Два часа утра: все ожидают появления присутствовавшей на вечере августейшей особы, которая должна подать знак к отъезду…

Это происходило в доме, напоминавшем своей архитектурой здания Геркуланума или, скорее, Помпей и воздвигнутом в одной из северных столиц, по фантазии одного князя, знатока древности.

На площадке крытой галереи подъезда, вымощенной мозаикой, на которой красовалось изображение колесницы Солнца, уносимой четверкой вставших на дыбы коней. Вдоль стен, разрисованных бледными, полунагими, лежащими на розах Адонисами и утопающими в неге Венерами, толпилась придворная свита, в своих ярко-блестящих, расшитых золотом и увешанных орденами мундирах. Волосы их, причесанные по-женски, сзади были перехвачены дорогими каменьями, из-под которых, вдоль спины, спускалась длинная гирлянда цветов; несколько поодаль, почтительно склонившись, стояли члены посольства, с орденами в петлицах.

Весь вечер, мраморные статуи двенадцати цезарей, казалось, взирали на это пиршество своими белыми глазами, с высоты пьедесталов, будто сравнивая с ним прежнее величие минувших оргий; губы их точно улыбались в то время, когда до них дотрагивалась чья-нибудь голая, пухлая рука.

Вдруг послышался смешанный гул многочисленных голосов, и толпа прихлынула к дверям залы; сквозь двойной ряд придворного штата, медленно приближалась женщина, опираясь кончиком своей падевой перчатки на вышитый золотом обшлаг шталмейстера.

Блондинка, с волосами рыжеватого оттенка, цвета маисовых листьев, выжженных солнцем; с лицом матово-восковой белизны; с маленьким лбом, под тяжелой диадемой; с задумчивыми голубыми глазами, широкими, живыми, напоминающими взгляд Юноны; с горбатым носиком и раздувавшимися ноздрями — характерными особенностями типа эрцгерцогинь; с пухлыми губами веселой парижанки; обнаженной шеей, высокой, чересчур декольтированной грудью, выглядывавшей из-под белых кружев и золота — точно сирена, выходящая из волн, которыми было отделано ее атласное платье, светло-зеленого цвета морской волны, платье почти без рукавов, верхняя короткая юбка которого, приподнятая там и сям букетами морских растений, спускалась на другую, нижнюю юбку, сверху отделанную буфами, а к низу — мелкими воланами, которые, постепенно сужаясь, переходили в длинный шлейф, образуя собой нечто вроде смеси белой пены и морской зелени.

То была самая могущественная и красивейшая из женщин.

Проходя мимо свиты, она слышала шепотом произносимые ей вслед восклицания изумления и почтительности. Было время, когда, с торжествующим сознанием победительницы над прихотливою игрой судьбы, — она любила слышать этот льстивый шепот, любила присутствовать на празднествах, которые устраивались в честь ее величества. Но годы летали быстро, незаметно. Королевы тоже стареют. Еще веря в силу своей красоты, люди уже начинают подумывать о том, что красота изменчива. Скоро наступает пресыщение, так что слава и веселие утрачивают свой прежний смысл. И, кроме того, можно ли знать, что ожидает в будущем того, кто торжествует победу в настоящем! Быть может, это-то неизвестное и будет самым ужасным. Однако, страх за будущее не уменьшит чувства пресыщения настоящим: всеобщее поклонение уже утратило свое прежнее обаяние, а всеобщая покорность не вызывает более гордого сознания своей власти; нередко, проходя мимо зеркала, не находишь уже нужным остановиться перед ним, чтобы полюбоваться своей красотой и своей короной.

Она проходила медленно, слегка склонив голову, будто для поклона, полуоткрыв рот, будто готовясь улыбнуться, а между тем, ни поклон, ни улыбка не удавались ей; вероятно, она даже не замечала никого, не слышала ничего, так как, привыкнув к поклонению, не придавала никакого значения этому всеобщему восторгу.

Но ресницы ее мгновенно вздрогнули, когда она подошла к выходной двери; она быстро повернулась лицом к стоявшему там человеку, который ниже всех склонился для поклона. Вероятно, то был иностранец, так как вся грудь его мундира была увешана целым рядом звезд и орденов различных министерств.

Худощавый, высокий, даже, можно сказать, чересчур высокого роста, так что, при поклоне, он перегнулся почти надвое, с коротко-остриженными волосами с проседью — он был уже немолод — обнажавшими кое-где его розоватый остроконечный череп; с лицом, губы которого вечно изображали собой букву О, и в котором сказывалось что-то крайне загадочное; с глазами, как-то комично выглядывавшими из под двойных стекол очков; в каком-то беспорядочном костюме и полуразвязанном галстуке — он, в общем, носил на себе отпечаток человека дурного тона.

И, в тоже время, несмотря на такую непривлекательную внешность, во всей его фигуре проглядывало какое-то горделивое изящество, и длинные руки его были безупречно красивы.

Какая-то смесь бонвивана и вельможи. Словом, ничего более или менее замечательного не было в этой фигуре.

— Князь Фледро-Шемиль? — спросила королева.

Он чуть не упал на колени от восторга, что его узнали.

Улыбка, дотоле скользившая на ее губах, мигом осветила все лицо, которое разом просияло, как внезапно распустившийся цветок, в глазах также отразилось радостное изумление. Теперь, царственное величие ее лица сменилось выражением мягкой улыбки, хотя и с оттенком легкой иронии, но, в то же время, не лишенной нежности: нежность матери, делающей выговор любимому дитяти и ласково грозящей ему пальцем,

Нельзя допустить, чтобы князь Фледро-Шемиль своей фигурой мог вызвать на лице королевы такое выражение радостного удовольствия; вероятно, она, в эту минуту, ласкала себя какой-либо надеждой или припоминала нечто.

— Как поживает мой двоюродный брат, король Тюрингии? — спросила она.

Он сделал печальную физиономию и, с глубоким вздохом, отвечал:

— Увы! очень плохо, сударыня.

— А! — вырвалось у нее, также со вздохом.

— Да! — повторил он, еще раз вздыхая.

— Так вот что, господин камергер, приходите в замок завтра. Вы мне расскажете о болезни короля.

Сказав это, она удалилась; на губах ее скользнула легкая презрительная усмешка, но уже без всякого оттенка суровости. Нечто вроде: «А! Безумец!»

Однажды, в газетах пронесся слух о том, что князь Фледро-Шемиль не то умер, не то женился; не помню, наверное, что-то из двух. А ведь еще недавно его называли бонвиваном и считали видным женихом, несмотря на то, что он постоянно жаловался на боль в желудке и, по замечанию остряков, «носил в своем черепе гроб» — это выражение так и осталось неразъясненным.

В Германии он получил титул «Светлейшего» не за то только, что был князь — разумеется, русский, — а за то, что уже был камергером и, притом, таким, каких мало. Чей камергер? — Каждого. Всем казалось вероятным, что, в одно из своих путешествий, он занимал в Петербурге важный пост при дворе великой княгини Mapии, и, кроме того, не подлежало сомнению, что мелкие германские короли наградили его различными орденами. За какие заслуги? — на это трудно ответить, да и он сам был настолько скромен, что не, помнил о них. Однако, его родословная вовсе не соответствовала тому высокому положению в свете, какое он занимал в графстве Сакс-Мейнингском: это был человек низкого происхождения, облеченный в почтенную ливрею камергера, благодаря тому, что ему пришлось обучать игре на флейте племянницу царствующего герцога. Почему бы и не так? Ведь, бывали же во Франции такого рода примеры, что, в первые министры короля попадал человек, незадолго перед этим бывший, простым ветеринаром.

Как бы там ни было, но только занимаемый им почетный пост имел свои неудобства для князя Фледро-Шемиля. Где только ни побывал он, и куда ни бросала его судьба! Как дорожный камергер, он должен был сопровождать в путешествиях великих герцогов присутствовать на княжеских обедах, появляться в царских ложах. Это положение придворного паразита — которым он так нагло кичился — дурно влияло на его материальные средства, которые, и без того, были не в блестящем положении: имея весьма ограниченное состояние, он принужден был выдавать себя везде за богача; соблюдая строгую экономию в необходимых расходах, нужно было сорить деньгами одновременно; он привык к расточительству, не имея, подчас, возможности достать ни гроша.

Выгодная же сторона в его положении заключалась в том, что она позволяла ему окружать себя некоторой таинственностью и загадочностью придворного, посвященного во все тайны дворца — и это ему удавалось в совершенстве; ведь, камергер — почти что дипломат. Разыгрывая роль человека, которому известны все тайны политических пружин и вся интимная жизнь знаменитостей, государей, королей, князей и министров, он всегда старался говорить отрывочно, полусловами, что заставляло предполагать в них затаенный смысл, нечто недосказанное, таинственное. Давая понять, что он посвящен во все тайны будуарной жизни августейших особ, он заставлял думать, что только долг уважения предписывает ему говорить об этом не иначе, как полунамеками: пусть об остальном догадываются сами — он этому не противится; иногда даже как-бы одобряет более догадливых слушателей многозначительной улыбкой, как бы говорившей: «О! Да, да, именно, так, вы угадали верно», а сам он, между тем, ничего не утверждает. О, ведь, он очень остерегался сказать что-либо! И действительно, ни разу не обмолвился, ни одним словом, разумеется, к лучшему, потому что нередко ему самому приходилось узнавать от других, именно, те новости — верные или ложные, неизвестно — которые он должен был знать раньше всех.

Роль эта подходила к нему, как нельзя больше; даже сама фигура его вполне соответствовала такому назначению: эти маленькие, желтоватые, вечно прищуренные глаза, скрытые под очками; эти жесты человека, готового сообщать другому нечто очень важное и, в то же время, сдерживающегося из боязни проговориться; эта манера говорить мягко, с расстановкой, даже смущенно, как бы подыскивая нужные слова и, при этом, давая заметить, что он хочет избежать возможности быть нескромным.

Появляясь же в официальных салонах, он тотчас сбрасывал с себя и эту манеру держаться с достоинством человека, носившего орден в петлице, и свою умышленно-высокомерную поступь, словом, всю ту личину, с помощью которой он приобретал себе почетный кредит в глазах заезжих туристов. Он являл собой здесь полнейший контраст и изумительную сообразительность: этот самый князь Фледро-Шемиль, разыгрывавший роль придворного с теми, кто не принадлежал ко двору, мгновенно преображался, как только попадал в круг настоящей придворной свиты; этот дипломат, чуть не властелин за минуту, вдруг становился не более, как шутом; из-за ливреи камергера сквозил авантюрист, встречающийся в столовых отелях, с заломленной набекрень шляпой, измятой, с оторванными полями; в развязанном галстуке и жилете с недостающими пуговицами, в потертых на коленях брюках, в которых он нередко проходил по задам дворца. Дерзкий, как Трибуле, он не знал удержу, именно, там, где не допускалось ни малейшей вольности. Так, например, не обращая ни малейшего внимания на строгие условия придворного этикета, он, с апломбом негодяя, позволял себя самые сумасбродные выходки. Политика, кабинетные интриги, наиболее интересные новости дня — все становилось предметом его злого юмора. Казалось, что язык этого человека ни на минуту не оставался в покой; то он сыпал каламбурами направо и налево, то, вдруг, начинал рассказывать наиболее пикантные анекдоты какому-нибудь наследному принцу Мерсебургскому или Саксен-Готскому, посвящая их таким способом в закулисную жизнь Парижской оперы Буфф, тут же упоминая вскользь о красавице Оттилии или Лолоте, которых он встречал в такой-то пивной и с которой предлагал познакомить слушателя. Нередко, за десертом на каком-нибудь официальном ужине, он, притворяясь пьяным — хотя пил только подкрашенную вином воду начинал говорить на ухо какой-нибудь ландграфине различные двусмысленности, советуя ей, между прочим, нарядиться, в следующий придворный бал, в костюм мадемуазель Шнейдер, в котором та является во втором акте «Периколы»! Невольно приходилось изумляться тому, что его еще ни разу не выпроводили за дверь дворцовые лакеи. Быть может, все эти дерзости сходили ему с рук лишь потому, что, поступив иначе, боялись навлечь на себя неудовольствие тех многочисленных патронов, у которых он состоял в звании камергера, и потому, желая выйти из неловкого положения, при таких выходках, обыкновенно, говорили про него: «оригинал».

При том же — его находили забавным, а он, постепенно втягиваясь в эту роль, простер свою дерзость до того, что осмелился, однажды, утром, в августе, выкупаться в пруде одного княжеского парка и выйти голым из воды, прямо под окнами царствующей герцогини. Однако, несмотря на подобные выходки, или даже благодаря им, князем Фледро-Шемилем интересовались многие. Из дам и кавалеров находились даже люди искренне преданные ему. Только одно обстоятельство говорило положительно не в его пользу. Хотя он выдавал себя за русского, но все знали, что он был родом поляк. «Шемиль» слово черкесское; «Фледро» — литовское. В этом сочетании двойного отечества сказывалось ничто подозрительное. Князя упрекали в том, что он променял свою родину на чуждую ему национальность и считали это забвение родной земли настолько же нечестным, как если бы он ограничился лишь пожатием плеч перед трупами мучеников или с улыбкой принял бы известие о каком-либо совершенном злодеянии.

Не ускользнуло от внимания более наблюдательных людей и то обстоятельство, что — несмотря на свою обычную болтливость — он сразу умолкал, как только речь заходила о Польше.

Вообще же, отзывались о нем, как о человеке умном, приятном и образованном собеседнике; он даже написал несколько французских комедий пословиц, которые ставил на сцену лишь в присутствии коронованных особ, руководясь, при этом, собственным расчетом.

На следующий день горничная ввела князя Фледро-Шемиля в покои королевы. Вся разодетая в розовый шелк и кружево, хотя и не первой молодости, но красивая, с веселым, чрезвычайно оживленным лицом, с подкрашенными губами и нарумяненными щеками, горничная была похожа на тех сказочных субреток, которые вводят принцессу Авантюрину в замок духов. И, действительно, эта особа странствовала всюду со своей госпожой и, наконец, они обе достигли дворца. Госпожа сделалась королевой, служанка осталась субреткой, но не носила коротких платьев потому, быть может, что боялась этим привести в ярость епископов, приходивших иногда беседовать с королевой. Однако, в манерах ее сохранился отпечаток той загадочной таинственности, с которой, обыкновенно, женщины этого сорта излучают и передают вручаемые им любовные записки; таким женщинам, обнимая их за талию одной рукой, другой вручают кошелек с золотом.

Она с какою-то таинственностью сказала князю:

— Сейчас пожалует Её Величество.

Он почувствовал себя польщенным.

Идя по следам ловкой камеристки и минуя громадные приемные, у дверей которых стояли внушительного вида дежурные гусары, он очутился в одной из тех галерей, прилегающих к обширным залам дворца, которые точно прячутся за ними, скрываясь от любопытных взоров. Романтик по натуре, он представил себя теперь в положении герцога Букингемского, когда тот явился к Анне Австрийской — просить у нее ту розу, которая была в ее волосах накануне.

Он окинул взглядом помещение. Если бы не уверенность, что он находится в покоях королевы, то можно было бы предположить, что находишься в жилище какой-нибудь красивейшей женщины полусвета.

Комната была не велика: не зал, а, скорее, будуар. Вместо потолка, огромное зеркало, чистое, как прозрачная вода, все обвитое ползучими водяными растениями изумрудного цвета, зеркало, в котором, сверкая то белыми, то золотистыми искорками, отражалась жемчужная инкрустация, изображавшая желтых, ирисов и бледных шелковичных червей. Точно над вашей головой, вместо неба, очутилось озеро.

На стенах, обитых светлым атласом, виднелось изображение огромного болота, освещенного лунным светом; висевшие в углах продолговатые венецианские зеркала были украшены роскошными рамами, с рельефно выделявшимися фигурами арлекинов и голубиных головок.

Вверху задрапированных дверей, откуда спускались целые волны кружев, висели китайские фонари, звонкие колокольчики которых, при самом легком движении, издавали приятый, мелодический звук. Среди различных безделушек, уставленных на камине; коробочек, старинных миниатюр, хрупких фарфоровых пастушек в коротеньких юбках, с надетыми на бок шляпками, точно улыбавшихся китайским болванчикам с огромными животами, которые качали головами и высовывали языки — как-то сиротливо выглядывали, кокетливо обделанные в белое с розовым севрские часы. Беспорядочно расставленные и обтянутые светлым атласом кресла с выволоченными ножками группировались по углам; подушка из какой-то дорогой материи, годная для украшения любого княжеского трона, была небрежно сброшена с длинного кресла. На всем виднелся отпечаток роскоши былых времен, рядом с кокетливым изяществом современной эпохи. Но эти резкие контрасты сглаживались под общим колоритом симметрии и изящества; подушки, кресла, измятые кружева, зеркала, фарфор — все, в общем, напоминало о присутствии здесь женщины. Как-то сразу воображение рисовало картины веселой болтовни вполголоса, когда губы одного собеседника чуть не касаются губ другого, а стулья стоят так тесно рядом, что ноги невольно задевают соседа; быть может, эта подушка была сброшена какой-нибудь интимной подругой, которая, полулежа в кресле хотела поудобнее облокотиться на колени своей государыни, желая заглянуть в ее глаза. В безмолвии этой комнаты будто слышался еще веселый шепот. А между тем, перед единственным окном, на старинном — чисто монашеском, жестком и без всяких украшений — аналое лежало открытое евангелие; вероятно, аналой этот был найден в каком-нибудь аббатстве Бурго или Вальядолиды.

Скоро послышались шаги маленьких ног по ковру.

«Королева», — подумал князь Фледро-Шамиль, мысленно торжествуя.

Но едва отворилась дверь, как ему с трудом удалось скрыть свое разочарование: в дверях стояла графиня Солнова.

Она неудержимо расхохоталась. Такова была уж ее манера здороваться; а между тем, этот смех, при занимаемой ею должности посланницы, нередко ставил в крайне неловкое положение лиц того ведомства, представителем которого был ее муж. К счастью, ее считали дурочкой — хотя дальновидные люди сильно сомневались в этом; и, в то же время, ей приписывали следующая слова: «жизнь — отражение карнавала; другие маскируются, а я смеюсь».

Она любила компрометировать себя и умела, при этом, быть только вполовину скомпрометированной.

Некрасивая лицом, с короткими подвитыми волосами, очень смуглая и не употреблявшая никогда косметику, худощавая, с узкою костью, с огоньком в глазах и едкою усмешкою на губах; в чересчур смелом туалете, изумлявшем девушек необычным покроем и пестротой платья и шляп, а дам — излишней обнаженностью ее плоской шеи; болтавшая весьма свободно, не без пикантных словечек и многозначительных жестов; вечно заглядывавшая в лица мужчин; любопытная до крайности и любительница всего прекрасного; легкомысленная товарка див из кафе-концертов и восторженная поклонница Ганса Гаммера — великого германского композитора; разумеется, имевшая любовников, которых позволяла только угадывать — она не признавалась в этом никому, даже находясь тет-а-тет, она позволяла себе многое, однако, делая вид, что ничего не позволяет; ее смелость не допускала других ни до чего лишнего.

Ей приписывали много безумных выходок, но не имели возможности указать ни на одну. Про нее складывались легенды, но никто не знал ее истории. Рассказывали, будто видели ее на балу в опере, то в домино, чаще же без маски, причем она как бы хотела сказать: «Запрещаю узнавать меня»; кроме того, однажды, загримировавшись по-мужски, она — даже не из ревности, а на пари — в совершенстве подражая манерам своего мужа, влюбила в себя одну красавицу из оперы Буфф, в которую до безумия был влюблен ее муж; затем, будто эксцентричность ее дошла до того, что она сама влюбилась в приговоренного к гильотине, знаменитого клоуна, по имени Аладдин или Папиоль.

Но все эти выдуманные похождения были до такой степени неправдоподобны, что даже сами злоязычники не верили тому, что говорили о ней; и вот, благодаря преувеличенным рассказам об ее распущенности, репутация мадам Солновой, так или иначе, оставалась незапятнанной.

При том же, ее опасались, зная о ее близкой дружбе с королевою, а так как страх нередко переходит в уважение, то на все старались смотреть сквозь пальцы. В общем, это было маленькое, легкомысленное создание, которое могло подчас вселять ужас; презираемое некоторыми, но любимое всеми создание, о котором по секрету рассказывали невообразимые вещи, а вслух приписывали всевозможные добродетели; по мнению одних — окончательно развращенная; — по мнению других — добродетельная! Изумительно!

Она спросила, не переставая хохотать:

— В котором это часу вы пожаловали сюда, князь Фледро? Разве солнце уже встало? Хороши, однако, немецкие нравы! У вас женщины, вероятно, надевают корсеты до зари, именно, тогда, когда мы снимаем наши. На ваше счастье, я ночевала во дворце — иначе, вы не были бы приняты. Уверяю вас, здесь еще никто не просыпался, кроме меня и маленькой красношейки, которая прилетает по утрам на мое окно и стучится в него своим клювом.

Все это она проговорила, дрожа, как в лихорадке, придерживая рукою на шее кружева мантильи, длинные концы которой падали на фуляровый пеньюар, палевого цвета, охватывавший плотно ее стан и обрисовавший впадины маленького худощавого тела; при малейшем движении, от нее веяло особого рода теплотой только что покинутой постели:

— Позволите вы мне прилечь на длинном кресле. Сегодня так холодно. Ну, а теперь расскажите, в чем дело, что вам угодно?

Несколько сбитый с толку этой болтовней и отчасти этими живыми, грациозными жестами и тем своеобразным запахом, в котором он, как знаток, находил нечто обаятельное — князь испытывал какое-то чувство неудовольствия; он, с легким поклоном, ответил ей:

— Ее величество позволили на меня надеяться.

— Что вы будете приняты лично ею? О! Князь, вы об этом и не думайте! Ведь, все знают, в чем дело. Разве можно что-либо скрыть, будучи королевой? И потому сочинили бы целую историю, так как вы приехали, конечно, по поручению короля Фридриха; ведь, не напрасно же вы проехали триста миль и, явившись на вечер в Помпейский дом, постарались стать на видное место, в то время, как проходила ее величество. Без сомненья, у вас есть к ней поручение, но политика тут не при чем. Думаете ли вы, что уже успели забыть о том, что случилось во время посещения Фридрихом II его царственного двоюродного брата и кузины? Ах! бедный малютка, король! Никогда не забуду я его печальной мины. Впрочем, он красив, только уж чересчур гладко причесан; но выражение глаз очень мягкое. Строен, как высокая молоденькая девушка, одетая в белый генеральский мундир! Но все же он был смешон — это да. Эти вздохи, вылетавшие из груди, взгляды, доходившие прямо до сердца, все атрибуты немецкого жениха, который напрасно ожидает в условленный час свою Гретхен или Шарлотту, чтобы идти с ней гулять под липами. В день отъезда, случилось даже нечто худшее. Клянусь, я едва смогла удержаться от смеха, когда увидела слезы на его глазах; он не решался тронуться с места, растерянно смотрел по сторонам, не выпускал ее рук из своих, точно Lubin в комедии. Ну, можно ли себе представить нечто подобное! Влюбиться в королеву, будучи королем! Ведь, нет возможности сохранить это в тайне. Переписка ведется через посланников; разумеется, посылают не любовные записки, а верительные грамоты; размолвки излагаются в форме протоколов, а при ссоре пишутся ультиматумы. Даже тайные свидания должны стать достоянием истории. Ведь, кому же не известно, как много шума наделали любовные похождения Клеопатры и Антония, а между тем, Клеопатра была вдова и, при том, от многих мужей. Вероятно, и ваш повелитель, король, имел такую же безумную фантазию. О! конечно, он был чересчур искренен. А так как королева добрее меня, то она пожалела его немного. И какой же скандал вышел изо всего этого! А вы еще хотите думать, что ее величество, удостоив лично принять вас, тем самым пожелает дать новый повод к различным толкам о том приключении, которое должно изгладиться из памяти, с течением времени. Никогда. Я, вот, к вашим услугам. Жалеть вам не о чем: вы почти посланница, а я, в полном смысле, посланница. Говорите же, чего желает от нее король Тюрингский?

— Выразить свои верноподданнические чувства ее величеству, — отвечал князь Фледро Шемиль, входя в роль дипломата.

— Ну, да, да, разумеется. И далее?

— Далее ничего, — еще сдержаннее проговорил он.

Едва удерживаясь от смеха, она вся дрожала, точно марионетка, когда ее разом дернут за все шнурки.

— О! Да какой же вы скрытный! — сказала она, наконец. — Сразу видно, ученик старой школы — быть всегда настороже, говорить односложно. Настоящий Талейран! «Старая песня», как выражаются мелкие журналисты. Берите-ка лучше с меня пример: говорю много, а не скажу ничего.

Он молчал.

— Но, — продолжала она, с комично-серьезным видом, — вероятно, то, чего требует ваш король, слишком серьезно? А между тем, он не похож на Дон-Жуана и ничем не напоминает того из своих предков, который готов был лишиться всего из-за любви к какой-нибудь красотке, танцевавшей почти без одежды в театре Порт-сен-Мартена. Знаете анекдот о Фридрихе I-м? Говорят, что святой Петр, увидев его входящим в рай, закричал: «Вот идет король Фридрих — скорей запирайте одиннадцать тысяч дев!» Но, ведь, ваш король очень сдержан, и когда он входит, то нет надобности прятать молодых девушек. В нем более сходства с Фридрихом Савойским, который умер в Палестине от излишней скромности: он не хотел допустить, чтобы его раздела племянница одного сарацина. Скажите, неужели правда, что ваш король никогда не входит в ту залу, где находятся портреты красивейших женщин, собранные дедом его с официальных балов, он исчезает, садится на лошадь и уезжает в горы к своей кормилице, с ужасом рассказывая о том, что ему пришлось видеть голые женские шеи и руки? Это очень забавно! Однако, вы должны сильно скучать в обществе такого короля, в Нонненбурге. Это не двор, а монастырь какой-то! Да есть монастыри, в которых живут гораздо веселее. Поговаривают, будто он отказывается от женитьбы, чем сильно огорчена эрцгерцогиня Аизи. Бедная крошка, я знала ее еще малюткой. Как немка, она была бы не дурна. Вам, конечно, не пришлось бы иметь в ней блестящую королеву, но король нашел бы себе б хорошую жену. Да, почему бы ему не жениться на ней? Уж не вмешаться ли мне в дело сватовства? Нет, он этого не захочет, я знаю. Из-за своего каприза, ему придется остаться лишь вечным поклонником музыки. Меня вовсе не пугает его любовь к королеве: это не более, как нежность, мечты. Он увлекся ее величеством потому только, что она недоступна, божественна, недостижима. Да, я понимаю, именно, так. Вы, следовательно, можете сказать мне, чего он желает. Быть может, одного милостивого слова, какой-нибудь ленточки, которую она надевала? Да, разумеется, он удовлетворился бы этим.

— Итак, я не буду иметь чести видеть королеву? — спросил, помолчав Фледро-Шемиль.

Она ответила сухо:

— Нет.

Тогда он решился заговорить:

— Король Фридрих сильно желал иметь портрет королевы и поручил ему, князю Фледро, секретному поверенному, просить у королевы ее портрет,

— Портрет? — с изумлением воскликнула графиня, — Разве у него нет ее портрета? Но, ведь, портрет можно купить везде. Таков уж обычай. Его выставляют за витрины рядом с портретом каждой знаменитой наездницы из цирка. Чего только не перемешивают теперь! Наши портреты всегда находятся в дурном обществе. О! У меня несколько портретов королевы, и я вам дам их, сколько угодно.

— Мой государь готов умолять на коленях о том, чтобы ее величество лично послала ему свой портрет.

Она сделала озабоченную мину, напоминавшую кукол с серьезным лицом.

— Это невозможно, князь Фледро! Положительно невозможно. Такая милость могла бы компрометировать ее величество. За кого же вы нас принимаете? Мне кажется, ваш добродетельный король очень дерзок! Как мог он позволить себе даже говорить о подобных вещах! А! Правда; тогда мы были неосторожны и чересчур снисходительны. Такова была мода. И потом, тогда мы пили вино, и никто не обращал внимания на расточаемые и подмеченные кем-либо улыбки. Теперь же мы стали солиднее. Тогда мы развлекались болтовней с какой-то толстушкой, которая пела «Медвежью пастушку» на дворцовых празднествах; слишком декольтировались, желая популяризировать, свою красоту. И вообще, делали много подобных глупостей. Но то время миновало. Теперь мы строги, держимся с достоинством и стали ханжами; занимаемся высокими идеями, говорим о политике, пока нас причесывают. Ведь нужно же подумать о будущем династии. Нас сильно тревожат республиканцы. Вы не читаете журналов? Катастрофа была бы неизбежна, если б не принимали мер. Мы следим за собой, потому чти на нас, смотрят все. Ездим в лес, но розы уже срезаны. И потом, заметьте, нам от тридцати до сорока лет. Не мне — а ей! Почти, ведь, матроны. Наш портрет! Быть может, в бальном платье, и просвечивающее? А! Да он вовсе не целомудрен, ваш король Фридрих II! Сожалею об этом и поздравляю вас; что-то вы с ним поделаете! Однако, не рассчитывайте вовсе на портрет. Прежде всего, я этого не желаю. Я не дала бы ему даже своего, если б он его попросил.

Князь Фледро-Шемиль изобразил огорченную физиономию. Он низко, со вздохом поклонился, и сделал шаг к двери.

— О! — сказала она, снова усаживаясь в кресле и расправляя на коленях складки своего палевего фуляра, — вы, кажется, в отчаянии, господин посланник! Посмотрим, вернетесь и расскажите мне все. Что вам обещано, в случае удачи?

Князь Фледро приблизился.

— Буду откровенен.

— Конечно. Разве можно лгать!

— Я надеялся получить высокую награду.

— Вас сделали бы министром, из-за любви к портрету?

— Почти так.

— Да! это меня удивляет. Не сердитесь! Вы дурно поняли, что я этим хочу сказать. Мне кажется, есть род службы, не менее почетный, но который более соответствовал бы вам.

— Какой же, именно, сударыня?

— Ну, хоть бы, тот, который вы занимаете в данную минуту, — сказала она, разразившись смехом. — Ведь, этот род службы очень почтенный. Меркурий был один из двенадцати великих богов.

Это его развеселило. Он оставил в сторону свой официальный тон и сделался, просто, послушным ребенком.

— Король обещал, — сказал он, — назначить меня управляющим театрами в Нонненбурге. Вы поймете мою радость. Я заставил бы давать одну за другою все лирические драмы Ганса Гаммера! Но только не с нищей постановкой вульгарных импресарио. Имея под рукой государственные сундуки, которые служили бы кассой дирекции, я мог бы поручить рисование декораций. Макарту или Геннеру; я желал бы пригласить ангела, для исполнения роли Рыцаря в «Лебеде».

Она погрозила ему пальцем, глядя на него боковым взглядом.

— Недурно, — сказала она. — Это ловко придумано. Вы знаете мою страсть. Вам, верно, рассказывали, о веере, разбитом о барьер ложи. Но признайтесь в одном: вы также стали бы играть в этих комедиях?

— Никогда.

— Ну, значит, вы человек со вкусом.

Он сделал вид, что находит это забавным.

— А теперь, — сказал он, — все эти прекрасные мечты разрушены, так как я не получу портрета. По-прежнему, драмы Ганса Гаммера будут поставлены при декорациях, разрисованных злополучными малярами, как какие-нибудь банальные произведения еврейского музыканта, а итальянские тенора будут, наподобие воркующих голубков, шептать около рампы трагические мелодии великого композитора.

— Ах! Вы разрываете мое сердце!

— И вы одна будете тому виной.

На минуту она задумалась, с выражением какого-то недоумения на лице. Ей нравилось разыграть роль застигнутой врасплох. А может быть, это так и было на самом деле. В каждом есть доля искренности. Она отбросила кружева мантильи, рискуя позволить нескромному взгляду увидеть утром то, что на вечерах она показывала всем, и сказала решительным тоном:

— Ну, хочу спасти вас. Я нашла средство.

— Я получу портрет?

— Даже более. Помните только одно, что я имею в виду не ваши личные интересы. Что же касается Ганса Гаммера, то он при этом ничего не выиграет и не потеряет, так как он гениален сам по себе! И завтрашняя удача вознаградит его за потерю сегодня. Нет, меня занимает Фридрих II. Он мне нравится. Мне досадно, что он все еще разыгрывает роль птенца. Я хочу помочь вам сделать из него мужчину. Фи! Какая это ограниченность! Разве уместен король с идеями Платоновской Республики? Акины хороши, но лишь во времена Перикла; и я предлагаю вам Аспазию.

— Я ничего не понимаю.

— Вы меня поймете, — сказала она, оживившись до того, что даже краска бросилась ей в лицо. — Я хочу, чтобы менее, чем через месяц, Нонненбургский двор, где все живут чинно, как в монастыре, где опускают глаза, чтоб не видеть женщин, где красота прячется по углам — чтобы там явилось оживление, дерзость, ослепление блеском! Знаете, для этого вам потребуется новая Moнa Карис, та самая, которая танцевала без всякой одежды и срывала шапки у ваших студентов. Я хочу произвести революцию в государстве. Королева мать взбесится! Тем хуже, она некрасива. Даже и в молодости она была старообразна. Но пусть yтeшится председательством в совете министров.

— «Занимайтесь политикой, сударыня, а мы займемся любовью». Что это я говорю, однако? Я забыла вас. Вообще, это будет прелестно! Воображаю себе убитые горем лица ваших мрачных министров, когда они увидят карету молоденькой фаворитки, запряженную шестерней белых лошадей, с развивающимися султанами кучеров. А лошади помчатся на север.

— Вы хотите приехать в Нонненбург? — спросил князь Фледро.

— Дерзкий! — сказала она. — Да посмотрите же: я дурна… одни кости, нет мяса, и жгучая кожа. Это хорошо для знатоков. Херувимы любят великанов. Голодные нуждаются в хорошем ужине. Только сытые люди довольствуются бекасами; меня никто не любил, кроме сорокалетних мужчин. Опытные люди выбирают; наивность принимает все, лишь бы ей давали много. Я предлагаю вам нечто очень необыкновенное, ошеломляющее, ослепительное! Глаза, не привыкшие смотреть, будут вынуждены видеть. Добродетель вашего короля незыблема, как стена, я даю вам в руки стенобитную машину.

— Что же вы предлагаете мне?

— Сейчас узнаете.

Но ее прервали.

Из соседней комнаты послышался голос, говоривший:

— Ну! Дурочка, я встала!

— А! Слышите, меня зовут, — сказала графиня. — Мне некогда теперь объяснить вам, в чем дело. Только одно слово. Будьте завтра вечером в Итальянской опере. Слушайте, смотрите и постарайтесь понять. Я оказываю вам громадную услугу. Итак, повторяю, в Итальянской Опере. Играют Травиату. О! Это ужасно! Но дело идет о певице. Если вы не глупец, то будете через месяц управляющим театрами, а через год первым министром. А! Впрочем, вы, ведь, не объявите нам войны?

Она исчезла. Дверь осталась полуотворенной, быть может, нарочно. Он услышал шепотом произнесенные слова:

— Ты большая проказница! Прежде всего, она на меня не похожа вовсе.

— Но если бы, если бы она походила на вас; и при том же, воспоминание помогает иллюзии.

— Ты думаешь, что…

— Предоставьте все мне. Это хороший способ быть любимой. Тут место славе и мечтам, но не скуки. Мы поговорим об этом вечером.

Больше он ничего не слышал. Появилась субретка с таким видом, который ясно говорил, что пора уходить. Он вышел, обеспокоенный тем, что ему не удалось понять разговора. Однако, пошел покупать билет на представление «Травиаты» в Итальянской Опере.

За кулисами, в фойе, перед дверями лож неистово звонил колокольчик второго режиссера, звонил повелительно, грубо, точно лаял, как пастушья собака, сгоняющая стадо. Все стадо было в переполохе. Полутемная сцена была полна, колеблющееся круглое отверстие наверху бросало продолговатый отблеск, освещавший суетившихся и бегающих машинистов в голубых блузах, число которых постепенно увеличивалось; кто шел с креслом на голове, кто со стулом на плече; гардеробщицы, с откинутыми назад головами, навьюченные до самых глаз шумящими юбками, с платьями, обшитыми галунами, рукава которых тащились по полу, со шпагами и перьями для причесок, вытряхивали в коридорах пыльные корзинки или картонные позолоченные канделябры выходных мальчиков; по витым лестницам торопливо спускались хористы, фигурантки и фигуранты, первые очень раскрашенные, вторые — с синими подбородками, не смотря на предписание бриться; то были некрасивые, выцветшие создания, в своих поношенных бархатных и измятых атласных костюмах; некоторые из лож оглашались вечной ссорой теноров со своими парикмахерами, а в других сопрано, в черных и розовых корсетах, представляли свои ноги стоявшей на коленях горничной, которая стягивала им ботинки, между тем, как сами они, повернув шею к зеркалу, пудрились кисточкой, чтобы растереть густо наложенные местами румяна; в эту минуту, по всему театру разносился стук дверей, скрип дверных петель, шум платьев, шепот, оклики, клятвы и отдаленное журчание сыгрывающегося оркестра — эта деловая горячечная суетня, смешанные звуки, предшествующее началу каждого спектакля и напоминающие собою штурм корабля.

— Браскасу!

— Трезор?

— Уже был звонок?

— Ты оглохла?

— Я теряю голову, послушай! Взгляни, хорошо ли я загримировалась?

— Ты очень бледна. У тебя вид честной женщины. Да что с тобою? Это глупо. Травиата красивая девушка; прибереги чахотку к последней картине; я нарочно для этого изобрел особую мазь: «Кольдкрем для чахоточных». Но когда ты выходишь на сцену в первом акте, ты должна быть пьяна; подкрась зрачки и придай огня глазам. Вот, теперь лучше. Да прикуси губы, чтобы они имели вид губ, на которых осталось несколько оставшихся на них капель вина. Ведь, скажут, что ты никогда не играла свадьбы, мой ангел! Ба, да ты выпустила наружу рукава, рубашки! Точно школьница. Тогда видна будет одна шея! Почему же уж не надеть кстати платья с высоким воротом?

— Спрячь мне рубашку за корсет. Осторожнее, глупый! Ты мне царапаешь спину своим перстнем.

Трезор — это была Глориана Глориани, которая в этот вечер дебютировала в Итальянском театре. Так как она только что приехала из Вены, сопровождаемая громкой славой, то ей отвели ложу-будуар, предмет зависти всех примадонн, где знаменитый Альбани гримировался в Arsace, а худенькая Патти одевалась в Розину. Перед высокой статуей Психеи, между двумя газовыми рожками, бросавшими яркий свет, среди беспорядочно разбросанных пеньюаров и отброшенных ногою юбок, она — высокая, белая, юная, полнокровная и как бы торжественная — красовалась полураздетая, с распущенными густыми прядями рыжих волос.

Что же касается Браскасу, то это был парикмахер и костюмер Глорианы одновременно, старый и некрасивый, миниатюрный, с маленькими, острыми, налитыми кровью глазами, с переломленной в какой-то давнишней истории носовою костью и расширенными, как-то в бок смотревшими ноздрями, набитыми табаком. Некогда и он был любовником Глорианы.

— Ну, теперь платье! — Сказала она, обминая обеими руками складки юбок по сторонам. — Ну, где же оно? Верно, ты оставил его в чемодане, дурак. Хорошо оно будет, нечего сказать! Да скорее же! Дождусь ли я его сегодня?

Браскасу вытащил из чемодана корсаж и атласную юбку цвета морской волны вместе с другой тюлевой юбкой, отделанной бесчисленными оборками.

— Гм! — промычал он пристыженно.

— Да это не мое платье! — закричала она.

— Это даже и не твой чемодан…

— Ты опять сотворил какую-то глупость.

— Ах! Пожалуйста, не дурачь меня, ты знаешь! Я сам положил сегодня в чемодан костюм для «Травиаты» и проводил артельщика до дверей театра.

— Ступай же, сойди, разузнай. Верно, привратник ошибся; вместо моего, внесли этот чемодан. Да поторопись же, Браскасу! Ведь, уже был звонок.

Он вышел, ругаясь. Вернулся скоро, ведя впереди себя костюмершу, и сказал, взволнованно, обращаясь к Глориане:

— Знаешь, это изумительно!

Костюмерша объяснила, что артельщики, действительно, внесли в театр чемодан мадемуазель Глорианы, но что потом явился лакей в ливрее, с большим сундуком. Он сказал: «Госпожа ошиблась», и унес чемодан, приказав внести немедленно сундук в будуар дебютантки.

— Какой-нибудь фарс! — воскликнул, весь бледный от гнева, Браскасу.

— Чтобы помешать мне дебютировать!

— Ты будешь дебютировать… хоть голой, если это будет необходимо.

— Беги в гостиницу. Принеси другое платье, все равно какое-нибудь. «Травиату» можно играть и в современных костюмах.

— А время? Разве у меня есть время? Слышишь: три удара. Начинается увертюра, а ты играешь в первом акте!

Глориана, полунагая, сжала кулаки, гневно сверкая глазами и закусив губу; а он, ходя взад и вперед, передвигал стулья, вертел пальцами правой руки, страшно щурил глаза, открывал рот, обнажая десны, и вообще, походил на обезьяну, готовую укусить.

Театральный гарсон пробежал по коридорам, крича: «На сцену, дамы!»

Занавес подняли; нужно было, чтобы Травиата, с несколько растрепанными волосами от смеха и вина, появилась среди восхищенных гостей и спела заздравные куплеты, поднимая золотой кубок!

Костюмерша предложила сходить в магазин костюмов и поискать там между прочим хламом чего-либо подходящего… Какие-то обноски? Для Глорианы? Браскасу просто готов был задушить костюмершу за эти слова.

Раздались звуки хоровой песни. Второй режиссер полуотворил дверь: «Сударыня, вам выходить!» и быстро скрылся.

— Я пропала! — воскликнула Глориани.

— Проклятье! — вскричал Браскасу, разбивая кулаком какую-то безделушку на камине.

Хоровая песня усиливалась. Это была прелюдия, последний аккорд которой служит репликою, при входе Травиаты. Сам директор, маленький старичок, ворвался в ложу.

— Ну, что же случилось? Вы с ума сошли? Вы пропустите свой выход!

— У меня украли чемодан! Велите переменить имя на афише.

— Нет! — закричал Браскасу.

Он схватил шелковое платье цвета морской волны и тюлевый шлейф, набросил его на Глориану, выталкивая ее в коридор, одел ее на ходу, пришпилил обе юбки, пока она возилась с рукавами, сложил буфами оборки уже на лестнице кулис, толкнул ее еще раз, не успев даже стянуть корсажа и закричал: «Ты точно голая — будешь восхитительна!» и, вслед за новым толчком, она очутилась на сцене.

Потом он почти упал на стоявший тут стул и отдувался, как бык.

Она, очутившись на сцене, подбежала к столу, подняла золотой кубок и, выделывая руладу, уловила ноту скрипки, брошенную ей оркестром, точно птичка, вцепившаяся в листок, уносимый ветром.

Вся растрепанная, с распустившимися волосами, с обнаженным телом, ослепительно белым, при полном освещении, она походила на знойную вакханку; ослепленная внезапностью своего выхода, смущенная сознанием того, что на нее смотрят тысячи безумно горящих глаз — она почувствовала себя до последней степени опьяневшей; она набросилась на музыку, как кидаются в пламя, в ужасе, растерянно, восхищенно, с необычайной силой в голосе и с обнаженной красотой!

В зале на минуту водворилась тишина, вероятно, от изумления; потом — как только Глориана закончила последнюю руладу, раздался взрыв рукоплесканий — восторженных, бешенных, не прерывающихся рукоплесканий; — а Браскасу, сидя на стуле, изнемогал от восторга, повторяя:

— Дорогое сокровище!

Кто-то положил ему руку на плечо; то был директор.

— Замечательно хороша! — сказал он. — Не признающая традиций, но прелестная.

— Я это знаю! — вскричал Браскасу.

— Верный успех. Это правда, но игра опасна.

— Какая игра?

— Успех и, в то же время, скандал. Авансцена недовольна. Маршал хмурил брови и кусал усы с таким видом, который не обещает ничего хорошего. Черт возьми! Я завишу от него; он министр изящных искусств. Правда, что графиня Солнова смеялась до упаду.

— А! Да, — сказал Браскасу. — По поводу дурно стянутого корсажа. Что же делать! Это не наша вина.

— Дело идет не о корсаже, но обо всем туалете, вообще. О! Вы очень смелы. Пусть так, но это безобразие.

— Я не понимаю, — сказал Браскасу.

— Вы отлично понимаете. Ведь, вы заметили, что Глориана походит…

— На кого же?

— Вот невинность! На королеву, черт возьми! И вы сказали себе: «Воспользуемся случаем». Я вас не порицаю; билеты будут легко распродаваться. Однако, вы зашли слишком далеко. Не нужно было того, чтобы Глориана была одета, именно так, как королева, третьего дня, на балу в Помпейском доме.

Браскасу изумленно взглянул на него широко раскрытыми глазами. Очевидно, изумление его было искренно. Директор подал ему газету, указав пальцем на одно место статьи. Браскасу прочел:

«На ее величестве было надето бледно-зеленое морского цвета атласное платье без рукавов, короткая юбка, которая была подхвачена в нескольких местах гирляндами морских растений…»

Он уронил газету.

— Бог мой! — вскричал он, — что все это значит?

Браскасу, парикмахер мадемуазель Глорианы Глориани, имел свою историю, которую стоит рассказать.

Однажды, вечером, капрал тулузского гарнизона — это было уже давно — прогуливался вдоль канала, невдалеке от статуи Рик е .

Там в городе, на площади Капитолия, барабан пробил сбор. Капрал продолжал свою прогулку, с чувством удовлетворения; он заручился позволением отлучиться до десяти часов; при том же, он ожидал мадемуазель Миону, хорошенькую служанку, родом баску, которая обещала выйти к нему, когда улягутся спать господа.

Она пришла. Маленькая, худенькая, сухая, с жесткой кожей, усиками и темным родимым пятном в углу рта, точно мавританка, под красным фуляром, словом, она была то, что называется: пикантная брюнетка. Он, с глупым и радостным лицом, она, почти некрасивая, они обожали друг друга, что бы там ни говорили; ведь, потребность любви пристраивается туда, куда может. Когда они уселись — капрал на каменной скамейке, Mионa — на его коленях, она вдруг с живостью обернулась и сказала:

— Слышишь?

Послышался шум, будто от падения какого-либо предмета в воду. Затем, они увидали быстро убегающую женщину, которая бросилась в переулок, по направлению к городу.

У капрала промелькнула мысль побежать за нею, но в эту минуту раздался тихий стон, со стороны канала.

— Ребенок! — воскликнул капрал.

— И, кажется, мальчик! — подтвердила Mиона.

Они подошли к берегу, почти залитому водою, потому что шлюзы были заперты. На неподвижной поверхности воды что-то барахталось в вечернем полумраке, что-то небольшое и белое, с виду похожее на полную корзинку белья, дерева которой не было видно. Оттуда слышались крики. Так как этот род лодки держался довольно близко к берегу, то капрал легко мог зацепить его концом своей сабли и притянуть к себе.

Действительно, то была корзинка, а в ней почти голое существо, сплошь покрытое тиною, которое, чуть не задыхаясь, держало кулачки около открытого рта, и личико которого, все в морщинах, напоминало старое яблоко.

— О, какой птенчик! — воскликнула Mиона.

Он был отвратителен. Но все женщины имеют какую-то особенную нежность к новорожденным; нет ни одной из них, которая, при взгляде на ребенка, не ощутила бы в себе этого материнского чувства.

Капрал выказал более холодности.

— Отнесем его к комиссару, — сказал он.

На самом деле, он просто был взбешен тем, что помешали их свиданию. Ведь, могла бы эта женщина бросить подальше своего ребенка. Скучно выказывать сострадание в то время, когда некогда.

Произвели розыски. Отыскали мать: бедную женщину из улицы Садовников, уже немолодую. Однажды, вечером, в белом пеньюаре, с густым слоем дешевых румян на щеках — кирпичный порошок, застрявший между морщинами — она просунула голову в полуоткрытую дверь ярко освещенной танцевальной залы и делала знаки тем мужчинам, которые были в блузах и носили красного цвета брюки. Студенты не хотели иметь дело с такой женщиной, у которой не было ни волос, ни зубов.

Прошлое этой несчастной? Она сама забыла его. Она была отребьем, случайно попавшим сюда; гнилой упавший плод, у которого нет ветки. Обыкновенно, такие женщины, как бы в силу жалости к ним судьбы, не имеют детей. У нее, к удивлению, был один, на сороковом году. А отец? Но разве его можно знать? Однажды, кто-то спросил у мальчика, сына подобной гуляки:

— А что ты делаешь по вечерам, малыш?

— Вечером мама, укладывает меня спать, а сама идет искать папу, — отвечал ребенок.

Вот такой, именно, отец и был у новорожденного, брошенного в канал. Мать, как только ее стали допрашивать, призналась в своем преступлении; у нее не было раскаяния в своей вине; ни малейшего угрызения совести в этой темной душе; ведь лучи совести не так многочисленны, чтобы одни из них могли светить в то время, когда другие уже угасли, нет, этот свет угасает весь целиком и сразу.

Однако, когда матери сообщили, что сын ее спасен, она сказала:

— Ну, тем хуже для него!

Ее судили, и она была приговорена к пятилетнему заключению. Она умерла в центральной тюрьме Нима. Что же касается мальчика, его поместили в приют найденышей, и он не умер, потому что, несмотря на ужасную худобу, оказался живуч.

Он вырос, стал еще не красивее и находился в большой немилости у благочестивых сестер. Злобный, малорослый, мрачный в такие годы, когда дети, обыкновенно, веселы, он вечно сидел где-нибудь в углу, задумчиво, вполуоборот, с таким видом, точно готовился тотчас же уйти вглубь самой стены. Глаза его вечно болели, на губах были болячки.

— Это у него в крови, — говорили сестры. И они не ошибались.

Этот ни в чем неповинный ребенок, сын гуляки-пьяницы — отца и женщины — отбросов общества — уже с младенчества носил в себе зародыши порока. За это-то, именно, и ненавидели его благочестивый сестры. То, что должно было вызывать сострадание, наводило ужас на черствые сердца дев. Эти болячки, превратившиеся позднее в язвы, были неизгладимыми следами материнского разврата; этот болезненный недоносок проститутки являлся олицетворением уродливости и отвращения. Это было отвратительное творение разгневанной природы, осуществлявшее собой идею Божеского мщения и кары виновной.

Он, всеми битый, удивлялся, не понимая, почему его бьют за то только, что он болен.

Случилось так, что, однажды, какой-то хозяин скорняжного заведения, нуждаясь в мальчике, пришел в этот приют. Ему предложили взять Браскасу. Браскасу и был тот всеми битый и никем не любимый ребенок. Он так и не узнал никогда, почему ему дали это прозвище, известно, только то, что он не имел другого, со дня своего поступления в приют: ведь, сельский жаргон очень своеобразен.

— Тот или другой, мне все равно, — ответил на предложение скорняк.

Сестры предпочли отделаться от этого грязного оборвыша.

Сначала, увидев худого, гадкого на вид мальчика, с больными глазами, болячками на голове, скорняк сделал гримасу.

— Ба! — сказал он, — запах кожи полезен для здоровья, это переменит его характер.

И он увел его, дав предварительно, ради шутки, две затрещины.

Таково было начало ученья.

До этого времени, Браскасу был бит, но никогда не работал. Теперь должен был работать, не переставая быть битым. Это показалось ему чересчур жестоким. Побои после работы, вместо награды, изгладили ту смутную идею о добре и зле, которая, слабо, как мерцающий свет, пробудилась, было в нем; этот, едва загоревшийся, проблеск света тотчас же потух.

Удивление сменилось гневом и желанием самому причинять зло другим. Он так и сделал. Лишь только патрон отворачивался, он тотчас же быстро рвал какую-нибудь ценную кожу, а когда начинались розыски виновного — он указывал на другого ученика, большого болвана, скорее глупого, чем доброго, который, не понимая, в чем дело, принимал вину на себя. Затем, в его голове зародились и грязные мысли. Не только тело, но и душа его была заражена проказой.

Однажды, проходя улицей Садовников — шел он по делу хозяина — он остановился, разразившись смехом, перед двумя полуотворенными ставнями, будто узнал их, увидал нечто знакомое. Он был презренный негодяй, вечно толкавшийся по грязным местам, писавший ругательные слова пальцем на стенах, выкидывавший различные грубые фарсы, отыскивавший всякие нечистоты для того, чтобы бросить их в приготовленный хозяйкой горшок с кушаньем, и потом посмеивавшийся втихомолку, когда за обедом или ужином, скорняк, чувствуя тошноту, выплевывал говядину в тарелку; все эти шалости довели до того, что хозяин, в один прекрасный день, выгнал своего ученика на улицу, предварительно намявши ему бока колодками сапогов. Такая развязка была лишь логическим результатом предыдущего. То, что началось с пощечин, закончилось ударами сапога.

И вот, он, пятнадцатилетний, худой, со слезящимися, больными глазами, с гневно сдвинутыми бровями, бледными губами и темной, с отпечатками заживших ран кожей, стал бродить по улицам в дырявых, протертых на коленях, брюках.

Однажды, проходя по базару, на улице Ротте, он увидел в одной из лавок зеленый ящик со щетками и банками ваксы. В лавке не было ни продавца, ни покупателей. Он подошел к ящику, полюбовался им, провел рукой по щетине и, не будучи никем замечен, унес с собою эти вещи. Сделал он это безо всякой задней мысли, просто, ради удовольствия украсть; но не пожелал продать ящик и оставил его у себя. Иногда случайность помогает отыскать свое призвание.

На другой день, Браскасу уже сидел на углу площади Лафайетт, возле гостиницы Капуль, поставив перед собою новенький, резко кидающийся в глаза прохожих, ящик со щетками: Браскасу, с этих пор, сделался чистильщиком обуви.

Он был счастлив. Теперь свободен! Ни монахинь, ни хозяина! Лежа на животе, уткнув нос в теплый песок и подставив спину жгучим лучам полуденного солнца, он с наслаждением предался ленивой неге, изредка следя глазами за своею длинною тенью, перепрыгнувшею через шоссе; это сладостное безделие нарушал он лишь тогда, когда нужно было обтереть пыльные сапоги какого-нибудь прохожего, или хотелось послушать росказни извозчиков, с кнутами в руках стоявших около своих фиакров.

Он вкусил теперь всю прелесть ничегонеделания: сладость грез! Этот неизбежный спутник юношеского возраста пробуждал в нем по временам инстинкты любознательности.

Чаще всего два предмета останавливали на себе его внимание: большая желтая, с черными крупными, буквами, театральная афиша, прибитая к стене гостиницы, и парикмахерская — на другом углу — где висели завитые парики и длинные косы, между которыми, непрерывно повертываясь, помещались два женских бюста, сверкая белизной и румянами, с чересчур декольтированными шеями. Театр! Женщины!

Глядя своими подслеповатыми глазами на афишу, он представлял себе оживленные лица суетливых людей. Хотя ему ни разу не приходилось еще побывать в залах театра, но он, на основании слышанного, рисовал в своем воображении блестящие кенк е ты, яркое пламя люстр, расписанные потолки, роскошные туалеты сидящих в ложах дам; а там, вдали, на ярко освещенной сцене, далекие очертания фигур, поднимавших кверху, из под волн тюля и кружев, полные руки, открывавших рот, из которого вылетали дивные, мелодические звуки — казалось, то были не люди, а какие-то боги.

К подобным иллюзиям иногда примешивались воспоминания из его жизни в обители благочестивых сестер.

Когда же зрачки его до того утомлялись однообразным видом афиши, что имена актеров начинали казаться ему начертанными огненными буквами, тогда он опрокидывался навзничь и, положив голову на зеленый ящик, будто видел стоявшего вверху, в сиянии, Иисуса, в терновом венце, пригвожденным к золотому кресту и распевавшим хвалебные гимны.

Но почему то лицо Иисуса представлялось ему в виде первого тенора, с лорнеткой на носу, которому Браскасу уже несколько раз чистил сапоги на площади Лафайетта.

В этих видениях рисовались ему и женщины, но, преимущественно, в образе тех двух кукол, которые, за витринами парикмахерской, выставляли напоказ свои восковые торсы. Женщины эти тоже пели, волоча по мозаичному полу шлейфы своих атласных ярких платьев, но сквозь эти платья он угадывал нагие формы, которые ослепляли его не менее, чем вся роскошь и пестрота их нарядов.

Выйдя из-под обаяния грез и вернувшись к жалкой действительности, он снова видел перед собой желтую афишу и механически двигающиеся бюсты. При этом, он протирал глаза, тер уши и апатично садился снова на ящик.

Однажды, чистя сапоги тенору, он сказал ему:

— По два су в день — это в неделю составит 14 су. А цена билета третьего ряда галереи, именно, 14 су. Я в течение семи дней буду даром чистить вам сапоги, если вы дадите мне билет за эту цену.

Тенор громко расхохотался и, сказал:

— Так ты любишь театр, малютка? Приходи сегодня вечером, назови мое имя контролеру, и тебя пропустят.

Сильно обрадованный и внезапно охваченный желанием быть великодушным, Браскасу вылил целую коробку ваксы на сапоги тенора и до того навел на них глянец, что в них, как в зеркале, ему представилось отражение вертящихся кукол.

Но когда, очутившись в театре, он увидал актеров и актрис, то это произвело на него грустное впечатление, и он стал к ним крайне равнодушен и даже казался печальным. Ему сразу бросились в глаза — некоторые люди обладают такой способностью быстро, всесторонне схватывать предмет — и грубые краски декораций, и слишком яркие румяна женщин, и лоскутные, увешанные погремушками и позолотой костюмы мужчин. Будь он ребенок-поэт, тогда мечты пересилили бы действительность, и в колебании газовых женских юбок воображение помогало бы ему увидеть взмахи ангельских крыльев, а вместо густого слоя румян — неподдельный румянец юности. Он же, дитя грубых инстинктов, в котором лишь на минуту сказалась восторженность юноши, он сразу понял истину и, после минутного раздумья, помирился с ней.

Раз запавшее сомнение мгновенно охватывает всю душу; подобно тому, как красивый мыльный пузырь, лопнув, превращается в мутные капли, так, именно, от соприкосновения с действительностью, рушатся воздушные замки упорных мечтателей.

Каждый поэт — мечтательный ребёнок, преобразившийся во взрослого мужчину.

Худо или хорошо, но Браскасу раз и навсегда постиг то, что называется истиной, свыкся с нею и полюбил ее. Почем знать, быть может, его мать тоже любила истину. И вот, сын проститутки отыскал то, чего не хотят видеть многие, и пошел по следам своих предков.

Почти каждый вечер он заходил в театр, незадолго до окончания спектакля, выпрашивая для этого контрамарки у соскучившихся зрителей. Через какое-то время, он настолько освоился в театре, что чувствовал себя, как дома; то критиковал манеру пения лучших певиц, то порицал баритона; аплодировал и освистывал зачастую потому только, что подучал за это плату.

Сделавшись вожаком партии подобных себе негодяев, он стал представителем особого рода власти, с которой приходилось считаться артистом, в дни своих дебютов. Постоянные абоненты давно уже ознакомились с этим тщедушным безобразным созданием и знали его привычку сидеть, положив подбородок на свои кулаки; если он делал недовольную гримасу, то все говорили:

— Будут освистывать.

К актрисам, впрочем, он был снисходителен, досадуя лишь на то, что не имел возможности сидеть в креслах у оркестра, откуда виднее наблюдать за ножками танцовщиц, ни на авансцене, чтобы заглядывать за корсаж. Особенно же был снисходителен к певицам, отличавшимся своею толщиною.

Однажды, ему предложили пять франков за то, чтобы он освистал одну толстушку; деньги он взял, но аплодировал ей очень усердно, за то, что толщина рук этой дебютантки равнялась толщине ног, которые она поднимала очень высоко. Скоро этот капризный, грубый, беспощадный человек сделался пугалом для многих.

Случилось ему переходить площадь Лафайетт, где он опять увидел желтую афишу и двух вертящихся кукол; остановившись перед ними, он как бы устыдился самого себя — то было последний раз в его жизни — разорвал афишу, плюнул на витрину и, нажав плечами, пошел далее. Со всем этим счеты были покончены.

Теперь его занятие состояло в том, что, ходя взад и вперед по тротуару, с заложенными в карманы брюк руками, в распахнувшейся блузе, он караулил у подъезда театра или консерватории входящих артистов и предлагал им доставить письмо или присмотреть за любимой женщиной. Его скоро приметили.

Влюбленные в хористок студенты обращались к его посредству, но с некоторой робостью, как к какому-либо должностному лицу. Все знали, что он был в приятельских отношениях с консьержем театра. Входя за кулисы, он окружал себя какой-то таинственностью. Когда же он возвращался оттуда с ответом и ожидал, переступая с ноги на ногу, обещанной монеты, взволнованные юноши смотрели с удивлением и даже с некоторым страхом на того, который так спокойно проник в этот чудный театральный эдем; и в его лохмотьях им чудился запах запрещенного плода.

Однажды, вечером, выйдя из-за кулис, с запачканным пудрой рукавом блузы, он вскричал на парижском наречии — так как, с некоторых пор, отрекся от своего сельского жаргона:

— Ба! Они целовали меня!

С этой минуты, ему стали завидовать. Это льстило ему и удовлетворяло его честолюбие. С помощью интриг, он сделался фигурантом, потом хористом, так как у него был слабый голосок. Теперь он также, носил расшитые золотом и галунами платья и, стоя вблизи рампы, очень заботился о своих жестах, стараясь держать себя гордо и грациозно.

Благодаря тому, что фальшивая борода скрывала наполовину его некрасивое, лицо, он очень нравился гризеткам — в то время, гризетки еще водились в Тулузе — которые по воскресеньям занимали места в галерее второго яруса. Его предпочитали даже приказчиком в пестрых галстуках и самим подпоручиком. Но, чуждый всякой аристократии, он презирал женщин, носивших на голове платки, довольствовался теми, что носили чепцы, и враждовал со шляпками.

В театре он также имел успех, прищурив глаза, раздув ноздри, он ядовито улыбался, выкидывал разные фарсы и грубо говорил: «О! гадость!» Но все это забавляло фигуранток, получавших всего лишь пятнадцать су в вечер. Он своей особой напоминал им их родное гнездо, ведь, вид лохмотьев приятен выходцам из грязи. Кроме того, он умел ловко воспользоваться антрактом и временем их переодевания, чтобы быть возле них в эти минуты. Он брал их за талию, нашептывая, при этом, разные любезности, или запускал им свои длинные ногти за корсет, что вызывало в них взрывы хохота. Когда же в коридорах раздавался звонок режиссера, он поспешно оправлял на себе платье, говоря: «Можно ли быть таким дураком!» И пока они торопливо одевались в костюмы швейцарок или придворных дам, он не спеша расчесывал свою бороду перед зеркалом

Однако, заботясь об удовольствиях, он, в то же время, не упускал из виду и своих денежных интересов. Слишком увлекающийся, но и хороший практик, он продолжал служить посредником, одновременно, не покидая своей службы и в высших сферах. Познакомить студента с хористкой? Фи! Это свойственно рассыльным, друзьям консьержей, которые бродят по вечерам, заложив руки в карманы, около входных дверей артистов. Уже прошло то время, когда он получал лишь мелкую монету в награду за свои услуги; теперь же он не беспокоил себя иначе, как за несколько луидоров. Держа в одной руке письмо, а в другой коробку с дорогими перстнями, безделушками, он подстерегал первых лучших певиц в ту минуту, когда они выходили из лож, следовал за ними и, сделав им знак, перешептывался с ними на ухо. Таким образом, он приобрел популярность сваей профессии, сделался деятельным посредником между свободной молодежью и закулисной проституцией. Все знали, что в этих делах нужно обращаться, именно, к нему, так что он занял как бы никоторое официальное положение в этом кругу.

В начале театрального сезона, ни кто иной, как Брискасу, с беспристрастием, которое хорошо вознаграждалось впоследствии, помогал распределению красивейших женщин трупы между городскими «господами». Зарабатывая много, он был крайне скуп и никогда не истратил ни гроша для подарка какой-либо фигурантке, ни разу не купил вишень ни одной гризетке квартала Полигон. Поэтому-то, однажды, в воскресенье — ему тогда было двадцать пять лет — его увидели прогуливающимся в аллеях Лафайетт, в часы, когда играла музыка, одетым в сюртук, черную шляпу, с перстнями на пальцах, с золотой цепочкой на животе, беззаботно помахивающим своею тростью с дорогим набалдашником между двойным рядом стульев.

Фортуна ослепила его. Честолюбию не было границ. Он отказался от обязанности фигуранта, которая отнимала у него много времени и отдался исключительно своему главному промыслу. Расширял круг своего знакомства, вступил в дружбу с богатыми студентами, которым он служил развлечением, и, благодаря своей неустанной болтовни, проник в аристократические кружки. Готовый на все и ничем не брезгующий, знающий хорошие места для ужина и грязные — для любовных похождений; умелый в составлении меню и незаменимый в выборе женщин; успевший успокоить ворчливых кредиторов и жадных любовниц, игравший на бирже; часто фамильярный и всегда сострадательный, почти друг и вполне слуга, обедавший иногда в столовой и никогда не отказывавшийся сбегать в погребок, предлагавший быть вашим секундантом, и чистивший ваши сапоги в день дуэли; отличавшийся необыкновенным чутьем являться, именно, там, где нуждались в его услугах — он стал неоцененным фактором молодежи целого города.

Ему, однажды, пришлось встретиться с двумя себе подобными, такими же, как он: Минюхом и Филузом.

Минюх, длинный, худой и горбатый — нечто вроде кощея с большим узлом на спине — был человек, о котором говорили, что у него есть дела. Какие, именно, «дела» — этого никто не знал наверное. В сущности, он был агентом у двух-трех банкиров, которые ссужали молодежь мелкими суммами в экстренных случаях, беря пятьдесят на сто, и не иначе, как под залог. Ничто иное, как сбытчик старья.

Филуз, старый, в лохмотьях, грязный, с отвислой губой, с слезящимся глазом, постоянно твердивший: «Ла! Ла! Ла!» с прищелкиванием языком, идиот, ноющий, занимался, по-видимому, продажей шнурков и пакетов с английскими иголками в кафе студентов; но он никогда не продал ни одного пакета иголок, ни одного шнурка! В действительности же, он знал адресы маленьких гризеток, еще не имевших любовников или только что покинутых ими; и вот, раскладывая на столах свой мелочной товар, он говорил на ухо тем людям, которые ему внушали доверие: «Ла! Ла! Ла!» Маленький цыпленочек, четырнадцати лет, с ясными, как капля росы, глазами. Кто поцелует ее, тот все равно, что сорвет розу. Можно будет войти в сделку с семейством. Не дорого. В случае чего-нибудь, найдется двоюродный братец, который женится на ней, ла! Ла! Ла!

Браскасу, Минюх и Филуз — различные, но совпадающие друг с другом силы — отлично спелись между собой и, пополняя один другого, составляли чудесный ансамбль. Специальность Браскасу: актрисы; специальность Филуза — молоденькие девушки; специальность Минюха: деньги, необходимые, как в мансардах, так равно и в будуарах. Таким образом, общий барыш их достигал значительной цифры.

Но Браскасу, опьяненный успехом, пустился в предприятия. Быть может, в нем еще не совсем умер мечтатель. Он втянулся в громадные затеи; устраивал кафе-концерты, народные празднества, у городских ворот, где пили и плясали под деревьями. Тут, привязанные к правильному треугольнику мачты сверкали на солнце своими медными часами и серебряными соусниками, повещенными наверху в виде приза; битком набитые балаганы уносили, в своей бешенной стремительности, гризеток, с криком ловивших свалившиеся с них головные уборы, и парней, с веселым хохотом следивших за поднимавшимися, от быстроты взлета, женскими юбками. Там, клоуны и музыканты, наряженные гусарами, оглушительно свистят в тромбоны; тележки с ясновидящими, столы шарлатанов, атлеты, фокусники, поднимающие громадные тяжести, эквилибристы, танцующие на веревке, у которых в руках, вместо балласта, огромный шест, деревянные лошади, вращающиеся в своем неподвижном галопе — полная картина бесконечного веселья; под звуки башенной музыки, где гром барабана силится заглушить дребезжащий звон бубен, на огромном костре, устроенном из двух срубленных молодых дубов, жарится целиком бык с неснятой кожей и рогами!

Но, публика, вообще отнеслась к этим гуляньям равнодушно. Браскасу не смог покрыть своих издержек на подобные затеи и ему грозили: позор, тюрьма, судебный процессе и полное банкротство. Он занял у Минюха, который отнял у него под залог все, не исключая даже вертела, на котором жарился бык.

Он надеялся вознаградить себя за эту неудачу устройством загородной увеселительной таверны, где происходили еженедельные собрания, и которую он остроумно называл «Бал у Батилля»: туда могли являться люди и без верхнего платья.

Сначала, это предприятие имело успех, благодаря многочисленности посетителей известного сорта, но секрет хранился недолго, и в дело вмешалась полиция. Пронесся слух, что загородными сторожами был найден, однажды, утром, позади кабачка, в придорожной канаве, молодой человек, задушенный с помощью подвязки, которая была найдена у него на шее.

К счастью Браскасу, на публичном разбирательстве этого дела, в нем оказался скомпрометированным дядя префекта, очень уважаемый всеми старик. Телеграфировали об этом министру юстиции, и тот ответил шифрованной депешей:

«Прекратите дело». Однако, организатора этих венских вечеров попросили выехать из города и даже из Франции. Минюх и Филуз проводили его до заставы, со слезами на глазах. Он уехал в Испанию, вспомнив об одном из своих друзей — торговом агенте, который, обанкротившись, открыл банкирскую контору в Пампелуне. Он надеялся на помощь этого друга: у каждого свои иллюзии. Взяв билет на поезд он сказал: «у меня нет более ни гроша»; и он попросил луидор у Минюха, но тот, как нарочно, забыл взять с собою свое портмоне; Филуз, рыдая, отдал Браскасу два франка.

— По крайней мере, ты купишь себе табаку, ла! ла! ла!

В Пампелуне, изгнанник не нашел своего друга: банкрот был обвинен, как фальшивомонетчик.

— Проклятье! — вскричал Браскасу, узнав об этом, — неужели же я должен околеть с голоду?

Он обманул Минюха и Филузо: у него еще было двести франков, но этого было очень мало. И он стал ходить по городу, всматриваясь, вслушиваясь, стараясь подметить в этих незнакомых еще ему нравах жителей возможность какого-либо промысла для себя. Он был теперь в таком положении, при котором человек не брезгует ни чем, жертвуя даже честью. Но Пампелуна носит на себе отпечаток замкнутости, суровости и почти враждебности. Мрачные, темно-серые фасады домов с вечно спущенными жалюзи на окнах; двери отворяются редко и быстро захлопываются; всюду заметно желание отказать в приеме и даже решимость оттолкнуть от себя. Он шел наудачу, озабоченный.

На большой квадратной площадке, окруженной сводами и усаженной молодыми деревцами, угрюмыми и холодными, не чувствовалось ни малейшего признака радости, жизни:, только двое или трое дурно одетых детей шли друг за другом, даже не бегая; на каменной скамье лежал мужчина, прикрытый старым одеялом и полуприщуренными глазами следил за поднимавшимся кверху дымом своей сигары. Могильная тишина, ни стука проезжающей кареты, лишь, изредка доносится глухой, тихий шум шагов прохожих по мостовой. Жизнью дышала лишь одна лавка, приютившаяся в углу площади, в углублении свода; это была цирюльня, откуда слышался шум крикливых голосов и оживленные жесты посетителей. Вероятно, там, именно, и сгруппировалось все оживленное городское население; Браскасу дал себе слово наблюдать за этой лавочкой. Он продолжал бродить по улицам, по которым изредка проходила какая-нибудь служанка, с медным ведром на голове.

Вдруг он остановился, почти ослепленный. Перед ним, при ярком солнечном свете, обрисовалось громадное, изумительное красное пространство, жгучее, неотразимое, которое застилало ему глаза, как бы от внезапного прилива крови к голове; оно имело сходство с полем, покрытым кровью от недавнего жертвоприношения, или с равниной, сплошь усеянной пионами; мелькнула было мысль о жатве цветов.

Браскасу всмотрелся внимательнее.

Это был рынок, сплошь уставленный грудами индейского красного перечного дерева, которое составляет любимую приправу бедных классов северной части Испании. Позади корзин с плодами сидели продавщицы в лохмотьях, а хозяйки, то останавливаясь, то торгуясь и подтрунивая; но вся пестрота красок поглощалась одним ярко-красным цветом, напоминающим кровь.

Однако, подобно восходящему на горизонте солнцу, окруженному светло розовыми облаками, на этом красном фоне выделился белый женский лоб, осененный золотистыми волосами; высокая, необычайной белизны, с длинными густыми рыжими косами, она подвигалась вперед, вся светящаяся, с видом Форнарины, нарисованной на красно ослепительном пурпурном фоне.

Она проходила далее.

Браскасу заметил, что другие женщины отворачивались от нее, давая ей дорогу и присоединяясь к продавщицам, скрывавшимся за грудою перечного дерева; площадь как бы опустела, и мгновенно воцарилась тишина: проходившая женщина осталась одна, как единственное пламя на жертвенном алтаре.

Она на минуту приостановилась, презрительно закусив свою полную коралловую губу, и окинула рынок ненавистным и недоверчивым взглядом; затем, пошла далее.

Он последовал за нею, удивленный. Теперь он не видел ничего, кроме очертания тяжелых кос, спускавшихся на затылок.

Заметил он также и то, что люди скрывались при ее появлении. Там, где за минуту болтали трое кумушек, теперь не осталось ни одного человека; доносился резкий шум захлопывающихся ставень; одна безобразная старуха бросилась к мальчику, игравшему посреди улицы, и бегом унесла его домой; какая-то служанка выбросила к ногам прохожей всякий сор и вонючие куски объедков, очевидно, стараясь сделать это на смех.

Высокая женщина продолжала, не спеша, идти далее; только она несколько вытянула шею, взглянув вверх на служанку; Браскасу видел, что в ее взгляде все еще светилось недоверие, а на губах скользила презрительная улыбка.

В этом опустевшем и мрачном городе, она походила на королеву, проходившую по своей столице, на другой день битвы, презираемую и торжествующую.

Она повернула в узкий, отделенный высокими стенами, переулок. Ни дверей, ни окон: точно очень длинный коридор под узкой полосой неба. Она ускорила шаги и очутилась на зеленом лугу, который, постепенно повышаясь, ведет к черному крепостному валу, за чертою города. Ни одного дерева. Виднеются лишь два огромных столба заставы, поднимающиеся высоко к горизонту, с падающими от них цепями.

Она остановилась среди луга, перед небольшим, низким, четырехгранным зданием, с двумя окнами, невзрачного вида, с соломенной крышей, полу истрепанной ветром. Это был мрачный, некрасивый, сероватого цвета дом, но на окнах висели занавесы ярко-красного цвета.

Прежде, чем войти, женщина обернулась; Браскасу мог теперь разглядеть ее вблизи.

Скорее плотно закутанная — чем одетая — в шелковое серое платье, из самой тонкой блестящей материи, которая без всяких складок плотно охватывала горло и бока и тесно прилегала к телу; она, действительно, была полна какой-то победоносной красоты, со своими густыми, золотисто-рыжими волосам, с большими светло голубыми, ясными и глубокими глазами, с широко раздувавшимися при дыхании, ноздрями и ртом с пурпуровыми губами, походившими на зарумянившуюся ягоду, толстыми полуоткрытыми губами, с выражением какого-то высокомерия, в целом однако, выходило нечто повелительное и животное.

Она оглядела Браскасу и захохотала каким-то глухим, жгучим смехом, обнаружившим ее зубы — то был смех обрадованной волчицы.

Потом проговорила:

— Ты чужестранец!

Как большинство жителей южной Франции, Браскасу довольно хорошо понимал испанский язык и даже умел объясняться на нем, с примесью родного наречия, однако так, что его можно было понять.

Но теперь он не сразу ответил: этот резкий вопрос и неожиданное «ты» поразили его.

Она продолжала:

— Француз!

Он овладел собой, так как был не из числа тех, которыми надолго овладевает чувство удивления; привыкший к приключениям, он быстро осваивался с неожиданностями.

— Француз, — отвечал он, — даже больше, чем француз — гасконец.

— Ты следовал за мной?

— Да, Боже мой.

— Зачем!

— Потому что ты прекрасна!

— Да, я прекрасна, но ты безобразен. Итак, я тебе нравлюсь?

— Боже мой! — вскричал Браскасу.

— Ну, так приходи сегодня вечером, — сказала она, рассмеявшись своим бесстыдным смехом.

Потом, она вошла в дом и затворила за собою дверь. Он остался один на лугу, как то растерянно смотря на стены.

Несмотря на всю свою привычку к различным случайностям, такая поразительная невероятность, доведенная до абсурда, смутила даже его до последней степени.

Это приключение до того заинтересовало его, что он не думал более о неопределенности своего положения в незнакомом городе, о своих пустых карманах. Что это за странная женщина, при появлении которой воцарились тишина и опустошение, будто от призрака чумы, проносящегося по местечку? Зачем она сказала ему с таким странным смехом: «Приходи сегодня вечером!»

Он осмотрелся кругом себя, ища кого-нибудь, чтобы расспросить о ней. Ни одного живого существа — лишь там, вдали, часовой ходит взад и вперед от одного столба до другого. Ему подумалось, что этот солдат мог знать обитательницу дома с красными занавесами, и направился к заставе.

Скука праздности располагает к болтовне с прохожими; солдат не заставил себя просить и сам вступил в разговор с Браскасу; предложил папироску и взял взамен сигару — скоро они стали разговаривать, как самые близкие друзья.

— Кстати, товарищ, не знаете ли вы, кто живет там, в том домике?

Солдат побледнел, потом, как бы почувствовав себя глубоко оскорбленным, подошел прямо к незнакомцу и направил на него острие шпаги. «Тупая обезьяна!» подумал Браскасу и бросился прочь от него; он вовсе не хотел подвергать себя опасности ради любопытства.

Тут он вспомнил о лавочке цирюльника, болтливой и шумной; вероятно там легко будет получить нужные указания. Браскасу вернулся в город и направился к площади; вероятно, ему необходимо было побриться.

Но, войдя под своды, он сделал жест разочарования: лавочка почти опустела; это был не тот час, в который, обыкновенно, бреются и стригутся жители Пампелуны, читая газеты, или, в ожидании своей очереди, рассуждают о политических новостях, иногда с оглушительным криком и жестами трибуны. Цирюльник стоял возле единственного своего посетителя, которого он молча брил и охорашивал, с какой-то почтительной серьезностью.

Все-таки, Браскасу вошел и, в ответ на вежливое приглашение цирюльника, сел перед мраморным столиком, над которым висело зеркало; но, через несколько минут, он почувствовал себя, как-то неловко. Не зная, куда уставить свои глаза, он стал разглядывать прейскуранты парижских салонов косметики, золотые рамки которых симметрично красовались по всем стенам лавочки; мельком взглянул он также и на человека, которого брили.

Это был человек, около шестидесяти лет от роду, лысый, с бахромкой седых волос на черепе, спускавшихся до ушей и даже на затылок, вроде какого-то чересчур широкого для головы чепца. Внушительного вида, одетый весь в черное, он должен был быть значительным лицом в городе; вероятно, чиновник.

Несколько обеспокоенный присутствием такого важного лица, Браскасу не спешил вступить в разговор с цирюльником, который, к тому же, осторожно водя своей бритвой по намыленному подбородку клиента, казался глубоко погруженным в это занятие и прерывал его для того лишь, чтобы произнести, с низким поклоном, чуть не касаясь до земли:

— Не соблаговолит ли дон Жозе отклонить шею назад! — Или: — Пусть дон Жозе позволит мне поднять его голову за кончик носа!

Тогда дон Жозе откидывал шею, позволял брать себя за нос, с какой-то высокомерно-снисходительной усмешкой.

Наконец, Браскасу решился быть мужественнее. Извиняясь — предварительно за плохое знание испанского языка, он объяснил, что, сегодня, утром, в первый раз приехал в Пампелуну и встретил на улице, весьма просто одетую женщину, но поразительную красавицу, блондинку, почти рыжую, и прибавил, что очень желал бы узнать…

Дон Жозе вскрикнул: бритва оцарапала ему подбородок, и капля крови окрасила мыльную пену.

При этом крике, цирюльник окончательно растерялся; он бормотал что-то, хватался за волосы и чуть самому себе не перерезал горло, с отчаянья, этой же самой злополучной бритвой. А между тем, он не был виноват в том, что его рука дрогнула: мог ли он владеть собой, когда услышал, что речь идет о Франсуэле, об этом демоническом создании, и, притом, в его квартире, в присутствии дона Жозе, в присутствии полицейского!

Повернувшись к Браскасу, он злобно вращал своими сверкающими ненавистью глазами и гневно потрясал бритвой. Полицейскому захотелось сгладить эту неприятную случайность. Он сказал ласковым, добродушным тоном, что беда не велика, так как ранка очень поверхностная; что, конечно, было бы лучше, если б этот «господин» вовсе не говорил о Франсуэле, но что это ему, как иностранцу, извинительно; кроме, того, он, — чиновник и отец семейства, смотрит на это скорее, как на невинное любопытство, чем на преступное желание; и наговорив еще много таких умиротворяющих слов, он нашел нужным сказать в заключение — и довольно сухим тоном — что если путешественник будет упорствовать в своем желании разузнать об этой «твари», то ему гораздо удобнее обратиться в другое место и к другим лицам.

Браскасу не желал ничего лучшего! Ему очень не хотелось ссориться с полицией, и тем более тотчас по приезду в Пампелуну.

Поэтому, вежливо извинившись и посоветовав наложить особого рода пластырь на ранку, он уже хотел уйти из лавки, как вдруг дон Жозе вскочил со своего места и, указывая обеими руками по направлению площади, громко вскрикнул:

— Подождите, сударь! если уважение, с которым должны относиться друг к другу все порядочные люди, не позволяет нам сообщить вам, что за личность Франсуэла, мы, по крайней мере, можем указать на то, что она сделала. Быть может, этот факт послужит вам годным указанием! Взгляните, сударь! Взгляните сюда! Говорю вам!

Отчасти изумленный таким торжественным заявлением, Браскасу не двигался с места; он увидел, что цирюльник упал на колени и крестился, бормоча молитву. Тогда он обернулся. По площади шла похоронная процессия; по сторонам тянулись два ряда молодых, печально стоящих деревьев.

Позади священника, одетого в креповую мантию и медленно ступавшего рядом с четырьмя мальчиками из певчих, который держал в руках серебряный крест с золотым распятием, в такт процессии, раскачивались носилки на плечах шестерых мужчин, одетых в черное; поверх гроба, покрытого длинным белоснежным покрывалом, печально красовались букеты и гирлянды белых лилий, белых роз и бледных асфоделий; за ними шли склонившиеся плачущие женщины в темных шерстяных платьях, под густыми черными вуалями, из-под которых слышались их рыдания; а дальше, по пяти в ряд, многочисленные члены различных конгрегаций тянулись длинной вереницей за траурным кортежем, пестря своими, кто синими, кто темными, кто рыжими, перевязями, перекинутыми за спину.

Полицейский продолжал:

— Дон Телло де Неура был милейший молодой человек, почти еще дитя: он подавал большие надежды своим родителям и учителям; его предназначали на служение церкви, и из него вышел бы достойный священник. Он уже был очень образован, но всегда говорил о себе очень скромно, тихим голосом, опустив глаза в землю. Теперь он умер.

— Какая-нибудь внезапная болезнь? — спросил Браскасу, стараясь казаться опечаленным.

— Нет, — отвечал чиновник.

— Случай?

— Нет.

— Но что же случилось с этим прекрасным молодым человеком?

Дон Жозе отвечал:

— Однажды, вечером, он зашел в дом Франсуэлы.

И, проговорив эти слова, дон Жозе сделал вежливый прощальный поклон.

Браскасу, низко поклонившись, вышел из цирюльни. По правде сказать, он плохо понимал, что общего могло быть между Франсуэлой и смертью дона Телло; но зато он отлично понял, что не безопасно было расспрашивать жителей Пампелуны об этой ненавидимой всеми и прекраснейшей девушке. И он воздержался от этого. В гостинице он остерегался расспрашивать о ней хозяйку и служанок, из боязни быть выгнанным за дверь; промолчал об интересующем его и в кабаке, где ему подавали мелкий вареный горошек и котлеты, поджаренные на испорченном масле, будучи уверен, что, при первом вопросе о Франсуэле, ему швырнут в лицо блюдо с горячим маслом или с горошком, твердым, как дробинки, которые легко могли вышибить ему глаз. Но он мучился с этим вопросом с крайне несвойственной ему лихорадочной горячностью.

Браскасу — одаренный известного рода смышленостью и, в то же время, человек скрытный, подозрительный, недалекий и пронырливый — имел в своем характере ту замечательную особенность, что не довольствовался первым явившимся у него предположением, для разъяснения чего-либо, потому только, что оно было слишком просто.

Многие, в подобном случае, сказали бы себе:

— Дело просто! красивая девушка, которую обвиняют лишь за то, что она блондинка и не имеет предрассудков!

Нет, он чувствовал, что Франсуэлу окружает ненависть совсем иного рода, чем та, которой подвергаются полные куртизанки; так как он почуял в ней редкостное создание, необъяснимое, ненормальное, быть может, восхитительное, быть может ужасное. Ведь иногда сама действительность походит на невероятное; существуют же чудовища. В то же время, хотя он и не верил в предчувствия, но как-то смутно предугадывал возможность чего-то общего между Франсуэлой, сильной и властительной, и немного тщедушным и невзрачным; лисица, в данном случае, могла сослужить службу льву.

Лишь только наступил вечер, как он отправился в переулок, тянувшийся между двумя длинными стенами. Его изумило то, что к нему прикоснулось платье священника, который спешил куда-то и опередил его. «Гм!» Но он не обратил большого внимания на эту встречу и продолжал идти в впотьмах, ощупывая стены; вдруг на него повеяло свежим воздухом с такой силой, как это случается, когда выйдешь на широкое, чистое загородное место.

Вся, постепенно повышавшаяся, луговина чернела под низко нависшими тучами, откуда повременном раздавались глухие раскаты грома; городские укрепления в этом мраке, как-то сливались с землей и шпага невидимого часового мелькала вдали, там и сям, как движущаяся змейка, то блестевшая в воздухе, то погасавшая. Лишь два, ярко освещенных красных окна боролись с темнотой ночи. Неподвижные и прямонаправленные в сторону города они будто угрожали ему. Ему напомнили они два адских жерла отверстия, вечно открытых и всегда готовых поглотить каждого.

Браскасу обрадовался; свет в окнах доказывал, что его ждали — он пошел быстрее. — О! О! кричал он. По лугу проходили люди. Вдруг у него мелькнула мысль о возможности западни; при нем было двести франков, и он пожалел, что не оставил их в гостинице. Обеспокоенный этим предположением, он осмотрелся кругом. С разных сторон приближались человеческие фигуры, которых он, ослепленный видом красных окон, сначала, не заметил, множество людей, сошедшихся из разных частей города, отдельно идущих, — но, как казалось ему, направлявшихся к одной цели. Эти ночные гуляки описывали на ходу ту линию, которую имеет распущенный веер, отдельные части которого все вертятся на одном жолнере, а центром для них служил домик Франсуэлы, ярко освещенные окна которого походили и на кровь.

— Бог мой! — вскричал пораженный этим сборищем людей Браскасу.

При том же, эти люди как бы по заранее сделанному уговору старались не замечать друг друга. Они шли прямо и поодиночке. Среди торжественной ночной тишины, Браскасу слышал лишь глухой шум шагов по траве и учащенное дыхание прохожих, несмотря на то, что они ступали медленно, даже осторожно, как-то согнувшись, точно подстерегая дичь и приготовляясь внезапно прыгнуть на нее.

— А! Ба! А! — повторял тем более изумленный Браскасу, что глаза его, теперь уже привыкшие к темноте, смогли узнать в человеке, шедшем слева около него, цирюльника — а справа — полицейского дона Жозе.

Как вдруг, мгновенно, все шедшие одновременно вздрогнули, подобно тому, как если бы под ногами у одного из них внезапно воспламенился порох; а затем, среди всеобщего смятения, виднелись лишь вытянувшиеся шеи, поднятые кверху головы и жадно протянутые вперед руки.

Из-под красных занавесей выглянула Франсуэла, вся в белом и в золоте.

Они бросились туда, опережая один другого, задыхаясь, толкаясь; черные плащи развеваемые ветром хлопали по воздуху, как крылья, на которых они неслись к этой очаровательной девушке, напоминая собой полет тех ночных бабочек, которых влечет к себе и поглощает огонь.

Но Браскасу бросился первым. Она увидала его и, произнося: «Ты!» тотчас же захлопнула окно; в ту же минуту, дверь отворилась, и он вбежал в дом.

Он был ослеплен.

Сначала, на него произвели сильное впечатление, одуряющее благоухание и роскошь обстановки, в которой он очутился, порывисто ворвавшись в комнату; тепло, благоухание, краски; каким-то лучезарным виденьем представлялась ему эта смесь огня, редкостных цветов и пестроты перьев почти неземных птиц; даже являлась мысль, что все эти яркие краски и золото, эти душистые растения и всюду разбросанные огни — суть не что иное, как сброшенная одежда Франсуэлы, которая улыбалась ему, полунагая.

Оправившись от минутного замешательства, происшедшего вследствие резкого перехода из темноты к свету, Браскасу мог уже лучше вглядеться в окружающее. Он находился в узкой комнате, обитой ярко-красными обоями, на которых висели золотые канделябры; там и сям куски голубого, розового и зеленого атласа висели по стенам тянулись по ковру, без всякой видимой причины или необходимости, просто ради яркости красок, представляя собой искусственно созданную и фантастически пестревшую лужайку. Кроме того, бокалы, безделушки, соломенные украшения. А ослепительный свет двадцати свечей, отражавшийся в кристаллах, как яркое пламя отчетливее обрисовывал весь этот шелк и мерцал на позолоте; а Франсуэла, белая и полная, соблазнительная в своем спущенном пеньюаре и закутанная массою густых волос — обезумевшая, быть может, пьяная, так как шатаясь, сделав несколько шагов, она облокотилась на горлышко бутылки, которая упала тут же со стола — Франсуэла, краски, аромат, тепло, все, под обаянием ее чудной красоты, казалось какой-то баснословной картиной роскоши и веселья.

Она сказала смеясь:

— О! Как ты безобразен! Но, кажется, французы очень забавны! Ты, ведь, заставишь меня смеяться, скажи?

И полная неги, готовая отдаться, с грацией ласкающегося животного, она обеими руками обвила шею маленького человека.

Он, изумленный, почти испуганный, увернулся от этого горячего порыва ласки и прошептал:

— О! посмотрим, посмотрим, но кто же вы?

Он уже не смел теперь сказать ей «ты», находя ее слишком прекрасной.

Все еще смеясь, но высокомерным тоном, она громко вскричала:

— Кто я? Та, любви которой добиваются многие, и которая отдается. На что тебе знать более? Ты добивался меня, вот я. Разве я не так блестяща, как звездочка, и не так прекрасна, как цветок? Но звезды слишком высоко, а цветы еще нужно сорвать; я — вся пламя и чувственность. Насыться этим пламенем и насладись благоуханием. Но что с тобой? Уж не трус ли ты? Быть может, ты боишься этого безумного опьянения? А! Да, я понимаю, тебе говорили обо мне горожане, они сказали тебе: «Это чудовище, берегись!». Негодяи! Подлецы! За что они ненавидят меня — за то разве, что я люблю их? Жены плачут, невесты приходят в отчаянье; но какое мне дело до всего этого? Разве я обязана заботиться о нерушимости брачных уз и о целомудренности ребяческих любовных свиданий? Я предназначена судьбой нарушать покой и счастье других; пусть сторонятся, иначе я увлеку их за собой в бездну. Когда я прохожу мимо мужчин, глаза их загораются, губы дышат сладострастием, а на шеях напрягаются жилы. Так и должно быть — ведь, нет никого прекраснее меня! Нет ничего удивительного в том, что вихрь гнет тростник, и что пожар поглощает солому. Положим, я причиняю, зло; многие умерли с отчаяния потому только, что я сказала им: «Не хочу более»; или разбила их жизнь, сказав: «Хочу еще». Почему первые не переставали любить меня? Почему вторые не могли более любить меня? Я не ответственна ни за глупость одних, не за безумие других. И потом, о чем могут жалеть эти трупы, которых я живыми держала в общих объятиях? Сегодня хоронили дона Телло, этого прекрасного молодого человека; колокола провожали его своими похоронными заунывными звуками, между тем, как под черными вуалями раздавались рыдания плакавших женщин; и все матери проклинали меня, представляя себе, что и их сыновья могли бы также умереть из-за меня, как умер тот. — Черт возьми! Но, пусть оживет это бледное дитя и пусть скажет, не получил ли он, взамен своей жизни, столько наслаждения и восторгов любви, что чудные образы этих волшебных сновидений могут наполнить собой его могильный сон! Да, они уверены в этом, эти люди, которые говорят: «Я ненавижу ее!» И они нагло лгут. Солома не может ненавидеть костер, так как ее прямое назначение превратиться в мерцающие искры. Днем они убегают от меня, правда, но, все же оглядываясь назад, чтобы еще раз взглянуть на меня, чтобы унести хоть частичку меня в своих глазах, а потом, едва наступит ночь, в тот час, когда демоны — искусители блуждают вблизи грешных душ — никто иной как Франсуэла доставляет им небесные восторги любви, и только у ней дышат они жгучим дыханием неги; если же они, вопреки своему желанию не идут ко мне, то благоухание моих волос всю ночь не дает им уснуть и возбуждает лихорадочный жар во всем теле. Но они и не имеют сил отказаться от меня! Ты видел их! Да, ты их видел! Ползком, пробираясь в темноте, они идут сюда. Разве ты не чувствуешь их присутствия, вблизи нас? Они окружают нас зачарованным кругом затаенных желаний, который все приближается и сжимается все теснее. То жгучее пламя, которое сжигает нас теперь, быть может, вызывается силою их пламенных взоров, проникающих сюда сквозь стены; их знойное дыхание страсти бросает меня в твои объятия, и уже не твои только, но и их руки, обнимают меня.

Она говорила это оставаясь чудовищно прекрасной. Он ровно ничего не понимал, привыкший к молчаливому выражению скрытной вульгарной страсти, ошеломленный этой дерзкой откровенностью грязного цинизма. Он предполагал найти здесь нечто очень простое, заурядно, пожалуй, и великое, по сравнению с ним маленьким человеком, но уже не в такой степени чудовищно-великое. Будучи сам ничтожеством посредственности, он отворачивался от истинно великого, даже во зле. Потом, ему не нравилась эта манера говорить — какая-то необычайная, полная очарования и блеска, и, в то же время, своего рода педантичная, при всей своей дикости. Что же это за женщина? Смесь синего чулка с женской натурой? Но жест, сделанный ею пришедшим людям, мог быть только жестом пророчицы. Но, ведь, это могло выйти у Франсуэлы не более, как под влиянием минуты — он взглянул при этом на две стоявшие на столе, и почти опорожненные бутылки — невозможно допустить, чтобы подобная экзальтация была ее нормальным состоянием. Словом, он чувствовал неизбежную необходимость вернуться — не с неба, но из ада — на землю, и, при этом, попытался разрушить грустное восхищение простым, даже очень вульгарным, словом, которое он говорил уже раз двадцать, при подобных встречах:

— Франсуэла, не расскажешь ли ты мне свою историю?

Она взглянула на него широко раскрытыми глазами, удивленная.

— Ба! Разве у меня есть история, или, даже, если я имею ее, ты думаешь, я помню ее? Я сама не знаю, как того, откуда я явилась, так и того, куда иду. Знаю только то, что делаю, вот и все. Я забываю опьянение вчерашнего дня в опьянении сегодняшнего. Что мне за дело до прошлого! Моей жизни не нужно возврата.

Но, говоря это, она как будто задумалась и потом резко проговорила:

— А впрочем, я постараюсь рассказать тебе свою историю, если это тебя занимает! Я ведь никогда не пробовала вспоминать о ней; попытаюсь. Ты подал мне мысль узнать и понять самое себя. Быть может, это развлечет меня. Я читала много романов, почему бы мой собственный не смог заинтересовать меня? Разумеется, нельзя было бы написать такую книгу. Однако, посмотрим. Вот я также интересуюсь теперь собой, как и ты. Вероятно, будут и неожиданности. Слушай, если хочешь; я также буду слушать.

Она легла на ковер, укуталась в свой яркий шелковый пеньюар и осталась неподвижной, лежащей вполуоборот, опершись локтями на материи, уткнув подбородок на ладони, с лицом, закрытым густыми прядями распущенных волос, которые падали вдоль всего тела, точно те баснословные мифологические животные, полульвы, полубогини, которые встречаются иногда в нишах.

Сначала, она заговорила медленно, как-бы во сне.

— Была ли я ребенком? — Не думаю. Едва родившись, уже стала женщиной. Я никогда не играла; припоминаю детские хороводы, где танцуют под звуки песен, обручи, которые катятся, как колеса, воланы, перебрасываемые друг другу; я проходила мимо игр и смеха, не вмешиваясь в них, как взрослая, озабоченная другими мыслями; это, конечно, были не мысли, а скорее, инстинкты. Но, вся погруженная в интересы настоящего, я плохо умею провести границу между моим тогдашним существованием и теперешним. Жизнь моя представляется мне каким-то бесконечным, вечно одинаковым продолжением предыдущего: просто кажется будто у нее не было начала. Какое-то появление без воспоминания об отъезде. Даже, смотрясь в зеркало, я вижу себя такою же, как была. Ошибаюсь, конечно. Должна же я была быть маленькой девочкой. Погоди, не говори ничего, дай мне порыться в воспоминаниях. А! наконец, вспомнила.

Да, была маленькой, но стройной и полной, с такими же губами, смелой, дерзкой, шедшей прямо навстречу людям, смотрящей им в лицо, точно надеясь прочесть что-то в их глазах. Все удивлялись. Иногда, кто-либо из посетителей, посадив меня на колени, сначала, с улыбкой смотрел на меня долго и пристально, когда я прижималась к нему, закинув голову назад и закрыв глаза, как кошка, которую гладят; потом, он меня резко отталкивал, смотрел на мать, по видимому, стараясь подыскать нужное слово, вставал, как-то смущенно раскланивался и, не поцеловав меня, уходил. Мне было в то время семь или восемь лет. Я вечно пряталась по углам, где повторяла слова, услышанные мной в прихожей, смысл которых был для меня непонятен, но звучность их надолго оставалась в памяти и как бы опьяняла меня; иди же, наконец, всматривалась пристально, до того пристально, что зрение утомлялось в картины, развешенные по стенам: бледные мученики, без одежд, распятые на крестах; склонившиеся к подушке молодые люди, протягивающие свои белые руки к уснувшим женщинам. Эти фигуры точно оживали, поворачивались ко мне; они говорили какие-то таинственные слова, от которых меня бросало в жар; руки и голова горели, как и все тело. Иногда я быстро вскакивала, влезала на стул, на мебель, чтобы достать эти живые образы, и льнула губами к этим голым рукам, к прекрасным лицам, досадуя на то, что картины не возвращают мне поцелуя, скребя пальцами бездушное полотно, которое не отвечало на мой порыв.

Ночью следовали сны. Были ли это сны? Нет, смутные, но трепещущие видения. Ни одного цельного существа, подобного живущим, но лишь очертания, прикосновения к телу, ласки. Я просыпалась, измученная, вся в поту, с до крови закушенными губами, задыхающаяся в крепко сжимающих меня объятиях моих собственных рук, окончательно разбитая. Тогда говорили: «Бедная малютка! Она лунатичка». Когда мой отец и мать — мы были очень богаты и жили в Барселоне, в великолепной, вилле на берегу моря — отправлялись путешествовать, я ложилась спать на постели со служанкой, которой был поручен надзор за мною.

У этой девушки был любовник, которого она тайком проводила по вечерам в свою комнату: какой-то малый, с грубыми манерами, темноволосый, почти брюнет, в жилете, расшитом сверху позументом. Вероятно, какой-нибудь тореро. Они вместе ужинали, рассказывая друг другу разные истории или целуясь, чтобы убедиться в моей скрытности, они сажали меня ужинать с собой. Помню, что этот человек часто смотрел на меня исподтишка, в то время, когда его любовница отворачивалась в другую сторону. Мне тогда было девять лет, я росла и полнела. Иногда также он брал мою голову в свои маленькие, но жесткие руки; при его прикосновении, будто иглы кололи меня по всему телу, а он до того сжимал меня, что я едва не кричала. Тогда он что-то говорил, чего я не понимала, но что, должно быть, было очень смешно, так как он громко хохотал, она также не менее его — вероятно, из ревности. Но он, между тем, делал мне больно, сжимая все сильнее и сильнее. Глаза мои горели, точно от вина, и в голове, у самых корней волос, я ощущала жгучий жар. Мною овладевало какое-то безумие; хотелось броситься на этого человека, впиться ему ногтями в горло, разорвать, укусить его. Но я не жаловалась на боль, глядя на него снизу. Мне также хотелось, чтоб он задушил меня. Потом, служанка вставала: «Уже поздно! иди, Франсуэла, ложись и засни — поскорее». Я раздевалась, в то время, как он шептал ей что-то на ухо, среди шумных поцелуев.

Укутавшись в холодное еще одеяло, я ложилась около стены и закрывала глаза. Моя кожа была так горяча, что холод постельного белья казался мне каким-то ледяным покровом; пальцы моих обеих рук; крепко прижатые к груди, впивались в нее, как когти. Но хотя я чувствовала во всем теле лихорадочный жар и озноб, я лежала неподвижно, стараясь поплотнее прижаться к постели, чтобы не дрожать; несмотря на душившие меня спазмы в горле, я старалась дышать тихо и ровно, чтобы меня сочли спящей. О! эти ночи! эти ночи! Никакие адские муки не удивят меня более, потому что я испытала их! Если можно представить себе охапку соломы, которая горит вечно, никогда не сгорая — таково было мое состояние! Горящие глаза, горящие губы, изнурительный пот, готовая зарычать, прыгнуть и, в тоже время, неподвижно лежащая в каком-то столбняке, с судорожно сжатыми кулаками у рта, обессиленная настолько, как будто меня сдерживала надетая рубашка из раскаленного железа. Впрочем, раз… я вскрикнула.

— Слышишь! малютка! — сказал мужчина и стал безумно целовать меня.

Но она вцепилась ему в лицо, они подрались, и на шум сбежались люди. Этот случай не остался в тайне, и, как только вернулись мои родители, служанку выгнали вон, а меня поместили в монастырь.

Долгое, время я чувствовала себя там какой-то ошеломленной, среди холодных высоких стен и суровых сестер, почти таких же бездушных, как стены. Обо мне говорили: «Идиотка»! Делая вид, что ни о чем не думаю, я думала всегда и о многом в течении многих месяцев; но губы мои жег, как раскаленный уголь, тот поцелуй, и я бережно хранила его, боясь, чтобы другие не погасили этого пламени. Я поняла! я узнала! С тех пор все то, что я видела, слышала, узнала из книг, скорее лишь помогало расширению и усвоению области этого знания, нежели пробуждало рано проснувшиеся инстинкты. Все, бросаемое на костер, становится добычей пламени, все, попадающее в ад, обречено погибели. Мною овладела страсть к чтению и изучение; предмет изучения был для меня безразличен, и всякая книга удовлетворяла меня, так как не было такой, на страницах которой я — доходившая до галлюцинаций, под гнетом неудовлетворенных желаний — не находила бы хоть намека на сладостную тайну греха. Даже сказания о житие святых опьяняли меня, как волшебные рассказы о любви; я представляла себя нагой, с распущенными волосами, искусительницей отшельников, во время их молитвы.

А между тем, я ходила по длинным со сводами монастырским коридорам, блуждая, как загнанное на охоте животное, с такими жестами, которые изумляли всех, бормоча непонятные для других слова, иногда импровизируя песни и стихи. Сначала, меня прозвали «идиоткой», теперь же стали называть «безумной».

Однажды, оставшись одна в часовни, я стояла с жадно устремленным к алтарю взором: «На что вы так смотрите? — спросила меня сестра. — На этого человека! — отвечала я, указывая ей на Бога. — А, ведь, я, тогда не была атеисткой — нет еще, вовсе нет. Я исполняла свои религиозные обязанности, постилась, исповедовалась, находя несказанную прелесть в том, что могла высказать другому человеку свои желания. „Я влюблена!“ сказала я, однажды, молодому священнику, который меня исповедовал.

— О! — испуганно вскричал он, — в кого же?

— В тебя! — закричала я ему.

Мы ушли вместе. Как? Не помню. Припоминаю, что взбирались по стенам куда-то, потом, что двери в башню отворяли нам сестры-подвижницы, говорившие: „Джизус Мария!“ и при этом сожалевшие о том, что не могут последовать за нами. Он все еще колебался, этот красивый священник, чувствуя угрызения совести и боясь адских мук. Ведь, он, увлекал за собой меня, девочку четырнадцати лет. Потом мы бежали по полю, под сводом голубого неба. Когда он изнемогал от усталости, я бросалась к нему, все трепещущая; он набирался силы, вдохнув в себя аромат моих волос, точно работник, подкрепившийся для нового труда чаркой вина.

На дороге попалась гостиница. Нас спросили: „Две комнаты?“ судя по его костюму. Жестокие! — Одну! — Он покраснел до ушей, испугавшись, возможности скандала. Мы остались одни. Настала тревожная, минута. Он отвернулся, чтобы спустить занавеси и увериться, есть ли у двери замок. Я ждала. Зачем же он последовал за мной? O! эта сутана! Я охватила его шею и, положив его голову к себе на грудь, кусала рясу, стараясь оставить на ней следы своих зубов, там, где церковь наложила свой отпечаток. Но он был робок, нерешителен, не смел. Ему, чтобы спуститься в бездну, нужна было известного рода лестница — а я влекла прямо с обрыва в пропасть. Я его ужасала, он мне наскучил.

Еще до восхода солнца, под окнами зазвенели бубенцы, привязанные к шее мулов — так как нужно было бежать отсюда. Я наскоро оделась, не сказав ему ни слова. Дурак! Один из погонщиков мулов, усаживавший меня в седло, сильно подбросил меня, захохотав мне прямо в лицо. Он был молод, красив, строен и походил на того тореро, который сжимал мою голову в комнате служанки. Во мне пробудилось желание вкусить сладость давнишнего поцелуя, точно внезапно открывшаяся рана. Я пустила своего мула в галоп; погонщик не отставал: он меня понял. Настоящий мужчина! Повернув голову назад, я увидала стоявшего возле гостиницы священника, готовившегося вскочить в седло, смущенно и вопросительно смотревшего мне в след; потом, он вдруг пошел пешком, закрыл лицо обеими руками, к монастырю, быть может довольный собой, но неудовлетворенный…

Это случилось на ворохе сухих листьев, где тысячи насекомых сверкают радужными цветами и, освещенные солнечными лучами, листья дерев переливаются изумрудами. Я вскочила, торжествующая!

Затем, дальнейшие мои воспоминания являются слишком смутными, неясными, как обдуряющий аромат духов, отуманивающий мозг.

Быть может, то переходя от одной любви к другой, то требуя от настоящего дня радостей дня минувшего, то прося милостыни по дорогам, рука, об руку с красивым нищим; или же определившись служанкой в рестораны, куда заходят смеяться и выпить молодые путешественники, быть может, наконец, я поджидала по вечерам, за деревом, того, кто, спрятавшись в канаве большой дороги, подстерегал неосторожных намеченных им заранее путников! Наверное, не знаю, припоминаю лишь тюрьму, старые высокие стены которой имели большое сходство с монастырскими, и тюремщика, которого я любила!

После тюрьмы, я вижу себя в огромном зале, блистающем позолотой, уставленном цветами, где серебристая материя роскошной мебели, кажется брызгами водяных капель, и где ароматическое благоуханье напоминает собой церковь, с дымящимся кадилом. Припоминаю женщин, в разноцветных газовых одеждах, в белом, жёлтом, красном; набеленных, нарумяненных, с длинными шлейфами. Приходили и мужчины; они смеялись с ними, скучая. Я, красивейшая из них, едва прикрытая легкой одеждой, которая предлагает себя и, в то же время, сама берет; принимающая в свои объятия каждого так как для меня не было ничего такого, чего бы я не желала — выносила эту жизнь сераля и пышно развивалась, удовлетворенная в этой, предназначенной мне небом, судьбе. Кто-то увел меня отсюда — какой-то шарлатан, аферист, неожиданно разбогатевший, и в тот же вечер, явившейся сюда.

И вот я, в газовых юбках, являлась играть на кастаньетах и плясать на веревке перед толпой зрителей; затем, меня видели входящей в клетки хищных, зверей, где я, лежала на спине у льва, запускала в его гриву свои белые руки, прикладывала свои губы к его пасти и покрывала все его туловище своими, также рыжими, как у него, волосами! На меня смотрели мужчины своими жгучими глазами, а я, поднявшись, после всех этих упражнений с хищниками, с распущенными волосами — я улыбалась, в ожидании или смерти или поцелуев!

Не знаю, каким образом, но я стала богатой. По утрам брала свои румяны в тех ящиках, куда мне клали золото. Дни проходили в празднествах, при свете люстр, в громадных залах, где огромнейшие зеркала отражали в себе музыкантов и всю нарядную толпу гостей, преклонявшихся перед моею красотой. Я ездила по городу, откинувшись на шелковые подушки коляски, погруженная в свои мечты и едва успевая отвечать на многочисленные поклоны золотой молодежи и значительных лиц города в развевающихся султанах.

Любовник мой, вероятно, был каким-нибудь министром; по его приказанию, я румянила свои щеки. Тогда-то, поняв силу своей красоты, я, однажды, поддалась искушению гордости. У меня была толпа поэтов, которые воспевали меня, не смея понять моей натуры. Подлые души! Поэтому я написала поэму о себе; подобную той, в которой великие итальянские гении олицетворяли все величие первобытной красоты, а христианские художники изображали своих великанов обоих полов. За эту поэму книгопродавец попал в тюрьму. Но, оставшись верной самой себе, я изливала свои ласки на низшие класс людей, точно так же, как солнце разливает свои лучи равномерно на всех; выходя из дворца, я находила свой рай в толпе! Таким образом, когда мой обожатель погиб от удара шпаги одного джентльмена, я влюбилась, в Мадриде, во время боя быков, в Прима Спада.

Это был гордый малый, уже сидевший за что-то в тюрьме, откуда он убежал. Он бил меня, когда был пьян, а я ему подливала вина, находя его особенно красивым в гневе. Он собирался уехать из Мадрида, и я сказала ему:

— Возьми меня с собой.

Мы уехали вместе, в сопровождении его товарищей, молодых, сильных, грубых и красивых, как он. Одна, среди них, я переходила из города в город, бывала в цирках, где сидела в первом ряду, прислонившись грудью к барьеру, задыхающаяся, с жадно горевшими глазами. Эти укротители зверей очень любят женщин. Я была их любимицей и главной причиной их ссор.

Один из них убил из-за меня другого одним ударом по голове сзади, как он убил бы быка; а я, оскорбленная, битая и обожаемая, в тот же вечер пила вино полной чашей и перебывала во всех спальнях гостиницы!

Однажды, утром, тот, который увел меня с собой, вынес меня из комнаты на большую дорогу и, оттаскав за волосы, бросил в канаву. Когда я поднялась, с исцарапанным камнями горлом и щеками, чувствуя горький вкус во рту, вероятно, оставшийся от той зеленой травы, которую я кусала, находившаяся справа гостиница была пуста и молчалива. Тореро, должно быть, уехали, конечно, считая, меня мертвой. Мне не нравился тот путь, по которому они убежали, не нравилась также и эта постель из камней и трав, где меня покинули в беспамятстве и одну.

Правее возвышались высокие стены, черные и крепкие, а по ту сторону — красные, голубоватые и серые ступени, ведшие в башни, которые, как муравейник, темнились друг к другу в своей величавой неподвижности, и откуда, то там, то тут, неслись звуки колоколов.

Припоминаю: то была Пампелуна. Я шла в ту сторону.

Обеими руками придерживала я лохмотья моей изорванной одежды, из-под которой по дороге тянулись тесемки с жилета, прицепившиеся к ней во время борьбы. Меня окружал свежий утренний воздух, осыпавший меня каплями росы, которые тотчас же высыхали. Я шла в таком виде, стыдясь того, что меня увидят такой при ярких лучах солнца, нет, скорее гордясь своей наготой, как настоящая лилия!

На углу первой улицы, казавшейся мне тоже полевой дорогой, среди группы домиков, вдруг открылось окно, на которое облокотился молодой человек в одной сорочке, вдыхая утренний воздух; позади него я увидала изголовье кровати, со спущенным одеялом, Он взглянул на меня, удивленный, почти испуганный.

— О! сказал он, — куда вы идете?

Я отвечала:

— К тебе.

Тогда я узнала, что его зовут дон Телло.

Пампелуна, или иной, какой город, мне было все равно. Морские животные, ведь, не заботятся о названии океанов, в которых живут, лишь бы были там волны; так и для меня всякое место было хорошо, лишь была бы толпа.

Я купила потом этот домик; бедный дон Телло, ради меня, разбил свой тирлир, подаренный ему матерью, который был наполнен реалами; и я развесила по стенам его яркие лоскутки, потому что принадлежу к породе хищных животных, которых привлекает красный цвет.

Город ужаснулся. Сначала, стали перешептываться и бросать на меня косые взгляды. Потом, молодежь указывала на меня пальцем, рассказывая обо мне на ухо друг другу разные пасквили; затем, под моим пристальным взглядом, двусмысленные жесты и улыбки сменились всеобщим равнодушием, в котором проглядывала зависть, с примесью страха. Я подходила к ним, дерзко улыбаясь и как бы говоря: „Ну?“ Однажды, по неосторожности, я поцеловала дона Телло, при всей публике, что должно было означать: „Смогите — вот!“ Даже самые дерзкие смутились, а я ушла, долго еще преследуемая свистками толпы.

Прохожие видели, что дверь моего дома остается полуотворенной; а окна, по вечерам, постоянно бывают ярко освещены. И вот, то обстоятельство — что я сидела, облокотившись у окна, подстерегая и выжидая, как паук, среди тонкой сети своих паутин — взволновало все население; все знали, что я жду там с непреклонной силой воли, которая покоряет и господствует над ними издалека; всех невольно влекло к этому узкому отверстию глубокой бездны, где находили отклик самые пламенные желания, и которое, между тем, внушало невообразимый ужас.

С этих пор, город стал еще молчаливее, еще мрачнее, еще пустыннее; только и слышалось однообразное хлопанье дверей за быстро исчезавшим за ними человеком; это напоминало собой лес, в котором птицы робко прячутся по своим гнездам и не поют, когда заметят открытую пасть змеи, притаившейся под хворостом.

Ведь, один человек уже бросился туда! Я схватила его. И вот, уходя от меня на другой день, несмотря на жаркий летний полдень, он чувствовал озноб, находя, что воздух очень свеж, и солнце не греет. Весь город был у моих ног. Да, все мухи попались в золотую сеть. Они, эти мужчины, счастливые и восхищенные, несли мне свои сердца, свою жизнь, а я доводила до разорения самых богатых, для того, чтобы обогатить бедняков. Ненасытная победительница, я овладела душами и умами целой толпы; я держала ее в своих руках побежденной и задыхающейся под деспотическим обаянием моего поцелуя. Я владычествую, несмотря на то, что они возмущаются, и, несмотря на свое отсутствие, я неразлучна с ними. Купец, считая свое золото, вспоминает мои рыжие волосы; ремесленник вспоминает мои объятья, когда сплющивает молотом железо, а мои всегда спокойные глаза улыбаются школьниками в лазурном сиянии дня! Разумеется, меня ненавидят и презирают так же сильно, как и любят; а я торжествую, презираемая! Но по какому праву они презирают меня, когда я составляю их радость? Кто позволять им ненавидеть то, что их опьяняет! А! правда — их жены и невесты горюют. Положим! Но я-то смеюсь от всей души, чувствуя себя вполне удовлетворенной! Я одарена силой смеха точно также как они слабостью слез. В чем же мое преступление? Франсуэла предается разврату, точно так же, как другие остаются всю жизнь безупречными, просто повинуясь какой-то неизведанной, безотчетной силе рока. Так как я пламя, то и истребляю все. Неужели они не поймут, что я сама сгораю, при этом! Я, именно, тот-дом, охваченный пламенем пожара, от которого загорается весь город. Кто поджег его?

Все существующее следует тем законам, которых оно само не избирало. Тигр пожирает, птица чирикает; разве может пение помешать реву? Говорю вам, я только то, чем и должна быть! А если я привожу вас в ужас, то не потому, что опасна для вас сама по себе, а по причине вашей собственной трусости. А! я часто думала о том, что должна была бы жить под другим небом и в другие времена; я презираю вашу лицемерную добродетель и скромность вашего костюма, так как судьбой предназначена вечно жить любовью и являться нагою! В те времена, когда богиня красоты выходила из моря, она могла смело являться перед толпой; а я — презираемая теперь — в те времена, была бы доставлена в храмах, где, не спуская глаз, преклоняют колена перед божественной Венерой, всеобщей самкой людей и богов!»

Франсуэла замолкла, задыхающаяся, с раскрасневшимися губами и щеками, с раздувающимися ноздрями; быстрым движениям она откинула свой пеньюар и, чуть не падая, бросилась к Браскасу, как бы ища его поддержки; казалось, она насытилась вполне горделивым сознанием своего позора.

Часы летели. Пламя свечей становилось все бледнее и бледнее; восходящая заря осветила лежащее на роскошной постели, с разметавшимися по подушке волосами, длинное, свернувшееся, нагое тело Франсуэлы, которая спала крепким сном утомленной и отдыхающей львицы.

Ее разбудил дневной свет или шум; и, полуоткрыв глаза, зевая, она потягивалась на постели, вся покрытая густыми прядями волнистых волос, которые змейками скользили между пальцами ее рук.

Браскасу уже не было возле нее. Она, ища его глазами, лениво окинула взглядом комнату и увидела его у окна, уже одетым, с согнутой спиной, тщательно вычищающим своими длинными руками шлейф ее платья.

— Поди сюда! — сказала она глухим, полусонным голосом.

— Я чищу твое платье, оно было все в пыли. Ты беспорядочна.

— Как?

— Я люблю порядок. Посмотри. Я все прибрал здесь, У тебя мало мебели я, поэтому и устроил из подушек кресла. Взгляни, как чисты стекла! Протирают их так: сначала, подышат на них и потом трут сухой тряпкой, а если есть под рукой, испанские белила, то дело становится еще проще. А вот еще что; в другой раз, приказывай задувать свечи раньше, чем уснешь; огарки оплыли, и от них сделались пятна на ковре, которые очень трудно было отчистить.

— Что? — спросила, она.

— Я говорю, очень трудно отчищаются сальные пятна на ковре. Но будем говорить поменьше и толковее. Есть у тебя корзина?

— Корзина?

— Да.

— Не знаю, вероятно. Зачем тебе?

— Чтобы сходить на рынок. Разве у тебя не едят?

— О! конечно. Приходящие сюда мужчины приносят с собой вина, дичь, фрукты.

— Плохая пища, точно меню в ресторане. Это портит желудок. Вот, посмотри, каким я тебя угощу кушаньем. Ты все свои пальчики оближешь! Где же корзина?

— Должно быть, в другой комнате.

Он вышел и вернулся с корзинкой в руках. Она сидела на постели, нагая, с распущенными волосами и спросила его:

— Ты мой слуга?

— Это стесняет тебя?

— Нет, мне все равно. Как хочешь. Какой ты смешной!

— Ну, да, твой слуга. Ты пойдешь сегодня куда-нибудь?

— Нет.

— Я причесал бы тебя.

— Ты умеешь причесывать?

— Вот увидишь! увидишь! Однако, пойду за провизией. У тебя нет денег? Это ничего. Я затрачу свои, сколько, понадобится. У меня будет книжка для записывания расходов, и я представлю тебе счет всему, когда ты будешь в состоянии уплатить; впрочем, не беспокойся, я не стану часто приставать к тебе за деньгами.

И вслед за этим, он торопливо направился к двери; озабоченный, с деловым видом служанки, которой некогда тратить время по-пустому.

— Кстати, сказал он на ходу, — если ты захочешь выйти из дому сейчас же, то найдешь свои ботинки в другой комнате, на полу. Я почистил их и пришил три оторванные у них пуговицы.

Браскасу, этот невзрачный человек, имеет свою цель — поступать таким образом. Очевидно, Франсуэла сильно взволновала его безумными рассказами о своем прошлом. «О! О! вот так женщина! Я никогда не встречал подобной, черт возьми!» И он почувствовал досаду на то, что в этой женщине нашел богиню. Но и раздосадованный, тотчас же смекнул, что Франсуэла, при ее красоте и страстной натуре, была чудовищно-прекрасное создание, мало пригодное для него лично, такого мизерного и слабого, но способная влюбить в себя до безумия других мужчин. В ней он открыл громадную, беспорядочную, но могучую по своей исключительности, силу, которую можно было эксплуатировать с большой пользой для себя. Отсюда вытекали тысячи соображений. Сила пара срывает крышку, но когда ее направляют разумно, то она движет вагоны.

Браскасу подумал, при этом, что с помощью подобной паровой силы, он сумеет заставить повернуться колесо фортуны. Он представлял себе Франсуэлу, с виду безнравственную, но сдерживаемую его надзором и под его же руководством; бросавшуюся в великосветский омут, смелую, пламенную, которая отдается целиком вся, то отталкивает ненужных ей людей. На развалинах этого усталого тела он, Браскасу, вовсе не способный потерять голову от чего бы то ни было, сумеет, конечно, найти те обломки, которые пополнят его кошелек, и на которые он, под старость, начнет жить честно, поселившись где-нибудь в деревне, у реки, наслаждаясь рыбной ловлей.

Составляя мысленно такие проекты, он закупал томаты, сладкий горошек, из которого, после того, как его поджарят на масле вместе с хорошим куском телятины, выйдет прекрасное рагу; а, ведь, он был большой лакомка и любитель таких вкусных блюд.

Через неделю, после этого они уехали из Пампелуны. Он увозил ее, и она этому не противоречила. Не все ли ей было равно: быть здесь или еще где? Притом же, она начинала привыкать к повиновению, только потому, что он делал вид, что сам повинуется ей. Незначительными услугами он старался выказать ей свою любезность, а она находила, его всегда забавным. Она походила теперь на льва, в клетке привыкающего смиряться перед раскаленным железным прутом. Смешно и полезно. Она, вообще, не любила, что ей прислуживали женщины. Ей нравилось, когда мужчина расставлял по местам мебель, вытряхал ковры, в то время, как она обувала туфли, полу привстав на постели; чтобы он подавал ей пеньюар, причесывал волосы, находя их прекрасными. Тем более, что прислуживание Браскасу отличалось особенным изяществом. Он стал для нее положительно необходим. Когда он уходил из дому, она была в большом затруднении, не находя нужных ей вещей; однажды, она созналась даже сама себе, подумав: «Действительно, я не сумею обойтись без Браскасу». Вообще же, он ее ничем не стеснял, уходил по вечерам и в другое время дня, чтобы не мешать ей своим присутствием.

Переходя из города в город, смело бросаясь навстречу случайностям, всюду любя и всеми любимая, она могла считать себя настолько же свободной, как и прежде. А в сущности, она постепенно становилась его рабой. Он так незаметно, с большой осторожностью, следил за ней, всегда с предупредительной улыбкой на губах, но все теснее и теснее суживая круг ее свободы, что, в конце концов, ока сделалась, в полном смысле, слова, его пленницей, даже не заметив этого. И в этом не было ничего удивительного, так как ее мало развитой ум, при пылкости натуры, не в силах был противостоять его практической смышлености; а в редкие минуты своего дикого, энтузиазма, когда, разражаясь бурным потоком горячих слов, все существо ее преображалось в нечто грандиозно-великое — в такие минуты она становилась слишком порывистой, страстной, прямодушной и чересчур поглощенной одной мыслью для того, чтобы вникнуть в мелочную хитрость и понять ее.

К тому же, у нее совершался весьма резкий переход от крайнего возбуждения к полнейшей апатии утомленного животного — беспрерывное волнение чувств в соединении с полнейшей бездеятельностью духа. И потому-то она и допускала без всякого протеста овладеть собой.

Он же, как уверился в своей власти над ней, то, немедля, грубо заявил о своей победе: точно вор, вошедший ночью, в башню, через потаенный вход, внезапно обнаруживает свое присутствие и тотчас дает почувствовать свою силу. Она отвечала на это равнодушной или доверчивой улыбкой; он бросал на нее гневные, повелевающие взгляды.

Сначала, он льстил ей, ласкал, упрашивал, потом прибегнул к жестким, суровым словам; большей частью, говорил лаконически: «Я тебе позволяю это», или же: «Я запрещаю». Сам выбирал ей мужчин.

— Нет, не этого.

— Почему же?

— Потому, что он беден.

Чаще всего, не давал никакого объяснения, просто: «Я так хочу», и ничего более. И она отдавалась тем, на которых он ей указывал. Прекрасная и могущественная, она повиновалась этому маленькому человеку, уходила, приходила, делала это, а не то, подобно слону, которого водят за ухо. Если она возмущалась и не хотела исполнить чего-либо, то он бил ее. Будучи гораздо сильнее его, она могла бы задушить его одной рукой или ударом кулака переломить ему ребра, но она отворачивалась, в таких случаях, и получала тяжелые удары в спину, где ей было не так больно, добровольно стояла, согнувшись под ударами, не шевелясь, в какой-то окаменелой неподвижности. Иногда он, прибив ее чуть не до крови, становился снова веселым, называл ее «сокровищем» и гримасничал перед ней своим безобразным ртом. Она была этим очень довольна.

Однако, дела Браскасу были не в блестящем положении; правда, он смирил паровую силу, но колесо фортуны двигалось для него еще очень медленно. Ведь, в мелких городах северной части Испании — Бибао, Тулуза, Бурго — трудно встретить кого-либо, кроме неимущих; бакалавров, скупых купцов и прокутившихся кантьеров. А для того, чтобы блистательно начать свою карьеру в больших, богатых и свободных странах — у них не доставало денег. Нечаянно помог случай. Однажды, вечером, когда Браскасу бил ее больнее обыкновенного, у Франсуэлы вырвался крик долгий, пронзительный, звучный.

— Ба! да у тебя есть голос! — сказал он.

И сейчас же заставил ее петь, несмотря на то, что она плакала.

Действительно, у нее оказался чудный голос: глубокие контральтовые ноты переходили в самые высокие ноты сопрано. Браскасу прибавил:

— У меня будет доход.

Он увез ее во Францию, Тулузу, где давно уже забыли о скандале, происшедшем в кабачке «Бал у Батилля», так как это случилось много лет тому назад. Франсуэла не противилась этому, брала уроки; у учителей, посещала консерватории, несмотря на то, что ей это казалось, сначала, очень скучным.

А потом она увлеклась до крайности изучением музыки; гармония звуков охватывала ее, как жаркие объятья; она вся отдалась ей, бросившись в это море мелодий как в роскошнейшую постель, и, со всем пылом молодой женщины, превратилась в обновленную душой артистку, беззаветно отдавшуюся искусству.

Браскасу, замечая это, говорил, радостно потирая себе руки:,

— Из нее выйдет нечто необычайное.

Однако, чем же они жили? Откуда черпали средства для музыкального образования? — Он устроил за городом игорный дом, на проезжей дороге в Колонь. Туда приходили играть студенты. Вот был их источник дохода, и ничего иного, так как теперь уже Браскасу внимательно следил за поведением Франсуэлы. Никакая мать не могла бы следить за ней строже его.

— Все это, ради твоего голоса, — говорил он.

Наконец когда она завершила свое музыкальное образование, и он уверился, что из нее вышла великая артистка, он заставил ее внезапно появиться на сцене! Он просто «вытолкнул» ее туда, как говорил сам. Она пела в театре Капитолия — под именем Глорианы, которое он сам выдумал для нее — и была принята публикой с восторгом, с обожанием.

Уехав в Италию, она произвела фурор в Болонье, Венеции, во Флоренции — под именем Глорианы, которым он заставил ее назваться, находя это имя очень звучным по-итальянски и очень романтичным. После того, они стали путешествовать из столицы в столицу, из Тюрена в Берлин, из Вены в Мадрид.

Она, увлекающаяся, вся разгоряченная каждый вечер жгучими взглядами мужчин, отдавалась целиком и увеличивала постоянно число своих поклонников. Он, удовлетворенный, но осторожный, держался всегда настороже, говорил за нее с директорами театров, заключал очень выгодные условия — оставаясь всегда властелином и слугой, то причесывая ее, то принимаясь колотить, до того знаменитого дня, когда, наконец, Глоpиaнa — Глориани, уже прославившаяся, дебютировала впервые в Итальянской опере, в роли Травиаты Верди, и полная, белая, с длинными рыжими волосами, была восхитительна, едва успев накинуть на себя атласное зеленое платье морского цвета, с тюлевой туникой, которое накануне было надето на королеве, на балу в Помпейском доме.

В последнем акте она была невозможна. Она, полная жизни, не сумела верно передать вздохи и страдания умирающей. Ее полная шея ничем не напоминала собой чахоточную; вздохи ее походили на шепот любви, а в стонах и жалобах слышался, здоровый молодой голос зовущей к себе женщины.

Некоторые принялись шикать, но это шиканье заглушено было единодушным бешенным взрывом рукоплесканий — за исключением нескольких женщин, которые с досады, закрывшись веерами, до крови кусали себе губы. Ведь, она играла перед такой публикой, которая быстро умеет понять, в чем дело. Разумеется, эта роль умирающей была не по ней, она не умела умирать, так как во всем существе ее сказывалась полнота жизни; куртизанка — вполне, но отнюдь не умирающая; так что же? ее и нужно было брать такой, какова она есть. Именно, «брать», это и было настоящее слово, так как она отдавалась. Это, именно, и было причиной ее необычайного успеха на сцене; казалось, будто вместо аплодисментов артистке, к ней тянулись руки, чтобы овладеть ею — ею как женщиной; это был не более, как порыв желания, страсти, похоти, вылившийся в этих бурных аплодисментах.

Сходство с королевой также играло не последнюю, роль во всеобщем восторге; конечно, довольно отдаленное сходство, основанное главным образом на том платье, в котором она появилась, в первом акте. Это платье — дерзость! Пусть так; по крайней мере, «забавно». Королева, распевающая каватины! — это, ведь, редко случается видеть. Сожалели только о том, что Глориане не пришлось играть в костюме пажа: интересно было бы полюбоваться Ее Величеством в этом виде.

Каждый из зрителей, поддавшийся силе очарования этой мнимой королевы, предвидел возможность стать королем, хотя на несколько часов. В результате, — всеобщий энтузиазм. Ей поднесли огромный букет от мадемуазель Солновой. А когда опустилась занавес, и, утомленная игрой, задыхающаяся, Глориана, желая освежиться приложила свое пылавшее лицо к букету, она увидела себя окруженной толпой постоянных абонентов, которые пользовались привилегию входить за кулисы. Старые, молодые, почти все нарумяненные, прикрашенные они были безупречно одеты в черное платье с чересчур открытой грудью жилета; костюм наиболее соответствующей закулисным героям; при том же, они ехали прямо из театра на бал в оперу Буфф.

Она сразу очутилась в знакомой ей атмосфере поклонников, где отовсюду неслись к ней восторженные комплименты, прерываемые по временам громким восклицанием всеобщего возбуждения. Несколько дилетантов, почтительно склонив голову с какой-то загадочной улыбкой на губах, все еще продолжали тихо аплодировать ей, стоя перед ней до того близко, что руки их, как бы случайно, при этих аплодисментах, касались ее груди.

А обладательница этой восхитительно прекрасной и замечательной белизны шеи, с напряженными от усиленного вдыхания мускулами, стояла в каком-то экстазе; с раздувающимися ноздрями, и на губах ее скользила лукавая улыбка.

Вдруг, она резко повернулась и удалилась, шелестя длинным шлейфом своего шелкового платья и задевая своими голыми руками за черные рукава мужчин; затем, проходя коридором, с наслаждением вдохнула в себя свежий воздух, который разом охватил ее голые плечи, и, быстро войдя в свою ложу, бросилась к зеркалу и, вся дрожащая, поцеловала отражение своих ярко красных губ.

— Как! Вы здесь? — вслед за этим воскликнула она.

— Да, — отвечал директор, сидевшей позади Глорианы, около маленького круглого столика, на котором стояли свечи, положив левую руку на развернутый лист, наполненный печатными строками вперемешку с написанными буквами, а правой играя пером, по видимому, только что обмакнутым в чернила.

Этот импресарио по имени Шадюрье, как и большинство итальянских теноров, говорящих с марсельским акцентом, требовавший, чтобы его называли не иначе, как «синьор Шадюрьеро» был маленький старик, с покатым лбом, круглыми глазами и прыщеватым носом — почти без губ, с темно-розовой кожей, отливавшей синевой на подбородке, который был дурно выбрит.

Худощавый, нервный, с порывистыми движениями, он походил на заведённого автомата, а, так как имел привычку говорить короткими, отрывистыми фразами, прерывая их резкими восклицаниями, то выходило как-то так, будто порывистые жесты выталкивали из его горла слова. Сразу бросалось в глаза глуповатое выражение его лица и какое-то неприятное движение в углах рта и носа. Действительно, это был дурак и, в то же время, плут. Он уже много раз терял изрядные куши денег, по своей глупой несообразительности.

Миниатюрный, подозрительный, при случае, плутоватый, он был неловок в делах и потому разорялся сам, именно тогда, когда хотел разорить других. Таким образом, переходя от одной неудачи к другой, он впал в нищету, но нищету такого рода, которая не вызывает сожаления; он именно, мог с правом сказать своей жене, подавая ей, вместо новогоднего подарка, театральный кинжал, последний остаток роскошных аксессуаров былого времени: «Знаешь ли, ведь, он мне стоит восемьсот тысяч франков!»

Но в ту минуту, о которой мы говорим, он еще не был окончательно, разорен; уже в долгу, но не банкрот, он, поэтому, употреблял всю свою хитрость на то, чтобы отдалить па месяц, на день, хоть на час, неизбежную катастрофу. Никто, кроме него, не мог так нахально отказывать в уплате должной им суммы, как это делал он, даже в том случае, когда его шкатулка, по странной случайности, была полна денег. В качестве должника, он был гениален. Умел, оставаясь на ваш взгляд, смиренным, униженным, даже жалким, выпроводить вас за дверь, ласково гладя вас по плечу. Но с Шадюрье случались и неприятности. Некоторые итальянские артисты бывают слишком грубы с должниками подобного рода. Однажды, некая примадонна назвала его «гадкой обезьяной» и ударила зонтиком. Он стоически вынес это оскорбление. Положим, она его побила! но платить? — никогда. Он ограничился тем, что возвел к небу свои глупые глаза, как бы призывая его в свидетели справедливости своих слов — и, в тоже время, самодовольно улыбаясь про себя.

Он сказал Глориане:

— Приветствие. Искреннее приветствие. Громадный талант. Прекрасный голос. Если угодно, я вам предлагаю ангажемент. Вот его условия, вам стоит только подписаться. Предлагаю вам исключительные условия. Поймите, тридцать шесть тысяч франков за три месяца. Я не назначал этого даже Требелли. Я разорюсь, продолжал он, печально взглянув на нее и как бы со вздохом. Но делать нечего, условия неизменны. Я более артист, чем директор. Но все несправедливы ко мне. Тридцать шесть тысяч франков, Боже мой! И так, вы подпишетесь?

— Да, — сказала она, — я согласна.

Она почти вовсе не заботилась об ангажементах, это лежало на обязанности Браскасу. И она, не умея взяться за дело, была крайне озабочена таким затруднительным положением! Но, вообще, тридцати шести тысяч франков ей, казалось, довольно. — Она встала, и Шадюрье подал ей перо.

В эту минуту, вошел Браскасу. Он бросился к ней, выхватил перо и швырнул его в лицо директора.

У Шадюрье появилось маленькое чернильное пятнышко на верхней губе, точно искусственная мушка на щеки субретки. Но он вовсе на это не претендовал и только бросил недоумевающий, совсем невинный, взгляд на оскорбившего.

— Черт возьми! — вскричал Браскасу, — хорошо, что я пришел вовремя!

— Сударь….

— Вы старый клоун!

— О!

— Вы, воспользовались моим отсутствием, чтобы одурачить Глориану.

— О! — еще раз произнес импресарио, потупив глаза в пол.

— Чтобы заставить ее подписать ангажемент, который должен разорить ее.

— Но я предлагаю двенадцать тысяч франков в месяц!

— За кого же ты нас принимаешь, старик!

— Хоть и трудно мне, но я дам пятнадцать.

— Скряга!

— Шестнадцать тысяч!

— Жид!

— Восемнадцать!

— Каналья!

— Вы хотите моего разорения! Я даю…

— Бесполезно!

— Я даю…

— Убирайтесь к черту! — Воскликнул Браскасу, хватая его за плечи

И он вытолкнул его в коридор.

Все это время, Глориана спокойно сидела у туалетного столика, покрытого кисеей, через которую сквозила голубая материя, и стирала с лица концом салфетки, обмакнутым в колд-крем, румяна, уже наполовинку исчезнувшие от пота.

— Да что с тобой сегодня? — спросила она, поворачивая немного голову.

Он взял ее за подбородок и заставил взглянуть на себя в зеркало.

— Чье это лицо? — спросил он.

— Мое, конечно!

— Нет, лицо королевы.

— А! — произнесла она.

— А тот костюм, который ты надевала в первом акте?

— Ну, платье, нечаянно попавшее в мой чемодан.

— Нет. То было платье королевы.

Она взглянула на него, удивленная.

— И могут еще надеяться, что я отдам им за двенадцать, пятнадцать или восемнадцать тысяч франков женщину, которую, благодаря ее сходству, ожидает корона и трон, женщину, которой тайно присылают с лакеем, одетым в расшитую золотом ливрею, такой туалет, о котором кричат во всех газетах! Даже более!

Он ходил взад и вперед, подпрыгивая, шевеля губами, как обезьяна, со сверкавшими, от удовольствия маленькими глазами.

— Я хорошо все обдумал в этот вечер, пока ты пела. Я еще не понимаю, но, думаю, что угадал, в чем дело. Тебя одели так, чтобы раздеть. Боже мой! Королева, снимающая свою юбку, это дорого стоит! Вообще, говорю тебе, что готовится нечто необычайное. Что, именно, я еще не уяснил себе вполне. Но чувствую, что нас окружают интриги, расчет. В нас нуждаются. Во всем этом, должно быть, замешаны любовь и политика. Смотри в оба, Браскасу! Будь осторожен. Фортуна сама идет к тебе навстречу. О! О! — вскричал он, внезапно останавливаясь, — я уверен, это она сама стучится в дверь!

Действительно, кто-то постучался в дверь ложи. Один удар, легкий, несмелый.

— Войдите! — сказал Браскасу.

Вошел князь Фледро-Шемиль; с несколько высокомерной, почти холодной осанкой, впрочем, не лишенной известной доли любезности — безупречный с ног до головы; — он умел принимать на себя эту манеру держаться, когда имел дело с маленькими людьми.

— Мадам Глориана-Глориани? — спросил он, вежливо раскланиваясь.

Браскасу отвечал:

— Это я.

— О! Вы шутите, сударь?

— Нет, серьезно. Когда приходят по какому-нибудь делу к мадам Глориани, то всегда адресуются ко мне. Спросите сами.

Глориана сделала утвердительный знак.

— А так как мы не имеем чести вас знать, — продолжал Браскасу, — то, очевидно, вы являетесь по какому-нибудь делу.

Это несколько смутило князя Фледро. Он надеялся повести легкий и пустой разговор с прекрасной примадонной; при том же, он любил вести дипломатическую болтовню, туманную, сбивчивую, неопределенную, при которой до сути дела добираются самыми трудными путями. А этот маленький человечек, приступивший к делу так прямо, почти грубо, казался ему несносным и разозлил его. Но князю нельзя было терять времени, и он сухо ответил:

— Да, по делу.

— Очень хорошо. Глориана, выйди.

Она тотчас же встала, повинуясь ему. Браскасу снял с гвоздя меховую шубу, накинул ей на плечи, проговорив на ухо:

— Дело разъясняется. Подожди меня в уборной артистов, там еще толпится народ; будь настороже, любят вовсе не тебя. Ну, ты понимаешь; ты успела во многом. Я только что был там, отзывы превосходны. Главное, не доверяйся толстухе Персано, она с усиками, и это ей испортило характер. Если она заговорит с тобой о платье, представься ничего не понимающей. А! ты увидишь там еще тенора Синьола, брюнета. Он не играет здесь, но приехал сегодня из любопытства, по случаю твоего дебюта. Он тебе будет строить глазки; поглаживая свою бороду; он пользуется успехом в свете, я его знаю. Он был гарсоном в одном ресторане в то время, когда я чистил сапоги прохожим. С этим Синьолем нечего вязаться! хуже и злее меня. Если ты в него влюбишься, я тебе переломаю ребра. Ну, теперь беги.

В ту минуту, как она готова была удалиться, князь сделал шаг вперед, как бы желая ее удержать; но она указала жестом на Браскасу и вышла, не сказав ни слова.

Итак, первым министром у этой королевы оказалась какая-то обезьяна! Делать нечего, пришлось покориться этой досадной случайности.

Оставшись один Браскасу быстро придвинул стул посетителю, уселся сам и, наклонившись в его сторону, облокотился на колени, уставился на него своими прищуренными глазами, в которых отражалось сильнейшее любопытство.

— Милостивый государь, — начал он, — я имею честь быть парикмахером и другом Глорианы, ее единственным другом. Не будете ли вы так любезны, сказать, с кем имею честь говорить?

Будучи умным человеком, князь, не хуже любого глупца, был мелочно тщеславен. Поэтому, он назвал себя, но с чересчур уже явным пренебрежением, то снимая, то вскидывая свой лорнет; и вдобавок сказал — это уже совсем плохо рекомендовало его — что он ближайший друг Фридриха II, короля Тюрингии.

Браскасу был в восторге. Но даже обрадованный смутными заманчивыми надеждами, он почувствовал оскорбление в том презрении, с каким относился к нему друг короля. Он готов уже был язвительно спросить его: «А, его парикмахер?»

Но, предвидя интересное приключение, ограничился лишь тем, что с насмешкой спросил его:

— Что же вам угодно от меня, сударь?

Князь внутренне досадовал все сильнее и сильнее. Очевидно, нельзя рассчитывать блеснуть своим красноречием и ловкостью при таких точных вопросах Браскасу. И, при том, он вовсе не хотел рисоваться своим талантом перед такой ничтожной личностью. Это было бы уместно лишь между людьми одинакового положения в обществе. Он проговорил быстро, даже каким-то повелительным тоном:

— Сударь, завтра мы уезжаем в Нонненбург.

Браскасу, готовый ко всему необычайному, не должен был ничему удивляться.

— Уезжаем, — повторял он. — В Нонненбург, в Тюрингию? Вы сказали: мы?!

— Глориана и я.

— И я.

— Если будет это угодно мадам Глориане.

— Ей это угодно. Но что же, черт возьми, мы будем делать в Нонненбурге?

— Меня назначают управляющим театрами, и я хочу поставить «Флорис и Бланшефлёр».

— Ганса Гаммера?

— Конечно.

— Пустая опера. Вовсе без мелодии, одни речитативы. Звук барабана, точно на ярмарке.

— Не будем говорить о музыке, сударь. Глориана будет дебютировать в роли Бланшефлёр.

— Дело, значит, идет об ангажементе?

— Конечно.

— Милосердный Боже! — вскричал Браскасу.

Он вскочил с места и сделал отвратительную гримасу. С высоты своих грез он вдруг упал в грязную действительность. Ангажемент! ничего более? и за границей? почти в провинции. Чтобы петь под звуки дикой музыки, которая портит голос. А! Так нет же! Разве у них нет лучшего ангажемента? И, при том, человек с таким важным видом не более, как директор театра сделал бы гораздо лучше если б не беспокоил ни себя, ни других.

Князь Фледро сказал, вставая, в свою очередь:

— Условия зависят от вас; и так, это дело можно считать поконченным. Вы, кажется, квартируете в «Гранд Отеле»? Завтра утром, я заеду за Глорианой. Мы уедем, с экстренным поездом, в девять часов, сорок минут.

— Может, еще раньше? — с явной насмешкой спросил Браскасу.

— Гм? Вы отказываетесь?

— Дураку понятно.

Князь сумел, так или иначе, скрыть всю горечь своего разочарования.

— Я переговорю с самой Глорианой, лично.

— Я сказал — «Нет!» и этого достаточно.

— И это ваше последнее слово?

— Прибавлю еще: прощайте.

— Прекрасно, господин Браскасу! — ответил на это князь, пожимая плечами.

Он подошел к двери и чуть заметным кивком головы простился с ним.

Вот-вот уйдет. Но, нет, он остановился и сказал, улыбаясь и играя своим лорнетом:

— Да, мон шер, вы, верно, никогда не слыхали о Моне Карис?

— Мона Карис? — повторил Браскасу, глаза которого мгновенно загорелись.

Разумеется, он слышал о ней! Кто же не слыхал легенды об этом чудном создании, неизвестно откуда появившемся, дочери какой-нибудь Севильской или Монтросской бродяги-нищей или же баядерки из Калькутты — которая, начав со служанки, была и публичной женщиной, и танцовщицей, и певицей; жадная, как все куртизанки, смелая, как юноша, соблазнительная, как фея, она объездила всю Европу, разоряя миллионеров и восхищая поэтов, когда, танцуя в своей короткой юбочке, одним ловким взмахом ноги откидывала ее кверху, при звонких ударах золотых кастаньет; не она ли, позднее, сделавшись чуть не королевой — до милости одного короля, который склонялся перед ней на коленях и читал ей нужные сонеты, и все же оставаясь балериной, танцевала полуодетая вокруг трона; а потом, уже совсем нагая — испанский танец на столе Совета министров. Кроме того, ненавидимая и обожаемая, торжествующая и вносившая в дела политики свою любовь авантюристки, она, продолжая плясать, заглушала народные волнения шумом и топаньем своих каблучков и выгнала иезуитов мягкими ударами своего веера!

Но зачем же князь упомянул имя, Моны Карис, уже умершей, и о которой более никто не вспоминал! Милосердный Боже! Браскасу понял. Ведь эта знаменитая танцовщица была любовницей короля Тюрингии, Фридриха I-го, дедушки ныне царствующего короля; новому Фридриху хотели доставить новую Мону Карис, и, вот, выбрали для этого Глориану-Глориани. Чёрт возьми! это недурно! Да, да, именно, так. Ангажемент! это только предлог; нужно же было мотивировать чем-нибудь прибытие в Нонненбург будущей фаворитки. О! они отлично взялись за дело! Браскасу, одним полетом воображения, сразу нарисовал себе все будущее: кареты, дворцы, куртизаны, празднества, на которых Глориана будет фигурировать в качестве королевской любовницы. Что же касается его… э! э! в царских сундуках найдется и для него достаточно золота.

Он побежал за князем.

— Нужно было сказать об этом! — в экстазе вскричал он.

— Надо было догадаться, — сухо ответил дипломат, чувствовавший себя крайне неловко от того, что приходилось высказаться этому человеку.

Браскасу спросил:

— Значит, король знает Глориану?

— Он ее никогда не видел.

— Черт возьми! вот в том-то и дело. Это очень рискованно. А! какой же я дурак! Сходство! Вы очень ловки в этих делах, сударь. Ведь, это, конечно, вы прислали ей платье, чтобы произвести полный эффект!

— Платье? — повторил, искренне удивленный на этот раз, князь.

— Очень ловки! говорю я, и, послушайте, мне думается, что мы, т. е., вы и я, сговорившись получше между собою, достигнем таких вещей, которые удивят весь свет.

— Господин Браскасу!

— Ба! не сердитесь! — откровенно говоря, продолжал маленький человек, понизив голос и прищуривая глаз, — мы, ведь, во многом похожи друг на друга в эту минуту, вы — князь, а я — парикмахер: посторонние люди, узнав о наших намереньях, не похвалили бы ни вас, ни меня. Согласитесь, сударь — мы одного поля ягоды!

— Наконец, принимаете вы мое предложение? — резко спросил князь, желая положить конец этой несносной болтовне.

— Да!

— Мы уезжаем?…

— В Нонненбург, завтра утром, с экстренным поездом, в девять часов сорок минут!

И Браскасу отворил дверь и крикнул в коридор:

— Глориана! Где ты? Можешь войти, Глоpианa.

Ответа не было; в темном коридоре, загроможденном мебелью и аксессуарами, не было ни души; там, направо, в уборной, полуоткрытая дверь пропускала слабый свет через трещину.

— Глориана, иди же, где ты?

Мимо него прошел театральный служитель, мальчик, тушивший, один по одному, газовые светильники; с каждым потухавшим рожком темнота все сильнее разливалась по коридору.

— Как!! Вы все еще здесь, господин Браскасу? — спросил мальчик. — Уходите скорее, я гашу свет.

— Где же Глориана?

— Она уехала.

— Что вы там говорите?

— Говорю, что она уехала.

— С кем? С Синьолем?

— Нет, сударь, с негром.

Браскасу уже готов был успокоиться, считая все это за ошибку. Но мальчик объяснил все дело. В ту минуту, он был в уборной, выжидая уходивших, чтобы унести лампы. Глориана, в углу, разговаривала, именно, с Синьолем. Всех их было восемь или десять человек — в том числе Персано, муж Требелли, и другие; если Браскасу желает, то может спросить их сам. — Вдруг вошла привратница, ведя за собою маленького негра, у которого в руках была коробка с конфетами и письмо к мадам Глориани. Вероятно, любовное объяснение, принесенное негром, точно выскочившим из какой-нибудь волшебной сказки, ростом не выше сапога, в красной шелковой одежде, украшенной разноцветными лентами и безделушками — пестротой походившим на райскую птичку и, должно быть, исполнявшим должность грума. Глориана откусила засахаренную миндалину, положила другую в рот Синьоля, потом, читая письмо, принялась хохотать, хохотать, хохотать! Наконец, успокоившись, она сказала:

— Да, да, разумеется, я очень хочу этого это так забавно, — и, не простившись ни с кем, все еще заливаясь смехом, она пошла вслед за негром.

Все присутствовавшие были крайне изумлены. Через минуту, раздался стук отъезжавшей кареты.

Браскасу заскрежетал зубами, в порыве сильнейшего гнева.

— Эта неожиданная случайность не особенно серьезна, — сказал, подходя к нему князь.

— Сударь! — вскричал Браскасу, — вы не знаете Глориану! Если я упущу ее из рук на один только час, то не верну уже никогда более! Ведь, это не собака, которую держат на воле, это настоящая волчица.

— Черт возьми!

— Ее нужно сейчас же отыскать! Пойдемте скорей.

Он потащил его за собой. Проходя мимо ложи, где стояла привратница, они осведомились у нее. Та не могла сообщать им многого. Действительно, у театрального подъезда дожидалась карета. Прекрасное купе, превосходные лошади, кучер в ливрее. Но кто сидел в купе? Никто не знает, да и разглядеть было невозможно. — Дочка привратницы сказала, при этом:

— Я влезла на подножку и увидела в глубине его кого-то очень похожего на молодого мужчину. Минуту спустя, сошла Глориана, бросилась в купе, и тотчас же отъехавшая карета заглушила стуком своих колес взрывы смеха обоих лиц, сидевших в ней.

— Быть может, Глориана, просто, вернулась в отель, — сказал князь.

— Гм! Надо удостовериться.

Проезжал фиакр; они сели.

— Кучер, в «Гранд Отель»! И лети галопом, за все будет заплачено!

На бульваре пришлось ехать шагом, так как вся дорога была запружена экипажами, в которых сидели домино и маски, и, при том, из боязни раздавить жандармов, с развевавшимися султанами, молочниц, гвардейцев, испанцев, неаполитанских рыболовов, прыгавших то там, то тут, на дожде, между колесами, перескакивавших через лужи грязной воды, от которой летели брызги на их чулки, плащи, на лица.

По приказанию Браскасу, который окончательно терял терпение, фиакр, повернув за угол, и, минуя подъезд «Гранд Отеля», въехал на двор. Выбежали слуги, полагая, что то были путешественники и, на все вопросы, отвечали, что мадам Глориани еще не возвращалась. Затем, Браскасу, после минутного размышления, сказал князю Фледро:

— Подождите меня.

И сам взбежал по лестнице. Вернувшись, он был одет в черную пару.

— Что это значит! — спросил камергер, — куда мы едем?

— В Оперу.

У Браскасу была своя цель. Ведь, Глориана сказала: «Я очень желаю этого, это так забавно»; следовательно, ей могли предложить поездку в маскарад. Он решился в эту ночь оглядеть каждую маску, заглядывать под кружево до тех пор, пока не найдет Глорианы.

Трудная задача! Но он надеялся на счастливую случайность. Bсе возможно, даже иногда самое невероятное.

Фиакр, быстро проехал несколько переулков, остановился в узкой улице, перед домом, фасад которого был ярко освещен газом, и оба спутника, взойдя по нескольким ступенькам широкой лестницы, очутились среди шумных криков, возгласов и смеха толпы масок, которые быстро мелькали перед их глазами, и были окружены каким-то желтоватым туманом от колыхавшегося света люстр.

В уборной, сверкавшей яркой позолотой, где было невыносимо жарко и душно, и куда то и дело приходили голубые, розовые, палевые домино, мелькая мимо толпившихся черных фраков; в залитой светом зале, где под звуки оркестра носятся и пестреют пары танцующих, представляя собой огромную корзину цветов, полную аромата и носимую по воле ветра; в коридорах, откуда виднеются, вроде огромного глаза, ложи, обитый красным; в совсем почти пустых уголках, куда, зевая, садятся по временам разодеты я в бархата и золото толстые фигуры, который едва не задыхаются в своих туго стянутых корсажах; в буфетах, кишащих торопливо снующими гарсонами, между черными фраками, которые сидят у столиков, держа у себя на коленях какого-нибудь пажа, и откуда слышатся веселые возгласы, смех, шум раскупориваемых бутылок и громких поцелуев — оглушительный смешанный гул, среди которого по временам слышится звонкий треск разбитого стакана; на авансценах, где выходят актрисы, в бенуарах, где прячутся — всюду Браскасу и князь Фледро — Шемиль тревожно искали Глориану — камергер, заглядывая в мужские домино, а тот окидывая взглядом группы женских затылков и плеч — так как, чтобы узнать Франсуэлу, ему незачем было даже заглядывать в лицо. Тщетные поиски! Глорианы не было в Опере, милосердный боже! Они удалились оттуда, усталые, разбитые, мрачные.

Кучер спросил:

— Куда поезжать?

— Туда, где танцуют! — закричал ему Браскасу.

В эту ночь танцевальные вечера низшего разряда, конкурирующее с Оперой дешевизной входной платы, также сверкали огнями и оглашались звуками оркестров. Фиакр остановился близ одного бульвара, в отдаленной части города, перед высокими белыми и раззолоченными портиками, откуда неслась громкая музыка и шумный смех, и виднелся яркий полукруг света.

Задыхаясь от смешанного запаха различных духов и столба стоявшего едкого дыма, который резал глаза, князь и парикмахер побежали по обширным залам, где люди низшего сорта, в растрепанных маскарадных костюмах, копоть свечей, духота шум — все, в общем, заставляет входящего вдыхать в себя испарения пота и вина.

— Глориана не может находиться здесь, — сказал камергер.

— Кто знает! — возразил Браскасу.

Уже в течение трех часов они осматривали все эти трущобы и норы безо всякого результата. Не встретилось даже ни малейшего сходства, которое могло бы пролить хоть слабую надежду на успех,

— Куда теперь прикажете ехать? — спросил кучер.

Браскасу закричал:

— Всюду, где ужинают.

Они бродили, преследуемые насмешками, по залам заурядных, шумных, ярко освещенных ресторанов, пропитанных духотой, испарениями жареного мяса. Среди звона тарелок, скрипа ножей и беготни одурелых гарсонов, несколько женщин, сняв свои маски, бессильно склонялись к столу, держа голыми руками стаканы с вином, или уткнувшись в тарелки, подсмеивались над мужчинами и своими подкрашенными губами чуть не прикасались к их лицам.

Они останавливались на всех площадках лестниц, во всех узких длинных коридорах — в то время, как домино, с опущенным на лицо капюшоном, переговаривались между собою вполголоса и потирали руки, предвкушая близость блаженства; — подсматривали в скважины кабинетов, откуда несутся грубые восклицанья разговаривающих, а на зеркальной двери то и дело появляются и исчезают отражения красных шиньонов. Обошли все, этажи ресторанов, находящихся на бульварах, вплоть до кабачков, отыскивая Глориану, и все понапрасну! Потом — отпустив фиакр, так как лошадь выбилась из сил, очутились пешком на улице, среди утреннего движения рынка, утомленные, разбитые, чувствуя жар в глазах и сухость во рту и ноздрях разом, охваченные свежим, влажным воздухом, предшествующим восходу солнца, и сыростью разложенных овощей.

Они шли, молча, занятые одной и той же мыслью. Нужно было вернуться в отель: быть может, Глориана вернулась. Это было не только возможно, но не подлежало сомнению. Князь, встревоженный явным беспокойством своего компаньона, хотел верить этому, Браскасу — нет. Он хорошо знал дикое и свободное создание, которое поддавшись соблазну, скорее из высокомерного равнодушия ко всему, нежели по слабости характера, могла сразу порвать с ним. Один случай отдал Франсуэлу в руки Браскасу, другой мог отнять ее у него. Отнять ее! в такую минуту! именно, тогда, когда, благодаря неожиданному случаю, он мог сделаться исполнителем королевского каприза, за дорогую плату! Ах, если бы ему под руку подвернулся тот человек, который увел ее в этот вечер, и который, быть может, не выпустит ее более! И Браскасу, сжав кулаки, размышлял о неудаче, со злой гримасой на лице и опустив голову.

— Взгляните! — вскричал князь Фледро-Шемиль

— Где?

— Взгляните, говорю вам!

Браскасу поднял голову. Он увидел в сероватом тумане длинную улицу, пустынную, молчаливую, с закрытыми всюду ставнями: вдали, то там, то тут, высясь над стеками, обрисовывались деревья, ветви которых как бы прорезали туман; птицы, перелетая с одной крыши на другую, издавали короткий, резкий крик.

Эта улица была еще незнакома Браскасу; ведь он так недавно приехал в этот город. Что же касается камергера, то он бывал здесь уже несколько раз, но только никогда не жил подолгу.

Желая, идти в «Гранд Отель», оба они ошиблись дорогой и теперь заблудились.

— Э! ну, так что ж из этого? — сказал Браскасу, у которого тревожное состояние вполне разогнало сон. — Мы легко можем отыскать дорогу.

— Не в том дело! Посмотрите туда: впереди вас. Разве вы ослепли?

— Черт возьми! — вскричал Браскасу.

Направо от пешеходов, несколько вдали, белел силуэт слабо освещенной изнутри одной из тех таверн, нередко попадающихся и в богатых кварталах, куда заходят распить бутылку пива и съесть кусок ветчины английские кучера и грумы. Вероятно, хозяин этой таверны, пользуясь ночью карнавала, приютил у себя нескольких ночных шалопаев из более зажиточного класса жокеев.

Возле только что захлопнувшейся двери, среди прозрачных утренних сумерек, обрисовалась фигура маленького человека, с трудом стоявшего на ногах и делавшего напрасные усилия двинуться дальше; слабое дуновение ветра откидывало в разные стороны разноцветный ленты, украшавшая его шелковую одежду; а среди всей этой пестроты красок выделялась черная курчавая голова, с белыми зубами и белыми же белками глаз, так что сама эта фигура казалась каким-то блестящим красным шариком, украшенным местами жемчужинами. Браскасу сказал:

— Это, должно быть, тот самый негр, который приезжал за Глорианой!

— Да, очень может быть, — отвечал князь. — Костюм его сходен с тем, который описал нам театральный служитель. Чёрт! это самый благоприятный случай, для наших розысков! Нужно расспросить этого лилипута.

— Нет.

— Почему же?

— Он не ответит, потому что слишком пьян для этого, чтобы понять, о чем его спрашивают. Видно, что он пропьянствовал всю ночь в таверне. Кроме того, ему, верно, предписано строжайшее молчание, и поэтому, если бы он даже и не был пьян, мы ничего не добились бы от него.

— Но, Боже мой! Он уходит. Что делать?

— Следовать за ним, — сказал Браскасу.

И они пошли следом за негром, медленно удалявшимся в полутьму, с хлопавшими по ветру, как крылья райской птицы, разноцветными лентами и с неловкостью пингвина.

Изредка он останавливался, съеживался, клал на колени руки и принимался хохотать, откинув голову назад, широко раскрывая свои красные, как огромная кровавая рана, губы.

— Ужасно пьян! — говорил тогда Браскасу.

— Куда же, однако, он заведет нас? — спрашивал князь, у которого эти ночные скитания вызвали ревматическую ломоту во всех членах, и который, вдобавок, чувствовал себя хорошо только в обществе королей.

Негр повернул в улицу, ощупывая рукой уголь стены таким неверным слабым движением, будто ребенок, старающийся поймать муху.

Вдруг Браскасу с живостью вскричал:

— Карета!

Действительно, у подъезда очень маленького отеля, стояло купе, на козлах которого сидел огромного роста кучер в желтом кафтане, высокий воротник которого был обшит по краям галуном, и с кокардой на шляпе; время от времени раздавался стук лошадиных копыт о мостовую или же побрякивание сбруи, при встряхивании гривой дремавшей лошади.

Какими-то изумительными прыжками, точно припоминая свой национальный танец, добрался, наконец, негр до дверей отеля. Он взглянул на карету, обеими руками ухватился за одно из передних колес, взобрался на него, надул себе щеки и дунул в нос спящему кучеру. Тот на такую шутку ответил лишь протяжным храпом. Тогда негр соскочил и вприпрыжку направился к двери подъезда, ощупью нашел металлическую пуговку звонка и сильно надавил ее. Раздался оглушительный звон колокольчика.

— Он ускользает от нас! — сказал князь.

— Подождите, — отвечал Браскасу.

Дверь отворилась; маленький негр, просунув голову вперед, исчез из глаз; но прежде, чем блок опустился, Браскасу бросился и удержал дверь правой рукой, между тем, как другой рукой он ударил по дереву таким образом, что звук этот походил на звук затворявшейся двери.

Затем, остался неподвижным, прислушиваясь.

Ни малейшего шума, кроме стука шагов негра по каменным плитам, который заключился падением чего то тяжелого. Ничего более.

— Войдем, — пригласил Браскасу.

— Черт возьми! — пробормотал камергер.

— Что же?

— Но, мы теперь очень похожи на воров, сударь.

— Следовательно, вы отказываетесь заставить Глориану дебютировать в опере Ганса Гаммера?

— Войдем, — сказал князь.

Браскасу без шума опустил блок, не запер двери на ключ, чтобы, в случае какой-нибудь неприятности, легче было бежать.

Они очутились в темноте и гробовом молчании. Но через круглое отверстие, похожее на туннель, к ним проникал свежий воздух и виднелись деревья, ветвей которых хотя не было видно, но которые раскинули на отдаленной, белевшей, при утреннем рассвете, стене свои длинные силуэты.

— Сюда! — сказал Браскасу.

И придерживаясь обеими руками за гладкую стену, он, идя вперед, вдруг ощупал как-бы четырехугольную раму.

— Дверь на лестницу! — тихо сказал он. — Идите.

Князь последовал за ним, опираясь на его плечи.

Они поднялись на несколько ступеней, в еще большей темноте, боясь встретиться с кем-нибудь из прислуги, которая могла выйти со свечами и поднять крик.

— Гм! — бормотал Браскасу.

Он ногой нащупал нечто круглое в мягкое, лежавшее неподвижно на лестнице. Наклонился, ощупал слегка рукой формы раскинувшегося поперек лестницы предмета и, почувствовав под пальцами шелковую материю, вскричал:

— Негр! Он, верно, упал мертвецки пьяный.

Они перепрыгнули через него; теперь их ноги ступали по чему-то мягкому, вероятно, по ковру; Браскасу, схватившись за перила, ощутил под рукой бархат.

Они все продолжали очень медленно подниматься наверх, молча, затаив дыхание.

Вдруг их внимание было привлечено тихим шепотом; нечто похожее на смех, заглушаемый, быть может, поцелуями, легкими, как щебетание птичек в мягком гнезде. В то же время, откуда-то доносился запах кушаньев, вероятно, оставшихся от ужина где-нибудь по соседству. «Глориана здесь!» подумал Браскасу, вбирая в себя воздух.

Ступенек более не было, они стояли на ковре, разостланном по площадки, около дверей, о которых догадывались. Шорох слышался теперь яснее, запах усиливался; они уже могли расслышать смех и слова, заглушаемые шелестом шелкового платья. Браскасу различил, сквозь стенную трещину, золотистый луч света, загороженный бахромой занавеси.

— Глориана там, — сказал он.

— Войдем же, — отвечал князь, которому это приключение придало смелости.

Они приблизились по направлению к светящейся точке. Но Браскасу задел коленом стул, который с шумом упал на пол; вслед за этим, из одной, быстро отворившейся и тотчас же захлопнувшейся двери, которая все же дала возможность разглядеть освещение внутри комнаты, фарфор и чьи-то волосы на вышитых золотом подушках — вышла женщина, в светлом шелковом пеньюаре, с коротко подстриженными мелками локонами черных волос.

— Мадемуазель Солнова! — вскричал камергер.

Она расхохоталась.

— Ах! — вырвалось у нее, — князь Фледро?! Что вы здесь делаете?! Откуда вы? Понимаете ли, что это крайне неприличная выходка с вашей стороны? И что я ни за что не простила бы вам ее, если б это не было так необычайно. Я всегда поражаюсь неожиданностью и не умею ссориться, когда я удивлена. Как вы нас отыскали? О! Вы гораздо сообразительнее, чем я о вас думала. Поздравляю! Я считала вас просто заурядным дипломатом, как и все; Нет, вы оказались предприимчивы, смелы, рискованны и изобретательны. Вы не похожи на моего мужа, воспитанника Талейрана, который хотел бы отыскать меня сегодня ночью! Но зачем вы меня искали? А! да, ради исчезнувшей Глорианы. Значит, меня узнали в глубине кареты, несмотря на мой фрак и шляпу? А вы угадали все остальное? Это, просто, прелесть. А этот господин с вами, верно, господин Браскасу? Глориана обо всем рассказала мне. Вы боялись, что она более не вернется? Э, Боже мой! уверяю вас — ее не съели. В добрый час. Пойду сказать ей, что ее ждет господин Браскасу. Однако, как же вы меня напугали, явившись сюда. Мы уже вообразили себе, что это… О! конечно, нет, ведь, он теперь в лагере Жонкеры, вместе с генералом Тажеро.

Мужчины, между тем, смущенно переглядывались друг с другом, в то время, как она, окидывая их взглядом сверкавших глаз, закидала вопросами и поражала своим неподдельным смехом.

Она повернулась, полу открыла дверь, так, чуть-чуть — ровно настолько, чтобы просунуть туда два пальца — и, приблизив губы к скважине, позвала веселым тоном:

— Глориана!

Нечто белое с золотистым оттенком скользнуло мимо узкого отверстия.

— Нет… другую! — сказала мадемуазель Солнова, заливаясь снова веселым смехом.

Отверстие двери расширилось, и появилась Глориана, вслед за быстро захлопнувшейся дверью, вся раскрасневшаяся, полная, белая, растрепавшаяся, задыхающаяся, со своим характерным смехом и спутанными рыжими волосами, натягивая на свои плечи и голые руки меховую шубку, накинутую в поспешности крайне неловко, и всей своей фигурой напоминая укрощенное животное.

Браскасу кинулся к ней, как Гарпагон к своей шкатулке, и увлек ее за собой на лестницу, между тем, как мадемуазель Солнова, перегнувшись через перила и держа в руках подсвечник, говорила ей:

— Возьмите мою карету, Глориана.

Потом, княгиня обернулась к стоявшему в смущенной позе камергеру:

— Пойдемте, идите за мной! — сказала она.

— Но, сударыня…

— Что еще?

— Вы не объясните мне…

— Разве есть что объяснять? Разве не ясно все, само по себе?

— Напротив, все так загадочно!

— Ба! вы находите? А впрочем, что вам за дело? Чего вы требуете? На что жалуетесь? Вы искали Глориану: вы нашли ее; хотели получить портрет королевы: я даю вам его живым. Ах! я рассчитывала получить какую-нибудь благодарность от вас, князь Фледро-Шемиль! Разве не мне обязаны вы тем, что я нашла такой двойник, который доставит вам блестящую будущность? Платье, вы, конечно, знаете, это я ей послала, чтобы сразу дать вам понять в чем дело. Вы боитесь скандала! Но я, чтобы вполне оказать вам любезность, была даже очень неосторожна. Но вы неблагодарны! Пусть так. Не благодарите меня и уезжайте.

— Ради Бога!

— Что еще? Говорите.

— Где мы теперь?

— О! Боже мой! Разве может знать кто либо, где он? Или у себя, или вне дома смотря по обстоятельствам. Есть дома, нам принадлежащие, где мы живем и где бываем почти всегда; есть другие, которые не могут быть названы нашими домами, но куда мы отправляемся иногда и там проводим время. Но кому же придет в голову спрашивать себя, в тех или других домах мы находимся? И потом, если б даже узнали, где, именно, то нужно ли говорить об этом! Теперь я ответила на ваш, вопрос, убирайтесь.

— Одно слово! Единственное! Зачем вы привезли сюда…

— Франсуэлу? А вы слишком любопытны! Разве я обязана отдавать вам отчет обо всем! Поразмыслите сами, придумайте, угадайте, если можете. Почем знать, быть может, во всем этом замешана политика? Не забудьте, что я, ведь, посланница, князь Фледро! Быть может, я нашла нужным войти в союз с той, которая скоро будет любовницей короля; в случай войны с Пруссией — все, ведь, возможно — очень желательно было бы добиться нейтралитета Тюрингии. Кроме, того, мало ли какие фантазии могут прийти в голову женщины — или, скорее, двух женщин. О! я уже говорила вам, что мы стали теперь очень серьезны, очень солидны и скрытны. Я религиозна, как каждая итальянка, она — как испанка. Но что же из этого! бывают такие часы, когда хочется посмеяться. Послезавтра я должна идти на исповедь, а между тем, без этого у меня не было бы грехов, в которых нужно каяться. Ведь, это возбудило бы во мне гордость; вот, я из чувства смирения и впала в грех — если только это грех! да вообще, вы заставляете меня говорить тысячи глупостей, в которых нет ни слова правды. Спрашиваю вас, неужели же из-за одного только моего благоговения к королеве я захотела видеть ее портрет так близко возле себя, и неужели мой визит к этой толстухе, которая способна играть только медвежью пастушку, доказывает хоть сколько-нибудь, что у нас явился просто каприз послушать пение Глорианы в Травиате и присутствовать на всех безумствах настоящего ужина и видеть ее губы, смоченные настоящим вином!

Она выталкивала его в коридор, говоря ему все это на ухо; вдруг она разразилась взрывом хохота:

— Все равно! — вскричала она, — Глориана ужасная женщина, и королю трудно будет устоять на высоте своей добродетели.

Затем, она убежала, отворила и снова заперла за собой дверь, унеся свечу.

Князь, оставшись неожиданно в потемках, уцепился за перила. Он прислушался. Слышался смех, смешанный, по-видимому, с шепотом произносимым ласковыми упреками. И ничего более. Он спустился ощупью по лестнице и присоединился к Глоpиaнe и Браскасу, которые ожидали его в карете.

В это же утро, на поезде, отходившем в девять часов сорок минут, камергер короля Фридриха II уехал с примадонной и ее парикмахером в город Нонненбург, который называется так, потому что Леопольд-Лев, заложил первый камень в фундамент монастырского здания, и который считается столицей Тюрингского королевства.

На одной из снежных вершин холодной и неприглядной Тюрингии стоял, однажды, утром молодой пастух и играл на флейте.

Прямо перед ним, внизу, раскинулись на далекое пространство Альпы, со своими гранитными уступами и кудрявыми соснами, которые склоняли свои длинные ветви вплоть до бездонных пропастей, покрытых утренним туманом; а под легкой лазурью неба, кое-где прорезанного дымчатыми облаками, тихий ветерок превращал в мелкие пылинки, уносимые им, снежные хлопья, и январское солнце, освещая ледяные утесы, переливалось разноцветными искрами в льдинках, застывших на ветвях дерев.

Высокий, стройный, с матово-бледным лицом, оттененным черными, вьющимися волосами, с темно голубыми, глубокими, как небо или озеро, глазами — своей фигурой очень похожий на красивую молодую женщину — пастух неподвижно стоял на вершине, в этом величественном и грандиозном уединении; весь закутанный в белый мех, он походил на человека, сплошь засыпанного снегом.

Песня, которую он наигрывал, протяжная, частая, прерываемая время от времени, разносилась в этом безмолвии редкими холодными переливами, похожими на капли замерзшего источника, начинающего оттаивать под теплыми лучами солнца.

Но вот он перестал играть, вытянул голову, прислушался, по-видимому, выжидая, чтобы эхо повторило мотив. Ни звука. Только большой камень, оторванный ветром, скатился по уступам и остановился, при шуме сломившейся ветви.

Тогда пастух печально взглянул на этот суровый ландшафт. В позе любовника, тревожно поджидающего ту, которая обещала прийти сюда, он точно вызывал из этого безмолвия чей-либо голос или ожидал появления какой-либо формы на этих неподвижно лежащих снежных глыбах; простирал руки вперед, будто желая схватить дорогое видение; но они бессильно опускались, с таким жестом отчаянья, точно он досадовал на то, что ему не удалось обнять хотя бы облако.

Снова он приложил флейту к губам, опять в тишине понеслись звуки той же тихой песни: быть может, то был какой-нибудь условленный сигнал.

На одну из этих дрожащих нот ответил отдаленный, трепетный, чистый звук.

Он вздрогнул, кровь внезапно прихлынула к его щекам, глаза радостно блеснули, и он продолжал играть, останавливаясь по временам, чтобы прислушаться к отдаленному звуку, повторяемому эхом.

Эхо было ни что иное, как пение пустынника, чудного соловья Альп, которого иногда удается услышать, но которого никогда нельзя увидать; среди белого покрова зимы, этот голос птички, отвечающей напеву флейты, служил как бы идеальным ответом, на запросы жизни и грез.

Звуки песни пастуха становились все оживленнее; он играл со страстным увлечением, переходившим в экстаз.

Пустынник, по видимому, постепенно приближался к нему и, притаившись, быть может, в каком-нибудь углублении скалы, соперничал с ним в быстроте темпа и высоких нотах, которые не могли быть воспроизведены флейтой; это уже не были более смутные, неясные жалобы, в которых слышался плач, но радостные мелодии, жгучие, почта безумные, то сливающиеся, то убегающие вдаль, будто двойной полет стройных звуков или грозное требование у неба счастья двух возлюбленных.

Вдруг флейта смолкла, и голос другого певца затерялся в шелесте крыльев улетавшей птички. Пастух повернул голову, с побледневшим, гневным лицом, заслышав чьи-то шаги.

Действительно, карабкаясь по снежным скалам, к нему приближался еще очень молодой человек, полный, белокурый, с цветущим здоровьем лицом, в маленькой круглой шляпе, украшенной перьями; на груди его охотничьего зеленого цвета костюма, обшитого галунами, болтался охотничий рог.

— Что тебе нужно, Карл? — резким голосом спросил пастух.

— Государь, — отвечал тот, с низким поклоном, — одно очень важное обстоятельство.

— Ах! да, князь Фледро вернулся! Он привез мне…

— Увы, нет, государь! Но ваша матушка вернулась из Берлина и желает видеть ваше величество.

— Так ты изменил мне? — гневно вскричал король, делая шаг вперед.

— Берегитесь, ваше величество! — сурово улыбаясь, проговорил Карл. — Если вы сделаете еще один шаг, я принужден буду, из уважения к вам, отступить и неизбежно должен буду упасть в бездну.

Король, с тонкой презрительной усмешкой на губах, сказал:

— Да, ты убился бы! А тебе хочется еще жить, дитя? Тебя все еще интересно смотреть на пошлость мужчин и измену женщин! Ах! говорю тебе, Карл, вся эта движущаяся толпа смертных представляет собой гораздо менее ценную пыль, чем это снеговое облако, уносимое ветром, а все слова, которые были произносимы со дня первого новорожденного человека, не стоят ничего в сравнении с пением той птички, которую ты заставил улететь.

Он проговорил все это с какой-то горечью и задумчивостью, отчасти суровым, отчасти ласковым тоном, имевшим много общего с тоном юного Гамлета, для которого Шекспир создал подобную роль в волшебной сказки, известной под названием: «Сон в зимнее утро».

Он сел на снегу и, после минутной задумчивости, проговорил:

— Наконец, объяснись же. Зачем ты открыл тайну моего убежища?

Карл принудил себя придать своему лицу, которое светилось радостью, несколько серьезное выражение, и заговорил очень быстро, таким тоном, как — будто повторял заученный урок:

— Государь! Положение политических дел в государстве крайне опасное; с сожалением должен сказать вашему величеству, что выборы были сделаны далеко не так удачно, как того можно было ожидать, от опытной распорядительности ваших министров.

Вопреки предписанию о свободных кандидатурах и вопреки закону, ограничивающему число выборных коллегий, католические патриоты имели очень ограниченный успех циркуляры епископов своими пламенными речами о всеобщем единении германских земель вызвали раздражение в растерявшемся населении скорее, чем убедили его в пользе этого единения, а многие из национал либералов — т. е., пруссаки и еретики — склоняются сильнее на сторону державной власти. Куда увлекут нас эти люди? Президент совета сделал мне большую честь, сказав в моем присутствии, что если вспыхнет война, которая вовлечет Тюрингию в союз с Пруссией, то либералы воспользуются этим случаем для того, чтобы нас, католиков, подчинить партии протестантов. А до тех пор легко может случиться, что вновь избранные депутаты откажут вашему министру изящных искусств в кредит четырнадцати миллионов, которые дали бы ему возможность построить театр для Ганса Таммера; поговаривают также об одном очень дерзком адресе на ваше имя, в котором будут просить ваше величество даже вовсе изгнать из государства Ганса Гаммера, почти так же как просили Фридриха I-го — изгнать красавицу Мону Карис.

Карл умолк, задыхаясь. Король встал, — губы его дрожали, а глаза метали молнии.

— Если они откажут мне в деньгах, от которых зависит моя слава и слава моей страны, — закричал он, взмахнув своею флейтой в воздухе, с таким жестом, которым доезжачий хлещет кнутом непокорное стадо, — если они потребуют от меня, чтобы я отдалил от себя единственного великого из всех людей человека, и такого человека, вдобавок, которым я дорожу, тогда я, как Людовик французский вернувшись с охоты, со шляпой на голове и постукивая своими сапогами со шпорами, войду в парламент, и все власти должны будут преклониться перед мановением моего хлыста!

— Великолепно! — со смехом сказал Карл. — А я, позади вашего величества примусь трубить в мой рог, что заставит разбежаться всех адвокатов, как испуганных овец! Но то, что сделает и что имеет право сделать король, министры не смеют даже и пытаться сделать. Вот отчего происходит их тревога. Подумайте же, государь! ведь, уже ровно двадцать дней, как ваши слуги заметили, что не Фридрих II, а манекен в костюме Оберона сидит, повернувшись к ним спиной, в мечтательной позе, на берегу озера, близь грота Титания! И с этих пор весь двор в сильнейшем смятении; ваши конюхи, с восходом солнца, бродят из залы в залу, из сада в сад, отыскивая своего господина, испуганные, потерянные; некоторые из них вскакивают на лошадей и едут в Бург-де-Рез или в Замок-Сирен и на другой день возвращаются оттуда, видимо смущенные. Что же касается министров, то, право, они жалки. Луисберг, при первом известии о вашем исчезновении, уронил свою табакерку, даже не заметив этого, и вот уже три недели, как он машинально кладет два пальца в пустую горсть руки и набивает свой нос воздухом, вместо табаку! Но это у него вошло уже в привычку. Граф Лилиенталь, по утрам, не ходит уже в францисканский монастырь — выпивать свою обычную порцию, четырнадцать кружек пива, во славу Бога-отца, а между тем, он целый день выглядит пьяным; его, должно быть, опьяняет то, что он не чувствует себя пресыщенным. Ваше величество не узнает теперь Лоэнкранца! У него сделался крошечный живот: прежняя пивная бочка превратилась в маленький бочонок с анчоусами. Наконец, барон Шторкгауз, который, согласно этикету, проходил по Иоганн-Жозеф — Штрассе с шляпой в руках, поклонился карете австрийского посланника, снимая свой парик! Клянусь, эта непритворная печаль королевских советников глубоко тронула мое сердце: я не мог противиться их мольбам, так как никто не знал, что мне известно все — и я намекнул военному министру, что ваше величество отправились в Голландию, полюбоваться черным тюльпаном и розой, впервые еще распустившеюся; министру юстиции сообщал по секрету, что королю вздумалось узнать, сколько минут может провертеться перо птицы — рыболова прежде, чем исчезнет в волнах Мальстрёма; министр финансов узнал от меня, что король Фридрих II постоянно охотится в западной части Гренландии, где, по самым точным сведениям, в нынешнем году водятся в большом количестве синие лисицы; наконец, я не мог скрыть от министра торговли, президента совета, что государь его нашел нужным отправиться на богомолье в Мекку и, чтобы не быть узнанным, присоединился к цыганскому табору, который путешествовал по Аравии, играя на тамбурине! По правде сказать, не знаю, поверили ли мне. Но барон Шторкгауз смотрел на меня такими доверчивыми глазами, что я не удивился бы, если б он оставил караван для того, чтобы, сидя на спине у верблюда, идти навстречу вашему величеству! Заметьте, что в городе происходит не меньшее смятение, чем при дворе. Ваши великаны Тюрингцы, тяжелые и неторопливые, похожие скорее на большие бочки, чем на походных людей, которых, если взять в поход, то они могли бы лишить воды обе Германии….

— Знаете, как их называет Бисмарк! «Животными, представляющими нечто среднее между австрийцами и гиппопотамом…» и вот, эти то Тюрингцы приобрели теперь такую резвую, подпрыгивающую походку, точно репортеры, пришедшие в смятение. Весь Нонненбург превратился в какой-то смешанный гам, то рассказывающий, то осыпающий других вопросами. По утрам, профессора в университете, стоя на кафедре, забывают читать свою богословию и говорят лишь о том, где бы отыскать короля, а студенты, ходя вокруг бассейнов, спрашивают друг у друга с не меньшим беспокойством, то о том, нельзя ли им будет воспользоваться на это время кредитом в ресторан Германия, то — скоро ли вернется в столицу ваше величество! И артиллеристы, вычищающие дула пушек, присланных вам вашим кузнецом из Пруссии, и бюрократы, в своих мрачных углах, почесывающие кончик носа бородками своих перьев; и художники в своих мастерских, украшающие лилией или розой какую-нибудь Еву с копии Овербека, все мучатся незнанием того, что случилось с их королем, порывистым, как бомба, лучшим из всех каллиграфов в мире и превосходящим своей красотой всех женщин и всех богинь! Никто не проглотит куска без того, чтобы не вскричать: однако, куда же отправился Фридрих II? Даже нищие, прося милостыню, в то же время, расспрашивают, нет ли известий о вашем величестве; и пусть дьявольский сатир, который, на дорожках Венусберга, изображен целующим плечи нимф, пусть он покарает меня, если я солгу, сказав, что вчера вечером Оттилия спросила меня, облизывая кончиком языка пену, которая стекала из стакана: «Правда ли, будто „Бледный Король“ — это ваше прозвище ныне — был похищен в волшебную страну и будет возвращен нам только тогда, когда от него родится у царицы фей двое детей, мальчик и девочка?»

— В таком случае; — отвечал я, — он вернется через девять месяцев, так как нужно же будет дождаться близнецов.

— Ты молчал бы лучше, чем лгать-то, — строго сказал король.

— Мой разговор с ними был, ведь, равносилен молчанию, возразил Карл. — Ничего нет более скрытного, как обычная болтовня; и никто не знал бы, где находитесь вы, государь, если бы не вернулась ваша матушка из Берлина. Ах! Государь, ведь, королева Текла очень проницательная особа. Она не хотела поверить ни моим рассказам о тюльпане, растущем в Голландии, ни о синих лисицах в Гренландии, ни о цыганском таборе; даже, услышав легенду о близнецах, которые должны родиться у царицы фей, она только презрительно улыбнулась, чем очень сильно задела мое самолюбие, как рассказчика! Она пристально взглянула мне в глаза, и спросила: «Где же король»? а вы знаете, что от ее взгляда невольно вздрогнешь. Но я все-таки не сказал бы ей ничего — ничего правдивого, по крайней мере, — если бы королева Текла не вздумала грозить мне…

— Моя мать угрожала тебе! тебе, мой маленький слуга?

— Лично мне, нет. Но в ту минуту, когда она меня спрашивала, мы были в царском саду, на берегу озера; прекрасный лебедь, который уже несколько раз тянул барку, когда вы, бывало, мечтали, при свете луны, подплыл очень близко к нам и стал щипать траву возле берега; королева, же взглянула на него таким взглядом, от которого я содрогнулся; очевидно, не согласись я отправиться на поиски вашего величества, лебедю пришлось бы быть не в Парсивале, но в руках вашего повара, и я принужден был бы есть приготовленным под каким-нибудь соусом эту божественную птицу, которая тянет золотой цепью лодку Лоэнгрина.

Король сказал, после минутного молчания:

— Как ты думаешь, что хочет сообщить мне матушка?

— Очевидно, что-нибудь очень неприятное, — отвечал Карл — как потому, что королева вернулась из Пруссии, так и потому, что, тотчас же по возвращении, написала об этом францисканцам; а известно, что никто, кроме Бисмарка, не досаждает нам так сильно, а отец Бенигнус избран самим Богом для передачи нам неприятных новостей. Нужно ожидать, что королева и ее духовник долго будут рассказывать вашему величеству о прусских интригах и о религиозных нуждах вашего государства. А! это будет весело! И еще надо будет благодарить небо, если разговор ограничится лишь политикой и францисканской проповедью.

— А чего же я должен опасаться большего?

— Поэмы, которая обыкновенно посвящается жениху, государь!

Король мгновенно вспыхнул, как краснеет молодая девушка при внезапном предложении влюбленного.

Он проговорил быстро, дрожащим голосом:

— Объяснись, Карл; расскажи все, что тебе известно.

— Государь, я ничего наверное не знаю, но у меня есть данные предполагать, что приготовляется для вас нечто, могущее вас встревожить, и нечто такое, что будет не по вкусу вашему величеству.

— В чем состоят твои подозрения? Назови их.

— Королева Текла приехала в Нонненбург ночью, неожиданно, и потихоньку вошла во дворец, так, что ни трубы, ни барабаны не успели известить об ее приезде.

— Моя мать — женщина серьезного ума, и потому избегает всяких этикетов.

— Но на этот раз, ваша мать хотела избежать не шумного официального приема, а…

— Чего же?

— Любопытства придворных и слуг.

— У нее, значит, была причина скрыть от всех свое присутствие?

— Не для себя лично, но ради тех двух особ, которые ее сопровождали.

— Моя мать вернулась не одна?

— Вы знаете, государь, что я сплю чутко, как птица, а моя походка легка как у кошки? Ночью, третьего дня, я услышал, как тихо отворились главные ворота дворца. Кто бы мог приехать в такой час! Вы, может быть, подумалось мне. Я мигом вскочил с постели и, одеваясь на ходу, спустился вниз. Под сводами проходили чьи-то тени, предшествуемые кастеляном, державшим в руке зажженный фонарь; я притаился у стены, около большой статуи Максимилиана Христофора. Тут я узнал вашу мать, позади которой шли две женщины.

— Ты также узнал их?

— Увы! государь, там было так темно, и обе женщины были закутаны с ног до головы. Я угадал только то, что одна из новоприбывших, также закрытая вуалью, должна была быть старухой; судя по манерам и походки, она напоминала почтенную дуэнью.

— А другая? — спросил король.

— Другая двигалась очень решительно, будто забавляясь всей этой тайной; походка очень легкая, почти скачками; ее вуаль, лишь до глаз, позволил мне разглядеть молодые, очень живые глаза, а из-под кружев заметна была улыбка. Наверное можно сказать, что ей около восемнадцати лет.

Король, отвернувшись в сторону, покраснел.

— А на другой день ты ничего не разузнал?

— Ваше величество не может сомневаться в том, что я постарался это сделать. Но ни одно живое существо не видело этих двух таинственных личностей, кроме кастеляна, которому, вероятно, запретили говорить об этом, потому что он ответил мне: «Вам это приснилось, господин Карл»! Тогда я сам принялся за розыски. Во дворце не осталось ни одной залы, ни одного павильона в садах, где бы я не перерыл все. Тщетная надежда. Пустота, безмолвие: точно следы исчезнувших видений.

— Быть может, они уехали?

— Я вполне убежден в противном!

— Однако…

— О! государь, вам не безызвестно, что есть покои, в которые я не мог проникнуть.

— Какие?

— Покои королевы Теклы!

— Ты думаешь, что обе эти женщины находятся в покоях моей матери?

— Думаю ли я? Да я уверен в этом. Вы знаете, что в часовне у королевы есть орган?

— Да

— Ну, так вчера вечером, когда я сторожил под окнами часовни, я услыхал…

— Моя мать играет иногда на органе.

— Но она играет, преимущественно, печальные псалмы или какое-нибудь духовное анданте, в котором изливаются жалобы тоскующей души. Государь! Я услышал свадебное аллегро из оперы «Рыцарь лебедя»!

Король невольно вздрогнул. Он принялся ходить взад и вперед по снегу. Иногда схватывался за голову руками и вдруг остановился, весь бледный.

— Карл! Карл! — вскричал он, встряхнув своими развевающимися по ветру кудрями, — я должен бежать! Понимаешь ли ты меня? Я хочу бежать. Быть далеко от моей столицы, от двора, далеко от всех этих утомляющих меня знаков преданности и тягостных интриг, далеко от всех тех, кому я принадлежу, потому только, что я их властитель! Я разорву и свои, и их цепи. Трон — это ужасное место мучения, и я не хочу более сидеть на нем. Подобно Вальтеру Фогелейде, моя душа, свободна, как птица, заключена в тело, у которого, к несчастью, нет крыльев. К тягостному и без того уделу быть человеком я не прибавлю новой тягости — быть королем. Я должен ускользнуть от них и исчезнуть! Вероятно, на каком-нибудь неизвестном берегу найдется тихое уединенное место, где можно будет скрыть от всех глаз весь позор и тоску своего существования. Я хочу оставить в людской памяти воспоминание о себе, как о таком человеке, который прошел мимо них, но никогда уже не вернется!

— Я готов следовать за вами в путь, сказал Карл. — Быть может, вашему величеству угодно будет отправиться во Флориду? Судя по слухам, это довольно пустынная страна. Там, по берегу черных озер, растут великаны — цветы, полные душистого яда, так, что птицы, напившись из них этого ароматного сока, тотчас же начинают хлопать крыльями и падают, опьяненные и мертвые, пропев в каком-то предсмертном экстазе чудную песнь. Нельзя подумать, чтобы ваши министры стали преследовать вас и в этой стране своими просьбами подписать проекты выборов национал-либералов, да и ваша матушка не привезет туда к вам ваших невест. Вот, это верно. Едемте. Ах! вот что я вспомнил, — прибавил Карл, — что ожидает Ганса Гаммера в том случае, если мы уедем! Ведь, никто, кроме короля, не чувствует к этому великому человеку ни малейшей привязанности; кроме того, я знаю, наверное, одну королеву, четырех министров и двухсот депутатов, которые выжидают лишь удобного случая, чтобы сослать его в изгнание, и две или три тысячи музыкальных композиторов, которые готовы освистать его, как только ваше величество перестанет аплодировать ему, да многочисленное количество евреев, которые, как известно, люди крайне недоброжелательные, в руки которых я не желал бы ему попасть, особенно, ночью, где-нибудь неподалеку от леса.

— Смеясь, ты, однако, говоришь правду, — сказал задумчиво Фридрих. — Я не должен оставлять свою задачу, не доведя ее до конца; мне приходится остаться королем, для того только, чтобы сделать Ганса Гаммера богом.

И прибавил:

— Ты привел лошадей?

— Да, ваших любимцев: черную кобылу, Ночь, и другую, Грань. Я оставил их у подножия горы, возле хижины вашей кормилицы; пока они жуют траву и снег, старая Вильгельмина приготовляет молочный суп и черный хлеб для нашего утреннего завтрака.

— Следовательно, я возвращусь в Нонненберг, — задумчиво проговорил король, — ступай, Карл, я иду вслед за тобой.

И положив руку на плечо своего молодого слуги, он начал спускаться по снежным ступенькам и льдинам, направляясь к подножию горы.

Он еще раз остановился и взглянул вокруг себя.

Та же грандиозно расстилавшаяся картина Альп, со своими гранитными уступами усеянными игловатыми соснами, ветви которых склонялись над бездонными пропастями, укутанными дымчатым туманом; по бледно-голубому небу неслись легкие облака, гонимые тихим ветром, который иногда, подняв рассеянные хлопья снегу, превращает их в снежную пыль; а январское солнце освещало ледяные скалы и снеговые вершины, переливаясь разноцветными красками на усыпанных снегом ветвях дерева.

Он опять приложил флейту к губам. Та же песнь, которую он играл прежде, протяжная и звучная, нарушила это безмолвие природы и снова разлилась тихими переливами, похожими на падающие капли воды начинающего оттаивать ручейка. Но теперь на этот призыв флейты не ответил уже голос альпийского соловья, который служил тогда как бы ответом идеала на запросы счастья и грез.

Затем, бросив последний долгий взгляд, будто желая навсегда сохранить в памяти всю эту белую картину зимы, и глубоко вздохнув всею грудью, точно желая унести в своих легких весь свежий воздух этих обширных возвышенностей, король-пастух, спустился по снежной тропинке, задумчиво прошептав:

— Птичка этой пустыни рассердилась на меня за то, что я возвращаюсь к людям.

В одном из корпусов резиденции короля, в Нонненбурге, находился недоступный ни для кого кроме короля, уединенный уголок его нескольких любимых пажей. Даже для тех, которые по целым дням бродят под окнами дворца, этот уголок был настолько таинственен, что казалось, будто он где-то далеко.

Среди делового и оживленного города и парка, красующегося зеленой листвой и весело порхающими птицами, этот уголок рисовался воображению жителей каким-то волшебным жилищем, точно остров чудес, где ничто из творений природы не может ни петь, ни цвести, как такое место, где не может существовать что-либо, одаренное элементами жизни. Это был почти другой мир среди всего остального, подобие рая, на углу главной улицы столицы. И вместе с тем, эдем этот, которому приписывалась вся роскошь рая, по причине чего-то смутного и никому неизвестного, внушал каждому невольный ужас, подобно тому, как за высокой оградой можно предположить и цветущий сад, и кладбище.

Любопытство почти всегда граничит со страхом. А между тем, к нему подходят близко; подсматривают, сторожат; пытаются, стоя на кончиках пальцев, окинуть взглядом то, что находится за спущенными занавесями окон. Напрасные усилия! Тут так же, как в сказке «Синяя Борода», где на вопрос, что делал Мерлин в гроте Вивьян, «Любопытство спрашивает, но Тайна делает знак Молчанию, чтобы оно отвечало за нее».

Сюда-то, именно, и пришел король Фридрих, вернувшись с горы.

Пройдя в полутьме, полной тихого шепота, где никому невидимые руки сняли с него меховую одежду и облекли в другое платье, он ощупью раздвинул густые ветви ив шумевших позади него, подобно шелесту шелкового платья, и вслед за тем, тотчас же при ярком ослепительном свете, отражавшемся на разноцветных каменьях — послышались голоса:

— Да здравствует король Парсиваль!

— Да здравствуй, герой Зигфрид!

— Слава тебе, Тезей!

— Преодолел ли ты препятствия, и удалось ли тебе отнять у врагов то место мучения, где пролита святая кровь Иисуса?

— Прикладывал ли ты свои губы к ране дракона, для того, чтобы получить дар узнавать, о чем говорят между собой лесные птички?

— Победил ли ты диких амазонок, у которых на касках изображены львиные пасти?

— Достал ли ты золотое украшение из волос Кюндри?

— Не дрогнуло ли твое сердце, при появлении Валькирии, на вершине горы, среди пламени?

— Осмелился ли ты коснуться губами раненной груди жестокой Гипполиты?

— Да здравствует победитель Сен-Грааля!

— Здравствуй, убийца чудовищ!

— Слава тебе, победитель воинственных женщин!

Кто говорит все это? Птицы. Среди полета разноцветных крыльев, красивая хохлатая малиновка, вспоминая, быть может, о своем пении в лесу Кальварии, уцепившись лапками за гирлянду вьющихся растений, надувши свое маленькое горлышко и раскрыв крошечный клюв, спрашивала у Парсиваля, что удалось ему узнать о чаше страданий; снегирь, распустив крылышки, приветствовал убийцу дракона; а голубок ворковал свое приветствие герою Афин.

Здесь, с высоты чистого, голубого неба, местами покрытого дымчатыми облаками, золотистые лучи полуденного солнца освещали лесной просвет. Смешанный запах трав, нагретых солнцем, будто исходил из земли, покрытой дерном, где там и тут пестрели звездочки белых маргариток и ландышей; по изломанным стебелькам трав ползали ящерицы, и с цветка на цветок прыгали кузнечики. Деревья необыкновенных пород, со стволами кораллового цвета, откуда вытекал золотистый клей, в такт ритмическому колыханию ветра, склоняли и поднимали свои изумрудные листья; рядом с ними красовались рубинового цвета тюльпаны; а там под густо перемешанной листвой, вытекая из скалы, ручеек катил свои сверкавшие бриллиантами струйки и внизу, в траве, переходил в шумящий поток. По временам, слышалось резкое трепетание листьев, вызванное, быть может, толчком невидимо пробежавшей газели, которая, подобно захваченной врасплох, с опущенными в воду ногами, нимфе, пряталась за дерево, сбивая с листьев капли жемчужной росы.

И вот, среди всей этой роскошной картины природы, в то время, как летевшая над его головой птицы кричали ему свои приветствия, Фридрих, горделивый и моложавый, как четырнадцатилетний юноша или совсем юная девушка, одетый в длинное полотняное платье, стянутое серебряным поясом, в пурпуровом плаще, на плечах, в надвинутой на лоб шапочке, украшенной лебединым крылом, выглядел каким-то сказочным принцем, вернувшимся в свое царство, где отовсюду его приветствует чудная, волшебная природа.

Он медленно подошел к срубленному стволу дерева, под которым были разостланы звериные шкуры и улегся на них, опершись локтями на мех, а голову прислонив к серебряным латам, которые, от сотрясения, издали чистый металлический звук.

Подобно юному божеству, отдыхающему после утомительной битвы, он предался мечтам, машинально следя взглядом за изумрудными переливами листьев, за полетом уносимых ветром перьев, за яркими лучами солнца, освещавшими этот таинственный, фантастически уголок.

Вдруг в листве послышался шум.

С нахлобученной на глаза шапкой, изображавшей голову волчицы, и одетый в шкуру дикого зверя, мехом кверху, Карл медленно приближался к королю, с видом тех воинственных витязей, которых брали с собой в битвы азиатские вожди.

— Государь, ваша матушка здесь.

Король вздрогнул, как бы пробудившись ото сна.

— А! — сказал он, — она не отказалась прийти сюда?

— Сначала, королева колебалась, но потом тихо проговорила: «Все равно!»

— В таком случае, я ее жду. Ты нас оставишь одних.

Карл удалился и вернулся тотчас же, приподнимая длинные ветви ив, которые, как драпировка, медленно опустились, пропустив мимо себя высокую, бледную женщину.

Это была, мать Фридриха; о которой первый министр Пруссии отзывался следующим образом: «Если бы королева Текла была мужчиной, то, менее, чем через два года, она сделалась бы германским императором».

Она всегда окружена была глубочайшим уважением, граничившим со страхом. После смерти Иосифа II, оставшись вдовой-королевой и утратив, быть может, с его смертью, свои лучшие надежды, она вела уединенную жизнь в замке, построенном на горе, к которому в известные дни направлялись длинной процессией монахи и монахини из расположенного в долине монастыря, который, находясь близь уступа скалы, высился своим старинным прямоугольным фасадом, портиками, уставленными пушками, и фронтоном с золотым крестом, и казался какой-то крепостью, обращенной в церковь. О чем думала Текла, живя в уединении вдали от света? Никто не мог бы сказать этого, наверное… Но все европейские государи все заправлявшие судьбами нации, ощущали смутную, необъяснимую, но постоянную тревогу по поводу того, что замышляла эта молчаливая женщина, там, вдали от всех. И никогда не покидала она своего убежища без того, чтобы, в то же время, в политическом или религиозном мире не последовало какого-нибудь важного события, вероятно, предвиденного, а быть может, и приготовленного ею же самой.

Ей было пятьдесят лет. Худая, костлявая, с прозрачно-восковым цветом кожи, гладким лбом без морщин, на который спускалось прядь седых волос, с проницательными и холодными, как сталь, черными глазами, с резко очерченным с горбинкой носом и длинным, острым подбородком, на котором выделялся характерно и твердо очерченный рот, с бледными, плотно сжатыми губами, которые едва-едва раскрывались даже при разговоре — она всегда одевалась в темное простое шерстяное платье с высоким воротничком, падавшее длинными прямыми складками; ее повелительная осанка, составлявшая явный контраст с простотой одежды, придавала ей вид какой-то мрачной служанки, которой все невольно повинуются.

Лишь только она вошла, как голоса птиц тотчас же смолкли, шелест древесных листьев прекратился, и ручеек остановил течение своих серебристых струй; неизвестно, сам ли король прервал эту волшебную фантасмагорию, или же она своим присутствием нарушила эти пустые затеи.

Теперь, под хрустальным сводом, разрисованным под цвет голубого неба, местами испещренного дымчатыми облаками, солнце оказалось огромным золотым шаром, свет которого уничтожился проскользнувшими лучами дневного солнца; листья искусственных деревьев были сделаны из зеленого шелка, и на них то, посредством механической пружины, очень неловко держались малиновка и снегирь, с плохо сложившимися крыльями; на полу, на светло-желтой шерстяной материи, на которой разбросаны были маленькая звездочки белых маргариток из батиста и сделанные из атласа ландыши — мгновенно остановилась на всем бегу ящерица, а на металлических стеблях как бы застыли в воздухе трепетавшие кузнечики. Словом, из всей сказочной декорации осталось нечто бесцветное, игрушечное.

Королева жестом остановила сына, который приподнялся, вероятно, для того; чтобы дать ей место возле себя, и сказала каким-то свистящим голосом, напоминавшим шелест ветра между листьями:

— Сиди, я буду говорить, стоя. Постараюсь сказать всё в немногих словах, выслушай меня внимательно. Твой дед, Фридрих I-й, принужден был отказаться от престола, потому только, что подчинил судьбу Тюрингии капризу любимой женщины; Иосиф II, мой муж и твой отец умер, быть может, потому, что не хотел следовать по начертанному ему мной пути; ты сам Фридрих II, молодой человек, более занятый своими грезами, чем управлением государства и задачами жизни, какой конец изберешь ты между изгнанием и смертью?

— Изгнание? Смерть? Не все ли равно, — отвечал король, снова ложась на звериные кожи. — Но кто же говорит об этом!

— Твоя мать, покинувшая свое уединение для того, чтобы предупредить тебя. Считаешь ли ты себя монархом земного царства или же повелителем какого-нибудь фантастического острова? Кажется, будто твоя голова украшена не тяжелой царской короной древних Палатинов, а дурацким колпаком, с бубенчиками какого-нибудь безумного принца. Берегись, дитя. Ты, ведь, управляешь судьбами людей. Твоя мечтательность мешает твоей деятельности. Берегись. Воля Тюрингии, провозглашенная кабинетом министров, может не допустить тебя покинуть трон; а я говорю тебе — я, которая все вижу и слышу издали — что под видимой апатией толпы таится революция, как скрывающееся под песками море, которое, хлынув внезапно, разрушает берега и подмывает скалы.

— Послушайте, — гордо воскликнул король, — если государственные депутаты не окажут мне уважения, я прогоню их одним жестом, а если мой народ возмутится против меня я явлюсь перед ним и разгоню эту свору… ударами копий, — присовокупил Фридрих, — так как я один из рыцарей двора Артура, или хоть игрушечным скипетром, так как меня считают безумцем.

— Есть некто, кого ты не победишь.

— Кто же это?

— Я.

— Ах! вы мой враг?

— Я сделаюсь твоим врагом. Я, которая бывши еще молоденькой девушкой, могла только презрительно улыбаться при известии, что отец моего мужа упал с высоты своего трона, так же, как падает пьяница со скамьи; я, сделавшись женщиной и любимой женой, не проронила слез о слабохарактерном муже, не способном управлять делами судьбы, я сумею столкнуть в пропасть своего сына, если он будет упорствовать или мешать ходу событий.

— Я знаю, что вы жестоки. Знаю и то, что ваше, скрытое от глаз, тайное могущество проявляется внезапно и захватывает собой все, подобно лаве вулкана, изливающейся из неожиданно открывшегося кратера. Но зачем же вы станете применять его к вашему сыну. Женщины, ведь, не могут царствовать в Тюрингии — и на губах его проскользнула, при этом, злая усмешка — и, кого же, после моего исчезновения, т. е., когда я сделаюсь простым человеком после того, как был королем, или трупом — после того, как был человеком — кого посадите вы на мое место? Не моего ли дядю, князя Макса, который, напившись шампанского в то время, как наши солдаты умирали на берегах Эльстера, расхаживал с пустым бокалом и полной бутылкой? Теперь же, на семьдесят втором году от рождения, этот старый ребенок разыгрывает роли маленьких пажей на своем театре Валлерзее, в сообществе с седой Сильвией, сделавшейся принцессой в Тюрингии, после того, как она была фигуранткой в Австрии. Или выбор ваш падет на моего брата, Вольфа? Он имеет привычку наряжаться архиепископом для того, чтобы иметь право купаться в пруду замка Сирен, и одеваться в одну сорочку для приема посланников. Или же предпочтете мне князя Христофора, скорее похожего на центавра, чем на человека, и даже имеющего больше сходства с лошадью, чем с центавром? На дворе, перед его дворцом, построен цирк, где его жена, бывшая наездница, скачет в газовом платье через бумажный кольца, в то время, как он, в костюме венгерца, хлещет кнутом по пустому пространству; самое большее удовольствие его со стоит в верховой езде на черной кобыле, во время грозы, и на белой — в снежную по году, а на следующий за этим день, он, войдя в церковь и спеша отправиться на охоту, кричит священнику: «Скорей, гоп! святой отец!» По истине, говорю со времен Теодора V-гo, имевшего пятьдесят фавориток и четыреста лакеев, который надевал жемчужные ожерелья на шею своих собак и железные ошейники на шеи своих любовниц, мы все немного помешанные из рода Альбертина Миттельсбаха, а из трех или четырех безумцев, имеющих некоторые права на царствование в Тюрингии, я все-таки могу считаться одним из менее сумасбродных, так как ограничиваюсь лишь невинной фантазией носить одежду героя иди бога и, когда не имею возможности слушать божественную музыку Ганса, то позволяю себе слушать музыкальные слова птиц, которых мне доставляет один нюрнбергский маг.

Король умолк, улыбнувшись прямодушной улыбкой дитяти, почти девочки; вероятно, ему доставляло удовольствие слегка подразнить свою мать.

Королева сухо проговорила:

— Ты забыл упомянуть князя Жана-Альберта.

Фридрих побледнел, и углы его губ судорожно дрогнули.

— Он набожен и благоразумен, — продолжала она.

— Я сохранил бы для него монастырский замок.

— Именно его конституция назначает преемником после тебя.

— Нет другого закона кроме моей воли!

— Или моей.

— И так, вы его предназначаете в короли?

— Больше, чем в короли, Фридрих.

— А! во что же?

— В императоры. О! дитя, неужели твои уши до того оглушены музыкой, а ум так занят грезами, что ты не слышишь более горячих желаний своей нации, что ты не понимаешь, что готовит судьба? Германия, колоссальная в былые времена, раздробилась на мелкие княжества. Истерзанная, дырявая, заношенная древняя императорская мантия, покрывавшая собой всю Европу, растрепалась теперь на сорок лохмотьев; железная диадема, проданная маркитанту, во время битв, была изломана в куски, и из каждого изуродованного куска сделали себе корону король, князь, герцог; правда, корону, слишком широкую для головы карлика. Что сделалось с империей Карла, Генрихов и Оттонов? Спроси об этом у барона Книтгаузена, у которого меньше подданных, чем у пастуха овец; спроси у князя Лихтенштейна, который в промежутке обеда и ужина может пешком пройти из конца в конец все границы своих владений; у великого герцога Веймарского, у которого все герцогство состоит из одного сада; у ландграфа Гамбурга, владельца одного шута! И в то время, как разрозненная Германия истощается и упадает, враждебная ей Франция, полная богатства и празднеств, смеется! Она танцует и забавляется, эта прекрасная, живая нация на разлагающемся трупе Германии. Но наше отечество хочет соединиться и, соединившись, возрасти; держава наша хочет быть единой и великой! Час этот близок: всюду, где только звучит немецкий язык, все это станет германской территорией, и мы раздвинем наши границы на самые отдаленные территории, где не желая новых приобретений, и остановится эмиграция наших потомков.

— Но, ведь, об этом мечтают только в Берлине, — сказал король.

— Почему бы не думать о том же и в Нонненбурге? Но для объединенной Германии потребуется дельная голова; почему-бы столицей не могла сделаться, вместо Пруссии, Тюрингия? Полагаю, что Миттельсбахи стоят Гогенцолернов! И тогда уже не впервые наша династия упрочится в империи; еще обрызганный кровью, убийца Генриха Франкони, Карломан I-й, должен был сесть на трон Карловингов. Правда, у Пруссии многочисленная армия; но если сила на ее стороне, то за нас Бог. Она выставит пушки, а мы воздвигнем крест. Германская империя, с Пруссией во главе, будет лютеранская и проклята всеми; созданная же в Тюрингии, германская империя будет благословляема всеми, потому что она будет державой католической. О! Молодой человек, жаждущий идеалов, скажи сам, найдется ли нечто более великое, как осуществление этой идеи: положить начало исторической жизни нации, возвысить трон Карла I-го, одновременно с кафедрой Леона III-го, вернуть заблуждающиеся души церкви, а тела — империи, и, подобно тем коронованным великанам, что, сидя в своих мраморных креслах, погружены как бы в вечное раздумье, положив ноги на львиную гриву — не иметь перед собой никого, кроме папы, а над собой — Бога!

— Да, это, пожалуй, было бы прекрасно, — сказал король, глаза которого слегка загорелись.

И потом прибавил:

— Но, ведь, такая победа недостижима.

— Она может быть достигнута, — вскричала королева.

— Какими же средствами, матушка?

Она подбежала к нему и села на сломленное дерево. Теперь ее резкие жесткие манеры изменились, и это лицо, никогда не оживлявшееся даже в минуты энтузиазма, уже не носило на себе отпечатка суровости — она попыталась улыбнуться, быть нужной, проявить материнское чувство; она протянула ему руки, будто желая приласкать, и сказала почти мягким голосом:

— Как ты благоразумен сегодня! Ты меня выслушиваешь, интересуешься тем, что тебе говорят. Это очень хорошо, мой Фридрих! Я сейчас была несколько, жестока с тобой. Не ставь мне это в вину: меня восстановили против тебя. Это кончено. Ты, конечно, не мог же подумать, что я хочу твоего изгнания и желаю посадить на твое место Жана-Альберта? Зачем мне это нужно, если ты становишься рассудителен? Итак, оставим в стороне несогласия. Поговорим вдвоем, как мать с сыном.

И королева Текла заговорила вкрадчиво:

— Ты спрашиваешь меня, каким образом я сделаю тебя императором? Не беспокойся о средствах к этому. Тут играют роль весьма сложные и, глубокие комбинации, в которых ты мало смыслишь, дитя. Не правда ли, ведь, политика надоедает тебе? Ты, со своей стороны, не сделаешь ничего, ничего трудного. В один прекрасный день, когда ты менее всего будешь ожидать этого, я скажу тебе: «Идите, государь!» И тогда твоему императорскому величеству нужно будет только сесть на трон! Тебе известно, — прибавила она с холодной улыбкой, которая плохо шла к ее бледным губам, — как делает это Генрих-Птицелов в первом акте «Рыцаря лебедя»! Ах! нужно только, чтобы ты верил мне и совсем немного слушался меня.

— В чем же? — тревожно спросил король.

— Будь, спокоен. Я не потребую от тебя трудной жертвы. Кабинет министров как, может быть, ты уже слышал, требует изгнания Ганса Гаммера. Я не согласна с мнением кабинета. Нет никакого преступления в том, что ты любишь музыку, — великий король должен покровительствовать искусствам и артистам. Правда, столько миллионов, на постройку театра, это много. Тюрингия беднеет с каждым днем. Налог на пиво — самый главный предмет нашего дохода; если бы тюрингенцы сделались вполне трезвыми, у нас вовсе не было бы денег. Хорошо, если бы ты согласился подождать немного с устройством театра. Тебе его построят гораздо красивее из золота, вывезенного из побежденной Франции! А пока можешь сохранить для себя Ганса Гаммера: это гениальный человек; я всегда говорила это! И он один способен написать марш для твоей коронации.

— В таком случае, чего же, вы требуете от меня, матушка?

— Почти ничего. Не быть таким нелюдимым, не прятаться от людей и не убегать внезапно. Ты иногда ставишь министров в очень затруднительное положение: им трудно решиться на что-нибудь в твое отсутствие даже и посоветовавшись со мной; твое присутствие необходимо, для того, чтобы подписывать декреты, приказы; государственный совет не может иметь своим представителем пустое кресло!

— Шторкгаус очень скучен, — заметил Фридрих.

— Он отличный слуга! Ты к нему несправедлив. Во вторых: время от времени, ты должен показываться своим подданными. Как могут они любить тебя, когда они тебя никогда не видят. Помнишь, два месяца тому назад в день открытия международной выставки, ты не был в Нонненбурге и уехал в горы к своей кормилице, так, что пришлось князю Жану-Альберту присутствовать при церемонии. Это многими было замечено, уверяю тебя; народ был недоволен. Подумай, ведь, тебе трудно будет, быть может, в очень недалеком будущем, говорить с ним! Неужели для тебя составляет большой труд, сесть на свою белую лошадь и проехать мимо восхищенной толпы, посылая ей свой привет рукой? Будь великодушен, дитя мое; не нужно лишать удовольствия видеть твое лицо, тех, которые будут иметь честь проливать за тебя свою кровь.

— Разделять труды своих министров; вмешиваться в дела моего народа? Это все, чего вы требуете от меня, матушка?

— О! как ты хитер! Ты угадываешь, что я хочу поговорить с тобой об одном очень важном проекте? Слушай и постарайся хорошенько понять. То, что я скажу тебе, также относится к области политики. Одно условие мешает тебе сделаться несокрушимым королем и настоящим императором: это наша фамилия. Ты сейчас был прав: твой брат, твои дяди и двоюродные братья — безумцы. Корона упрочивается связями. Вот, поэтому-то, будущее крайне шатко. Все спрашивают: Кто же будет царствовать после Фридриха? А в виду империи, ты понимаешь, конечно, нельзя же допустить, чтобы корона перешла по наследству мужу какой-нибудь наездницы или пажу мадемуазель Сильвии? Подумай, как это было бы хорошо, напротив, если бы король Тюрингии имел прямого наследника, здорового и телом, и духом, который мог бы умножить собой императорскую, династию и удержать горностаевую мантию за родом Миттельсбахов!

Король встал со своего места; краска разлилась по его лицу, и он сказал дрожавшими от гнева губами:

— Так это правда! Вы хотите женить меня!

— Именно, — отвечала она.

— И чтобы склонить меня к этому, вы, как ослепительную приманку, поставили мне на вид славу и империю?

— Разве ты не согласен со мной? Ах, да, не понимаю; ты, верно, думаешь, что я выбрала тебе в жены какую-нибудь германскую или датскую принцессу, которую ты вовсе не знаешь; быть может, некрасивую и глупую, которую ты не мог бы полюбить; ты чувствуешь отвращение к такому браку, которым удовлетворяются короли ради тщеславия своего рода или ради поддержания нужных связей. Нет, мой Фридрих. Я позаботилась о счастье своего сына столько же, как и об его славе. Льстецы говорят мне, что я великая королева, но ты, ведь, знаешь, что я также и хорошая мать! Подойди, сын, поближе ко мне. Тебе верно уже сообщили, что я вернулась теперь из Берлина? Правда, я туда ездила. Но это путешествие было не более, как предлог, который позволил мне остановиться в замке Лилензее, и теперь ты можешь угадать, кого я привезла с собой, как твою невесту.

— Лизи?! — вскричал король с еще сильнее раскрасневшимся лицом и сверкавшими глазами, гневно устремленными в пространство, как будто перед ним предстало ужасное видение.

— Да, эрцгерцогиню Лизи. Она любит тебя, ты хорошо знаешь это, и ты сам…

— Замолчите, матушка!

— Фридрих! — вскричала королева порывисто вскакивая.

— Ни слова более, говорю вам!

— О! если ты откажешься, берегись!

— Я отказываюсь, — сударыня, и вовсе не боюсь вас. Что вы можете не сделать? Отнять у меня королевство, предложивши заранее империю? Пусть будет так. Вы отнимете у меня трон, хорошо! Я сохраню неприкосновенным свое ложе.

Он проговорил эти слова и убежал, оставляя за собой шелковые листья дерев и разрисованное полотно. Кустарники с искусственными цветами, раздвинули перед ним путь и тотчас же сдвинулись, пропустив его и образовав цветущую изгородь.

Еще весь красный от волнения и задыхающейся, он остановился на минуту, и вдруг улыбка появилась на его губах, потому, что перед ним открылась картина, изображавшая бледный свет луны, разливавшийся с чистого неба усеянного звездами, и он увидел прекрасного лебедя, который тихо тащил золотой челнок по голубоватой поверхности озера.

Каким чудом явился перед его глазами этот чудный ночной пейзаж в стенах этого дворца в то время, когда за стенами его светило яркое полуденное солнце?

Свежий вечерний ветерок тихо шевелил белые перья лебеда, рябил гладкую поверхность воды, склонял над озером ветви тростника и колыхал тонкие, гладкие стебли ив: и вся эта мокрая зелень разливала душистое благоухание от испарений полузакрывшихся цветов благоухания, носившееся в легком дуновении ветра, который медленно гнал по чистому небу разрозненные клочки облаков.

Фридрих, слегка склонившись на краю берега, ласкал рукой длинную шею лебедя, который раскрывал по временам свои крылья, как два белых паруса.

Как вдруг, и это небо, где плыла по гладкой лазури бледная луна, и пруд, отражавший яркие звезды, и дрожащий тростник, и далекий туман — точно во всем этом скрывался невидимый оркестр — все разом огласилось звуками чудной, божественной музыки…

Сначала, то была тихая, почти неуловимая, неясная и дивная мелодия! Можно было подумать, что хор ангелов был где-то очень далеко, очень высоко и не хотел слететь на ближайшие вершины дерев. Потом, мало-помалу, после тихих аккордов, звуки божественной музыки постепенно усиливались, расширялись и внезапно перешли в громкие, звучные аккорды, полные блеска и жизни!

Фридрих слушал, и радостная улыбка экстаза мелькала на его губах, а глаза загорались лучезарным огнем. Быть может, перед ним носились видения!

Когда всё чувства поглощаются и наслаждаются одними гармоничными звуками, зрение, при помощи слуха, начинает создавать формы из звуков. Будто ангелы охватили душу короля своими лучезарными крыльями. Но подобно орлу, спустившемуся на минуту на землю и опять быстро улетевшему под небеса, так и эта дивная музыка, после громких, звучных и блестящих аккордов, постепенно отдалялась, слабила и, мало помалу, унеслась куда-то далеко в вышину и снова перешла в тихие, неуловимые, неясные, но чудные звуки!

После этого, Фридрих, простояв с минуту в глубокой задумчивости, вошел в лодку и сказал лебедю: «Ступай!» точно он надеялся настичь отлетевших ангелов, которые так тихо звали его из своего далекого рая.

Но хотя лебедь изо всех сил отгребал воду своими лапками, золотой челнок не двигался с места: маленькая рука уцепилась за него с берега.

— Лизи! — вскрикнул, бледнея, король.

Действительно, на берегу стояла молодая девушка. Вся розовая, несколько полная, с коротко остриженными белокурыми волосами, которые падали маленькими локонами на ее лоб, она стояла на коленях у края берега и, смеясь, тянула к себе лодку. А бледный свет луны не уменьшал краски ее щек, ни лукавства ее живых глаз, ни веселой улыбки ее детского рта.

— Да, мой Фридрих, это я, Лизи! ты меня не ожидал встретить здесь? Но вот и я! Как давно я не видела тебя, и, кажется, вы, государь, стали очень сердиты за это время. Ты не знаешь, что сказала мне твоя мать? — что ты не хочешь на мне жениться. Но я этому вовсе не поверила, да и не хотела верить. Я очень хорошо знаю, что мой Фридрих любит меня. Он не приезжал повидаться со мною в Лилиенбург; он не писал мне, но, ведь, это потому, что у королей всегда очень много дел. Ах! мой Фрид, ведь, ты сам хочешь, чтобы я сделалась твоей «маленькой женой», как бывало ты называл меня прежде, ты это помнишь, скажи?

— Откуда ты? Кто тебе позволил прийти сюда? Уйди, я хочу остаться один, уходи же!

И говоря, таким образом, и стараясь; придать своему голосу гневное выражение, король схватил весло и с силой ударил им по воде, но прежде, чем лодка успела оттолкнуться от берега, Лиза бросилась в нее, и, заливаясь смехом, кинулась на шею к Фридриху, между тем, как лодка понеслась вдоль пруда.

Задыхаясь от невольного ужаса, закрыв лицо и рот руками, будто стараясь сдержать крик или резкое слово, он отшатнулся, откинул назад голову и хотел уклониться; но Лизи, положив свой подбородок на грудь короля, держала, его за плечи, а ее короткие, развевающиеся локоны касались его лица, между тем, как сама она улыбалась ему своим свежим, розовым ротиком.

— О, как дурно быть таким дикарем! Можно подумать, что ты боишься? Я нисколько не боюсь, я теперь очень счастлива. Улыбнись же для моего удовольствия. Нет? Понимаю, ты сердишься на меня за то, что я решилась отыскать тебя даже здесь; не вини же меня, ведь, твоя мать сказала мне: «Ступай туда, ты имеешь на это право». И, кроме того, я давно хотела увидеть этот уголок дворца; ведь, о нем рассказывают так много чудесного. О! как это необыкновенно и красиво. Кажется, будто живешь в сказочной стране. Если хочешь, ты будешь принцем Бриллиантом, а я принцессой Жемчужиной; а, под конец из этих двух драгоценных камней выйдет прекрасное обручальное кольцо! Но на тебе одежда Рыцаря-Лебедя? В таком случай, я назовусь Эльзой. Скажи, мой Фрид, что это, над нами настоящее небо, луна и звезды? Здесь полночь; а там полдень. Вода, это озеро? Птицы, этот лебедь? Нет, ведь не настоящее, не правда ли? Знаешь, продолжала она уже менее веселым тоном, — хотя мне все это очень нравится, но, в то же время, оно меня тревожит. Есть нечто неприятное в том, что меня здесь радует. Быть может, это происходит от того, что все эти прекрасные вещи ненатуральны. Ведь, все же, мы окружены ложью, искусством! Не хорошо искажать божественные творения. Поверь, невозможно иметь над собой другое небо, кроме настоящего. Тебе известна, конечно, история мечтательного и возмутившегося ангела, который, видя рай, захотел сделать себя такой же? Именно, вот на такой-то дьявольский рай и походит вся эта картина, где мы с тобой. Равнины, воды, ясный лунный вечер — все это похоже на натуральное, но при виде этой картины чувствуется какая-то боль, которая сжимает и леденит сердце. О! видишь ли это оттого, что здесь нет Бога. И сам ты, мой Фрид, ты кажешься таким, будто живешь совсем иначе, чем другие люди. Ты какой-то странный. Я даже не уверена в том, что ты меня видишь, слышишь. Быть может ты уже более не Фридрих, точно так же, как эти светила не настоящая звезды. Ты живёшь той же ложной жизнью, какую придал окружающим тебя вещам. О! мой любимый, вспомни о той настоящей деревне, где мы бегали вмести; о высоких деревьях, залитых золотистыми лучами солнца или бледным светом луны, о тихом дуновении ветерка, которое перепутывало наши волосы! Как грандиозна и тиха была природа! Здесь души наши точно стеснены клеткой. Нужно будет вернуться в Лильензее. Только там вода чиста, прозрачна и отражаете в себя небо! Скажи, помнишь ли ты о тех склонявшихся с берега тростниках, которые образовали над нами крышу из трепетавшей зелени, и где мы были точно в домике, сделанном из листьев и солнца? Приятный запах выходил из мокрой земли и ветер приносил нам, вместе со свежестью воды, крики ласточек, кружившихся над водой, и песни купающихся девушек…

Теперь он слушал ее с большим вниманием и с меньшим испугом. Он наклонил свою голову в этому молодому розовому лицу, на котором легкомысленный смех сменился печальной улыбкой, почти переходя в жалобную.

Он, очевидно, погрузился в воспоминания. Глаза его блестели каким-то нежным удовольствием.

Теперь Лизи заметила, что он уже не сердился более и не сторонился от нее. Радостная, она воскликнула, хлопая в ладоши:

— Вот, наконец, я вижу тебя таким, каким хотела видеть, и каким я тебя люблю.

И она бросилась к нему на шею, прижимая свои губы к его губам.

Он откинулся назад, тряхнул волосами, взбешенный, точно змея укусила его.

— О! несчастная, безумная, оставь меня!

— Фридрих!

— Оставь меня! Уйди!

— Что же я сдала дурного? — спросила она, стараясь взять его руки. — Разве твои губы не губы моего жениха?

— Уйдешь ли ты, говорю тебе!

И, оттолкнув ее суровым жестом, он наклонился, чтобы взять весло и править к берегу; но она прежде него успела схватить весло и бросила его в озеро, вследствие чего вода окатила их мелкими брызгами.

— Ты сама хотела этого! — вскричал король, делая повелительный жест рукой.

Эго движение, точно послужило сигналом, так как вслед за ним раздался оглушительный шум, который изменил мгновенно всю эту тихую картину лунной ночи. Между тем, как все небо покрылось черными тучами, из которых ежеминутно сверкала молния и слышались сильные раскаты грома, порывистый ветер повсюду ломал прибрежный тростник, и тихое, прозрачное озеро преобразилось в бурное, грозное море, по волнам которого носился челнок, то ныряя в глубину, то снова подбрасываемый кверху волною.

Лизи, уцепившись за одежду короля, отчаянно вскрикнула; а он стоял, спокойный, побледневший, среди этой темноты, в которой только блестела его украшенная серебром, шапочка.

Затем, под тяжестью вновь хлынувшей волны, лодка еще раз нырнула, перекувыркнулась и скрылась под водой. Более за бурей ничего нельзя было разглядеть, кроме трепетавших белых крыльев лебедя, который, удержанный золотой цепью, плыл на поверхности бушующего озера, подобно крылатой пенившейся волне.

Будучи малюткой, Лизи жила в большом замке, построенном на горе.

Сначала, она жила во дворце своего отца, маркграфа, в Кранахе. Он умер с горя, после потери своей двадцатилетней любимой жены, маркграфини, урожденной принцессы Австрийской, которая приходилась ему двоюродной сестрой. У него не было детей кроме Лизи, но зато были многочисленные родственники в Дрездене, Вене, Нонненбурге и в Берлине. И вот, после его смерти, все эти ближайшие родственники и великие дипломаты собрались на общий совет вокруг стола, покрытого зеленым сукном. Они пришли к единогласному заключению, что странно было бы иметь царицей в Кранахе шестилетнюю девочку — Лизи, была в то время, этих лет — даже и под регентством совета, но что, поэтому, владения покойного должны быть разделены между ними. Но не так-то легко было прийти к соглашению при разделе его владений по частям.

Ведь, вороны дружно всегда кидаются только на добычу, но драка у них возникает тот час же, едва лишь все они набрасываются на один кусок мяса. Наконец, уговорились таким образом:

Саксония присоединила к себе Фульд, как город, славящийся производством фарфора; Австрия взяла Нейштадт, известный своими полотняными изделиями; Тюрингия, как страна католическая, предпочла взять Бланкенгейм, где есть прекрасная церковь, а Пруссия оставила за собой Кранах, без всякого пояснения причины, почему берет именно, его.

Само собой понятно, что никто, и не подумал спросить при этом дележе мнение народа этого маркграфства, так как родственники в своем семейном разделе вовсе не интересовались знать, что он думает. Что же касается самой Лизи — маленькой эрцгерцогини, как ее называли в память ее матери, австрийки по рождению — то ей предоставили Лилиенбург, замок, обратившийся почти в развалины, окруженный бывшим парком, который скорее напоминал лес своей запущенностью, и где было озеро, превратившееся в болото. Но воздух был там хорош, по причине гористой местности. Кроме того, родственники дали себе слово — издали следить за ней. Она вырастет, эта маленькая девочка и, сделавшись молодой девушкой, быть может, выйдет замуж за какого-нибудь князя или герцога, который захочет, пожалуй, вернуть обратно захваченное ими. Или же, в четырнадцать, пятнадцать лет, она почувствует религиозное призвание, что было бы очень угодно и Богу, и людям. Ведь, есть лучшие монастыри, где монахини высокого происхождения скоро делаются настоятельницами и тогда уже никого не беспокоят своим существованием.

Вместе со старым замком, дали Лизи — в качестве фрейлины — старую гувернантку, носившую на шее четки, а под платьем толстый подрясник, которая вставала ночью по четыре раза для молитвы святой Елизавете Венгерской, которую считала своей патронессой. То, что всякую другую девочку привело бы в отчаяние, забавляло Лизи.

Это была полненькая, маленькая девочка, с открытым взглядом больших глаз, с розовыми щечками, развязная, резвая, никогда не сидевшая спокойно на месте.

Сначала, ее очень стеснял этикет в Кранахе, где она должна была принимать на себя вид молодой царицы, подставлять для поцелуя свою руку людям в расшитых золотом мундирах, которые кланялись ей с большой почтительностью. А как она хотела иногда рассмеяться прямо в лицо этим старикам! Особенно, останавливал на себе ее внимание один камергер, с красным носом, которому ей очень хотелось показать язык; но окружавшие ее строгие лица говорили:

— О! ваше величество!

Теперь она избавилась от этих стеснений. На другой же день по своем приезде в Лилиензее — правый корпус которого был кое-как реставрирован — она сразу почувствовала себя очень хорошо, точно дома, в этих развалинах, в лесу, на свободе. Она не испугалась ни мрачного, холодного жилища, ни безжизненной, сморщенной гувернантки, которая двигалась очень медленно, почти, не слышно, по коридорам, как какое-нибудь привидение в замке; она вся отдалась беззаботному детскому веселью, которое сообщалось и всему окружающему.

Затем, маленькая крестьянка, которая, быть, может, таилась в этой крошечной принцессе — кто знает, не вследствие ли наследственной передачи инстинктов — приходила в восторг от высоких деревьев, куда можно было взбираться, разрывая свой платья; от глины, в которой вязли ее ноги; от густой травы, которую можно рвать полными пригоршнями, и которая щекочет нос своим влажным ароматическим запахом. Она походила теперь на расцветающий цветок, вынутый из теплицы и пересаженный на вольный воздух, или на свободно порхающую птичку, выпущенную из клетки на волю.

Но она смущенно сознавала, что ей причинили какую-то несправедливость. Ведь, в детях есть инстинктивное чувство правды, с которым нужно бережно обходиться.

Да, она чувствовала, что ее разорили, изгнали, почти замкнули здесь. Но чего же лишили ее? — роскоши и блеску, которым она тяготилась, как тяжелым золотым плащом.

Изгнали откуда? — из тюрьмы; а где заточили? — на свободе. Ах, но неприятнее ли было ей бегать свободно по полю, под золотистыми лучами солнца, чем сидеть неподвижно, на вытяжке, на своем маленьком троне? Она весело расхохоталась. Нет более короны? — Она надела деревянные башмаки.

Гувернантка ее, мадемуазель Арминия Циммерман, постоянно делала ей замечания о не свойственности, например, неразмеренной походки для ее величества. Ведь, хотя и было желательно, чтобы она утратила врожденную горделивость, но все-таки она должна была сохранить манеры принцессы и оставаться как бы скучающей сообразно своему рангу.

Представьте себе, ради сравнения, попугая, у которого отняли жердочку, потому, что она сделана из золота, и которого держать все-таки на привязи в силках с помощью гадкой веревки.

Лизи, гордо державшая свою голову, с тех пор, как снята была с нее диадема, возмутилась, как умела, этими нелепыми требованиями. И действительно, пусть уж ей предоставят свободно играть, если не позволяют царствовать. Она открыто заявила, что будет забавляться, как ей вздумается, не останется сидеть взаперти в молельне, где так скучно; будет кататься по траве, когда это ей доставляет удовольствие, и будет рвать свои платья так часто, как только захочет.

Ужаснувшаяся всему этому, мадемуазель Арминия сделала крестное знамение. Лизи отвечала на это гримасой и убежала искать гнезд в развалившихся старинных воротах. Гувернантка также хотела последовать за ней, но тут же вспомнила, при этом, о своих больных ногах, которые почти были парализованы от долгого стояния на коленях, и с достоинством покорилась необходимости остаться в своем уединении.

Обитатели этого местечка говорили, что на развалинах Лимменбурга поселились два, совершенно противоположенные, духа: Черная Дама — Арминия, и шалунья — Лизи.

Из придворного двора она устроила птичник; в старинных стенах, покрытых вьющимися растениями, голуби вили свои гнезда; в трещинах площадки куры искали себе зерна, а неосторожные ящерицы выползали греться на солнце; в покрытом тиной болоте копошились целые стаи уток; по двору расхаживали индюки, со своими красными кораллами на шее, между тем как петух, взобравшись на груду камней, хлопал распущенными крыльями и, красуясь на солнце, выкрикивал свое «кукареку»; тут целые дни стоял оглушительный шум кудахтанья, кряков, воркованья голубей; летали вверх разноцветные перья птиц, стремительно бросавшихся навстречу Лизи, когда она в своей коротенькой юбочке, с засученными рукавами — совершенно, как маленькая фермерша кидала им из корзины овес и маис, при чем поднималась драка у голубей, между тем как петух ожесточенно хлопал крыльями над их головами.

Однажды, одна из куриц, хорошей породы, беленькая, с золотистым хохолком, по-видимому, заболела; она сидела поодаль от других, нахохлившись или спрятав голову под крыло, и даже не открывала клюва, когда Лизи, стоя перед ней на коленях и, наклоняясь к ней, держала во рту зерна. Очень встревоженная этим, так как это была ее любимая курица, эрцгерцогиня придумала довольно странный способ для ее излечения: она взяла осторожно одною рукой больную птицу и одним взмахом ножниц отрезала ей хохолок, который, вроде короны, украшал ее голову. И на другой день курица весело прыгала и кудахтала сильнее, чем прежде.

— Как это похоже на меня, — подумала Лизи.

В долине, по другую сторону горы, была деревушка, и для девочки-маркграфини не существовало большего удовольствия, как отправляться туда играть с маленькими крестьянскими и деревенскими мальчиками. Если те, которые были постарше, относились к ней, как подданные, то она выбирала детей моложе себя, которые ей более нравились. К тому же, эти вовсе не выказывали к ней уважения, и она не обязывалась давать им целовать свою руку. Однако, она пользовалась у них особого рода авторитетом. Даже Жюстус, сын учителя — несмотря на свои одиннадцать лет и на свою серьезность, так как вечно сидел с книгами; — и он подпал под влияние Лизи, и даже до такой степени, что по первому ее знаку, без малейшего колебания и, не роняя своего достоинства, перелезал через забор, чтобы сорвать маленьких зеленых яблок, до которых она была большая лакомка.

Но она вызывала его угодливость вовсе не своим происхождением; нет, этим она обязана была своим личным достоинствам; весь этот маленький детский мирок обожал и слушался ее потому, что она была самая резвая шалунья из них всех.

Она умела устраивать самые веселые хороводы, придумывать игры и новые шалости; можно наверное сказать, что в течении трех или четырех лет никто, кроме Лизи, не выдумывал таких шалостей, как, например, привязать кастрюлю к хвосту собаки, вырвать с корнем тюльпан в саду школьного учителя или пришпилить павлинье перо к платью пастора. Она предпринимала с ними длинные экскурсии в лес и на поляны, где все ходили большими группами, вроде толпы богомольцев и откуда возвращались иногда поздним вечером, с запутавшимися колючками в волосах, с черными от ягод губами, в разорванных платьях и шароварах. Правда, матери бранили их, но зато как они там веселились!

Матери были отчасти правы; эти долгие прогулки были не безопасны, чему доказательством может послужить следующее происшествие, случившееся с Лизи и ее компаньонами.

Все они возвращались, однажды, в деревню, идя по окраине леса поглощенного лучами заходящего солнца — она, припрыгивая, запыхавшись и вся раскрасневшись от удовольствия, с развевающимися по ветру локонами, с полными руками трав и полевых цветов;. другие дети позади нее, немного усталые, но вполне довольные, волоча по земле длинные ветви — как вдруг из-за деревьев выскочили восемь или десять замаскированных маленьких людей, которые окружили их с криком:

— Кошелек или жизнь!

Можете себе представить, до чего перепугались наши шалуны! Мальчики и девочки с криком ужаса жались друг к другу, как птенцы в гнездышке; некоторые даже встали на колени, умоляя не делать им вреда. Одна Лизи, высунув свое оживленное личико из вороха цветов, казалась более удивленной, чем испуганной, она заметила, что самому старшему из бандитов было не более двенадцати или тринадцати лет, и что все они были одеты в красивые шелковые и бархатные вышитые кафтаны. А ведь, она никогда не слыхала, чтобы воры, грабившие на больших дорогах, были так молоды и так хорошо одеты.

Но можно было допустить и опасность, так как злодеи эти, которым черные маски придавали нечто трагическое, прицелились в испуганную группу детей маленькими пистолетами, вероятно, игрушечными; а могло случиться, что то было и настоящее оружие, Лизи, найдя этот момент удобным для переговоров с разбойниками, сказала, полушутя, полусердито, обращаясь к начальнику шайки; таким сочла она самого высокого мальчика, кафтан которого был расшит красивее всех остальных:

— Я, господин, отдам вам монету в шесть крейцеров: это все, что я имею, а у других нет ничего. Но, ведь, на шесть крейцеров вы можете купить пирожков и вишен. Возьмите монету и пропустите нас.

Атаман пожал плечами и сделал презрительный жесть.

— Шесть крейцеров? — вскричал он. — Вот велика сумма! Смешно было бы подумать, что такие джентльмены, как мы, беспокоили себя из-за такой ничтожной добычи! Если у вас нет денег, то вы останетесь нашими пленниками до тех пор, пока ваши родственники не внесут за вас хороший выкуп, вроде четырех или пяти тысяч талеров. Итак, в путь, идите за нами в лес; капитан решит вашу участь.

— Но, — сказала Лизи, — разве вы, действительно, настоящее разбойники?

Маленькие замаскированные люди, казалось, сильно обиделись таким сомнением, и чтобы убедить ее в истинности своего звания злодеев, стали покрикивать, ровняя в ряд, на товарищей Лизи, которые, дрожа и плача, вскрикивали: «Ах! мама! Ах! Боже мой!» и кончили тем, что выстроились узкой лентой между двумя рядами бандитов, с пистолетами в руках; все двинулись в путь среди зеленых ветвей, которые при их прохождении раздвигались и, затем, быстро смыкались, при трепетном шелесте листьев.

Время от времени, Лизи, шедшая в первом ряду, повертывала голову в сторону своих товарищей; словом или жестом старалась утешить их и ободрить; она, в эту минуту, походила на побежденного генерала, который, из великодушия, старается поднять упавший дух своей свиты.

Наконец, они достигли прогалины, где маленькие белые лошади, покрытые бархатными чепраками, щипали душистую траву и обдирали кору с деревьев. У подножия старого дуба, также замаскированный, ребенок лежал на ворохе сухих листьев, облокотившись щекой на руку, не то глубоко задумавшийся, не то задремавший.

Вероятно, это был самый главный их вождь, так как на нем была прекрасная, темно-коричневого цвета, атласная куртка, обшитая галуном жемчужного цвета; на поясе блестела пряжка из раковин с мелкими каменьями, а на шапочке развевались красные и золотистые перья, точно какая-нибудь красивая птичка примостилась там.

Услышав шаги на прогалине, он устремил взгляд на пришедших и каким-то ленивым голосом, в котором слышалась и привычка, и утомление, скомандовал:

— Ну что, лейтенант Карл, какие новости, и что это за люди? Отвечайте.

— Добыча плоха, капитан, ответил лейтенант Карл, именно, тот мальчик, которого эрцгерцогиня сочла за начальника шайки. — Эти крестьяне утверждают, что не имеют ничего, кроме…

— Шести крейцеров, — дерзко прервала его Лизи, между тем, как ее товарищи, пугливо столпившись вокруг нее, смотрели широко раскрытыми глазами на этого хорошенького капитана, разодетого гораздо наряднее любого наездника. — Да, шесть крейцеров! и я могла бы оставить их у себя, потому, что они мои, а не ваши; но отдаю их вам, так как нас ждут дома. Капитан встал.

— Вы лжете, малютка, — сказал он.

— Обыщите меня! — отвечала она.

— У вас есть еще другое.

— Что же?

— Эти цветы.

И, с грустной улыбкой на губах под черной маской, капитан указал на прекрасные, душистые травы, которые закрывали почти все лицо Лизи, так как она не бросила их, даже несмотря на весь переполох от этого приключения.

— Мои цветы!

— Отдайте нам их; это послужит вам выкупом.

— О, охотно! — вскричала она. — А вы не хотите взять монету в шесть крейцеров?

— Нет.

— Ах! Да вы очень забавные воры!

И, расхохотавшись, она бросила огромный ворох цветов на голову капитана, которого они покрыли с головы до ног; некоторые из цветов прицепились к пуговицам его куртки; и, в то время, как он, смеясь, сбрасывал их с себя, он походил на красивое деревце, колеблемое ветром, с которого падают цветы и листья.

Это вернуло всем хорошее настроение; деревенские ребятишки — видя, что дело принимает веселый оборот, и что сами бандиты, заметив развеселившегося вождя, стали веселее — огласили воздух радостными восклицаниями; теперь уже не было пленников, ни стражи, но толпа веселых детей. Одна из девочек, подражая Лизи, решилась, вырвать пучок травы и бросить его в лицо лейтенанту Карлу, другие также последовали ее примеру; и, через несколько минут, на прогалине, вокруг белых пони, которые принялись весело ржать, вокруг деревьев — всюду началась гоньба друг за другом, беготня, прыганье, веселый смех, шалости, в которых рвавшаяся одежда, лохмотья и золотые украшения летали в воздух, перемешиваясь, с разноцветными листьями трав.

Вдруг лейтенант Карл вскрикнул:

— Слушайте!

Дети мгновенно притихли в неподвижном изумлении от внезапно прерванной игры.

— Ну что такое? — спросила Лизи, волосы которой спустились на глаза, а щеки горели ярким румянцем.

— Тише, прислушайтесь.

Действительно, из-за ветвей, очень близко к дороге доносился шум шагов нескольких людей.

Лейтенант Карл сказал, понизив голос.

— Подождите, не шумите; я сейчас вернусь.

Он бросился за деревья, напутствуемый всеобщими взглядами удивления, к скоро вернулся испуганный, задыхающийся.

— Мы погибли!

— Полиция? — вскричала Лизи.

— Кто идет сюда? — спросил капитан.

— Гувернер.

— Один?

— О! нет. Он один в коляске, но за ним идет много народу.

— Лейтенант, мы будем защищаться!

— Против двадцати или тридцати человек

— Ведь я говорил, что нам нужно иметь какую-нибудь пещеру.

— Мы такой не нашли! а в четыре дня не было возможности сделать ее.

— Разве бежать? — задумчиво сказал капитан, опершись подбородком на руку.

— Для этого у нас мало времени. Слышите. Они остановились; верно, какой-нибудь изменник открыл наше убежище; нас сейчас накроют.

— О! — сказал вождь, сжимая свои кулаки.

Но Лизи, очень мало понимавшая смысл всего происходившего, но сознавая лишь то, что новым друзьям угрожает какая-то опасность, вмешалась в разговор:

— Господин капитан, не удовольствуетесь ли вы замком, вместо пещеры?

— Замком?

— Да.

— А каким, малютка?

— Боже мой! Моим!

— У вас есть замок, у вас?

— Ну, да, говорю вам. Ах! он не особенно красив и не нов! Но вы всегда можете там спрятаться.

— Развалины?

— Очень старинные.

— С подземельями?

— Глубокими, черными, ужасными!

— Карл! — радостно вскричал капитан, в нашем распоряжении подземелья.

— Это гораздо лучше, чем пещера, — отвечал Карл. — Поспешим же. Разве вы не слышите? Точно идут по траве, раздвигая ветви.

— Так идите же! — торопила Лизи.

— Да, — сказал капитан. — А далеко эти развалины?

— Нет, не далеко.

— А нам не придется идти большой дорогой?

— Есть тропинка. Но, действительно, эти люди ищут вас! О! мне кажется, они приближаются к нам. Итак, господин капитан, в путь!

Она быстро кинулась в лес, в сопровождении шумной ватаги всех детей, мальчиков и девочек; это походило набольшую стаю птиц, мгновенно скрывшуюся в глубине ветвей.

Нужно сказать, что эрцгерцогиня, несмотря на свою обычную решимость, была теперь несколько встревожена. Ведь, и вообще, задача не легкая скрыть у себя лишь, преследуемых полицией. Лизи представляла себе недовольную мину, которую сделает мадемуазель Apминия Циммерман, при виде этих незнакомцев. Да, конечно, но она не особенно беспокоилась о минах мадемуазель Арминии; и потом, разве можно было допустить, чтобы эти хорошенькие, так нарядно одетые бандиты попались в руки своей полиции? ведь, они не взяли с нее шесть крейцеров, и она так весело играла с ними в этом лесу.

После довольно длинного перехода, совершавшегося в глубоком молчании, беглецы очутились на открытой поляне, уже начинавшей покрываться вечерними сумерками а перед ними на высоком холме, уступами, покрытыми соснами — какими-то неясными туманными очертаниями высились развалины Лилленбурга.

— Крепость! — вскричал капитан.

— Мы там устроим себе баррикады, — сказал лейтенант Карл.

— Да, — подтвердила Лизи — идемте.

Распростившись с деревенскими детьми, которым строго запретили не рассказывать никому об этом приключении — кто знает, сдержали они свое обещание, или нет — маленькая эрцгерцогиня, стоя во главе бандитов, начала взбираться с ними по тропинке, которая пролегала вокруг холма, наконец; достигла развалившейся калитки сада старинного замка. Одновременно с приближением детей к замку, наступала ночь, покрывая темнотой и зелень и скалы, прекращая щебетание птичек в их гнездышках и стрекотание насекомых в траве; да и сами развалины, мало-помалу, утопавшие в ночной мгле, теряли свой угловатый профиль, сглаживались и расплывались в сероватом тумане, вместе с последними исчезнувшими розоватыми облаками.

Теперь, при наступлении, ночной тьмы — когда точно холодная мгла охватывает души вместе с телом, беглецов охватило какое-то мучительное чувство, почти страх; не, слышалось более шепота; головы опустились на грудь, руки как-то бессильно повисли.

Даже сама Лизи притихла, охваченная каким-то смутным чувством страха.

К счастью, они уже различили огромный портик Лилиенбурга, который отчетливо обрисовался, весь черный, среди груды гранитных обломков и потемневшей зелени; но эти древние ворота имели далеко не гостеприимный вид; многим из детей вспомнились пасти каменных чудовищ; но представшее перед ними громадное отверстие бездны и была та цель, к которой они стремились, и усталость заставила их поспешить туда; хотелось прийти, куда бы то ни было.

— О! — вскрикнула Лизи.

И, вслед за этим криком, все прибывшие отступили назад с криками и жестами испуга.

Дело в том, что в воротах замка внезапно показались огни зажженных факелов, которые быстро приближались к детям; и, задуваемые ветром, казались какими-то маленькими красноватыми кометами с дымящимися чёрными хвостами.

— Это ваши слуги идут к нам навстречу? — спросил капитан.

— У меня нет слуг, — отвечала смущенная Лизи.

А между тем, при трепетном красноватом свете факелов легко было различить лица и обшитые золотом ливреи.

— Мы попались! — вскричал Карл. — Это люди нашего гувернера.

— Невозможно! как могли они прибыть сюда раньше нас!

— Ну, не знаю. Они, вероятно, шли по нашим следам, а потом опередили нас. Большою дорогою гувернер ехал в коляске, а слуги бежали за ним. Но все же это они, смотрите!

Едва он успел проговорить эти слова, как толпа высоких лакеев, приподняв опущенные ветви елей, окружила маленьких бандитов, которые трусливо жались друг к другу.

Лизи принялась плакать горькими слезами, из боязни, что ее красивому другу, капитану, причинят какую-нибудь боль.

Но люди с факелами не выказывали никаких враждебных намерений; они почтительно склонили головы и стояли таким образом в позе безмолвного поклона. Лизи никогда не думала, что это лишь обычная привычка полицейских — быть настолько вежливыми с ворами.

Но еще сильнее удивилась она, увидав старого толстяка, в шитом золотом мундире — он напомнил ей камергера из Кранаха, с красным косом, который с опущенною головою приблизился к вождю бандитов и стал перед ним на одно колено.

— О! ваша светлость! ваша светлость! — воскликнул он искусственно растроганным голосом, — как я счастлив, что нашел, наконец, ваше величество! Сколько тревоги причинили вы нам в течение долгих четырех дней! Неужели вы не подумали о том, сколько мучений причинило ваше исчезновение вашей матушке и стольким преданным вам слугам! Ах! вот результат дурного товарищества. Ведь, сколько раз я упрашивал моего высокого питомца не доверяться легкомысленным пажам и, в особенности — этому маленькому демону, Карлу, которого я еще несколько дней тому назад застал в дворцовым саду, с экстазом декламирующим «Разбойников» Шиллера, эту ужасающую трагедию, которая способна только испортить и сердце, и ум. Наконец, хоть сегодня все оканчивается благополучно, и я надеюсь, что ваше величество не поддастся в другой раз соблазну, бегать по лесу в сообществе с этими дурными пажами, как какие-нибудь грабители прохожих; кроме того, надеюсь, что вы оцените вполне и мою осторожность, которую я проявлял в этом затруднительном обстоятельстве. Я мог, конечно, тотчас же овладеть вами, но, ведь, тогда, в присутствии этих маленьких крестьян вышел бы большой скандал; и поэтому, я предпочел прийти и дождаться вас здесь, так что ваше величество, несомненно, примет во внимание…

— Довольно! — гордо перебил его капитан, снимая свою маску.

— О! как он хорош! — вскричала Лизи.

— Прошу господина Шторкгауса избавить меня от всяких упреков и доводов! Вероятно, вам дан приказ отвести меня в Нонненбург, как только я буду отыскан! Ну, вот, и достаточно было бы сказать мне об этом. Я готов, едем.

— Если вашему величеству будет угодно, то мы поедем туда завтра.

— Почему?

— Теперь уже поздно, и ваше величество утомилось бы ночным путешествием.

— Не сами ли вы стремились поскорее успокоить тревогу моей матери? — иронически сказал маленький человек.

— Ее тревога скоро минует — я уже послал курьера в Нонненбург.

— Очень хорошо, сударь. Но где же мы будем спать эту ночь?

— Здесь, если так угодно будет вашему величеству.

— В этих развалинах!

— Быть может, в подземельях! — спросил лейтенант Карл, выдвинув свое смеющееся, открытое и радостное детское личико.

— Этот замок, называемый Лилиенбургом, — важно проговорил Шторкгаус, — принадлежит эрцгерцогине Лизи; а мадемуазель Арминия Циммерман, первая фрейлина, сказала мне, что она сочтет для себя счастьем, предложить свое гостеприимство вашему величеству.

— В таком случае, пойдемте в замок, сударь.

И маленький капитан, в сопровождении своих сконфуженных товарищей, вошел под своды мрачного портика, идя между двойным рядом факелов.

Лизи побежала вслед за ним.

— Так вы, значит, не вор?

— Нет, — ответил он.

— Как вас зовут?

— Фридрих.

— А еще?

— Тюрингский.

— Князь Фридрих! — воскликнула она.

— Да.

Лиза расхохоталась.

— Ах! вот забавно-то!

— Что же?

— Вы мой кузен. Да, правда, так как меня зовут Лизи; знаете, дочь умершего маркграфа?

И, продолжая смеяться, маленькая эрцгерцогиня бросилась на шею к своему царственному, кузену.

Водворение этой детской группы в старом жилище не обошлось без затруднений; Лизи требовала, чтобы Фридриха поместили в ее комнате, вместе с ней; с трудом удалось заставить ее понять все неприличие этого требования — конечно, для нее, как герцогини; — у ней сохранились на этот счет воспоминания, вынесенные ею из птичьего двора и леса, об общих жердочках и общих птичьих гнездах; и она, рассердившись, ушла в угол. Затем, мадемуазель Арминия уступила свою молельню князю Тюрингскому; а Карл с другими пажами улегся спать, действительно, в подземелье. Там они рисковали схватить насморк, но зато это была чудная ночь романтических приключений.

На следующий день Шторкгаус нашел удобным не отправляться в путь прежде, чем получит новый приказ от княгини Теклы. Курьер вернулся с письмом от нее. Мать Фридриха выражала желание, чтобы гувернер оставался с ним в Лилиенбурге, прося его пробыть там еще несколько дней, так как присутствие ребенка было бы не совсем удобно, ввиду происходивших в Нонненбурге важных событий.

И действительно, там происходили очень важные события, сопровождавшиеся катастрофами.

Уже в течение двух лет, красавица Мона Карис играла роль Помпадур при Тюрингском дворе, предварительно, игравшая роль Сильфида в театре Порт-сен-Мартин. Достаточно было Фридриху I-му один раз увидеть эту фантастическую девушку, чтобы безумно влюбиться в нее, а за ее особенные манеры в танце фанданго он передал, через руки самой королевы крупные четки канониссы монастыря Терезы. Влюбленная и сумасбродная, она приводила в экстаз и в смущение мрачную Тюрингию; она и разорила ее, правда, но разорялась и сама, так что, позднее, она говорила: «когда я приехала в Нонненбург, у меня было сто тысяч франков, но король съел их у меня!»

Таким образом, заставляя давать себе титулы и громадные суммы, приобретая замки и дворцы, ведя игру с министрами, как дети играют с карточными солдатиками, презирая солдат и буржуазию, которые медлили снимать перед ней свои шапки, она скоро вооружила против себя весь двор и почти даже весь город. Либералка настолько же, насколько свободная в обращении, она, правда, изгнала иезуитов и почти уничтожила цензуру; но тюрингцы не придавали этому никакого значения, так как этот народ не хотел быть ничем обязанным этой женщине. Одно обстоятельство довершило всеобщее раздражение против нее: Мона Карис, которую воспевали за кружкою пива студенты различных корпораций, голубые, черные, зелёные и желтые — придумала устроить студенческую ассоциацию из студентов, носивших красные околыши; то были, преимущественно молодые дворяне, готовые умереть за нее, потому что у нее были глаза с огоньком и притом, она принимала их у себя по утрам, только что выйдя из алькова в кружевном, до того прозрачном платье, что оно казалось какою-то дымкой, наброшенной на белоснежное, розоватое тело.

Понятно, красные околыши возбудили к себе ненависть желтых, зеленых, черных и голубых; это послужило поводом к оскорблениям, вызовам и дуэлям. Мона Карис была мужественна и однажды вечером, когда ее любимцы были окружены своими врагами в одном кабачке предместья, она прибежала в бальном платье, бросилась в свалку, с громкими криками: «Продажные твари! Грязные крысы!» и, с пистолетом в руках она стала освобождать первые ряды красных околышей, в то время, как граф Гирштейн нес шлейф ее платья, которое мешало ей в битве!

Но в это происшествие вмешался народ; ссора перешла в сильнейший мятеж, готовый перейти в революцию, так как именно, в эту эпоху во Франции происходило брожение умов и требование свобод. В ту же ночь Мона Карис принуждена была выехать из Нонненбурга, в карете, в которой четыре полицейских агента заменяли при ней места придворных куртизанов, а ее старый любовник отказался от короны, сказав: «Если закон так мало уважается, что народ силой врывается во дворец своего короля, то самое лучшее, что можно сделать, это проститься с ним и уехать».

Правда, не откажись Фридрих I сам от престола, его заставили бы неизбежно отказаться от него. Но тюрингцы мало выиграли этой победой; они освободились от короля, но не успели отделаться от королевской власти вообще; и на престол Тюрингии взошел Иосиф II, сын изгнанного старика и муж принцессы Теклы.

Среди этих переворотов, принцесса вовсе не беспокоилась о странном ребенке, который ушел разыгрывать роль Карла Моора на большой дороге, в своей кофейного цвета шелковой курточке; раз сделавшись королевой, она не заботилась о нем более; у нее был другой сын, принц Вольф, который тогда еще не имел привычки ни наряжаться в одежду архиепископа, чтобы купаться в пруду замка Сирен, ни одеваться в одну сорочку для приема посланников. А так как Фридрих был в Лилиенбурге, то и мог оставаться там, сколько ему вздумается; ведь, он добивался свободы! так вот — теперь она ему предоставлена; а свежий воздух гористой местности охладит, быть может, горячий пыл детского мозга.

Завязались дипломатические переговоры с дипломатами, назначенными в опекуны эрцгерцогини Лизи; с помощью каменщиков удалось сделать обитаемым левый корпус замка: и там должен был поселиться маленький принц, одинокий, так как его пажи, считавшиеся дурными советниками, были отозваны в Нонненбург.

Королева Текла, всегда провидевшая будущее, вероятно, предвидела возможность соединить судьбу своего младшего сына с лишенной наследства наследницей маркграфа Кранах. Очень может быть. Как бы там ни было, но Шторкгаус не особенно был доволен тем оборотом, какой приняли дела. Быть гувернером принца, при столичном дворе, это завидное положение; но нет ничего блестящего, быть сторожем взбалмошного ребенка, в таких развалинах. Однако почтенный педагог покорился своей участи. К счастью, он имел один недостаток или одно достоинство, которое помогало ему коротать свой досуг. От Некара до Ильзара, не было ни одного живого существа, способного поглощать так много съестного, сколько поедал ежедневно Шторкгаус. Про его гастрономические способности рассказывались такие легенды, которые напоминали собою пасти баснословных чудовищ пожирателей.

Точно так же, как мадемуазель Арминия Циммерман завела для себя молельню в Лилиенбурге, он устроил там себе громадную кухню. Гувернантка молилась, гувернер объедался, и так проходило у них время. Что же касается Лизи и Фридриха, то для своего развлечения у них были под руками все птицы, распевавшие в лесу, все рыбы, гревшие свои спины на залитой солнечными лучами поверхности озера, и прекрасные белые облака, несшиеся по небу.

Она забавлялась этим; но он нисколько; или, по крайней мере, казалось, что вся эта природа не доставляет ему никакого удовольствия; обыкновенно, он как-то печально и рассеянно улыбался, когда маленькая эрцгерцогиня, с радостным восторгом указывала ему на какую-нибудь ящерицу, которая опрокинулась на зеленом стебельке придорожного кустарника, или на пчелу, с жужжанием перелетавшую с цветка на цветок, походившую на маленький золотистый колокольчик в воздухе.

Он был задумчивым ребенком, любившим быть в уединении, погруженным в свои мечты, как будто желавшим скрыться от жизни; в каждом его порывистом движении, в самой привычке быстро отворачивать голову, в неопределенности взгляда его глаз, которые закрывались как-то внезапно, точно ослепленные слишком ярким светом дня — во всем сказывалось желание удалиться, убежать, исчезнуть. Где бы он ни был, он, очевидно, ощущал непреодолимую потребность быть в другом месте. Он походил на человека, прибывшего издалека, который остается чуждым всему окружающему.

Всегда бледный, иногда охваченный внезапною дрожью, он был похож на человека в лихорадке. Да, быть может, и действительно — то была лихорадочная дрожь.

В основном его жизнь протекала в обширной комнате верхнего этажа, в левом корпусе; там почти не было мебели и ни одного зеркала. Днем, из-за тяжелых оконных гардин, по каменным стенам и по ковру, разостланному под большим круглым столом, тянулась сероватая пыль; это мрачное помещение, полное сероватой мглы и сырости, просачивающейся сквозь трещины досок, имело вид давно покинутой залы или тюремного госпиталя. Он, худой, бледный, с продолговатым лицом, бродил по целым дням вокруг большого стола, изредка повертывая голову и ускоряя шаги — точно боясь, что за ним следят, или что его укусит за ногу, неожиданно выползшее из-под ковра какое-нибудь животное; сильно изумлявшийся тому, если яркий солнечный луч, внезапный близкий шум, стук колес, удары топора дровосека или чересчур звонкая песня птички проникала к нему сквозь тяжелые гардины — точно он боялся, чтобы лучи и звуки извне не спугнули эту полутьму и не нарушили окружавшей его таинственной тишины.

Иногда же, наоборот, в нем внезапно пробуждалась потребность звуков, шума, всей полноты жизни, разлитой в природе. И тогда-то, с развевавшимися локонами, раскрасневшимися щеками и блестевшими глазами, он выбегал из своего уединения, крича Лизи: «Иди сюда!». И в такие минуты, он уносил ее в лес, на скалы, с упоением бросался в густую чащу ветвей, падал в траву, по которой катался в восхищении и, вдыхая в себя запах нагретой солнцем земли и травы, походил на вырвавшегося на волю птенца!

Но вскоре румянец щек пропадал, и руки бессильно опускались вдоль туловища, он озирался робко и печально по сторонам, будто не видя кругом себя того, что надеялся видеть, и во взгляде его выражалось презрение или скорее недовольство действительностью и раскаяние в своих иллюзиях. Он тотчас же убегал, оттолкнув от себя резким движением Лизи, которая восклицала от такой неожиданности: «Боже мой! что с тобою, Фрид?» — и, вернувшись в свою пустынную комнату, снова принимался ходить вокруг стола, с полузакрытыми глазами и бледнее прежнего.

Он рос в этой апатии, изредка прерываемой кризисами. Не слышались ли ему голоса в этом безмолвии? Не рисовалась ли видения в полутьме? Нет еще, или, по крайней мере, ему слышались лишь отдаленные звуки, речи без слов, рисовались неясные очертания форм, так же быстро исчезавшие, как и возникавшие в его воображении. Но он ощущал очень определенно лишь чувство глубокой пустоты и скорбное сознание ничтожества всего.

Душа его походила на один из тех пустынных пейзажей, где нет ничего жизненного, ничего певучего, которые представляются совершенно пустыми по причине ночного мрака: но, ведь, они закутаны тьмой для того, чтобы оживить их, достаточно восхода солнца, под лучезарным сиянием которого снова появятся или сверкающие свежестью зеленые листья, или пожелтевшие нивы, с быстро струящимися и пенящимися речками, которые двигают мельничное колесо, с их золотистыми, крытыми соломой избами, стоящими на склоне холмов, откуда раздается звонкое щебетание проснувшихся птичек!

Поэтические творения осветили душу Фридриха.

Сначала, он читал их без особенного удовольствия, оставаясь по-прежнему мрачным; им он обязан был, в очень ранней юности, лишь неясными грезами и любовью к фантастичному.

Но едва он понял их вполне, то пришел в экстаз и стал понимать самого себя. В нем внезапно пробудилось сознание, что он безотчетно наделся, искал и любил, именно, то, чего искали и что любили поэты. Его можно было сравнить теперь со слепым, который вдруг увидел доселе неведомый ему свет, но который он как будто узнает, и которого он так долго ожидал, точно действительность напомнила ему сущность его желаний, которую он уже не надеялся отыскать. Да, когда Фридрих понял сущность идеала, то тотчас же почувствовал, что, именно, в нем заключалась вся Форма и все величие его собственной мысли, так долго не уясненной и непонятной для него самого.

И душа его слилась с душою поэтов: она была как бы младшей сестрой тех старших сестер, которые поучали ее в песнях. Он весь отдался грезам: представлял себя молодым Адамом в волшебном Эдеме, победителем сердец в золотой каске сказочных Эльдорадо. Вместе с Клопштоком слушал разговоры ангелов, разговаривающих со звездами; спускался в мрачную бездну ада, куда ввел Виргилия, и улетал в райском сиянии, где витает душа Беатриче. Проливал горькие слезы влюбленного, читая Шиллера; положив голову на книгу Гёте, он шепотом твердил слова Германа Доротеи, рисуя в своем воображении образ какой-нибудь незнакомой невесты, которую поджидает вечером, на узкой прибрежной тропинке.

О! теперь он не хотел более оставаться одиноким, замкнутым в своем уединении! Так как в жизни встречаются радости, и такие страдания, которые выше радостей, и любовь и слава, то он также хочет жить, страдать и наслаждаться всею силою своего существа!

Подобно героям любимых поэтов, он явится победителем в битвах, где сверкает, при ярком солнечном свете блестящее оружие, и будет любить тех чистых и горделивых девушек, которых он видел в окнах замков. Да, главное, любить, любить! Однажды, утром, когда к нему с букетом сирени, на которой дрожали слезинки росы, подходила, вся розовая и белая, Лизи, со своим веселым смехом и весеннею свежестью — он бросился к ней навстречу и, протягивая вперед руки выкрикнул: «Я люблю тебя!»

— Я давно полюбила тебя! — ответила она.

И это была правда, она любила его; любовь, внезапно вспыхнувшая в нем, давно уже зародилась в ее сердце и теперь была в полном расцвете. С самого дня встречи в лесной просеке, она влюбилась в него, в этого ребенка, за то только, что ей очень понравилось видеть его вождем бандитов, несмотря на его возраст, да еще за то, что на его шапочке были такие красные перья. Потом, позднее, она, такая веселая и живая, удивлялась, видя его всегда печальным, задумчивым; но, когда любят, то всякое впечатление, вызываемое любым существом — даже удивление — только усиливают чувство любви. Она стала любоваться им, видя, что он холоден, робок, отдаляется ото всех; вообще, только лучших бабочек невозможно поймать, а изо всех птиц, только самые лучшие певцы показываются очень редко.

Убежденная в правдивости своего суждения о нем, она обвиняла себя в том, что не может быть такою же мечтательной и замкнутой, как он, и считала себя хуже его. Она пробовала быть такой же печальной, но не могла — повинуясь естественному закону природы, она была весела, по той же самой причине, по которой цветы издают запах, а вода струится по камням. Однако, когда он смотрел на нее, она старалась придать себе озабоченный вид. Часто сидела одна на ступенях витой лестницы, которая вела в убежище Фридриха, устраняя несносных посетителей, говоря людям, проходившим в нижних комнатах: «Потише затворяйте двери!», чтобы ничье постороннее присутствие, никакой шум не нарушил грез маленького бледного принца, в той пустынной зале, где он, быть может, не думал ни о чем, между тем, как она, сидя на лестнице, думала только о нем.

После первого обоюдного признания, они слились душой, безумно, с восторгом живя одними грезами, одной жизнью. Он семнадцати лет, она пятнадцати, оба походили на два маленькие стебелька шиповника, выросшие на одной ветке, из которых один уже расцвел, а другой оставался еще бутоном, но оба были так близки друг к другу, что издавали один запах. Наполнявшее души их восторженное чувство, возродившееся в одно апрельское утро, под чудным ансамблем свежей росы, трепетавшей на листьях, и под ясным лазурным небом, настолько сильно гармонировало со всеми чарами природы, так походило на ее весенние дары, что трудно было различить, их ли собственная любовь отразилась в весеннем расцвете, или-же весна вызвала эту любовь.

Теперь они познали всю прелесть длинных прогулок, рука об руку, молча, в то время, когда на горизонте только — что восходит утреннее светило и окрашивает веб предметы своим розоватым светом, и, одновременно с этим, в сердцах их также возрождается новый день, вызывающий у них радостную улыбку.

Иногда Лизи вырывалась от него, убегала, как шаловливое дитя, и скоро возвращалась задыхающаяся, поднося к его губам букет фиалок или ландышей, которые она держала в руках, походивших в это время на цветущее гнездышко; — «Не хочешь ли?!», кричала она, — а цветы были так близко к губам, что он не знал, предлагает ли она ему поцелуи или цветы.

Молодая расцветавшая природа становилась еще прекраснее, видя улыбающиеся лица беззаботного ребенка и этого красивого молодого человека, несколько бледного, с полузакрытыми мечтательными глазами, и в легком шелесте листьев, веселом хлопанье птичьих крыльев — во всем будто слышался привет молодым влюбленным.

Однако, оставаясь нежной, любящей, Лизи не переставала изумляться, глядя на Фридриха. Он был проще с нею и восхитителен; говорил ей иногда такие страстные, горячие речи, которые пугали ее и казались странными, непонятными. Как прежде, бывало, он порывисто уносил ее в лес и на вершины скал, так теперь он поднимал ее мысли на такую высоту, что у нее захватывало дух, и на нее нападал страх. Зачем он волновал себя такими химерами, когда у них было под руками столько действительных радостей? Если можно наслаждаться жизнью в настоящих условиях, зачем же уноситься мысленно туда, где мы не можем быть? Всякая глубина, даже небесная — не более, как бездна, и в ней все теряется, исчезает; не надо теряться в хаосе, когда отыскано бытие. Бог послал нас на землю для того, чтобы мы оставались на ней; нужно уметь собирать не звезды, а цветы.

А между тем, она не решалась упрекать его за это, не смела даже подумать о том, что могла бы это сделать. Вероятно, он был прав, будучи таким красивым! а она была лишь маленькой девочкой, ничего не понимавшей в этих вещах.

Когда он, с восторженными жестами и со взглядом, как бы следил за отдаленными видениями, восклицал: «Клоринда! я Танкред. Открой Данте вход в рай, Беатриса! Маргарита, пряди на своей прялке, в то время, как Мефистофель носит меня над отверстием бездны!» она не говорила «нет» и послушно соглашалась играть в эти фантастические игры; поочередно она изображала то смелую воительницу, то святую с золотой пальмой в руке, манящую его к себе знаком, или делала вид, что прядет около окна, будто поджидая исчезнувшего возлюбленного и вспоминая об его поцелуях. Но ей самой больше нравилось оставаться просто Лизи.

На берегу озера, из ветвей кустарника образовался свод, у подножия которого по песку медленно приливала волна.

Перед закатом солнца, в то время, как мадемуазель Арминия Циммерман читала молитвы в своей молельне, а Шторкгаус наблюдал на кухне приготовление ужина, эти двое детей привыкли уходить вместе, в это поэтическое уединение; здесь они, сидя рядом, тесно прижавшись друг к другу, говоря шепотом, походили на двух птичек, которые расправляют один другому перышки в ярко освещенной лучами и полной зелени клетке.

Однажды, Фридрих не появился сюда в урочный час этого свидания; он опоздал, залюбовавшись двумя красивыми облаками, которые неслись на встречу друг другу; одно из них блестящее, как бы сотканное из золота, другое кровавое, как кровоточащая рана; это походило на бой дракона с архангелом и, через несколько минут, эти облака потемнели. Фридрих поспешил к озеру.

Он приближался уже к кустарнику, раздвигая сучья и стараясь проникнуть под свод, как вдруг услышал шелест примятой травы. — «Она пришла», подумал Фридрих.

Он ускорил шаги и, желая предстать пред ней неожиданно, избегал делать шум, заранее представляя себе улыбку и испуг, которые отразятся на ее миловидном личике, при его внезапном появлении.

Он быстро просунул голову между ветвями и так и замер, пораженный, с широко раскрытыми зрачками, с разинутым от удивления ртом.

Он смотрел долго, затаив дыхание, придерживаясь за кустарник, чтобы не упасть, с видом человека, с ужасом заглядывающего в глубину бездны.

Потом, быстро сорвавшись с места, убежал оттуда, с искаженным от ужаса лицом, с заломленными назад руками, точно стараясь отогнать от себя преследующее его видение.

Он несся во весь дух по полям, по лесу, по высокой траве, между колючек кустарников, по хворосту, с развевающимися по ветру волосами! Вдруг со всего бега он наткнулся на выступ скалы; здесь он упал в сильнейшем изнеможении, охватил голову обеими руками и разразился громкими, безудержными рыданиями.

Вместо своей милой и чистой Лизи, он увидел толстую, потную и растрепанную крестьянку, лежащую в объятиях здорового парня, который обхватил ее плечи своими мясистыми руками.

В течение нескольких минут созерцания отвратительной картины, он, исполненный невыразимого отвращения, понял всю грязную тайну влечения двух полов и всю мерзость их совокупления.

Как? Такова-то была женщина, и в этом-то заключалась тайна любви? Так к этой-то развязке приводили все волшебные мечты, все нежные ласки? Под невинными улыбками девушек и под непорочным румянцем их щек, под глубокой преданностью влюбленного юноши таилась такая низкая, грязная цель! И, именно, к этой сальности приводили все лучшие порывы души!

Все прекрасные амазонки и красивые рыцари, невесты, целующие подаренный им цветок отсутствующего жениха, и женихи, пишущие им письма при блеске избранной ими звезды, и феи, описываемые в поэмах, и принцессы в трагедиях, перед которыми преклоняют колена Обероны и Ксифаресы, все эти богини и боги, эти ангелы — так как все мужчины, как и все женщины, везде одинаковы — все они оказываются животными одних и тех же грязных яслей!

Душа его возмутилась против такого сопоставления. Ему казалось невозможным что бы вся прелесть чарующих грез, во все времена, на всяком месте и у всех живых существ, имела что-либо общее с этим презренным соединением полов.

Он не верил и не хотел верить, что страстные порывы к идеалу были, в сущности, лишь стремлением к этой позорной, отвратительной действительности. Как! этого добивался Ромео от Джульетты? Неужели и Сен-Пре требовал того же от Юлии, и Виржиния, если бы она не умерла, могла дать Полю только такую любовь, и Клара отдавшаяся Эгмонту — все они искали одной этой грязи? Ангел, имеющий одну цель — стать на уровень животного, снег, назначение которого превратиться в комок грязи? Он уверял себя: «Нет, нет, это неправда»! Но очевидность аналогии неотступно терзала его мысль. Каждый бриллиант имел свой недостаток; каждый ликер — свой осадок. И сами серафимы, в холодном, прозрачном пространстве, как Венеры среди роз, — равномерно были отмечены этим грязным пятном, и между ними и той толстой крестьянкой-самкой, требующей удовлетворения своей похоти от самца, вся разница заключалась в красоте, чуть заметной в общей сложности порядка вещей, лишь как слабая ступень в этом переходе от низости к бесконечной бездне нечистот.

О! теперь он ненавидел поэтов, потому что видел в них лишь олицетворение грязной действительности. Это были наглые обманщики, пытающиеся сообщить благоухание нечистотам для того, чтобы заставить полюбить их. Плавностью рифм, неясными образами они умели придать крылья самым грубым вещам, вкладывали душу в животные стремления тела. Зачем они называли поэтическими именами губы, зачем воспевали глаза, сравнивая их с небесною лазурью? Самые пошлые из них менее виновны, и развратники были, по-своему, правы: те, по крайней мере, никого не обманывали, не расставляли сетей; они являлись в глазах читателя поросятами, довольными своею похлебкой, которые открыто заявляли:

— Это вкусно! Ешь со мною!

Между тем, как самые возвышенные из них, те, которые, имея силу мысленно возвышать человека надо всем существующим, кажутся нам почти богами, те наиболее виновны. Кто просил их приписывать райские, чистые наслаждения женскому телу? О, жестокие искусители! Женщина принимает ласки и родит, а воспеваемою ими грудью она кормит ребенка. Ведь, они лгали, говоря что, волосы ее как бы сотканы из солнца и золота, глянцевитость кожи похожа на белоснежную лилию, а их слезы — прозрачны и чисты, как роса и жемчужины! Неправда! Их губы загрязнены нечистыми поцелуями,

Опьяняющее и скрывающее истину поэтическое упоение является как бы гирляндою, которая обвивает разлагающийся труп; и человек, жадно вдыхающий в себя аромат цветов, приближая к нему губы для поцелуя, внезапно и с отвращением отворачивается, ошеломленный трупным запахом.

Тогда же он возненавидел Бога. Зачем Он создал таким образом все? Если скрытая цель природы или неизвестного творца требовала того, чтобы, с помощью могучего влечения, мужчина стремился в объятия женщины, и совершалось соединение полов, почему же нельзя было избрать другой какой-нибудь источник подобного влечения. Зачем то, к чему должно манить нас, само по себе так непривлекательно? С какою целью удовлетворение заканчивается таким актом! Разве Бог, сотворивший розы, птиц и чудную лазурь неба, не мог, действительно, наделить женщину прелестью цветка, крыльями птицы и прекрасной лазурью? Ведь, от этого не уменьшилась бы сила влечения, если бы сам предмет был чище, возвышеннее.

Ведь, мужчина тогда, без всякого чувства отвращения и еще с большей страстностью способствовал бы размножению рода человеческого. Зачем, например, тот рот, который целуют, назначен также и для еды? Бог, по злобе своей на человека, осудил всех черпать свои наслаждения путем грязного акта и находить удовольствия в пошлостях. «Ищи свою радость среди своих нечистот!» И все, без исключения подчинены унизительному закону, но которому одно и тоже желание или, вернее сказать, инстинкт, движет как животными, так и людьми; этот инстинкт руководил и той парой, крестьянки и парня, которых юноша застал под ветвистым сводом кустарника, и нечто иное, как то желание, влекло и возбудило в нем, Фридрихе, глубокую, опьяняющую любовь к Лизи.

Между тем, как в голове, его бродили эти мучительные сопоставления, а сам он сидел на траве с неподвижно устремленными вдаль глазами, закусив до боли губы, бессильно охватив колени руками, теплый летний вечер спустился на ветви деревьев, из земли и душистых трав разносился по воздуху ароматный запах, и какими-то разноцветными искорками мелькали в траве насекомые; под деревьями становилось душно, как вблизи раскаленной и полузакрытой печи, а шелест между листвой и в гнездах постепенно замирал.

Еще полный отвращения к только что виденному им, Фридрих, среди всей этой вечерней тишины и аромата, чуял в ласкающем шелесте листьев лишь шум прикосновения двух полов.

Где-то близ него дрогнули ветви. Он обернулся; перед ним стояла улыбающаяся Лизи.

Он пришел в ужас, при ее появлении и убежал в лес.

Подходя к Лилиенбургу, Фридрих встретился с гувернером, который искал его, и который сообщил ему важные новости: Иосиф II серьезно заболел; принц Вельф с некоторого времени дал повод подозревать его в очевидном безумии; королева Текла приказала чтобы Фридрих, как прямой наследник престола, тот час же вернулся в Нонненбург,

Фридрих молчал; слышал ли он? Он опустил голову в глубоком раздумье. Болезнь его отца, безумие старшего брата — два таких грустных событий; конечно, эта двойная горесть заставила его склонить голову. Когда Шторкгаус спросил:

— Прикажете отдать приказание к отъезду?

Принц ничего не ответил, но сделал неопределенный знак, будто желая этим сказать: «Э! почем я знаю? подождите, спешить некуда», и, затем, молча, вошел в замок.

Он заперся в своей комнате. Здесь темнота, усилившаяся от спущенных гардин, увеличивала мрак холодных стен залы и как-то зловеще оттеняла отдаленные углы. Он принялся бродить вокруг стола, как это делал прежде, с опущенною вниз головою и повисшими руками. Иногда, внезапно вздрогнув, останавливался, точно в сумраке этой комнаты, или в его собственных мыслях, перед ним восставало чудовищное привидение. Потом, снова, машинально, как заведенный пружиной автомат, продолжал ходить вокруг по одному и тому же направлению.

В каком кругу мрачных грез вращалась его мысль одновременно с его телом?

За входной дверью послышался шум. Фридрих испугался. Он угадывал, что там стояла Лизи. Вероятно, встревоженная его суровостью обращения и, быть может, считая его больным, она пришла узнать обо всем и сказать ему: «Спи спокойно, мой Фрид». Он не помнит, наверное, запер ли дверь на замок. Вот она сейчас быстро войдет сюда, смеясь, с лампой в руке.

При мысли об этом свете и об ее радостной улыбке, которые тотчас будут у него перед глазами, Фридрих, весь дрожа, съежился, как ребенок, который старается сделаться невидимым, когда ему рассказывают о чудовище, которое сейчас схватит его. Но Лизи не вошла, быть может, потому, что не решилась, или же потому, что дверь оказалась запертой. Послышался шелест шелкового платья по каменному полу.

Фридрих глубоко и свободно вздохнул, как после минувшей опасности, и снова принялся ходить вокруг стола.

Часы летели. В замке Лилиенбурге все уже спали. Всюду царствовала тишина. Часы медленно пробили одиннадцать.

Тогда Фридрих направился к двери, тихо отворил ее и стал ощупью спускаться по витой лестнице.

Свежий воздух пахнул ему в лицо и коснулся волос, и он вошел на старинный парадный двор, из которого Лизи сделала курятник. При слабом мерцании звезд виднелись темные тени вьющихся растений, обвивавших беловатые развалины; там и сям на ветвях плодовых деревьев и в щелях стен слышался шелест перьев, тихое воркование птиц.

Фридрих толкнул калитку и очутился в конюшне. Он приласкал рукой тирольскую лошадь, которая тихо заржала, потрясая гривой; потом наскоро оседлал ее и провел двором доброе животное под уздцы; затем, быстро вскочил в седло и, дав шпоры, натянув удила, понесся, как безумный под гору, поднимая за собой облако пыли, и разбрасывая копытами мелкие камни; белая, развевающаяся по ветру лошадиная грива, как белая пена потока, мелькала в темноте.

Куда направлялся Фридрих? Он сам не знал; ему хотелось убежать.

Он бежал от Лизи, от этого ненавистного замка, где он стал жертвой обманчивых грез, и от этих лесов, где скотски наслаждались люди-животные; он отрекался от жизни, которую вел до сих пор, и, главное, желал скрыться из Нонненбурга, куда его хотели вернуть, и где хотели сделать его королем!

Король! Он! Король мужчин и женщин! Мало того, что он принужден был вращаться среди тех, которые погрязли в чувственности, но он должен еще быть их вождем! Его предназначали быть, одним из повелителей того человечества, которое отныне представлялось ему недостойным сообществом развратников и проституток! Хотели сделать из него вожака этого стада! Какое назначение короля! Коронованный обладатель громадного публичного дома. И он убегал, преисполненный глубокого отвращения.

Его лошадь споткнулась. Фридрих покатился по камням, вскочил с исцарапанными в кровь руками и огляделся вокруг. Он не узнал того места, где теперь находился. Это была узкая тропинка между соснами, на скате горы; ему прежде, во время своих прогулок, никогда еще не приходилось бывать здесь. Он подошел к лошади, которая, растянувшись на твердом грунте, едва переводила дух; ему хотелось заставить ее подняться, но обессиленное животное оставалось неподвижно и как бы стонало. Значит, прошло уже много времени с тех нор, как Фридрих уехал из Лилиенбурга.

Следовательно, он далеко уехал! Однако, все еще была ночь; темные ветви сосен, высившиеся кое-где между скалами, казались большими черными великанами, преграждавшими путь.

Разбитый, он сел на камень, бессильно опустив руки, с опущенною на грудь головой. Он почти не мог более думать о чем-либо, или же думал очень смутно. Сидя с полузакрытыми глазами, он чувствовал, как душа болезненно переживала всю горечь разочарования; и медленно, как будто утопая в сыпучем песке, он незаметно задремал.

Когда он проснулся, солнце стояло высоко на небе, а, на верхушках деревьев копошилась стая птиц, сбрасывавшая вниз капли росы.

Оглянувшись несмелым взглядом вокруг себя, он вдруг вспомнил все! О! та парочка крестьян под ветвями кустарника и все человечество, подобное этим двум грубым существам! Он побежал к своей лошади, которая, поднявшись, наконец, на ноги, слизывала влагу языком со скалы. Дальше! уйти как можно дальше отсюда, вот чего он хотел прежде всего! Но, уже поставив одну ногу в стремя, Фридрих медлил вскочить в седло. Куда уйдет он, убегая от жизни? где скроется, чтобы избегнуть трона? Понятно, ему невозможно жить среди этой грязной действительности, но каким же образом, будучи человеком, и наружностью, и душой, остаться чистым среди всеобщей человеческой распущенности?

Ласточка, усевшаяся на одну минуту на куче навоза, расправляет крылья и улетает, а червяки живут в нем и довольствуются им. Разве он имеет возможность улетать, он, такой же червяк, без крыльев! Разве небо существует для пресмыкающихся? И так, нигде нельзя спастись от света? Увы! Спасения нет!

Издали донесся к нему смешанный шум голосов, похожий на гул многолюдной толпы, то разрозненный, то заглушаемый и переходившей в неясный шепот; время от времени, пронзительный крик, крик гнева или угрозы, прорезал воздух так сильно, будто рвали кого-то.

Фридрих взобрался на скалу, цепляясь за ветви сосен, и устремил взгляд на долину, всю залитую солнечными лучами.

Он сам вскрикнул! И, затем, остался недвижим, с протянутыми к небу руками, с широко раскрытыми ртом и изумленно смотревшими глазами.

Там, очень далеко внизу, тянулись вдоль какой-то улицы дома незнакомого ему города; и за городом, на высоком холме, сверкая остриями копий и блестящими касками, двигалась крикливая, шумная, громадная, смешанная толпа народа и с яростными восклицаньями поднималась она к большому, залитому солнечными лучами, кресту, на котором был привязан человек, с наклоненной к плечу головой! На двух других крестах, пониже, один с правой, другой с левой стороны, были привязаны еще два человека.

Что это значило? Что это такое? Видение? или сон? Не сошел ли он, Фридрих, с ума? или, быть может, думая, что он проснулся, он задремал! Нет. Глаза его широко раскрыты. Он не чувствует ни малейшего уклонения от правильного течения мысли. О! разумеется, это не иллюзия. Протянув руку, он почувствовал твердость утеса, слышал позади себя, как его лошадь жевала траву и хворост.

Он продолжал смотреть, еще более изумленный, так как теперь, от напряженного внимания и пристального взгляда, устремленного на одну точку, он стал лучше различать дальше предметы, не смотря на то, что они были покрыты утренним золотистым туманом.

Одежда этой толпы походила на ту, которую мы видим на гравюрах старинной Библии и древнего Евангелия; кроме длинного плаща, на головах надеты были медные каски, крестообразной формы; то там, то тут мелькали чёрные, четырехугольный шапки; из под покрывала, накинутого поверх орлов, у тех, которые были на лошадях, виднелась одежда римских легионов.

Из толпы вышел человек и, приблизившись к тому, который висел на самом высоком кресте, поднял, как казалось, длинное копье или трость, на конце которой было нечто круглое.

«Боже! — подумал Фридрих, — ведь это губка, напитанная уксусом, которую подносят к губам Иисуса!»

И в то время, как в телодвижениях и криках толпы изливалась вся ярость, а на позорном кресте висело длинное тело бледного мученика, одна женщина, стоя на коленях, в отчаянии, с поднимавшейся от дыхания грудью, целовала подножие креста, с распущенными и обвивавшими, его волосами, на которых блестели солнечные лучи. Все это, хотя и действительно происходившее перед его глазами, казалось положительно невозможным. По какому непонятному стечению случайностей, или, скорее, по какому чуду, один из холмов Тюрингских Альп, мог сделаться Голгофой? Иерусалим здесь? Легенда, которая совершается наяву и чувствуется? Химера это или истина? Прошедшее или действительно совершающееся? Против подобной, явной несообразности во времени и событиях мог возмутиться сам здравый смысл; очевидности он противопоставлял отрицание и скорее мог допустить возможность собственного безумия, нежели смешение вечных законов; или же, овладев собой и запасшись терпением, он станет добиваться объяснения тайны и среди невозможного добьется успокаивающего. Но характер Фридриха был склонен ко всему фантастическому. Сопоставление того, что существует, помогает допускать возможность несуществующего,

Полный религиозного экстаза, он упал на колени и, закрыв глава, как бы ослепленные всем виденным, предался размышлениям.

Он не понимал, да и не хотел понять ничего, кроме следующего: у него, ведь, перед этим возник один вопрос: «куда уйти от жизни»? В ту же минуту, он увидел распятого Иисуса, как бы отвечающего ему: «В меня!» В мучительном состоянии отчаявшегося человека, Бог указывал на пример своих страданий; Он — Сын Девы, также презирал тело, и царство Его было не от Мира сего. Вместе с чистыми датскими молитвами и юношескими порывами, душа Фридриха стремилась к божеству! Она возносилась к идее Высшего Идеала, забывая о месте и времени и протестуя против того, что могло загрязнить ее. Он готов был возненавидеть свое тело, властвовать над ним и отрешиться от него, как от стесняющих его грязных лохмотьев, который омрачают и мешают чистому облику души.

Дух зла мог вознести его на гору и предложить все земные утехи, но он откажется от них, ради чистых небесных радостей. Будет ходить по дорогам, как нищий без пристанища, — утешая бедных и отчаявшихся, а, затем, быть может, измученный людскою жестокостью, будет плакать горькими слезами, который смывает всякую грязь души, и умрет на деревянном кресте, в мучительных физических страданиях, но с отрадой в душе, как умер его Бог!

Когда он открыл глаза, вновь совершавшаяся на холме старинная драма приходила к концу. Фридрих видел, как один из солдат проткнул копьем бок царя Иудейского, и сам, как бы ощущая боль от этого удара, почувствовал, что сердце в его груди замерло от горячего чувства любви и всепрощения.

Он порывисто вскочил и, спрыгнув со скалы, кинулся в ту сторону, где происходило только что виденное им. Ему хотелось увидеть поближе, прикоснуться, склониться в благоговейном умилении перед божественным трупом. Хотелось, подобно Марии Магдалине и Марии, матери Иакова и Иосифа, и матери сына Заведеева, поцеловать ноги Иисуса, а когда настанет ночь, похоронить тело Его!

Он бежал среди сосновой чащи, не обращая внимания на грохот падающих вблизи его камней и столб поднимаемой им пыли. Теперь он не мог видеть долины из-за гористой возвышенности места. Не переводя духу, он несся, как безумный, цепляясь за сучья, спотыкаясь о хворост падал, вскакивал и снова бежал. Сколько времени длилось это безумное бегство? Минуты или часы? Он об этом совсем не думал.

Вдруг, сделав последний прыжок, он очутился вне леса, на какой-то веселой, шумной улице немецкой деревушки, где, перед деревянными домиками с резными балконами, мужчины хором распевали песни, постукивая большими кружками, наполненными белоснежной пеной, а молодые веселые и нарядные крестьянки, в это время возвращались домой с поляны, идя группами под руку друг с другом.

Он, в изумлении, остановился, при виде этих домов, гуляк и возвращавшихся с празднества женщин — всей этой жизни, сразу напоминавшей ему ту, которую он уже давно привык видеть.

Что — же случилось? Какое чудо вновь видоизменило людей и окружающие предметы? Куда девалось то смешанное народонаселение, видимое им с вершины горы, и те медные каски, и черные четырехугольные шапки и покрывала легионеров!

Одна старуха, чистившая курицу на пороге своей двери, повернулась к Фридриху и сказала ему:

— Здравствуйте, сударь! Вы, верно, слишком скоро бежали, молодой барин, от того так и запыхались. Но напрасно, вы уже опоздали.

— Опоздал? — повторил он, не нанимая.

— Да, вы пришли очень поздно. Видите, все возвращаются. Все кончилось.

— Кончилось? Что?

— Страсти Господни.

— Да где же я?

— А вы этого не знаете? В Обераммергау, сударь.

Он в смущении опустил голову.

Еще лишний раз ему приходилось разочароваться в своих грезах. Одного названия этого местечка, которое было ему хорошо известно, было достаточно для того, чтобы уяснить себе весь абсурд вновь овладевшей им химеры.

Обераммергау, лежавшее в цветущей долине Тюрингских Альп, со своими красивыми хижинами в горах, напоминавшее своею местностью колыбель Иисуса и его бегство в Египет, ни что иное, как маленькая деревушка, в которой крестьяне, по преимуществу, артисты, занимаются выделкой из дерева статуй Иосифа, Девы-Марии, Наполеона I-го, которые выходят у них красивыми, как игрушки; эти же самые крестьяне являются великолепными актерами религиозных мистерий, разыгрывающими через каждые десять лет, под лазурным сводом неба, на одном из уступов холма, драму, называемую «Страсти Господни».

Много дет тому назад, в этой деревушке жил человек, уходивший на заработки во время покоса и уборки хлеба. Его звали Гаспаром — подобно королю Магов, хотя он и не воскуривал фимиама и не поклонялся ни одной звезде, кроме фонаря, который висел у входа в кабак. Однажды, напившись пивом и сидром до пресыщения, он возвращался из Эшенлоха — где работал во время жатвы — в Обераммергау, где у него оставалась жена и дети. Но, или выпитое им пиво было дурного качества, или сидр приготовлен был из слишком неспелых яблок, только он почувствовал себя дорогой очень дурно, и, придя домой, умер в страшных конвульсиях.

Эта внезапная смерть и эти судороги заставили обывателей предположить, что он умер от чумы, которую занес в свою деревушку из чужих стран. И действительно, от этой болезни погибло восемьдесят пять человек — а по другим слухам, сто девять — в течение тридцати пяти или тридцати семи дней; а что привело население еще в больший ужас, так это то, что от нее же умер сам капеллан, после того, как съел, причастные лепешки, точно будто чума и заключалась, именно, в них.

Лишившись своего духовника и не имея никого по соседству, который мог бы заместить его, более смышленые люди местечка сочли за лучшее обращаться с молитвою к Богу лично, без всякого посредника. Затем, решено было устроить так, чтобы шесть молодых девушек и двенадцать юношей, самых красивых из всей деревушки, дали обет изображать через каждые десять дет мистерию «Страстей Господних», насколько возможно совершеннее. Надо предположить, что Богу приятны были эти комедии, так как со дня такого обета никто уже более не умер от чумы в Обераммергау; даже старый осел, хворавший до того времени не от чумы, которая свирепствовала только на людях, а от дряхлости — вдруг повеселел и поздоровел настолько, что стал снова щипать траву на той самой поляне, где решено было разыгрывать Страсти.

С годами, этот религиозный обычай не утратил своей силы, и в то время, как рушились царства и сменялись одно другим, а яростные битвы народов заливали кровью эту долину — именно, тогда, когда Германия начинала подпадать влиянию учений Лютера — горные жители Обераммергау оставались верными исполнителями своей традиционной легенды; евангелический Иерусалим, как таинственный оазис молитвы и веры, приютился в этой уединенной долине.

Даже позднейшее безверие не повлияло на эти представления; религиозные традиции сохранялись там неизменно из года в год, ни мало не утратив своего прежнего смысла. Каждая роль в этой священной трагедии переходила, вместе с наследством, следующему члену семейства. И теперь еще путешественнику показывают с глубоким уважением те хижины, где жили в прежние времена Иисусы, и те места, откуда избирались все святые Девы; но какая-то немилость отразилась на племени Иуды; а наследники Каиафы внушали к себе мало доверия в обыденных житейских делах; перед Марией Магдалиной, проходящей с распущенными волосами, советуют молодым людям опускать глаза, а Понтий-Пилат никогда не избирается в судьи в этом округе.

Благодаря непоколебимости таких верований, благодаря также и переходящему из века в век обычаю, который никем никогда не нарушался, актеры, исполняющие заранее известные роли однажды, сочли за лучшее отложить представление, чтоб избрать другого Иисуса Христа, вместо прежнего исполнителя этой роли, который был приговорен к двухмесячному заключению в тюрьме за браконьерство — эти крестьяне, простые горцы, сделались отличными комедиантами, и даже их нельзя уже и назвать комедиантами. Они как бы превратились сами в изображаемых ими личностей и, без всякой научной подготовки в этом искусстве, достигли такого совершенства в исполнении, что в них уже сложились врожденные наклонности артистов.

По этому-то, ко времени долго ожидаемого представления мистерии, сюда стекается множество народу из окрестностей, и жители Обераммергау извлекают из этого двойную выгоду: приобретая среди чужестранцев славу хороших актеров — что, разумеется, доставляет им немалое удовольствие — они, в тоже время, увеличивают и свое материальное благосостояние, что для них не составляет большего труда. В течение четырех дней представления, Иисус, носящий терновый венец, зарабатывает больше флоринов, нежели столько, сколько в течение целых десяти лет он может выработать скульптурою и раскрашиванием плащей святых или выделкой слонов, верблюдов, медведей и маленьких статуй Наполеона I-го. Фридрих, взволнованный, разбитый, не трогался с места и не хотел идти по улице этой праздничной деревушки. Он заметил, что подгулявшие мужчины оглядывали его с любопытством, что девушки, проходя мимо, указывали на него пальцами. Он покраснел и робко удалился, стараясь идти около стен.

Ему хотелось пройти подальше от той поляны, где давалось представление мистерии, так как он не хотел увидеть вблизи реализацию своей химеры; по крайней мере, тогда у него останется нетронутым воспоминание о своей иллюзии.

Выйдя за деревню, он пошел по тропинке, которая, его вывела па луге, и все шел по ее извилинам, которые, направляясь то вправо, то влево, уходили вдаль и, казалось, терялись в пространстве.

Мало-помалу, Фридрих начинал успокаиваться. После первых порывов горечи разочарования, душевная боль становилась менее чувствительною, и мысли были спокойнее. Он мог остаться верным принятому им на себя решению, не смотря на то, что вызвавшее его чудо исчезло. Разумеется, это было не то время, когда Бог снизошел на, землю ради людей, чтобы искупить грехи их, но, ведь, во всякое время люди могут возвышать себя до Бога! Он должен был благодарить тот божественный промысел, который вел его к истине, хотя бы и путем обмана. Да, жребий брошен! он отречется навсегда от шумной, грязной жизни и найдет душевный мир в религии и в чистых радостях божественней любви. Разве он не имел права отказаться от света? Кому он нужен на земле? Трон, от которого он отрекается, не останется пустым: семья Миттельсбахов многочисленна и честолюбива. Кто-нибудь из его дядей или двоюродных братьев, или же его брат, займут царскую резиденцию в Нонненбурге, между тем, как он спокойно будет жить в уединении в какой-нибудь пещере в скале, подобно древним отшельникам, питаясь травами и кореньями и утоляя жажду водой или ожидая приближения желанной смерти в тиши какого-нибудь монастыря, куда не проникнет ничто человеческое; уже он представлял себя мысленно в длинном, из грубой материи белом платье, со сложенными на груди руками, задумчиво проходящим под молчаливыми монастырскими стенами.

Пока он размышлял таким образом, незаметно наступил вечер. Утомленный долгой верховой ездой, длинной прогулкой, ничего не евший со вчерашнего дня, Фридрих снова вернулся в деревню; он хотел войти в гостиницу, заказать себе обед и, затем, броситься в постель; а на завтра он напишет королеве Текле, извещая ее о своем намерении, и тогда уже отправится в монастырь для искуса.

А на единственной улице Обераммергау все продолжался еще смех и пьянство; возле увешанных зажженными фонарями окон с песнями плясали группы молодых девушек, с развевающимися по ветру лентами; кружки с пивом стучали по столу, в такт танцующим.

Этот шум, это веселье были не по душе Фридриху, он с беспокойством оглядывался по сторонам, отыскивая глазами гостиницу. Перед одним из домов, который был несколько больше других, стояли тележки, дилижанс и почтовая карета; вероятно, это была гостиница. Он толкнул узенькую стеклянную дверь и вдруг остановился, не решаясь войти. Перед ним была довольно большая зала, где множество мужчин и несколько женщин — не крестьян и крестьянок, но мужчины, одетые с редким изяществом и очень нарядные дамы сидели вокруг длинного стола и громко разговаривали, изредка поднимая кверху свои стаканы с шампанским; вероятно, то были люди, собравшиеся из соседних городов, чтобы присутствовать на мистерии, а по окончании представления, они ужинали в гостинице прежде, чем отправиться в обратный путь.

Испугавшись такой многочисленной компании, Фридрих хотел удалиться; он найдет себе, конечно, менее шумное помещение в другой части деревушки; он уже хотел затворить дверь, как услышал, что несколько из бывших там людей произнесли его имя.

О! он не ошибся, там громко сказали: «Фридрих Тюрингский». Почему они интересовались им? Что думали о нем? Любопытство взяло у него верх над предубеждением. Он пробрался в залу, сел у двери за маленький столик и, спросив у служанки кусок окорока и стакан пива, стал наблюдать и прислушиваться к разговору тех людей, которые назвали его имя.

Всмотревшись пристальнее в эту группу чужестранцев, он нашел ее, действительно, очень странной: она представляла собою какое-то чрезвычайно живописное, редко встречающееся, даже исключительное изящество; нет, эти люди не могли быть ни соседними буржуа, ни богатыми поселянами; вероятно, они приехали очень издалека и из черных стран; одежда мужчин состояла из черных и синих фраков, с металлическими пуговицами, бранденбургских кафтанов и обшитых галунами долманов; женский костюм — или очень короткие юбки, или слишком длинные шлейфы, то чересчур декольтированные, то очень высокие корсажи, с жилетками на подобие амазонок, со шнуровками, как у швейцарок — все это доказывало или различные национальности, или привычку не подчиняться моде и заменить обычай собственным изобретением.

Тип этих людей был настолько же разнохарактерен: некоторые из молодых мужчин носили длинные белокурые волосы, ниспадавшие болотистыми прядями по плечам; лица их были бледны, в бледно голубых, почти бесцветных глазах виднелось нечто слабое, безжизненное, составляющее отличительную черту сынов севера; далее, попадалось несколько смуглых лиц, оживленных, выразительных, с пламенными взглядами черных блестящих глаз, свойственных жителям Мадрида и Неаполя; большинство из них, по-видимому, уроженцы центральной Европы, отличалась друг, от друга меньшим несходством в чертах лица, чем те племена, которые были выходцами из дальних стран. Равным образом и между женщинами, бледными, белокурыми или с золотистым отливом волос, немками с мечтательным выражением глаз, француженками и русскими, со смеющимися глазами, итальянками с пламенным взором, замечалась большая разница в манере казаться красивыми или дурными. Вообще же, это громадное собрание самых разнородных личностей, в этой зале гостиницы, на склоне Тюрингских Альп, являлось каким-то фантастическим конгрессом, на который собрались представители всех европейских народностей.

По правде сказать, было нечто, приводившее в общую гармонию все разнородные особенности этих физиономий и костюмов; это заключалось в общей беззаботности, в хорошем настроении и свободе, доходившей порою до разнузданности; так, например, женщины безбоязненно клали свои голые, локти на стол; смеялись, чуть не касаясь губами мужчин, с каким-то дерзким весельем, и шептались друг с другом; одна молодая девушка, до того декольтированная что, казалось, будто она без лифа, а в одной сорочке, откинулась всем туловищем на спинку своего стула, куря розовую сигаретку. В воздухе стоял глухой гул голосов, виднелись разнообразные жесты, среди которых нередко какая-нибудь беленькая ручка без перчатки падала на плечо какого-нибудь сюртука или долманов.

Однако, легко было заметить, что эти женщины были не из числа свободных или падших девушек, так как их развязность отличалась большим изяществом; то было веселье, но не грубость; опьянение — еще не пьянство. В развязности женщин замечался отпечаток придворной жизни и та степень презрительного высокомерия, которая есть своего рода как бы кокетство своим падением; некоторые из мужчин, с полу-развязанными галстукам и с горевшими от шампанского глазами, не покидали, однако, своей манеры куртизанов, при которой бесцеремонность казалась лишь изяществом.

Очевидно, все эти, конечно, богатые собеседники и, без сомнения, принадлежавшие к дворянскому сословию и даже, быть может, к большому свету, были давно знакомы между собой и привыкли бывать часто вместе — до того привыкли, что издалека приезжали один к другому; и вот, в силу этой привычки, проистекавшей от одинакового образа жизни, или же от общности взглядов, установилось, наконец, то фамильярное товарищество, которое исключало возможность холодного этикета. А в Обераммергау им нечего было заботиться о том, какое мнение составят о них посторонние люди; да можно было предположить, что общественное мнение не беспокоило их, и вообще, нигде, или потому, что они принадлежали к тому кругу, который предписывает молчание, презирает болтунов, или же потому, что сами они не придавали никакого значения насмешкам и болтовне. Их манеры и пожатия плеч как бы хотели сказать: «Ну, да, мы хотим быть такими, что же далее?»

Фридрих был чрезвычайно изумлен всем этим. Не покидая впечатления многих лет развалин Лилиенбурга, он не мог объяснить себе, что это были за люди, а между тем, их знал каждый во всей Германии из конца в конец; всякий, желавший вступить в разговор об этом предмете с любым болтуном за общим столом, мог получить о них самые точные сведения.

В сущности же, то было собрание авантюристов и князей, дилетантов и артистов, которые внезапно появлялись всюду, где только объявлялось о литературной или музыкальной церемонии — юбилей Гете или Бетховену — всюду, где назначалось представление оперы Ганса Гаммера или первый концерт Рубинштейна. Тогда все они съезжались, кто из Венгрии, некоторые из Швеции, многие из Франции, Италии, Бельгии, Пруссии и даже из Константинополя — были и такие, что приезжали из Японии; встречались они друг с другом без удивления, точно будто это было простое рандеву — пожимали один другому руки, будто расстались накануне, и, живя в одной гостинице, обедая за одним столом, разъезжая по городу в каретах длинною вереницей; показываясь в театре в ложах рядом, вся эта многочисленная, веселая, шумная компания являлась какой-то громадной семьей, члены которой, будучи до этого, рассеяны по разным странам, соединились, наконец, ради одного дня отдыха; они походили также и на огромную стаю птиц, собравшихся с четырех стран света, которая шумно усаживается на одно дерево в лесу.

Теперь они прибыли в Обераммергау по случаю празднества и представления Страстей Господних, а где будут завтра? Быть может, они и сами не знали этого.

Между ними были и магнаты, мундиры их имели большое сходство с гусарскими парадными мундирами, которые так же хорошо играли на скрипке, как музыканты на официальных балах, и пианисты, украшенные орденами, не хуже самих генералов, и носившие черную пару с достоинством любого дипломата; дамы большего света, дурно державшиеся, редко показывающиеся с мужьями, и знаменитые актрисы, державшие себя с достоинством, возле которых никогда не видели их любовников; хорошо известные закулисному миру камергеры и капелланы, всегда воздерживавшиеся от поездок; две новоиспеченные графини, одна москвичка, другая итальянка, обе разорившиеся ради одного и того же тенора, и один контральто, исхудалый, с черным родимым пятном на губе, который имел незаконной женой единственную наследницу царствующего дома. Таким-то образом, некоторая развязность со стороны этих патрициев и большая претензия на аристократичность со стороны артистов уживались весьма легко рядом и даже сливались воедино и, несмотря на неравенство положения, поддерживали между ними единство.

Фридрих заметил на одном конце стола одного старика, худого, высокого, одетого в священническую рясу; из-под высокого, грязного воротника его одежды, не допускавшего видеть белье, из-под длинных седых волос, выставлялось бесцветное землянистое лицо, с суровыми глазами, окруженными глубокими морщинами, украшенное множеством бородавок. В этом безобразии было нечто сильное, повелительное, порывистое и даже угрожающее; впрочем, это лицо мало было назвать безобразным, оно было ужасно: оно напоминало Мирабо, но без признаков энтузиазма, более жестокое, неумолимое — Мирабо-инквизитора. Потом, вдруг оно становилось иным. Суровые складки мгновенно преображались в сострадательную улыбку, полузакрытые глаза светились долгим, ласкающим взглядом распущенные волосы будто придавали ему какой-то смиренный, даже жалостливый вид, как волосы Христа. Это лицо, за минуту дикое и зловещее, точно будто расцветало в каком то религиозном умилении. Вместо злого демона, перед вами являлся апостол. После Торквемады — святой Павел.

Очень молодые девушки и мужчины, одни с короткими, другие с длинными волосами, как будто женщины хотели походить на мужчин, а мужчины на женщин — все они оборачивались, наклонялись к этой замечательной личности, следили, любовались им, с горячностью учеников в экстазе; он же, спокойный и улыбающийся, покуривая толстую сигару, обводил этих детей своим ласковым взглядом и, протягивая к ним руки, как-бы отечески благословлял их своими длинными, худыми руками.

Внезапно им овладел припадок кашля, и он бросил свою недокуренную сигару в стоявший перед ним стакан шампанского — не бокал, а большой стакан. Табак смешался с вином. Тогда одна из молодых девушек — самая хорошенькая, лет шестнадцати, из-под кисейного корсажа которой сквозила розовая глянцевитая шея, вскочила, схватив стакан, вынула оттуда сигару и с горячностью спрятала ее за корсаж, с торжествующим видом.

Он не нашел в этом ничего странного, улыбнулся еще снисходительнее и, как бы выражая своим взглядом: «дитя!» он ласково погладил ладонью щеку покрасневшей от радости девушки.

То был аббат Глинк.

В молодости, он был пианистом и человеком с состоянием; виртуозность его доходила до степени фантастического, а безумная дерзость простиралась до того, что он сказал, однажды, какой-то жене посланника, которая подняла между двумя педалями уроненный им носовой платок, которым он вытирал свои вспотевшие пальцы:

— Вы можете оставить его у себя, сударыня!

С течением времени, утомленный обычными своими успехами, он сделался из композитора проповедником, а из вольнодумца — богословом. Он не отрекся вполне ни от клавиатуры, ни от альковов; но старался выказывать свое презрение к прежней виртуозности. В обществе был гениальным человеком и, в то же время, аббатом. Именно, таким аббатом, которые так часто попадаются в Риме, и которых зовут монсеньорами; у этих людей, при совершении таинства и во время их пребывания в прихожих епископов, ноги бывают обуты в фиолетовые ботинки, а в будуарах и в ложах примадонн, они вовсе разуты; словом, то церковные шарлатаны.

Его сутана, из которой он сумел сделать нечто вроде кафтана, не препятствовала ему вмешиваться в нарядную толпу концертов, зрелищ, празднеств; а к слишком декольтированным дамам он питал даже особенную слабость. Сопровождаемый длинной вереницей своей паствы, среди которой он являлся пастухом или козлом, он объезжал Вену, Берлин, Петербург, встречая всюду радостный официальный прием, редко где останавливаясь в домах, разве для того только, чтобы, в виде милости, взять левой рукой несколько аккордов на фортепиано; иногда-же, когда того желала королева или король — он соглашался дирижировать оркестром, никогда, впрочем, не прибегая при этом к помощи смычка — стоя на возвышении, со своей обычно снисходительною, улыбкой на губах, спокойный, величественный, он одним взглядом управлял этой инструментальной армией, по временам лишь то поднимая, то опуская руки в такт музыки и таким образом, дирижировал исполнителями симфонии, как будто благословляя свою паству.

Зимой же, он охотно пользовался гостеприимством — всегда в сопровождении своих многочисленных учеников у какого-нибудь венгерского магната; по утрам отправлял богослужение в часовне этого вельможи; а вечером присутствовал на больших празднествах, устраиваемых после охоты. Здесь ему представлялись каноники и епископы, являвшиеся отдохнуть в этот замок, после своих утомительных трудов по богослужению. Обожаемый, почти боготворимый всеми, он старался быть ласковым, почти добродушным человеком; держась с достоинством, простирал иногда свое великодушие до фамильярности.

Иногда же, некоторые неблагоприятные случайности, нарушали его обычное мирное настроение. Так, однажды, за десертом, выпив лишний бокал шампанского, один из его учеников, в присутствие епископа закричал ему:

— Знай, если ты в эту ночь опять пойдешь в комнату Беллы, то я выцарапаю тебе глаза!

Белла была одна из вновь поступивших к нему учениц.

Подобное восклицание был чересчур грубо; епископ догадался сделать вид, что не слышал его. Тем более, что аббат Глинк не мог отрицать этих ночных визитов и ограничивался тем, что не разглашал их. В числе многих других его похождений, всем было известно, что он был, слишком снисходителен — в иносказательном значении этого слова — к одной русской графине, великолепно игравшей на фортепиано, как какой-нибудь серафим, и которая даже в женском костюме очень походила на испорченного мальчика и курила такие венецианские сигары, которые вызвали бы насморк у любого тамбур-мажора. Однажды, в Риме, он застал ее одну в своей комнате; она приехала из Саратова или из его окрестностей для того, чтобы сыграть в четыре руки с аббатом симфонию Бетховена. Так как, в ожидании его прихода, она улеглась на постель и, когда он вернулся, не хотела надевать свое платье, то он не решился выгнать ее за дверь, из боязни скандала. Оно и понятно: священник! Он очень долго пробыл возле нее и даже увлек ее в свои странствия. Некрасивая, да, но обожаемая, она с энтузиазмом подавала полезный пример коленопреклонения перед ним и целования его рук, а ведь, божество нуждается в поклонниках. При том же, она сама была великая артистка и имела очень своеобразную манеру в своих сумасбродствах, которая доставляла немало развлечения.

Если он путешествовал на почтовых, то она, одевшись почтальоном, вскакивала на лошадь и хлестала кнутом в такт ритму последнего аллегро своего учителя.

Так как у нее была изрядная сумма денег — после продажи наследственных владений и лесов, с которыми она рассталась для того, чтобы жить возле аббата — то она ежедневно получала огромный букет белых лилий, присылаемых ей Альфонсом Карро, садовником в Ницце. А аббат Глинк привык находить каждое утро на своей подушке эту белоснежную весну. Но она не походила на цветы белизной своей нравственной физиономии — вообще ревнивая, вздорная, склонная к ссорам и не останавливавшаяся перед пощечинами; иногда букеты стали доставляться с меньшей аккуратностью — или потому, что начинал остывать энтузиазм графини, или же по причине приближавшегося разорения — тогда аббат посоветовал ей ехать в Америку и давать там концерты. Однако, среди таких случайностей, в каком положении находилось религиозное рвение новообращенной? Он об этом умалчивал, а другие не особенно беспокоились об этом вопросе; вероятно, предполагали, что он целиком посвятил ее в дела богослужения и молельни.

К счастью, его талант был гораздо реальнее, и искреннее, чем его набожность. Изучая музыкальных композиторов, он умел овладеть их душой. Простой актер — и то может сделаться автором драматических произведений, а он не был банальным подражателем и потому выучился создавать сам. Он шел по их следам и этот завзятый трудолюбивый работник, ученый и смелый артист — все силы ума и воля которого нуждались в приложении для себя, отчасти и из чувства тщеславия, более походившего на гордость — он достиг, наконец, высокой степени гениальности. Вот этой-то высокой личной оценкой своих заслуг и объясняюсь то презрительное превосходство, которое он любил выказывать по отношенью к другим; никто не смеялся, видя его путешествующим по Германии с этим длинным кортежем молодых девушек и мужчин, составлявших его славную свиту — высокомерный, внушительный, благословляемый всеми, великий человек и знаменитый проповедник, отчасти султан.

Через несколько стульев от него какая-то пожилая женщина, худая и бледная до прозрачности, как будто состоявшая не из тела, а из кисеи и снега, точно упавшая прямо с облаков в кресло, в котором сидела, небрежно откинувшись на спинку, склонив голову, с полузакрытыми глазами, на плечо, опершись пальцами правой руки на край стола, между тем, как другая рука перебирала кружева рукавов. Ни одна лилия или лебедь не могли сравняться с ней белизной, а во всей манере сказывалось нечто крайне трогательное, печальное; она своей фигурой напоминала печального серафима, который, предаваясь своим мечтам на одной из вершин гор, приняв, на себя прозрачность ледников и неясные очертания тумана, умирал теперь, с жалостными стонами среди людей, от крайнего истощения сил.

Во Франции, где ее считали шведкой и называли мадемуазель Дзамерги, Теофил Готье написал для нее «Симфонию в мажорном тоне», которую радостно приветствовали во всех салонах, как одну из плавных мелодий, стоявшую наравне с мазурками и вальсами Шопена; шепотом говорили о ней, что она вполне гармонировала с душой печального и скромного музыканта, и каждая нота этих меланхолических напевов казалась вздохом какого-то мистического духовного единства. Слабая и тихая от природы, барыня эта объявила 4 декабря 1851 года генералу Канроберу приказ от имени вице-президента о том, что велено стрелять в прохожих по бульварам, так как эту ночь проводила в Елисейском дворце, где порой играла на рояле, а позднее, в Польше, вышла замуж за графа Луганова, носившего на себе еще следы битвы в Варшаве.

Однако, несмотря на удары, нанесенные этому королевству, она осталась такой же нежной, белой, как будто кровь, лившаяся вокруг нее, делала ее еще белее; она не переставала с прежней нежностью, вызывавшею слезы из глаз слушателей, разыгрывать произведения Шопена. Теперь же она путешествовала по Германии, вся поглощенная искусством и артистами, вечно окруженная мечтательными юношами, с длинными волосами. Так, что говорили, будто она видит в них маленьких Шопенов, и ее можно было встретить на всех музыкальных празднествах, с несколько презрительным выражением на лице, как будто не принимающей никакого участия в делах, бледного, всегда несколько наклоненной, конечно, больной, слегка прихрамывающей, так как одна нога была у нее на костыле.

Тут было много других женщин: графиня Стернин, вышедшая замуж за одного русского министра, которую прозвали графиней «Бубен», в насмешку за ее маленький, но красивый нос; мадемуазель Зюлейка, дочь одного немецкого поэта, толстая, розовая, выставлявшая из-под очень низкого и узкого корсета всю свою шею — до того нескромная, что она никак не могла понять, почему считается неприличным являться чуть не голой; мадемуазель Луисберг, красивая, стройная уроженка Померании, участвовавшая в вокальных концертах с благотворительною целью, и которая, овдовев третий раз, близко сошлась, в тридцать пять лет, с одним незначительным бельгийским музыкантом, которым, однако, не вполне удовлетворилась, так как он скоро впал в чахотку — а на все тайные предложения других, шепотом отвечала: «О! не стоит труда!»; мадам Беатриса Мзилах, давнишняя примадонна, которой сильно аплодировали в былое время, и, которая все еще пользовалась благосклонностью очень молодых людей, несмотря на свою старость и морщины, которые, без сомнения, послужили причиной для следующего отзыва одного французского поэта, сказавшего о ней: «Самое привлекательное в мадам Мзилах заключается в том, что она путешествовала по всем европейским столицам»; а, наконец, и вся эта толпа людей в экстазе — с короткими завитыми волосами, с лорнетками на глазах; все, они без исключения, были ученики аббата Глинка.

Между женщинами сидело несколько мужчин, и человек, мало-мальски знакомый с этим обществом, легко мог узнать маркиза Везеда, японского уполномоченного посла, который носил костюмы тирольского пастуха, сохранив привычку одеваться таким образом со времен своего пребывания в Инсбруке. Тенор Линдбауэр, с маленьким сжатым розовым ртом и изящными черными усиками, вертел между указательным и большим пальцами своей пухлой руки маргаритку, похищенную из волос своей соседки, между тем, как полные неги глаза его скользили по стене, на которой висела его высокая, белая, как серебро, блестящая шляпа. Доктор Пфейфель, всегда умевший втираться в избранное общество дворян и художников, уже склонял к скатерти свое исхудалое, полупьяное лицо, окаймленное бакенбардами грязно-красного цвета, из-за которых торчали два чрезмерных больших уха; Пфейфель был вполне пруссак, до того пруссак, что даже, когда он сидел без каски, казалось, будто она все еще красуется на голове. Кроме того, тут было пять или шесть пианистов, желающих подражать Бетховену, двое ученых — один датчанина, другой саксонец — с претензиями говорит французские каламбуры; композитор-бельгиец, презрительно относившийся к французским нравам, хотя сам был изгнан из отечества за обольщение двух дочерей бургомистра города Льежа, которым давал уроки музыки; англичанин, назначение которого состояло в том, чтобы оставаться верным самому себе, и гасконец-приказчик торгового дома из Шампани, втеревшийся в это общество, в надежде высмотреть покупателей; он доказывал, что, если хорошее вино составляет исключительное преимущество Франции, то хорошую музыку можно слышать лишь в Германии. Сам же он с большим чувством играл на охотничьем роге. Словом, то был меломан, не уступающий Годиссару.

Веселая компания беззаботных гуляк; привыкших к трактирной жизни, пила, болтала и смеялась, сидя вокруг стола, над которым качалась висячая лампа, светом своим увеличивавшая блеск драгоценных женских уборов и ярче обрисовывавшая атласистую белизну их обнаженных плеч.

Однако ж, странное дело: с минуты появления Фридриха, никто не поминал имени принца Тюрингского, а слышался лишь разговор о предполагаемом представлении мистерии Страстей Господних, о празднестве, устроенном в прошлом месяце в Берлине, о представлении Рыцаря-Лебедя, которое в скором времени должно было быть исполнено в Нонненбурге, лишь бы только смерть Иосифа II не облекла двор и город в глубокий траур. По видимому, ни мужчины, ни женщины не заметили появления Фридриха и никто не обратил на него внимания. Обманутый в надежде удовлетворить своему любопытству и утомленный шумом, нарушавшими его грезы, он велел служанке приготовить для себя комнату, и когда она приотворила маленькую стеклянную дверь, из-за которой виднелась лестница, ведущая в верхние комнаты, он приподнялся, чтоб выйти из зала.

В эту минуту, раздался страшный шум разбитой посуды, шум, который немцы называют «Базар», и которому обязан своим названием один из берлинских журналов.

Фридрих приостановился и, обернувшись, увидел, что один из гостей стоял со сжатыми кулаками, щеки его покраснели от гнева и покрылись морщинами, подобно ряби на поверхности воды, между тем, как обломки целой груды тарелок валялись на столе и на полу. Эта личность, незамеченная. Фридрихом до последней минуты, была не большого роста, худощавая, одетая в узкий, каштанового цвета, суконный сюртук, однако же можно было предполагать, что в этом слабом на вид существе скрывалась мощная сила воли; в данную минуту, он походил на связку упругих существ, ибо он весь конвульсивно содрогался, подобно женщине в нервном припадке; но выражение лица его, в спокойном состоянии, вероятно, было высокомерно и величаво спокойное. В то время, как тонкие, бледные и едва заметные губы зловеще были искривлены, его широки, ясный и гладкий лоб, окаймленный волнистыми с проседью волосами, сохранял ненарушимое спокойствие великой мысли, а в ясной прозрачности его глаз, подобных глазам невинного ребенка или девственницы, светились чистые, возвышенные грезы. Доктор Пфейфель, молча, складывал в кучки разбросанные по столу обломки, и, казалось, никто не был взволнован случившимся, потому ли, что веселая компания, не обратила внимания на такую выходку, или же потому, что нарушитель всеобщего веселья был из тех, которым все прощается, и на которого никто, не решится изъявить неудовольствие. Что же касается до самого нарушителя спокойствия, губы его и сам он дрожал все сильнее и походил на колеблющуюся струну, приведенную в движение pizzicato; наконец, он сорвал с головы свой бархатный берет, который уже висел на его левом глазу, на подобие петушьего гребня — сжал его в своих стиснутых кулаках, потом то втискивал его в карман, то снова вынимал и надевал на, голову; крикливо произносил отрывистые, резкие слова, звуки которых напоминали шум падающих камней.

— Глупый! безумец! сумасшедший! Аббат Глинк, сам не понимает, что говорит. Новый король не будет лучше старого. Что же изменится? Одно лишь имя. Фридрих, как и Иосиф, будет лишь председательствовать в совете министров, делать войскам смотры и, в свободное время, посещать мастерские разных художников. Что же касается, до музыки, то, конечно, он о ней не позаботится, а между тем, музыка — это чисто немецкое искусство. Англия имеет Шекспира, Франция Виктора Гюго, Германия Себастьяна Баха, Бетховена и меня. Без музыки нет славы для Германии, лирическая драма есть высшее и безусловное осуществление нашего национального идеала. Но наши принцы не понимают этого и приказывают приглашать в свои театры лишь французских актеров. Если нам нужны Фиделио, или Флорис и Бланшфлор, то нам преподносят водевили Скриба, и такой порядок вещей неизменен; поэтому-то я опять предпочту вернуться в изгнание, ибо единственный благоразумный монарх это император Бразильский, он поручил мне написать лирическую драму для Сан-Педро-Д\'авкантара, я исполню это и уйду. Это решено. Прощайте. Чем оставаться в Германии, где короли отказывают мне в нескольких миллионах, для постройки театра, я лучше возвращусь во Францию, и если маленький Фридрих пожелает заказать торжественный марш для своей коронации, то предоставлю ему полное право заказать таковой кому-либо из еврейских учеников Мендельсона или Мейербера.

Излив свой гнев и исковеркав свой берет, как сделал бы игравший с клубком ниток котенок, этот разгневанный человек подбросил его на воздух, а сам опрометью кинулся к полуоткрытой служанкой двери. Доктор Пфейфель встрепенулся и, подмигивая глазом, сказал аббату Глинке:

— Ганс Гаммер сегодня в дурном расположении духа.

При приближении Ганса Гаммера, Фридрих отскочил в сторону; несмотря на свое уединение, слава этого человека достигла и его. Как! Он видел перед собой этого странного, причудливого человека, которого превозносили, в тоже время, унижали, боготворили и ненавидели, человека, силой своего гения и своей смелостью вызывавшего то энтузиазм, то зависть в самых флегматических характерах, революционера, восставшего против искусства и уничтожившего все существующие правила, разрушающего ложную славу и нарушающего издавна существующие законы музыки, для того, чтоб создать живую и одухотворенную драму — словом, этого безумца и божество, Ганса Гаммера! С бьющимся сердцем, Фридрих бессознательно пошел за ним по лестнице. Хотелось ли ему видеть его, говорить с ним! Он сам не знал этого, но, если бы, в это время, Ганс Гаммер обернулся, то юный принц убежал бы без оглядки, подобно ребенку, пойманному в шалости.

Достигнув первого этажа, композитор скрылся за дверью, с шумом захлопнувшейся за ним, между тем, как сопровождавшая служанка, указывая Фридриху на дверь соседней комнаты, проговорила:

— Вот ваша комната, сударь.

Фридрих в раздумье сел на кровать, не понимая, что с ним происходило. Что означало внезапно охватившее его волнение? Почему так сильно взволновало его имя Ганса Гаммера? Не отдавая себе ясного отчета в своих ощущениях, он походил на человека, которого разом охватило ничто роковое, от чего будет зависать вся его будущность; он ощущал нечто похожее на смущение юноши, при встрече с женщиной, которую ему суждено любить в продолжении всей жизни. Тишина гостиницы вдруг нарушилась могучими аккордами клавикорды, раздавшимися в комнате, занятой Гансом Гаммером

Фридрих бросился к дверям и с жадностью вслушивался в эти звуки.

Неистовые, нечеловеческие, дикие звуки стремительно сменялись один другим, и, казалось, весь гнев композитора вылился в этой импровизации но мало-помалу грозные звуки, похожие на поток бурных волн стали утихать и заменились более нужными, мелодичными, напоминавшими журчание спокойно текущего ручейка.

Фридрих никогда не ощущал столь сладостного настроения, музыка огненной струей проникала в его жилы, как укрепляющий напиток, возбуждающий нервную и умственную деятельность; он чувствовал какую-то лихорадочную жажду жизни и понял, что был рожден, именно, для этой неведомой жизни, которой он так долго и так безнадежно жаждал.

Одна лишь музыка могла удовлетворить эту душу, питавшую отвращение к действительной жизни.

Живопись и ваяние своими резкими красками и формами изображаются жизнь во всей ее наготе, — должны были быть Фридриху столь же ненавистны, как и самая жизнь. Поэзия воспевает, ее устами говорят, люди, и как бы она ни была возвышенна все-таки, благодаря рельефности изображений и определенности слова, она обрисовывает умственную или физическую красоту. В музыке же нет ничего определенного, она подобна божественному лепету, который не уподобляется человеческому голосу, а всегда стремится к неуловимому и недосягаемому идеалу: она, именно, та возвышенная мечта, которой, не суждено осуществиться на земле. Одним словом, музыка была восторженным и идеальным олицетворением девственной души Фридриха, необъяснимо и упорно стремящейся к несбыточному я неосуществимому. Ганс Гаммер продолжал играть, примешивая к дрожащим звукам разбитого инструмента гостиницы свой отрывистый резкий голос, иногда болезненно поражавши слух, иногда же переходивши в нежную женственную жалобу. Будь Фридрих сколько-нибудь знаком с творениями Ганса Гаммера, он тотчас узнал бы в этой строгой последовательности модуляций наиболее выдающейся мотивы «Рыцаря Клиндора», «Рыцаря Лебедей», «Певцов Эйзенбаха», «Флориса и Бланшфлора» Быть может, этот знаменитый артист в минуты упадка духа — свойственная даже и самым сильным натурам, и который является неизбежным следствием нервного возбуждения, ощущая потребность вернуть угасавшую энергию с помощью творений великих классиков и дочерпнуть новую силу в собственной гениальности.

Смотря по тому, раздавалась ли тихая, нежная мелодия, или же бешеные, дикие звуки — Фридрих то уносился мечтой в неведомый ему рай, в котором не было ничего земного, и где, каким-то чудом, и цвета, и формы превращались в одни лучезарные звуки; то перед ним будто разверзался ад, не имевший ничего общего с тем, о котором трактует библия, и в котором казни заменены идеально-гармоническим блаженством: глаза его наполнялись слезами, а душа преисполнялась восторгом. Когда музыка и голос на минуту смолкли, Фридрих не мог удержаться от рыданий ввиду такого резкого перехода из этого восторженного настроения к действительной жизни; но, вот, звуки снова полились, и Фридрих снова поддался их чарующему влиянию и слушал долго, долго…

После смерти отца, Фридрих наследовал престол и в первое время делал смотры своим войскам, разъезжая на белом коне между рядами блестевших на солнце белых и голубых мундиров, приветствуемый оглушительными криками народа; но вслед за коронацией, он немедленно удалился в уединение и всецело предался музыке. Напрасно королева Текла — в высшей степени тщеславная и самолюбивая женщина — старалась привлечь его к политическим делам и посвятить во все тонкости дипломатии, Фридрих ничего не хотел слышать и, скрываясь от преследований своей матери, искал убежища в хижине своей кормилицы, построенной у подножия горы. Он вступил на престол с единственною целью, насколько возможно способствовать процветанию того искусства, которому он обязан был минутами высшего наслаждения, и выдвинуть личность великого гения. Фридрих призвал к себе Ганса Гаммера в Нонненбург, осыпал почестями и настолько благоговел перед ним, что власть Ганса Гаммера была сильнее, чем Фридриха; народ повиновался своему королю, а король — великому артисту. Даже герб Тюрингский имел форму капельмейстерского жезла. В то время, когда оскорбленные и униженные министры его заседали в совете, сам Фридрих по целым дням предавался сладостным мечтаниям, и старался, разобрать партитуры своего учителя, извлекая мелодичные звуки из спутанных черных и белых нот, разложенных перед ним. Театр в его столице был самым замечательным во всей Германии, и все знаменитые певцы и певицы приглашались для исполнения произведений Ганса Гаммера. Во время спектакля, Фридрих сидел один в глубине своей ложи — куда не допускался никто, чтобы не нарушить всей полноты его упоения — там он с жадностью упивался сладостными звуками, вместе с которыми, как бы на ангельских крыльях, уносились все его грезы.

Одно лишь обстоятельство, случившееся через нисколько дет его царствования, — отвлекло Фридриха на некоторое время от единственной его страсти к музыке, охватившей все существо его. Согласно придворному этикету, он должен был посетить иностранный двор, во время открывавшейся там всемирной выставки. Увидав там королеву, владетельницу обширного государства, Фридрих пленился ее необычайной красотой; она казалась ему неземною, недоступной и не похожей на всех виданных им доселе женщин. Будь она из тех женщин, к которой, по равенству из положений, он имел бы право приблизиться, заговорить с нею, и питать надежды на обоюдное расположение — он или не заметил бы ее, или отвернулся бы с презрением; но хотя Фридрих был сам король, она казалась ему настолько величественною, недосягаемого и идеальною, что он сравнивал ее лишь со своими грезами. В силу невозможности быть любимым, он влюбился сам до безумия. Но, не смотря на то, не искал случая быть с нею и часто видеть ее, ибо вблизи и она оказалась бы не выше грустной действительности! Он боготворил лишь тот идеал, который составил о ней, и потому поручил своему камергеру, Фледро-Шемилю, просить портрет королевы; ему было достаточно иметь перед собой хоть призрак своих грез. Но согласится ли она дать свой портрет, который был для него теперь лишь обманчивым призраком — лучшим, однако, чем сама действительность — и который ярко светился ему вдали, в то время, когда он уносился мечтою, под гармоничные звуки музыки, в неведомый мир бестелесных духов.

Между тем, Лизи страдала в уединении Лилиенбурга. Куда скрылся тот, кого она так сильно полюбила? До нее дошли слухи об его восшествия на Тюрингский престол. Почему же нет от него никаких извести? Почему он не пишет ей, если не может приехать? — и бедная Лизи заливалась горькими слезами до тех пор, пока, однажды, королева Текла, найдя ее в таком отчаянии, не сказала ей:

— Я увезу вас с собой в Нонненбург.

— О! зачем! — вскричала Лизи,

— Чтобы сделать вас женой моего сына. Но, увы, увидев Лизи в Нонненбурге, Фридрих, как нам уже известно, поступил с ней крайне жестоко и за желание ее прикоснуться к нему губами, лодка, в которой она сидела рядом с ним, перевернулась, и они погрузились в глубокое, бурное, как море, озеро.

Камергер Фледро-Шемиль быстро вбежал в одну из комнат гостиницы «Четырех Времен Года», в которой перед открытым чемоданом, на коленях стоял маленького роста старичок, а за зеркалом, в дорожном костюме и с распущенными волосами, сидела женщина, по видимому, утомленная дорогой.

— Невозможно видеть короля! — воскликнул камергер.

И он рассказал об ужасном нарушении королевской лодки. К счастью, Карл, всегда следивший за своим господином, поднял страшную тревогу, так, что тотчас же обязались пажи и оруженосцы и вытащили из волн продрогших и промокших до костей Фридриха и Лизи. Король был в безопасности и спокойно отдыхал после холодной ванны; но у эрцгерцогини Лизи появились признаки сильной горячки, которая развивалась очень быстро, она дрожала, как лист во время сильной бури, и постоянно бредила. Приглашенный королевой Теклой врач, явился немедленно, увидав больную, лишь покачивал головой.

— Черт возьми! — воскликнул Браскасу, — это помешает нашим планам.

Камергер улыбнулся. Нездоровье Лизи не стоило особенной тревоги. Быть может, даже эта болезнь послужит счастливою случайностью для них, так как удержит в постели эрцгерцогиню на несколько дней. Затем, Фледро-Шемиль прибавил, что, выходя со двора, встретился с управляющим театрами: через три недели, назначен дебют Глориани.

— Итак, дело решено! — вскричал Браскасу.

И, обратившись к сидевшей за зеркалом женщине, сказал:

— Я к услугам божественной Моны Карис!

Глориани ничего не ответила; она задумалась об этом девственно-чистом короле, который скоро должен упасть в ее объятия! Ведь это очень легко: он дитя! и она, улыбаясь, продолжала расчесывать свои густые, золотистые волосы.

После третьего акта, Глориани-Глориана, подобрав свой шлейф и распущенные волосы, бросилась в свою ложу, где все еще продолжала рыдать под влиянием роли отчаяния Бланшфлор; но, понемногу успокоившись, она позвала Браскасу и взволнованным голосом сказала ему:

— Я с ума схожу! Я совершенно разбита; эта музыка опьяняет и обессиливает меня. Дайте мне стакан воды, у меня в горле пересохло. Эта темная и пустая зала приводит меня в ужас. Поешь, будто стоя на краю пропасти, в мрачной и черной глубине которой не видно ничего, кроме пристально устремленного на меня взгляда, одного бледного лица, того красавца! Как красив этот юный король! Скажи мне, Браскасу, доволен ли он мной? Находит ли он, что я достаточно красива, страстна и энергична для роли Бланшфлор! Но где же князь Фледро-Шемиль? Почему он не спешит сюда? Сходи за ним и тот час же приведи его ко мне. Неужели он не понимает, что я томлюсь нетерпением, узнать, какого обо мне мнения юный король. Быть может, я была холодна, бесцветна? Да иди же! Что же ты стоишь, как прикованный! Ступай за Фледро, пусть он сию минуту явится сюда…

Браскасу был поражен и сильно встревожен.

— Да, что с тобою, Франсуэла? я никогда еще не видел тебя такою. Тебя узнать нельзя, не смотря на то, что я привык к твоим сумасбродствам, — скажи, неужели ты серьезно влюбилась в короля?

Она коснулась к стенке кресла и перекинула назад свои роскошные волосы.

— Говорю тебе, я обезумела! Да и эта музыка довела меня до сумасшествия; звуки жгли мне горло; к тому же эти два нежных глаза, глядевшие на меня так пристально! О! Если он не полюбит меня, я лишу себя жизни!

— Ты далеко заходишь, — заметил Браскасу.

И в надежде успокоить Глориану, он дерзнул сесть рядом с ней и поцеловать ее в затылок.

Она вскочила со своего места и, гневно оттолкнув его, сказала:

— Не смей прикасаться ко мне, ты слишком грязен, уродлив и омерзителен!

— Вот как! — вскричал он.

— Я хотела бы ногтями вырвать кусок тела, к которому прикоснулись твои губы.

— Черт возьми, воскликнул Браскасу, — если так, то придется изорвать тебя с головы до ног.

— Правда, ответила Глориана, — я вся осквернена, и грязь течет по моему телу, как стекает вода после купанья.

Браскасу, все еще взволнованный, разразился смехом.

— По-видимому, ты, в самом деде, такого о себе мнения? Не намерена ли ты разыграть роль «Влюбленной Куртизанки» теперь-то? Раскаяться, принести себя в жертву этой любви и сделаться честною женщиной?

Глориана, в свою очередь, рассмеялась.

— Я не совсем поглупела еще, но люблю его, понимаешь ли ты, я люблю его и хочу возбудить в нем желание обладать мною. Ведь, я не изменилась, нет! взгляни на мои глаза, на мои губы; в глазах еще сохранился весь блеск, а на губах осталась та же нужная краска, не правда ли? Но теперь вся моя любовь, которую я расточала всем, принадлежит одному ему. Не спорю, это раздосадует многих, но мне-то что за дело! Я тоже должна иметь свою долю счастья. Это мой первый выбор! О чем же ты горюешь? Ведь, эта любовь не повредит нашим интересам.

— В сущности, это правда, — сказал Браскасу.

В эту минуту, вошел камергер Фледро-Шемиль.

— Ну что? — взволнованным голосом спросила Глориани.

— Дела плохи, — отвечал камергер. — Вы привели в ужас короля. В вашей игре чересчур много страсти! Он испугался, убежал!

— Millo Dious! — воскликнул Браскасу, как бы пораженный громовым ударом.

Глориана побледнела и опустилась на кресло; но, вдруг, опомнившись, она встала и, схватив Фледро за руку, увлекла его в глубину ложи, где стада что-то шептать ему на ухо.

— О! это трудно и опасно! — говорил он.

— Так нужно! — настаивала она.

— Да — может быть… вы правы. Я попытаюсь… Приходите.

Глориана, накинув на плечи меховой плащ, быстрыми шагами вышла с камергером, между тем, как Браскасу, оставшись один и почесывая кончик своего носа, говорил про себя:

— Догадываюсь, поступок смелый, даже слишком смелый! Как бы последствия его не привели нас к заключению в государственную тюрьму и не обрекли меня на долгое время обществу крыс и пауков. В самом деле, этот король — настоящая девушка.

Действительно, она привела в ужас Фридриха.

Мотивы Ганса Гаммера, исполненные Глорианой, получили совершенно иной смысл, полный волнующей, страстной тревоги; не утратив своего идеального оттенка, они, в то же время, возбуждали панический страх, который и овладел Фридрихом: бездна разверзлась для него теперь не вверху, а внизу — рай с недосягаемой высоты очутился в самой глубине ада.

Как это случилось? Что послужило поводом! Роскошное тело, золотистые, как солнечный луч, волосы и глубокий, страстный и нежный голос, в котором звучали могучие звуки любви.

Фридриха всего более смущало поразительное сходство Франсуэлы со столь свято боготворимой им королевой; он возмущался дерзости этого демона, принявшего на себя образ чудного ангела.

Ради чего эти, столь различные между собой два существа, одарены были одинаковой красотой: одно — равняющееся божеству, другое — демону искусителю? Разве сатана может быть Богом?

Бежав из театра, Фридрих быстрыми шагами прошел вдоль Галерей Панелей, которые, вели к резиденции. Он никогда не ощущал столь сильного смущения, даже в тот злополучный день, когда под тенью душистых кустов, застал толстую девку из соседней деревни в объятиях ее гнусного любовника; он шел или, скорее, бежал, с поникшей головой, не обращая внимания на храброго Карла, с грустью рассказывавшего ему о ежедневно усиливающейся болезни Лизи.

— Оставьте меня, я страдаю и хочу остаться один, — сказал он и, жестом руки удалив своих пажей, вошел в тайные апартаменты, в которых изобретательное искусство осуществило все чудеса волшебства. Не останавливаясь в галереи освещенного луною ландшафта, с невозмущенным спокойствием которого его взволнованная душа, походящая на небо, по которому несется громовая туча, трудно примирялась, он пошел вдоль озера, где челнок, влекомый золотой цепью лебедя, прорезал воду, производя едва слышный шелковистый шорох, но не дерзил взглянуть на эту мирную картину и удалился в мрачное и зловещее место, более согласующееся с настроением его духа.

В этом месте, под низким и темным сводом неба, был целый хаос неподвижных, друг на друга наросших скал, и окружающий эту безжизненно скученную массу туман огненными клубами поднимался из образовавшейся между каменьями бездны, подобной пасти ада, и, действительно, здесь видны были, описываемые древними поэтами пути, ведущие в Тенар, показывалось густое черное пламя и временами слышались раздающиеся из глубины пропасти стоны и стенания как бы исторгнутые вечными страданиями.

Фридрих, взбираясь с глыбы на глыбу, достиг самой высокой скалы, с которой бессознательно устремил глаза к входу пропасти: в этом мрачном и печальном уголке он чувствовал себя успокоенным, и потрясенные его мысли приняли вид покорного отчаяния, соответствующего окружающему его безмолвному уединению; и в тиши ночной темноты, изредка прорезаемой лучами бледного света, мало по малу стал исчезать ослепивший и зажегший его страсть, как жгучее солнце, призрак Глорианы.

С поникшею головой, без мысли и без признаков жизни, между массою безжизненных скал, Фридрих походил на высеченную из камня статую, он вдруг вздрогнул, и из груди его вырвался глухой стон.

Пред ним предстала женщина с распущенными, как огненные змеи, волосами, подобно величественной Фурии, вместе с дымом и пламенем извергнутой из бездны ада; она походила на тех античных Прозерпин, увенчанных сиянием и облаченных в пурпурного и золотого цвета хламиды, в разрывах которых виднелось обнаженное тело и груди, которые появлялись лишь для прельщения отшельников древней Ойвы; Фридрих руками заслонил глаза и, отвернувшись от нее, уже хотел бежать; но сладострастное и грозное привидение его удержало, обвив его колени, грудь, лицо золотистою струей распущенных волос и покрыв снежною, но жгучею белизной своего тела, а из ярко-красных уст ее слова лились огненным и пожирающим потоком.

— Ты не знаешь меня, не смотря на мою пламенную к тебе любовь. Ослепившая тебя могущественная царица Бланшфлор, опьяненная любовным напитком, засыпающая под покровом Флориды, Бланшфлор, умирающая в рыданиях и всей душой отдающаяся любимому трупу, ведь это я — Глориана; но вижу, ты не понял моей любви; я чувствовала твое присутствие, хотя ты сидел в глубине ложи, и устремленные на меня твои взоры нежно меня ласкали, а когда, казалось, ты любуется белизной моих рук, я готова была их облобызать, но столь страстная Бланшфлор показалась тебе дикою и грозною. Но могло ли быть иначе, когда я видела тебя; всякое слово было обращено к тебе, к одному тебе, а не к глупому актеру, обезумевшему в моих объятиях и удивленному моими страстными поцелуями, он не понимал, что на его губах я пожирала твои поцелуи; ты же был устрашен и не хотел меня более видеть, так передал мне твой камергер, Фледро-Шамиль. Ты ребенок, зачем ты искал моего изгнания; Но я решилась и пришла сюда, чтоб высказать свою пламенную любовь. Поверь мне, забудь королеву, Бланшфлор — ничтожна, я же, Глориана, Франсуэла как прежде звали, я опекала тебя, пройдя бесчисленное множество мрачных галерей, взгляни на меня, посмотри, как я прекрасна, не закрывай глаз, не отнимай рук, не отворачивайся от моей поразительной красоты. Статуям, в которых возрождаются богини, не сравниться с красотою и соблазнительностью моей снежной и мраморной наготы, тонкости моей кожи может уподобиться лишь сотканный из волокон лилий атлас, а на оконечностях моих грудей цветут самые яркие из красных роз. К тому же, будь я даже безобразна, все-таки я осталась бы прекрасною и безгранично соблазнительною, ибо я олицетворенная любовь, любовь дикая, любовь, ищущая обладания и все побеждающая. Не знаю, правда ли, но говорят, что другие женщины воздерживаются, заставляют долго себя желать и не сдаются, я же себя предлагаю, всецело отдаюсь и каждому предлагаю свои пурпурные губы, похожие на дикую розу, в которых бьется кровь страстных поцелуев. Меня зовут куртизанкой, и честные женщины меня презирают, но что из этого, взгляни, как прелестны мои плечи, и вдыхай испаряющееся из моего тела благоухание, подобное благоуханию летних цветов.

С тех пор, как я тебя встретила, мне кажется, на свете нет мужчин, кроме тебя, и из расточаемых мною до сего страстей образовалась безумная к тебе любовь. Но не отталкивай меня, мои объятия подобны сети, из которой трудно освободиться. Теперь ты принадлежишь мне одной. Я знаю твою скромность и боязливость: женщины тебя устрашают, и потому ты не решился жениться. Судьба, видимо, предназначила тебе всецело принадлежать мне, и я хочу, чтобы ты жаждал мною обладать; тебе, бесхарактерному и боязливому, со мной, страстной и грозной, суждено было встретится, и случай отдает тебя в мои объятия, подобно соломинке, ветром заброшенной в пылающий костер.

Фридрих тщетно отбивался, он хотел бежать или звать к себе на помощь; но Глориана, обвив тело руками, заглушала его голос целым потоком поцелуев и все теснее к себе прижимала. Наконец, выведенная из терпения, она мгновенно сбросила с себя пурпуровое с золотом покрывало и показалась ему во всем блеске и поразительности своей обворожительной наготы.

— Смотри, трусливый ребенок, сказала она, и в то время, как он отвернулся, покрыла его своим, телом, но вдруг отшатнулась и упала, раненая кинжалом в бок; кровь заструилась по нежному телу, между тем, как убийца убежал, испуская жалобные стоны.

Выходя из этой адской тьмы, он встретился лицом к лицу с Карлом, умолявшим его поспешить к умирающей эрцгерцогине Лизи; но бледный и обезумевший Фридрих ничего не понимал и оставался глух к мольбам своего слуги. После нанесенного Глориане удара, пораженный ужасом своего поступка, он бессознательно бежал, не оглядываясь, сам не понимая, куда и зачем; смущение его было столь велико, что он не подумал даже послать кого-либо на помощь истекающей кровью и, может быть, умирающей несчастной женщине. В памяти его оставалось лишь внезапное появление Глорианы, во всей соблазнительной и роскошной наготе, он помнил ее страстные объятия и прикосновения ее жгучего тела, от которых вся кровь его горела и опьяняюще действовала на мозг. Больному воображению его все еще представлялась окровавленная, с распущенными волосами, женщина, предлагавшая ему свое роскошное тело. Но с шумом затворенная за ним дверь заставила его опомниться, он огляделся и увидел себя в большой и темной комнате, куда бессознательно был приведен Карлом, и стал припоминать слова своего верного слуги, хотя все еще не понимал, где он находится.

Вскоре ему послышался как бы умирающий и сухой стон, заставивший его содрогнуться и отступить назад. Тогда, пристально вглядываясь в темное пространство, он, заметил между панелями стены блеск двух перекрещенных золотых полос; это было распятие, висевшее в комнате королевы Теклы, служившей ей спальней и, вместе с тем, молельной; но все еще не понимал, с какою целью был туда приведен. Фридрих хотел уже уходить, как в отдаленном конце комнаты блеснул едва заметный бледный свет, с трудом пробивающийся через опущенные тяжелые занавесы.

В ночной темноте свет этот походил на белую звездочку, не решавшуюся выглянуть из-за заслоняющих ее облаков. В то же время, опять послышался стон, но постепенно ослабевающий, подобно угасающей душе. Тогда только вспомнил он, что Карл говорил ему о Лизи, и быстрыми шагами, пошел по направлению к большой светящейся точке; подняв тяжелые занавесы, он увидел Лизи, лежавшую в алькове, где висела маленькая лампадка, но не ту полную, цветущую и веселую Лизи, которую знал прежде: бедная страдалица была неподвижна, и мертвенная бледность покрывала ее лицо, между тем, как королева Текла, в черном одеянии, стоя на коленях у одра умирающей, голосом старой и суровой монахини, читала молитвы. При виде Фридриха, едва заметная улыбка мелькнула по губам Лизи, и по щекам пробежал легкий румянец, а королева Текла неутомимо продолжала молитву.

— Наконец, и ты пришел, мой возлюбленный Фридрих, едва внятно проговорила Лизи, я не надеялась еще раз тебя видеть, и мне было страшно умирать, не взглянув на твои добрые и ясные глаза, в прежнее время с нежною ласкою на меня устремленные. Мне говорили, что ты забыл меня, но это несправедливо, ты добр и пришел, ты не знал, что болезнь моя так опасна, и не полагал, что можно умереть от падения в воду — вот причины твоего долгого отсутствия. Как бы то ни было, смерть моя неизбежна, вода была холодна, я простудилась и умираю от воспаления в груди, к тому же твой бесчеловечный поступок сильно огорчил меня. Я говорю это не с целью тебя огорчить или возбудить угрызение совести, нет, ты пришел, и я все прощаю; ты не можешь оскорбляться моими словами, молодые девушки часто бывают глупы и многого не понимают, у тебя же, вероятно, были основательные причины для такого поступка. Как я переменилась, смотри на меня пристальнее и долго своими ласкающими глазами, возьми обе мои руки, более этого я ничего не прошу.

Слова ее едва были слышны, а голос походил на жалобное щебетанье умирающей в своем гнезде птички. Тогда она протянула к Фридриху дрожащие и исхудалые руки, сухие и тонкие, как неоперившиеся крылышки только что вылупившегося птенца. Но Фридрих, мрачный и обессиленный, оставался неподвижен и молчал, а глаза его, полные ужаса и страха, бессознательно блуждали от умирающей Лизи к усердно молящейся королеве.

Две крупные слезы скатились по бледным щекам умирающей Лизи, безжизненные руки опустились, и в избытке отчаяния она прошептала едва слышным голосом:

— Все кончено, ты меня не любишь, ты жесток, безжалостен и не имеешь сострадания к умирающей. Что стоило тебе протянуть ко мне руки!? О, если бы ты знал, как страшно умирать в молодости, когда в будущем было столько прекрасных надежд на жизнь, рука об руку с тобой! Я смелее пошла бы навстречу смерти, и куда бы ты меня привел, всюду была бы я счастлива, но ты отказываешь мне в этом последнем и предсмертном утешении. С каким наслаждением обвила бы я твою шею, чтоб ближе прижать тебя к сердцу, но силы мне изменили, и я должна отказаться от такого счастья. Какая же причина такой перемены? В Лилиенбурге мы были так счастливы, ты был так добр и счастлив, когда я кормила своих голубей и цыплят, часто надо мною смеялся и уводил меня из птичника, подобно рыцарю, похищающему свою возлюбленную, называя меня, то Орианой, то Клориндой. В то время ты любил меня, не был таким диким и не избегал меня, теперь же исполни мою ничтожную просьбу, если не хочешь взять мои руки, то нагни ко мне свою голову, чтобы в минуту последнего издыхания, отделяющаяся от тела душа моя могла коснуться твоих губ.

Лизи умоляла с такою трогательною нежностью, что, наконец, слезы выступили из глаз Фридриха и мало помалу он приблизился к умирающей, продолжавшей тихим голосом:

— Так, хорошо, благодарна тебе, мой милый Фридрих, нагнись поближе и прислони свою голову к моему исхудалому плечу. Теперь я счастлива, помнишь, в Лилиенбурге, как мы были счастливы, сидя в таком положении на берегу озера, любуясь позолоченной луной, расстилающейся пред нами лужайкой. Как бы ужаленный этим воспоминанием, Фридрих быстро отступил назад, называя Лизи безумною и; требуя ее молчания.

Пораженная столь грубою жестокостью, она почувствовала холодную дрожь, пробежавшую по ее жилам, она приподнялась немного, глаза ее широко открылись, а из груди послышался глухой хрип, и она упала мертвою.

— Lux perpetua luceat eis, amen, — пропела королева Текла и, прекратив свою молитву, набожно закрыла главу усопшей, вспоминая красоту и веселость Лизи, когда она еще жила в Лилиензее, и как бы слыша ее пение, смешанное с воркованием голубей и клокотанием цыплят.

Фридрих же бежал в темноте, с шумом опрокидывая все находившееся на его пути.

Фридрих, не поколебавшийся в своем решении удалиться ото всех, его окружающих, заперся в королевских покоях, куда никто не допускался, за исключением Карла: даже, королева Текла, министры и медик его были лишены этого права; поэтому, при дворе и по городу распространился слух, что, король впал в болезненную и непостижимую меланхолию, долженствующую неизбежно кончиться умопомешательством. Но это был лишь ни на чем не основанный слух, требовавший подтверждения.

На все вопросы Карл отвечал уклончиво, а чаще отзывался полным незнанием происходившего. Входя в комнату Фридриха, он всегда заставал его с поникшей головой, не подымающего глаз, со скрещенными и судорожно сжатыми за спиною руками, ходящим вокруг стола, как делал он в детстве, когда они жили в Лилиенбурге. Король постоянно молчал, даже не спросил, жива ли раненная им, соблазнившая его женщина, и не осведомился о похоронах Лизи, церемониал которых был устроен с подобающим торжеством. О чем думал Фридрих в своем уединении, и что побуждало его к столь упорному молчанию, все это крайне смущало и беспокоило Карла, искренне любившего своего задумчивого и грустного господина. Наконец, он решился подсматривать в замочную щель и прикладывать ухо к двери: в первые дни Карл ничего особенного не видел, лишь постоянно ходившего кругом стола короля, и слышал легкий шорох шагов, заглушаемых мягким ковром. Но, однажды, вечером, не слыша обыкновенного движения, Карл внезапно вошел в комнату, и увидел короля, лежащего на кровати, в горячечном припадке и сильных конвульсиях; глаза его были закрыты, казалось, что-то его давило, лицо судорожно сжималось, он кусал губы, и холодный пот стекал по его щекам; в то же время, — он произносил какие-то дикие и непонятные слова, прерываемый частым хрипением, и слова эти вырывались из груди его, подобно жидкости, силящейся излиться из засоренного горлышка посуды.

— Нет! Никогда, никогда не соглашусь! Женщины, повелевающие, равно как и умоляющие — все одинаково бесстыдны и гнусны; они воплощенные грех и позор. Тело, соединенное с телом, уподобляется куче навоза, а разница полов есть злокачественная язва человечества, в жилах живых людей кишат бесчисленное множество червей, а поцелуй есть лишь цвет гниения, и смерть должна бы поразить всех женщин, жаждущих страстной любви. Я также хочу умереть, смерть очищает от всякой скверны, но позор и скверна человеческого рода живучи даже в минуту агонии, и люди издыхают, как животные. — О, если б было возможно угаснуть, подобно Божеству, радостно подвергая свое гнусное тело страданиям, и с наслаждением чувствовать умерщвление плотских страстей для того, чтоб освобожденными от оков всякой скверны, возродиться в неосязаемом пространстве беспорочности, нетленности и целомудрия.

В эту минуту Карл разбудил короля, но был тотчас же прогнан жестом негодования.

Между тем при дворе и в городе все были озабочены странностями короля, и королева Текла тщетно пыталась поднять своего сына. Фридрих велел сказать своей матери, что он лишит себя жизни, если она будет искать случая, проникнуть в его уединение. Оставалось предоставить его самому себе и терпеливо выжидать, чем все кончится. Однако ж, вымышленных толков было так много, что даже весть о самоубийстве короля поразила бы немногих; придворная прислуга уверяла, что когда проходили близ королевских апартаментов, был слышен голос короля, настойчиво требовавший от Карла, исполнения своих приказаний, но верный слуга, рыдая и задыхающимся голосом, умолял короля не давать ему приказаний, которых он не в состоянии исполнить, и что в этот день Карл вышел из комнаты своего господина с покрасневшими от слез глазами; также носился слух, что король и его слуга уже два дня тому назад выехали из резиденции, но никто не мог положительно сказать, куда они поехали, однако ж, некоторые лица, основываясь на рассказах крестьянина, встретившего двух всадников на большой дороге, полагали, что Фридрих поехал в горы Верхней Тюрингии, по направлению к Обераммергау.

Во время всеобщего недоумения, однажды вечером, неожиданно раздался набат, весть о пылающем дворце быстро разнеслась по городу, над которым взвились громадные столбы черного дыма, извергаемые пастью пожарища.

В тот же вечер, в одной из комнат гостиницы, спала Глориана-Глориани, с распущенными волосами, золотистыми волнами, покрывающими ее белые плечи и руки, лицо ее было еще очень бледно, так как она еще не оправилась от последствий ранения.

Когда ее поразил кинжал короля, из груди ее вырвался глухой стон, заставивший прибежать находившихся на стороже, двух слуг и самого Фледро, приведшего обольстительницу в местность, изображающую картину ада, в надежде, что ей удастся завлечь Фридриха в свои сети; они подняли упавшую в обморок Франсуэлу, и, пользуясь темнотой, вынесли ее из резиденции, не возбудив никакого подозрения, и без скандала донесли ее до гостиницы Четырех Времен года; к тому же, смерть Лизи и болезнь короля настолько занимали умы придворных слуг и дворцового костелана, что вошедшая во дворец и вскоре опять удалившаяся, никому неизвестная женщина скоро была всеми забыта.

В продолжение нескольких дней, Глориана лежала в сильном бреду, и приведенный Фледро-Шемилем медик отчаивался спасти больную; но мало-помалу симптомы горячки стали уменьшаться, и, при полном упадке сил, больная спала спокойно, тогда лишь появилась надежда на ее выздоровление. Браскасу сидел у ее кровати задумчиво перед маленьким столиком, уставленным склянками, окружающими ночник, на пламени которого что-то грелось в чайнике. Маленький человек с материнской нежностью следил за сном Глорианы и походил на купца, любующегося возвращенным ему сокровищем; на самом деле, эта красивая девушка была его единственной надеждой, от нее зависело его будущее и все его богатство, с ней все мечты о благосостоянии были бы осуществлены, — но умри она, ему пришлось бы возвратиться в Тулузу, чтоб на площади Лафаетт снова приняться за чистку сапог прохожих.

— Великий Боже! — воскликнул Браскасу, — она не должна умереть, дыхание ее правильно, и на щеках появляется легкий румянец, как бы распускающаяся бледная роза. — Через несколько дней мы выедем из Нонненбурга, избавимся от придворных интриг, довольно! я больше и слышать не хочу о придворных и королях, мы возвратимся во Францию, где взамен королей, найдутся благоразумные люди, не имеющие обыкновения встречать прекрасных обольстительниц ударами кинжала.

— Конечно, — я был слишком самолюбив, да к тому же, камергер Фледро вскружил мне голову, но теперь я сумею довольствоваться посредственным благосостоянием, лишь бы посредственность эта была достаточно позолочена.

Браскасу вздрогнул, услышав на улице необыкновенный шум, подошел к окну, поднял занавес и стал прислушиваться, но трудно было что-либо разобрать, толпа народа бежала, и сотни громких голосов наполняли воздух, он открыл окно и лишь тогда, понял причину всеобщей тревоги.

Резиденция была объята пламенем и горела половина, в которой были волшебные апартаменты короля, но никто не мог сказать, был ли пожар случайностью, или поджог, по приказу короля, во всяком случае, Фридрих подвергался опасности погибнуть, если находится во дворце.

Браскасу, мстительный от природы, радостно, воскликнул: «Хорошо бы королю быть зажаренным!» Но, в эту минуту, вблизи от него раздался пронзительный и ужасающий стон, подобный крику пораженного убийцей человека, он обернулся и увидел стоявшую около него Глориану.

Уличные крики разбудили ее, она подошла к окну и тотчас же поняла все.

— Что из этого? — сказал Браскасу, — Если он сгорит, ты ничего не теряешь, напротив, ты должна этому радоваться.

— Негодяй, — сказала Глориана, — и бросилась к комоду, из которого вынула с быстротой платье и накидку, подобно свирепой тигрице.

— Что ты хочешь делать и куда собираешься? — спросил Браскасу.

— Оставь меня, не твое дело, — отвечала Глориана.

— Ты останешься здесь, — сказал он и, вырвав из рук ее платье, бросился к двери, чтобы загородить ей дорогу.

— Ты меня пропустишь! — закричала она, со страшным скрежетом зубов и со слезами на глазах, краска и пот выступили на ее щеках.

— Нет, ты не пройдешь! — кричал Браскасу, — Ложись в постель, а то я тебя осыплю ударами!

Глориана рассмеялась, как сумасшедшая, бросилась на маленького Браскасу, схватила его за горло и с такою силой сжала его, что он побледнел, высунул язык, захрипел, лишился чувства и упал, может быть, мертвым; потом, оттолкнув его сильным ударом ноги, оделась, отворила дверь и быстро исчезла. Когда она выбежала на улицу, растерзанная, с распущенными волосами, ее сочли за безумную, вырвавшуюся из дома умалишенных, она бежала вслед за народом, переходила от группы к группе, опережала толпу, часто останавливалась, задыхаясь, и оглашала воздух пронзительным, диким и, вместе с тем, жалобным криком, подобно ночному вою собаки. Наконец, Глориана достигла дворцовой площади, запруженной сплошной массой народа, но там ее взорам представилась страшная и, в то же время, величественная картина.

Резиденция пылала, подобно объятой огнем ничтожной хижине, порывистый ветер раздувал вырывающееся из пожарища пламя, и клубящийся дым густыми, белыми облаками уносился под своды ясного неба; но вдруг раздался страшный треск падающих каменьев, раскаленного угля и глухой гул изливающихся потоков воды, главный фасад рушился, и глазам зрителей представилась совершенно новая картина; казалось, горело не здание, а пылали высокие травы пустыни и береговой тростник, испещренный рубиновыми стеблями и изумрудными листьями, целый лес, наполненный порхающими чудными птицами. В этом пылающем море, погибающий от огня ландшафт изображал невиданную и дивную декорацию с преисполненной волшебства перспективой, обвитой огненными змеями. Народу, смущенному необычайностью зрелища и проникнутому воспоминанием рассказов о жилище короля, казалось, что он присутствует при разрушении сияющего огнями рая, а, в довершение всего, из необъятного костра, в котором погибли роскошные дубы и перекатывались жемчужные волны водопадов, вспорхнул с распущенными крыльями лебедь и, подобно отлетающей душе рассекая громадные столбы дыма, высоко взвился и, постепенно уменьшаясь, исчез в сияниях лазурного неба.

На минуту остолбеневшая от изумления и ужаса Глориана, диким голосом зовя Фридриха, как безумная, бросилась к дворцу; но должна была остановиться, целая шеренга солдат с обнаженными саблями оцепила резиденцию. Видя невозможность броситься в пламя и спасти Фридриха или, по крайней мере, умереть с ним, осыпая его горячими поцелуями, бедная Франсуэла, в отчаянии ломала руки; грызла волосы и запыхалась от рыданий. В то же время, из-под портика, еще не объятого пламенем, вышло несколько мужчин и женщин, и луч надежды блеснул для обезумевшей Франсуэлы; король мог быть в числе спасающихся, это было вероятно, тем более, что толпа почтительно сторонилась, чтоб дать им дорогу; Франсуэла бросилась к выходящей группе, но Фридриха там не было, и, увидев Фледро-Шемиля, она дрожащим голосом спросила его, где находится король.

— Король, с помощью Карла, сам поджег дворец и неизвестно куда скрылся, — ответил Фледро, — Фридрих поспешил, и этот поступок еще ничтожен в сравнении с другими его безумными выходками, он хотел лишить себя жизни; несколько дней тому назад, Карл нашел его окровавленным, лежащим в обмороке на ковре и с бритвою в руке.

— Но это невероятно! — воскликнула Глориана, — верно ли, что он покинул резиденцию — и куда мог он уехать?

— Костелан видел короля и Карла, выехавших верхами, — сказал Фледро, — полагают, что они направились к Обераммергау, куда украдкой ездили на прошлой неделе.

— Почему же не сказали вы о том королеве и принцам! — спросила Глориана.

— Я уже достаточно скомпрометировал себя и не хочу более вмешиваться в дела этого сумасшедшего семейства, пусть, они распутывают свои дела, как знают, к тому же, я камергер не одного Тюрингского государя, а потому сейчас отправляюсь в гостиницу, чтоб уложить свое имущество, а чрез несколько часов выеду из Нонненбурга экстренным поездом. Прощайте, вам же представляю действовать, как вы найдете для себя удобным.

— Бессовестный, — сказала Глориана и отвернулась от него.

Фледро же, ничего не ответив, пожал плечами и удалился.

Обдумав свое положение в продолжении нескольких минут, она, не обращая внимания на все разгорающийся пожар, быстро бросилась в толпу и, в свою очередь, скрылась из виду.

На Йоганн-Йозеф-Штрассе, ей попался фиакр, сделав кучеру знак, чтоб он остановился, Глориана сказала ему:

— Мне сейчас же надо ехать в Обераммергау.

Удивленный кучер пристально взглянул на нее.

Так как Глориана плохо говорила по-немецки, то, полагая, что кучер, вероятно, ее не понял, она опять сказала:

— Отвезите меня в Обераммергау.

— Это невозможно.

— Почему?

— Потому что надо ехать семнадцать часов по гористой местности, а лошади мои этого не вынесут.

— Я заплачу семнадцать флоринов за каждый час.

Ослепленный таким предложением, кучер сказал:

— Вы должны будете идти пешком последнюю треть пути.

— Как — пешком?

— Да, кареты не могут спускаться по покатости горы.

— Хорошо.

— Вы сказали, семнадцать флоринов в час!

— Двадцать флоринов, если поедешь быстро.

— Садитесь.

Глориана бросилась в карету, кучер хлестнул лошадей, и они побежали скорой рысью. Улицы, по которым они ехали, были пусты и мрачны, а вдали слышался лишь глухой гул и беспрестанный треск искр. Вдруг раздался оглушительный грохот, равный громовому раскату, небо озарилось страшным пламенем, от которого крыши и фасады лежащих на их пути маленьких домиков, казалось, приняли огненный цвет.

На следующий день, незадолго до заката солнца, в долине Обераммергау собралось много окрестных крестьян и пастухов. Разместившись, кто на скамьях, кто на траве, они любовались обширным театром, сцена которого изображала древний Иерусалим; и вдали возвышалась к небу гора — Голгофа. До начала исполнения мистерии в народе было сильное волнение, и многие перешептывались, недоумевая, почему представление Страстей Господних, вместо обычного для того времени, назначалось несколькими годами ранее; равно, удивлялись они и тому, что, вместо четырех отделений, составляющих священную драму, для этого дня избрано лишь последнее; говорили, что, изменение древнего обычая исходило от высшей воли и царской прихоти, что за несколько дней до этого приезжали в Нонненбург посланцы, условившиеся о том с постоянными учредителями торжества, вынужденными сообразоваться с полученными инструкциями; равно распространился слух, что на этот раз исполнителями Христа и римского воина, долженствующего копьем пронзить ребра распятого, будут две никому не известные новые личности: рассказы эти сильно волновали народ, с тревожным нетерпением ожидавший начала представления.

Между тем Сионская площадь наполнялась шумной толпой евреев, римских воинов, женщин, детей и книжников, которых легко было отличить по их четырехугольным головным уборам, а перед толпой шел бледный молодой человек, одетый в белый хитон. Это было начало представления.

Воины Пилата привели Иисуса, и он тотчас же был окружен когортой.

Сняв с Иисуса хитон, на него надели багряницу, и, сделав венец из тёрна, возложили ему на голову, дав в руки трость. Воины плевали на Него и той же тростью били по ланитам и, наругавшись над Ним, преклонив колено говорили: «радуйся, Царь Иудейский». После такого унижения воины, опять сняли с Иисуса багряницу и увели, чтобы распять.

За Ним шло великое множество народа и женщин, которые плакали и рыдали о Нём.

Иисус же, обратившись к ним, сказал:

— Дочери Иерусалима, не плачьте обо Мне, но плачьте о себе и о детях своих. Ибо приходят дни, в которые скажут: блаженны неплодные и утробы, не родившие, и сосцы, не питавшие.

С Иисусом повели двух разбойников, чтоб их также предать смерти.

И привели их на место, называемое Калвария, там распяли Его, и с ним двух других, по ту и по другую сторону, а посреди — Иисуса. И над головою Его было написано по-еврейски, по-римски и по-гречески: Иисус из Назарета, Царь Иудейский.

Пастухи и крестьяне, взволнованные и растроганные до глубины души, с умилением взирали на сцену, находящийся за нею холм и на распятого бледного юношу; с состраданием осведомлялись, кто был молодой человек, заменивший Иисуса. Народу предстояло еще присутствовать при продолжении религиозной драмы, и вот что он увидел:

Иисус, зная, что уже все совершилось, говорит: жажду!

Тут стоял сосуд, полный уксуса. Воины, напитав уксусом губку, и наложив на иссоп, поднесли к устам Его: тогда Иисус, вкусив питья, сказал: «Совершилось!» — и, преклонив главу, предал дух свой.

Но как тогда была пятница, то иудеи, дабы не оставлять тело на кресте в субботу (ибо эта суббота бывает день великий), просили Пилата, чтобы перебить у них голени и снять их.

И так, пришли воины и у первого перебили голени, и у другого распятого с Ним; но, пришедши к Иисусу, так как увидели его уже мертвым, не перебили у Него голеней. Но один из воинов копьем пронзил Ему ребра, и тотчас истекли кровь и вода.

Зрители этой величественной драмы поднялись в испуге и страшном смятении, ибо, в ту же минуту, из груди мученика вырвались раздирающий душу стон и крик агонии, а до сего поднятая голова тяжко поникла.

Подражать этому было недоступно самому искусному актеру, и народ убедился, что это уже не было обычным представлением, что римский воин действительно вонзил копье в ребра Распятого, и что последовала смерть молодого человека.

Тогда восстановилась мертвецкая и зловещая тишина, и все устремленные взоры были обращены к предавшему дух распятому, которого мертвенно-бледное лицо грустно оттенялось в огненном сиянии заходящего вечернего солнца; но вдруг, по направлению из деревни, показалась бежавшая с распущенными волосами женщина; достигнув места зрелища, она пробилась сквозь толпу, вбежала на холм и с воплем отчаяния стала звать Фридриха; видя же его уже умершим и задыхаясь, пораженная горем, она пала на колени и, обняв ноги умершего, закрыла их своими густыми огненного цвета волосами, из-под которых заструилась кровь.

Так умер на кресте Фридрих II, король Тюрингский, прозванный королем-девственником, а Глориана заменяла подле него Марию Магдалину.