Тренер опять сидел на скамейке. Как и раньше, он вытянул свои ноги в новых спортивных туфлях и дружелюбно положил широкую ладонь парню на колено.

Это был точный удар. Прямое попадание. Редик чуть не задохнулся.

— Никто не побил. С чего вы взяли?

— Жизненный опыт, — усмехнулся тренер. — Ты не первый, кому вдруг срочно понадобилось разучить прямые да боковые. Таких вас здесь уже вó сколько побывало. Иные являлись даже с рассечённой бровью или фонарём под глазом. Но ты, похоже, легко отделался?

Редик выпятил нижнюю челюсть. Если брать раны телесные, то он действительно легко отделался. Только губа рассечена, да и то изнутри. Но есть ведь на свете вещи побольнее шишки или царапины!

— Меня не били, — повторил он мрачно.

Тренер улыбнулся.

— Ну а всё-таки?

— Не били меня, — стоял на своём парень. — Это не была драка. Мне... меня... — Его серые глаза обежали зал, словно ища там подходящее слово, и наконец нашли его:

— Меня отбоксировали!

Его действительно отбоксировали. Два дня назад. Их класс должен был вкалывать на пришкольном участке. С утра Редик не смог прийти, так как работал с соседским Пекой на стадионе. Они явились к школе только около трёх, но руководитель участка был ещё там и они часа два честно выпалывали одуванчики, — куда усердней, чем вначале собирались, так как похоже было, что руководитель участка готов остаться ночевать среди капустной рассады. После всего этого они встретили у магазина Рауля Рудинга и решили вернуться домой по берегу моря — и они непременно пошли бы все вместе, не подвали неожиданно Пека и Рауль к загоравшим между дюн девчонкам из параллельного класса.

Обозлённый предательством друзей и ещё чем-то, чего он в общем-то и назвать не умел, Редик побрёл дальше один.

Чёрт знает, что потянуло его к камышовым зарослям за холмами строительной щебёнки. Обычно они не ходили туда даже ватагой. А теперь он шёл по берегу один, перелез через огромные трубы и побрёл по свезённому сюда песку, пока вдруг не обнаружил, что находится на развалинах Килькограда.

Ещё каких-то несколько лет назад они играли здесь в войну, обороняли и штурмовали дома с зияющими оконными проёмами. Но затем в один прекрасный день бульдозеры превратили все эти хижины и лачуги в кучи щепок, и они, поверив в серьёзность намерений дорожных строителей, оставили своё исконное место игр.

Похоже, что напрасно. Дорожное полотно не очень-то продвинулось вперёд. Лопухи и крапива по-прежнему безмятежно росли на развалинах Килькограда.

Вспоминая беспечные дни мальчишеских забав, Редик переходил от одной кучи мусора к другой.

И тут он увидел под кривой берёзой хижину.

Они тоже в своё время строили хижины. Втыкали в землю ольховые жерди и переплетали каркас ветками. Но сейчас он увидел настоящую хижину. У неё были стены из старых тесин, крыша из жести, окошко с ладонь. Даже кусок водосточной трубы торчал над крышей. Но когда он, заинтересовавшись, подошёл поближе, то заметил нечто, заставившее его свернуть с пути. Он заметил верёвку. И поскольку он не понял, зачем она натянута между четырьмя рябинами, то решил разведать, что это такое.

Верёвочное ограждение доходило ему почти до груди. Он попробовал сесть на него. Молодые деревца наклонились, верёвка провисла дугой, однако не поддалась. Узлы вокруг деревьев завязаны знатоками, мелькнуло в его голове.

Он не слышал, как отворилась дверь хижины. Не услышал он и шагов. Он обернулся только тогда, когда у него уже стояли за спиной.

Три парня. Все не старше его. Один с лениво оскаленными белыми зубами облизывал губы языком, второй с квадратной головой и оттопыренными ушами, у третьего были губы бантиком. Но всё это он заметил потом, когда разъяснял им священное право каждого горожанина ходить там, где ему вздумается, и делать то, что ему вздумается. Да, и ещё тогда, когда он в поисках пути отступления боднул бантогубого головой в живот и они оба валялись на траве — один корчась от боли, другой оглушённый им же самим нанесённым ударом.

Но поначалу он заметил только перчатки. Да, белозубый был в новеньких чёрных боксёрских перчатках. Он слегка постукивал своими набитыми кулаками друг о друга, нежно ласкал их взглядом, при этом ярко-красный кончик языка плотоядно скользил от одного уголка губ к другому.

Вторые перчатки, старенькие и потрёпанные, были у квадратноголового, но он их ещё не надел. Они болтались у него на шнурках.

Теперь Редик понял, зачем верёвка. Она обозначала боксёрский ринг. Четыре рябины росли словно по углам квадрата. И едва он понял это, как квадратноголовый бросил ему перчатки.

— На, натягивай!

Ему бы дать перчаткам упасть, но руки действовали сами по себе. Они без колебаний схватили мягкий ком и, как мяч, прижали его к груди.

Он всё ещё не понимал, чего от него хотят. Мельком взглянув на перчатки, он уже было собрался вернуть их таким же образом квадратноголовому, но за это время третий парень успел подкрасться к нему из-за спины и ухватил за локти.

Минут через пять Редик уже был в перчатках.

— Начнёшь артачиться, сам пожалеешь, — заметил квадратноголовый, показав кулачище, который и без перчатки казался тяжёлым, как гиря. Бантогубый, бросая на жертву многозначительные взгляды, обмотал руку носовым платком и сорвал пук крапивы.

Главный противник по-прежнему облизывал губы. Лицо у него было как у лисы, которая готовится схватить петуха.

Это была вопиющая несправедливость. Бесцеремонное попрание прав человека. Насилие, террор, политика грубой силы. Но, разумеется, вслух он всего этого не высказал.

— Не дурите, парни, — сказал он, криво улыбаясь. — Бросьте дурить, ну! Боксируйте друг с другом. А я в боксе ни шиша не смыслю.

Его протесты остались без внимания.

— Это ничего, что не смыслишь, — злорадно ответил бантогубый, помахивая крапивой. — Сейчас будешь смыслить.

— Гляди, вот боевая стойка! — поднял квадратноголовый кулаки на уровень лица. А главный противник опять провёл языком по губам, сделал парочку ударов по воздуху и начал приближаться танцующими шажками.

Нужно ли в такой ситуации, когда тебе угрожают три головореза, считать драп трусливым, позорным бегством? Он не думал об этом. Он просто сорвался с места. Но он забыл о верёвке. Натянутая между деревьями верёвка заставила его опуститься на четвереньки. Попытайся он перепрыгнуть через верёвку, может, ему и удалось бы спастись, но сейчас квадратноголовый успел схватить его за ворот. Через мгновение подоспел и второй страж. И прежде чем его толкнули обратно на середину ринга, веник из крапивы больно прошёлся по его ногам. А бантогубый всё приговаривал:

— С ринга не удирают. С ринга не удирают. С ринга не удирают.

Теперь, два дня спустя, он видел всё это словно заснятым на плёнку. Не нужно было ни проектора, ни белого экрана. Воображение вполне обходилось и без них. Ему даже не нужно было зажмуривать глаза или сосредотачиваться. Картина того, как он стоит, напялив непривычные боксёрские перчатки, а противник, облизывая губы, всё приближается, постоянно была с ним, возникала сама собой.

— Гляди, вот боевая стойка, — ещё раз показал квадратноголовый. Затем последовал первый удар, и хотя он решил, что пусть делают что хотят, он не даст втянуть себя в эту дурацкую игру, руки не слушались его. Они инстинктивно взметнулись к лицу, в то самое положение, которое ему только что показал квадратноголовый, а ноги сделали два быстрых шага назад.

— Встречаясь с неизвестным противником, опытный боксёр проводит в первом раунде разведку, — с сатанинской усмешкой прошипел обладатель новых перчаток. — Несильный прямой правой...

Чёрный блестящий кулак просвистел в сантиметре от головы Редика.

— ...Ложный боковой левой...

Другая перчатка несильно стукнула его в бок.

— ...И неожиданный удар снизу с ближней дистанции.

Редик почувствовал, как его голова дёрнулась назад. Удар пришёлся по перчаткам, которыми он прикрывал челюсть.

Это была игра кошки с мышкой. Редику однажды довелось видеть, как нажравшаяся серая кошка потешалась над мышью. Она приволокла бедную зверюшку на середину пустынного двора, где отпустила её, чтобы затем несколькими длинными прыжками снова настичь, перекрыть путь, дать новую надежду на избавление и тут же снова отнять её.

Сейчас он, Редик, находился в положении мыши. Вероятно, его давно уже можно было бы свалить хорошо нацеленным ударом, но пока этого не делали. Каждый удар утрачивал силу прежде, чем доходил до него. Набитые кулаки противника скорее гладили, чем били. Не было больше никакого сомнения, что с ним играют.

«Освящение новых перчаток, — подумал Редик с горечью. Эти слова сорвались давеча с губ квадратноголового. — Хорошенькое освящение... С настоящим боксёром сойтись смелости не хватает, так подыскивают такого, кто...» Целая серия ударов с близкого расстояния обрушилась вдруг ему под ложечку, и он моментально утратил способность прислушиваться к голосу рассудка. Он отвёл кулак назад для удара. Если человека колошматят уже больше минуты, он тоже имеет право врезать хотя бы разок.

Не он затеял эту игру. Он и не собирался отвечать на шуточные удары шуточным ударом. Уж столько-то он о боксе знал, что в удар вкладывают не только силу руки. Настоящий удар начинается с выпрямления ног, так и в книгах пишут. Он примерился, куда ударить. Родинка на скуле была хорошей мишенью. Неожиданно он выбросил вперёд правый кулак, плечо, бедро, весь корпус. Увы, единственное, что из этого вышло, это то, что он снова упал на четвереньки, а за спиной послышался смех.

— Опытный боксёр не теряет бдительности с любым противником, — усмехнулся отскочивший обладатель новых перчаток, и те прямые, которые теперь Редик получил по корпусу, уже не казались шуточными.

Больше он не пытался дать сдачи. Он начал понимать, насколько беспомощен на самом деле. Ну что он мог? Разве не стоял он совсем беззащитным перед вооружённым до зубов противником? Разве у мышки есть хоть какая-нибудь надежда испугать кошку? Даже тем, кто посмелее его, приходилось смиряться при явном перевесе сил. История знает тысячи подобных случаев. Но в то же время истории известны и такие факты, когда люди уступали грубой силе, но не покорялись ей. Слышанное в школе и прочитанное в книгах промелькнуло в голове Редика, и вдруг он понял, что надо делать. Он повернулся к владельцу новых перчаток спиной, спокойно пошёл в угол ринга и сел там на землю по-турецки. С презрением и гордостью посмотрел он снизу вверх: подойди и ударь! Ударь сидящего человека, если рука поднимется!

Но он забыл про бантогубого.

— На ринге не сидят, — заверещал тот и хлестнул крапивой. — Кому капут, тот валится на землю.

Ишь чего захотели!

Редик сжал зубы. Распластаться перед тремя гадами и ждать, пока сосчитают до десяти? На такое он даже в шутку не пошёл бы.

А затем он подумал, что если с владельцем новых перчаток ему не справиться, то, может, умнее применить силу против тех, кто без перчаток? Квадратноголовый казался слишком медлительным, чтобы помешать ему при бегстве. Значит, с ног нужно было сбить того, который размахивал крапивой. А уж если спринтер сиганёт, то попробуй догнать его. Он перестал рассчитывать на свои кулаки. Кто этих пижонов знает, может, они все учились боксировать. Улучив удобный момент, он согнулся и шмякнул своего стража головой в живот. Он знал, что такой удар свалит с ног кого угодно, даже боксёра, но он не учёл, что от этого удара может растянуться и сам. Он быстро пришёл в себя, всего за несколько секунд, но этих нескольких секунд хватило, чтобы утратить преимущество внезапности. Подоспел квадратноголовый.

— Второй раунд. — Его снова вытолкнули на середину ринга. А всё ещё корчившийся от боли крапивщик шипел:

— Врежь ему для науки, Петька! Врежь, чтобы знал!

Этот удар головой был теперь единственным, что он мог вспоминать с гордостью. Всё остальное и сейчас ещё, два дня спустя, вгоняло его в краску.

Избей они его, он бы примирился с этим как с несчастьем, как с печальной неизбежностью. Но он не мог смириться с тем, что над ним насмехались, что его заставляли делать как раз то, чего он совсем не умел. И эта чёртова крапива и кажущаяся возможность защищаться, даже дать сдачи! Попробуй ударь, если ты никогда не учился этому, а перед тобой — боксёр!

В конце концов ему всё-таки пришлось изобразить жертву. Он понял, что ничего другого не остаётся. Правила игры всегда устанавливаются теми, на чьей стороне сила и власть. Правдоподобно закачавшись, он повалился навзничь и затем, закрыв глаза, лежал, пока бантогубый старательно не досчитал до десяти. Как раз у лица его оказался горький стебель тысячелистника, и он вонзил в него зубы, чтобы не завыть от проглоченной обиды, стыда и злости. И только когда ему расшнуровали перчатки и сняли их, он медленно поднялся.

Конечно, самым разумным было бы махнуть рукой на всю эту историю. Ведь ничего особенного с ним не сделали. Однако он не мог отнестись к происшедшему как к чепухе. Ему следовало бы бросить этой троице что-нибудь язвительное и удалиться с невозмутимым видом, он же стал подыскивать слова угрозы. Он пытался придумать самую страшную угрозу, но ничего путного не приходило в голову. Так что он ничего большего и не сказал, кроме как:

— Об этом вы ещё пожалеете! — вложив в голос не только сдерживаемый гнев, но и твёрдую убеждённость в том, что он знает, что говорит.

— И вот теперь я здесь, в этом зале.

Но в тот вечер он, конечно, пошёл домой. Кусая губы и скрипя зубами, он снова перелез через трубы, затем взял прямой курс по следам бульдозеров и минут через двадцать оказался у дома и залез в запущенную беседку, словно в нору.

Там и нашли его Пека с Раулем.

Не устоявшие против девчоночьих чар друзья пришли оживлёнными и возбуждёнными, словно они сотворили в дюнах бог знает что за подвиг. Но это радостное оживление пропало сразу же, как только он заговорил. Случившееся не укладывалось ни в какие рамки. Особенно разъярился Пека. Он и Редик выросли вместе, словно братья, все эти семь лет они сидели за одной партой. Кто оскорблял Редика, тот оскорблял и Пеку.

— Давайте подожжём их чёртову будку! — предложил он.

Редик представил, как из хижины вырываются языки пламени. Он видел, как коробится от жары жестяная крыша и как разваливаются стены. Эта картина не очень воодушевила его. Затем он представил на пепелище трёх недоумевающих врагов, роющихся в золе и потрясающих кулаками. Это, однако, ничего не изменило. Дурное настроение не проходило.

— Нет, — покачал он головой. — Это не то.

— Тогда надаём им по шеям, — не унимался Пека. — Соберём свою старую ватагу. Отлупим так, что на всю жизнь запомнят. Тут и бокс не поможет, если на каждого по трое навалятся.

Редик представил заросшие лопухом развалины, вокруг которых смыкается кольцо мстителей. Он представил, как бантогубого сбивают с ног, а квадратноголовый получает удар по толстой шее. Он видел, как трещит рубашка на обладателе новых перчаток. Но даже тогда, когда он в мыслях поставил своему главному противнику шишку на лоб и фингал под глаз, когда он даже заставил у него течь из носа кровь, он понял, что и этого всего мало. И он сказал с ещё большей убеждённостью, чем прежде:

— Пека, это не то!

Ночью он заново пережил происшедшее. Он, Пека и Рауль снова шли по берегу моря, и снова друзья бросили его ради двух девчонок в зелёных купальниках. И снова он перелезал через трубы, и снова брёл по песку. И снова перед ним неожиданно возникли кривая берёза, хижина и ринг. Но когда ему натягивали перчатки, он ломался только для вида, потому что теперь он был уже не тот Редик, который ходил четыре раза в неделю в секцию лёгкой атлетики и дальше всех прыгал в длину и тройным, — теперь он был чемпионом по боксу среди юношей, обладателем страшного удара снизу, небывалого даже во всесоюзном масштабе.

Бантогубый и квадратноголовый ничего этого, конечно, не знали, а его главный противник и подавно. Все трое принимали его за абсолютного недотёпу и поучали:

— Гляди, вот боевая стойка. Гляди, вот боевая стойка.

Ну, он и показал им боевую стойку. Страшный удар снизу подцепил молодчика в новых перчатках с такой силой, что ноги его оторвались от земли и он, словно воробышек, перелетел через верёвку.

— Кто следующий! — повернулся он после этого к бантогубому и зафитилил его на верхушку берёзы. Квадратноголовому, однако, удалось улизнуть. Он улепётывал изо всех сил по направлению к городу, чертыхался и звал на помощь, а Редик нёсся за ним, пока не зацепился за что-то ногой и не брякнулся на землю.

От этого падения он проснулся, стал тереть зудящие кулаки и, поняв, что всё это было только во сне, чуть не расплакался от досады.

— Р-раз — снизу левой, р-раз — снизу правой, — бормотал он, снова проваливаясь в сон, где опять был чемпионом.

Тренер слушал так внимательно, что даже перестал поглаживать свою лысину.

— Так вот оно что, — промолвил он, когда парень кончил. — И теперь ты хочешь научиться боксу?

— Да, — сказал Редик.

— А эти твои прыжки... в длину, тройной... просто взять и забросить?

— Только на время, — ответил парень.

— Так вот оно что, — протянул тренер. Похоже, это были его любимые словечки. — Так вот оно что... Стало быть, ты считаешь, что научиться боксу — это раз плюнуть? Один день — на прямые удары, второй — на боковые. Раз-два — и готово?

Парень опустил глаза на носки своих кедов. Он вовсе не думал так.

— Я так не думаю, — сказал он. — Совсем не раз плюнуть. Попотеть изрядно придётся. Но я готов.

— Как готов? — не понял тренер.

— Готов попотеть.

— М-да, — протянул тренер. — Н-да... Так что ускоренными темпами — и в боксёры? Ну а если у тебя нет на это данных?

— Тогда придётся просто больше заниматься, — ни на йоту не отступал парень. — Главное, чтобы желание было.

Тренер вскочил. Слушая Редика, он всё время следил за своими подопечными: одобрительно кивал одним, хмурился, глядя на других. Теперь, похоже, мимика уже не помогала. Предостерегающе вытянув палец, он поспешил к грушам.

«Не возьмёт, — подумал Редик, глядя вслед тренеру. Ему страшно захотелось так же вскочить и выйти за дверь. — Сейчас он вернётся и скажет: ‹Вот чудак! За два года вздумал боксёром стать!›»

Но тренер сказал другое.

— Посмотри вон на того атлета в красных трусах, со скакалкой. Он выучил удары и защиту за полгода. Может, и ты выучишь, если я возьму тебя. Это вполне возможно, если есть охота работать. Но я не возьму тебя. Ни при каких условиях. Я не возьму ни сейчас, ни впредь никого, кто видит в боксе средство для мести. Для меня бокс всегда означал честную борьбу... и никогда — сведение счётов. Мне хочется верить, что им тоже... — И тренер рукой словно объял весь зал.

Редик молчал. Честная борьба, спорт мужественных! Красивые слова, ничего не скажешь. Только на что они ему, эти красивые слова? Чтобы отыскать трёх подонков и зарубить им на носу?

Тренер понял, чтó мучает парня. Он положил свою широкую кисть с короткими пальцами на плечо Редика.

— Послушай, приятель, почему ты думаешь, что непременно должен отомстить своим мучителям боксёрскими ударами? Ведь ты же хочешь не отколотить их, а выставить на смех. Тебя оскорбили — за тобой теперь право выбора оружия. Выбери такое, в котором ты силён.

«Малоуважаемый губолиз в новых перчатках! Совсем неуважаемый квадратноголовый и вовсе уж презренный бантогубый! Вы оскорбили меня ужасным образом, и, дабы отомстить, я вызываю вас на дуэль... в тройном прыжке. Первым прыгает губолиз... прыжок засчитывается. Ох-хо-хо! Всего шесть метров. Вторым — бантогубый... эх-эх-эх... переступил и — ноль метров. Третьим — квадратноголовый... ах-ах-ах, только пять метров».

Такой примерно монолог успел произнести Редик, пока плёлся из зала обратно на улицу. Он поморщился. Как легко раздавать советы другим! Интересно, каким образом ему заманить этих троих на стадион? И что это за месть, даже если он, Редик, и прыгнет хоть на четыре метра дальше этих косолапых? С мрачным настроением брёл он обратно домой. Выбери такое оружие, в котором ты силён. Ну, в тройном он силён, потому что у него сильная толчковая нога. В своём классе, да что там, во всей школе он единственный, кто может проскакать вверх на одной ноге по лестнице все девять этажей дома. Даже тренер не хотел вначале верить. Ведь он же не знал, что там, где Редик жил раньше, ребята играли в такую игру: прыгая на одной ноге, нужно ударами плеча вытолкнуть противника из круга. «Бой в кругу». В этой игре сильная нога означала победу. А чтобы она стала сильной, Редик уже с восьми лет начал прыгать на лестнице. Прыгал, прыгал, пока однажды на уроке физкультуры не прыгнул столько, что даже учитель воскликнул: «Ого!» Как оказалось, сильная нога пригодилась не только для «боя в кругу». В пятом классе он стал рекордсменом школы... С тех пор он ещё усерднее упражнялся на лестнице.

«Бой в кругу», — повторял Редик про себя, пока ждал на перекрёстке зелёного света, а затем и на остановке автобуса. И вдруг его озарило. Вот ведь как бывает! Рот Редика растянулся в улыбке, на щеках появились ямочки, в уголках глаз — лучики. Верхняя губа приподнялась, обнажив четыре крупноватых передних зуба, — и тут Редик разразился таким смехом, что прохожие даже замедлили на мгновение шаг.

Вот ведь как бывает! Всё вдруг стало на свои места. Теперь он знал точно, что ему делать.

Спасибо дорожным строителям! Нет лучшего места для наблюдения, чем бетонные трубы. Цементная крыша защищает от палящих лучей солнца, а открытые концы трубы обеспечивают и хороший обзор, и приток свежего воздуха. Второй день на подступах к бывшему Килькограду сидит дозорный, положив на колени морской бинокль с восьмикратным увеличением. Второй день — словно вернулись времена военных игр — готов по тревоге сбежаться бывший батальон Песчаного берега.

Редик и Пека отпрашиваются сегодня со стадиона пораньше. Поскольку они обещали позднее отработать эти часы, мастер не видит причины отказать им. Хорошие и работящие парни, пусть идут, если надо!

А им и в самом деле надо. Едва друзья успели вернуться домой, как прибегает запыхавшийся дозорный. «Появились, — возвещает он. — Вошли в хижину!» Ошибки быть не может: дозорный заметил рыжий чуб губолиза.

Выложив всё это одним духом, вестник хочет знать, когда же начнётся операция? Он уже и сейчас весь полон боевого задора.

Начнётся, теперь действительно начнётся! Килькоград окружают по всем правилам военного искусства. Вместо десяти явилась целая дюжина парней. Все ловкие малые, ловкие лазутчики. Губолиз замечает их не раньше, чем кольцо окончательно смыкается и Редик выходит из-за куста черёмухи.

Да, теперь положение совсем не то, что четыре дня назад. Теперь их двенадцать против двоих. Квадратноголового на этот раз нет.

Против двенадцати и бокс не поможет, это ясно написано на лицах окружённых. Впрочем, на них написано и ещё кое-что. Например, изрядный страх, хотя это и пытаются скрыть.

— Придётся немного побеспокоить, — вежливо говорит Редик. Он долго готовился к этим минутам. Каждое слово у него обдумано.

— Очень жаль, но придётся немного побеспокоить. Небольшой матч по нашим правилам. В последнее время ужасно трудно найти напарника для тренировок.

Эти слова о напарнике губолиз произнёс во время своего матча. Теперь он получает их обратно. И ещё кое-что получит, пусть чуточку потерпит.

— Небольшой матч, — кланяется Редик с язвительной вежливостью. — «Бой в кругу».

Больше он не поясняет. На это у него достаточно помощников.

— Боевая стойка, — радостно объявляет Пека, скрещивает руки на груди и поднимает одну ногу, словно журавль. А друг Рауль уже рвёт крапиву, огромные охапки крапивы. Для этого он даже прихватил из дому брезентовую рукавицу. Ринг сегодня не понадобится. Для сегодняшнего матча достаточно очерченного на земле круга, а можно и без него.

Из всех парней здесь, включая и бантогубого, один только Редик знает, что чувствует в настоящий момент губолиз. Сейчас он должен подать голос.

И подаёт:

— Идите к дьяволу со своим кругом, — протестует губолиз. — Не стану я валять дурака.

Рауль одаривает его своей самой очаровательной улыбкой.

— Станешь, дорогуша. Ещё как станешь. — И многозначительно помахивает букетом крапивы.

— Вторую ногу ставить на землю нельзя. Менять ногу тоже нельзя. — Подпрыгивая на одной ноге, Редик кружит вокруг губолиза, слегка подталкивая его, словно покусывая.

— Встречаясь с неизвестным противником, опытный боец проводит в первом раунде разведку, — сообщает Редик как бы между прочим, и он очень доволен, когда при этих словах губолиз закусывает губу, а охрана заливается смехом.

Теперь противник разозлён. Он ещё не пытается дать Редику отпор, но это желание должно у него скоро появиться. Ага! Уже появилось. Губолиз делает стремительный прыжок, намереваясь врезать Редику плечом как тараном. Но Редика там уже нет. Натренированная на лестнице нога моментально уводит его в сторону, и атакующий теряет равновесие. Чтобы не упасть, он быстро опускает на землю вторую ногу, и теперь очередь действовать за Раулем.

— Ставить на землю вторую ногу во время боя строжайше запрещено, — провозглашает Рауль, пуская в ход крапиву. А отскочивший на пару шагов от противника Редик замечает:

— Опытный боец остаётся начеку и со слабым противником.

Дальше всё идёт как по маслу. Лицо губолиза искажено гримасой усталости, глаза его начинают бегать в поисках путей спасения. Чувствуется, что он понимает безвыходность положения и собственное бессилие. Не легко подпрыгивать, подпрыгивать, подпрыгивать и — приземляться, приземляться, приземляться... И всё на одной ноге. Никто, кроме прыгунов в тройной, не приучен к этому.

Вскоре наступает момент, когда губолиз больше не может. Не выдерживает нога. Ослабевший горе-боец оседает на землю.

И тогда он слышит и видит, что самое страшное ещё впереди. Потому что теперь ему говорят:

— Правила не разрешают бойцам садиться. Кто больше не может, тот ложится на землю и блеет козлом.

Но он всё ещё занимался безо всякой системы. Он просто пытался подражать тому, что видел на тренировках сборной. Высокий центровой по фамилии Туулинг бомбардировал корзину бросками «крюком», и Вилле тоже становился в угол площадки и бросал мяч «крюком». Проворный Вихерпуу набирал очки бросками с дальней дистанции, и Вилле тоже попробовал этот способ. Он называл себя то одним, то другим именем. Он был то Туулингом, то Вихерпуу, то Рооба и так далее и действовал на площадке, подражая их приёмам. Он обводил воображаемого защитника, давал воображаемому товарищу по команде хитрый пас об пол и успевал между делом подмигнуть воображаемому тренеру. Наверное, он ещё долго вот так играл бы в баскетбольную тренировку, если бы случайно услышанный разговор не толкнул его на новый путь.

Это было после одной тренировки городской сборной. Баскетболисты, выйдя из душевой, как раз одевались, а сидевший на подоконнике Тамбик, листая свою записную книжку, рассуждал о наиболее опасных игроках команд-соперниц, участвующих в розыгрыше кубка. Эти известные баскетболисты обладали разными качествами — один в совершенстве владел броском в прыжке, другой умел незаметно выскочить под щит, третий славился великолепным дриблингом. Но не это заставило вздрогнуть маленького Вилле. Нет, в самое сердце его поразил итог, который подвёл тренер:

— Хочешь, не хочешь стать мастером экстра-класса, надо всё время жать на ту кнопку, что соответствует твоим задаткам.

Манера говорить у тренера городской сборной была странная. В каждой фразе он повторял какое-нибудь слово. И при этом он ещё часто менял порядок слов. Так что посторонний слушатель обычно ничего не понимал в том, что говорил тренер Тамбик. Из-за этой своей манеры Тамбик даже получил прозвище «Здоровое железо», потому что иногда спрашивал: «Железное здоровье, здоровое железо, так или не так, ребята?»

Старым знакомым Тамбика его манера разговаривать не очень мешала. Они привыкли пропускать мимо ушей ненужные повторы и перестановки. В какой-то мере и Вилле относился к числу тех, кто привык к речи Тамбика. Во всяком случае, он достаточна наслушался словесных очередей тренера, чтобы понимать, что тот хочет сказать.

Когда раздевалка опустела, Вилле побежал домой. Ему казалось: он понял, что имел в виду Тамбик.

— Не каждый способен стать блестящим защитником, — повторял он, бегом пересекая двор, словно опасался, что иначе слова Тамбика вылетят у него из головы. — Не у каждого получаются дальние броски. То, к чему ты стремишься, должно в какой-то степени соответствовать твоим задаткам.

Есть ли у него задатки стать игроком, точно забрасывающим мяч с большого расстояния?

— Острое зрение, сверхчуткие пальцы, — сказал тренер Тамбик.

Ну, насчёт зрения беспокоиться нечего. Когда в школе проверяли зрение, Вилле запросто различал буквы в самом низу таблицы. Но пальцы? Тут, как бы то ни было, требовалось произвести проверку осязания.

В кухне на полке нашлись старые газеты. Рулон упаковочной бумаги — на шкафу. Листок писчей бумаги можно было вырвать из школьной тетрадки. Чуть поколебавшись, Вилле открыл кухонный шкаф и достал из-под стопки полотенец гладкую новенькую пятирублёвку. Ещё нужны ножницы.

Через несколько минут всё было готово. На столе рядом с пятирублёвкой лежали ещё три бумажки точно такого же размера. Одна из газеты, другая из листа тетради, третья из упаковочной коричневой бумаги. Вилле потрогал их пальцем и затем завязал себе глаза.

— Ну, — сказал он сам себе, — будь, что будет!

Он положил листки один на другой, перетасовал их, как игральные карты, и кинул на стол. Если теперь, проведя пальцем по поверхности бумаги, он определит, где денежная купюра с водяными знаками, где газетная бумага, бумага из тетради или грубоватый крафт-папир, то...

И он определил их. Безошибочно.

Горячая дрожь пробежала по спине Вилле.

«Итак, молодой человек, из вас может кое-что получиться». Он попытался сохранить спокойствие и солидность, но из этого ничего не вышло. Кто мог запретить ему, напевая песенку, кружиться по комнате, если дома, кроме него самого и пушистого кота, не было ни одной живой души.

С этого дня забракованный командой улицы Роху недомерок Виллем Туви, гоняя по залу мяч, перестал представлять себя то одним, то другим, то третьим игроком-знаменитостью из городской сборной. Теперь по кольцу бросал только он сам — Длинное Ружьё, Орлиный Глаз, Попадающий Издалека. Если до сих пор Вилле бомбардировал кольцо как придётся — бросал одной и двумя руками, снизу и над головой, то в качестве будущего баскетбольного снайпера он решил остаться верным одному броску. После долгих сомнений он остановился на броске, для которого мяч поднимают чуть выше уровня глаз и затем лёгким движением кистей рук посылают его в корзину. Такой бросок казался ему самым эффектным. Он уже видел себя в большом гудящем спортзале. Медленно поднимает он руки с мячом. Когда мяч оказывается на уровне лица, голоса смолкают. Затем из-под мяча показываются устремлённые на кольцо глаза...

Дальше Вилле не думал. Он просто бросал и бросал мяч до тех пор, пока в зал не заглядывал Михкель и не говорил, что на сегодня пора кончать с уборкой.

Это была шутка Михкеля. Он давно уже разгадал истинные намерения Вилле. Пожилой сторож, которому до сих пор было всё равно, что происходит в спортзале, неожиданно стал проявлять удивительный интерес к занятиям мальчишки. Иногда старик слегка приоткрывал дверь и глядел, чем занимается мальчик. А иногда вместе со своим стулом перебирался через порог зала.

По правде говоря, Михкель даже ждал прихода мальчика. Настойчивостью и последовательностью Вилле напоминал старику его пропавшего в войну сына, а в сурово сведённых бровях Михкель, казалось, узнаёт черты лица своего мальчика. И однажды он поймал себя на том, что чуть не назвал этого худого с выпирающими угловатыми плечами мальчишку Хельмутом.

Вилле всего этого не знал. Ему хватало своих забот. Вернувшись из школы домой, он должен был протопить печь. В его обязанности входило ещё наколоть дров для плиты. Затем нужно было учить уроки и, само собой разумеется, следить за окнами зала. Ведь старик Михкель не явится сообщить ему, если зал окажется свободным.

Но однажды Михкель всё же пришёл. Причиной тому был телефонный звонок Тамбика. Тренер назначил команде врачебный осмотр, но не смог обзвонить всех игроков, и Михкель должен был отсылать тех, кто придёт на тренировку, в поликлинику.

— Теперь зал будет свободен несколько часов, — радостно сообщил Михкель. — Сможешь заняться своей уборкой.

Но старик ошибся. Трое игроков сборной не повернули от двери спортзала — они уже побывали на осмотре. Они остались в зале и играли в «двадцать одно». И позвали Вилле тоже принять участие в игре.

Баскетбольная игра в «очко» не имеет ничего общего с одноимённой картёжной игрой — это просто соревнование на точность бросков. Попадание с точки штрафного броска даёт одно очко, из угла площадки — три, пять очков можно получить за точный бросок из-за линии защиты, а за попадание со средней линии можно заработать целых десять очков.

Нельзя сказать, чтобы Вилле оказался опасным соперником для взрослых игроков. Конечно же нет. Но всё же он остался доволен. Он думал о другом. Ведь в такую игру он может играть и один!

Когда трём взрослым баскетболистам надоело играть и они ушли из зала, Вилле остался. С таинственной, почти торжествующей улыбкой на лице он повёл мяч на середину площадки. Сейчас это словно была узкая, посыпанная песком, спортплощадка, оборудованная домоуправлением в глубине между домами, где раньше обычно сушилось бельё. Вместо колонн, поддерживающих балкон, Вилле видел чахлые каштаны. А между ними мелькали красные майки «Викингов».

— Выходи, Луакас! — звал Вилле. — Выходи, Карла-Часовщик! Не уклоняйтесь! Выставляйте свой вышесредний рост!

Пустой зал отзывался эхом, и в этом гуле можно было расслышать, что Луакас и Карла-Часовщик не испугались. И капитан «Викингов» и их новый защитник приняли его вызов. И поскольку от жадности оба сразу же погнались за десятью очками, они, конечно же, промазали.

— Вот так-то, синьоры! — сказал Вилле насмешливо. — Вот так-то, лорд Лууд и дон Карлос! Большой кусок рот дерёт. Высокий рост ещё не делает баскетболистом. Я, например, начну с малого.

И подойдя поближе к щиту, он точно забросил дважды по пять очков.

С тех пор Виллем Туви частенько играл с воображаемыми противниками. Так час-другой бросков по корзине проходили гораздо веселее. К лёгким победам он больше не стремился. Противники, которых он звал спуститься с сумрачного угла балкона, бросали почти так же хорошо, как и он. И с ними было непросто, буквально сумасшедшая нервотрёпка.

Однажды, когда Вилле опять вот так вызвал померяться силой сына часовщика, призванного повысить средний рост команды «Викингов», ему вдруг ответил настоящий живой голос:

— Говорил, не говорил тут с кем-то? — послышалось из угла. И тренер Тамбик, непривычный, чужой и странный в пиджаке и брюках, закрыл за собой дверь спортзала.

От волнения и страха мальчик покраснел. Ему казалось, что его поймали на месте преступления.

— Ни с кем я не говорил. Я... просто... пришёл убирать вместо матери.

— Пришёл, не пришёл, убирать, не убирать, — повторил тренер и уселся на низкую гимнастическую скамейку у стены зала. — А теперь бросаешь мяч? Бросай, бросай!

Выражение лица у него при этом было такое, какое всегда бывает у людей, которые говорят одно, а думают в это время совсем о другом. Час назад тренеру Тамбику пришлось выслушать горькие упрёки. Во время недавних соревнований городская сборная всё-таки забыла, что от неё зависит честь города. А может быть, она просто была подготовлена гораздо слабее, чем первая тройка участников соревнования на кубок.

«Кто может сказать, почему иногда поражение как бы заранее предрешено?» — размышлял про себя тренер Тамбик. И вдруг почувствовал желание сложить с себя обязанности тренера и перейти на такую работу, в которой успех и благополучие не зависят от столь неопределённых, неуправляемых факторов, как процент попаданий «крюком» центрового Рооба или настроение председателя спортобщества. В спортзал он забрёл, чтобы обдумать планы на дальнейшее.

Но тут оказался этот мальчишка. Невысокий, с прямыми угловатыми плечами, светлыми торчащими в стороны вихрами.

— Хочешь, значит, стать баскетболистом? Хочешь, не хочешь стать? — спросил тренер Тамбик и отбросил подкатившийся к нему мяч обратно на середину зала.

— Хочу, — сказал Вилле. Уж во всяком случае он не тот, кто опустит глаза. Выпятив острый подбородок, мальчик стоял под корзиной. И только левая нога его беспрерывно подрагивала, свидетельствуя о волнении, которое овладело им.

— Н-да, — тренер провёл ладонью по лицу, словно ему потребовалось что-то смахнуть оттуда. — Рост у тебя маловат, маловат, маловат. Почему не хочешь стать гимнастом? В гимнастике маленький рост — преимущество.

Вилле не знал, почему он не хочет стать гимнастом. Просто не хотел — и всё.

— А вдруг подумаешь, не подумаешь о беге на длинные дистанции? Стайеры в основном невысокого роста. Почему не думаешь стать бегуном-стайером?

Вилле не знал и того, почему он не думает о беге на длинные дистанции. Да, пожалуй, именно потому, что всё время думает о баскетболе.

— Мал, слишком мал, — повторил тренер Тамбик, качая головой. — И вряд ли ты когда-нибудь станешь высоким.

В иной день Тамбик так не сказал бы. У тренеров, как и у врачей, своя профессиональная этика. И подобные слова с ней не вяжутся. Но сегодня с Тамбиком говорили в высшей степени откровенно, даже резко, и он не видел сейчас причин, почему нужно говорить с этим мальчишкой иначе.

Вилле поджал губы.

— Бывают и невысокие баскетболисты.

Уже по одному только выражению его лица было видно, что слова тренера мальчик как бы стряхнул с себя, словно дождевые капли.

— Есть, есть, конечно. Посредственные. А хороших мало. Очень мало. И почти все они незаурядные личности. Разве ты незаурядный, заурядный?

Вилле не ответил. Он не понял, всерьёз ли был задан вопрос. А главное — не знал, что понимает тренер под словами «незаурядная личность». Вместо ответа он медленно поднял мяч на уровень глаз. Чаух! — прошуршала сетка, когда мяч влетел в корзину.

— Да-даа, да-даа, — произнёс, тренер Тамбик, словно разговаривал сам с собой. — Ты хочешь быть незаурядным. Думаешь, я не замечал, как ты тут вертишься и подсматриваешь. Как мышонок. Но есть от этого польза, нет пользы?

Вилле и теперь ничего не ответил. Он заставил говорить мяч. Чаух! — снова зашуршала сетка корзины.

— Думаешь, в пылу игры так же легко, не легко бросать, — спросил тренер. — Чаух! — и два очка, чаух! — и опять два очка? — Он и это сказал как бы про себя, но в его голосе уже не было горечи. И Вилле уловил это.

— Если буду каждый день тренироваться... час или два... начнёт получаться.

— Начнёт, не начнёт. А если не начнёт? — Тамбик заинтересованно поднял голову.

— Буду тренироваться больше. Хоть полдня.

— Хоть полдня, — эхом повторил тренер. И улыбнулся неожиданно даже для самого себя. Он не мог понять, откуда вдруг такой подъём настроения. А может, это ему передался оптимизм мальчишки? Или какая-то невидимая рука вышибла из головы дневные неприятности?

— Хоть полдня, — пробормотал тренер Тамбик ещё раз и принялся стаскивать пиджак.

В этот день ученик седьмого класса Виллем Туви впервые тренировался по-настоящему. И впервые случилось с тренером городской сборной такое: опыт долгих лет своей работы он передавал одному-единственному баскетболисту, к тому же почти ребёнку. Тамбик разделся, снял туфли и долго бегал в носках из одного конца зала в другой, и чем сильнее потел его загривок, тем лучше становилось его настроение.

— Ну, — сказал наконец тренер. — С меня хватит. У меня кости старые, нестарые, кто их знает, как они себя поведут.

На самом-то деле совсем другое заставило его заспешить. Ему вдруг пришла в голову мысль, которую требовалось обмозговать в спокойном месте. Новый вариант комбинации для молниеносной атаки. Нечто столь простое и остроумное, что ему не верилось, как это он раньше не додумался до такого.

В дверях он обернулся. Худой, остроплечий мальчишка в линялой майке стоял посреди большого спортзала, и тренер сам удивился, почему он вдруг помахал ему рукой, как машут обычно ребёнку или очень близкому человеку.

— Будь здоров, мышонок!

Михкель почтительно проводил тренера до выхода. Старый сторож — «комендант», как он иногда любил себя называть, — был очень доволен успехом своего юного приятеля. Был он очень доволен и тренером Тамбиком. За долгие годы у Михкеля сложился собственный взгляд на шумного тренера. Он считал Тамбика чересчур жёстким, откровенно говоря, буквально злым человеком. Теперь Михкель пересмотрел свою точку зрения. Старику уже было известно, как поступили с Вилле на баскетбольной площадке улицы Роху, и он решил при случае рассказать об этом тренеру.

С этого дня Вилле с ещё большим нетерпением стал ждать конца уроков. Конечно, в этом он был не одинок. Для большинства мальчишек — учеников седьмого класса день начинался по-настоящему не со звонка будильника, а лишь со звонком, возвещавшим конец последнего урока. Но Вилле, без сомнения, был единственным, кто, думая о возвращении домой, прежде всего мечтал о возможности остаться наедине с баскетбольным мячом.

Благодаря советам тренера Тамбика, Вилле не зависел больше от того, когда опустеет спортзал. Оказалось, есть много способов тренироваться и дома, в тесноватой комнате. Ведь, чтобы стать хорошим баскетболистом, мало научиться лишь точно бросать по корзине. Столь же необходимо и владеть мячом вообще.

Под Новый год Вилле обнаружил висящий на дверной ручке квартиры баскетбольный мяч, к которому была прикреплена открытка с его именем и новогодними пожеланиями. Мяч был не новый, из тех, какие списывают при инвентаризации. Но Вилле, получившему этот мяч в подарок, и не требовалось, чтобы он был новёхонький, словно безделушка. Хотя мяч был далеко не нов, прыгал он отлично. А это и было для Вилле важнее всего.

Перекусив после школы, он расставлял по комнате табуреты, стулья, большой чемодан, где мать хранила одежду, из которой он уже вырос, и передвигался из комнаты в кухню и из кухни в комнату, ведя мяч мелким дриблингом и обводя все эти вещи, словно игроков противника. Постепенно он научился вести мяч поочерёдно то правой, то левой рукой. Затем научился ловить отскакивающий мяч одной рукой и тотчас же пасовать. Труднее всего было научиться не смотреть при этом на мяч. Потому что баскетболист всё время должен следить за своими и чужими игроками.

В маленькой однокомнатной квартире у Вилле было много союзников. Кафельная стенка печи без устали возвращала Вилле пасы, которые он ей посылал. Поцарапанное зеркало в углу показывало, как неумело он ловит мяч. И даже от заводной кошки на комоде была польза. Вилле хорошо запомнил, что сказал тренер Тамбик: «...хороший баскетболист должен видеть больше, чем обычные люди. Хороший баскетболист должен следить за тем, что происходит с мячом слева от него, на краю площадки, и в то же время видеть, что творится на правом краю». Поэтому Вилле раз двадцать на дню заводил игрушку. Следя уголком глаза за тем, что она выделывает, он в то же время старался видеть противоположную стену комнаты.

Ему было теперь жаль каждой минуты, которую он не мог использовать для тренировок с мячом. Ему не хотелось выпускать мяч из рук. Но вообще-то говоря, разве это было так уж необходимо? Чтобы учить заданное на дом, далеко не всегда требовались руки. Достаточно было следить глазами за строчками в книге. Руки могли в то же время отрабатывать ведение мяча. Из нескольких реек и куска фанеры он соорудил нечто вроде подставки для нот, которую можно установить посреди комнаты, и с тех пор устные уроки он учил под стук мяча.

Так прошла зима. Она не принесла почти никаких перемен во внешности Вилле. По-прежнему на уроках физкультуры он стоял в строю предпоследним. Пожалуй, он подрос на сантиметр-два, но его одноклассники росли быстрее, и соотношение в росте не менялось. По-прежнему у него выпирали ключицы, по-прежнему майка болталась на нём. Для соучеников он оставался всё тем же маленьким робким Свистком. После того, как его забраковали в команде «Викингов», в классе почти совсем перестали замечать его. Но если бы кто-нибудь догадался вечером заглянуть в окна опустевшего спортзала, он увидел бы совсем другого мальчишку. Носясь по баскетбольной площадке, Вилле как бы казался выше ростом. Его движения становились всё точнее и увереннее. И старику Михкелю не раз казалось, что мяч словно прирос к рукам мальчика.

Когда, как и откуда появилась способность чувствовать, попадёт ли в корзину брошенный мяч, Вилле и сам не понимал. Но в один прекрасный день он обнаружил, что безошибочно может определить: сейчас будет точное попадание. Не смог бы Вилле объяснить и то, как он открыл на площадке место, откуда почти каждый бросок попадал в цель. Как бы там ни было, но у него теперь было такое место — воображаемый круг диаметром примерно в полметра, где Вилле стоило только поднять мяч двумя руками на уровень глаз, и он уже безошибочно знал: попадёт. Это было настолько же очевидно, как, скажем, закрыв глаза, сунуть палец в собственный рот.

И вдруг наступила весна.

Едва только подсохла земля, со двора домоуправления на улице Роху опять стали слышны гул голосов, крики, восклицания и удары мяча. Разнёсся слух о большом баскетбольном турнире между мальчишескими командами. И когда однажды вечером по «уличному телеграфу» до Вилле долетело сообщение, что капитан «Викингов» решил вызвать команду Заречной улицы «Тервис» на матч открытия сезона, он понял, что пора действовать.

Матч двух давних соперников был назначен на воскресенье. Накануне матча возле усыпанной битым кирпичом площадки зареченцев появился невысокий остроплечий мальчишка. Он был в грязных кедах и сильно вылинявшем зелёном тренировочном костюме. В здешних краях это самая обычная одежда, да и мальчишка ничем особенным не выделялся. У какой открытой площадки нет зрителей, если там мелькает мяч и слышны крики: «Сюда!» «Пас!» «Я сам!», «Отдай мне!», «Сам!» и так далее. Основной состав «Тервиса» проводил последнюю перед соревнованиями тренировку. Чтобы зря не переутомиться, играли под одним щитом.

План Вилле был прост. Он не собирался навязывать себя зареченцам. Игроку такого класса, каким он стал теперь, в этом нет необходимости. Сами позовут его. Наверняка. Ему нужен только случай показать себя.

И этот случай подвернулся. Когда мальчишкам зареченской команды надоело бегать за мячом, они принялись играть в баскетбольное «очко», точно так же, как игроки сборной города. Мяч, отскочив от щита, подкатился к ногам Вилле, стоявшего рядом с тем волшебным местом, откуда он бросал по корзине без промаха. Вилле давно уже определил, где оно. И теперь, не успел ещё никто ничего сказать, как незваный гость оказался на своём огневом рубеже. Мяч так чисто прошёл в корзину, словно был выпущен из снайперского оружия.

При игре в баскетбольное очко есть твёрдое правило: тот, кто забросил мяч, имеет право бросить снова. И хотя Вилле самовольно включился в игру, зареченцы не стали нарушать правило. Мальчишка, стоявший под щитом, поймал мяч и бросил его обратно Вилле. И Вилле кинул снова. Потом ещё и ещё раз. Его излюбленная точка находилась в зоне пяти очков. Он набрал двадцать очков, двадцать пять, тридцать... Высокие сильные ребята — игроки «Тервиса» стояли вокруг маленького Вилле, раскрыв рот. Ничего подобного они до сих пор не видели. Это казалось им чудом. Когда седьмой подряд мяч чисто влетел в корзину, высокий рыжий капитан не выдержал. Он схватил маленького мальчишку в зелёном тренировочном костюме за локоть и чуть не волоком втащил в оставленный дорожными рабочими вагончик.

Расчёт Вилле, тайный план, придуманный им вдвоём с Михкелем, оказался точным. Зареченцы решили включить в свою команду для воскресного поединка с «Викингами» на одного игрока больше, чем собирались.

Юхану Салу приходится снова шевелить серым веществом. Он шевелит и делает открытие, которое кажется ему почти гениальным. Если это не наилучший способ для быстрой выработки условного рефлекса, то Юхан Салу ни черта не смыслит в теории Павлова.

Неожиданно умолкший Юхан Салу и изнемогающий от любопытства Волли, который следует за ним по пятам, бегут на вырубку и приносят оттуда два ольховых кола. Их Юхан Салу вбивает в дёрн между толчковым бруском и ямой. Затем он совершает ещё одну пробежку и возвращается с куском колючей проволоки. Колючую проволоку он натягивает между кольями примерно в метре от земли.

Итак, всё готово.

Сделав это, Юхан Салу отступает и с кривой усмешкой оглядывает дело рук своих. Нет никакого сомнения, что он не забудет о необходимости прыгать повыше. Где уж тут забудешь, если... Юхан Салу усмехается ещё презрительнее, но всё же опускает проволоку чуть пониже. Ведь это его собственные ноги, а не «костыли» Туртса или Таммекянда должны преодолеть колючий барьер.

— Не страшны нам ни холод, ни жара... — произносит Юхан Салу, чтобы придать себе смелости, и снова выходит на дорожку для разбега.

— Эй, парень, отойди в сторону! — командует он Волли. И помощник послушно отходит. Волли, уже было решивший тоже заняться прыжками в длину, увидев новый метод тренировки Юхана Салу, передумал. Но это совсем не означает, будто он потерял всякий интерес к судьбе своего старшего друга.

— Будешь прыгать? — спрашивает Волли из-за своей кочки.

— Сейчас, сейчас, — отвечает Юхан Салу. Он уже дважды готов был начать разбег. Теперь он снова собирается принять старт. Но и на сей раз дело до прыжка не доходит.

— Н-да... — Юхан Салу выпрямляется. — Разве всё это непременно должно быть именно так?

После недолгого раздумья прыгун решает, что не должно. Вместо колючей проволоки между кольями вполне можно натянуть простую верёвку.

И Юхан Салу приносит из конюшни кусок верёвки и заменяет им проволоку. Чтобы барьер был лучше виден, он вешает на верёвку свитер, носки и носовой платок.

Теперь Юхан Салу более спокоен. Он полон решимости и готовится к разбегу. И Волли может подойти теперь поближе. Смертельной опасности больше нет.

Топ-топ-топ-топ... — мчится Юхан Салу по дорожке. Затем раздаётся звонкий удар ноги о брусок, прыгун поджимает ноги к животу, как реактивный самолёт шасси, и, опустившись в яму, поднимает целую тучу торфяной пыли.

— Теперь уж точно тазовая кость сместилась, — говорит Юхан Салу себе под нос и проводит рукой по месту, где положено находиться названной кости. — Честное слово, ещё бы чуть-чуть и крышка!

И тут его взгляд падает на край прыжковой ямы. Юхан Салу не может поверить собственным глазам! Колышек, обозначающий пять метров, остался позади его следов. Сантиметров на двадцать, может быть, даже больше.

Юхан Салу установил рекорд отряда, в этом нет никаких сомнений.

— Вот так и рождаются блестящие результаты, — обращается вдруг ставший разговорчивым Юхан Салу к Волли. — Чисто плод труда и мучений.

У Юхана Салу вертится на кончике языка не одна пословица. Смелость — залог успеха! Смелое начало — половина победы! И так далее. Но учитывая юный возраст слушателя, он всё же оставляет их про себя.

Вместо этого он предупреждает:

— Только никому не говори, что ты тут видел!

Радостный и успокоенный, укладывается Юхан Салу вечером спать. Он ещё раз пять прыгал одновременно в высоту и в длину. И всякий раз приземлялся за пятиметровой отметкой. Да, прыгать в длину, прыгать повыше, в этом всё искусство!

Дни, оставшиеся до товарищеского матча, Юхан Салу по-прежнему использует для тренировок. По-прежнему он взмывает с толчкового бруска, как камень из катапульты. И однажды прыгает даже без верёвочного барьера на пять метров тридцать сантиметров! Тренировки выработали в ногах рефлекс, вот и всё.

Все эти дни Юхан Салу держится подальше от Таммекянда. Конечно, они не противники, так-то оно так, но ведь на соревнованиях все они соперники, и Юхану Салу хочется прыгнуть вообще дальше всех, так что... Да, да, да. Лучше проявить осторожность, чем потом сожалеть.

И наконец наступает тот день, когда Эймар Ринд и Криймвярт выводят свои отряды на школьную спортплощадку. Прыжки в длину начинаются сразу же после бега на сто метров. Юхан Салу прыгает первым.

Видя мысленным взором верёвочный барьер на родном пастбище, Юхан Салу несётся по дорожке для разбега. И когда он затем взлетает высоко-высоко в воздух, восьмой «А» разражается победным криком. Это красивый прыжок. Очень красивый. За пять метров.

Но затем Пайкре прыгает ещё дальше, и приходит очередь кричать восьмому «Б». А когда сам Криймвярт приземляется в прыжковой яме, ликованию нет конца. Пять с половиной метров — новый рекорд школы. И как ни стараются Юхан Салу и Таммекянд, но противники сильнее. Разбег у Юхана Салу медленнее, это видит каждый. Таммекянд хотя и разбегается быстро, но у него нет такого полёта. Вот если бы из Таммекянда и Юхана Салу сделать одного прыгуна, то он мог бы хорошо выступить.

— Где вы тренировались? — интересуется Криймвярт после первой попытки у Юхана Салу и Таммекянда. — На школьной спортплощадке вас не было видно.

— Знаете, как мы поднимали высоту полёта? — начинает рассказывать после второго прыжка Криймвярт, и Юхан Салу слышит, что вместо верёвки можно вполне поставить между прыжковой ямой и бруском отталкивания планку для прыжков в высоту. Снова случилась история, какие обычно случаются в мире. В двух местах одновременно совершили одно и то же открытие.

А во время передышки после третьего прыжка ребята из другого отряда поделились ещё одной новостью. Ишь, что вычитал Пайкре в журнале «Кехакультуур». Что можно развить скорость, если бежать на буксире за моторизованным транспортным средством. Толстяк Тидрик с помощью своего мопеда научил их шевелить ногами гораздо быстрее.

Юхан Салу и Таммекянд лишь сопят, слыша подобные новости.

Со счётом 32 : 30 в товарищеском матче побеждает отряд Криймвярта. Если бы Юхан Салу и Таммекянд выступили бы лучше, чаша весов склонилась бы в другую сторону.

После долгого перерыва Юхан Салу и Пауль Таммекянд опять возвращаются домой вместе. На сей раз оба они пешеходы.

— Если б знать, что скорость можно развить за несколько дней, — говорит Юхан Салу и глядит всё время вправо, на придорожную канаву. Так он говорит, а думает совсем о другом. Юхан Салу думает, что, возможно, Таммекянд и мог бы победить Криймвярта, если бы он, Юхан Салу, рассказал ему, как нарастить высоту прыжка. Ничего не поделаешь, Юхан Салу чувствует себя предателем отряда.

— Задним умом кто не крепок, — Таммекянд вздыхает и думает, что Юхан Салу при своих высоких прыжках, может быть, и выиграл бы у Криймвярта, если бы он, Таммекянд, не держал в секрете свои тренировки на скорость. Ведь Таммекянд вычитал в спортивной литературе, что хорошие результаты в спринте даёт тренировка в беге вниз с горы. Это заставляет ноги двигаться быстрее.

Сопя, шагают по дороге домой два друга, оба глядят в придорожные канавы по обеим сторонам дороги и чувствуют себя предателями.

Так. Это, стало быть, случилось. Далеко в море, где-то между островами Найссаар и Аэгна море расступилось в стороны. Раздался глухой скрежет, словно чьи-то мощные ладони раздавили обмотанный в вату паровой котёл. Обнажилось иссечённое шрамами, покрытое моллюсками и ракушками известняковое дно, свежая трещина, словно зияющая, нанесённая топором рана, устремляется к сердцевине Земли.

Сколько времени прошло с тех пор? Минута? Десять? Двадцать?

Из порта отступает вода. Теплоход «Лайне» поднимает якорь, но не поспевает за уходящей водой. Потеряв опору, он с грохотом валится набок. С причала глазеют портовые рабочие. У капитана, вышедшего из прибрежного ресторана, вываливается изо рта трубка. Ничего подобного на берегах Балтийского моря им видеть не приходилось. Они ещё не могут понять, в чём дело.

А я знаю. Это цунами, всё разрушающая колоссальная волна. Подводное землетрясение тому причиной. Уже виднеется у Найссаара водяной вал высотой с башню Толстая Маргарита. Когда он докатится сюда, не станет больше ни кранов с шеями доисторических животных, ни маленького лоцманского катера, ни большого рыболовецкого судна с именем великого писателя на борту. Ни людей. Если им не сообщить вовремя.

Я уже мчусь. Чтобы предупредить вовремя! Это в сто раз важнее, чем весть, которую принёс гонец с полей Марафона. Я устремляюсь вперёд, ощущая за спиной глухой рокот моря. Я больше не думаю о себе, плевать мне на себя! Вперёд!

Успею или нет? Море ревёт, чайки мечутся. Пронзительный их крик наполняет воздух. Надо успеть. Затылком я уже ощущаю дыхание накатывающегося вала. Но и цель близка. Люди близко. Мои ноги уже больше не касаются земли, последние шаги я делаю по воздуху и за поворотом валюсь на траву, в одуванчики. По ту сторону белых линий, пересекающих восемь дорожек. Постепенно ко мне возвращаются слух и зрение.

Подбегает судья с финиша — спросить фамилию. Секундометристы спорят между собой. Диктор объявляет в микрофон следующий забег.

Время остановилось.

Учитель физкультуры в нейлоновом тренировочном костюме, обтягивающем широкие покатые плечи, идёт ко мне от группы секундометристов. Синие штаны поблёскивают в лучах солнца, край брючины с шорохом трётся о тартуские кроссовки из коричневой выворотки. Хороший электрический зарядик должен сейчас нести в себе этот человек — ловлю я себя на первой после бега мысли и чувствую сожаление, что под рукой нет гальваноскопа.

Физрук останавливается в двух шагах от меня. Я медленно встаю на ноги. Он смотрит на меня, и на его лице с широким подбородком странное выражение. Я не могу понять, означает оно насмешку или улыбку. Так часто бывает, поди угадай, что написано у человека на лице.

Слова — другое дело. Слова более однозначны.

Ишь ты, он и усмехаться умеет.

— Ну, разве было так уж страшно? — слышу я его глухой голос. — Стоило ли так долго уклоняться? Три минуты сорок две секунды. Четвёрка по физкультуре тебе обеспечена.

Ханнес собирается с силами, ядро описывает высокую дугу, но и это не помогает. До вешки пана Комара оно не долетает на те же самые полметра, что и прежде.

Вот так история! Чёртов поляк! Как же это он толкнул, что ядро пролетело так далеко? Ханнес пытается вспомнить. Да, тогда он присел пониже, разгон получился плавным, бёдра и плечевой пояс сделали резкий поворот...

— Толкает Арукууск! — объявляет он в четвёртый раз и пытается толкнуть дальше пана Комара, но ядро словно заколдованное.

Ханнес чувствует, как медленно закипавшая злость уже бурлит в нём и ищет выхода. Больше он не станет терять время, обтирая ядро.

— Полетишь теперь дальше? — угрожает он ядру и яростно толкает.

— А теперь?

— А теперь?

Но ядро не летит дальше. Оно начинает шлёпаться всё ближе и ближе.

Совершенно измотанный, на дрожащих ногах Ханнес в конце концов плетётся домой. О том, чтобы бежать сейчас трусцой, не может быть и речи. Хорошо, что ноги хоть как-то передвигаются. На склоне холма он оглядывается назад, на лице его написано непоколебимое решение: «Ну погоди, пан Комар! Завтра я тебе покажу!»

— Почему защита его не зажимает? — спрашивает Корп у Сокка.

— Покажи, где тот человек, который зажмёт? — говорит в ответ Сокк.

Именно такого ответа Корп и ждал. Почему же ему не показать, покажет. И он указывает на Пеку.

Тогда Сокк позовёт Лентсиуса с площадки. Пеке велят снять пиджак. Таммисте смотрит округлившимися глазами, как кеды Лентсиуса отдают какому-то совсем ещё юному верзиле. Ещё больше удивляется он, когда Пека встаёт. И у Сокка глаза становятся большими, как тарелки. Пека высоченный, ровно два метра. Причём с очень гармонично развитым телом. Но опытный тренер умеет скрыть изумление. Из-под стула вытаскивают второй мяч. Пусть Пека разомнётся слегка под свободной корзиной.

Низко ведя мяч, скользит Пека по площадке. Движения у него гибкие, как у пантеры. Он знает, что теперь за ним следят все, но это не мешает ему. У него настолько твёрдый характер, что он не нервничает. Ведя мяч, Пека неожиданно делает поворот и продолжает дриблинг левой рукой. Затем, словно между прочим, переводит мяч за спину и пропускает его между ног вперёд. У Сокка от изумления отвисает челюсть. Таммисте словно поленом по голове получил. Под кольцом Пека взвивается в воздух. Двумя руками он мягко кладёт мяч в корзину. При его сверхмощном прыжке это пара пустяков.

— Паюнен, Паюнен!

Опять Тоомингас.

— Паюнен, пусти меня на минутку посмотреть.

Никак не дают спокойно следить за игрой. Вечно кто-то норовит пролезть вперёд.

— Сейчас конец, — шипит Пека. — Нечего тебе тут больше смотреть.

И действительно конец. От хора болельщиков десятому классу толку было мало. Восьмой одерживает победу.

Итак, первая часть дня спорта закончена. Теперь вся школа отправляется на стадион.

Солнце тем временем сильно поработало. Воздух уже прогрелся. Классный руководитель Пеки на ходу составляет команду для маятниковой эстафеты. Фактически команда уже давно составлена, но маленький Мустхейн не пришёл утром в школу. Вот и приходится искать ему замену.

— Послушай, Паю, может, ты побежишь?

Пека мотает головой.

— Давай, побеги, — настаивает классный руководитель. — Всё что-то делают.

— У меня справка от врача, — говорит Пека спокойно. Человека со справкой от врача никто не может заставить бегать, о каких бы очках ни шла речь. Классный руководитель понимает это и больше с Пекой не говорит.

Едва колонна достигает стадиона, едва успевают оркестранты, всю дорогу грохотавшие марши, опустить инструменты, как начинается спортивная круговерть. В дальнем секторе толкают ядро. Перед трибунами спринтеры вколачивают колодки на старте. Возле планки для прыжков в высоту настоящий муравейник. Зато на трибуне совсем пусто. Да и откуда же там взяться зрителям, если все соревнуются.

Пека устраивается в правительственной ложе. Отсюда хорошо смотреть. Все секторы, как на ладони. Пека воображает себя министром спорта. Достаёт из кармана маленький театральный бинокль. Очень удобная и полезная вещь, особенно на стадионе. Пека наводит его на резкость и рассматривает человека, который расхаживает по крыше дома, стоящего за оградой стадиона. Человек одет в чёрное, и у него «ёж» на верёвке.

Но понаблюдать за трубочистом удаётся недолго.

— Паю, идите вниз! — зовёт с беговой дорожки завуч. Он ко всем обращается на вы. — Идите, идите, Паю. Судье по прыжкам в длину нужен помощник.

Здесь уж врачебная справка не спасёт. Разравнивать песок в прыжковой яме может и освобождённый от уроков физкультуры. Пека послушно встаёт с министерской скамьи. Рассевшись в правительственной ложе, он совершил ошибку. Надо сейчас же её исправить. Пека спускается с трибуны и тут же исчезает за живой изгородью. В этой суете никто не станет его искать. В помощь судье по прыжкам в длину найдут кого-нибудь другого.

Пека бросает якорь возле прыгунов в высоту. Они перемахивают через планку беспрерывным потоком. Большинство прыгает способом «фосбери-флопп». Обычным способом «вразножку» больше никто не прыгает. Тоомингас преодолевает метр тридцать, замечает Пеку и подбегает к изгороди. Он начинает уговаривать Пеку тоже взять эту высоту. Мол, класс тотчас же получит ещё несколько очков.

Тоомингасу Пека про справку ничего не говорит. На Тоомингаса это не подействует.

— Да не охота, — тянет Пека, достаёт свой бинокль и начинает следить за начавшимися у трибуны прыжками в длину.

Глядя на прыжки в длину, Пека опять вспоминает про баскетбол. Да, он совершенно свободно может вести мяч обеими руками. И прыжок у него такой, что противники боятся давать пас, если он близко. Благодаря своей невиданной прыгучести, Пека может перехватить мяч. Он делает это столь стремительно, что никто и опомниться не успевает. У Пеки невероятная реакция. Если он кого-нибудь «держит», то этот игрок вообще не может бросать по корзине. Пека, словно пружинный, взмывает в нужный миг вверх и отбивает мяч. Поэтому он и считается лучшим игроком сборной Союза.

Интересно, на сколько он, благодаря своему мощному толчку, может прыгнуть в длину?

Да, об этом Пека долго не знает. Просто не приходит в голову попробовать. Но однажды он пробует. Это случается где-то за рубежом — не то в Бельгии, не то в Париже или Люксембурге — после баскетбольного матча он отправляется прогуляться и случайно попадает на открытые соревнования по лёгкой атлетике. Студенческие соревнования. Организованные ради рекламы какой-то международной текстильной фирмой. За каждый прыжок больше семи метров полагается приз — отрез на костюм. Бедный негр Джим Робертсон, пришедший на стадион в поношенном костюме, делает одну безуспешную попытку за другой. Пека шутки ради сбрасывает куртку и брюки, берёт у кого-то на несколько минут шиповки и выходит на дорожку. И делает только один прыжок. Восемь метров ровно.

— Отрез отдайте мистеру Робертсону, — говорит он и отправляется гулять дальше.

Присутствовавший при этом репортёр какой-то спортивной газеты бежит за ним. Он узнал Пеку — звезду баскетбола. Он хочет знать, будет ли мистер Паю выступать на Олимпийских играх и в прыжках в длину. Пека отвечает неопределённо. Говорит, что он ещё не решил.

На трибуне начинают собираться школьники. Соревнования по некоторым видам уже закончились. Пека тоже возвращается на трибуну. Эстафету лучше смотреть сверху.

В командах этой эстафеты по двадцать участников — десять мальчиков и десять девочек. В каком порядке им бежать, решает сама команда. Обычно первые десять этапов бегут девчонки. Мальчишки остаются для решающего рывка в конце. Седьмой «Б», где учится Пека, тоже пускает первыми девочек, да что с того толку. Перед последними этапами команда седьмого «Б» отстаёт от ведущих бег метров на тридцать. Такой разрыв обыкновенному бегуну не сократить. Теперь Пека сожалеет, что не согласился бежать эстафету. Он-то сумел бы ещё добыть победу.

Часы показывают около трёх, когда Пека тихими улочками возвращается домой. Долгий день на свежем воздухе утомил его. Придя домой, он подогревает на газовой плите вчерашнее картофельное пюре и вытягивается на скрипучем диване. Вопрос газетчика не идёт из головы. Будет ли он на Олимпийских играх прыгать в длину?

Чтобы попасть на Олимпийские игры и выступить там в соревнованиях по прыжкам в длину, нужно добиться в этом виде больших побед на родине. Но откуда им взяться, этим победам, если баскетбольная сборная Союза всё время в зарубежных поездках? Одну неделю в Югославии, другую в Америке, потом на Кубе или в Бразилии, или... Ничего не поделаешь, не стоит рассчитывать на золотую медаль в двух таких разных видах.

Пека закладывает руки за голову. Мало ли, что не стоит! А если хочется думать? Ведь там, в Америке, они не целыми днями бросают по корзине. Иногда выдаётся же и свободное время. И как раз, когда неподалёку от их гостиницы начнутся олимпийские отборочные соревнования американских прыгунов, у него окажется свободное время. Пека шевелит пальцами ног и придумывает для всех американских газет огромные заголовки:

СОВЕТСКИЙ БАСКЕТБОЛИСТ НАМНОГО ПРЕВЗОШЁЛ НАШИХ ОЛИМПИЙСКИХ КАНДИДАТОВ ПО ПРЫЖКАМ В ДЛИНУ!

ФАНТАСТИЧЕСКИЙ ПРЫЖОК НА СТАДИОНЕ В ЛОС-АНДЖЕЛЕСЕ!

НЕУЖЕЛИ РЕКОРД ВЕКА, УСТАНОВЛЕННЫЙ РОБЕРТОМ БИМОНОМ, БУДЕТ ПОБИТ УЖЕ В НЫНЕШНЕМ ГОДУ?

Пека усмехается. Фантастический прыжок? Это они там так могут думать. Пека-то знает, на что он способен. Настоящий фантастический прыжок они увидят лишь на Олимпийских играх. Тогда сто тысяч человек — все, как один, вскочат со своих мест, и от этого взрыва восхищения едва не погаснет огонь на башне. Несмолкающие овации. Пеку унесут со стадиона на руках. Зелёное поле стадиона, колоссальная масса народу и светящиеся на табло цифры 9.00 кружатся у него перед глазами. Пеке кажется, что и он кружится вместе со всем этим. Сила притяжения Земли на него больше не действует. Пека теперь, как птица, нет, ещё легче, как бабочка. Стоит только подумать об этом, и уже он летит.

Но полетать ему всё-таки не удаётся. Сильный рывок возвращает бабочку обратно на землю.

— Что за спаньё среди бела дня? — спрашивает голос, в котором нет и тени восхищения. — Вставай! — И Пеку снова дёргают за ногу.

Мать вернулась домой. Она вошла так тихо, что уснувший Пека даже не услыхал этого. Мать увидела на столе в кухне немытую посуду, забытые посреди передней туфли, мусорное ведро, которое Пека должен был вынести ещё утром.

Пека, вздыхая, садится. Спина побаливает, во сне он отлежал её. Давно пора бы матери купить новый диван.

Мать снова заглядывает в дверь. Демонстративно ставит накрытое газетой ведро у порога комнаты. Пека понимает, что выхода нет. Придётся взять это проклятое ведро и вынести его. Он уже берётся за ручку, когда что-то всплывает в памяти.

— Ма-ам, а ты справку получила?

Мать не отвечает. В кухне бренчит посуда.

— Ты освобождение получила? — спрашивает Пека погромче. — Эту врачебную справку? Сама же говорила, что она сегодня придёт к тебе делать укладку.

Но ответа всё нет. Мать капитально не в духе, думает Пека. Наверно, какая-нибудь неприятность на работе. Сейчас она, конечно, объявит, что не собирается больше выпрашивать для Пеки справки. Будто ей приходится выпрашивать. Да за красивую причёску женщины на всё готовы. Мать сама это говорила.

— Слушай, ма-ам, ты получила справку? — не унимается Пека.

Из кухни по-прежнему слышится лишь звон посуды. Что бы это могло так испортить настроение бедной вдове? — думает Пека и опирается спиной о стену. — Неужели она сейчас вдруг заявит, что если другие не умирают на уроках физкультуры, то Пеке тоже нечего опасаться за свою жизнь.

Нет, обошлось. Пека слышит лёгкий щелчок. Затем шуршание бумаги.

«До первого июля!» — Пека быстро пробегает взглядом по справке. Больше, чем надо. Дальше он не читает. Дело в шляпе. Мать могла бы сразу сказать. Старик-физрук и теперь не сможет помыкать им. Паю, на кольца! Паю, на старт стометровки! Дудки! У нас новая справка. Треугольная печать поликлиники внизу и всё, как положено. Безногого... хм... танцевать не заставишь.

Теперь можно и ведро вынести.

Слегка ссутулившись и согнувшись под тяжестью ведра, Пека спускается по лестнице. Ящики для мусора стоят за домом в кустах сирени. Пека уже было направляется туда, но замечает стоящих возле дома мальчишек. Пека не знает никого из них. Мальчишки небольшие, но всё-таки... Кто их знает.

Недолго думая Пека делает поворот на девяносто градусов и, держась поближе к стене, направляется в сторону соседнего двора.

Не всё ли равно, в какой контейнер опорожнить ведро?

Неожиданно для себя Анту принялся утешать её:

— Напрасно ты так думаешь. Плавать может каждый выучиться. Только нельзя трусить.

Он понимал, что этим утверждением отрезает себе все пути к отступлению. Теперь ему уже никак нельзя признаваться, что на самом деле воды тут чуть повыше колен. Девчонка по ошибке приняла его за пловца, а у него не хватило духу опровергнуть её заблуждение, теперь он вынужден был продолжать играть принятую на себя роль. И вытянувшись в воде, он повторил своё хождение на руках, упираясь пальцами в дно.

Девочка тем временем расстегнула платье-халат. Под ним виднелся вишнёво-красный купальник.

— Анту! — окликнула она вдруг движущегося в воде парнишку. — А ты старая рыба?

Долговязый опять сел на дно.

— Что? — не понял он.

— Ты уже давно умеешь плавать?

Кровь опять бросилась мальчишке в лицо.

— Это... как сказать. Как посмотреть.

— Ясно, давно, — по-своему решила Хелин. — Я же вижу. А ты как учился? С надувной подушкой? Или на доске под животом?

— Да-а... по-разному пробовали. — Парнишка сглотнул и с тоской глянул в сторону берега. Он ощутил первую лёгкую дрожь. Постепенно холод стал пробирать его.

Девочка вошла в воду. Она медленно продвигалась в ту сторону, где, как знал Анту, дно реки уходило в глубину.

— Мой отец говорит, что лучше всего учиться прямо так, без спасательных средств. Но всё же одна я побаиваюсь. К счастью, ты оказался тут.

— Я... Мне нужно суп варить, — сообщил Анту, но она не обратила на его слова никакого внимания. Делать нечего, мысль выбраться на берег пришлась оставить.

Хелин уже окунулась в воду.

— Теперь поучи меня, — взяла она инициативу в свои руки. — Ты на глубине покажешь мне, а я тут на мели попробую повторить.

Лицо девочки светилось таким усердием, что вторая попытка парнишки отказаться умерла не родившись.

Он сжал едва не клацающие от холода зубы и, вытянув вперёд руки, погрузился в воду. И сразу же выяснилось, что дно в этом месте круто уходит вглубь. У Анту даже возникло на мгновение знакомое ощущение жути, но тут же пальцы его наткнулись на лежащий на дне камень.

— Здорово! — сказала девчонка. — Покажи, как ты ногами делаешь: «ножницы» или по-лягушачьи?

Взбивая тысячи брызг, Анту двинулся дальше. Только теперь он старался держаться весь в воде. Даже голову погрузил наполовину в воду. В ухо попала вода, ухо сразу же заложило, но он решил потерпеть. Что ему ещё оставалось.

— Здорово! — сказала девчонка. — Посмотри теперь, как у меня получится.

Глубоко вздохнув, она легла на воду и, как сумасшедшая, замолотила ногами.

Парнишка шагнул было в сторону берега, но взгляд девчонки вынудил его остановиться.

— Ну как?

Анту опять сглотнул.

— Вообще-то... ничего. Только... спину нельзя так высоко высовывать. И ногами тоже... двигай помедленнее.

Ему пришлось снова продемонстрировать ей всё. На сей раз вода попала в оба уха. Пальцы заскользили по гладкому камню, и перепуганный Анту отфыркивался, как тюлень. Он готов был удрать, но лишь одна надежда, что всё это не может больше долго продолжаться, удерживала его на месте. Должно же девчонке надоесть.

Но ей не надоедало. Чем больше она плескалась, тем довольнее становилась.

— Скажи честно, Анту, лучше у меня теперь получается?

— Получается, получается, — торопливо подтвердил парнишка. — Гораздо лучше получается.

И тихонько добавил:

— На сегодня, пожалуй, хватит?

Девочка сделала вид, будто не услыхала его.

— А знаешь, Анту, — сказала она, вылезая на торчащий из воды огромный камень, — в чём моя ошибка? Как только руки перестают доставать до дна, начинаю бояться. Но ведь когда учишься плавать, бояться нельзя, верно?

Что ему было сказать? Он согласился с ней. И вдруг с неизвестно откуда взявшейся решимостью он снова хотел было двинуться к берегу, но девочка словно предугадала это.

— А теперь, — Хелин спрыгнула с камня обратно в воду, — покажи мне, как надо грести руками.

Противная холодная дрожь охватила всё тело мальчишки. Этого-то он и боялся. Бросая исподлобья взгляды в сторону камня, он уже в который раз опустился в воду. Он вытянул левую руку вперёд для гребка, когда кончики пальцев правой коснулись гальки на дне, и разом ощутил жуткое чувство неуверенности. А что, если опускающаяся вниз рука вдруг не достанет до дна?

При каждом гребке он теперь на короткий отчаянный миг терял опору. Он с удовольствием опустил бы одну ногу на дно, но этого нельзя было делать. Господи, когда же ей надоест?

Тренировка рук у его ученицы шла не так успешно, как движения ногами. Девочка, видимо, и сама об этом догадалась, потому что она вдруг встала на ноги и осталась стоять, грустно опустив плечи.

Она, кажется, собиралась уйти, но — странное дело — мальчишку это не обрадовало.

— Хелин, — сказал он тихо.

Девочка не подняла головы.

— Хелин, — повторил мальчик ещё настойчивее. И поймав её взгляд, добавил: — Я ещё раз покажу тебе.

Только теперь девочка вспомнила о зелёном мяче. Одной рукой крепко прижимая мяч к груди, она гребла вдоль берега взад-вперёд. И словно тень двигалась посреди реки рядом с ней льняная голова мальчишки.

Они оба были возле камня, за которым начинался омут, когда девчонка вдруг вскрикнула. Анту быстро стал ногами на дно. Примерно в полутора метрах от него скользил вниз по течению зелёный мяч.

— Поймай! — крикнула девочка. — Поймай его!

До мяча было уже не дотянуться. С отчаянной решимостью мальчишка набрал в лёгкие побольше воздуха и устремился в погоню за мячом. Он и не заметил, как дно ушло у него из-под ног. Мяч был так близко, и Анту думал лишь о том, как схватить его.

Он поймал беглеца возле первых кустов ольшаника. Тяжело дыша, мальчишка прижал мяч к груди и лишь тогда оглянулся. Лицо его стало каким-то странно напряжённым. В выражении его лица были и тревога, и радость, и сомнение. Больше всего было сомнения.

Левый, искоса поглядывающий на кусты ольшаника глаз мальчишки начал нервно подёргиваться. Анту медленно вытянул мяч вперёд, глубоко вздохнул и затем, словно поддавшись искушению, разжал руки.

Легко, будто бабочка, скользил зелёный шар над омутом. Готовый каждую минуту схватить мяч, последовал за ним мальчишка с льняными волосами.

Далеко по другую сторону омута он выбрался на берег. Он до смерти устал, но одним-единственным движением стряхнул с себя эту усталость. Ничего не видящими глазами посмотрел он на девочку, вылезшую на камень, прошёл мимо неё, бросил мяч на траву и вдруг пустился бежать. Высоко задирая ноги, бежал он в сторону деревни, и вскоре до реки долетел его крик:

— Сийм! Лембит! Свен! Ребята! Ребята!

Девочка на камне поглядела ему вослед с довольной улыбкой, расправила плечи, пружинисто присела и, вытянув руки, сноровисто нырнула вперёд головой прямо в тёмную воду омута.

Сколько я себя помню, летом я всегда жил у дедушки, конечно, не считая годы болезни. Дом дедушки стоит на краю совхозных земель. Маленький дом, возле него крохотная банька, высокий сарай и глубокий погреб. Настоящий хутор, говорит он сам, только вот хлева нет. Впрочем, там когда-то и был хутор. Кажется, маленький и бедный. Об этом свидетельствует оставшееся бог знает с каких времён название «Хюти» — «Хижина».

Про дедовский дом отец говорит, что если бы ему позволили по собственному желанию выбрать место, чтобы поселиться среди лесов, гор, лугов и полей, то и тогда не удалось бы сделать этого лучше, чем сделали те, кто построил Хюти. И в этом, по-моему, он почти прав. Почти, потому что хутор мог бы всё-таки располагаться поближе к реке или какому-нибудь другому месту для купания. Всем остальным я был вполне доволен.

Если выйти во двор, стать лицом к северу, то видно, как за лугами большие и маленькие машины катятся в сторону Таллина или Тарту.

— Простор! Его-то мне и не хватает между городских стен, — говорит мать, глядя в эту строну. И глубоко вздыхает.

Но если с этого же самого двора глянуть на юг, увидишь сразу же за оградой молодой сосновый лес, слева от него лиственная рощица, справа ельник, между ними группами высокие сосны, полоса вырубки, небольшой заболоченный ольшаник и так далее, и так далее — вперемежку песчаные пустоши, болота, кустарники, чащи, и так до самой реки, которая текла далеко от Хюти, и поэтому я ещё никогда её не видел.

— Девственная природа! Вместо того, чтобы наслаждаться ею, я сижу в конторе, — говорит отец, глядя на юг, затем раздувает ноздри, потягивает носом и спрашивает хрипло:

— Куда опять задевался мой томагавк? Пахнет диким кабаном.

— Дед, — объявил я сразу же, в первый день, как только мы приехали на хутор. — Этим летом я буду спать не в комнате. Мы с псом поселимся в баньке.

— Хм, — отозвался дед. У него был такой обычай — хмыкать. На сей раз по его тону я сразу понял, что он не собирается указывать мне, где спать, что это полностью моё личное дело.

— Щенок может помешать тут в комнате, — уточнил я для ясности.

— Мхм, — снова подал голос дед, но уже совсем иным тоном. Теперь это означало, что об этом беспокоиться не стоит. Решение было принято. Банька стояла в дальнем конце двора, почти что в ельнике. Раньше я просто не осмеливался спать там. Но теперь мы ведь были вдвоём.

Сунув под мышку свёрнутый рулоном половик, я направился через двор, щенок не отставал от меня ни на шаг. Щенок служебной собаки должен иметь своё постоянное месте, так написано в настольной книге собаковода. На новом месте жительства с этого и следовало начать.

— Этти! — сказал я строго, когда половик был разостлан в углу. — Место, Этти, место!

Если вы читали книгу немецкого профессора Лоренца о собаках, то знаете, как важно добиться беспрекословного выполнения этой команды.

Щенок потряс головой, тряхнул ушами, зевнул и неохотно побрёл на половик. Кое-чему мы уже научились.

— Теперь, Этти, начнётся серьёзная жизнь, — продолжал я. Конечно же, я знал, что он не поймёт длинной речи, но это ничего не значило. Речь была больше для меня самого. «Воспитание служебной собаки дело нешуточное. Тот, кто обзаводится служебной собакой, берёт на себя тяжкий груз. Он берёт на себя ответственность», — так сказал мне отец. Это было последнее, чем он пытался отговорить меня. Он выкатил эту «ответственность» сквозь зубы, словно бомбу или гранату, которая при неосторожном обращении может взорваться.

— Щенок, то есть ты, Этти, — продолжал я словами книги, — должен в период интенсивного роста очень много бегать, учти это. — Шли последние месяцы перед началом Олимпийских игр в Монреале, и я вдруг почувствовал искушение завершить свою речь олимпийским призывом «Цитиус! Альтиус! Фортиус!», но для вислоухого щенка это было бы всё же, пожалуй, слишком.

— Бег, пища, сон! — сказал я ему торжественно. И это он понял. Во всяком случае перестал таращить глаза. Глубоко вздохнув, он положил голову на лапы и блаженно засопел.

Что такое ответственность, начинаешь полностью понимать, пожалуй, лишь тогда, когда от тебя зависит чья-то судьба. Пока мой вислоухий спал на своём половике, я мог ещё и ещё раз подумать о том, что теперь от меня зависит, вырастет ли из этого лохматого клубочка ленивая тварь, хилая и трусливая собачонка или сильный, ловкий и смелый пёс, друг человека, как говорит немецкий профессор Лоренц. Странно, в школе не переставая твердят, что всё зависит от нас самих, что мы на каждом шагу отвечаем за свои действия, но мы же не воспринимаем этого всерьёз. Мы прекрасно знаем, что, если дело обернётся совсем худо, в школу вызовут родителей и ответственность будет возложена на них.

Но мне-то теперь не на кого будет свалить ответственность. Да я и не хотел этого. Я взял книжку с фотографией собаки на обложке и прочёл ещё раз:

«Для нормального развития щенка необходимо, чтобы он мог много двигаться. Весьма развивающе действует игра с другими щенками, плаванье и бег по лесу».

Других щенков взять мне было неоткуда. Рассчитывать на плавание тоже не приходилось. Оставался бег по лесу. Этому ничто не препятствовало. Лесов вокруг хватало.

Сон у щенка короткий. Часа через два мы уже выбрались на проходящую за сараем лесную дорогу.

— Ну, Этти, — произнёс я ободряюще. — Давай теперь. Поди, погляди, кто сидит там за кустом. Иди давай, лопоухий!

Я нарочно не сказал, что ему полезно бегать, что это в его же интересах. В школе без конца твердят это, иногда несколько раз на дню. И от этих надоедливых поучений возникает желание нарочно сделать, именно то, что не в твоих интересах.

— Бегать здорово, — сказал я своей собаке. — Прямо настоящая забава. — И чтобы добиться большей убедительности, причмокнул. — Беги, Этти, тут простора достаточно!

Он посмотрел на меня, вильнул хвостом в знак согласия и сунул нос в кустик травы у обочины. Он и не думал никуда бежать. У него и без того было чем заняться. Он обнюхал обе обочины, наступил лапой на снующих взад-вперёд по муравьиной тропе перепончатокрылых насекомых, покосился на дятла, долбившего ствол сосны. Проделав всё это, он улёгся в песчаной автомобильной колее и хитровато уставился на меня. И не встал на ноги, пока я не пустился удирать от него.

Но тогда уж он бросился за мной. Мчался так, что задние ноги не поспевали за передними. Когда он нёсся во весь дух, казалось, будто передняя и задняя половина его тела бегут как бы отдельно, сами по себе. Передние лапы вроде бы не в чем было упрекнуть, но задние тащили тело куда-то вбок, и было похоже, что вот-вот, сию секунду, он завалится в канаву.

— Ну, до Затопека тебе далеко, — сказал я ему, когда он благополучно скатился с холма и принялся кувыркаться на мху. — Да, ты, конечно, не Затопек[2] и не Лассе Вирен[3], но хорошо, что хоть так получилось. — Честное слово, если ноги бегут вразнобой, можешь быть доволен, что не полетел вверх тормашками.

Не знаю, заметил ли он, что и себя я не мог считать ни Затопеком, ни Виреном. Господи, неужели я совсем разучился бегать? Я знал, что человек может забыть всё что угодно. Кто вынужден месяцами лежать, тот разучивается даже ходить. Но я лежал не так уж долго. И притом с перерывами.

Леса за домом деда были изрезаны заросшими травой дорогами, по которым возили брёвна. Первая из них сворачивает метрах в двухстах от хутора Хюти, к голой песчаной пустоши, затем разделяет надвое посадки сосен и вскоре пересекается с широкой просекой, ведущей к гравийному карьеру. Отец называет эту просеку Невским проспектом. По этому Невскому можно вернуться обратно на хутор Хюти; другая дорога — по ней обычно возят брёвна — сворачивает на песчаную пустошь лишь метров на пятьдесят дальше, однако тут же отклоняется в сторону болота и делает большой крюк. Но в конце концов и она выходит на Невский.

Первая и вторая кольцевые дороги, так назвал я их про себя.

Поначалу нам было достаточно первой. Конечно, я не смог с первого раза пробежать весь круг без остановки. Тут ведь было больше километра. Но и щенок чувствовал себя не лучше. Ему тоже требовалась передышка. Так мы и трусили, переводили дух, трусили дальше и снова переводили дух.

Я, наверное, никогда не забуду день, когда меня окончательно выписали из больницы.

— Доктор, что он может делать, — спросила мать у врача, который просверлил мне в берцовой кости дырочки, укрепил в дырочках иглы шприцев и через них неделями закапывал лекарства.

— Всё, — сказал врач по обыкновению резко.

— И бегать тоже? — спросила мать дрожащим голосом. — Играть в волейбол, футбол? Шалить с другими мальчишками?

— Милая моя! — выпалил врач вовсе не любезно. — Сколько раз надо вам повторять? Мальчик теперь абсолютно здоров!

Но, видимо, ногам моим абсолютно не было дела до того, что меня признали здоровым. Они как-то не желали подниматься, отказывались бежать. Мне даже казалось, что они скрипят и визжат, как несмазанные колёса. И я радовался про себя, что там на выставке не наткнулся на щенка постарше и побольше. С таким бы я, пожалуй, и не совладал.

С Этти я пока что справлялся. Книга по собаководству требовала как можно больше двигаться, и это лопоухий получал. По утрам, стоило мне только вскочить с постели, мы устраивали танцы-шманцы, как называет дедушка утреннюю зарядку. Раньше я терпеть не мог утренней зарядки. Все знают, что она полезна, и я тоже знаю. Но сколько человек из тех, кто знает, открывают по утрам окно и начинают «в стороны — вместе» и «поднять — опустить»? Сонная расслабленность ещё держится в тебе, так хочется поваляться в постели, суставы потрескивают, спину никак не разогнуть, ноги словно деревянные... Нет уж, благодарю покорно... Бодрый донельзя голос тётеньки, ведущей радиозарядку, на меня тоже не действует. Я не столь наивен, чтобы думать, будто она в момент передачи приседает и выпрямляется перед микрофоном. Передача наверняка записана на плёнку ещё неделю назад, и не рано утром, а в какой-нибудь спокойный послеобеденный час.

Этти тоже был весьма благодарен. По утрам он особенно ленив. Он преспокойно усаживался в дорожную пыль и, ясное дело, даже слышать не хотел о том, чтобы подальше отойти от сарая. Я мог сделать пятьдесят шагов, мог удалиться шагов на сто, но он сидел, как приклеенный, развесив уши. Только после того, как я уходил за кусты, опускался на четвереньки и вот так, по-собачьи, появлялся оттуда, он пускался бежать ко мне. Любопытство — одна из движущих сил истории человечества. Это я где-то вычитал. На собак это тоже распространяется. Чтобы Этти занимался по утрам, мне каждый раз приходилось выдумывать что-нибудь новенькое.

С наступлением дня Этти становился гораздо живее. В полдень первым выбегал за ворота, мчался за сарай и останавливался на дороге, поджидая меня. Ни разу не помчался он вниз по отлогому склону холма, пока я тоже не показывался на дороге. Хотя я и знал, что он с нетерпением ждёт минуты, когда сможет поприветствовать свою черепаху.

Черепахой мы прозвали широкий горбатый камень на краю песчаной пустоши. С первого же дня жизни в деревне стоило Этти увидеть этот огромный валун, как нос его начинал вздрагивать. Он никогда не забывал свернуть к камню. Даже в тех случаях, когда я на этом месте прибавлял скорость. Что его привлекало, я так никогда и не узнал. Сколько я ни присматривался, я не мог обнаружить у камня никаких особенностей. Возможно, мне следовало бы и обнюхать его. Но человеческое обоняние, как известно, в двадцать раз слабее собачьего. Могу только предполагать, что «черепаха» — почтовая контора лесного населения, нечто вроде валяющегося в прерии черепа буйвола, как в рассказах Сетон-Томпсона о животных.

— Ладно, — подумал я. — Задаёшь другим загадки, зададим и тебе. — Я присмотрел для себя красивый пирамидальной формы куст можжевельника, заблудившийся среди сосен. Этти направился обнюхивать свою «черепаху», а я чуть погодя свернул к можжевельнику. Втягивая ноздрями горьковатый запах, гладил его ветки и делал вид, будто мне бесконечно интересно. Щенок, конечно, тотчас же оказался тут как тут и принялся обнюхивать куст со всех сторон — растерянно поглядывая вверх. Я скрыл усмешку. Око за око, дружочек. Пусть у каждого из нас будут свои секреты.

Обычно до обеда мы делали маленький круг, а под вечер — большой, который достигал края болота. Не могу сказать, сколько мы при этом пробегали. Сначала я говорил себе: «От засохшей ели до раздвоенной берёзы». Или: «От столба до большого пня». Или: «От одной поленницы на обочине до другой». Сначала такие вехи требовались мне, чтобы ноги сами собой раньше времени не перешли на шаг. Но потом, может быть, месяц, может быть, полтора спустя, я стал свободно переходить с ходьбы на бег, а с бега на ходьбу. Мне не требовалось и думать об этом. Означало ли это, что к ногам постепенно возвращалось умение бегать? Что скрипучие шестерёнки колен разработались?

И с Этти произошли большие изменения. Когда он задерживался у своей «черепахи» и потом со всех ног мчался за мной через вырубку, он больше не падал в ямы на посадочных полосках. Наскакивая на кочки, он больше не кувыркался через голову. И вернувшись из лесу, он не ложился сразу, как бывало сначала, во дворе, на травке. Что касается щенка, то тут всё объяснялось, конечно, просто: он подрос и окреп. Он усердно глотал таблетки кальция и наращивал кости и мускулы. И он вышел из младенческого возраста.

— Слушай, породистая собака Этти, слушай, лев ты этакий, — сказал я однажды вечером, когда мы только что вернулись из леса. — Ты уже довольно большой пёс. Так вот, не думаешь ли ты, что пора нам осваивать новые охотничьи угодья? Сколько можно кружить тут, вокруг дома? В лесу полно дорожек и тропинок. Может быть, где-то ждёт тебя новый и гораздо более интересный почтовый камень?

Он внимательно посмотрел на меня и, честное слово, кивнул. Но скорее всего это получилось случайно. Потому что на следующий день, когда я не свернул в конце дороги на второе кольцо, а потрусил дальше, он уселся — плюх! — на белый песок. И морда его выражала твёрдое намерение не двигаться с места, дождаться меня, пока я не пойму свою ошибку, не поверну обратно на правильную дорогу в сторону песчаной пустоши.

Почти ежедневно я учил его подходить по команде. И теперь у меня тоже имелось два-три печенья, но ничего не вышло. Этот лопоухий и ухом не повёл, когда я позвал его. Его трёхмесячный ум подсказывал ему, что я ошибся дорогой. И он не собирался ошибаться вместе со мной. Умей он свистеть, он сейчас сделал бы это. Но поскольку свистнуть Этти не мог, а залаять не догадался, он ограничился ожиданием.

Если проводишь со щенком дни и ночи, то, пожалуй, вполне естественно, начинаешь разговаривать с ним, как с себе подобным. В больнице я разговаривал с пауком. Это был маленький хитрый крестовичок, который по утрам бегал взад-вперёд по потолку над моей кроватью. Я рассказывал ему, сколько дней ещё будут держать у меня в берцовой кости эти иглы и что я стану делать, когда выпишусь из больницы. Помню, обещал поехать в деревню и посидеть под ивою на краю канавы. При этом я не имел в виду никакой конкретной ивы. Просто ива означала для меня свободу, освобождение от запахов лекарств и бинтов.

Но теперь ива на краю канавы существовала на самом деле. Большая старая ракита, она росла тут же, где презревший новые охотничьи угодья щенок грелся на песке. Только у меня не было желания сидеть под деревом.

— Слушай, Лопоухий, — сказал я, стоя перед щенком, расставив ноги. — Тут не было никакой ошибки. Яйцу не следует учить курицу. Я направился как раз туда, куда надо было. Нельзя же всю жизнь трусить по протоптанной дорожке. Пора уже прокладывать собственные пути.

«Прокладывать собственные пути» — произнеся эти слова, я почувствовал, что они немного щекочут моё самолюбие. Ведь такие слова не всегда приходят на ум. Довольный собой, я повернулся спиной к упрямому щенку и пошёл прочь. И гляди-ка, на сей раз он бросился вслед за мной. Поначалу неохотно, но затем всё более набирая разгон.

Так далеко от дома я раньше не уходил. Дороги, чтобы проехать на велосипеде, тут не было, а пешком далеко ли уйдёшь. Бегом, конечно, другое дело. Совсем другое. Может быть, и не пять вёрст за четверть часа, но что-то вроде того. Путём, которым мы теперь направились, пользовались и до нас довольно часто. В сырых низинах я заметил вмятины, оставленные гусеницами трактора, довольно свежие следы сдвоенных шин грузовика и зубчатый орнамент подошв больших резиновых сапог. Рядом со следами сапог тянулся узкий, глубоко врезавшийся в мягкую почву след колёс велосипеда. Кто-то вёз из лесу на велосипеде что-то тяжёлое.

На высоких местах следы были плохо различимы. Поэтому я и не понял, куда же свернул грузовик. След его шин с затейливым рисунком вдруг пропал. Но старая дорога для возки дров с крохотными ростками ёлочек в старых колеях, тянулась дальше.

— Ну, друг и товарищ, — сказал я щенку, который уже давно тоскливо поглядывал в сторону дома. — Смотри теперь во все глаза. Эти старые лесные дороги, известное дело, — они разветвляются туда и сюда, потом пойди пойми, откуда именно мы пришли.

Впрочем, предупреждать щенка было глупо. Собаке не требуется запоминать берёзы с тремя верхушками или растущую из пня ёлочку, чтобы найти дорогу. Её нюхалка, которая в двадцать раз чувствительнее человеческого носа, безошибочно выведет по следам назад. Это мне надо глядеть во все глаза.

Я искал ориентиры поприметнее. Их тут хватало. Провалившееся подстожье на бывшем лесном покосе, пружинящая под ногами гать из хвороста в мокрой низине, полоска розовой материи, неизвестно кем привязанная к ветке. В одном ельничке я обнаружил даже замшелую каменную ограду.

От покосившегося сарая, раскрытый чердачный люк которого глядел, словно пустая глазница, мы повернули назад. То есть, повернул я. Щенок так далеко и не забежал. Он уже давно отстал от меня шагов на тридцать-сорок. Боялся он незнакомых, далёких от дома мест, что ли? Но тогда он должен был бы держаться возле меня. Наверное, Этти устал, подумал я, испытывая затаённую гордость. Ага, стало быть, дело дошло до того, что я при своих двух конечностях, одна из которых к тому же вся продырявлена, утомил четыре, здоровые, собачьи. Да-да, теперь, значит, дело обстоит так же, как у одного отцовского знакомого, который бегает со своим догом по болотистому лесу в Пяэскюла и всегда хвастается: вообще-то бегал бы больше, да собака не выдерживает.

— Бедный Этти, — сказал я нежно. — До дому-то ты всё-таки доберёшься? Может, взять тебя на руки? Хочешь?

Ещё чего! Когда этот лопоухий понял, что теперь мы в самом деле возвращаемся, он помчался со всех ног. Он враз стал другой собакой. Забежав вперёд, он спрятался в траве, нос торчком, уши прижаты к голове, коричневые глаза сверкают, словно лаковые пуговки. А когда я поравнялся с ним, он подскочил, и прыгая, как безумный, пытался лизнуть меня языком в лицо.

Вернувшись домой, я сделал щенку небольшой выговор:

— Выходит, ты страшный лентяй. Бегать тебе просто неохота. А бег тебе полезен, разве ты сам не понимаешь?

Понял, конечно. Сразу же помчался к старому волейбольному мячу, который я дал ему для игры. Борясь с мячом, он раз десять перевернулся вверх тормашками, но затем, наконец, схватил его зубами и принялся таскать по двору. Конечно, он хотел, чтобы я пустился догонять его, но у меня просто больше не осталось сил. По сведениям дедушки, от Хюти до того сарая с чердачным люком было километра четыре. Стало быть, мы совершили пробежку в несколько раз длиннее, чем обычно.

С этого дня мы больше не бегали по своим кольцевым дорогам. Я вдруг почувствовал страсть к открытиям. Куда поехал грузовик, следы которого мы потеряли? Откуда ведут узкие колеи велосипедных колёс? Где же река, о которой дедушка так много рассказывал? Сбегаем, а, Этти?

Выговор подействовал. Побежали. Больше он не отставал, теперь он семенил впереди меня. И лишь когда тропа раздваивалась, он останавливался и ждал меня, склонив голову набок, словно спрашивал, куда свернуть.

Куда ведут лесные тропы? Кто протоптал их? Иногда мы легко находили ответ. Например, когда тропа обрывалась на зелёной от зарослей черники лесной поляне или вела к клочку покоса, вклинившегося в край болота. Значит, сюда ходят по ягоды или косить сено. Но иногда мы попадали на тропки, возникновение которых трудно было объяснить деятельностью людей. Тогда я говорил Этти:

— Это наверняка тропа какого-то животного. Ну-ка, принюхайся, может, узнаешь по запаху, кто её протоптал?

Он делал это сейчас же. Стоило мне лишь указать на что-то, как он уже совал туда свой нос. Ньюх, ньюх, ньюх — старательно принюхивался щенок и затем сообщал своё мнение звонким лаем. Он узнал хозяина лесной тропы.

Никто лучше меня не знает, что значит для человека способность передвигаться. Когда у меня из берцовой кости вынули иглы, когда мне разрешили вставать, когда я понял, что могу ступать на обе ноги, не чувствуя при этом острой боли, я сначала ничего другого не хотел, как только ходить, ходить, ходить. Неуклюже пошатываясь и покачиваясь. От стола к окну, из одной комнаты в другую, на двор и на улицу. Но того, что и бег может доставить почти столько же радости, я тогда не знал. Этого не знает большинство людей. Да и не узнает, если не попробует, если останется для них неизведанным такой бег трусцой по пахнущим смолой и хвоей пригоркам, среди низин, где растёт болотный багульник, белоголовая пушица и терпко пахнущие кусты таволги.

Да, без ног, способных бегать, я никогда бы не попал в самые дальние закоулки леса за хутором Хюти. Не обнаружил бы ель, которая поднималась над рекой из прибрежного кустарника как огромная зелёная башня, прямо в поднебесье, без единого просвета между зелёными колючими лапами. Остался бы неувиденным поднимающийся горкой между болотными берёзами Барсучий остров, под которым был целый подземный город, и его более плоский остров-близнец, на котором штук сто ёлок, потерявших хвою и кору, росли так близко одна к другой, что возникало впечатление, будто это орган, огромный лесной орган с навеки замолкнувшими трубами.

Нет, если бы я только ходил, всё это осталось бы неувиденным. Пока я сюда дошёл бы, комары сожрали бы меня вместе с моими кедами производства фабрики «Пыхьяла». А так удалось удрать от комариной стаи.

До сих пор наши пробежки в лесу были всё же больше «прогулочным бегом», но вот наступил день, когда мне пришлось напрячь всю свою силу и волю.

Однажды под вечер мы бежали по холмам, заросшим смешанным лесом, и наткнулись на куст сирени. Но, судя по всему, Этти, то и дело забегавший вперёд и зазывно оглядывавшийся, не придал теперь нашему открытию ни малейшего значения.

— Глупый ты пёс, — сказал я ему. — Этот сиреневый куст таит в себе гораздо больше тайн, чем дурацкие пни, которые ты так старательно и радостна обнюхиваешь. Скажи, откуда тут в лесу взялась сирень?

Конечно же, он не знал. Да и вообще ответить на этот вопрос трудно. Как попадают в лес кусты смородины, малина, яблони — объяснить легко, но ведь семена сирени птицы не клюют. Кто же мог помочь этой сирени перебраться за многие километры? Был бы там дом поблизости, я подумал бы, что когда-то давным-давно, когда везли саженцы, одно растеньице просто потеряли по дороге, но в этих местах ведь жилья не было. По крайней мере дедушка об этом не рассказывал.

Этти вертел головой и при этом смотрел так, словно понимал, что на пень, который лишь немножко попахивает мышами, не стоит и времени тратить. Опустив нос к земле, он бегал вокруг сиреневого куста, пока вдруг не бросился разгребать лежалые листья и обломки сухих веток.

Этот уже немного повзрослевший щенок был гораздо предприимчивее, чем я мог предполагать. С помощью своих двух передних лап он секунд за двадцать раскрыл тайну сиреневого куста. Из-под мусора и слежавшихся листьев показался раскрошившийся угол фундамента.

Но показалось и нечто другое. Щенок неожиданно взвизгнул и невиданным до сих пор прыжком бросился на спину. Несколько секунд я не мог различить, где у него ноги, уши и хвостик. Скулящий клубок шерсти крутился в траве и замшелом подлеске, пока, наконец, вдруг не раскрутился, встал на ноги и бешенно закружился.

Из угла фундамента слышалось воинственное жужжание. Ясно, надо удирать пока не поздно. Я свистнул и побежал в сторону дома.

Спустя мгновение Этти пролетел мимо меня. Как ракета, как чёрная молния, как тот, кто, попав в тяжёлое положение, видит спасение лишь в стремительном бегстве. Я свистел, звал его, он и внимания не обратил. Убежав вперёд метров на сто, может быть, на полтораста, он со всего маху бросился опять на землю и принялся кататься по траве.

У меня похолодела спина. По пути сюда мы прошли немного по шоссе. Этти, конечно, на поводке. Я хотел, чтобы он понемногу привыкал к автомобилям. А что если он теперь помчится той же самой дорогой назад домой? Сколько задавленных машинами собак видел я из окошка автобуса. Можно ли надеяться, что сейчас, обезумев от боли, он сможет соблюдать осторожность?

— Этти, сюда! — крикнул я повелительно.

Он всегда подбегал, когда я звал его. Мы уже два месяца тренировались на подход по команде. Но теперь он не послушался. Странно вскидывая зад, он скакал передо мной, как галопирующая лошадь. Однако расстояние между нами не увеличивалось, скорее — уменьшалось.

Так быстро я в жизни не бегал.

Мысленно я прикидывал, далеко ли ещё до тропы, которая привела нас от шоссе на гребень холма. Семьсот, шестьсот, пятьсот метров? Я должен догнать его, пока он не добежал до неё. Должен по крайней мере догнать и бежать рядом с ним, чтобы затем повернуть и повести его за собой, подальше от шоссе, на наш старый добрый Невский проспект.

Дышалось ещё легко. Я свистнул. Конечно, вышла нескладно, тихо. Попробуйте-ка сами свистнуть на бегу, увидите, что получится. Но он всё же услыхал. Свист был нашим условным знаком. Это означало: ищи меня, догоняй. Свист действовал лучше, чем оклик по имени. По свисту он привык оставлять любое занятие и бросаться ко мне. Но теперь он лишь сбавил скорость и поглядел назад. Бросил один-единственный взгляд, не больше. И понёсся дальше.

Вот так оно и бывает, когда бегут наперегонки, подумал я. Видимо, я забыл как это бывает. Может быть, когда-то давно, до болезни я и бегал наперегонки, но теперь почувствовал себя первооткрывателем, почувствовал впервые, как колено больше ни за что не хочет подниматься, как шаг становится всё короче и в груди начинает жать, а на пояс как бы навешивают дополнительные гири. Неужели мне придётся познать и то, как полностью выкладываются в беге?

Нет, это осталось на другой раз. Я догнал его. Метров за сто до шоссе я не только догнал его, но и вырвался на шаг вперёд.

— Ну, Этти, — сказал я минут десять спустя, после того, как мы счастливо добрались домой и он прошмыгнул в свой угол, а я вытащил у него из шерсти на загривке двух раздавленных шершней и с брюшка сбил щелчком ещё одного, живого.

— Ты, конечно, не Затопек и я не Лассе Вирен, но и мы не такие уж слабаки.

Его хвостик застучал по полу. Наши точки зрения совпали, как говорит отец.

Как говорит отец. В это лето он говорил мало. Он и не смог по-настоящему побыть в деревне. «Сознательные люди понимают, что предприятие испытывает трудности и не добиваются отпуска на летние месяцы», — говорил он иногда, когда приезжал в Хюти, и пространно рассказывал, что отвечают сознательные люди своему директору, если тому всё же приходит в голову дать им отпуск летом.

— Не могу, товарищ директор, — отец заламывал руки, — ведь пла-пла-а-ан, ведь про-про-проект!

Так они и приезжали с матерью лишь на субботу и воскресенье навестить нас. Поддержать огонь в очаге, как говорит дедушка. Потому что и у матери на работе этим летом был пл-а-ан и про-про-проект.

Во время одного из таких приездов отцу захотелось отправиться вместе со мной и Этти в лес.

— Давай-ка мы с тобой, Эркки, как старые спартаковцы, — сказал отец, — зададим этому щенку жару. Скорость сто и все повороты прямые, а?

Метров четыреста-пятьсот мы и прошли, как спартаковцы. Этти, подпрыгивая и обнюхивая обочины, впереди, а мы топ-топ-топ — за ним. Затем отец удивлённо глянул на меня.

— Слушай, а ты не боишься, что мы загоним щенка до смерти?

Я не боялся. Продолжали бежать дальше.

— А ты не боишься, что от такого темпа у него дыхание собьётся?

Я и теперь ещё ничего не понял. Я не понял, пока он, пыхтя как паровоз, не остановился и не прохрипел:

— Спартаковцы сдаются. А вы жмите дальше.

Мы и жали. Немного погодя я оглянулся. Он стоял на том же месте, где остановился, лицо его выражало изумление, недоверие и ещё что-то, чему я не смог найти название. Что-то новое и чужое.

Ну, часа через два, когда мы все сидели в кухне вокруг стола, он опять был самим собой, такой, как всегда.

— Налей молока парню и этому псу-барбосу тоже, —-сказал он матери. — Им надо восстановить силы. Будут знать старого спартаковца, я, кажется, загонял их.

Я заметил, как мать вздрогнула и озабоченно посмотрела на меня. Но тут же выражение лица её смягчилось. Видно, она вспомнила, что отцовские слова обычно следует понимать наоборот. Странно, неужели после пятнадцати лет совместной жизни с отцом она может забыть об этом.

— Большой парень, большой пёс, — объяснил отец, пододвигая к себе кувшин с молоком. — Но стоило немножко пробежаться, как дух вон. Надо больше тренировать выносливость.

— Вот переселюсь раз и навсегда в деревню, тогда и начну тренироваться, — оказал я, глядя ему в глаза, и протянул ему свою кружку.

Лето прошло, словно пролетело, так было написано в каком-то отрывке в хрестоматии, и я могу это подтвердить. Думаю, что и Этти тоже. За два дня до начала учебного года отец приехал, чтобы окончательно забрать нас в город. Говорю окончательно потому, что он уже раньше хотел увезти нас, но я выторговал у него ещё несколько дней. Несколько дней леса, полей и реки. Да, и речных дней, потому что к тому времени мы бегали уже дальше леса.

Эта речка, где местами воды было только по щиколотку и тут же рядом глубокий омут, вдруг оказалась совсем близко от нас. А вместе с ней и склонившиеся над водой черёмухи, и играющие в стремнине в омуте гольяны и плотвички, и быстрое купание в удивительно прозрачной прохладной воде. Я беру свои слова назад. Расположение Хюти не оставляло желать лучшего. Место купания было не так уж и далеко. Пятнадцать минут лёгкого бега — разве это много?

— Теперь у твоего приятеля начнётся скучная жизнь, — сказал дедушка, когда мы стали собираться обратно в город. — Каменный дом, тесная квартира — не то, что здесь.

Конечно, это было не то. Я вдруг вновь почувствовал груз ответственности. Но я сразу же успокоил себя. Ничего, справимся. Две пробежки в день остаются в силе. Придётся лишь рано вставать по утрам, очень рано. К счастью, мы живём на окраине города. Лес, где можно побегать, совсем рядом, поблизости. Если мы с Этти утром, до того, как мне идти в школу, будем пробегать километров по пять, он вполне сможет потерпеть, пока я не вернусь домой.

И мы пробегали эти пять километров, Этти даже больше. Он водил носом влево и вправо, любопытство заставляло его то и дело убегать с дорожки в сторону.

Я невольно усмехнулся, когда наш милый Маннермяэ за день до осеннего кросса не дал мальчишкам футбольный мяч. Они — там были ребята не только из нашего класса, но и из других — хотели после уроков поиграть часок в футбол. Какая команда раньше забьёт десять голов.

— Ребята, ребята! Подумайте о завтрашнем дне, вы утомитесь!

Интересно, что он сказал бы, если б знал, когда на следующий день выстраивал нас на старте, что за каких-нибудь четыре часа до этого я, как обычно каждое утро, уже пробежал километров пять.

Просто смех — я никак не мог вжиться в атмосферу соревнования. Шестьдесят ног шлёпали впереди, рядом и сзади, а мне всё ещё казалось, словно мы с лопоухим Этти бежим вдвоём. Это странное чувство, что щенок бежит с нами, сопровождало меня всё время. И когда я где-то посреди дистанции прибавил скорость, то вовсе не из-за желания обогнать остальных. Просто мне вдруг показалось, что мой лопоухий свернул с тропинки что-то обнюхать. И мне пора удрать от него за поворот, чтобы он потерял меня из виду.

Как часто я вот так с ходу увеличивал скорость, и через несколько секунд покинутый мной Этти со страшным топотом догонял меня и забегал вперёд. Но теперь никто меня не догнал. Бегая с Этти, я никогда не оглядывался, но сейчас бросил быстрый взгляд назад. Артековские медалисты, баскетбольные тузы школы, звёзды лыжни — все эти любимчики папаши Маннермяэ ни капельки не прибавили скорости. Бок о бок и плечом к плечу топали они метрах в десяти позади меня, и вдруг я понял, что если только захочу, смогу увеличить этот разрыв ещё больше.

Хотел ли я?

Пожалуй. Пожалуй, даже наверняка. Прямо-таки непременно. В книгах бывают такие ребята, которые уступают победу, потому что кто-то другой желает её ещё сильнее. Я не верю, что так бывает в жизни.

Конечно, я хотел победить, когда обнаружил, что в состоянии сделать это. И хочу побеждать в дальнейшем, если только будет возможность.

Но будет ли?

Не знаю. Надо бы, пожалуй, спросить у лопоухого Этти.

1977

— Вроде бы похолодало, — переменил тему Тыну. — К дождю, что ли? — Погода всегда выручает. О погоде всегда можно что-нибудь сказать. — Дождь нужен точно... — собрался Тыну плести дальше, но тут Эрни всем телом повернулся к нему.

— Слушай... рановато вроде бы ещё об этом говорить... ну да ладно, ведь соседи по парте. Кое-что и впрямь изобретено. Странно, что никто раньше до этого не додумался. Знаешь, что я придумал? Удлинить прыжок с помощью рук.

Тыну уставился на приятеля, раскрыв рот и вылупив глаза. До сих пор, однако, все старались удлинить прыжок лишь за счёт более сильного толчка ногами. Теперь вдруг Эрни похваляется использовать для этого руки. Интересно, как? Уж не собирается ли он брать разбег на четвереньках?

Такого намерения у Эрни всё же не было.

— Понимаешь, — объяснял он. — Разбегаться я буду как обычно все разбегались до сих пор. Но как только я оттолкнусь от толчкового бруса, я вытяну руки и начну махать ими.

Тыну прищурился, поковырял пальцем в ухе. Он словно хотел убедиться, его ли это уши слышат слова Эрни, его ли глаза видят раскрасневшееся лицо Эрни Лудри. Глаза были его собственные и уши тоже, но всё равно Тыну не мог вообразить себе, как же выглядит этот новомодный прыжок Эрни.

— И как же ты... собираешься махать руками?

Лудри раскинул руки.

— Да тут других возможностей и нет. Только вверх-вниз. Как птицы крыльями.

— Вверх-вниз. Как птицы крыльями, — растерянно повторил Тыну.

— Точно, — подтвердил Лудри радостно. — Глядя на птиц, я это и придумал.

Теперь Тыну Сааре картина была ясна. Действительно, просто. Маши себе руками и взмывай в воздух. Только ведь человек — не птица, чтобы подняться в воздух, не говоря уже о том, чтобы полететь.

— Знаешь, Эрни, — возразил Тыну. — Это у тебя ведь только общие намётки. Ты забываешь, что у птицы-то крылья, а у тебя нет. Взмахивая руками, никто не может подняться в воздух.

Ничего не могло поколебать Эрни.

— Да ведь я, взмахивая руками, и не собираюсь подниматься в воздух. Я взлечу, как и все обычно, силой толчка. Но я рассчитал, что взмахи рук помогут мне лишь чуть-чуть дольше продержаться в полёте. Как раз настолько, чтобы прыжок получился длиннее. — И согнав щелчком с колена кровожадного овода, Эрни принялся продолжать свои земляные работы с таким спокойствием, словно он уже совершил этот длинный прыжок.

Между бровями Тыну пролегла лёгкая складка.

— Ну силён! — протянул Тыну насмешливо. — Просто восхитительно! Ты, стало быть, рассчитал! Уж не на пальцах ли? Или с помощью таблицы — единожды один? А училке математики ты уже рассказал об этом? Она загнётся от радости, когда услышит, что Лудри, имеющий переэкзаменовку, самостоятельно решает задачи высшей сложности. И на сколько же сантиметров удлиняет прыжок один взмах?

Но Лудри по-прежнему весело улыбался и сказал без малейшей обиды:

— Да я ведь не такой расчёт имел в виду. Я ничего не высчитывал. Просто хотел сказать, что строя план взял на учёт и помощь рук.

Тыну по-прежнему морщил лоб.

— Тоже мне изобретатель нашёлся, — проворчал Тыну. — Может, и патент возьмёшь, а? Честное слово, Эрни, ты просто удивляешь. Люди уже несколько тысяч... да какое там тысяч... несколько сот тысяч лет назад спустились с деревьев на землю. Большую часть времени с тех пор они скачут на своих двоих и через расщелины и через ручьи. Если бы махание руками вверх-вниз помогало делать прыжки подлиннее, как же за всё время железного, бронзового и каменного века — и какие там ещё века были? — никто этого не заметил? Подумай же сам!

Лудри думал. Это было видно по его лицу.

— Они не могли заметить. Они ведь не на соревнованиях бегали и прыгали. Они делали это охотясь. Но во время охоты руки были заняты дубинками и топорами.

Затем они опять довольно долго молчали. Уголки губ Эрни подрагивали. Казалось, он обдумывает какие-то радостные затаённые мысли. Вроде какие-то планы рождались и оживали в его голове, и внимательно наблюдая за тем, как меняется выражение лица приятеля, Тыну насторожился.

— Что бы ты ни говорил, всё это сплошной туман у тебя, — наконец выпалил Тыну. — Только чокнутый может считать такое возможным. Вверх-вниз... Как птицы... У птиц кости полые, как трубочки... Знаешь ли ты, сколько весит самая большая наша птица, орёл? Четыре кило. А сколько ты весишь? Сорок? Такое тело не удержится в воздухе, даже если вместо рук у тебя будут орлиные крылья. Зрители помрут со смеху, когда ты, оттолкнувшись, начнёшь корячиться.

Но Эрни зрители не беспокоили.

— Ну и пусть смеются, — сказал Лудри спокойно. — Когда начнутся рекорды, никто больше смеяться не станет. — И посмотрев с видом мастера, оглядывающего законченную работу, на процарапанную глубокую бороздку, он сделал ногтем большого пальца ноги последний скребок и сунул ноги в сандалии.

Тыну Сааре сказать было нечего. Чего уж тут говорить, если приятель упрям, как старый осёл.

— И когда же ты продемонстрируешь широким народным массам свой новый стиль прыжка? — спросил Тыну в заключение.

Но Лудри, похоже, не спешил.

— Сейчас ещё рано, — сказал Эрни. — Нельзя раскрывать приём раньше времени. Я подумал, что нужно дождаться Олимпийских игр.

Время незаметно подошло к восьми. Тыну вспомнил, что обещал вечером съездить на дом к ветеринару за лекарством для поросёнка. Эрни ждал дома маленький братишка. Приятелям пришло время расставаться.

— До завтра, — сказал Тыну, поворачивая велосипед на дорогу, ведущую к ветпункту.

— До завтра, — сказал Эрни.

Эрни медленно ехал в сторону дома. Руль его велосипеда был низко опущен, а седло поднято высоко, как у настоящих гонщиков. Позади послышалось ворчание автомобильного мотора. Поднимая клубы пыли, приближался зелёный грузовик, в кузове его сидели весёлые молодые женщины. У одной к граблям был привязан платок, который вился на встречном ветру как флаг.

Увидав этот синий платок, Эрни что-то вспомнил. Чёрт возьми! У него же была с собой блуза от тренировочного синего костюма. Почти новая, кстати. К счастью, он ещё не так далеко уехал. Эрни повернул обратно. Проехать километр-другой для отдохнувшего мужчины дело плёвое.

Готовый в любой миг затормозить, Эрни Лудри мчался на свободном ходу вниз с пригорка, на котором стояла школа. Отсюда до спортплощадки было рукой подать.

Съехав на всём ходу в ложбину и взметнувшись по противоположному склону вверх, Эрни поднял голову.

От изумления он так резко нажал на педаль, что велосипед под ним вильнул. Что же это? Эрни заморгал редкими светлыми ресницами. Уж не привидение ли увидел он?

Нет, это было не привидение. По дорожке к яме для прыжков в длину в самом деле кто-то разбегался, громко топая.

Раскрыв глаза, Эрни следил за знакомой фигурой в клетчатой рубашке.

Прыгун набирал скорость. Всё проворнее мелькали голые в царапинах икры. Затем раздался звонкий удар о толчковый брус. И в тот же миг прыгун раскинул руки. Словно большая неуклюжая птица, махал он вытянутыми руками, как крыльями, пока облако опилок не взметнулось в яме над его головой.

— Ногу, Гордон, ногу, — властно требует она.

И это требование пробуждает у Сильви воспоминания. Неожиданно в памяти Сильви всплывает большой наполненный бренчанием железа двор, угарный запах горящих углей, брезентовые фартуки и мужчина с тяжёлым молотом. «Гордон», — повторяет Сильви про себя. Кличка лошади, связанная со звяканьем железа и мужчиной с молотом, звучала гораздо будничнее, но вспомнить её Сильви никак не может.

Сильви осторожно приближается к чёрному Гордону.

Очевидно, нога у него в порядке. Одобрительно похлопав коня по шее, маленькая женщина снова поднимается в седло.

Сильви теперь совсем близко от них. Не уезжайте ещё, просят её глаза. Подождите, я хочу спросить. Но она ничего не спрашивает. Вопрос ещё затаён. Он где-то глубоко, Сильви скорее догадывается, чем знает о его существовании. Сейчас она только смотрит. Не отрывая глаз. И счастливая безмолвная улыбка, дрожащая на её губах, не имеет ничего общего с теми, заученными.

Гордон заметил Сильви. Конь поворачивает голову, чтобы получше видеть её. По его шелковистой спине пробегает дрожь. Так скользят волны по поверхности пруда, если бросишь туда камень. Влажно поблёскивающий чёрный нос лошади легонько вздрагивает. Ещё одно давнее воспоминание выплывает откуда-то. Нежное прикосновение мягких губ, собирающих хлебные корочки с маленьких ладоней.

Теперь и всадница заметила Сильви. Она привыкла к восхищённым взорам. Раскрасневшееся от волнения лицо Сильви её не удивляет. Однако носок сапога, сунутый уже было в стремя, отходит назад. Всаднице кажется, что она знает, чего хочет девочка. Если такая малость может доставить человеку радость — почему бы и нет? Похлопать коня по шее всадница и раньше разрешала. Сегодня она позволяет даже больше.

— Подержи его немного, — слышит Сильви глухой голос, и вот уже уздечка сунута ей в руку.

Издали доносятся цокающие шаги. Пегие, каурые и мышастые головы покачиваются вверх-вниз по другую сторону ёлочек живой изгороди. Мальчишки в шапочках с козырьками и две девушки, примерно такие же, как Сильви, качаются в том же ритме. Новая группа прибыла на тренировку, понимает Сильви, глядя, как хозяйка Гордона поправляет ворота и барьеры.

Гордон выгибает шею. Он тоже следит за действиями хозяйки.

И вдруг Сильви чувствует, что ей самой хочется устанавливать эти препятствия. Ей хочется быть на месте маленькой женщины, хочется, чтобы большие карие глаза коня ловили её взгляд, провожали её всюду.

— Гордон, Гордон, — шепчет Сильви, протягивая руку к шее коня. Гордон ничем не выдаёт, что слышит её шёпот. Он вытягивает морду лишь заслышав, как начинает шуршать обёртка леденцов.

Когда хозяйка возвращается обратно, Сильви почёсывает за ухом лошади.

— Мы с Гордоном уже познакомились, — говорит она. — Я спросила, не сбросит ли он меня, если я поеду на нём верхом.

Изящная женщина нахмурилась. Она не понимает, шутит девчонка или говорит всерьёз. Если всерьёз, то надо бы охладить её пыл. Пока что нет возможности принять ни одного новичка. Группы заполнены, лошади загружены до предела. Разговор о новом приёме любителей верховой езды будет лишь осенью. И тогда их соберётся по десять, да какой там по десять, по пятнадцать, по двадцать на одно место. Даже институты не могут похвалиться таким большим приёмным конкурсом, какой бывает в их маленькой школе верховой езды. Всё это тренер могла бы сказать, если бы захотела. Но ей не хочется.

— Гордон никого не сбрасывает, — говорит она сухо, вставляет носок сапога в стремя и — хоп! — вдруг оказывается в седле.

Тренировка всадников начинается, как и все тренировки. И здесь в программе разминка. Конечно, больше для лошадей, чем для седоков. Вокруг плаца идёт утрамбованная дорожка. Один за другим всадники в жокейских шапочках переводят своих лошадей на рысь. И тогда у Сильви возникает впечатление, что крутится карусель, которая катает двух девчонок и шестерых парней. Карусель, на которую ей не попасть.

Как выясняется, она не единственная, кто вот так переживает, наблюдая за тренировкой конников.

Позади присевшей под деревом Сильви раздаётся лёгкое покашливание, треск сухой ветки. Сильви бросает быстрый взгляд через плечо. Ничего, что могло бы вызвать интерес. Мальчишка — недомерок, меньше метра.

Мальчишка подходит поближе с уверенностью десятилетнего мужчины. Клетчатая рубашка с измятым воротником, грязные руки и ногти в трауре. Но он нисколько не смущается. На такие мелочи он просто не обращает внимания. И на Сильви тоже. Симпатичные овальные ямочки на щеках, светлые завитки волос возле ушей и нежная матовая от загара кожа лица — всего этого он попросту не видит. На месте Сильви могла быть Брижитт Бардо или Софи Лорен, мальчишка всё равно смотрел бы, не отрываясь, только на лошадей. Каурые, гнедые, пегие, чалые рысят мимо. Взгляд мальчишки успевает погладить каждую из них по гриве и похлопать по шее.

Мальчишка и лошади явно старые знакомые.

— Слышь, Регар вчера прихрамывал! — кричит мальчишка галифе, восседающим на гнедой лошади.

— Крокус боится щекотки, придерживай шпоры! — слышит другой всадник. А третий узнаёт, что только тупица может править Темпом, дёргая за узду.

— Ногами, ногами, посыл ногами! — Получает инструкцию этот тупица.

Выбрасывая из-под копыт землю, мимо проносится Гордон. Сильви не может удержаться, чтобы не съязвить:

— Почему ты её не учишь? — И показывает на тренера.

Но мальчишка неуязвим. Он начинает радостно хихикать. Мысль о поучениях тренеру кажется ему жутко смешной. Сильви смотрит на растянувшийся в улыбке до ушей рот с дыркой между зубами. Враждебность к мальчишке-всезнайке рассеивается. Сильви вдруг кажется, что они старые знакомые. Словно они с одного двора.

А дети с одного двора должны, конечно, знать друг друга лучше.

— Ты тоже ездишь верхом? — роняет вопрос Сильви. И добавляет уже совсем непринуждённо:

— Как тебя зовут?

Сильви возвращается на свою улицу, когда солнце опустилось уже довольно низко. Сильви знает, что её ждут. Знает и то, что предстоит серьёзный разговор, но почему-то это её сейчас не волнует.

Снова всплывают далёкие воспоминания. Большие мягкие губы дотрагиваются до ладони. Сквозь вечерние сумерки доносится знакомое ржание. С топотом появляются в луче света длинноногие тени.

Затем их вдруг сменяют угольно-чёрные глаза Гордона, несколько сот мальчишек и девчонок, толпящихся у двери школы верховой езды, звонкие удары подкованных копыт о препятствия и мальчишка с хриплым голосом. «В первый раз меня подвела пара по математике, — говорит новый знакомый шепелявя. — А в следующий сентябрь случилось, что как раз во время приёмных испытаний я заболел». Теперь он ждёт начала третьей осени, а пока кружит вокруг конюшен и конкурного поля. Школа школой. Но тому, кто всегда готов чистить щёткой лошадь, скоблить полы или таскать мешки с овсом, достаётся иногда и без школы посидеть в седле.

Понуро, словно крепостная, шагает Сильви к дому. Шлёп да шлёп бьёт по икрам спортивная сумка. Камень на сердце становится всё тяжелее.

Так чего же она в самом-то деле теперь хочет? Ещё раз переметнуться из одного вида спорта в другой? Забросить шиповки куда подальше и ухватиться за стремя?

Она придумывает себе лошадь, представляет себя в галифе и жокейской шапочке с большим козырьком. Но на этом её фантазия кончается. В седле она себя не видит. У того, кто сидит в седле, клетчатая рубашка с измятым воротником, грязные пальцы и ногти с траурной каймой.

Фьють, фьють — сечёт Сильви сумкой воздух так, что шнур сумки обрывается. Ей жалко себя до слёз.

Неужели из-за того, что ей никогда не приходилось ждать своей лошади?

Впрочем, хватило бы у неё вообще терпения, настойчивости, воли ждать её?

Сильви и сама не знает.

Арви постарался подумать о чём-нибудь таком, что помогло бы уснуть. В четырнадцатом веке на территорию России вторглась Золотая орда. Скифы хоронили своих покойников в курганах. Батый был внуком Чингисхана. История всегда действовала на Арви усыпляюще, но сейчас она почему-то не помогала. И счёт до трёхсот тоже. Арви показалось, что он задремал лишь под утро.

Следующий день начался большим собранием. На этот раз были созваны все — легкоатлеты, баскетболисты, футболисты, велосипедисты и пловцы. Взволнованные учителя и тренеры сновали в фойе перед залом с таким видом, словно ждали кого-то. Редкозубый Симмо первым пронюхал, что ждут зампредседателя исполкома их района. Он вроде бы обещал приехать, поднять боевой дух сборной района.

Заместитель председателя был коренастый, как медведь. Сильно смахивает на борца, подумал Арви. Или на штангиста. Они тоже плотные и плечистые.

Похожий на борца зампредседателя райисполкома говорил о том, сколько их район производит молока и масла, что он занимает первое место в республике по выполнению производственных планов. Слушая эту речь, участники спартакиады переглядывались недоумённо. Никто не понимал, почему здесь говорится об этом. Но оратор уже дошёл и до спорта. «Если мы первые в труде, будем первыми и в спорте», — сказал зампред исполкома и, ударив кулаком по воздуху, призвал всех во имя этого взять себя в руки. «Мы ждём от вас новых рекордов», — закончил он. И добавил, мол, труженики всего района надеются, что их надежды не будут обмануты.

Тренеры захлопали первыми, Арви в числе остальных последовал их примеру. «Нельзя обмануть надежды», — повторял он про себя слова оратора. Да кто же собирается обманывать эти надежды? Арви всегда считал, что каждый спортсмен старается выступить как можно лучше. За границей, там другое дело, профессиональные спортсмены иногда не выкладываются, это Арви знал из газет. Там они иногда нарочно проигрывают. Но это же особая статья. У нас ведь профессионалов-спортсменов нет.

Дальше всё пошло быстро. Заведующий районо поблагодарил оратора и заверил, что молодёжь сумеет оценить поддержку руководства. От имени спортсменов он заверил, что те будут самоотверженно бороться и установят массу личных рекордов. Ещё говорили о параде участников и о том, кто какой флаг или транспарант понесёт. Но этого Арви не слушал, он не участвовал в торжественном шествии. Те, у кого соревнования начинались сразу после торжественного открытия, были освобождены от участия в параде.

Прыгунам в длину велели собраться за трибуной. Толстый с багровым лицом судья встал во главе колонны, попросил всех идти в ногу и крикнул неожиданно тонким для столь внушительной фигуры голосом: «Ша-а-гом марш!» Откуда-то вынырнул тренер Оясоо, пристроился рядом с Арви и зашептал:

— Запомни... первым же прыжком — мощный результат. А там видно будет... — Похоже, он хотел ещё что-то сказать, но колонна уже вступила на траву футбольного поля. И тренеру Оясоо пришлось отстать.

Прыгунов было человек тридцать. Впереди Арви шагал худощавый парнишка с кошачьей мордочкой. Команда толстого судьи его как будто не касалась — он шёл не в ногу. Когда они поравнялись с трибуной, Кошачья мордочка поднял руку и кому-то помахал. «Чувствует себя как дома», — подумал Арви с затаённой завистью.

На стадион вынесли две длинные скамьи для соревнующихся. Переобуваясь в шиповки, Арви оказался рядом с Кошачьей мордочкой.

— У тебя какой рекорд? — спросил тот, словно между прочим.

— Шесть пятнадцать, — ответил Арви. С чего бы ему скрывать это?

Кошачья мордочка сразу посмотрел на Арви внимательно.

— Ишь ты! — Он присвистнул сквозь зубы. — Стало быть, я могу спокойно собирать свои вещички. — Он сказал, что его рекорд пять с половиной.

С пятки на носок, с пятки на носок — семенил Арви по краю дорожки. Для разметки шагов была принесена целая корзина разноцветных значков, с виду похожих на грибы: шляпка из пластмассы, а ножка — металлический шип. До сих пор Арви, размечая шаги, клал вместо значков свои кеды, но тут это не разрешалось. Кошачья мордочка попробовал положить на дорожку свои сандалии, но судья сразу же велел убрать их.

В списке прыгунов Арви стоял десятым. «Совсем неплохо, — подумал он. — Можно будет посмотреть, как другие прыгают».

Кошачья мордочка сел рядом с ним. Суетливый, как воробей, он уже успел познакомиться с несколькими мальчишками.

— Как вас зовут, уважаемый? — спросил он Арви. И сказал, что его зовут Юри. — Именно Юри. Без «й» на конце.

Арви усмехнулся и сказал, что его зовут Арви, тоже без «й».

Судья пригласил первого прыгуна на старт.

«Так же, как не бывает в мире двух абсолютно похожих людей, так не бывает и двух одинаково разбегающихся прыгунов в длину», — подумал Арви, глядя на ребят, которых вызывали на старт. Один размахивал руками, другой поднимал коленки, как цирковая лошадь. Третий бежал сгорбившись, четвёртый делал левой ногой более длинный шаг — шаг, полтора, шаг, полтора.

«Интересно было бы посмотреть на себя со стороны» — подумал Арви. Ну, руками-то он лишних движений не делал. И бежал ровно. Но один недостаток у него был, хотя не очень значительный. Он ставил ступню на землю криво. Однажды, отрабатывая разбег на свежеподметённой парковой дорожке, он и обнаружил это. Следы не шли по одной линии, как следовало бы. Пальцы сильно отклонялись в наружную сторону.

Наконец настал его черёд подготовиться к прыжку.

Арви подошёл к своему жёлтому грибку, поставил правую ногу точно рядом с ним, а левой шагнул вперёд и стал ждать.

Не только разбег, но и подготовка к нему у каждого прыгуна свои. Одни до последней минуты расслабляют ноги. Они трясут ими по очереди, словно хотят сбросить шиповки. Другие застывают на месте, устремляют взгляд в одну точку и стоят, как истуканы. Арви довелось видеть и такого спортсмена, который начиная разбег подпрыгивал вверх. Ходил-ходил возле своей отметки туда-сюда, словно и не собирался начинать разбег. И вдруг подпрыгнул и побежал. И это был не какой-нибудь там шутник, это был мастер спорта. Все прыжки он начинал так. Ну да, а по телевизору однажды показывали даже такого прыгуна, который перед разбегом складывал руки для молитвы.

Арви на бога не надеялся. Он глубоко вздохнул и принялся раскачивать руки. Он так начинал разбег, так готовился к предстоящей нагрузке. Вперёд-назад, вперёд-назад раскачивались руки, тело покачивалось вместе с ними, и он чувствовал, как сжимается в нём невидимая пружина. Один раз в жизни ему довелось лететь на самолёте, и он ярче всего запомнил не сам полёт, а то, как самолёт вырулил на взлётную полосу, развернулся и затем приготовился к разбегу. Моторы прибавили обороты. Самолёт весь задрожал. Серебристая сигара словно накапливала в себе необходимую скорость, чтобы затем, раскатившись, в неудержимом разгоне взметнуться вверх. Арви всегда казалось, что раскачивая руками, он тоже накапливает скорость.

Судья снова выкрикнул его имя. Арви принялся раскачивать руки. Вперёд — обещание, данное классной, назад — клятва, данная школьной летописи и директору. Вперёд — спортивная честь района, назад — долг и ответственность. Он раскачивался бы так и дольше, но судьи уже стали проявлять нетерпение.

Как палец скрипача безошибочно знает, скользя по не имеющему отметин грифу, где точно ре, до, ми и другие ноты? Откуда нога прыгуна знает, что после двух десятков шагов на полном разгоне она попадёт на толчковый брус?

Нет, нога прыгуна этого и не знает. Никто не застрахован от заступа. И хотя все прыгуны до автоматизма отрабатывают ритм разбега, хотя они усеивают края дорожки для разбега всевозможными отметками, всё равно во время разбега их преследует страх заступить за священную черту.

«В ле-су ро-ди-лась ё-лоч-ка», — мысленно читал Арви обычно эту строчку. Она была для него как метроном. На первые четыре шага должно уйти вдвое больше времени, чем на последующие три. Тогда получалось правильное ускорение и достигалась необходимая длина шагов. Дальше можно было сосредоточиться на самом важном.

«Чувство полёта, чувство полёта», — думал Арви. Это было как призыв, как крик о помощи. Но ответа на свой крик он не услышал. — «Ответственность, ответственность!» — шумело у него в ушах, и уже толчок. Резко оттолкнувшись от бруса, он стремительно рванулся ввысь. Теперь он должен был бы превратиться в пёрышко. Теперь он должен был бы почувствовать себя птицей, ощутить освобождение от земного притяжения. На один кратчайший миг он должен был бы освободиться от своего веса, который сковывает бескрылые существа. Вверх, вверх! Как дома на пастбище, как на школьной спортплощадке, как на пахнущей хвоей спортивной площадке райцентра, как тогда, когда лыжи срываются с естественного трамплина — края канавы или пригорка. И тотчас же этот миг возможности миновал. Взметнув песок в стороны, Арви шлёпнулся в прыжковую яму. Ему незачем было смотреть на судейскую рулетку. Он и без того знал, что она покажет. Чувства полёта не возникло.

Опустив голову, он побрёл к скамейке. Пять восемьдесят! — полетели вслед ему слова судьи. Многих они, возможно, и обрадовали бы, кое-кого, пожалуй, даже осчастливили бы. Но для Арви это было фиаско.

Вот так история! Меньше, чем на районных соревнованиях. Меньше, чем в школе во время дня спорта. А ведь дорожка для разбега была здесь в сто раз лучше, да и ветер дул в спину.

Он мысленно ещё раз разобрал совершённый прыжок. С того момента, как он, разбегаясь, сделал первый шаг. Всё вроде было правильно. Его ноги ещё помнили ритм разбега. Разгон перед толчком получился, последний шаг вышел чуть покороче, так и требуется, чтобы сильно оттолкнуться. Да, всё было в порядке, всё вроде было так, как надо, всё шло, как заученное, однако же чего-то не хватило.

Среди ребят мелькнул клетчатый пиджак тренера. Арви заметил на лице тренера недовольство. «Возьми себя в руки, — говорило его лицо. — Ведь на районной спартакиаде ты сумел собраться». Очевидно, тренер хотел сказать это вслух, но кто-то из судей преградил ему путь. Тренерам не полагалось находиться на местах соревнований.

На трибуну Арви и не посмотрел. В самом деле. Очевидно, он недостаточно собрался. Во время следующей попытки надо исправиться. Он обязан! На него глядит весь район. Первые в труде, первые в спорте!

Судьи ускорили темп, и вскоре вновь должна была подойти очередь Арви. Шесть метров пять сантиметров, шесть метров восемь сантиметров — объявляли результаты других. Господи! Ведь в последнее время у него всегда результаты были лучше.

«Я должен, я должен, я должен!» — сказал Арви себе десять, двадцать, пятьдесят раз. Он повторял это всё то время, что ждал, пока его вызовут. Подошёл, сияя, Кошачья мордочка — он почти на полметра улучшил личный рекорд. Такого никто от него не ожидал, и меньше всех — сам он. Ничего не видящими глазами смотрел Арви на радостно подпрыгивающего соперника и упорно твердил про себя: «Я должен! Ты должен!»

И классная руководительница, и директор, и заврайоно, и тренер Оясоо, и заместитель председателя исполкома — все они как бы стояли у него за спиной и повторяли вместе с ним: «Ты должен! Ты должен!»

Ноги казались пудовыми. Всё тело налилось свинцом.

Первые в труде, первые в спорте.

«Чувство полёта, — думал он в отчаянии, — куда же ты подевалось?»