаю: рижских шпрот здесь отродясь не видывали, а кокаина — хоть засыпься.

Он продается по цене стирального порошка и в упаковках примерно такого же объема. Его рассыпают по столу не скупясь. Так домохозяйки в наших широтах рассыпают по столам муку, чтобы отбить на ней тесто.

Сам дон Педро существует только в виде бюста на перепутье тайных троп. Своим сотрудникам он раздает здесь участки. Эти виллы построены по всем правилам военной фортификации. Я ходила но вилле с внутренним патио, где когда-то был фонтан. Там каменные скамьи стояли с видом на океан. На втором этаже в спальне с синим мраморным полом сохранилась кровать. Она была в удручающем состоянии, потому что, видимо, бесхозные слуги приходят сюда предаваться утехам на барском ложе. Но самое грустное было внизу. Там была детская комната, на стенах нарисованы уточки. А в соседней комнате еще остался каркас искусственной елки и куча мишуры. Я нашла там покоробленное картонное приглашение. Хосе-Диего и Кристина звали кого-то на Рождество. В ключнице висели ключи, они подходили ко всем комнатам и к воротам, надо полагать. Но ворота были снесены бульдозером и завалены досками. Ключи я взяла на память, но потом испугалась и выкинула с причала.

Хосе-Диего, Кристина и другие сотрудники дона Педро любили устраиваться с размахом. У них были бассейны и зверинцы на каждой вилле. И теперь по острову бродят ручные павлины. Один раз меня по плечу похлопала паукообразная обезьяна.

Чарли убеждает меня, что не все здесь так плохо. Есть же «Романтика» и вилла известного кутюрье. Мне приходится вернуть Чарли к действительности: кутюрье здесь не живет. Чарли упорствует: но он может сюда приехать в любой момент. Не может, Чарли, потому что кутюрье умер, и об этом горевали все пидоры планеты.

Чарли деваться некуда. Он восемь лет назад выиграл двадцать миллионов в лотерею. Там, на далекой родине. И истратил эти деньги на свою детскую мечту. Его мечта похожа на страшные сны господина Эшера. У входа стоят гигантские шахматы, на кроватях покрывала с розанами, а вентиляторы так прихотливо извиваются под потолком, что я испугалась, как бы они не изрубили меня к утру в капусту вместе с булькающим гидроматрацем. Остаток ночи я коротала на диванчике в ресторане, Чарли не давал мне спать, страшно суетился, варил кофе, пек блины и даже пел, распугивая ночных птиц национальными подвывами. А под утро он показал на горизонт и сказал: «Киты». «Чарли, почему ты это все не бросишь и не уедешь к чертовой матери, то есть, прости, к родным пенатам?!»

«Там киты», — ответил Чарли и поволок меня на пляж, договариваться с Яном.

Ян — это лодочник на страшной облупленной лодке «Титаникус».

Я повернулась и показала Яну «три», он покачал головой и крикнул «восемь». Описать это невозможно. Потому что это очень страшно и немного напоминает детский бред при высокой температуре. Они заныривали под лодку, и их тени тянулись и тянулись. Ян был вынужден заглушить мотор, потому что там было два детеныша, и мы могли им не понравиться. «Титаникус» был размером с их плавник. Это самая большая лодка на острове. Мы стояли очень тихо, только я повизгивала, но это было непроизвольно. Спины ходили рядом, они без звука вздыбливались из воды, как затвердевшие волны. Они, эти спины, были не гладкие, как у дельфинов, а напоминали старые дерматиновые диваны с дач, на них были заломы и вмятины.

И тогда я протянула руку и потрогала. От прикосновения меня так пробивало только один раз — когда я потрогала скользкое тело только что рожденного ребенка.

А Чарли вдруг разделся и плюхнулся за борт, как большой тюлень. Потом они долго трясли часы, а Ян говорил, что Чарли распугал всех китов в океане.

По дороге Ян поведал, что у него жена белая и дом в Швейцарии. «Почему ты не уезжаешь?»

Ян сказал, что у него здесь есть земля, на прошлой неделе один американец предлагал ему два миллиона. «И что?»

С той стороны, где была «земля Яна», била волна, поэтому пришлось идти через мыс. Там росли не только банальные пальмы, но деревья, похожие на готические соборы, они уходили в землю раструбами, а наверху гудели.

Когда мы вышли, то увидели…

Белый берег.

Стаи красных крабов-призраков. Их были сотни, они как-то синхронно бегали боком и приседали. Будто танцевали танец маленьких лебедей.

Недалеко от берега, видно, был риф, потому что там океан как-то по-особому клубился, создавая иллюзию земли.

На пляже лежали обкатанные ракушки. Сломанные ракушки были красивее целых. Они напоминали архитектурные излишества модерна.

— Как называется это место?

— Плайя примера.

«Плайа примера» — значит «первый пляж».

Ни капли он не изменился, это точно.

Чарли перед отлетом утирал слезы тирольской шляпой, кричал, чтобы обязательно приезжала, какие там сорок долларов, все бесплатно, все включено. Еще он кричал, чтобы села у окна, сверху видно китов, это точно. Но потом двери самолета местной авиалинии открылись и вышли два человека — мужик с хвостиком и тетка в парео с лысой собакой. «Хэлло, ай эм Чарли!» Пока самолет не взвыл, я слышала фиоритуры. Хуже выпи, ей-богу.

ГИБРАЛЕОН

Что сказать про Гибралеон? Ни слова не осталось. Я скинула все на флэшку, положила ее в карман, чтобы, когда вернусь, отправить с гостиничного компьютера. А потом вышла на берег. Стояла уже ночь. Был отлив. Он оставил на берегу белый пластмассовый муляж стопы. Р-р 35. Это еще одно доказательство, что ангелы, покидая землю, отстреливают нижнюю ступень.

На берегу, помимо стопы, осталась вся география волн, она сияла под луной наплывающими друг на друга неровными полосами, выложенными крошечными светящимися микроорганизмами. Я складывала их в карман. Но в кармане ничего не светилось, там осталась только мокрая флэшка, безнадежно загубленная.

Не осталось также ни одной фотографии Гибралеона. И слава Богу, потому что — ну и что получил бы адресат? Несколько банальных видов для глянцевых буклетов.

И когда я поняла со всей пронизывающей ясностью, что ничего не остается, я пошла на дальний мыс и легла там на камни. Я была одна на этом острове (не считая Палыча, он суетился на пляже, пытаясь снять на свою камеру цейтрайфер отлива).

Я лежала и плакала. Я плакала и повторяла: «Господи, за что?» Потому что я понимала, куда меня занесло и что вокруг творится. И мне было совершенно не ясно, чем я это заслужила. Потому что жила я так себе, врала помаленьку, изменяла друзьям, изводила близких, недолюбливала животных и орала от недосыпа на детей. Может, я плакала от страха. Потому что за этот аванс еще непонятно, чем расплачиваться. Но потом подумала: насрать. И стала плакать просто от счастья. Потому что, как выясняется, счастье — это осознание того, что ничего не останется.

Когда отлив, этот мыс вырастает в многоярусный балкон. Его ярусы так изгрызены прибоем, что сами уже напоминают черную каменную пену. Его плато изрезано руслами. В них остаются гуппи и тритоны. По камню надо идти босиком. Он такой теплый, что с щекоткой впитывает влагу со стоп. В шесть утра прибудет вода. Балкон зальет, гуппи унесет в море, камень, уйдя под воду, зашипит и остынет. Унесет даже ногу ангела. Вот так.

В полшестого, когда на камне еще можно сидеть, поджав ноги, нет красок. Только свет. Из-за Гибралеона выскальзывает каноэ и катится по черной воде, как перо по гладкой столешнице. Как хорош был бы парус над лодкой, думаю я. Да какой тут парус, полный штиль. Но кто-то неведомый уже поднял парус. И он тлеет на ч/б этого рассвета, как какой-то глупый избыточный лепесток. А потом включают цвет, все это открыточное излишество. И это даже бессмысленно запоминать. Потому что никто не поверит.

Наверное, надо остаться. Потому что ничего не жалко: ни несуществующей Европы, ни зарплаты, ни музыкального центра, ни ипотечного кредитования. Даже себя не жалко. Если я останусь на этом мысу и засохну, как вобла, а потом умру, то я этого даже не замечу. Потому что на Гибралеоне как-то не бросаешься в глаза.

На пляже я нашла Палыча. Он сказал, что ему показалось, будто он тоже плакал. Врал наверняка. Палыч плакал, только когда ему в глаза попали стрекательные клетки медузы. Он сказал, что хорошо бы остаться. Мы сидели, смотрели в океан и надеялись, что лодочник Ян заблудился. Что его носит теперь где-то у берегов Чили, а мы сгинем тут. Без возврата. Без Европы. Без сознания. Без стыда.

Палыч сказал, что готов подносить канистры с бензином лодочникам. Он сказал, что готов перекрашивать «Баргузин». Я сказала, что хотела бы остаться здесь и быть летчиком малой авиации. Я бы носилась в любую непогоду, подо мной плескались бы киты, старики и море. Еще у меня была бы карта. И я время от времени смотрела бы на нее, и мне становилось легче: карты для местной авиации очень подробные. Я в любой момент могла бы убедиться, что Гибралеон существует. Из меня вышел бы идеальный летчик. Потому что я даже в хорошую погоду не читаю газет.

БОКАС ДЕЛЬ ТОРО

Если оседать, то на Бокасе. Как этот чудик, который по главной улице возит на веревочке действующую модель самолета. Говорят, это бывший оператор французского сюрвайвера, приехал, окончательно сбрендил и остался. Но он утверждает, что абсолютно здоров. Он думает, что он — отставной диспетчер местного аэропорта.

За четыре года он ни капли не изменился. Ночевать он уходит в служебку бильярдной «Луп», потому что «Луп» держит его соотечественница. Матильда. Она обожает приваживать в «Луп» европейцев, она готовит им пина-коладу, потом танцует на барной стойке, рискуя попасть руками в вентилятор, а потом засыпает на бильярдном столе.

«Барко ундидо» тоже не изменился. И его хозяева. Они по-прежнему похожи друг на друга как две капли, а вместе похожи на Артемия Троицкого. Четыре года назад мы выяснили, что «барко ундидо» — значит «потонувший корабль», он потонул прямо у берега, рядом с баром братьев. Впрочем, тогда же мы выяснили, что они никакие не братья: один приехал из Кентукки, а другой — из Огайо. Когда из бара уходит последний посетитель, а тех, которые не могут уйти, раскладывают по гамакам на заднем дворе, братья заводят свой тримаран и под вопли Боба Марли уносятся в беспросветную морскую тьму. Лодочники говорят, что они поехали на Бастиментос. Потому что на Бастиментосе растет сенсимилья, и это знают все. Но утром береговые службы обнаруживают братьев в самых неожиданных точках Карибского бассейна и буксируют их на Бокас, привычно укоряя авантюристов, мол, куда вас опять черти понесли. А братья твердят, что им — на Ямайку. Но покорно возвращаются. Потому что их держит недвижимость. Потонувший корабль.

Утром Матильду можно встретить на пустынном городском пляже. Она ходит по кромке прибоя и кричит на волны.

Говорят, Бокас — первый остров, где высадился Колумб. Но есть версия, что задолго до Колумба здесь побывал другой европеец, безбашенный ирландец святой Брандан. Брандан составил приблизительную карту этих мест, которую назвал «план блаженных островов». Наверное, Колумб не раз сверялся с этой картой, а когда сошел на Бокасе, то сказал: «Ну надо же, ни капли не изменился!»

Палыч говорит, что на Бокасе не оставляет ощущение, что взрослые уехали.

Это, конечно, не так. На Бокасе не оставляет ощущение, что взрослые сюда никогда не приезжали.

На главной улице стоит пожарная часть, пожарники выгнали из ангара красную машину и целыми днями в этом ангаре орут страшными голосами: играют в баскетбол. Вечером они забиваются в пожарную машину и едут на танцы на Феерию дель Маре. Феерия идет вдоль моря и упирается в баскетбольную площадку. Там местные мужчины орут страшными голосами: играют в баскетбол. Вечером, когда на площадке дискотека, они собираются в забегаловке, где чадно пахнет пережженным маслом, и смотрят телевизор. Один раз я видела, как они смотрели фильм про Вторую мировую войну во Франции. Они смотрели, как дети смотрят «Звездные войны». По выходным все мужчины (исключая старого негра, но включая пожарников) собираются в церкви, которую построили очередные миссионеры в трогательном, хоть и бесполезном порыве. Они собираются и играют там на барабанах. Старый негр по вечерам играет на саксофоне. Он разучил «Саммертайм» и играет ее удручающе плохо. Но ни капли не парится по этому поводу, даже предлагает всем желающим сыграть эту композицию на их дне рождения или похоронах.

У них есть незыблемые ценности. Это хорошие лодочные моторы, бойцовские петухи и праздник всех святых.

Они живут, как хотят.

У них тряпье из ситца, они смотрят телевизор в кафе, потому что мало у кого есть телевизоры. Но у них есть все для счастья. Потому что, оказывается, для счастья мало нужно.

У них всегда саммертайм. А это чистый эндорфин.

Я своими глазами видела, как Палыч бросал с причала деньги. Он бросил даже двухдолларовую купюру, хотя утверждал, что именно эту купюру надо носить в кошельке, чтобы не переводились деньги.

У нас был самолет через полчаса, а мы все копались на причале, видно, хотели остаться.

Бес сомнения. Бес возврата. Бес Европы.

Ничего тебе здесь не напомнит об этом, и не надейся. Но когда ты будешь месить ногами раскляклый картон на Ярославском оптовом рынке, неотличимая от других теток этой полосы, давно и безнадежно проигравших битву за эндорфин, вспомни, чего ты достигла, дорогая Аглая. Как на скрипучем, прогнившем причале пахло рыбой, орхидеей, водой и бензином, а ты запихивала в бутылку это письмо. А потом подумала: «Стоп, надо же подписаться». Но это было самым трудным. Потому что есть места, которые меняют тебя до неузнаваемости, и ты не помнишь, кто ты и что ты. И тебе, по большому счету, это безразлично. На футболке, утратившей цвет и форму, еще читалась надпись. И это было спасением. Ну конечно же! «Май нэйм из Панама».

Наверное, мы извращенцы. Нам доставляет огромное рефлексивное удовольствие утрачивать рай.

На площади журчал водопадик не больше джакузи, пахло сандалом, афродизиаками, недвусмысленно — джойнтом и играл «Лед Зеппелин». Несмотря на запилы Пейджа и душераздирающие вопли этого психопата Планта, общая картина была на редкость умильной. Хотелось расплыться в пацифистской улыбке, показывать пальцами букву V и шептать обкуренным голосом неслучившегося американского дядюшки «мейк лав нот во». Короче, все это вполне вписывалось в рамки черно-белого фото из семьдесят четвертого года, где все застыли в остромодной фольк-одежде с широкой улыбкой фотографу — «Пи-ис». Некоторые прибывшие (кроме нас прибыло еще четверо, включая трогательного слабоумного мальчика из Швеции), похоже, никуда дальше рамок этого вожделенного хипповского фото и не собирались. Они ложились на деревянные скамьи аэропорта и закрывали глаза.

Строго говоря, никакого аэропорта здесь не было. Была крыша от бунгало на столбах, врытых в землю и увитых какой-то радостной ботвой. А массивные деревянные скамьи, врытые по периметру под крышу, обозначали условные границы депаче-зоны.

Раньше в этих местах был нормальный аэропорт местных авиалиний. Со стеклянной коробкой здания, курительной зоной и кондиционером (гордостью местных диспетчеров). Но ровно два года назад он прекратил свое существование.

В тот день Марк (житель сначала Восточной, а потом — объединенной Германии, и той, и другой — без видимого успеха) прилетел рейсом в 17.30. Он закурил прямо в стеклянной коробке вокзала и с умилением посмотрел вокруг. Особенно ему понравилось, что его рейс все-таки приземлился до того, как самолет нагнала туча. И теперь эта сизая туча висела над желтой полоской заката.

— Что-то не так, — сказал ему служитель аэропорта. И Марк поспешно спрятал сигарету за спину.

— В Бангкоке и У-Тапао отменили все вылеты, — пояснил служитель. — Очень плохие метеосводки.

— Синоптики — меланхолики. Это от больной печени, я полагаю, — поддержал беседу Марк.

Служитель помотал головой.

— Очень тихо, — сказал он.

Здесь его тут же поправили. Потому что слева (там, где был залив) загремело. Также загремело и со стороны тучи, прямо над пронзительной лимонной полосой.

— Ну-у, если это конец света, то выглядит очень нарядно, — успел сказать Марк до того, как его (вместе с чемоданом, сумкой и им самим, вместе с оконным стеклом, служителем, скамейками, стойкой досмотра, лавкой с фенечками, хозяйкой лавки с фенечками, еще тремя пассажирами его рейса, визжащей девушкой с жутким баварским акцентом и всей прочей лабудой) смело.

Это была вода.

За минуту до этого Миу (или как ее там) сильно обеспокоилась известием про нарядный конец света. Она подумала, что зря она все-таки купила такой дорогой сейф, раз уж все равно он больше не пригодится. И тут же схлопотала сейфом, вместе с бамбуковой стеной, к которой он и был приделан.

Короче, Доктор. «Все сметено могучим ураганом» — это как раз тот самый случай. Потому что это было цунами, о котором сообщили все средства массовой информации.

Вы спрашиваете, почему я говорю об этом только сейчас?

Потому что тогда сообщить не было ровно никакой возможности. Потому что тогда началась паника, и бушевала стихия. И вдобавок намочило все мобильные телефоны. Их намочило соленой водой, что для телефонов — однозначно смерть.

Поэтому Марк вышел на связь только через два дня. Берлинским родственникам он сказал, чтобы не парились. Он сказал, что жизнь налаживается.

И это была сущая правда. Потому что с острова (как только прилетели самолеты службы спасения) смотались все туристы, некоторые дачники, многие предприимчивые люди свернули свои широкомасштабные планы туристического бизнеса, строительства отелей и точек общепита. И спасли этот остров.

Здесь остались только самые… м-м-м… просветленные.

Марк, например. Он сдает в ренту мопеды, делает фенечки для бутика в аэропорту и еще развозит на мопеде кока-колу для ресторанчиков на берегу (потому что в ренту мопед здесь втюхать очень затруднительно).

Это я к тому, Доктор, что и от концов света тоже бывает польза, с какой точки посмотреть. Желательно с верхней. Но точка у аэропорта — тоже ничего. Она тоже находится на достаточно возвышенном месте.

Но нам, Доктор, этого было мало. Мы устремлялись туда, откуда даже два года назад никто не вышел на мобильную связь. Потому что там, Доктор, мобильной связи нет.

Марк к нам очень привязался (один из наших дал ему диск с русским реггей). Марк хотел самолично, на мопеде, перевезти нас на пристань. Но нас было очень много, и он с огорчением позвал рикшу.

Когда мы выгрузились на причале, Марк уже был там.

Он сказал, что сейчас нарисует нам карту, куда надо плыть.

Мы отшатнулись.

Это был маршрут «Пляжа».

Мы сошли на пристани в райцентре. Вокруг сновали тайцы. Они были себе на уме. Они пытались заманить нас в злачные места, которые в этом райцентре организованы не с таким размахом, как в Патайе, но, судя по призывным лицам местных трансвеститов и очаровательных таек, наличествовали.

В 1996 году, когда Алекс Гарленд с Франсуазой и Этьеном плыл с Самуи мимо Ко-Пхангана, Ко-Пхапган уже считался убитым островом. Убитым желанием пришельцев найти себе незатоптанный пляж и затоптать его лично.

С тех пор прошло достаточно времени, чтобы окончательно приговорить райцентр Ко-Пхангана и поставить его на службу желаниям туристов. И хотя туристы, кинувшиеся прочь от Патайи в сторону Ко-Пхангана, могут считаться более продвинутыми, их основные желания не выходят за пределы их основных инстинктов.

Но нам надо было на другую сторону желаний. По ту сторону туристического блядства. Поэтому мы сказали: «Нас ждет такси».

В нашем представлении (видимо, уже печально тронутом буржуазностью) такси должно было выглядеть иначе.

А оно выглядело раздолбанным джипом с открытым кузовом, со старой тайкой, запихивающей под сиденье вонючую огромную рыбу, и с водителем, обкуренным в ураган и посверкивающим золотыми передними зубами.

Водитель сохранял благоразумие, когда несся по окраинам райцентра, заточенным под основные инстинкты приезжих. Он приветно махал владельцам лапшарен и добродушно разгонял прелестных девушек, зазывно кидавшихся под колеса.

Когда же мы покинули хайвей, в водителе возобладал опасный и избыточный инстинкт обдолбанного распи…дяя. Он гнал по серпантинам и оползням, не обращая внимания на чемоданы, рухнувшие с крыши кабины прямо нам на головы, на рыбу, выскочившую из-под сиденья и теперь бессмысленно метавшуюся по нашим чемоданам и головам, и на визжащих детей, которых мы привезли с собой и втравили в эту идиотскую историю. Тайка вывалилась где-то посреди пути, в маленькой деревне в джунглях. Там стояло три дома на сваях и огромные плетеные клетки с курами.

Больше никаких селений не встретилось. Места были дикие, и если бы водитель выронил нас, как кегли, где-нибудь по дороге, он бы никогда нас больше не нашел. Если бы даже вспомнил.

В итоге мы скатились на пыльную дорогу, которая шла мимо запруды вонючей реки. На берегу реки стоял очаровательный храмик, из которого при нашем приближении опрометью выскочило несколько обшарпанных кошек и страшно засмердело дохлятиной.

Такси затормозило на берегу, разбросав веер песка.

Водитель выбросил из машины наши чемоданы и сказал: «Это ваш ресорт».

В четырех метрах от воды стояло пять домиков на ножках. Рядом — домик побольше (туда отправился водитель). На берегу росло одинокое дерево и торчало несколько стволов, заостренных, как пики.

На горе над бухтой жутко визжала пилорама.

В домиках умещалась одна кровать (правда, большая), густо усыпанная цветами. В туалете к стене был приделан душ. И раковина, у которой не было трубы. Не было ни туалетной бумаги, ни полотенец.

Уехать немедленно. Нет. Уйти пешком без этого мудака на джипе. Присоединиться к охотникам на сандаловых слоников и почитателям вагины, склонной к вольтижировке шариками для пинг-понга.

— Дети, собирайтесь!

Дети уже нашли у большого домика бамбуковые остроги и нанизывали на них водоросли и листья, валявшиеся в черте прибоя. Водитель (оказавшийся по совместительству хозяином ресорта) скатал себе косяк с ногу сиамской кошки и пообещал детям ананас за уборку территории.

И тут на берегу появился лысый человек с лабрадором.

Он сказал, что туалетную бумагу можно купить на соседней улице. Там же продаются полотенца и мыло. Еще он сказал, что его зовут Брайан, а его собаку — Брайан.

Это звучало по-европейски обнадеживающе и по-буржуазному успокаивающе.

Мы пошли за Брайаном и Брайаном в деревню и купили в лавке полотенце, мыло, средство от загара и три рулона туалетной бумаги. Вместо сдачи тайка дала нам три зеленых манго и палочки от гнуса. Она улыбалась нам ртом, в котором было какое-то крошево из поломанных зубов. Во дворе лавки, под навесом, похожим на курятник, спали еще две женщины с маленьким ребенком. Они спали прямо на досках. Рядом с ними спали столь почитаемые в этой стране дворняги. Одна из них откликнулась на имя Рыжик и пошла жить к нам.

Потому что мы решили здесь остаться. Видимо, полотенца и бумага для сортира придали этому месту совершенный облик.

У нас все было, даже раковина. В конце концов, если вода из душа льется прямо на пол, то почему бы воде из раковины не литься туда же?

Выяснилось, что дерево на берегу — гигантский фикус. Баньян, по-местному.

Мы сели под баньяном. Один из наших вдруг сказал, что звук пилорамы действует на него успокаивающе. Потому что напоминает ему его дачу. Он туда приезжает отсыпаться.

И заснул прямо на песке.

Он первым достиг просветления.

Вечером нас разбудил наш водитель. Он, оказывается, за это время разобрал захламленную будку, оказавшуюся барбекюшницей. И нажарил нам рыбы.

Потом он предложил детям ананасовый фреш. Сказал, что это бонус от заведения.

Нам он тоже предложил бонус от заведения. У него были бонусы и для взрослых.

Все это выглядело очень вечно. Как будто мы сюда никогда не приезжали. Как будто мы всегда сидели тут под баньяном, вырезанные на фоне ночного моря, под созвездиями, стремительно проносящимися в сторону пляжа Гарленда, в сторону Эдема, до которого, судя по карте, было каких-нибудь пятьсот метров.

Если честно, Доктор, то без автохтонного населения нам бы просветления не видать. Доктор, когда живешь в четырех метрах от волны, которая два года назад вернула этим местам первозданный вид, то начинаешь сильно беспокоиться. И приглядываться к повадкам местных: не собираются ли они в стаи? Не пакуют ли в раздолбанные джипы сейфы, не мечутся ли по берегу в тревоге и отчаянье?

Нет.

Кроме владельцев пилорамы, все были абсолютно умиротворены.

Видно, когда живешь в четырех метрах от волны постоянно, это способствует просветлению. Потому что лишает надежд. Ведь, как мы уже знаем, Доктор, надежда — это другое лицо желания. А желание — это путь страдания.

В шесть утра на пляж пришли Брайан и Брайан. Они по-европейски ненавязчиво присели напротив наших домиков и настойчиво поглядывали, ожидая нашего пробуждения.

А потом сказали (собственно, сказал один Брайан. Второй говорить не мог. Он был собакой). Брайан сказал, что сегодня была тяжелая ночь. Он только что закрыл клуб.

У него был свой ночной клуб! Это сильно меняло картину отдыха.

Клуб был огромным, дизайн в нем — ненавязчивое такое берлинское техно, саунд — офигительный. Брайан показал нам, как удобно у него устроены ступеньки — их можно разобрать, если наплыв посетителей велик.

У Брайана никогда не было посетителей. Часа в четыре утра он разбирал ступеньки, садился на верхнюю, свешивал ноги, закуривал и смотрел на рассвет. Если у хозяина заведения напротив в это время не было дыма коромыслом, тот садился, закуривал и спрашивал у Брайана, как там рассвет. Хозяином заведения напротив был лысый итальянец с раскроенным черепом. Его заведение называлось «Кафешоп» и полностью соответствовало своему названию. По этой причине к рассвету посетители итальянца уже не трепыхались, только самые стойкие молча пожирали холодную пиццу.

У Брайана в заведении еды вообще не было, у итальянца пицца к завтраку обычно кончалась, поэтому мы (включая Брайанов и итальянца) отправились завтракать к Эрику.

Вот Эрик действительно был из Берлина. Он лет четырнадцать тому назад заключил временный брак с тайкой, а разводиться после веселого месяца ему стало влом. Он и остался навсегда.

Он открыл булочную. А при ней — кондитерскую. На всю улицу ностальгически пахло немецким. Прямо до слез.

Эрик взбудораженно метал на стол кухи. Потом наклонился (почему-то ко мне) и начал яростно уговаривать взять напрокат мотоцикл. Я отшатнулась. Он сказал, чтоб я не парилась, он меня научит. Он выхватил из моих рук имбирный пирог, швырнул его на стол и поволок меня наружу.

Один из наших выхватил бумажник и крикнул, мол, отпусти фройляйн, по ней дети рыдать будут, х. й с тобой, я возьму этот чертов мотоцикл. Настроение Эрика резко изменилось. Он зловеще замотал головой. Нет, говорит, не дам я тебе мотоцикл. Это, говорит, опасно. И тычет пальцем в слепленный из фрагментов череп итальянца. Вот, говорит, он взял! И что из этого вышло! Наш побледнел, но отступать было западло. Он со страшной переплатой выдурил мопед, а потом допивал кофе без всякого удовольствия.

Эрик сказал, мол, сейчас я вам печений принесу. Мы вяло согласились, потому что больше не лезло. Печенья были украшены кешью. Мы решили взять печенья с собой, на потом. И стали запихивать их в карманы нашим детям. Но непредсказуемый кондитер отнял печенья у детей. Прям как ведьма у Гретхен и Гензеля, ей-богу. Он сунул их в карман одному из наших и сказал, чтобы больше одного за раз не ели.

До вечера мы автохтонных работников местного общепита не видели. Они целиком слились с тайцами. Они даже говорили по-тайски. Говорили, как пели. День они проводили на задворках, так принято на Востоке. Потому что восточный народ лицом очень благожелательный, но черт его знает, что у него там, на задворках сознания. То ли тайский бокс, то ли невиданный разврат, то ли эпикурейское расслабление с добавлением эфирных масел. Вообще-то у местных на задворках были настилы. Когда спадала жара, они ели лапшу в задрипанной лапшарне, за столами, покрытыми выцветшей клеенкой, под клекот таек, которые всегда стирали. И под стрекот птиц. Местные очень западают на птиц. Главное украшение их домов — клетки. У Брайана тоже были клетки. У Эрика — тоже. Он птицам скармливал крошки своих волшебных печений, птицы качались на насестах и изумленно смотрели сквозь прутья.

Эрик, оба Брайана и поврежденный итальянец когда-то имели желание. Они хотели свою точку общепита. И они его воплотили в среде, равнодушной к желаниям, к европейскому общепиту, к музыке техно и прочим излишествам. И сразу оказались по другую сторону желания. И могли больше не париться. И не парились.

Однажды Эрик показал мне граффити на стене. Я думаю, это было самое распространенное граффити в мире с поправкой на местный колорит. Тайской вязью было написано имя, потом стоял плюсик, потом еще одно имя. Все это равнялось сердцу с крыльями. Видишь, говорит, у нас сердце пронзено стрелой, а тут — окрылено. Потому что у нас любовь — это страдание. А здесь — парение. Я кивнула.

Я бывала в Берлине и понимала, о чем он говорит.

Первого нашего мы потеряли в аэропорту еще по ту сторону. Второго нашего мы потеряли в аэропорту уже по эту сторону.

Третьего мы потеряли на непригодных для езды дорогах. Мы потеряли его в Маккар-баре.

Хозяин этой точки не имел ничего общего с тайцами. Он не имел ничего общего ни с кем. Он жил в джунглях. Его место обитания можно было найти по струйке дыма над деревьями. Он сидел в облаке дыма, в окружении картин и обожравшихся грибами голландцев. Когда мы пришли, он сказал, что живет здесь год. А когда уходили (утратив товарища), он сказал, что живет здесь шестнадцать лет.

Он завалился в пространственно-временную щель, и в этой щели писал картины, которые не взяли бы даже на провинциальную психоделическую выставку в 1972 году. Но это его не волновало. Потому что вопросы творческих амбиций и славы просто меркнут, Доктор, да.

Когда, окутанный кумаром, Маккар вывел нас на скользкую тропу и попер все выше и выше и затащил на плато над водопадом, то один из наших сказал, что оставшуюся часть вечности он хочет провести здесь. И проведет, черт возьми, невзирая на причитания милой девушки, проведшей с ним последние шестнадцать лет. Или шестнадцать часов. Потому что на фоне растворенной в воздухе росы, на фоне веера радуги, разлегшейся под ногами, на фоне водной сверкающей сетки, укрывшей весь остров вплоть до океана, все это съеживалось и превращалось просто в пыль. А у сердца вырастали крылья.

А мы побрели вниз. И у нас было два ориентира: огонек сигареты вверху — огонек нашего утраченного товарища над водопадом, и огонек внизу — Маккар спускался первым. Потому что стемнело, а он один этого не замечал.

Следующая потеря все-таки была связана с владельцем мопеда. Мы его с самого начала предупреждали, что у нас нет страховки. И глупо тратить всю наличку на местную больницу. Более того, ни у кого из наших не было желания тащиться с отдыха с грузом-200. А у девушки мопедиста совершенно не было желания падать. Потому что она перед отъездом накачала себе дорогостоящим гелем губы и боялась, что соприкосновения с местной грунтовкой никакой силикон не выдержит. Но мопедист был неумолим. Он валял девушку на всех косогорах, видно, предполагая, что ее силикон — дополнительная защита, что-то вроде подушки безопасности. Уже через два дня на них было страшно смотреть. Они были так отполированы местными дорогами, что походили на жертв теракта.

Впрочем, на них было страшно смотреть и до этого. Они не так давно поженились и до приобретения мопеда довольно глуповато бегали по берегу, держась за руки, кормя друг друга какими-то плодами из уст в уста. Кроме того, они все время наряжались. Короче, вели себя достаточно курортно, но мы их терпели, потому что знали давно и с лучшей стороны. В смысле — с доматримониальной.

Когда же они приобрели мопед, мы их потеряли. Потому что, невзирая на падения, они добирались до других точек острова. И привозили оттуда устрашающую информацию.

Они показывали нам фото. Фото были в духе «Я и Везувий». Но даже из-за плеч принаряженных молодых угадывались прискорбные очертания пляжей, забитых людьми, уставленных пивнухами и фастфудами, а прибрежные воды были испещрены следами от гидроциклов.

Хуже того, они звали нас вписаться в этот удручающий ландшафт и заняться дайвингом на берегах, заваленных мусором и турьем. Они заказывали такси и запихивали нас в кузов. Они совращали наших детей картошкой фри и сумочками, сделанными из банок кока-колы.

Все это, Доктор, нас категорически не радовало. Привезенные на место дайвинга, мы, в ожидании плещущихся у рифов молодых, мрачно стерегли кучи пластиковых бутылок, выброшенных волной, а дети мрачно отпихивали ногами кусачих медуз, притаившихся в прибрежных водах. В конце концов мы перешли к пассивному бойкотированию окружающего мира. Мы выбрали свободу.

Если вы, Доктор, спросите, для чего нам была нужна наша свобода, я вам не отвечу. Потому что любой ответ вы сочтете бессмысленным.

Конечно, сознание, освободившееся от пересчетов сдачи в тайском ресторане или не занятое проблемами аренды лодки и гидрокостюма, всегда можно приспособить для полета. Например, направить на сочинение рифм, сюжетов для опусов или картин. Но сознание на пустынном пляже взмывает в такие немыслимые выси, что и рифмы, и сюжеты, и краски, и опусы — все кажется суетой.

В конце концов, Доктор, это буддистская страна. И конкуренция разума и души сводится к нулю ровно в тот момент, когда ты осознаешь, что между тобой и солнцем — никого.

Мы выбрали свободу, причем каждый по-своему. Один из наших регулярно опаздывал на такси. Другой с утра наедался печений и сидел, как статуя Будды, под баньяном. (Он сидел там, как часовой, так что хозяин ресорта сколотил ему насест вокруг баньяна, и теперь он сидел на насесте, напоминая издали часового на карусели.) Я сказала, что у меня приступ творчества (соврала чисто по-европейски) и стала расписывать все баньяны в округе. Краски мне привозили владельцы мопеда. Надо признать, Доктор, что хоть они и рехнулись на почве личного счастья, но сохранили доброжелательность. Они даже предлагали забрать у нас детей и отвести их к фастфуду, но дети тоже выбрали свободу. Они нашли на соседнем пляже малолетнего немца и играли с ним в войну.

Однажды владельцы мопеда сфотографировали наш пляж с горы. Он выглядел устрашающе маленьким на фоне подступающей цунами курортной цивилизации.

На фото был запечатлен баньян, несколько раскрашенных стволов и мы, стойко держащие оборону.

Следующей потерей практически стала я. Хотя я думала, что потеряются дети.

Только не поймите меня превратно, Доктор, но они реально сорвались с цепи в самый неподходящий момент. Они сорвались с цепи, когда мы покинули укрепленный форт нашей отдельно взятой вечности.

Потому что остров, на котором расположен наш форт, славен вовсе не им (что, в принципе, нам на руку). Он славен широкомасштабным праздником, на который стекаются люди со всего мира. Он называется праздником полной луны. В принципе, это космическое явление хорошо и регулярно наблюдается во всех точках мира, так что совершенно непонятно, почему люди из этих точек как подорванные несутся именно на этот остров, однозначно угрожая его первозданному виду.

О приближении людей со всего мира и, соответственно, полнолуния, мы узнали задолго до того, как нам об этом сказали молодожены.

Потому что к берегу стало прибивать шприцы и бутылки. И потому что однажды на своем пляже мы обнаружили какую-то особь женского пола. То, что она женского пола, было очевидно. Она лежала топлес.

А молодые сказали, что мы просто обязаны посетить всемирно известное мероприятие, чтобы потом, в нашей тупорылой вечности, нам не было мучительно больно, что совершенно нечего вспомнить.

Эрик сказал, что у него еще остались мопеды. Сам-то он никуда не собирался. Ему в его вечности было достаточно полнолуния, которым он впечатлялся единожды по приезде на остров четырнадцать лет назад.

От мопедов мы отказались, потому что дорога была дальней. К счастью, полную луну всем кагалом здесь принято наблюдать с другой стороны острова.

И там, на другой стороне острова, было так, будто мы никуда не летели десять часов. Там было, как в Гурзуфе. Там ели сосиски, кипящие в масле, шарились по лавкам с футболками, там был даже супермаркет «севен-элевен», но самое страшное, там был «Макдоналдс»! Это и срубило детей. Они канючили и выпрашивали все, начиная от картошки фри и заканчивая домиками Будды (которые здесь тоже наличествовали в «Хэппи мил»). А мы тянули их за руки, припоминая все более и более ужасные эпизоды из мультиков «Хэппи три френдз». От этого нам становилось легче, но не сильно.

На всех улицах, ведущих к пляжу, продавались наборы для экспресс-ухода в нирвану. Это были ведерки из детских наборов для песочниц. В ведерках лежали соломинки для коктейлей, банка колы и бутылочка рома.

Один из наших хмыкнул. Нам эти ухищрения были ни к чему.

На пляже расставляли усилители. Через каждые десять метров. И уже выгородили зону для безвозвратно ушедших в нирвану. Там на песке постелили метров триста циновок и потертых восточных ковров. Еще там продавали светящиеся браслеты, сахарную вату и кислотно сияющие значки. Некоторые уже бросали початые ведерки и, унизанные светящимися браслетами, занимались сексом в чил-ауте. Они уже вовсю реализовывали свободу, как ее понимают во всех Гурзуфах мира.

Один из наших крякнул, опрометью кинулся в «севен-элевен» и купил бескомпромиссную бутылку рома. Раз уж все так фигово.

Но пока он ходил, наши места на ковре заняли. Там теперь стояла очередь к художникам, расписывающим желающих люминесцентной гуашью. Мы сиротливо топтались ровно до тех пор, пока не вспомнили, что у нас тоже есть навык росписи гуашью! Потому что я расписала не один баньян и поднаторела в этом монументальном жанре.

Мы еще раз сгоняли в «севен-элевен» и закупились там гуашью, а потом пришли на наши насиженные места и достаточно уверенно попросили посторониться. Потому что творческой личности нужен размах.

Сначала я расписала всех наших. Им понравилось. Они на радостях пили ром. И предложили мне. Вообще-то я не пью. Но могла ли я не разделить общую радость? Это было бы предательством и фанаберией!

Потом потянулись не наши. Их я тоже расписала, потому что с каждым глотком рома мазок мой становился все размашистей. И если бы не случились не наши, мне пришлось бы расписывать заборы. Так меня перло.

Если честно, что-то произошло. Я вдруг со всей ясностью поняла, почему именно здесь и сейчас взошла полная луна. Наверное, это было просветление.

Потому что мир резко преобразился. Били салюты, глотатели огня глотали огонь, но это не важно. Потому что это была какая-то невиданная свобода. Это был берег, забитый тысячами абсолютно счастливых людей. Я знаю, что там был Марк с Самуи, бывшая японская студентка и даже мелькнул в толпе утраченный нами в аэропорту приятель. Остальных я, естественно, не помню. Я вообще потом смутно что помню.

Помню, например, что очень опасалась потерять свою дочь. Поэтому из последних творческих сил я расписала ее остатками лимонной гуаши. Я расписала ее в мелкую крапинку, а потом мы с ней пошли танцевать. И это, ей-богу, было прекрасно. Потому что моя дочь была отовсюду видна. Она была видна в виде созвездия точек и походила на голограмму.

Потом не помню.

Потом вдруг появился молодожен. Он выдернул меня из круга. А я бдительно выдернула из круга свою дочь.

И хотя у молодожена над головой сиял неоновый обруч, он был моим кошмаром.

Он сказал, что это безумие. Что уже четыре утра. И я должна была, по его подсчетам, упасть часа два тому назад. Или как минимум оглохнуть. Потому что я беснуюсь у колонки, пронзаемая оглушительными и вредоносными децибелами.

Я сказала ему «прочь». Потому что я не хотела терять этот волшебный мир прекрасной свободы под полной луной, на влажном пляже, испещренном огнями и материализованном в музыке.

Но мир уже покачнулся. Он стал рассыпаться на фрагменты. Одним из фрагментов был некто Степан из Харькова. Он вынырнул из фарша огней как мелкий бес (что по-местному значит ракшас) на звук языка дружественной державы. Степан жаждал чего-то, но я не могла сфокусироваться. Тогда я и ему сказала «прочь». И ринулась в сторону моря. Потому что только там еще сохранялась гармоничная цельность этой вечной свободы. Свободы как закономерности, а не как истерики. Потому что там, как всегда, на небе устойчиво держалась луна, а под ней послушно вилась лунная дорога. Я шла по этой лунной дороге, пока не услышала что-то до боли знакомое. Это заставило меня окончательно прервать нирвану в пользу сансары. Потому что это был голос моей дочери. Она боялась, что я так далеко уйду по лунной дорожке, что она потеряется.

И я обернулась. И увидела. Маленькое пятнистое существо на фоне декорации большого праздника непослушания.

Я увидела кишащий берег. А до него вело кишащее море. Море кишело презервативами и морскими огурцами. Я наступала на то и на другое. И то, и другое отвратительно чавкало под ногами, как я ни говорила этому «прочь, прочь!».

Потом мы торопливо протиснулись мимо чил-аута. Потому что те, кто еще стоял, стоял вплотную. Пританцовывая. И молодожен с нимбом буравил эту толпу. В чил-ауте был прямо какой-то бурелом просветленных, а их все стаскивали и стаскивали. А потом мы пили чай из бумажных стаканчиков. Мы купили чай в «Макдоналдсе», а пили сидя на тротуарах. Тротуар был усыпан бычками, плюхами жвачки, смятыми банками и всем тем, что всегда валяется на обочинах праздников невиданной свободы. Но мы упорно сидели посреди этого хлама, потому что мы высматривали нашего тайца. Он мчался нам на помощь на своем раздолбанном джипе.

Мы проснулись в четырех метрах от волны. А над волной сияло солнце. И все, что было его альтер-эго (в данном случае я имею в виду луну), казалось призраком свободы. Только на коже остались засохшие куски люминесцентной гуаши.

Я размышляла под баньяном, когда подошел наш таец. Я ему вежливо сказала:

— Как хорошо.

Он согласно кивнул (потому что в зубах у него был косяк), но все-таки уточнил:

— Что именно?

— Все.

Таец печально вздохнул и надолго задумался. За это время мимо солнца пробежало два облака.

А потом таец сказал:

— Европейцы видят всё. Но и только.

И опять замолчал на несколько облаков.

— Но! — вдруг опять вскинулся таец, — европейцы не видят деталей. Они живут в мире общих признаков и тенденций.

Мне стало страшно. Показалось, что я сплю под баньяном и вижу кошмарный сон про говорящие камни.

Я привстала и с недоверием ущипнула тайца. Я думала, что он рассеется вместе с дымом своего косяка. Наяву он никогда не производил впечатления человека, умеющего говорить.

Но он, вздрогнув, продолжил:

— Они придумывают себе, что было бы хорошо. Они рвут задницу, чтобы этому придуманному соответствовать. И страдают. Потому что чего-то не достигли и их придуманное счастье от них ускользнуло.

Хм.

— А если бы они вглядывались в детали, они бы увидели, что все уже есть. Все для счастья.

— Бог в мелочах, — сказала я. Должна же я была что-то сказать.

— Ракшасы в иллюзиях, — добавил таец.

Ракшасы — это бесы по-местному.

Он затоптал бычок и пошел в свой ресорт. У него там все было для счастья.

А нас, по приговору места рождения, окружили ракшасы.

Вторая встреча с ракшасами произошла сразу же после первой. Но обстоятельства встречи с первыми были столь зловещими, что я расскажу о них позднее. Когда мне будет не так страшно.

Второй ракшас был хотя бы с виду безобидный.

То есть это был маленький сиамский котенок пестрой расцветки. О том, что он сиамский, мы догадались сразу. Потому что мы были в Сиаме все-таки. А что он ракшас, мы вообще не поняли.

Мы возвращались из-за горы, куда обычно хаживали, чтобы разнообразить свою нирвану плясками в ямайском баре. И этот котенок увязался за нами. Он бежал за нами быстрее барса, пока мы перемещались по труднопроходимым буеракам в кромешной темноте. И только глаза нашего нового сиамского друга зыркали. Понятно, что этот друг понравился детям, которых мы втравили в эту историю. Они по очереди отлавливали котенка и тискали его. От этого котенок бежал за нами еще неотступнее. А мы бежали достаточно быстро, потому что начали ругаться, а это всегда придает драйва. Ругаться мы начали из-за пустяка. Просто одна девушка достаточно недружелюбно пнула котенка ногой. Она сказала, что здесь этих тварей как собак нерезаных. И у него, наверное, глисты. Если не что-нибудь похуже. Другая же девушка, напротив, пожалела животное. И обвинила всех остальных, что мы заманим его в глушь и он потеряется. А еще одна женщина (мать одного из детей, втравленных в эту историю, принимающую все более агрессивный оборот) сказала, что нам придется тащить это животное домой. Потому что мы в ответе и так далее. Но воспротивился ее спутник, потому что у него уже после первых ракшасов было плохое настроение.

Короче, когда мы дошли до середины пути, то уже переругались вдрызг, а дети рвали котенка на части, не умея поделить поровну любовь и ласку четвероногого друга. Слава богу, что середина пути — это Маккар-бар, который может примирить человека с чем угодно, даже с чередой лет, проносящихся со скоростью цейтрайфера.

Мы отдали котенка Маккару. Он несколько остолбенело смотрел на него. Как нам потом объяснил Брайан, Маккар мог остолбенеть от неожиданности. Потому что в этих местах подарить котенка — практически то же самое, что подарить москита в тропических болотах. Впрочем, это с точки зрения европейской линейной логики Брайана. Отчего остолбенел Маккар, мы можем только догадываться. Повторяю, он внимательно смотрел в глаза зверьку до тех пор, пока к голландцам, что-то там евшим за одним из столов, кратковременно не вернулось сознание. Они вырвали котенка из нервных пальцев Маккара и понесли его, приплясывая, куда-то в сторону неверно мигающих огней.

Нам сразу стало легче, и мы уже вполне могли вести дружескую беседу. Но беседовать у Маккара как-то не хочется. Хочется смотреть на небо и слушать водопад.

То, что по всем приметам котенок был перевоплощенным ракшасом, объяснил нам впоследствии Брайан. Аналогичный случай, сказал Брайан, произошел и с ним. К нему год назад пристала какая-то девушка. Она увязалась за ним ровно на том же месте, что и наш ракшас, а именно на выходе из соседнего городка. Поначалу Брайан не придал этому значения и даже не спрашивал ее имени. А она только прибавляла шагу, и глаза ее радостно и доверчиво поблескивали. Через пару дней, проведенных неотступно возле Брайана, она сама сказала, как ее зовут (теперь он, к счастью, это имя забыл, что-то типа Ева. Что-то типа из Лондона). И она заставляла его раз в неделю ездить за покупками, а раз в месяц — в Бангкок. А потом она дошла до того, что мыла лапы Брайану (другому Брайану, естественно. Этого она заставляла только стричь ногти на ногах). Мир померк. У Брайана испортился характер. Его сторонился даже хозяин «Кафешопа», хотя он просто болен любовью ко всему человечеству. Особенно, когда работа его точки общепита подходит к концу.

Брайан дошел до того, что хотел реально бежать. Бежать в Лаос. Но он нашел более эффективный и распространенный в этих местах способ избавления от ракшаса.

Он пошел в ват. Они как раз приехали в столицу, где ракшас собиралась купить Брайану джинсы. А Брайан скрылся в вате, пока ракшас делала маникюр. И он жил под прикрытием нефритового Будды десять дней. Ему монахи приносили еду. Он, между прочим, так закалился в противоборстве силам зла, что монахи предлагали ему навеки поселиться. Но Брайана не устраивало, что от чистой нирваны забытого острова его будут отделять какие-то суетные заботы монастырского городка.

Ракшас в облике линялой блондинки Брайану больше не являлся.

К слову сказать, нашего ракшаса мы тоже больше не видели. Мы надеемся на лучшее, но вполне может быть, что котенка Маккар пожертвовал Будде. Потому что это у него традиция.

На большаке, там, где поворот и указатель на Маккар-бар, стоит домик Будды. Строго говоря, такие домики здесь повсюду, тоже традиция. Это кукольный домик, сильно похожий на скворечник, в котором сидит кукольный Будда. Рядом с Буддой стоят кукольные овцы из пластмассы, кукольные куры из того же материала. Если кур и прочего мелкого скота нет, то в домике рядом с Буддой может возлежать даже пластмассовая Барби китайского производства. Еще там стоит вода в чашках.

Наши дети частенько играли с этим домиком. Они купали игрушечного Будду в чашке, укладывали его спать, а также выпасали скот, скармливая ему ароматические палочки. Однажды мы встретили около этого домика хозяина нашего ресорта, тайца с зубами. Он схватил постройку, предварительно ссыпав Будду и его скромное пластмассовое хозяйство в карман. Потом вскочил в свой раздолбанный джип. Домик высунул в окно, резко газанул и проехал метров двести на предельной скорости. Таец пояснил, что таким образом выгоняет ракшасов. Детей он похвалил. Сказал, что еще никогда этот Будда не выглядел таким свежим, а его скот таким ухоженным. И передал поклон Маккару.

Потому что однажды Маккар пожертвовал Будде этого скворечника зебру. Маккар не мог вспомнить, откуда у него эта зебра, но предполагал, что на ней прискакал кто-то из его клиентов.

Эта зебра до сих пор охраняет покой Будды. Она стоит на страже у изножия скворечника. Это надувная зебра. На ней можно катать кукольного Будду.

Мы иногда ходим через гору. Это очень по-буддистски. В гору, как в какой-нибудь монастырь, ведут каменные ступени: мимо пилорамы, на которой исполняют свое бессмысленное послушание местные рабочие. А потом ступеньки заканчиваются и начинаются джунгли. А это прекрасная возможность присматриваться к деталям. Если к ним не присмотреться, можно свернуть шею.

Мы ходим через гору еще и потому, что там живет друг Брайана. Он владелец индейского клуба. Мы в этом клубе танцуем реггей, который во все времена сильно способствовал погружению в пучину нирваны.

Но в этот раз в индейском клубе сидели симпатичные парни из Израиля, и они были жизнеобильны, как сперматозоиды. Они танцевали сальсу с женским населением нашей диаспоры, чем сильно раздражали ту мужскую часть нашей диаспоры, которая еще смутно помнила, что женская часть имеет к ним какое-то отношение.

И тогда кто-то из мужской диаспоры вспомнил, что видел на горе клуб под ямайским флагом. И нам срочно надо туда. Потому что клуб выглядит неприступно.

Израильтяне отвалились по дороге. У них случилась одышка после сальсы. А нам уже давно было все равно.

Клуб не только выглядел неприступным. Он и был таковым. На горе почему-то было болото. И клуб стоял в камышах. Над ним, как справедливо отметил наш товарищ, развевался ямайский флаг.

Это было прекрасное место с танцполом, открытой верандой и чил-аутом с гамаками. Там горел приглушенный свет.

Но там никого не было. Вообще. Только большая жаба из болота сидела на перилах веранды. И поглядывала на нас достаточно недружелюбно.

Мы сели за гостеприимный стол, а дети разлеглись в гостеприимных гамаках.

За столом было как-то бесприютно. И становилось все тревожнее.

Прошло довольно много времени. По крайней мере, дети, укрывшиеся флагом с Бобом Марли, успели сочинить до конца сказку про величайшего исполнителя реггей. Сказка вышла мрачной и заканчивалась гибелью героя в снегах России.

Мы в сгущающейся тишине прислушивались к этой душераздирающей истории. И как раз в тот момент, когда, прикрытый медвежьей полостью, Боб Марли синкопированно пел свое завещание, внутренняя дверь клуба открылась. А жаба на перилах предостерегающе квакнула. Если честно, я бы на ее месте сделала то же самое.

Из двери вышел на удивление низкорослый индеец. Я бы даже сказала, что он был карликом, если бы не боялась, что это будет банальностью в условиях все более нахмуривающегося триллера.

Индеец подошел к нам и что-то недружелюбно сказал. По-индейски, разумеется. Кто-то из наших, желая разрядить обстановку, легкомысленно развалился на стуле и заказал пить. Чтобы как-то внедрить в сознание зловещего карлика, что он не герой триллера, а бармен. Но индеец не поддался на эту дешевую провокацию. Он продолжал что-то говорить на своем гортанном языке.

Он говорил так долго, что не оставалось сомнений: он тренирует свои голосовые связки, потому что ему нечасто приходится встречать собеседников. Собеседников на индейском. Еще он выразительно помахивал рукой в сторону выхода.

А потом он развернулся и исчез за своей дверкой.

Мы для приличия еще посидели. Без всякого результата. Мы хотели показать друг другу, что еще верим в историю про офигительный ямайский клуб на горе.

А потом мы сорвались с места. Мы побежали дорогой, которой пришли. Мы даже попытались поймать машину, но она промчалась мимо, не останавливаясь, только ослепив. Если честно, я на ее месте поступила бы так же. Потому что место было глухое, а дорога к столь со вкусом сделанному клубу — нехоженая. Это теперь сильно бросалось в глаза.

И тут один из наших детей замер как вкопанный. Этот ужасный ребенок сказал, что никуда не пойдет. Потому что забыл в гамаке сумочку. И за ней непременно надо возвратиться.

Как ни печально в том признаваться, это был мой ребенок. Моя несносная малолетняя дочь. И по всему выходило, что за долбаной сумочкой из банки кока-колы, за этим вырожденцем мира глобализма придется переться мне. Я нервно пообещала изготовить этому ребенку такую же сумочку. Но этот ребенок уперся.

Когда мы зашли на веранду, везде гостеприимно включился свет.

— Быстрее!!! — завопила я.

Но дочь и без меня нервно шуршала в недрах гамака. Потому что, хоть и была мала, понимала, что к чему. Она читала про Карлика-Носа и про бедных Гретхен и Гензеля.

Когда мы сбегали со ступенек, она невинно спросила меня: «А ты кем предпочла бы стать на ближайшие сто лет — индейцем или жабой?»

Один из наших сказал, что этой дорогой не пойдем. Спустимся с другой стороны горы. Потому что там быстрее. И там есть признаки человеческого жилья. Там и вправду был щелястый забор. А сквозь забор виднелись призывные проблески костра.

Когда мы пробегали мимо, нам было прекрасно видно костер и тех, кто вокруг него расположился.

И тогда мы побежали быстрее. Мы все время скатывались, потому что бежали под гору, потому что бежали в сандалиях и потому что земля осыпалась. Мы очень сосредоточились на дороге и совсем не обменивались впечатлениями.

И только ребенок, не так давно обретший сумочку ценой немыслимого личного героизма, вдруг спросил в кромешной темноте:

— А почему эти люди, которые жгли костер, такие странные? Почему они были целиком замотаны в бинты? Прям с головой?

— Так! — завопил один из тех, кто относился к мужской части нашего арьергарда. — Что за чушь!

Еще он сказал, что это все от безделья. Если бы мы работали, как обычно и бывает в тропических странах, то нам бы все казалось раем. Как это неоднократно бывало.

И он, например, завтра же поставит камеру. Чтобы создать иллюзию работы. Он поставит камеру на целый день, потому что он оператор, мать вашу!

Мы почтительно замерли на осыпи. Мы поняли, что ему ничего не остается, как собрать рудиментарные остатки европейской логики и выставить их перед неведомыми эскападами непредсказуемого восточного морока. Но мы не знали, насколько далеко зашел этот человек в своей европейской фронде.

А он взял и сказал, что камеру на целый день он поставит не где-нибудь. Он сказал, что он заберется на гору и поставит ее около бара. А сам притаится в болоте.

— Нет! — закричали мы.

Потому что некоторые из нас имели к этому человеку какое-то отношение, другие возлагали надежды на какие-то отношения, а основное большинство просто отдавало себе отчет, что мы и так потеряли много народу. Как это и было предсказано в книге «Пляж», написанной по мотивам этого острова…

Когда мы, наконец, добрались до Брайана, то были так измотаны, что Брайан пошел на неслыханные уступки. Он пожарил нам яичницу.

А потом сильно удивился нашим расспросам.

— Какой клуб на горе? Нет там никакого клуба. И никогда не было.

Понятно, что на зловещую гору мы больше не ходили. Ее объезжали на своем мопеде даже молодые. Хоть они отвалились от нас вовремя и избежали индейского морока, но слухи о ракшасах глубоко затронули их сознание.

Как ни прискорбно об этом говорить, гораздо глубже, чем нам хотелось. Потому что нам вовсе не хотелось, чтобы ракшасы внедрились в сознание молодого и там окопались. А они это сделали. Что было видно невооруженным глазом.

Молодой стал нас «социализировать». А это сильно попахивало бесовством. Потому что социализация в таких местах — как пробка от шампанского в Сахаре, правда. Кроме того, мы вполне нашли себе применение, компромиссное с западным образом жизни. Потому что человек, бывший оператором по ту сторону желаний, все-таки настроил камеру и стал снимать цейтрайфер. Он снимал целыми днями цейтрайфер облаков. А ночью мы эту съемку с большим интересом просматривали.

Молодой не поддался на эту уловку. Он входил, бодрый после утренней поездки и завтрака в настоящем ресторане райцентра, и не давал нам покоя. Возможно, он не хотел, чтобы мы слились до неразличимости с пассивным окружающим миром. Потому что он знал: нам придется вернуться в социум — он хранил наши обратные билеты. Полагаю, он хотел нам добра.

Но добро и зло амбивалентны, как утверждается в религиозных постулатах этой страны. И не врется!

Действия молодого ракшаса походили на кошмар. Он придумывал экскурсии и осуществлял их.

Он заманил нас в кузов джипа и при помощи недоумевающего тайца доставил на ферму слонов. Молодой сказал, что слоны — это основа животноводства и туристического бизнеса этой страны. Слоны не походили на своих стразовых собратьев из сувенирной лавки (оказавшейся, естественно, тут же на ферме). Слоны какали, посыпались пылью и очень неохотно (хоть и по-буддистски покорно) подставляли спины для катания туристов. Они были базисом курортного бизнеса этой страны вместе с трансвеститами и временными женами и должны были отрабатывать карму.

От поездки на джонках (которую наш ракшас расхваливал с демоническим восторгом) мы решительно отказались. Мы перешли к открытому бойкоту сансары. Этот бойкот напоминал бойкот травой сенокосилки.

Молодой дошел до такой степени демонической безнаказанности, что разбудил нас в пять утра и сказал, что машина подана. Вообще-то мы машину не заказывали. И таец был никакой. Слава богу, что он был тайцем, а то бы он озверел. Наш товарищ взял нас тепленькими, спросонья. Мы, подобно тайцу, не имели никаких моральных сил, чтобы озвереть. И в эту рань он попер нас в райцентр. Потому что хотел показать нам особенности национального быта. Он хотел показать нам, как здесь жарят креветок в каком-то самоваре. Мы, не приходя в сознание, сфотографировали его на фоне самовара, сильно уповая, что отработали свою карму, в отличие от слонов.

Увы.

Наш товарищ сказал, что у нас есть прекрасная возможность посмотреть все ваты этого острова. Раз уж мы на этом острове так прижились.

— Все?!!

— Это по дороге домой, — уламывал хитроумный ракшас.

Мы согласились. Мы помнили, как удачно избавился в вате от подобной напасти наш товарищ Брайан. Которому теперь никто не мешает вести асоциальный образ жизни внутри необитаемого, как провинциальный ват, клуба.

В большинстве своем ваты располагались в самых замысловатых местах. Было совершенно ясно, что сюда никто не захаживал, кроме нас. Это было в духе страны: крашенных золотой краской Будд никто не донимал. Их оставили в покое и избавили от впечатлений в их просветленном бессмертии.

Но в одном вате мы застали праздник. Там народ веселился от души и кушал за длинными столами. Милая дама, приплясывая, подошла к нам и просила присоединяться. Она сказала, что это праздник ее папеньки. Передавайте поздравления папеньке, сказали мы, отступая. Но милая дама сказала, что у нее нет этой суетной возможности — что-то такое передать ее дорогому отцу. Потому что отец ее вчера помер. И собственно, по этому поводу они тут и отжигают. Мы умоляюще посмотрели на нашего ракшаса:

— Слушай, есть еще какие-нибудь ваты?

Очень уж нам было неловко веселиться по поводу человека, которого мы знать не знали и который, соответственно, не успел сделать нам ничего плохого.

Молодой понял ситуацию, молниеносно извлек из кармана карту и радостно крикнул:

— Есть!

Это был аутентичный ват в дальней деревне. Деревня была в сырых джунглях, по настилам бегали полчища муравьев. Некоторые из муравьев имели глупость забегать в гигантские плетеные корзины. Там их склевывали куры. Мы даже поозирались: не завалялась ли где-нибудь поблизости тайка с рыбой, которую мы выронили из джипа в день приезда. Тут было несколько таек, но идентифицировать их не представлялось возможным. Они все были пожеванными жизнью, одетыми наперекосяк и равнодушными к деталям этого некомфортабельного мира.

Ват стоял на отшибе. Прямо напротив золоченого Будды, принаряженного в самые роскошные тряпки из местного сельпо, был стол для пинг-понга. Два тайца азартно убивали на нем пластиковые мячи. То есть, если не успевали отбить, свирепо приколачивали их ракетками. Как насекомых. Мы выстроились в линию, уважительно относясь к обрядам местных прихожан, и терпеливо дождались конца партии. Тогда один из тайцев положил ракетку и призывно свистнул. В ват вошел старец в желтой драпировке. Старцу стукнуло уже, наверное, лет сто. Он был так высушен, что казался резьбой по дереву. Старец с достоинством сел рядом с Буддой. Будда выглядел более светским в своей пестрой мануфактуре. И однозначно более откормленным.

Старик внимательно оглядел нас. И поманил к себе ракшаса.

«Вот, — злорадно подумали мы, — наконец-то!»

Но выбор старика был не порывом к экцорцизму, выбор был меркантильным — в отличие от нас всех, у молодого в руках угадывался бумажник. Молодой пожертвовал старцу денег, старец вложил что-то в руку молодому, а потом как ни в чем не бывало включил черно-белый телевизор, случившийся за статуей Будды.

— Я тоже такое хочу, — завопил, перекрикивая телевизор, один из наших детей. Увы, это был мой ребенок. Мне пришлось полезть в карман за кошельком. Мой жест привлек внимание местного святого. В обмен на небольшие деньги он тоже вложил мне что-то в руки. Он сделал это заговорщицки, будто играл со мной в «колечко, колечко, выйди на крылечко». Я отошла с добычей подальше и начала ее рассматривать. Будда! Но, боже мой, до чего же крошечный! Он был вырезан на косточке от какого-то фрукта, типа финика. И у него все было. И ручки! И ножки! И даже глаза угадывались!

Местный святой смотрел на нас выжидающе. Мы нервно почесывались и переминались на босых ногах.

Потому что мы были профанами в местных обычаях, варварски вторглись в своеобразную религиозную культуру, а что делать после вторжения — не представляли.

И тогда меня осенило! Я поняла, что этот Будда на финике — что-то типа просвирки в православных храмах.

Я решила, что закинуть Будду в рот, как семечку, и легкомысленно схрумкать будет не так торжественно. И тогда я как можно медленней и уважительней поднесла врученного мне Будду ко рту и почтительно откусила ему голову.

Святой выпучил на меня глаза.

Молодой сзади мученически застонал. (Наверное, все-таки не ракшас. Раз так переживает за религиозные святыни, подумала я.)

Во рту появился явный привкус глины.

Я остолбенело рассматривала крошечный огрызок Будды на ладони и судорожно думала, что придется объясниться.

Потом подняла глаза на святого и, показав на свой пищевод, сказала: «Будда внутри каждого из нас».

Про Бангкок мне сказать решительно нечего, кроме того, что он стал последней каплей. В Бангкоке мы разосрались окончательно и бесповоротно и, уже не скрывая, тыкали друг другу пророческую книгу «Пляж». Книгу про людей, которые хотели создать рай, а создали ад.

Этот ужас начался, естественно, с молодого. Он сказал, что еще в Москве заказал билеты до столицы, а в столице — лучшую гостиницу. Потому что ему хотелось сделать нам подарок накануне Нового года. Ему хотелось расширить наши горизонты.

Мы страшно обиделись. Он вел себя с нами, как с несовершеннолетними недоразвитыми преступниками. О чем мы ему и сказали.

Тут он обиделся в свою очередь. И раздал нам наши билеты, документы и деньги. Раз мы такие самостоятельные. В самолете до Бангкока он с нами не разговаривал (а может, мы с ним, теперь уже трудно восстановить события). В аэропорту он по привычке кинулся искать утраченный кем-то из наших багаж. Но мы ему достаточно дерзко сказали, что сами с усами.

На молодых было страшно смотреть. Они чуть не плакали от страха. Они представляли, что с нами случится. Жена молодого (которую мы знали с самой лучшей ее стороны в доматримониальные времена) напоследок сказала, что в Бангкоке всех разводят. И чтобы мы остерегались. Потому что мошенники представляются учителями и предлагают показать город. И заманивают туристов.

— Разберемся! — гордо ответили мы.

«Мы» — это после перенесенных лишений оператор с женой, милая девушка человека, сгинувшего в Маккар-баре, собственно, я и несколько детей, имеющих к нам непосредственное отношение.

Молодые уехали смотреть на мир с самого высокого небоскреба, кататься на джонках, есть морепродукты в китайском ресторане на воде. А мы бесцельно побрели по пыльной улице с заколоченными воротами, пока не уперлись в какой-то захолустный ват, ставший апофеозом нашей самостийности.

Там нам встретился милый учитель. Он сказал, что ждет свою не менее милую жену и своих очаровательных детей. Таких же очаровательных, как наши (наши в это время бегали с вонючими палочками по вату, как Геростраты).

Этот милый учитель предложил нам свою заботу.

Если честно, мы очень нуждались в заботе. Потому что мы сильно осиротели без нашего родного ракшаса, который сейчас уверенно гнал бы нас по этапу местных достопримечательностей.

По части достопримечательностей славный столичный учитель не знал себе равных.

За эту ночь мы узнали такое, что стыдно вспоминать при детях. Которые при этом присутствовали. Мы побывали в местах, куда не пришло бы в голову забраться нашему ракшасу, проводящему, между прочим, медовый месяц.

Закончилось это все в каком-то сумасшедшем тайском ресторане, созданном специально для богатых американцев. Для нас танцевали ряженые тайки.

Мы честно заплатили за обед (милого учителя в том числе). Мы заплатили столько, сколько совокупно прожрали до этого на нашем благословенном острове. И бежали от милого учителя, слишком поздно распознав в нем ракшаса.

Мы выскочили на улицу и рассмеялись: потому что он развел нас всех на 500 баксов — смешная цена по масштабам Мефистофелей нашей страны и Европы, где все давно уже меряется на евро, а это дорогая валюта.

Место, куда заманивали легковерных туристов, было не таким уж вопиюще зловещим. Уж нас, видавших клуб под ямайским флагом, в таком не погубишь. Но все равно это было совсем нетуристическое место Бангкока. Мягко говоря. Такое место могло понравиться, например, персонажу романов Стивена Кинга. Оно было темным, недружелюбным, кое-где шел ремонт тротуаров и какие-то люди сидели за столами прямо на проезжей части. Они невозмутимо ели лапшу под свист пролетающих мимо автомобилей. Потому что столько автомобилей я не видела давно, включая Москву.

Здесь было четырехъярусное движение. Эстакады сплетались с дорогами и тоннелями.

Мало того, весь город был таким же многоярусным, как его автодорожное хозяйство. Он начинался где-то в звездной выси тропической ночи. Начинался с разряженного холодного офисного света небоскребов. Потом он спускался к безнадежным хрущовкам, потом — еще ниже — к каким-то перекособрюченным лачугам на берегу мутной реки. А потом вообще ступал на воду — за неимением места и перенаселенностью. На понтонах воняли рыбные рынки, прикрытые на ночь раскляклыми коробками. А под понтонами почему-то, несмотря на поздний час, плескались грязные мальчишки.

Мы благоразумно решили не впадать в крайности и держаться среднего уровня.

Час был полночный. Люди на проезжей части доедали лапшу и надевали на лица повязки. Такие повязки продаются в аптеках. Мы тоже купили повязки, потому что мы поймали не машину с кондиционером, а рикшу.

Рикша смотрел на нас удивленно. Ну, ясно — мы по определению не должны были здесь оказаться. Потому что мы даже отдаленно не напоминали богатых американских туристов. За время проведенной на волшебном острове вечности мы сильно пообтрепались.

Рикша посмеялся и сжалился. Он повез нас в людное тусовочное место. Он оказался своим в доску. Он был студентом, а рикшей подрабатывал только по ночам.

Это было место, каких полно в продвинутых кварталах Берлина, Лондона и Амстердама. Здесь все выглядело именно так, как там. И однозначно пахло джойнтом. И играла та музыка, какая должна играть при таких обстоятельствах. И было безобидно, комфортно. Но — не свободно. Потому что с подобных мест все только начинается. Этот кураж — только предчувствие свободы, таящейся в гармоничном диком одиночестве малопосещаемых островов.

Ночью мы смотрели на колокола самых знаменитых ватов и ностальгировали по острову. В самой лучшей гостинице города в кроватях жили клопы, а я не знала, как они называются по-английски. Я вытащила из кровати свою многострадальную дочь и предъявила ее на ресепшене. За страдания нас переместили в номер с балконом и бассейном, а также выдали бутылку неплохого вина. Мы с остатками нашего братства выпили вино, сидя в бассейне с видом на ночной Бангкок. Мы тосковали по приделанному к бамбуковой стене душу. И поклялись — после посещения святынь, обещанных покинувшему нас молодому, оказавшемуся святым человеком, — сразу же в укрытие. Сразу же на остров.

Добро пожаловать к Фаусту.

То есть к Якову Брюсу, русскому Фаусту, как его называли. С русским, конечно, перегнули, потому что наш Брюс был потомком короля Брюса 1, памятного тебе по фильму «Храброе сердце», а также его брата Эдварда, короля Ирландии, оставшегося за кадром. Но это дела не меняет, потому что Брюс был фаустом из фаустов. Во-первых, он был практически ровесником того, легендарного, о котором в ужасе и благоговении шла речь сначала в книге Шписа, а потом у Гете. Во-вторых, по части украшения высохшей елки просвещения ему не было равных в нашем отечестве. Даже Санта-Клаус бы померк, будь он хоть вполовину образован. Брюс, говорят, владел всеми языками, кроме птичьего. И всегда мог поддержать беседу. Если, конечно, она была высокоученой. Рассказывают, что он трудился у Галлея и Флемстида, переводил Хюбнера и даже нашел общий язык со сварливым Ньютоном. И там, в башне у самого Ньютона, он наблюдал движение светил и написал по этому поводу трактат. И уехал, окрыленный. А Ньютон остался. И молодому Брюсу было невдомек, что мрачность и сварливость Ньютона проистекает от неудовлетворенности. От какой-то безнадежной придавленности силой всемирного тяготения. И что старик ищет избавления от этого в некоем тайном обществе, магистром которого и является. А наш Брюс летал уже по Северной столице на сверкающих и холодных крыльях познания, в уверенности, что все ему подвластно, стоит лишь взять повыше. Все и было подвластно: и Берг-коллегия. И Мануфактур-коллегия. И первая Российская Академия наук, и первая типография высокоученых фолиантов. И выигранные императору-неврастенику экспансивные войны. И даже распорядительство на самых пафосных в империи похоронах. Выше некуда.

Мы валились с ног. Магнусу дали немного поспать на оттоманке какого-то там века. А нас с Леной Дэвид отпаивал чаем. Под музыку Брамса (Шопена?), которую Брамс (Шопен?) написал специально для Кэмпбеллов, гостя здесь, в замке…

Мы долго решали, куда нам надо первее — в замок с привидениями или к ведьмам. Вообще-то первее нам надо было в Эдинбург, потому что мы хотели принять хотя бы душ, Лена хотела фен, а Магнус хотел хоть в таком потрепанном виде отметиться перед родственниками.

Но мы решили, что ближе всего — привидения, а потом — ведьмы. По дороге домой. А потом — душ, фен, кино и поспать часов хотя бы пять.

В Высокогорье паслись овечки, желтели склоны, чернели базальтовые горы, неслись с гор ручьи, мрачно шумели леса и все это упиралось в облака. Это все можно было выйти и потрогать руками. Но за определенную плату. То есть за штраф. Потому что все это было частным владением. Владением маркиза Карабаса. А если уж быть совсем точной, то герцога Аграйла сэра Торквилла Кэмпбэлла, наследника самой громкой фамилии в Шотландии. Все славные победы и коварные предательства Шотландии связаны с предками герцога Торквилла. Ну и Дэвида, его нетитулованного брата.

С этой же фамилией был связан и замок, длиной с Зимний дворец, увешанный портретами Кэмпбэллов, уставленный их утварью и антикварной мебелью, заваленный их оружием. Нам пришлось стоически пройти по этапу всех картинных галерей, узнать истории всех вероломцев и героев. Потому что нас встретил старик-смотритель замка. Из уважения к его возрасту и фантастической памяти на мельчайшие подробности истории клана мы не смели его перебить и прямиком приступить к оговариванию съемок привидений, хозяина замка и его родни в домашней обстановке. Старик был блестящ, рассказывая про распри Кэмпбеллов с соседями — заклятыми друзьями. Как они, в свободное от битв за судьбы родины время, воровали друг у друга скот. На протяжении десяти веков. И так привыкли друг друга ненавидеть, что уже просто не могли друг без друга.

Старик показал нам комнаты, где обитали привидения. И кровать, на которой появляется расчлененный в шестнадцатом веке мальчик-арфист. И кухню, в которой появлялось милое привидение девушки, которое проворно шмыгало по лестнице прямо в покои герцога.

Старик дал нам еще один телефон Торквилла и сказал, что замолвит за нас словечко, убедит герцога приехать сниматься.

Напоследок мы спросили у старика, отчего он ходит в килте, подозрительно отличном от килта клана Кэмпбеллов. Старик махнул рукой: «А-а-а… так ведь я не из клана Кэмпбеллов. Я из клана их злейших друзей…»

Торквилл Кэмпбелл был очень любезен по телефону. И приглашал пить чай к себе. В Лондон. Но когда узнал, что мы уже заперлись к нему в гости, и сидим в страшном высотном захолустье, откуда можно взять штурмом весь этот жалкий остров, был просто потрясен. Потрясен нашим проворством и героизмом. Он сказал, что этот замок неприступен. Сказал, что в него никому не удавалось пробиться без ведома хозяев. Торквилл, видно, нас сильно зауважал. И согласился приехать на съемки.

Потом мы умывались в Лох-Нессе, потом мы ели фиш энд чипс в пабе. Этот паб пользуется большой популярностью. Потому что его предприимчивый хозяин обошел дискриминирующий курильщиков закон очень хитроумным способом. В стене паба он насверлил дыр для голов и рук посетителей. И теперь можно курить не выходя, высунув на улицу только голову и руку. Чем и снискал себе бешеную популярность. Никак не нарушая закона.

А потом мы приехали к писателю. Писатель буквально не знал, куда нас посадить. Таким мы были для него чудом. Потому что известен писатель только в Шотландии, а на всем острове его совсем не знают. И он очень ликовал, что его знают в России и будут снимать для главного российского канала.

Если честно, я тоже недоумевала. Книга этого писателя вышла у нас крохотным тиражом в маленьком издательстве. Я купила ее в поезд, потому что меня вечно где-то черти носят. Короче, случайность, ставшая судьбой.

Писатель жил в маленьком городишке под Глазго. Страшная дыра. А сестры его и в самом деле оказались ведьмами. Они жили в еще большей дыре, неподалеку от дыры писателя. Это была такая дыра, что там даже Интернета не было, а стояли одинаковые домики с одинаковой планировкой и одинаковыми садиками. Это были домики для бедных, которые раньше работали в этой дыре на добыче угля. А потом углем перестали топить, жителей отмыли и поселили в таких домиках. Жителей было тысяч пять, и все они знали сестер. Подозреваю, что в какой-то степени все жители (по крайней мере, мужчины) были родственниками сестер. Потому что сестры были самыми примечательными женщинами в этой дыре. И потому что, повторяю, они были ведьмами. Они могли кого угодно приворожить и отворожить. И активно этим пользовались. Сестры были уже не девочками. Но они были ужасно душевными. Они накормили нас до отвала, беспрерывно стрекоча что-то такое очень женское и мудрое. Это было ясно по интонациям и выражению их лиц. Потому что иначе понять это было невозможно. Они говорили на каком-то кошмарном диалекте, который не понимала даже Лена, хоть она и вырастила в этой стране англоязычную дочь, а до этого сама была дочерью шпиона и могла переводить не только по губам, но и по мыслям.

Сестры и писатель с горячностью согласились участвовать в съемках передачи для самого грандиозного канала. Они специально для съемок поклялись нам отловить девственницу, которой на наших глазах обязались не только наворожить более-менее приемлемую для этих мест партию, но и беременность.

По-моему, по доброте душевной они предлагали нам то же. Но мы (в моем случае) этого не поняли или (в Ленином случае) сделали вид, что не поняли.

На радостях мы с Магнусом пошли пройтись по этому местечку и развлечь себя шопингом. Нам удалось раздобыть тампонов и диск с совершенно откровенным порно в видеомагазинчике, в котором продавщицей работала одна из сестер.

Еще сестры настаивали, чтобы мы остались у них то ли переночевать, то ли пожить. Потому что мы не видели еще их матушку, главную колдунью. Их матушка как раз уехала в соседнюю дыру. Потому что матушка, кроме своих многочисленных детей, когда-то вскормила человека, который стал священником. Этот священник был привязан к матушке, как сын, невзирая на ее ведьмачество. Он даже иногда покрывал мелкие шалости семейки перед приходом. А потом священник пошел на повышение, получил приход в дыре получше, но без матушки никак не мог. Вот она и ездит к нему попить чаю, прибраться и поговорить за жизнь.

Но наш профессиональный интерес как-то сдулся под напором чисто человеческого эгоизма. Потому что мы соскучились по цивилизации, огням, и — душу. Как минимум.

Сестры настаивали на ночевке (или вечном поселении?) до такой степени, что вдруг пошел достаточно мрачный ливень. Но мы договорились, что матушку посмотрим уже в момент первой съемочной готовности. Вкупе с отловленной и облагодетельствованной девственницей. И умчались, еле разгребая воду на лобовом стекле.

Особняк у нас был отличный. И было совершенно не жалко денег грандиозного канала, потраченного на его аренду. Потому что эти деньги были потрачены не зря! Я так и сказала, когда оказалась в зоне досягаемости грандиозным каналом. То есть об особняке я, конечно, промолчала.

Я сказала, что у нас есть куча мистики, о которой так долго и настойчиво твердили вожди канала. У нас есть пять душ привидений и шесть голов ведьм.

— А тамплиеры? — спросили меня.

— Что тамплиеры? — насторожилась я. Потому что я думала, что о тамплиерах на грандиозном канале уже забыли. Ведь забывают же на этом канале о душераздирающих новостях, сообщенных накануне.

— Тамплиеров сожгли в 1314 году, — на всякий случай напомнила я.

Но мне сказали, что об этом не хотят даже слышать! Этого просто не может быть! И чтобы я этого больше никому не говорила! Потому что вожди первого канала как хотели тамплиеров, так и хотят. И от меня такой подляны просто не ожидали. И если я что-то там такое когда-то писала про тамплиеров, то я должна за это ответить! И отвечу! И пусть я раздобуду этих тамплиеров, хоть в каком состоянии. Хоть с кострища, хоть как. Если их еще можно припереть к стенке и нарядить в плащи с крестами. Чтобы они гармонировали с нашей ведущей в плаще с крестами, выстиранном до кипенной белизны в средстве, которое она в свою очередь так самозабвенно рекламирует!

Слава богу, что я ничего не сказала про особняк. Тем более что особняк — так себе. И соседи, студенты Эдинбургского университета, наследники похитителей камня из Вестминстера, орут за стеной. И вода в душе — холодная. И розетки — идиотские.

А Лена сказала, что деваться некуда. И придется звонить историку тамплиеров. Потому что раз он про них пишет, то пусть за это отвечает. И мы припрем его к стенке. И набрала историка.

Выяснилось, что припирать историка к стенке придется в рань несусветную. И это будет стенка прославленной американским Дэном Брауном Рослинской часовни.

Рослинская часовня — это всемирная достопримечательность и теперь уже восьмое чудо света. За что настоятели должны приплачивать американскому беллетристу.

Это такая часовня, которая стоит посреди многокилометровой автомобильной стоянки. Хотя раньше стояла посреди лужайки, как это принято у них на острове. Но эстетика резко изменилась, когда сюда хлынули почитатели книги и одноименного фильма из других частей света. Лужайку вытоптали, а местами разрыли в поисках сокровищ тамплиеров. Пришлось ее заасфальтировать и начать извлекать выгоду из парковки. И из лавки при часовне стали извлекать выгоду. Там теперь продают литературу, которую люди, лишенные конфессиональной толерантности, вполне могут назвать бесовской. И еще там лом на свадьбы и похороны. Записываются в очередь, как на ковры во времена моего детства. На свадьбы теперь записываются при рождении, а на похороны — при жизни. Так что отпускать мелкие прегрешения местных поселян просто некогда. Поэтому грехи там теперь отпускают оптом, по Интернету. Вот в каком месте нас встретил в восемь утра историк.

Этот историк, Иан, был очень милым, очень историком и никак не хотел отвечать за поставку тамплиеров. Убеждал, что тамплиеров сожгли во Франции и орден запретили. Я об этом просто ничего не хотела слышать! Но слушала. Потому что развернуться и убежать в истерике «все пропало, все пропало!» было неудобняк и некомильфо. Иан прогнал нас по всей часовне, сгонял на крышу и по окрестностям — с достаточно академичной лекцией. Он рассказал все то, что у него было написано в книжке, которую он нам подарил при встрече. «Где логика? — завывал мой внутренний голос. — Где тамплиеры?!»

И тогда я скрутила свою вежливость в бараний рог и сказала, что я тоже в какой-то мере историк, и тоже писала про тамплиеров, и эти песни уже слышала. А Лена ему это с облегчением перевела. Потому что она тоже впала в недоумение от экскурсии в столь ранний час.

И мы с ней, на разных языках, рассказали историку все, что я знала про тамплиеров. И даже рассказали, как я дружила с последним тамплиером в нашей стране (между прочим, уцелевшим после проклятого 1314 года) и как я искала посвящения. Но последний тамплиер меня не посвятил. Потому что я женщина. Но этот последний тамплиер пообещал, что если я призвана, то это меня найдет.

«И что же?» — спросили мы с Леной историка. Неужели он, историк, думает, что столь почтенный старец, последний, фигурально выражаясь, из могикан отечественных тамплиеров, говорил все это зря?! И неужели он, историк тамплиеров, готов вот так запросто обмануть мои ожидания и подвести столь почтенного человека?!

Иан сконфузился и сказал, что в орден меня не примут. Потому что я женщина.

Ага! Значит, все-таки есть, куда не принимать?

Надо было ковать железо, пока горячо. И мы с Леной вкрадчиво поинтересовались, куда, по его мнению, слились все тамплиеры Шотландии, когда орден запретили? Куда слились их последователи, сыновья, братья и прочие близкие мужского пола? Которых не сожгли?!

Иан сказал, что в Шотландии вообще никого не сожгли. Это же не вульгарные французы.

Тем паче! Ну?!!

И тут Иан позвал нас в гости.

Мы, пока он не передумал, прыгнули в машину и висели у него практически на заднем бампере до самого Эдинбурга, чтобы он не скрылся ненароком.

Он жил в подвальном этаже шикарного дома на центральной площади. К нему вела кованая чугунная калитка, а над калиткой возвышалось очень пафосное крыльцо. У двери стояли кеды для утренних пробежек. И туфли жены историка. Историк напоил нас чаем в зале, заставленном икеевской мебелью. И познакомил с женой. Жену звали Вивиан, как возлюбленную Мерлина. Только в отличие от коварной ведьмы эта была бухгалтершей. В кабинете Иана стояли книги про тамплиеров. Многие из таких стояли и у меня. Только у меня не висел в кабинете тамплиерский плащ. И не стоял тамплиерский церемониальный меч (потому что я женщина и путь в орден мне заказан).

Я спросила, откуда меч и плащ.

— А-а-а, — махнул рукой Иан, — это у нас в магазинчике продается. При ордене.

— Хм-м-м…

— После посвящения можно купить.

— Ясно, — сказала я. Хотя мне ничего не было ясно. Просто это слово я произношу по-английски с неплохим выговором.

Иан сказал, что тоже когда-то искал посвящения. И писал работу про последнюю сохранившуюся святыню тамплиеров. Про голубой штандарт (блю блэнкет), под которым тамплиеры собирались в минуту опасности. И однажды он нашел этот голубой штандарт. Он пришел по найденному адресу. И так — слово за слово, прижился. И стал рыцарем-тамплиером.

(Я припомнила, что тоже читала что-то про этот штандарт. Господи! Да если бы я тогда не щелкала клювом, а вот так решительно кинулась бы и нашла место хранения! Тогда бы им было некуда деваться, раз я их рассекретила! И они были бы вынуждены принять меня в орден. Для безопасности. И я бы сейчас не мучалась, а просто бы сняла фильм про себя. Как я иду в белом плаще с крестом рядом с ведущей в белом плаще с крестом!)

— А где нашли блю блэнкет?

— Да здесь и нашел, — ответил Иан.

Он как-то просто (как это бывает в бредовом сне) взял ключи, отпер внутреннюю дверь наверх, на первый этаж. И снял сигнализацию. Там, на первом этаже, в стеклянной витрине висело это голубое одеяло! И еще там были залы. С реликвиями ордена тамплиеров и других орденов, которые объединились перед внешней угрозой современной истории. Там стоял огромный стол для заседаний. Это была официальная резиденция.

Я посмотрела на Иана и спросила: «Вы кто?»

Он высказался в том смысле, что с тех пор он и живет при одеяле. И при резиденции.

Выходило, что он Хранитель. Где-то третье лицо в ордене.

Потом Иан с женой отпаивали нас с Леной чаем. Жена жаловалась. Она и знать не знала, когда выходила замуж, что ее муж — тамплиер. А когда узнала, уже было поздно.

Она не то чтобы боялась, что его сожгут. Она негодовала, что он все вечера проводит либо на собраниях, либо в кабинете — пишет книги. А она думала, что они будут ходить в клубы и в кино.

Я робко поинтересовалась, нельзя ли мне все-таки в тамплиеры. По протекции столь высокопоставленного рыцаря. Но Иан был непреклонен. Потому что я женщина. И чтобы загладить вину за этот прискорбный факт, он согласился сниматься в нашей передаче и даже отвести ведущую в магазинчик.

— Вот, все — ведущей! — запричитала я. — Мне, между прочим, тоже идет белое!

Тогда Иан порылся на полке и подарил мне медальку ордена тамплиеров. Но я уже начала жадничать и решила извлечь максимальную пользу из его чувства вины.

Я сказала, что для визуального ряда грандиозного проекта самого грандиозного канала его плаща, его одеяла, его жены и его резиденции — маловато. И хорошо бы еще снять церемонию посвящения в орден.

Иан опешил. Потому что, с одной стороны, как соучастник, он уже болел за качество продукта. А с другой стороны, церемонии эти были строго засекречены. Чтобы ненароком не ворвались какие-нибудь короли-пироманы, как это уже случилось шесть веков назад.

Он сказал, что может познакомить нас с людьми, которые расшифровали музыку, зашифрованную в резьбе колонны в Рослинской часовне.

Я сказала, что это само собой. Но еще — церемонию!

Он дал телефончик. Он сказал, что это телефончик секретаря великого магистра. И пусть мы договариваемся сами о таком деликатном деле.

Тогда я добавила милостиво, что фиг с ним, с плащом. Сама пошью.

Мы раскланялись с тезкой девушки Мерлина, с кошкой Хранителя и с самим Хранителем.

Так нам не терпелось воспользоваться телефончиком.

Лена начала звонить прямо из машины. Она шипела Магнусу, чтобы тот вел неслышно. А в трубку она говорила так великосветски, так куртуазно, что получалось практически по-староанглийски. Со стороны выглядело, будто она звонит в четырнадцатый век.

Пока она говорила, я мяла потные руки и взывала к небесам, где, по моему убеждению, должен был пребывать сейчас мой знакомый тамплиер. Я напоминала ему, что он обещал! И пусть не подведет!

Но мой знакомый тамплиер, видно, подзабыл обещание. Или подзабыл меня. Так мне показалось. Потому что Лена нажала отбой и сказала, что секретарь обалдел и сказал, что он не вправе решать такие вопросы. Потому что это из ряда вон. И надо это все согласовывать, обсуждать, обговаривать. И дал телефончик.

Лена сказала, что нас, видно, запустили по служебной лестнице, и теперь мы будем звонить по всем возможным телефонам и согласовывать свой вопрос со всеми чиновниками ордена, пока Рослинская часовня не рассыплется в прах под натиском времени.

И набрала телефон. Лена изложила суть вопроса уже не так великосветски. А потом поинтересовалась, с кем это, собственно, она имеет честь беседовать по столь деликатному вопросу.

Оказалось, что она имеет честь с господином великим магистром ордена тамплиеров.

Лена с ужасом посмотрела на меня. Что говорить магистру?!!

— Ты же все сказала!

Магистр сказал, что с такой просьбой к нему еще не обращались. И — так и быть — исключительно из уважения к дерзости просьбы и к экзотичности страны он пригласит нас на посвящение. Оно как раз будет через три дня. В одной часовенке. В двух часах езды от Эдинбурга.

Лена уже начала было куртуазно благодарить, но резко смолкла.

«Стоп! — сказала Лена — Какие три дня? Это нам не подходит. Вы уж извините, господин великий магистр. Это же экзотичная дальняя страна. Они пока камеры довезут на собаках, у них уйдет две недели!»

Потом Лена взяла себя в руки. И вернулась к учтивой манере, принятой в приличном обществе этой страны. Нельзя ли быть столь любезным ему, господину магистру, а также восьмерым неофитам, ищущим посвящения, и несколько перенести церемонию? Исключительно из сострадания к жителям столь удаленной, но искренне заинтересованной державы?

Мне послышалось, что магистр рассмеялся. А потом сказал, что он подумает. И что-нибудь обязательно придумает для столь славных, лишенных всяческих предрассудков людей.

Лена сказала, что мы ему будем очень обязаны.

А потом добавила, чтобы на посвящении магистр постарался не говорить, что теперь орден тамплиеров объединился с другими орденами. «Понимаете, — сказала Лена, — у нашего канала самая обширная аудитория. И эта аудитория неоднозначно относится к слову «масон», например. Этой аудитории кажется, что это слово — синоним слова «жид».

Великий магистр крякнул, но сказал, что постарается контролировать свою речь и не возбуждать в нашей пестрой аудитории низменных националистических инстинктов.

В общем, великий магистр и Лена договорились созвониться на следующий день.

Я несколько сентиментально расцеловала медальку ордена тамплиеров. Вообще-то я хотела расцеловать своего старого знакомого тамплиера, но он теперь находится вне зоны доступа…

…С магистром Лена созвонилась уже запросто. Она позвонила ему из курилки джаз-клуба. Магистр все подтвердил, сказал, что обзвонил всех неофитов, и все будет по-нашему. Еще он пожелал приятного вечера. Потому что в курилке джаз-клуба было полно неадекватных шотландцев. И они орали. Этого нельзя было не услышать.

В джаз-клубе мы оказались не для того, чтобы отпраздновать громкую победу над иронией судьбы и факт заполучения живых тамплиеров.

В джаз-клуб нас притащил Иан. Потому что в джаз-клубе подрабатывал по вечерам один тамплиер. Тамплиера звали Стюарт. Стюарт выглядел совершенно не как тамплиер. Он выглядел как раздолбай-джазист. Он совершенно не вызывал священного трепета, хоть и расшифровал музыку, зашифрованную в каменной резьбе.

Мы забрали Стюарта из клуба и двинулись к нему — в крохотную однокомнатную квартиру, где он играл расшифрованный рослинский мотет на электрическом пианино. И пианино стояло почти в туалете. Такая маленькая была квартирка.

Мотет и впрямь был прекрасен.

Стюарт сказал, что в англиканской церкви когда-то отменили музыку, чтобы народ не отвлекался от возвышенных размышлений в сторону страстных переживаний. Но строители (а они были тамплиеры и очень переживали за всестороннее возвышение души человечества) закодировали музыку. А они с отцом это поняли.

— Я, конечно, дико извиняюсь, — сказала я, — но где гарантия, что вы расшифровали именно то, что там зашифровали?!

— В смысле? — не понял Стюарт. Думаю, это была защитная реакция. Ведь он убил на это десять лет!

— Ну, допустим, вы с отцом увидели в этом запись мотета, а кто-то — зашифрованный кроссворд. А еще кто-то — запись танца с саблями. Ведь не станете же вы утверждать, что в протестантской церкви разрешалось плясать с саблями?

Стюарт был просто вынужден согласиться со мной. Потому что в Шотландии, не смотря на бурный темперамент, в церквях все-таки не плясали.

Но потом он добавил, что они с отцом расшифровали ровно то, что было зашифровано.

А Иан наклонился к нам с Леной и тихонько сказал, что папа Стюарта всю жизнь проработал в британской разведке дешифровщиком.

Ну это же надо! У таких отцов вырастают раздолбаи-джазисты! И никакого конфликта поколений: мирно сосуществуют на фоне резных колонн!

Стюарт нам папу-дешифровщика не гарантировал. Зато он гарантировал исполнение мотета под сводами Рослинской часовни — на аутентичных инструментах.

Что было потом, в следующие три дня, я помню смутно. Потому что эти три дня мы провели с раздолбаями-тамплиерами. И, должна сказать, ничего со средних веков в их поведении не изменилось. По крайней мере, древние пословицы «пьет, как тамплиер» и «ругается, как тамплиер» остаются в силе.

За эти три дня мы неоднократно прослушали рослинский мотет в различных исполнениях (в том числе и в джазовой обработке, в клубе). Мы встретились с тамплиером, специализацией которого была физика. Этот тамплиер, как только прочел про открытие Стюарта и его папеньки-разведчика (а это известие сотрясло месяца два назад весь Интернет), сразу же к ним приехал с железным листом и каким-то порошком. С этим же листом и порошком он приехал и к нам. Тамплиер-физик заставил тамплиеров-музыкантов играть на аутентичных инструментах. И от сотрясений, которые делали эти звуки, порошок на листе выстраивался в фигуры. А эти фигуры, в свою очередь, напоминали фигуры из Рослинской часовни. Вот как!

Этого физика мы тоже пригласили на съемки в Рослинскую часовню. Вместе с его листом и порошком.

Потом у меня откуда-то появился белый плащ с крестом. Плащ был несколько помят, а местами изгваздан. Будто в нем сгоняли до Святой Земли и обратно.

А Лене стал позванивать тамплиер-джазист.

Но это все помнится как-то смутно.

Помню, что сознание вернулось как-то вдруг. Я обнаружила себя, Лену и Магнуса в пабе, километрах в восьмидесяти от Эдинбурга. У нас была тайная сходка с тамплиерами. Кроме Иана были еще двое. А потом подъехал еще один. Он подъехал почему-то с женой, грудным младенцем и тещей. Сказал, что не мог избавиться от хвоста. Сказал, что ему не верят, что у него такое вредящее здоровью рыцарское служение.

Они нам рассказали много интересного про то, где именно и в каком (скорее всего) виде хранятся сокровища тамплиеров. Они даже согласились полунамеком показать это в нашей программе.

А приехавший с обозом тамплиер вдруг сказал, что зря шотландцы в шестидесятых годах воровали из Вестминстера камень судьбы. Я посмотрела на него как на предателя всего шотландского народа. «Эй, парень!» — хотела сказать я.

Но Лена меня поправила: «Да не «гэй», а «гай»!»

Вот именно!

Но тамплиер сказал, что он имел в виду совсем не это. Он сказал, что англичане увезли в Лондон, а шотландцы похитили у них совершенно не тот камень!

Потому что настоящий, без дураков, камень судьбы уже давным-давно припрятали шотландские тамплиеры.

И он (тут он с опаской посмотрел на жену и тещу, но те тютюшкали младенца, изредка с опаской поглядывая на тамплиера), так вот: он ЗНАЕТ того тамплиера, который ЗНАЕТ, где спрятан настоящий камень судьбы!

Я отодвинула бокал. «Он будет сниматься? С ним можно встретиться?!»

Тамплиер грустно покачал головой. «Он все равно не скажет. Он никому не говорит».

Ну и пусть.

Нельзя доверять самое сокровенное широкой аудитории, которая почерпнула сведения о человеке в белом плаще с красным крестом из сказки «Айболит». Пусть у нас останется что-то свое. Тайное. Общее.

Мы расцеловались с тамплиерами. До скорой встречи. Хотя у тамплиеров такая сложная судьба, что с ними каждый раз надо прощаться навсегда.

Пока я летела домой, я совершенно не думала о доме. Так у меня башка была забита тамплиерами. Я даже набросала целых три сценарных заявки. Потому что я отдавала себе отчет, сколько прожрет съемочная группа из четырнадцати человек. Про тамплиеров у меня набрался отдельный фильм. Еще был фильм про чокнутых аристократов, отбивающих с волынками камень судьбы (как я теперь знала — фальшивый) и ждущих возрождения великой Шотландии под скабрезными граффити.

Ну и еще — для наших постоянных телезрителей — программа про неведомое. Про пажа королевы, короля виски, который мирно соседствует с шайкой призраков. И про провинциальных ведьм, сведших с ума всех мужиков в захолустном предместье Глазго.

Самолет «Бритиш Эйрлайнз» встречал водитель с работы.

Ну еще бы! Ведь я из разведки и привезла тайную информацию.

Меня и впрямь привезли прямо на работу, хотя я очень хотела заехать домой и понадежней спрятать тамплиерские святыни, доставшиеся мне в результате безоглядного и даже вредящего здоровью служения.

Оказывается, мои донесения с чужбины произвели самые неизгладимые впечатления. И под проект вроде бы уже даны деньги. И ведущая готова, наконец, выпустить из рук прибыльное моющее средство и отправиться на поиски сокровищ тамплиеров. И съемочная группа в полной боевой готовности.

Съемочная группа в лице режиссера (с которым мы неоднократно участвовали в самых сомнительных предприятиях), оператора-постановщика (который мог гениально снимать даже без кассеты в камере) и режиссера монтажа (моего заклятого друга) действительно была в сборе.

Они, в отличие от меня, выглядели свежо. И были готовы (в отличие от меня) провести в дискуссии сколько угодно времени.

Режиссер сказал, что все это круто и надо вылетать на съемку. (Забегая вперед, скажу, что он накаркал себе лихую судьбу.)

«Но! — добавил режиссер. — Надо написать тексты ведущей, а то она не в курсе».

«Та-ак, — подумала я. — Минус еще два дня человеческой жизни».

А продюсер вдруг побледнел и спросил: «А где же знаменитости?»

Да. Действительно. Где знаменитости?!

Следующие три дня я не выходила из Останкино. Я попросила детей принести мне на проходную смену белья и зубную щетку.

Я звонила Лене.

За первые два дня Лена раздобыла режиссера, который снял прелестный английский фильм не для массовой аудитории. Но продюсер кричал, что это на крайняк, а вообще-то нам нужен известный актер-волшебник, который запил.

Тогда мне пришло в голову разжалобить запойного актера, нажав на самую болевую точку. А именно: на ушедших от него жену и детей.

Я позвонила в младшую школу, где безрадостно влачит свое школьное детство моя крошка-дочь. Я сказала, что они просто обязаны организовать клуб фанатов актера-волшебника. Они должны написать ему письма и послать ему в подарок волшебные палочки. Учительница младших классов сказала, что она в недостаточной мере владеет английским. Я сказала, что именно это и радует. Пусть будет коряво. Это сильней разжалобит. Тогда учительница сказала, что палочки делать не из чего. Я сказала, что палочки отлично получатся из тех, которые подают к еде в японском ресторане через дорогу от школы. Учительница сдалась, отменила все познавательные уроки и назначила только уроки рукоделия.

Вот видите! Актер у нас, считай, в кармане!

Но тут восстал режиссер монтажа. Мой злейший друг. Он достаточно ядовито спросил, как я думаю снимать пять привидений и из чего я ему посоветую впоследствии клеить видеоряд.

О боже. Мне захотелось свалить всю вину на грандиозный канал. В конце концов, это была их гениальная задумка — отпустить ведущую в рубище с капюшоном по сырым подвалам под страшную музыку. Но профессиональная этика мне этого не позволила. Я решила выкрутиться чисто по-человечески.

Я собралась сказать то, что я по какому-то недоразумению еще не сказала этому человеку во время немногочисленных предыдущих встреч в багровых тонах. (За монтажным, естественно, столом.) Но, учитывая нервную и все более недоброжелательную обстановку, я решила пока придержать этого человека в друзьях.

Я позвонила Лене и сказала, что нам нужны доказательства существования привидений.

— Это как? — недоуменно спросила Лена.

— Ну… Ведь есть какие-то охотники за привидениями? Какие-то фан-клубы? Какие-то лозоходцы?

Лена сказала, что выяснит.

Она нашла охотников. Они и впрямь приезжали во владения нашего герцога. И подтвердили существование привидений. Они согласились приехать на съемки из Манчестера. Потому что они живут в Манчестере. Они согласились участвовать в съемках на бартерной основе. Они хотели, чтобы взамен мы предоставили им привидений из Михайловского замка.

— Вот видите! — сказала я злорадно.

Но режиссер монтажа не сдавался, язвил.

Он сказал, что нечего им переться из Манчестера, если у них нет визуальных доказательств. Тут уж я решила вероломно нарушить перемирие.

Но все-таки позвонила Лене и сказала, чтобы манчестерские привезли доказательства.

Все, что угодно! Фотографии, голограммы, УЗИ привидений, в конце концов. Звук мы сами подложим!

Лена перезвонила через полчаса и сказала, что охотники что-нибудь найдут. Съемки каких-нибудь привидений. Ничего, если это будут привидения из другого замка?

Я сказала, что — ничего. В конце концов, наш массовый зритель не знает в лицо привидений герцога Аграйла.

Вроде все складывалось. Лена даже заказала гостиницу. А Магнус согласился возить нашу съемочную группу. Потому что он так устал за время нашей поездки, что ему просто необходимо развеяться. Кроме того, он любезно согласился сняться в эпизоде про дядюшку Патрика.

Я даже попала домой. Я хотела поспать и собиралась отключить телефон. Но мне не позволила совесть. Потому что мне все время звонили дети. Они приносили мне рисунки и письма на ломаном английском. Письма были украшены фотографиями и наклейками в виде кошечек и прочей лабуды, которая, несомненно, растопит сердце чувствительного человека, подверженного меланхолии по причине убитой печени.

Я даже сделала пять недостающих волшебных палочек, покрасив их лаком для ногтей.

Ночью позвонила совершенно замотанная Лена. Она сказала, что договорилась о ночлеге у помещиков, у которых будет бал. А потом робко спросила: нельзя ли сократить кагал? Хотя бы за счет администраторов. Ведь она, по большому счету, сделала и их работу. А бездельничать и занимать столько места в провинциальных замках помещиков — это просто дурь какая-то.

Я с Леной была абсолютно согласна. В конце концов, Лена теперь живет без Дорден-Смита. И ей не помешали бы деньги, заработанные ею, и сэкономленные на лоботрясах, решивших развеяться в шотландской глуши. Но это было вне моей компетенции. И я ничем не могла ей помочь.

«И кстати…» — сказала Лена.

Милейший герцог не отменяет своего решения. Но! Он нижайше просит разрешения не тащить в эту глушь своих малолетних детей. Потому что в замке сыро. И привидения…

Стоп! Что? Милейший герцог хочет сорвать нам эпизод? Мы же договорились, что он будет в семейной обстановке.

Лена напомнила, что он вообще-то паж королевы и идет за королевой первее принца.

Ниче. Путь в тысячу ли начинается с одного шага. И если воспитанный герцог имел глупость пустить нас на порог, пусть и дальше как-нибудь идет навстречу.

К утру Лена все уладила с герцогом. Он сказал, что вместо жены и детей выпишет в замок свою матушку. Герцогиню, проживающую на юге Англии. Не смотря на свои семьдесят шесть, она сможет вполне шустро создать семейную обстановку.

Я сказала, что матушка — это даже круче.

Лена ликовала.

За день до вылета выяснилось, что тамплиеры хотят перенестись со своим посвящением на поближе. Потому что неофитам уже не терпится. Тогда мы с Леной экстренно передвинули бедного лорда Патрика на потом, а тамплиерам и магистру дали отмашку выезжать в их тайную часовню. Чтобы к моменту нашего прилета все были в боевой готовности.

К вечеру телефон уже не смолкал. Лена перечисляла гостиницы, адреса, явки, которые она зафрахтовала по всей Шотландии. Лена кричала: «А Рослинская часовня? У нас же там съемка музыкантов и физика с листом железа! Настоятель просит внести залог за четыре часа съемок!»

Я прошептала зеленому от ответственности продюсеру: «Мы снимаем Рослинскую часовню?» Продюсер смотрел на меня обалдело. И было ясно, что он уже не в силах нести груз ответственности за все это безумие. И тогда выпавший груз подхватила я. Не то чтобы я такая ответственная. Просто я достаточно безумна.

— Рослинскую часовню — снимаем, да! Предоплату внеси со своей карточки! — прокричала я Лене.

— Угу, — сказала Лена. И побежала платить. Я еще подумала, что после всех печальных событий у Лены карточка должна быть в крепких минусах.

Ночью я хотела лечь спать. Потому что я хотела прилететь за границу в приличном виде.

Но мне это не удалось. Полдвенадцатого мне позвонил мальчик из младшей школы. Он сказал, чуть не плача, что только что закончил свой рисунок для волшебника. Но ему страшно идти с этим рисунком в такой поздний час. И не могла бы я заехать за рисунком.

Вообще-то у меня был вал артефактов, чтобы растопить сердце не только пьющего ранимого актера, но и бронзовое сердце памятника Станиславскому. Но я сказала мальчику «конечно». Они с няней вышли к булочной. Я взяла рисунок. Это был кошмарный рисунок восьмилетнего мальчишки. Там в углу был нарисован человечек, который стрелял из волшебной палочки трассирующими пулями по враждебным силам зла в военных касках.

Я переоделась в пижаму и решила, что соберу сумку завтра. Потому что машина до аэропорта будет только в два часа.

Но тут позвонил режиссер. Он звонил уже из аэропорта, потому что улетал раньше — ему надо было по-быстрому отсмотреть перед съемками площадки. У него был билет до Лондона, потом до Эдинбурга. И обратный — через две недели.

Режиссер спросил, есть ли у меня сценарии всех фильмов. Я сказала, что у меня есть подробные сценарные планы. Там, на месте, я пропишу тексты ведущей.

Режиссер вздохнул и сказал, что у нас не будет принтера. Поэтому лучше все-таки написать сценарии, чтобы ведущая выучила все в самолете. Режиссер опасался, что ведущая что-нибудь ляпнет про кипенную белизну.

Я прокляла все. И села.

К восьми утра у меня были готовы сценарии с такими прочувствованными текстами про тамплиеров, чокнутых аристократов и провинциальных привидений, что мне срочно захотелось зачитать все это режиссеру. Но режиссер как раз подлетал к Лондону и был недоступен.

Лена позвонила и отчиталась, что все тамплиеры на месте — то есть в тайной часовне, что герцогиня доставлена в замок и осваивается с привидениями, что манчестерцы развлекают ее фотографиями подложных призраков. Короче — все есть.

Да. Конечно.

Я нашла пятьсот долларов заначки и отправила детей покупать матрешек, водку и кавьяр. Ведь надо же было отплатить добром. И еще я хотела привезти Лене в подарок русских сигарет «Вог» с ментолом. Остатки денег дети положили мне на телефон. Потому что они сильно соскучились. Потому что мне некогда было с ними разговаривать последние три недели.

Я внесла изменения в завещание. Я туда вписала, где, в случае чего, перехватить денег.

До двух часов я даже успела умыться и одеться. И запихала подарки пьющему актеру.

Но в два часа никто не приехал.

Я представила, какая сейчас свистопляска в Останкино, и решила не путаться у них под ногами со своим телефонным беспокойством. Вместо этого я решила накрасить ногти. В три часа никто не приехал. Зато позвонили негодующие операторы из аэропорта. Они орали, что у них триста килограммов железа — всей этой байды, техники. И эту технику оштрафовали и куда-то увезли. Потому что администраторов нет. И потому что на технику нет документов.

Я им сказала, что у меня тоже нет документов, кроме паспорта с британской визой, но они все равно негодовали и орали на меня.

Тогда я все-таки позвонила в Останкино. Но меня сбросили. Раз пять. А к этому времени было уже четыре часа. И я понимала, что по пробкам мы уже не успеем до аэропорта. Мы успеем только до электрички, которая мчится прямиком к взлетно-посадочной полосе. И я набрала режиссера монтажа. Потому что он тоже летел и должен был что-то знать.

Но режиссер монтажа говорил только матом. Я было решила, что он в одностороннем порядке прервал хлипкое перемирие. Но потом поняла, что это он — от растерянности. От растерянности забыл все другие слова. Потому что он с монтажкой сидел уже четыре часа в Останкино. А мимо него все бегали со страшными лицами и ничего не говорили. Он перезвонил через сорок минут и сказал, что прочел по губам бегающих, что у них вроде бы какие-то проблемы с кэшем.

«Ясно», — сказала я.

На регистрацию мы уже не успевали.

Я надела ролики, вставила в уши наушники и поехала кататься. В парке я встретила мальчика с няней. Он интересовался судьбой своего рисунка. Я присела рядом с мальчиком и сказала, что сегодня у меня никак не получится передать его рисунок. Потому что я не успела на регистрацию. Вот такая я растяпа. Но есть еще ночной самолет. И я непременно отдам его рисунок волшебнику завтра. Завтра к вечеру.

А когда я села на лавку в дальнем углу сада (мне было почему-то стыдно сидеть на виду у людей), мне позвонила Лена.

И голос у нее был какой-то серый. Будто этот голос сожгли вместе с магистром ордена тамплиеров на острове Сите.

— Аглая, — сказала Лена. — Вы меня убили.

Я промямлила, что это ужасно, что нам придется снимать прямо с колес.

— Аглая. Ты ничего не поняла. Мне сейчас позвонили. Позвонили из Останкино. Они сказали отменять съемки. Понимаешь? Не переносить — отменять.

Я сказала, что этого не может быть. Что если грандиозный канал потратил хоть цент на запуск, он из кожи вылезет, а все отобьет. Кроме того (вдруг спасительно вспомнила я), у нас уже вылетел режиссер! У нас режиссер в Лондоне! И он будет ждать нас в Эдинбурге. Потому что ему некуда деваться. Потому что у него обратный билет через две недели.

— Бедный мальчик, — вздохнула Лена и повесила трубку.

Бедный мальчик позвонил через пятнадцать минут. Он сказал, что он — в полнейшем ахуе. Что он сидит в Хитроу. Что у него нет английского. И не очень много денег. Потому что он взял деньги только на гостинцы, а командировочные ему обещали подвезти. И теперь он не знает, что ему делать. А у него через полчаса рейс в Эдинбург. Но он при таком раскладе боится забираться в глубь острова. Потому что (при его знании английского) его оттуда будет проблематично извлечь. И — главное — он не протянет две недели! Ни в глубине острова, ни даже в цивилизованном Хитроу!

У него не хватит денег, чтобы перебронировать обратный билет на сегодня. А ему из Москвы говорят какую-то чушь! И обещают забрать через два дня!

Это были выходные. Режиссеру светил уик-энд за границей. Не каждый себе это может позволить.

Я перезвонила Лене и сказала — может, она заберет мальчика из аэропорта?

Лена вздохнула.

А потом поинтересовалась, что ей говорить всем этим людям? Которые еще вчера считали ее приличным человеком?

Это был вопрос.

Что говорить великому магистру и неофитам, сидевших ради нас в ебенях? Что сказать герцогу? И его матушке? Которые ломанулись в еще большие ебеня и теперь играют там в покер с манчестерскими охотниками за привидениями?

Что сказать Стюарту, физику, которые, вооружившись аутентичными инструментами, сидят в специально арендованной для них часовне? Под ропот туристов со всего мира, оттесненных по нашей прихоти от дверей прославленного места отправления религиозного культа?

И что сказать, в конце концов, помещикам, когда они придут в себя средь шумного бала?!

Я сказала, что мы что-нибудь придумаем. Мы пошлем им официальное объяснение самого грандиозного канала. Это все-таки главный канал, а не собачка накакала.

Но канал не подавал никаких признаков жизни.

Мои звонки сбрасывали. А потом все телефоны оказались вне зоны доступа.

Я добралась до дома и вступила в переписку.

Это был самый кошмарный уик-энд в моей жизни. Потому что обиженный герцог сообщил, что вообще-то он в контрах с матушкой и был готов терпеть ее только из-за наших съемок. И теперь эту матушку забрал к себе брат герцога, Дэвид. Потому что он известный филантроп. И матушка теперь пьет кровь из филантропа, а герцогу от этого не легче. Потому что ему теперь даже словом не с кем перекинуться в этом богом забытом месте.

Также со мной вели активную переписку тамплиеры Шотландии. И переписка эта была не самой приятной. Я даже в какой-то момент почувствовала себя героиней романа «Маятник Фуко», на которую охотятся все тамплиеры мира.

Но главное, мне было совершенно нечего ответить этим людям. Потому что я ничего не знала. Потому что мне никто ничего не сообщил. В какой-то момент я даже подумала, что все подумали, будто я благополучно улетела в Шотландию и снимаю там своих безумцев. Без камер и кассет. Арестованных на таможне.

Единственное, что я смогла слепить, — это какое-то жалобное блеянье от лица творческой группы. Лица, которое я так неосторожно продемонстрировала всем персонажам и теперь мне его там будет стыдно показать. Если меня, вопреки ожиданиям, не объявят персоной нон грата.

Я написала, что мы все шокированы (это была сущая правда), мы ничего не знаем (и это тоже), что руководство канала непременно даст свои объяснения (вот в этом я уверена не была) и конечно же извинится (а этого точно не будет). И еще я нижайше просила винить во всем меня. Пока вину не возьмет канал. А вот Лену Дорден-Смит ни в чем не винить. Потому что она не хотела с нами связываться. И правильно.

Лене я тоже послала письмо. Я хотела написать ей что-то хорошее. А получилось — то же жалобное блеянье.

А Лена мне написала, что ей теперь стыдно пойти в приличное общество. И она сидит дома и смотрит в окно. И ей написал Дэвид Кэмпбелл. Потому что он ее старый друг и он жалеет ее, дуреху, связавшуюся с подлецами.

Мне Дэвид Кэмпбелл тоже написал письмо.

Он написал, что когда-то, когда в нашей стране была перестройка, весь мир был шокирован, как бесправен и ничтожен был советский народ. И все филантропы мира кинулись помогать этому народу, чтобы он встал на ноги. Филантропы помогали чем могли — и одежду слали, и посылки с консервами. Как на фронт.

Но теперь, после всей этой истории и после моего беспомощного письма, филантроп и издатель Кэмпбелл понял. Что все было напрасно.

И конечно же он не прощает меня, как представителя самого грандиозного канала. Но как человеку он мне бесконечно сочувствует. Потому что я — бесправна и ничтожна.

Я читала и читала два последних слова.

А потом опять открывала почту и опять читала.

И это было абсолютной правдой, вот что прискорбно.

А потом я даже перестала расстраиваться.

Да! Я бесправна. Потому что мне никто не объяснил, чем нехороши люди, которых мы поставили на уши, а потом так хамски продинамили.

Но я ведь могу догадаться и сама! Ведь это разумно пожалеть денег на передачу, которая страшно далека от народа, в которой нет хороших, понятных шуток, в которой никто не раздевается и не выворачивается наизнанку. И — приходится согласиться: вполне разумно и политкорректно отказаться от хлопотной съемки на острове, с которым отношения — так себе.

Если разобраться с точки зрения здравого смысла, все эти люди, с такой ажиотацией раздобытые в разведке — те же ряженые, те же клоуны. Ну зачем современным мужикам переть на себе пятитонную глыбу, предварительно украв ее из самого охраняемого здания страны? Зачем почтенному старцу полоумные граффитисты? Зачем солидным дядечкам одеваться в белые плащи и объявлять себя тамплиерами? В конце концов, учитывая прецедент, это небезопасно.

Они просто играются. От скуки окружающей жизни. По большому счету и те, кто в одиннадцатом веке ломанулся за гробом господним в белом плаще с крестом — тоже перегнули. Во-первых, зачем им гроб, если каждому известно, что он — пустой по причине вознесения? А во-вторых, все это можно было делать и без переодеваний. В простой непафосной одежде.

А ряженых и у нас хватает. И они послушно, не вызывающе шутят. И они не устраивают выходок с камнями и сокровищами. Наши вменяемо снимают клоунские колпаки и идут домой со своим гонораром выше прожиточного уровня. И после их ухода все остается по-прежнему. Как застывший цемент в бетономешалке.

А те, кто сидит сейчас в шотландских ебенях, ничего не снимают. Они так и прутся по жизни — с крестом своих причуд. Но от этого какое-то такое ощущение есть — как будто смотришь кино в трехмерных очках. Или как будто влюбился. Ощущение дополнительного объема окружающей действительности. А это не объяснишь среднестатистическому зрителю самого массового канала.

В конце концов, музыку заказывают люди, которые платят. И они, руководствуясь здравым смыслом рационального использования бюджета, вполне могут отказаться от музыки, которая диссонирует. Потому что они рулят судьбой. Судьбой многомиллионной аудитории, заточенной под другие мотивы.

Тут я распаковала посылочку для Лены и затянулась.

Наверное, я ничтожна. И я не обладаю здравым смыслом. Этого нет. Поэтому судьба тащит меня, что ей остается. И вытаскивает на такие тропы, куда в здравом уме и твердой памяти не попасть. Куда не попадают люди, пристегнутые ремнем безопасности.

И там все на своих местах. Тамплиеры — в часовне, бедный лорд — на лужайке, прилаживая удлинители к усилителям, Иан — рядом с одеялом, Стюарт — рядом с колонной, а помещики — в угаре шотландской попойки. Они никуда не исчезли. И не были превращены в гербарий закадровым текстом, который примирил бы их с самой среднестатистической аудиторией.

Доктор, эти заметки я пишу на полях путеводителя. В этом путеводителе, Доктор, 214 глянцевых страниц, хорошая полиграфия, пятицветная печать фото и текст на трех языках (английский, французский, голландский). Но все это великолепие не имеет ничего общего с реальностью.

Когда, Доктор, мы встретимся, то вместе посмеемся над идиотами, которые ломятся в эти места за аутентичным африканским кайфом.

Однако же, Доктор, если вы и на этот раз окажетесь безответной сволочью и не заберете меня отсюда живой (не живой и здоровой, как я просила раньше, а просто живой), то пеняйте на себя.

Я сотру ластиком все написанное на полях. Нет. Пожалуй, я напишу там: «Добро пожаловать в Ричардз Бэй, Доктор. Это местечко как раз для вас — райское».

До Ричардз Бэй, Доктор, вы с легкостью доберетесь.

Туда даже летают самолеты. Это нам сказал знакомый режиссер. Он здесь полгода назад снимал блокбастер, который пока не нашел своего зрителя.

Однако нас прямо в Йоханнесбурге погрузили в автобусы. Потому что так экономнее. Но — дольше. Двенадцать часов ни писать, ни вообще ничего — это трудно, Доктор. Но мы терпели и из автобусов не выходили.

Мы не выходили из автобусов по трем причинам. Во-первых, в людных местах автобусы не останавливались. Автобусы не останавливались даже на красный свет. Потому что если в этих местах зазеваться на красный, то тебя запросто могут из автобуса выкинуть, а автобус угнать со всем скарбом. Это нам сказал режиссер, тоже сэкономивший на самолете, но потом дважды сильно пожалевший.

А если остановиться в безлюдном месте, то это еще хуже. Потому что это Африка. Здесь в безлюдных местах но обочинам прячутся бабуины. И тех, кто вышел по малой нужде, эти бабуины совершенно цинично трахают.

Говорят, против этих бабуинов была организована даже полицейская акция. Но бабуины не разбирались в чинах и оттрахали полицейских с неменьшим цинизмом.

Об этом, Доктор, нам также поведал знакомый режиссер. Наверное, врал. По крайней мере, я надеюсь на это.

Про третью причину все подло умолчали, но ее мы выяснили опытным путем.

В Южной Африке, Доктор, холодно.

А мы к этому были совершенно не готовы. Даже Танька, хоть у нее и чемодан-шифоньер. Не говоря уж обо мне. Я взяла только пять купальников.

Один гений Шилов, впечатленный африканской темой, был одет в пробковый шлем, галифе и высокие ботинки. Но даже он спешно, прямо в автобусе, оторвал рукава от свитера и сделал гетры для тепла.

Гений Шилов выглядел прямо как зуб в носу на фоне унылого пейзажа за окном. Со всеми этими акациями, мать-и-мачехами, мать их, и прочей неброской флорой, ради которой не стоило рисковать жизнью во время десятичасового перелета (и, забегая вперед, Доктор, скажу — не рисковать жизнью и следующие два месяца).

Гений Шилов задумчиво сказал: «Очень похоже на Ставрополье в октябре. Только не хватает одиноких продавцов с вязанками лука на обочинах» (видимо, их распугали или хуже того бабуины).

А что вы хотите, Доктор.

Это и был октябрь.

Но с другой стороны, это была весна. Потому что Южная Африка — она на самом деле с другой стороны. И она должна в октябре процветать тамариском и мимозой размером с голубиное яйцо.

Но она процветала, чем могла.

В основном колючей проволокой.

На колючей проволоке в Южной Африке можно нажиться сильнее, чем на алмазах.

Думаю, господин Глидден, изобретатель этой несомненно многофункциональной фигни, сейчас в гробу просто локти кусает. Как он продешевил, нажившись исключительно на европейских размолвках и совершенно забыв про черный континент.

Колючей проволокой опутаны все одинокие фазенды, дома в фешенебельных районах, огороды на выселках, а также — школы и детские сады. Причем последние — не только снаружи, но и внутри. Потому что внутри, во двориках, детишки играют по двум разным сторонам: цветные — по одну сторону, белые — по другую.

К слову сказать, Доктор, наша гостиница, куда мы добрались уже практически ночью, когда на мать-и-мачеху местного розлива уже лег первый иней, так вот, наша гостиница не была исключением. Она была добротно опутана проволокой по периметру, прямо до ворот. А у ворот сидел охранник.

Он эти ворота захлопнул, как только уехали автобусы.

Доктор. Я не хочу тревожных аналогий, потому что у меня в мыслях нет срывать вас с места, провоцировать на дешевую партизанщину, перекусывание проволоки с целью благородного освобождения тех, кто надежно укрыт за воротами. Потому что вы вряд ли подниметесь ради меня с задницы. А я только зря пронадеюсь.

Исключительно поэтому я не буду вас пугать и не назову нашу гостиницу скоплением бараков.

Просто это все сильно смахивает на котельные, поставленные очень плотно друг к другу. Буквально — на расстоянии вытянутой руки.

И комнатки внутри — маленькие. Там только одна большая кровать умещается. И туалет. А вода течет наружу, через трубу. В канавку. Эти канавки прорыты вдоль всего бар…, то есть я хотела сказать: всей котельной.

Гению Шилову досталась комнатка справа, и он там затих. Наверное, медитировал (а что еще ему оставалось в этой ситуации?).

А нам с Танькой достался номер слева. Вообще-то мы всегда выбираем с ней один номер, потому что привыкли к причудам друг друга. Я терплю, когда Танька шуршит по ночам пакетиками: это она сортирует барахло, которое выплескивается из ее чемодана-шифоньера, как цунами.

Зато Танька уже не вскидывается, когда я разговариваю с кранами.

Но в этот раз не хотелось разговаривать ни с кранами, ни с кем. Танька без всякого куража пошарилась в чемодане и сказала, что если надеть пару вечерних платьев друг на друга, то будет вполне сносно.

Мы оделись, исходя из предлагаемых обстоятельств.

А потом пролезли под шлагбаумом. И сели по ту сторону колючей проволоки. Там был канализационный люк.

С него было видно окрестности. Что-то темное и в дыму.

Это был Ричардз Бэй.

Утром все краски мира ярче, Доктор. Это факт. Утром мы увидели то, что недосмотрели в темноте. Мы увидели убогую фабрику с отслоившимся шифером. Из всех щелей шифера валил пар. Еще мы увидели уникальное озеро. Оно было оранжевое. Потому что это Африка. И здесь огромные разработки марганца.

Хоть это озеро и было зловредной химической креатурой, оно сильно радовало глаз. А вот базар — нет, не радовал. Вообще-то мы приехали на базар раздобыть теплого барахла. Но здесь торговало местное население. А оно, судя по ассортименту, было непривередливым и небрезгливым. Там между лотками струилась какая-то зловонная жижа. А на лотках был представлен широкий выбор косорыло пошитых сандалий.

Местные делают сандалии из автомобильных покрышек.

А еще местные делают машинки из консервных банок и очень преуспели в этом национальном промысле.

Других национальных промыслов не было. И это тревожило.

Чисто профессионально тревожило.

Потому что — черт с ним, с теплым барахлом. В конце концов, невидимые слезы заэкранья оплачиваются как загранкомандировка.

Но!

На этих промышленных задворках цивилизации мы должны были снять аутентичную фантасмагорию для самого грандиозного канала! И эта фантасмагория по стилистике должна была напоминать посконный африканский эпос про благородных, хоть и первобытных воинов и прекрасных черных дев топлес.

А по жанру это, Доктор, было нечто.

Доктор, поймите: пока этот блокбастер не обрел своего зрителя, я не имею права разглашать профессиональную тайну.

Давайте я скажу, что по жанру это должен быть клип. Только очень широкомасштабный. Такой широкомасштабный, что больше похож не на клип, а на водевиль.

Строго говоря, сначала водевиль планировался не в жопе мира, а в самом настоящем сердце Африки, и туда выезжали наши разведчики, жили там месяц в мазанках из слоновьего дерьма и приручали местных детей конфетами. Но слоновье дерьмо разлагалось под нестерпимыми солнечными лучами, собирая мух из других, менее жилых, а следовательно, менее пахучих органов Африки. Эти мухи сидели повсюду, даже на зубах говорящих воинов.

Рисковать с сердцем все-таки не решились, особенно после того, как один воин поделился с разведчиком конфеткой, а разведчик (полагаю, чтобы не быть рассекреченным) эту конфетку съел. И хоть потом он выпил три литра воды с марганцовкой, по возвращении он на всякий случай жил в сарае, чтобы не подвергать риску близких родственников. Он жил в сарае ровно до того, как его отправили в следующую разведку — в эту более безопасную жопу. Не из жалости. А из опасения, что в сердце мухи засидят объективы и эпос про слоновье дерьмо получится невыразительным.

Разведчика снабдили документами с визой. Еще у него был путеводитель. Строго говоря, ему выдали путеводитель, который вы сейчас держите в руках, Доктор.

Там, на восьмой странице вы легко найдете снимок очаровательной южноафриканской деревни. Деревню от первозданных африканских лесов с жирафами, слонами и бегемотами отделяет искусный плетень. Внутри стоят милые соломенные юрты, а вокруг юрт снуют восхитительные первобытные воины, девы топлес, куры и не менее привлекательный крупный рогатый скот.

Разведчику ткнули в картинку и сказали: надо вот это. К приезду съемочной группы должно быть это.

А у съемочной группы уже тоже были визы, и, чтобы их не прошляпить, они буквально наступали разведчику на пятки.

Она никогда не мечтала о деньгах, славе, семье. Кажется, она и родилась-то сиротой. Просто она знала, что случайности текут к цели в определенном ритме и рисунке. Чем четче и прозрачней танец событий, тем вернее судьба.

Она танцует в захудалом варьете BONHEUR на окраине Парижа. С каждым днем она парит все ближе к цели.

Если вы хотите заглянуть в глаза счастью, посмотрите на ее окна. В них вы ничего не увидите, кроме отраженного неба.

Книга «17 м/с» не имеет никакого отношения к синоптикам, хотя семнадцать метров в секунду — это именно та скорость ветра при которой передаются штормовые предупреждения.

«17 м/с» — это путешествие по жизни со скоростью ураганного ветра Берлин, Карибы, Панамский перешеек, Доминикана Британские острова Южная Африка Все дело в размахе крыльев. Потому что главное в этой книге — это смешные и грустные, страшные и радостные метания смущенной, но свободной души.

Запущенные дети со двора, стриптизеры из Липецка олигархи, гениальные художники, водопроводчики, иллюзионисты — смятенные души закручены ураганным потоком жизни. И жизнь эта, которая при первом рассмотрении немного напоминает дантовский ад, с высоты полета ищущих душ становится похожей на невероятную, странную сказку без плохого конца И все это отлетает как шелуха когда поднимаешься со скоростью ураганного ветра вверх. И остаешься на сквозняке.

В одиночестве.

В предчувствии любви.