Подумать только — целых сорок лет прошло с той поры, как смолкли наши пушки, остановились танки и самоходки, замерли на взлетных полосах истребители, бомбардировщики, штурмовики и загремели взамен выстрелов и бомбежек наши песни и пляски на площадях поверженной империи Гитлера.

Многое забылось за долгие четыре десятилетия, но благословенный день нашей Победы я вижу так, будто он случился вчера. Вижу и слышу его цвета и звуки — красные цвета моего Отечества и марши России, гремящие всюду. Вокруг горы оружия, сложенные плененным воинством фюрера. В каждом окне каждого берлинского дома простыни, наволочки, тряпки — белые флаги капитуляции и позора. Бесконечные колонны солдат, офицеров и генералов рейха, бредущих в плен.

И пусть во веки веков будет этот день грозным предупреждением всем толстосумам, всем маньякам, всем любителям мирового господства на голубой и зеленой нашей планете.

На колоннах рейхстага в ту пору я не раз видел надписи уральцев, и одну из них переписал в свой блокнот:

Я родился на Дону, но почти всю жизнь прожил на Урале. Потому в воспоминаниях, часть которых печатается ниже, называю уральцев земляками. Я гордился, что имею отношение к этому краю сильных и добрых людей. После Сталинграда, в междуречье Волги и Дона, я написал стихотворение, которое завершали такие строки:

Уральцев ценили и любили вся армия, весь народ. Маршал Советского Союза Родион Яковлевич Малиновский, командовавший в свое время 2-й Гвардейской армией, где довелось воевать и мне, писал:

К этому мне нечего добавить.

Двадцать четвертого марта 1941 года, за три месяца до начала Великой Отечественной войны, из Москвы в Ригу пришла телеграмма.

В ту пору, отвоевав на финской войне и дослужив свой срок в 1-й Московской Пролетарской дивизии, я демобилизовался, но все еще продолжал ходить в гимнастерке и шинели. Донашивал армейское обмундирование совсем не потому, что предпочитал его гражданской одежде. Просто в те дни не успел еще заработать на штатский костюм и видавшая виды, выцветшая в снежных окопах Карельского фронта экипировка продолжала исправно служить мне. Я лишь вывернул из петлиц треугольнички младшего комвзвода.

К одежде следует добавить содержимое кожаной сумки, где хранилось все мое тогдашнее имущество: документы, рубаха и запасные портянки. Впрочем, документов было совсем мало: «Выписка из протокола Экзаменационной Комиссии по аттестации младших политруков запаса Первой дивизии от двадцатого ноября 1940 года» и справка о награждении знаком «Отличник РККА» (небольшой этот знак, врученный Климентом Ефремовичем Ворошиловым, тоже находился в сумке).

В Москве, после демобилизации, мне предложили работу в центральной военной газете, но жилья не сыскалось, и Михаил Васильевич Погарский, редактор газеты, в которой я работал на финской войне, посулил Ригу, небольшую должность в газете Прибалтийского особого военного округа «За Родину».

Уже через несколько дней я оказался в столице Латвии. Ведая литературными делами газеты, встречался со многими писателями, навещавшими Прибалтику: с Александром Трифоновичем Твардовским, которого знал еще по финской войне, с критиком Анатолием Кузьмичом Тарасенковым, с моим однофамильцем Василием Семеновичем Гроссманом и другими. Газета настойчиво готовила войска особого округа к обороне, и я, естественно, занимался тем же делом и жил теми же заботами.

Однако вернемся к телеграмме. Ее подписала Зоя Сергеевна Кедрина — известный литератор, дальновидная, умная женщина, с которой мне довелось познакомиться вскоре после возвращения с «малой войны». На квартиру Зои Сергеевны меня привел ее муж Алексей Нахимович Пантиелев, ведавший тогда отделом литературы и искусства главного журнала РККА — «Красноармеец». Хозяин представил гостя жене и, предварительно накормив домашней снедью, попросил почитать стихи.

Мне показалось, что чтение не произвело большого впечатления на Зою Сергеевну и она не возражала мужу всего лишь из-за соображений такта.

И вот в Ригу пришла телеграмма, подписанная Кедриной, возглавлявшей тогда один из отделов журнала «Октябрь».

Слова депеши были торжественно-тревожны, и к моей радости (шутка ли — телеграмма из прославленного ежемесячника!) примешивалось неясное ощущение тревоги.

В телеграмме было сказано:

Вскоре выяснилось, что к выбору адресата имел прямое отношение Степан Петрович Щипачев, член редколлегии «Октября», глава его поэтического отдела.

До сих пор я храню в душе сыновнюю благодарность к этим двум примечательным людям. Даже не столько за то, что они в неспокойные дни предгрозья вспомнили о существовании мало кому известного литератора. Существеннее другое: эти мудрые, много повидавшие на своем веку литераторы уже тогда острее других ощущали нависшую над страной опасность и делали все зависящее от них, чтобы подготовить своих читателей к грядущим тяжелым испытаниям.

В стихотворении «22 июня 1941 года», написанном на войне, Щипачев говорил:

Нет, полагаю, Степан Петрович возводил на себя напраслину: он «знал» и «трубил», в этом нет сомнения.

В те дни, о которых речь, я знал поэта лишь по книгам и портретам. Мне нравились его строки — прозрачные, немного неловкие порой, но полные чистоты и нежности. Внушали симпатию книжные изображения его лица — благородные черты уральского крестьянина, собственным трудом и талантом дошедшего до высот культуры.

Я, разумеется, послал стихи в журнал, и они вскоре были напечатаны.

Двадцать второго июня 1941 года — в окна еще только брезжили первые лучи солнца — мне на квартиру позвонил Василий Петрович Московский, мой редактор, и сказал, ничем не выдавая волнения:

— Старик, немедля получи оружие — и ко мне! Война!

Мне незадолго до того исполнилось двадцать четыре года, и, может, потому сборы заняли немного времени. Уже через четверть часа, ввинтив «кубики» младшего политрука в петлицы и перекинув через плечо ремешок пистолета, я входил в кабинет Василия Петровича.

Он без лишних слов передвинул по столу командировочное предписание: мне надлежало тотчас отправиться в части Митавского гарнизона.

За окнами редакционного дома уже слышались взрывы бомб, на гранитных мостовых мотало танки, и траки их высекали из камней непривычный огонь.

Двадцать четвертого июня я был уже в частях Елгавского гарнизона, а одиннадцатого июля оказался в Новгороде. Хотел бы заметить с самого начала, что точные даты событий или публикаций, фамилии бойцов и нумерация частей — совсем не свидетельство моей отменной памяти, — она у меня никуда негодная. Просто я сохранил документы и записи, все подшивки газет, в которых работал на двух последних войнах.

Мы отходили на восток, отбиваясь из крайних сил, и немецкая броня вгрызалась нам в тело и душу, проклятая, ненавистная сталь Геринга и Гудериана.

Расплывчатые, в дыму пожаров и бомбежек, вспоминались оставшиеся за спиной жестокие дни войны.

Первого июля 1941 года пала столица красной Латвии Рига. Эшелоны наших штабов и наших семей отходили со станции под грохот бомбежек и хрипение неприятельских пулеметов.

С огромными, почти непосильными перегрузками работали тогда наши железные дороги! С запада на восток, навстречу дивизиям и маршевым пополнениям, мчались эшелоны с демонтированным оборудованием и заводским народом. Из фронтовых зон вывезли две с половиной тысячи предприятий и восемнадцать миллионов человек.

Однако в тяжелой обстановке обороны удавалось сделать не все, и мы потеряли за три начальных месяца более трехсот заводов, которые ежемесячно могли давать миллионы снарядов, авиабомб.

Сотрудники нашей редакции отходили от западных границ в боевых порядках пехоты, иной раз — в молчаливых толпах беженцев, терзаемых танками, мотоциклистами, бомбежками врага.

Я до конца дней своих запомню серые от пыли волны отступления, огромные глаза женщин и стариков, потрескавшиеся губы, коловшие нас вопросами, на которые пока не было ответа: «Куда же вы? На кого бросаете?». Нет, это было трудно терпеть тогда, и сейчас все во мне болит от этих слов страшного, немыслимого горя.

Но как бы ни кровавились раны той нашей поры, именно в начальные дни и часы небывалой войны — прочно легли в землю, залитую кровью, первые семена нашей чудо-победы.

Именно тогда, в первый период гигантской битвы, вся страна, вся армия с холодной отчетливостью поняли непреложную истину: это будет долгая, неслыханная война на истребление, война не одного, а многих кровавых лет.

Немцы, поставившие на колени чуть не всю Западную Европу, хвастали без всякого удержу. Четвертого июля 1941 года, менее чем через две недели после нападения на СССР, Гитлер заявил:

Он еще узнает гнев, ненависть и силу ударов «проигравшей войну» России!

Наше правительство в первый же день войны, двадцать второго июня 1941 года, преобразовало Прибалтийский особый военный округ в Северо-Западный фронт. Газета округа, естественно, стала газетой фронта. В редакции «За Родину» сложился выдающийся писательский коллектив. Здесь работали в крайнем напряжении любимцы фронта поэты Степан Щипачев и Михаил Матусовский, писатели и ученые Борис Бялик и Александр Исбах, прекрасный прозаик Кузьма Горбунов. Романом Кузьмы Яковлевича «Ледолом» (писателя горячо поддержал Максим Горький) зачитывалась в свою пору вся страна. В армиях фронта сражались пером, а порой и штыком, чтимые нашим народом поэты Михаил Светлов и Аркадий Кулешов. Пехота, летчики, артиллеристы с откровенной радостью встречали у себя Сергея Михалкова, никогда и нигде не терявшего завидной твердости духа. Почти постоянно находился в линии огня мой сверстник и товарищ Иван Стаднюк. С отменной храбростью сражался в партизанском отряде Борис Изаков.

Работать на одном фронте с такими литераторами, многие произведения которых впоследствии стали классикой, было и приятно, и трудно. В моем активе значилась всего одна книжка стихов, вышедшая на Урале три года назад.

Наш фронт делал все, что тогда было в его силах, дабы остановить врага, измотать, выбить из его головы наглую уверенность в успехе, безнаказанности, с которой он глумился над советскими людьми.

У военных литераторов той поры, у всех нас, какой бы пост мы ни занимали, была одна-единственная задача: укреплять веру наших бойцов в победу, невзирая на отступление и горе.

Итак, нужны были лозунги и лирика, призывы, частушки, солдатский, порой соленый, юмор, укрепляющие дух войск.

В один из первых дней войны я передал из 11-й армии в «Сосну» (так была закодирована наша редакция) стихотворение:

В отчаянной обстановке отступления, смертей и ужасов войны мы неколебимо верили в нашу победу, ибо безмерна была любовь наша к Отечеству, вера в партию и народ.

Восьмого июля 1941 года в Пскове, сжигаемом огнем и злобой бомбежек, я написал второе стихотворение этой войны: о горьком вчера и о завтра нашего возвращения и торжества:

На другой день, девятого июля 1941 года, мы сдали Псков. Одиннадцатого июля немцы ворвались в Порхов.

Однако шло время, и наше сопротивление становилось жестче и надежнее. Наконец мы почти остановили врага на берегах болот и мутных рек Северо-Запада. За каждый свой шаг вперед он теперь платил огромной кровью, мы все чаще и чаще нападали на неприятеля, и страх постепенно стал проникать в его наглую черную душу.

В один из июльских дней 1941 года меня срочно потребовал к себе редактор. Я немедля явился к бригадному комиссару и увидел, что он весь светится отрадой, весело возбужден и даже не пытается скрыть ликования.

— Ну вот, старик, — велев мне садиться, сказал Московский. — И на советской улице наступает праздник. Четыре дня назад наша 11-я армия контратаковала 4-ю танковую группу немцев. Дело идет вполне прочно. Тебе поручается подготовить бригаду писателей и газетчиков. Как только будут взяты Сольцы, вы поедете туда и дадите целых две страницы о нашей победе! Жди сигнала, старик!

В конце следующего дня Василий Петрович позвонил и велел прийти к нему. Оказалось, что генерал Морозов действительно выбил немцев из Сольцов и теперь бой идет уже за окраиной.

— Немец пятится, черт бы его побрал! — заключил Московский. — Краснов вышвырнул врага из города. Выходит, умеем ломать скулы германцам!

В моей памяти возникли образы Краснова и его комиссара. Однажды, после сильного боя, в котором врага основательно потрепали, я решил найти командира 68-го стрелкового полка, судя по всему, не только смелого, но и осмотрительного человека.

Вышагивая по лесу, сильно побитому артиллерией, спросил бойца, дежурившего при телефоне, как найти Краснова.

— А чего их искать, — сказал боец. — Вон они на полянке харч доедают.

Я подошел к офицерам, хлебавшим суп, назвал себя.

Командиры поднялись с травы, тоже отрекомендовались. Я поглядел им в лица и обомлел. Можете мне верить или считать мои слова литературной выдумкой, но передо мной стояли Чапаев и Фурманов. Краснов, покручивая пшеничные усы, был точной копией знаменитого начдива, каким его создал на экране Борис Бабочкин. Единственное отличие — на груди комполка светилась звезда Героя Советского Союза. У комиссара был громадный фурмановский лоб, чуть кудрявились волосы и на губах иногда появлялась обаятельная улыбка.

Так вот именно об этом Краснове и говорил мне бригадный комиссар.

Все мы ликовали. Еще бы! А вдруг это начало великого перелома!

Утром, еще до первых лучей солнца, мы уже тряслись на редакционной полуторке в отбитый у немцев город. Я еще расскажу вам об этой поездке, а пока позвольте вернуться к началу войны.

Как-то возвращаясь из полка противотанковой авиации, тащился я по небольшому леску, на опушке которого стоял редакционный поезд. Внезапно из-за дерева вышел человек, лицо и фигура которого немедля приковали мое внимание. Он был в полувоенной одежде, но весь вид его, как мне показалось, выдавал в нем кадрового офицера.

Над добрыми усталыми глазами, над высоким лбом серебряно светилась еще густая шевелюра.

Если бы даже я не видел десятки раз портреты этого человека в его книгах, я все равно признал бы поэта по чистой белизне волос. Мне тотчас припомнилось стихотворение, в строках которого ясно читались его лицо и характер. Стихи назывались «Седина»:

Мне нравились книги поэта, нравился заочно он сам, вся его долгая и чистая жизнь. Прибавьте к этому то, что я сообщил вам раньше: мартовскую телеграмму из Москвы в Ригу.

— Ну, вот и довелось нам встретиться, — сказал я поэту. — Здравствуйте, Степан Петрович.

— Здравствуй, — отозвался Щипачев. — Выходит, мы знакомы.

Я назвал свою фамилию.

— Да-да, вспоминаю. Это твои «Ночь перед боем» и «Дальнюю дорогу» мы напечатали в «Октябре». Ну, что ж, я очень рад.

Мы не однажды потом бывали вместе в действующих частях, Степан Петрович приезжал ко мне в армии, и тогда в блиндаже корреспондентского пункта была большая теснота.

Я не стеснялся читать свои литературные опыты этому доброму человеку. Он слушал стихи с уважительным вниманием, ни разу не позволив себе не только перебить младшего репликой, но даже сделать неодобрительное движение взглядом или рукой. Обычно, выслушав меня, Щипачев некоторое время молчал и, лишь обдумав ответ, в деликатной форме высказывал замечания и похвалы. Это всегда было самое существенное, самое главное для автора. И я неизменно говорил своему учителю «спасибо» и обещал подумать и поправить строки.

Вот теперь можно опять отправиться в ранний июльский рассвет 1941 года, увидеть воображением расшатанный редакционный грузовик, на борту которого тряслись литераторы и журналисты фронтовой газеты. Мы ехали счастливые, возбужденные известием об освобождении Сольцов, — нам всем хотелось верить, что это начало фашистского конца.

Я сейчас не помню, к сожалению, из кого состояла бригада газеты. Единственный, кого твердо запомнил, был Степан Петрович. Журналисты попросили Щипачева сесть в кабину, это его, кажется, смутило, но мы все же настояли на своем.

Чем ближе подъезжали к Сольцам, тем чаще пятнали небо кресты немецких самолетов. Вглядываясь в июльское горячее небо, мы предупреждали друг друга в тех случаях, когда нам казалось, что «мессера» пикируют на нашу машину. И прежде всего, конечно, заботились о безопасности Степана Петровича и помогали ему укрыться в канаве или снарядной яме.

Один из первых советских офицеров, двенадцать лет прослуживший в Красной Армии, Щипачев, разумеется, не очень нуждался в наших заботах, но я пишу, как было.

Наконец мы подъехали к Сольцам. Отчетливо был слышен мощный гул боя где-то западнее города. Вероятно, немцы контратаковали.

У меня уже был достаточный опыт, чтобы представить себе, какая схватка идет сейчас там. Мы, естественно, не желали отдавать врагу этот, может быть, первый отбитый нами город, но ведь и для немцев Сольцы были первой крупной утерянной ими позицией.

Близ станции нас остановили патрули.

— На машине не проехать, — устало сообщил сержант. — Фрицы перед отступлением густо заминировали улицы. Оставьте грузовик здесь, идите пешком.

И добавил буднично:

— Шагайте гуськом, держите интервалы побольше.

Мы попросили Щипачева замкнуть колонну, и он, занятый какими-то своими мыслями, кивнул головой.

Со станции, где вышли из грузовика, до города было, вероятно, два-три километра. Вышагивая по улице, примыкавшей к железнодорожной насыпи, все прислушивались к звукам боя, стараясь по ним определить ход сражения.

Уже подходя к городку, я обернулся и похолодел от испуга: Степана Петровича в конце нашего строя не было. Я безуспешно разыскивал его несколько минут у развалин. Совсем отчаявшись, бросил взгляд на железнодорожную насыпь: Щипачев стоял возле рельсов, что-то разглядывал на той, не видной мне стороне.

Я кинулся к нему со словами упрека, но, взглянув в глаза старшего товарища, сдержал себя. Щипачев был бледен, и под кожей его скул перекатывались желваки.

Я тоже посмотрел туда, куда безотрывно глядел Степан Петрович, и сердце у меня заработало с перебоями.

На откосе насыпи лежали мертвые маленькие дети, пять или шесть девочек и мальчиков, совсем малышей. Старшей девочке было шесть, может, семь лет. В русой косичке ее пылал голубой бант, безжизненные синие глаза равнодушно смотрели в небо.

Детей или посекли пулеметные очереди, или убило взрывной волной.

Конечно, и Щипачев, и я уже многое успели повидать на войне. Мы хоронили близких, на наших глазах бомбы превращали в кровавый пар только что живых людей, да и нам самим выпадали не больно сладкие дни. Но, согласитесь, одно дело, когда погибает вооруженный мужчина, и совсем иное, когда вот так умирают малые беззащитные дети.

И мне нетрудно было понять, что творилось в душе Степана Петровича в ту черную минуту.

Но что поделаешь? Мы обязаны были спешить, и я сказал Щипачеву:

— Пойдем, прошу тебя. Я потом позабочусь, чтобы отыскали родителей этих несчастных детей. Их похоронят, обещаю тебе.

Поэт молча спустился с насыпи и, не выбирая дороги, пошел к товарищам, которые, заметив наше отсутствие, ждали отставших.

Вскоре мы вышли к крайним домам городка. Я жадно рассматривал улицы Сольцов. Корежилась прихваченная огнем жесть крыш, трескались, разваливаясь в пыль, каленые кирпичи, воздух пах так, будто сожгли аптеку со всеми ее лекарствами, травами и снадобьями. То и дело попадались трупы врагов.

Наконец мы выбрались на маленькую городскую площадь. Раньше в центре ее стоял памятник Ильичу. Но не забудьте — здесь уже побывали немцы, и первое, что они сделали, войдя в город, — разбили изображение ненавистного им человека.

Увидев обломки скульптуры, Щипачев опять побледнел. Он стоял молча, сузив глаза, и снова перекатывались желваки скул.

Пока мои товарищи отдыхали на площади городка, я отыскал Краснова, поздравил его с победой, узнал, где идут особенно напряженные бои. Затем все разошлись в роты. Щипачев остался на скамеечке возле разбитого памятника, — за ним должен был прийти посыльный из батальона. Я бегом отправился к коменданту города, уговорил измученного недосыпанием человека поискать кого-нибудь, кто знает убитых детей, и отправился в роту Илясова.

Мне повезло: в бой после ремонта уходили два танка, и я забрался на корму одного из них.

Танки на предельной скорости добрались до передовой и еще с ходу открыли огонь.

Я спрыгнул на перепаханную снарядами землю и вскоре отыскал Илясова в глубокой воронке от бомбы.

Комроты, крепко сколоченный, черный от пыли и взрывов парень, прогрыз огнем позиции врага и ворвался в его расположение. Бойцы работали там с такой яростью, что вскоре лишь жалкие кучки противника еще оказывали сопротивление.

Главное напряжение боя переместилось к артиллеристам полка. Они перерезали врагу дорогу отступления, а немцы пытались протаранить наши боевые порядки и уйти из «мешка».

Я поспешил в батарею. Ее командир — лейтенант Хованов — выдвинул пушки на прямую наводку и бил по бронированным машинам с крестами почти в упор. Четыре или пять танков горело. Однако худо было и нашим.

Рядом со мной резко выругался Хованов.

— Что случилось? — закричал я, стараясь перекрыть шум боя.

Он ткнул себя пальцем в грудь. На гимнастерке расплывалось красное кровавое пятно.

Я тоже пострелял из подобранной в окопе винтовки. Однако надо было помнить о статьях и снимках, и я то и дело пускал в ход «ФЭД» и черкал бумагу.

Уже заканчивался день, когда услышал вблизи резкую пулеметную очередь. Хованов подломился в поясе и ткнулся головой в землю.

— Командир убит! — крикнул кто-то из ближнего расчета. — Санитары, возьмите командира.

Я втащил лейтенанта в яму, еще пахнущую взрывчаткой, разорвал его гимнастерку и стал слушать сердце. Кругом все гремело и трещало, но мне показалось, что кровь еще бьется в теле командира. И я с надеждой и верою передал его подоспевшим санитарам.

К маленькой площади городка добрался в условленный час. Солнце уже западало за горизонт.

Степан Петрович сидел на знакомой скамеечке, и поначалу мне показалось, что он так никуда и не уходил за весь этот долгий день. Однако, бросив взгляд на его лицо и гимнастерку, увидел, что они измазаны копотью и пылью. Значит, Щипачев только что вернулся с передовой.

Вскоре вся группа была в сборе. Мы направились к окраине Сольцов, по дороге я забежал на железнодорожную насыпь, увидел, что детей уже нет — комендант, добрая душа, выполнил свое обещание.

Через четверть часа мы уже тряслись в полуторке, спеша в редакцию.

Половина ночи там ушла на подготовку статей в полосу — для разворота не оставалось времени. В купе то и дело забегали сотрудники редакции, узнавали, что немцев отогнали на десятки километров к западу, и весело удалялись.

В два часа ночи Степан Петрович и я направились в землянку, в которой мы с ним жили несколько дней. Вы можете спросить: для чего понадобилась землянка, если у каждого из нас были свои места в редакционном поезде? Дело в том, что кому-то из начальства пришла в голову странная мысль — поставить редакционный поезд посреди фронтового склада боеприпасов. Полагаю, что даже люди, никогда не служившие в армии, понимают, сколько бомб, снарядив, мин, патронов могло находиться в огромном складе.

…Неделю назад, вернувшись из боя, я продиктовал машинистке Леле Кудряшовой информацию, очерки и стихи и отправился отсыпаться. Однако меня попросили почитать что-нибудь из подготовленных материалов. В купе вагона, помнится, были Михаил Львович Матусовский, Кузьма Яковлевич Горбунов и фотокорреспондент Петр Борисович Бернштейн.

Я уже заканчивал чтение, когда услышал за окном вагона необычайно тонкий свист падающих бомб. В ту же секунду заревели моторы немецких машин, выключенные при планировании, и хищные очертания самолетов промелькнули за стеклом.

Было очевидно: противник сбросил на станцию и боеприпасы несколько зажигалок.

Мы не успели еще выбраться из вагона, как в лесу, на складе, начали рваться снаряды, подожженные немецкими бомбами.

Через несколько минут все вокруг гремело от взрывов. Горели составы, пылал крайний вагон редакционно-типографского поезда. Надо было спасать ротацию, линотипы, цинкографию.

Мы расцепили состав и стали откатывать охваченные огнем платформы от пульмана наборного цеха.

Потери были, конечно же, весьма велики, но одно важное приобретение мы в тот день получили. Жизнь жестко учила нас бдительности, умению понимать, что слово «шпион» — это совсем не излишняя осторожность и не выдумка. Немцы, надо полагать, знали, куда кидать бомбы. Мы тотчас стали печатать в газете стихотворные призывы:

Днем позже поступил приказ построить железнодорожную ветку в лесу и отвести наш поезд под прикрытие сосен. Петя Бернштейн съездил на «эмке» в ближний авиаполк и полчаса утюжил «кукурузником» воздух над лесом. Вернувшись, сообщил, что поезда с неба не видно, и положил перед редактором несколько фотографий, подтверждающих этот вывод.

Еще через сутки редактор велел всему личному составу выкопать в лесу, в трехстах метрах от поезда, землянки: снимки — снимками, но осторожность не помешает.

Одну из таких землянок рыли Степан Щипачев; писатель, крупнейший специалист по творчеству Максима Горького Борис Бялик; прозаик и поэт Александр Исбах и я. Сооружение получилось не бог весть какое: тесное, сырое, темное. Мы настелили на пол сено для сна, но оно тотчас пропиталось болотной влагой. Ржавели пистолеты. Шинели кисло пахли мокрым сукном. Во время еды в миски валились куски заплесневевшей глины, они падали со стен и потолка, которые нам нечем было обшить.

Исбах и Бялик терпели двое суток. На третьи Борис сказал:

— Бомбы, может быть, лучше, чем это безобразие. Я ухожу в свое купе. Вы можете последовать сему геройскому примеру и получить нагоняй от шефа.

И оба писателя покинули землянку.

Дисциплинированнейший Степан Петрович остался на месте. Я, разумеется, тоже. Впрочем, нас мало заботили неудобства жилья. Мы были здесь временные постояльцы: предстояло на долгий срок отправиться в полки, державшие оборону против группы армии «Север» фельдмаршала фон Лееба.

Так вот в эту самую землянку мы и пришли после того, как отдали секретарю редакции свои статьи и стихи о Сольцах.

Я полагал, что тотчас уснем, как убитые, — устали все отчаянно. Но вскоре с удивлением заметил, что Степан Петрович возбужден, то и дело выходит наверх, в обожженный, искалеченный лес.

Я счел, что и мне неудобно спать, раз бодрствует старший.

Через час Щипачев спустился в землянку и, увидев в сумраке нашего жилого подземелья огонек папиросы, спросил:

— Хочешь послушать стихи?

Я живо вскочил на ноги.

— Еще бы! Ты оказываешь мне большую честь, Степан Петрович.

Здесь я хотел бы объяснить, почему называл человека, который был старше меня чуть не вдвое, на «ты». Я никогда не позволил бы себе подобного обращения, если бы этого не потребовал сам Щипачев.

Я привыкал к «ты» с великим трудом, пытался вернуться к привычному «вы», но Степан Петрович смешно пригрозил, что в таком случае он тоже перейдет на «вы».

Через много лет после войны он снова повторил это требование в одном из писем.

Мы залегли небольшую керосиновую лампу, мутно осветившую скользкие стены жилища, и Щипачев глуховато и взволнованно стал читать первое стихотворение. Это был «Ленин» — теперь широко известная работа поэта, знакомая, пожалуй, каждому школьнику.

Стихотворение завершали строки о партизанах, окруживших город, и о том, что вел их на врага человек, памятник которому немцы посмели разрушить.

Дочитав последнюю строку, поэт несколько секунд молчал, и снова в землянке раздался его усталый голос. Щипачев читал «Расплату»:

Он прочитал последние слова, и мне, во мраке тесной землянки, показалось, что поэт плачет.

Это видение гибели детей и слезы в голосе Степана Петровича долго преследовали меня, и я постарался выразить это в стихотворении «Поэт», посвященном Щипачеву:

Девятого августа мы оставили Старую Руссу, а на другой день начались ожесточенные оборонительные бои на новгородском направлении.

Редакция занимала небольшое помещение в Новгородском кремле, но немцы приближались к древнему русскому городу, и нам приказали перебазироваться на полустанок Рядчино, неподалеку от Валдая. Уезжать, конечно, следовало, но вместе с тем это был неосмотрительный приказ. Рядом с Рядчино находился фронтовой склад боеприпасов — далеко не безопасное соседство для газеты. Я уже упоминал об этом.

И совсем нельзя было понять распоряжение, предписывающее перегонять состав среди белого дня. Точно в таком же поезде передвигался по железной дороге Главнокомандующий войсками Северо-Западного направления Маршал Советского Союза Климент Ефремович Ворошилов, и немцы денно и нощно охотились за ним. Следует помнить, что враг в ту пору господствовал в воздухе и вел себя с поразительной наглостью.

В ясный августовский день мы сидели на приступке одного из вагонов с Ваней Фроловым, скромным и деликатным фотокорреспондентом нашей газеты. Поезд тихо потряхивало на стыках. На подножке соседнего пульмана дремал железнодорожник. Мы с Фроловым недавно побывали на трудном участке фронта, это был его первый выезд на передовую, и он, как всякий новичок, по горло нахлебался горького.

Сидя на приступке, Ваня говорил:

— Теперь, старик, со мной ничего не случится до самой смерти. Мы с тобой из такой каши выбрались! Жить нам да жить!

И именно в этот миг земля встала дыбом, свет померк, и поезд, померещилось, валится в преисподнюю.

Когда пыль и дым рассеялись, я увидел, что состав стоит, а на земле без движения вытянулись Ваня Фролов и кондуктор нашей поездной бригады. У железнодорожника оторвало ногу, однако на теле моего несчастного товарища не было видно ни одной царапины.

Я бросился к Фролову, приподнял его голову и, заскрипев зубами, снова опустил на землю. На виске Вани кровоточила крошечная рваная ранка.

На запад уходили, темнея крестами, три «Хе-111». Несколько полутонных бомб, сброшенных ими на поезд, угодили в основание высокой железнодорожной насыпи. Окажись мы на ровном месте, устроили бы они из нас кашу, о чем тут говорить.

Кому-то в поезде показалось, что «Хейнкели» возвращаются, и все устремились в ближний лесок, чтобы укрыться под кронами его деревьев.

В эту минуту я услышал женский крик и кинулся в вагон. Кричала Маша, корректор редакции. Крупные осколки пронзили ее купе, дверь заклинило, и бедная женщина не знала, как выбраться из заточения.

Я рванул дверь раз, второй, третий — она не поддавалась. Потом мне кто-то помог, и мы объединенными усилиями освободили женщину.

Степан Петрович Щипачев, вспоминая в своей книге «Трудная отрада» этот горький день, писал:

Немецкие осколки тогда не задели меня, и кровь на лице была не моя, возможно, Вани Фролова, а может статься, я побил себе руки, отдирая дверь, и уж потом запачкал лицо.

На другой день редактор, собрав журналистов и писателей, сказал:

— Мне надлежит написать трудное письмо жене Фролова. Мы пошлем ей вещи мужа. Однако зачем фотоаппарат вдове? Может, кто-нибудь внесет деньги и возьмет «ФЭД»?

Я прошел с фотоаппаратом Вани Фролова всю войну, и была его вещь мне как скорбная память о товарище. «Жить нам да жить!» Не получилось, Ваня…

И еще несколько фраз в заключение. Фролов не уралец и никогда не жил в нашем краю, но однажды, через десятки лет после войны, ко мне пришли незнакомые женщины и мужчина. Челябинцы и… родня Вани. У них оказался снимок его могилы, они ежегодно посещали ее. Долго длился у нас вечер грустных воспоминаний.

Итак, редакционный поезд обосновался на полустанке Рядчино, и мы оттуда добирались до передовых полков, шлепая по грязи трясин, выворачивая ноги на гатях, выталкивая многострадальные полуторки из ям, отбиваясь от гнуса.

Уже вскоре убедились: расходуем фронтовое время не лучшим образом. Три четверти его уходило на передвижения от редакции до рот и от линий боя до Рядчино.

Первого августа 1941 года я вернулся из частей, отбивавших танковые атаки немцев, в Новгородский кремль и, сдав материалы секретарю редакции, отправился к Московскому.

— Товарищ бригадный комиссар, — сказал я редактору, — доро́га до фронта и обратно съедает массу времени. Неразумно. Назрела нужда организовать постоянные корреспондентские пункты в дивизиях и армиях фронта. Телефон, телеграф, почта и всяческие оказии прочно свяжут нас с поездом редакции. И тогда, кроме прочего, у нас появится возможность ввести оперативную рубрику «Вчера на нашем фронте».

Московский размышлял недолго. Кивнул головой.

— Толково. Однако давай попробуем сначала в дивизиях, затем — в армиях.

Он подвинул к себе бланк, написал на нем несколько размашистых фраз, вызвал машинистку.

— Леля, быстро перепечатай и принеси.

Пробежав глазами командировку, доставленную машинисткой, комиссар подписал ее и передал мне. Удостоверение обязывало инструктора-литератора газеты Северо-Западного фронта «За Родину» имярек прибыть в 70-ю стрелковую дивизию в качестве постоянного представителя редакции для работы в полках.

Комдив, которому я, приехав на позиции, вручил направление, подчеркнул в нем синим карандашом слова «постоянный представитель» и согласно кивнул головой.

— Действуй, парень!

Через неделю меня неожиданно вызвал в Новгород Василий Петрович.

— Вот что, старик, — сказал он в своей обычной манере, — ты совсем завалил нас корреспонденциями. Мы все-таки фронтовая газета, и негоже печатать очерки и стихи только об одном соединении. Даже очень хорошем.

Помолчав, добавил:

— Добирайся в 11-ю армию. Организуй корпункт там.

Однако поехать в армию Василия Ивановича Морозова мне тогда не довелось.

Десятого августа, за пять дней до сдачи Новгорода, батальонный комиссар Александр Кошелев и я отправились в Политическое управление фронта. Выйдя из кремля, зашагали к длинному мосту через Волхов.

Немцы все последние дни отчаянно пытались разбомбить мост.

Проходя мимо часового, стоявшего у крайней фермы, я горестно поглядел на красноармейца с серым измученным лицом. Переправа, как магнитом, притягивала пикировщики врага, но он, этот солдат на посту, не имел права уйти или даже спрятаться в ближайшей щели.

Мы добрались уже до середины моста, когда я увидел, как из-за облаков выскочила семерка немецких самолетов. Это были «Ю-87» — «лапотники», как мы их называли, верткие и злые машины.

Я шел со старшим товарищем — и по возрасту, и по званию, и ни за что не побежал бы от опасности, не стал бы «позориться» без приказа.

— Бегом! — распорядился Кошелев, которого мало занимали мои воззрения на воинскую доблесть. И мы в считанные секунды вынеслись за последнюю ферму.

Дорога за ней шла по высокой насыпи, облицованной булыжником. Падая на эту жесткую землю и стараясь вжаться в нее как можно глубже, я услышал кассетный свист бомб, тявканье наших зениток, рев выходящих из пике самолетов.

В тот же миг почву затрясло от ударов.

Самолеты еще крутились над мостом, но комиссар внезапно поднялся с насыпи и зло сказал:

— Ну их к черту, пошли!

Мы отправились к металлической решетке, обрамлявшей дом Политуправления, и в этот момент я заметил старую женщину в необычной для этого времени года пуховой шали. Она позвала меня к себе движением руки, отодвинула шаль с лица, сказала слабым голосом:

— Погляди-ка, сынок, чего это у меня там?

Вместо щеки у женщины кровавилась рваная дыра.

Я, как мог, перевязал рану женщины, и она побрела домой.

Кошелев несколько секунд разглядывал меня, потом сказал устало:

— У тебя лицо в крови. И руки тоже. И в сапоге дырки.

— Это, наверно, кровь той бедной женщины, Саша.

— Нет, я же вижу: тебя зацепило.

Он потащил меня на перевязочный пункт, и я очень стеснялся лезть к сестре со своими пустяковыми царапинами, потому что вся комната была заполнена тяжело раненными и контуженными людьми.

Итак, вместо поездки в 11-ю армию, мне пришлось временно прохлаждаться в редакции. К работе меня не допускали, и я, от неумения ничего не делать, норовил добыть себе хоть какое-то подобие занятий, которые можно исполнять одной рукой, ковыляя на одной ноге.

Первого сентября 1941 года Василий Петрович Московский в последний раз подписал нашу газету: он уезжал в Москву — получил новое высокое назначение.

Теперь «За Родину» редактировал полковой комиссар К. П. Павлов, и весь наш коллектив украдкой вздыхал: Московского все в газете любили, и он, казалось, испытывал нежность ко всем.

Девятого октября 1941 года редактор вменил мне в обязанность организацию корреспондентского пункта в 11-й армии Василия Ивановича Морозова.

В деревне Лажины командующий выделил для корпункта небольшой блиндаж, к нему подтянули провода связи, и вскоре уже сюда стали наведываться все журналисты, писатели, кинооператоры, художники и другие люди литературы и искусства, которых военная судьба приводила в эту армию.

Случалось, тесный блиндажик навещал командующий армией генерал-лейтенант Морозов. Это был, как мне помнится, человек высокого роста, немногословный и сдержанный, глубинно разбиравшийся в обстановке и обладавший полководческим даром предвидения. В моем блокноте остались записи о Василии Ивановиче. Ему в ту пору исполнилось сорок четыре года, и он больше двадцати лет состоял в партии большевиков. В первую мировую войну прапорщик Морозов воевал на Западном фронте, в Красную Армию вступил добровольно и быстро стал командиром стрелкового полка.

Особо я пометил себе для памяти, что в годы гражданской войны Василий Иванович сражался на Восточном фронте и, следовательно, хорошо знал Урал. В тридцатых годах он командовал Московской Пролетарской дивизией, и я тоже служил там. Возможно, все это помогло нам сблизиться, невзирая на разницу в возрасте и звании.

Лишь за месяц с небольшим фронтовая газета многократно сообщала на первой полосе: «ЧАСТИ тов. МОРОЗОВА ГРОМЯТ ВРАГА», «ЧАСТИ тов. МОРОЗОВА ГЕРОИЧЕСКИ ОТБИВАЮТ АТАКИ ВРАГА», «КОНТРУДАРЫ ЧАСТЕЙ тов. МОРОЗОВА…» и так далее.

Появляясь в моем блиндажике и грея руки над жаром чугунной «буржуйки», генерал сообщал о последних событиях на фронте, анализировал ход боев.

Командующий был убежден: прежде чем писать о войне, надо собственным горбом изведать, что такое бой. Это не расходилось с моими взглядами на обязанности литератора.

У нас, молодых людей той поры, считалось грехом писать свои корреспонденции по отчетным бумагам полков и дивизий, — мы обязаны были знать, почем фунт пехотного или любого другого фронтового лиха. Поэтому я почти не задерживался в штабе армии, а постоянно мотался в окопах пехоты, летал на бомбежки, напрашивался в танки и аэросани и даже трясся в седле. Еще на прошлой, финской войне написал стихотворение, которое считал для себя программным, что ли. Оно заканчивалось так:

Я часто бывал у летчиков, изредка удавалось упросить начальство и получить разрешение на боевой полет. Правда, всякий раз такое позволение заканчивалось сакраментальной фразой: «Ты меня не просил — я тебе не разрешал».

У большинства «Илов» начальной поры не было второй кабины, у истребителей ее никогда не значилось. И потому пока приходилось довольствоваться машинами «ночной легкобомбардировочной авиации», то есть «кукурузниками», оборудованными пулеметом и несущими небольшой запас бомб.

Нет, я далек от мысли выдавать «У-2» (сейчас его называют «По-2») за совершенный боевой самолет той поры. Нас, разумеется, заставила пользоваться этой машиной на фронте нужда. Немцы, вероломно напав на наше Отечество, нанесли советской авиации жестокий удар.

Нет, «чайки» и «СБ» уже вскоре ответили немцам огнем и бомбами: в первый же день войны красная авиация совершила 6000 вылетов. Но все же силы были неравны.

Над красной обороной, дорогами, тылами постоянно торчали немецкие воздушные разведчики, все эти «Хеншели-126», «Фокке-Вульфы-189» и бог еще знает какие. Бойцы звали эти машины с презрением и опаской — «каракатица», «костыль», «кривая нога» — и стреляли в них из винтовок без особого успеха. После захода солнца немцы развешивали в темном небе САБы, то есть светящиеся авиационные бомбы, и продолжали фотографировать землю.

И в это трудное и сложное время нам очень помог «У-2». Я хотел бы задержать ваше внимание на этом чудо-самолете. Боже упаси, я говорю без всякой иронии, напротив — с любовью и огромным уважением.

Авиаконструктор Николай Николаевич Поликарпов создал эту машину в конце двадцатых (!) годов в качестве учебной. Но очень скоро выяснилось: это прекрасный связной, транспортный, санитарный, лесной, сельскохозяйственный самолет-разведчик, фотограф, а также многое другое, — и его можно применить на войне как ночной легкий бомбардировщик.

Наверное, не все знают, как это произошло. В самом начале войны, испытывая сильную нужду в самолетах, группа авиаторов капитана В. И. Сулимова решила использовать «У-2» для военных нужд.

В подмосковное ночное небо отправились первые машины. Пилот и штурман брали сначала бомбы в кабины и складывали их возле ног. Здесь же лежали связки гранат. Но вскоре придумали приспособления для бомбежек, поставили пулемет. Бесстрашные советские асы поднимали в небо триста килограммов бомб и тысячу патронов.

Детище Н. Н. Поликарпова в 1930 и в 1936 годах отмечалось призами на международных выставках и серийно выпускалось до 1953 года (!).

Это был довольно корявый на вид самолет, и два крыла, одно над другим, тащили его по воздуху с максимальной скоростью — сто пятьдесят километров в час. Прибавьте к этому семьдесят километров посадочной скорости и около ста метров разбега.

Немцы, со свойственным им тогда высокомерием, немедленно окрестили наш «ночной бомбардировщик» всякими обидными кличками: «Русс фанер», «Швейная машина» и так далее в том же духе. Но спесь завоевателей весьма быстро уступила место удивлению и раздражению, а позже — и страху. Теперь уже «У-2» называли они иначе — «Кофейные мельницы» и «Потаскухи на шоссе». Согласитесь, в этом, пожалуй, больше досады, чем насмешки.

Даже недостатки нашего «огородника» вскоре превратились в достоинства: малая скорость и малая высота машин позволяли их экипажам бомбить врага с совершенной точностью.

Инженеры оборудовали эту машину шумопламяглушителями. Подлетая к цели, пилот нередко выключал мотор, и «У-2» беззвучно появлялся над немцами. В других случаях иные из них, напротив, пускали в ход «голос неба» — громкоговоритель огромной мощности.

Сбросив бомбы и расстреляв патроны, машина на бреющем полете уходила восвояси.

Ни брони, ни могучих моторов у «кукурузников» не было и в помине, но они выматывали из немцев все силы, ночи напролет летая над их позициями и тылами. До сна ли было завоевателю, коли над головой, во мраке, мотается «кофейная мельница» и можно угодить в ад, так и не увидев рассвета. Все пленные немцы жаловались на крайнее нервное истощение и отзывались о русском самолете с мрачным раздражением.

Конечно же, врагу не нравились эти визиты, и однажды в ночном небе Северо-Запада, над линией фронта появились «худые». Так мы называли «Me-109». Но, впрочем, большого ущерба они не нанесли.

И «кукурузники» продолжали делать свое тяжкое необходимое дело. Вот лишь один, возможно, не самый яркий пример. За первый год войны Уральский 700-й ночной полк, сформированный в Челябинской области, 4500 раз появлялся в темноте над окопами, орудиями и тылами немцев. По 8—10 раз за ночь летали на бомбежку уральцы Бурмистров, Климченко, Яковлев, Подкосов, Олешкович. За эти месяцы они уничтожили 22 зенитных орудия и пулемета, 319 автомашин с грузами, 22 крупных склада, 47 железнодорожных вагонов, сотни повозок.

Полк вполне поддержал уральскую честь, и двадцать второго января был преобразован в 24-й Гвардейский. Позже он вошел в прославленную дивизию генерала Василия Сергеевича Молокова, героя челюскинской эпопеи.

Помножьте успехи уральцев на множество таких полков, и вы поймете, что германской армии дорого обошлось ее высокомерие.

Конечно, и мы несли немалые потери, но продолжали непрерывно и неотвязно утюжить немцев.

Мне удалось дважды слетать на бомбежки в сентябре 1942 года, после чего я проникся величайшим почтением к пилотам этого ночного воздушного флота. Замечу в скобках: находясь во второй кабине в качестве штурмана, я должен был на выходе из пике дернуть за рычаги и таким образом освободиться от бомб. Но младший лейтенант Королев, управлявший машиной, так лихо вывел ее из падения, что меня сверх меры вдавило в кресло. Бомбы продолжали висеть под плоскостями. Наверное, даже к немцам долетали очень неодобрительные слова, которыми меня награждал Венька. Понять его можно: в полк не полагалось привозить боезапас. Значит, надо снова набирать высоту и пикировать на мост. А вокруг уже рвались снаряды, и мы, бросив все-таки груз, кинулись к линии фронта.

Через несколько дней, двадцать девятого сентября 1942 года, «За Родину» напечатала мой очерк «Воспитание боем», где живо и, полагаю, с некоторым знанием дела изображался полет Вениамина Королева и его штурмана Павла Цуприкова.

Забегая вперед, хочу сообщить вам один факт на тему этого разговора. Девятого мая 1945 года, когда наши люди ликовали, я случайно наткнулся в Берлине на немецкую выставку боевых трофеев. И, представьте себе, там чуть ли не главное место занимал наш «У-2». Он был перевязан всякими веревочками и оклеен всякими заплатами. Оказалось: его притащили сюда в первый год войны, — вот на чем летают русские! Но был уже не сорок первый, а сорок пятый год: остатки «мессеров» и «юнкерсов» шли в нашу переплавку, а «русс фанер» продолжал летать над поверженными городами рейха!

Теперь позвольте сказать восторженные слова о нашей гордости, о любимейшем самолете всех фронтов — об «Иле». Советские воины, со свойственной им добродушной усмешкой, звали это детище прославленного конструктора Сергея Владимировича Ильюшина «горбатым», имея в виду контуры штурмовика. Но немцам было не до благодушия. Они мгновенно оценили эту машину и назвали ее «Черная смерть». Не забудьте, «Илы» были вооружены, кроме бомб, пулеметов и пушек, эрэсами, то есть реактивными снарядами, с ветрянками на острие и ракетным оперением сзади. В обиходе фронтовиков такое оружие называлось «катюша».

Насколько я помню, «Илы» шли к цели на самых малых высотах и, появившись над колоннами танков, пушек, грузовиков, над блиндажами и складами снарядов, перестраивались иногда в круг и, прикрывая друг друга, начинали атаку. Восемь эрэсов, двести сорок противотанковых бомб, триста пушечных снарядов и полторы тысячи пулеметных патронов каждого «Ила» буквально превращали наших врагов в кашу.

Кроме всего прочего, штурмовики неплохо били немецкую авиацию, и расправиться с «летающим танком» даже «мессершмитту» было совсем не просто.

«Илы» появились на Северо-Западе в первые месяцы войны. Мне приказали отправиться в один из полков. Командир части, еще молодой человек, немножко кокетничая, похлопывал подвешенные к крыльям эрэсы и говорил:

— Если посильней стукнуть, от нас с тобой останется одно воспоминание. Вот такая, брат, техника.

Меня познакомили с двумя пилотами «Илов» — Иваном Бурмой и Александром Быстровым. Бог мой, до чего они были милы мне, эти молоденькие, не ведающие устали и страха сержанты! Ване был двадцать один год, а Саше — девятнадцать. Крепкие, кровь с молоком, они казались мне ослепительными красавцами, образцами дела, скромности и отваги.

Мы собирались втроем всякий раз, когда выпадало свободное время; порой к беседе присоединялись офицеры и, дополняя друг друга, воссоздавали картины боя или боев.

Вот как выглядела, по их словам, одна из схваток. Взмыв с аэродрома, эскадрилья капитана Лысенко пошла к реке на самых малых высотах. Левым ведомым в звене старшего политрука Дьяченко летел Бурма, правым — Быстров. Машины прорвались через зенитный огонь врага и напали на мост, по которому двигалась колонна. В считанные минуты там не осталось ничего целого и живого.

Вскоре Бурма заметил близ реки тонкую кишку танков и грузовиков. Он, не колеблясь, кинулся к ней на бреющем полете и ударил остатками эрэсов. Потом, когда танкисты и шоферы разбежались, перешел на штурмовку. Две пушки и два пулемета «Ила» стреляли без пауз.

А в это время Александр Быстров бомбил соседнюю переправу. Потом бросился к железнодорожному мосту, ремонт которого завершали саперы. Рядом стоял состав с танками и орудиями, его паровоз попыхивал дымком, ожидая с минуты на минуту команды двигаться. «Ил» вырвался из-за щетины сосен и засыпал его снарядами и зажигательными пулями.

В эту минуту на машину летчика Баева (она оказалась вблизи) напали «Ме-110». Бурма и Быстров немедля кинулись на выручку товарища.

Наши парни отменно знали слабые места этих двухмоторных многоцелевых машин и норовили влепить очередь пуль или в мотор жидкостного охлаждения, или в баки, или в кабину летчика. Один «мессер» задымил и упал в реку.

И так каждый день, рядом со смертью, в огромном напряжении, в тяжелых трудах. Как-то я сказал Бурме:

— Ваня, мне надо немного цифр, хотя бы за последние две недели.

— Об этом у Лысенко спроси, — отказался штурмовик, — а то еще напутаю ненароком, упаси бог.

Лысенко сообщил: за двенадцать последних суток Бурма совершил четырнадцать боевых вылетов. Разведка и партизаны подтвердили: в эти дни Иван уничтожил около тысячи солдат и офицеров врага, две переправы, две зенитных батареи, около шестидесяти автомашин и шесть цистерн с горючим.

Быстров проделал приблизительно ту же работу.

Я приезжал еще много раз в этот штурмовой полк и всякий раз торопился обнять дорогих парней, которых в этом полку любили все.

Они погибли оба. Звено старшего политрука Дьяченко ушло на очередное задание — «бить переправу». Перед отлетом я сфотографировал Ванечку и Сашу и стал ждать возвращения пилотов. В положенное время прилетел Дьяченко, а Бурмы и Быстрова не было.

Командир звена был мрачен, не отвечал на мои вопросы и не уходил с аэродрома. Наконец, когда стало ясно, что случилась беда и горючее в баках улетевших машин вышло, Дьяченко стал отрывочно рассказывать о бое.

«Me-109» на нашем фронте обычно ходили небольшими группами по четыре — шесть машин. На штурмовиков они старались валиться сверху, со стороны солнца, или выскакивали из-за облаков.

Нападали лишь в том случае, если имели подавляющее преимущество или тогда, когда «Илы» шли без прикрытия.

При равенстве сил истребители со свастиками на киле в бой не вступали, а залезали в облака и ждали подходящего момента для внезапного удара.

«Худые» недостаточно маневренны. Но главная их уязвимость не в том. Наши шли на врага в лоб, и у хваленых германских пилотов не выдерживали нервишки. Как только неприятель отваливал, «ястребки» секли его сбоку или сзади: именно там у «мессеров» слабые места. Немцы легко горели, и мы с земли радовались кострам в небе.

На этот раз все шло как будто обычно. «Илы» вдребезги разбили переправу и, закончив штурмовку, повернули к себе. Именно в эту минуту появилась на встречном курсе девятка «мессеров». Да еще высоко в небе торчала пара «худых» с черными крестами на фюзеляже и словно обрубленными на концах крыльями.

«Илы», конечно, не истребители, но я уже говорил:-голыми руками их не возьмешь. Бурма зажег одну машину, Быстров — вторую, но силы были слишком неравны, и один «Ил» тоже загорелся.

В баках кончалось горючее, ленты для снарядов опустели, в люках не было ни одного пулеметного патрона, под плоскостями — ни одного эрэса.

Дьяченко приказал своим выходить из боя.

И вот теперь все ждали возвращения боевых товарищей, хотя надеяться уже было почти не на что.

И когда казалось, что все уже кончено, что никто не прилетит никогда, из низкого облака выскочил штурмовик.

Все закричали «ура!», подбрасывали в воздух шлемы, но вскоре оживление стихло: самолет шел к земле, как слепой без палки, вихляясь из стороны в сторону.

Машина уже поворачивала на полосу, когда резкая судорога пронизала ее тело. Неуправляемая, она круто отклонилась, пошла над лесом и стала «стричь» крыльями верхушки сосен.

Возможно, летчика тяжело ранили в бою или немецкая крупнокалиберная пуля перебила один из тросов управления.

В эти минуты никто даже не знал — Ванечка прилетел или Саша, чтобы умереть на своей земле, среди своих. А может, это был не Бурма и не Быстров, а штурмовик соседнего полка и нужда заставила его садиться на нашу полосу.

За четыре с лишним года финской и Великой Отечественной войн я так и не научился смотреть на покойных товарищей, только что полных жизни, и мучительно переживал их смерть. Потому не кинулся со всеми туда, куда упал «Ил», а остался на взлетной полосе.

Здесь мне передали телеграмму редактора — срочно явиться в Рядчино, и я ушел на большак — ловить попутную машину. Признаюсь, был даже благодарен судьбе, избавившей меня от встречи со смертью товарища. Прибавьте к этому еще маленькую надежду, позволявшую думать: пилоты спаслись, посадив раненые машины или машины без горючего в чистом поле, а прилетел и разбился возле нас — пусть он простит меня — кто-то третий.

В редакции мне поручили поехать на другой фланг фронта, больше не удалось побывать в знакомом штурмовом полку, и я не сумел ничего толком узнать о судьбе Бурмы и Быстрова. Остались от них лишь слезы в горле да фотографии этой несравненной юности, которые я так и не успел отдать мальчикам.

В то же приблизительно время мы понесли еще одну утрату, о которой будем помнить до конца жизни.

В небе у Старой Руссы два наших истребителя напали на тридцать восемь самолетов врага, восемь из которых были «Me-109» и «фоккеры». Тридцать бомбардировщиков и восемь истребителей против двух краснозвездных машин!

Красными пилотами были Тимур Фрунзе и Иван Шутов из полка подполковника Московца.

Вскоре Тимур остался один против скопища врагов: Шутов погиб. Сын нашего великого полководца воевал, как и положено человеку с его фамилией. «Безумство храброго» дорого обошлось немцам. Фрунзе заставил их сбросить бомбы на свои же боевые порядки, сбил одного «худого». Но долго это продолжаться не могло… Тимур погиб в родном небе.

Восемнадцатого марта 1942 года наша газета напечатала Указ Президиума Верховного Совета Союза ССР о присвоении звания Героя Советского Союза лейтенанту Тимуру Михайловичу Фрунзе. На третьей полосе того же номера значился очерк писателя Николая Богданова «Тимур — сын Фрунзе».

Мы потеряли в эту войну более двадцати миллионов человек. Но каждый из нас, помня о кровавых потерях, вызывает в своей памяти образы тех, кого он любил и чтил на полях сражений. Для меня — это раньше всего Бурма, Быстров, Фрунзе.

Нередко забредал на огонек землянки прекрасный белорусский поэт Аркадий Александрович Кулешов. Кстати, он написал отменные стихи о Лажинах, и они, в переводе Анатолия Софронова, были напечатаны в «Известиях». Вот как начинается это пронзительное, захлестывающее душу стихотворение:

Аркадий Александрович декламировал это стихотворение на родном языке, и я, поколебавшись, прочитал свое — «За деревней древнею Лажины»:

Вы, наверно, заметили в последней строфе стихотворения строку о ране. Нет, это не красное словцо. Редакции теряли своих людей на войне, как и любая другая действующая часть. Все мы постоянно находились в линии огня, в боевых порядках пехоты, в партизанских отрядах, в танковых войсках, в авиации. И если, скажем, стрелковый полк, в котором работал литератор, бросался в атаку, вместе с ним шел в штыки и журналист. Не в тыл же отправляться человеку в такой обстановке! Подобное бегство никто бы ему не простил, тем более — не простил бы себе он сам.

Круглыми сутками перекатывались над громадным фронтом гул бомбардировок, визг рвущихся снарядов, злобная перебранка пулеметов, всхлипы болотных пузырей. Я лично прибавил бы к этим бедам войны всяческое комарье, нападавшее на нас в болотах и лесах Северо-Запада.

Весной и осенью болота вспухали, и трясина на ряде участков отрезала войска от тылов. Резко ухудшалось снабжение, и провиант полкам сбрасывали с самолетов. Приходилось пополнять запасы пищи щавелем и крапивой.

Но беды — бедами, а воевать надо, и снова газета фронта и ее писатели звали своих бойцов к смелости и терпению, к братству на кровавых полях войны:

Я читал эти лозунги газетных полос в солдатских окопах, на привалах, в госпиталях, и бойцы жадно слушали призывы, понимая: другого пути к победе нет.

Однажды после такой декламации подошел ко мне солдат в сильно обожженной шинели, спросил довольно задиристо:

— А вы, политрук, к примеру, смерти боитесь?

— Боюсь.

— Ага. И что же?

Я покопался в планшете, достал записную книжку.

— Когда-то, еще до войны, прочитал я старую-престарую книгу «Зеркало любопытства». Там немало мудрых мыслей. Одна из них изложена так: «ВОПРОС: Не знак ли робости — смерти бояться? ОТВЕТ: Никак. Ежели бы храбрый человек смерти не боялся, то б он нечувствен, или бы уже совсем безумен был. Но от сего страха храбрые люди умнее и осторожнее бывают».

Спрятав книжку, полюбопытствовал:

— Ответ годится?

— Ну, коли лучшего нет, и этот пойдет, — усмехнулся солдат.

Все писатели нашего фронта — Борис Бялик, Кузьма Горбунов, Борис Изаков, Александр Исбах, Аркадий Кулешов, Михаил Матусовский, Сергей Михалков, Евгений Поповкин, Михаил Светлов, Сергей Смирнов, Иван Стаднюк, Степан Щипачев и другие — были люди долга и высочайшей храбрости. Нет, поверьте, это не просто слова непременного уважения. Я бывал со многими из них в бою, ходил с иными в тыл немцев, и — могу поклясться — они умели работать в самых тяжелых условиях и держать свои нервы в кулаке.

В первый же год войны ушли на фронт больше тысячи литераторов — чуть не половина тогдашнего состава Союза писателей СССР. И мои старшие товарищи на Северо-Западе были среди первых.

Двадцать один литератор стал Героем Советского Союза. Четыреста писателей не вернулись с полей войны.

В нашем союзном доме, в Москве, вывешен мраморный список литераторов, погибших в боях. Это, вы теперь знаете, очень длинный перечень наших потерь, нашей горькой печали. Но это и список нашей славы и чести.

Почти весь сентябрь 1941 года я работал в 202-й стрелковой дивизии, которой командовал умница и храбрец полковник Серафим Григорьевич Штыков. Как видите, у него была вполне подходящая ко времени фамилия.

Я знал Штыкова еще с финской войны. Он возглавлял тогда стрелковый полк и был награжден орденом Красного Знамени. Мне нередко доводилось бывать в его ротах.

Теперь он командовал одной из лучших дивизий нашего фронта. При первой возможности я отправлялся в его полки, записывал все, что полагалось, набирался боевого опыта.

Четырнадцатого сентября Совинформбюро оповестило страну о выдающихся успехах этого соединения. Такой чести, вы сами понимаете, удостаивались немногие.

Двадцать второго сентября наша газета отвела целую полосу прославленным полкам. Шапка звала:

(По соображениям цензуры дивизия была названа «частью», хотя так обычно назывались полки, а дивизии, корпуса и даже армии именовались соединениями.)

В предисловии к полосе было сказано:

На странице были опубликованы статьи самого Серафима Григорьевича, командиров и политработников Ф. Дахновского, И. Лободы, А. Горелика, А. Ваненкова, Е. Тимофеева.

Завершал полосу мой материал «Добыли языка». Это была корреспонденция о подвиге разведчиков младшего лейтенанта Новопольцева, взявших эсэсовца в глубоком тылу врага.

Перед рейдом я сказал Новопольцеву, что пойду с ним. Взводный не возражал.

Я, как и все, проверил гранаты и взрыватели к ним, вооружился компасом и биноклем, картой-бланковкой, повесил на пояс нож с цветной наборной рукояткой. Один из сержантов захватил с собой тряпку для кляпа и прочный кусок провода.

Выполнив все это, мы сдали документы и награды в штаб, условились о сигналах и отправились на передовую.

Линию фронта пересекли вместе со мной девять человек. Люди шли молча, сосредоточенно, глаза и слух — в крайнем напряжении. Ах, какой это был славный, надежный народ — разведка! Крепкие, широкоплечие парни сержант Шопот, младшие сержанты Гаркуша, Дунчонок, красноармейцы Шавхалов, Заднепряный, Талагаев и Никольский — они все смотрелись один к одному — богатыри и храбрецы.

Линию фронта мы переходили ночью, а с первыми лучами солнца оказались в деревеньке, близ которой шла наезженная дорога.

Все укрылись за угол рубленой избы и стали ждать немцев.

Я попросил у Новопольцева разрешения сфотографировать разведчиков для газеты. Он с неудовольствием покосился на меня, но тут же махнул рукой:

— Давай! Только быстро!

Забегая вперед, скажу, что этот снимок появился в газете седьмого октября 1941 года, и я позвонил в редакцию, чтобы мне в дивизию прислали с попутчиком восемь номеров газеты: каждому разведчику — по снимку.

Однако вернемся к делам разведки. Мы никого не дождались в пустой деревне, и Новопольцев, как только стемнело, приказал направиться к дороге.

Улеглись в канавах, по обеим берегам дороги и протянули заранее припасенный электрический провод. Пока он покоился на земле.

В полночь до нас донесся треск работающего мотоцикла. Как только мотоцикл поравнялся с нами, Шавхалов и Заднепряный рывком подняли провод, и водителя как метлой смело.

Машина перевернулась. В кабине оказался какой-то офицер, он был жив и, пожалуй, невредим, но страшно испуган.

Водитель очухался быстро, кинулся на Гаркушу и тотчас напоролся на нож.

Мы заткнули офицеру рот тряпкой и, подталкивая его в спину, быстро отправились восвояси. Надо было непременно До рассвета перейти линию фронта.

Итак, мы вернулись в дивизию с «языком», и мне тоже перепала благодарность, объявленная комдивом.

Двадцатого октября 1941 года в нашей газете наконец-то появилась рубрика «Вчера на нашем фронте», о которой мы все так хлопотали чуть не с начала войны. В этой первой подборке были напечатаны переданные по телефону и телеграфу оперативные корреспонденции Александра Исбаха, Николая Аникина, Абрама Розена, Ивана Пепеляева, Кузьмы Горбунова. Здесь же значился и мой материал «Враг отброшен назад».

Пятого ноября 1941 года «За Родину» напечатала обзор боев, переданный газете по телеграфу:

Сказать о войне — «тяжелая» — значит сказать холодное казенное слово. Война — это непомерный труд, постоянный риск, терзания о судьбе семьи и еще великое множество всяких бед. Но война зимой, когда на огневой тридцать градусов мороза и в лицо бьет северный вихрь, когда ни черта не видно за десяток шагов, а закаменевший хлеб надо рубить топором, — вот тогда война чистое наказание.

Незадолго до описываемых событий, в середине декабря, я задержался в полку, уральцев. По болотам и равнинам Северо-Запада без всякого удержу шлялась пурга. Добираться в штаб было рискованно, и меня уговорили ночевать в окопе стрелков.

Уже через час, мне казалось, я был тверд, как лед, и звенел от прикосновения. Ходил я на той войне и зимой и летом в кожаном реглане и только в сильные холода надевал под него меховой жилет. Еще слава богу, что в тот раз цигейка была на мне.

Но одну несомненную пользу той ночью я получил: написал стихотворение —

Вот это и была немалая радость подобных ночей — саранче, нависшей тучами над нашей землей, было еще хуже, чем нам!

Тридцатого декабря 1941 года меня отыскал посыльный в траншеях Карельского полка 26-й Златоустовской Краснознаменной стрелковой дивизии и передал телефонограмму редактора газеты Северо-Западного фронта «За Родину». На клочке бумаги полковой телефонист записал:

Траншеи дивизии змеились вдоль речки Лужонки, за деревней Сухая Нива. Явиться оттуда, за многие десятки верст, по лежневкам «болотного фронта» в Рядчино можно было лишь с помощью нечистой силы или по воздуху с помощью авиации. Однако повезло. В тыл уходили аэросани, непрочное сооружение, утыканное пулеметами, и мне удалось забраться внутрь саней.

Я с неохотой покидал Златоустовскую дивизию. Она совсем недавно прибыла из Приморья, выгружалась на станции Крестцы, и я встречал ее на этой станции. Однако с тех пор уральцы успели повоевать с неприятелем, и немецкой дивизии «Мертвая голова» сильно влетело от моих земляков.

Я наивно полагал, что редакция вызывает меня на празднование Нового года, но, оказалось, ждала еще большая радость: на фронт прибыла делегация Челябинской области.

Я опускаю здесь подробности встреч с друзьями и знакомыми, совместные январские поездки на передовую, вопросы, вопросы, вопросы…

Значительно важнее дать слово газете фронта, чьи страницы воистину были опалены огнем неслыханной, ожесточенной войны.

Второго января 1942 года «За Родину» вышла с «шапкой» на первой полосе:

Рядом с заголовком газеты, в «фонаре», было набрано крупным курсивом:

В передовице номера «ОДНА ЦЕЛЬ, ОДНА ЗАДАЧА» было сказано:

На той же первой странице стояло сообщение:

Под этим сообщением стоял следующий материал —

В этом послании, подписанном от имени трудящихся Челябинской области секретарем Челябинского обкома ВКП(б) Г. Сапрыкиным и председателем исполкома областного Совета депутатов трудящихся А. Белобородовым, в частности, говорилось:

На следующий день, третьего января 1942 года, «За Родину» снова отвела целую страницу челябинцам, дорогим гостям с Урала.

обещала «шапка» над полосой.

На странице были помещены статьи машиниста-орденоносца И. Блинова, мастера завода имени Колющенко М. Калистратова, знатного копейского горняка Г. Карамазина, делегата от трудящихся Курганского района Челябинской области П. Кравченко, мастера Танкограда П. Попова.

Весь подвал страницы занимала статья руководителя Челябинской делегации, секретаря Челябинского горкома партии Н. Шувалова. В этой статье говорилось:

В статье рассказывалось о героизме тружеников Иванова, Пастушенко, Белякова, Порвеца, Серебрякова, Зубина, Омельченко, о магнитогорцах Носове, Рыженкове, Смирнове и Позднякове, о машинисте челябинского депо Агафонове, мастере завода Колющенко Крестьянове, стахановцах завода Шахматове, Калистратове, Гончаренко.

О горячей любви и нежности к воинам поведал в своей заметке отец пяти сыновей-фронтовиков, в том числе дважды Героя Г. Кравченко, Пантелей Кравченко.

Четвертого января 1942 года «За Родину» помещает на первой полосе в отделе «Вчера на нашем фронте» корреспонденцию одного из наиболее оперативных сотрудников газеты А. Розена (Б. Любимова):

В тот же день, четвертого января 1942 года «За Родину» печатает на первой странице, рядом с передовой, стихотворение любимого поэта бойцов Михаила Матусовского:

Следующие номера газеты были посвящены встречам челябинцев и прибывших на фронт делегатов Свердловской области с воинами передовой линии.

Один из заголовков, набранный самым крупным шрифтом, призывал:

Девятого января 1942 года газета поместила большую первополосную информацию о посещении уральцами редакции нашей газеты.

«За Родину» сообщала:

Вторая полоса того же номера газеты была отдана рапорту Северо-Западного фронта. Фронт-герой докладывал:

На странице были помещены выступления сержанта И. Сазонова, политрука А. Голикова, танкового экипажа младшего лейтенанта Тихонова и многих других фронтовиков. На той же полосе были напечатаны корреспонденции моих товарищей по редакции Александра Исбаха, Ивана Николаева и Ивана Елизарова.

Мне хотелось бы привести здесь полностью небольшую заметку Ивана Елизарова о машинисте Урала Иване Петровиче Блинове. Оба они: и автор заметки, и ее герой — были мои друзья, мы хорошо знали друг друга и радовались встрече.

Правда, в первые минуты, пожимая руку земляку, я смутился: лицо Блинова постарело и замечались на нем следы долгой усталости. Что ж, народная мудрость права: война всех метит, шрамом — военных, морщиной — гражданских.

Иван Елизаров (он вскоре погибнет в тяжелом бою) писал в заметке «Встреча земляков»:

(Потом, после войны, мы узнаем, что в годы сражений наша армия израсходовала 427 миллионов снарядов и мин, около 17 миллиардов патронов.

Но и тогда, в начале сорок первого года, войска знали: чуть не половину всей военной продукции давал Урал. Он производил танков и самоходок больше, чем вся Германия с оккупированными ею странами.)

Прошло два месяца. И вновь на первой полосе нашей газеты появляется сообщение —

Шестого марта 1942 года «За Родину» снова опубликовала стихи Михаила Матусовского, посвященные опорному краю державы.

И снова, двадцать восьмого апреля 1942 года, газета «За Родину» помещает сообщение:

Под этим сообщением было напечатано послание тружеников Челябинской области, которое подписали секретарь Челябинского обкома ВКП(б) Н. Патоличев и председатель областного исполнительного комитета депутатов трудящихся А. Белобородов.

Письмо рассказывало о подвигах гвардейцев труда из Челябинска, Магнитки, Златоуста, о людях заводов и сел.

Уральцы нашли в ту пору очень необходимые всем нам слова: фронт вел тяжелые бои. Рядом с письмом челябинцев, в разделе «Последние известия с нашего фронта», стояло мое сообщение «АТАКИ ВРАГА ОТБИТЫ». В нем говорилось о том, что танки, пехота и авиация захватчиков перешли в наступление и наши войска снова отбросили врага. Бойцы частей, в которых я провел прошлый день, двадцать восьмого апреля 1942 года, уничтожили три самолета немцев, немало танков и пушек.

«Братья-пулеметчики» (в пулеметную команду входили почти все писатели редакции, наводчиком был Михаил Львович Матусовский) — авторы веселого отдела газеты специально к приезду делегации сочинили злободневные частушки о том, как «связаны немецкий фронт и тыл»:

К этим частушкам надлежит сделать два маленьких пояснения: 7-я дивизия — это 7-я гвардейская дивизия, которую как огня боялись немцы. Что же касается «катюши», то фронтовики отлично знали от челябинских делегатов, что их край творит это грозное оружие.

В завершенье раздела позвольте мне сказать, что приезд земляков на Северо-Западный фронт зимой и весной 1942 года послужил материалом для моей повести «Засада», которую я урывками писал в те дни.

Слава богу, война пощадила и Щипачева, и Матусовского, и Горбунова, и многих других литераторов фронта. Но непомерные труды и нервотрепки, без которых не бывает войны, свели в могилу уже после Победы Степана Петровича Щипачева, Аркадия Александровича Кулешова, Михаила Аркадьевича Светлова, Александра Абрамовича Исбаха, Василия Петровича Московского и многих других.

Но пока все были живы, посылали друг другу книги, обменивались письмами, желали здоровья, здоровья, здоровья, прежде всего здоровья.

Степан Петрович обязательно отзывался о каждой из моих книг, которые я посылал ему. Он, это было ясно по замечаниям, внимательно и полностью просматривал сборник стихотворений или роман и деликатно излагал свое мнение.

Я знал, Щипачев никогда не похвалит то, что ему видится слабым, недоработанным, вторичным, и оттого так дороги его похвалы, его огромная доброжелательность. Перечисляя стихи, которые ему понравились, он для каждого находил доброе слово, а о многих проходных вещицах отзывался общо, тут же спешил заметить:

И тут же приводил примеры. Он говорил о стихотворении «Мы на дне окопчика уснули»:

Он заканчивал письмо:

Милый Степан Петрович имел в виду свой возраст: ему тогда исполнилось восемьдесят лет.

Я «похварывал» в больнице, когда пришло известие о смерти поэта, и не смог поехать в Москву. Жена Степана Петровича Валентина Николаевна написала мне о последних часах мужа. Тридцать первого декабря 1979 года поэт некоторое время работал, затем погулял близ дачи. В первом часу нового 1980 года он лег спать и утром первого января не встал с постели. Смерть наступила мгновенно — сказался тройной инфаркт 1956 года.

Потом пришло последнее письмо В. П. Московского. Василий Петрович писал:

В июне 1984 года мне позвонили из «Красной звезды» и сообщили о кончине Василия Петровича. Ушел из жизни бывший редактор моей фронтовой газеты «За Родину», редактор «Красной звезды» и «Советской России», бывший заведующий Отделом пропаганды и агитации бюро ЦК КПСС по РСФСР, бывший заместитель Председателя Совета Министров РСФСР, Чрезвычайный и Полномочный Посол СССР в КНДР. Ушел старший товарищ и надежный друг.

А «снаряды» все продолжали падать и падать рядом, снаряды, от которых — увы! — нет защиты.

Самый первый, самый тяжкий год войны — сорок первый — завершился не только нашими неудачами, не одним отступлением, не только реками пролитой нами крови. О нет! Враг впервые за всю мировую войну споткнулся в России, он ощутил ужас поражения и смерти, он платил теперь за каждый свой шаг вперед огромной кровью и уже старался по возможности не высовывать носа из окопов и блиндажей.

В сентябре сорок первого года появились первые гвардейские части — свидетельство великого воинского мастерства наших людей. Ибо гвардейские части это были лишь те полки, дивизии, корпуса, армии, которые били врага смертным боем.

Немцы, кричавшие в начале войны, что Россия — это «колосс на глиняных ногах», теперь должны были расхлебывать кашу, которую сами заварили.

В зоне Северо-Западного фронта действовали красные партизаны, бойцы, готовые на все ради Отечества. В ту пору появился у нас самый первый партизанский край, и коммунисты восстанавливали там, на 11 тысячах квадратных километров, в 300 населенных пунктах, Советскую власть. То и дело туда отправлялись наши литераторы — Борис Изаков, Лев Плескачевский, Иван Корсун, и газета печатала красочные сообщения о неслыханной смелости и умении лесных мстителей.

За год с небольшим войны партизаны Северо-Запада уничтожили более 26 тысяч солдат и офицеров врага, 2 бронепоезда, 59 танков, 22 самолета, 800 автомашин, взорвали 158 железнодорожных и шоссейных мостов, более 70 складов, спустили под откос 159 воинских эшелонов. Двадцать тысяч оккупантов день и ночь отбивались от партизан и охраняли военные объекты. В первой половине мая 1942 года захватчики бросили против народных мстителей 163-ю пехотную дивизию, снятую с фронта, карательные части и войска СС. Немногие завоеватели унесли тогда ноги из наших лесов и болот!

Однажды в деревнях Щечково и Мануйлово, из которых вышибли немцев, я наткнулся на целых три военных кладбища. Не поленился и сосчитал могильные кресты — их было две тысячи пятьсот.

Пройдет время, и генерал-полковник Гейнц Гудериан в книге «Опыт войны с Россией» назовет партизанскую войну «настоящим бичом» немцев.

На других фронтах тоже были немалые радости, первые радости той горькой поры. Тридцать первого декабря 1941 года «За Родину» в рубрике «В последний час» опубликовала сообщение Совинформбюро:

Кроме того, мы знали немалую тайну нашего фронта: армии Северо-Запада, в том числе ударные, готовили наступательные операции — Старорусскую, Торопецко-Холмскую, и мы отыскивали на своих картах города́ Пено, Андреаполь, Торопец, Холм, на которые нацеливались наши войска.

Конечно, впереди еще были великие труды и жертвы, впереди кровавилась тысяча с лишним суток боя, но все равно — самое тяжкое время ушло и нам светили далекие огни нашей долгожданной и непременной победы.

В начале сорок второго года редакция поручила мне организовать корреспондентские пункты в 3-й и 4-й ударных армиях. Надо было заранее подумать о том, как выполнить приказ в условиях нелегкого зимнего наступления. Я побывал в Политуправлении фронта, познакомился с картами и деловыми бумагами.

Третьего января 1942 года добрался до штаба 4-й ударной армии, которой командовал генерал-полковник Андрей Иванович Еременко. О прославленном полководце мне было известно лишь то, что он участник гражданской войны, выдающийся разведчик и партизан, член большевистской партии с 1918 года. Еще я знал, что Еременко был ранен в 1941 году — командир самого высокого ранга, он не любил слишком долго находиться в штабе.

Встретился мне командующий в неожиданном месте: он стоял на окраине села, близ опушки заснеженного леса, и внимательно слушал людей в самых живописных гражданских костюмах. Это оказались партизаны, которые только что перешли линию фронта, чтобы сообщить своей армии сведения о враге.

Я пощелкал кнопкой своего фотоаппарата, доложил генералу, зачем прибыл, и, показав документы, попросил поддержки.

О том, как отнесся командующий к нуждам газеты, несложно сделать вывод из документов и корреспонденции той поры.

Девятого января 1942 года я послал из Сороги телеграмму редактору. Привожу ее с сокращениями:

Нет, задержки не произошло, — Торопецко-Холмская наступательная операция левого крыла нашего фронта против 9-й и 16-й армий началась именно тогда, девятого января.

В те же январские дни мы окружили под Демянском 2-й армейский корпус 16-й армии, которой командовал 56-летний генерал-фельдмаршал, выходец из Пруссии Буш. До войны он начальствовал в русском отделе генштаба, а впоследствии воевал против Польши, Франции, Бельгии, Голландии. И лишь здесь, на северо-западе России, пруссак сплоховал.

Однако уничтожить окруженных в ту пору не удалось, хотя потери Буша были огромны.

Ежедневно я посылал телеграммы с обзором боев. Это было не просто, так как часто корреспонденции писались лишь после того, как завершался бой, в котором приходилось участвовать.

Одиннадцатого января 1942 года был освобожден город Пено, двадцать первого января я отправил депеши о взятии Торопца и Западной Двины.

В конце марта 1942 года позвонил Владимир Борисович Фарберов (он теперь редактировал нашу газету) и сказал, что есть намерение вернуть меня в хорошо и мне, и ему знакомую 11-ю армию (милый, мягкий, чрезвычайно вежливый полковой комиссар Фарберов руководил до этого газетой 11-й армии «Знамя Советов»).

Владимир Борисович на условном языке, который мы все отлично понимали, дал понять, что немцы собираются атаковать армию.

Уже вечером шестого апреля я передал в газету обзор боев за неделю: «ПРОВАЛ НЕМЕЦКОГО КОНТРНАСТУПЛЕНИЯ». Подзаголовок сообщал:

Лето 1942 года на Северо-Западном фронте было опять напряженное, и писатели фронта дневали и ночевали в полках пехоты, артиллерии, авиации, в партизанских отрядах. Высочайшее мужество выделяло из наших рядов Сергея Сергеевича Смирнова, Бориса Романовича Изакова, месяцами пропадавшего в партизанских отрядах и вместе с ними громившего тылы врага.

(Не считайте, пожалуйста, мои эпитеты типа  «в ы с о ч а й ш е е  мужество», «с л а в н ы й  полководец» преувеличениями или обязательной данью младшего старшим. Просто вспомните, что здесь и дальше речь, действительно, идет о признанных, любимых войсками и народом людях).

Седьмого июня 1942 года меня вызвал в редакцию новый редактор газеты Николай Николаевич Кружков. Полковой комиссар сообщил, что ожидаются весьма серьезные события на фронте 27-й армии, и приказал отправиться туда. Редактор вручил мне письмо для военного совета этого соединения с просьбой помочь корреспонденту.

На войне вообще много крутых поворотов, неожиданностей, внезапных встреч и разлук.

Шестнадцатого августа 1942 года, по военной связи, я получил неожиданное письмо. Бывший сотрудник фронтовой редакции, а теперь редактор газеты 1-го Гвардейского корпуса «Красный гвардеец», Леонид Васильевич Смирнов приглашал меня на работу в свою газету.

Сказать правду, это было заманчивое предложение. На любом фронте есть самые надежные, самые славные его части, полки и дивизии, не знающие поражений, идущие в самое пекло и вырывающие победу в любых обстоятельствах. Именно такими частями, как всем понятно, были первые гвардейские дивизии и корпуса, преобразованные из героических стрелковых частей восемнадцатого сентября 1941 года.

На нашем фронте гремела слава 1-го Гвардейского стрелкового корпуса, которым командовал генерал Иван Ильич Миссан. Я часто бывал в дивизиях корпуса и, как все, гордился его железной волей и прекрасным воинским мастерством. Казалось, отсвет грядущей победы лежал на лицах этих суровых, несгибаемых людей, на их рубиновых гвардейских знаках.

Однако воспоминания воспоминаниями, но что следовало ответить Л. В. Смирнову? Спасибо? Согласен? Но как же моя газета, где прошел год с лишним жизни на войне? А люди газеты, многие из которых стали навечно друзьями? Я счел неудобным отпрашиваться из своей редакции.

На другой день после получения письма армейский телеграф вручил мне следующую депешу:

Возможно, редактор полагал, что письмо не дошло до адресата, и повторил приглашение по телеграфу.

Пришлось сообщить Леониду Васильевичу, что выполню, разумеется, любой приказ, но хлопотать о себе не стану.

Степан Петрович, с которым посоветовался по этому поводу, после долгого молчания сказал:

— Смирнов не станет просить зря. Значит, он очень нуждается в поддержке. Однако и впрямь ходатайствовать о себе неловко. Давай подождем.

Первого сентября пришла новая, еще более настойчивая телеграмма: «Красный гвардеец» нуждался в людях.

Я не знал, что делать. Жаль было уходить из своей редакции, ставшей за год с лишним моим домом и семьей. Но очень не хотелось наносить незаслуженную обиду Леониду Васильевичу Смирнову, блестящему журналисту и организатору партизанской работы на фронте.

В середине сентября в редакцию доставили приказ Политуправления о моем переводе. Я разлучался со Степаном Петровичем на целых пять лет. Он оставил мне свой московский адрес и телефон, подарил на память рукопись стихотворения «Расплата». Крепко сжал руку на дорогу Кузьма Яковлевич Горбунов. Пожелали жизни и добра Борис Аронович Бялик, Александр Абрамович Исбах, Борис Романович Изаков, все остальные товарищи, находившиеся в ту пору в редакционном поезде.

Несколько своих работ, в том числе пронзительное стихотворение «Миронушки», отдал при прощании Михаил Львович Матусовский.

Я хотел бы здесь сказать несколько слов о Матусовском. То, что Михаил Львович — поэт божьей милостью, объяснять не надо: читатели это знают.

Но вот что меня всегда поражало в его работе: он ухитрялся в самых трудных условиях боев и маршей талантливейше, без всяких скидок на обстоятельства, писать стихи и даже поэмы.

Одну из таких поэм — «Друзья» — поэт посвятил выдающимся снайперам нашего фронта Семену Номоконову и Тогону Санжееву. Прочные, будто отлитые из свинца, строки были так хороши, что я выучил их чуть не все и бормотал про себя, где придется:

Именно тогда, сообщали пленные, в траншеях немцев появились таблички: «Берегитесь русского снайпера!»

Мне доводилось встречаться с Семеном Даниловичем. Тунгус из племени хамниганов, Номоконов был не только несравненный стрелок, но и великий следопыт, мудрый и осторожный. Таежный зверолов, он знал, как обращаться с дикой тварью, залившей кровью его Родину.

В отличие от многих снайперов, Семен Данилович считал убитых врагов на свой лад. Обычно стрелки ставят зарубки на ложе собственных винтовок. Тунгус вел счет на чубуке трубки. Застрелив очередного гитлеровца, он раскалял в костре тонкую стальную проволочку и выжигал точку на черенке. Вы знаете, сколько точек было на трубке снайпера, когда он закончил войну? Триста шестьдесят семь! Нет, не представляйте себе, пожалуйста, дело так, что это была увлекательная и безопасная охота. Однажды Семен увидел неприятельского снайпера на долю секунды позже, чем немец увидел Семена. И это стоило Номоконову его знаменитой трубки: она разлетелась от пули снайпера, который тоже, небось, не зря ел свой военный «брот». Пришлось весь вечер сидеть у огня и выжигать точки на новом чубуке.

Ближе к концу войны довелось Семену залечивать раны, и гвардии старшина изнывал от безделья под приглядом врачей.

Но вернемся на Северо-Запад, к поэме «Друзья». Мне она так нравилась, что я отослал газету со стихами Марии Васильевне — жене Семена Даниловича. Адрес был очень далекий, где-то на Подкаменной Тунгуске, и Семен, сообщая его мне, усмехался и качал головой: «Однако шибко долго ехать, даже самолетом. Но все одно — приезжай после войны».

Семен Данилович дожил до победы и вернулся в свой неблизкий дом. А его тунда-ахэ (так называют тунгусы кровных братьев) Тогон Санжеев погорячился (он был вспыльчив и весел) и попал под пулю немецкого стрелка. Санжеева я тоже знал.

Но мне казалось, что тунгуса и бурята, кровных братьев войны, я до конца понял, лишь прочитав фронтовую поэму Матусовского.

Леонид Васильевич Смирнов, редактор «Красного гвардейца», не давал мне засиживаться в редакции. И я неделями пропадал в траншеях полков, собирал факты для «Слова о штыке» или «Слова о солдатской лопатке». С меня, кроме того, требовали очерки, стихи, статьи офицеров и солдат о боях в лесисто-болотистой местности, советы бывалых снайперов и летчиков, обзоры «Боевых листков» и еще многое другое.

Что ж, редакция была небольшая, и каждый ее работник старался за троих, помня, что он имеет честь служить в 1-м Гвардейском стрелковом корпусе.

В начальную пору войны враг вел себя с неслыханной наглостью и бесстыдством. В Новгороде немец, пролетая низко надо мной, погрозил из кабины кулаком, а чуть позже, картинно набрав высоту, пошел в пике и швырнул на землю нечто страшное и пугающее, и оно, это нечто, низвергалось на землю свистя, ухая и завывая. Я выпалил в бессильном ожесточении по хвосту самолета из «ТТ», а через полчаса пошел посмотреть, какую это бомбу кинул поганец и отчего она не взорвалась. И увидел врезавшийся в землю старый искореженный плуг.

Тремя днями позже на нас навалились немецкие танки, и мы бросали в них бутылки с горючей смесью, били по ним из неуклюжих ПТР, стреляли по смотровым щелям из винтовок. Но все-таки бутылки и пули — не слишком внушительное оружие против крупнокалиберных пулеметов и брони.

Нам, журналистам и литераторам войны, надо было во что бы то ни стало, любой ценой помочь своим бойцам справиться с засилием самолетов и танков врага. Выстоять, выдержать и, получив подкрепление — противотанковую авиацию и гвардейские минометы, вымотать и уничтожить врага.

Поздней осенью в запорошенном метелью окопе 11-й армии я всю ночь сочинял четыре строки, в которые надлежало вместить слова уверенности в победу над Пруссией и Руром.

Уже брезжил студеный северный рассвет, когда мне показалось, что я сделал свою работу на том пределе, на какой способен. Разбудил вгорячах соседа, такого же мальчишку, как и сам.

— Послушай-ка, Слава, чего я тут накарябал.

Командир отряда разведки гвардии лейтенант Браславский только что вернулся из рейда в глубокий тыл врага. Он поругался спросонья, задымил махоркой, однако сказал великодушно:

— Валяй, политрук. Только коротко. Коротко, как «ура!»

— Короче некуда, — заверил я лейтенанта. — И двадцати слов не наберется.

Я прочитал эти двадцать слов хриплым от волнения и холода голосом.

Лейтенант, выслушав стихи, долго молчал, высасывая дым из самокрутки, даже почему-то вздохнул и отозвался наконец:

— Пойдет!

Потом уже жизнь научила меня спокойно слушать и похвалы, и порицания, а в то холодное утро, в окопе на кромке болота, я вдруг почувствовал себя значительным стихотворцем фронта и даже подумал: «А вдруг это мое слово поможет бойцам выбить десяток-другой лишних танков?»

Десятилетия прошли с той поры, но отчетливо помню праздничное состояние свое, вызванное похвалой сибиряка, начальствовавшего над двумя десятками озябших суровых солдат.

Мы недолго воевали на Северо-Западе. В конце октября 1942 года в штабе зазвучали сигналы тревоги и управление корпуса без промедления погрузилось в эшелоны.

Я с удивлением читал названия станций в пути: нас, похоже, везли не на фронт, не в Сталинград, где шло гигантское борение сил и где полагалось быть теперь гвардейцам, а вглубь России.

Штаб, политотдел и редакция газеты и в самом деле выгрузились в Тамбове и Тамбовской области.

Здесь Ставка разворачивала 2-ю Гвардейскую армию. В нее входили 1-й и 13-й Гвардейские стрелковые корпуса (по три дивизии в каждом), механизированный корпус и спецчасти. Множество гвардейцев носили под гимнастерками тельняшки, то есть это были в недалеком прошлом военные моряки.

Корпус составляли воистину чудо-дивизии, щедро вооруженные самым могучим, самым последним оружием. Но главную силу соединения составляли, разумеется, его люди. Это был великолепный, бесстрашный, знающий народ, прошедший огонь, воду и медные трубы войны. В один из первых дней на тамбовской земле я встретился с Петром Осиповичем Болото. Этот славный неунывающий украинец совершенно походил на широко известного всей стране Васю Теркина. Как и герой нашего великого поэта, он был бесстрашен, мудр, весел, находчив, уверен в себе, однако без намека на зазнайство.

Бронебойщики 84-го полка 33-й Гвардейской стрелковой дивизии Петр Болото, Григорий Самойлов, Иван Алейников и Александр Беликов в конце июля этого, сорок второго года обороняли небольшую высоту южнее станицы Клетской Сталинградской области. Они оказались одни на много верст вокруг, и окопы бронебойщиков атаковали тридцать немецких танков! Тридцать пушек и множество пулеметов, укрытых рурской броней, против двух противотанковых ружей!

Что бы вы подумали на месте наводчиков этой малой и весьма несовершенной техники? Я бы решил, что пришел «последний парад» и надо подороже продать свою жизнь.

Петру Болото такое и в голову не пришло! Он сказал товарищам:

— Надо на них нагнати духу! Хто стаеться вивцею, того вовк ззисть!

И он первый открыл огонь из своего громоздкого ружья.

Болото бил в боковую броню, когда танки ее подставляли, и приговаривал:

— Одступись, зелена жабо!

И кивал черному от пота и разрывов Алейникову:

— Держись, козаче, отаманом будеш!

Бой длился весь день, и ни один бронебойщик не покинул своего окопа. Все железной хваткой «держались за землю». Петр Осипович поджег восемь танков, еще семь машин уничтожили три его товарища. Вечером на поле боя горело пятнадцать железных костров — остальные пятнадцать машин бежали без оглядки в свой тыл!

Болото напутствовал трусов:

— Як мога, швидче утикай! Щоб твий и дух не пах!

Когда близ Клетской наступила мертвая тишина, старшина уронил голову на грудь, сказал с непомерной усталостью:

— Оце ж и вся казка…

Самойлов спросил:

— А коли они вновь полезут?

Болото покосился на товарища:

— Знов заставим гаряч каминь исти!

Он и впрямь не желал, этот донбасский шахтер, скорбеть и печалиться перед лицом врага.

Еще через минуту упрямо тряхнул головой:

— Назад тильки раки лазять!

Забегая вперед, скажу — этот удивительный человек уцелел на войне. Он не дошел всего двенадцати верст до немецкой столицы. Герой Советского Союза, гвардии старший лейтенант Петр Осипович Болото упал с тяжелой раной на клочке земли, с которой уже был виден Берлин, во всяком случае — огромные дымы над ним.

С честью и славой окончив войну, он снова спустился в угольную шахту Донецкого бассейна.

Вот из таких людей в основном состояли 24-я, 33-я и 98-я дивизии 1-го Гвардейского стрелкового корпуса, части 13-го Гвардейского стрелкового и 2-го Гвардейского механизированного корпусов.

Именно в этой армии родились законы советской гвардии, ставшие моральным кодексом и уставом всех гвардейцев войны.

Мне хотелось бы задержать ваше внимание на следующем: первой обсудила и приняла великие заповеди 33-я Гвардейская стрелковая дивизия генерала Александра Ивановича Утвенко, та самая, в которой сражался легендарный бронебойщик.

Кстати, сам гвардии старшина Болото выступил на этом митинге, и его речь можно свести к такой короткой мысли: «Вид смилого смерть бижить». Впрочем, добавил он: «В бою за Батькивщину и смерть красна».

Теперь послушайте, как звучат Законы гвардии. Вот — лишь два из них:

Позволю себе отметить еще одно обстоятельство. В 13-м Гвардейском стрелковом корпусе генерала Порфирия Георгиевича Чанчибадзе легендарная слава овевала знамя 3-й Гвардейской стрелковой дивизии. Это были уральцы, и вся страна поражалась мужеству, которое проявила дивизия в боях под Смоленском, на Днепре, на Ленинградском и Волховском фронтах.

Позже мне доведется не раз бывать в уральских полках. Они с честью вынесут напряжение смертельной схватки, развернувшейся в бескрайней заснеженной степи.

Однако чтобы не нарушать хода событий, возвратимся на Тамбовщину. 2-ю Гвардейскую армию готовили к боям с огромным напряжением и поразительной быстротой. Целый месяц, днем и ночью, по двенадцать часов в сутки, корпуса совершали марш-броски, кидались в штыковые атаки, «жгли» танки, ходили по азимутам в разведку, долбили морозную землю для целей круговой обороны.

В эти дни армию возглавил Родион Яковлевич Малиновский, а штаб армии — Сергей Семенович Бирюзов.

Не стану сообщать здесь о том, для каких целей готовилась 2-я Гвардейская армия и как ее, перенацелив, бросили наперехват танковой армады Манштейна, рвавшегося к окруженным войскам Паулюса.

Даже мы, офицеры не бог весть какого ранга, догадывались о колоссальном напряжении в междуречье Волги и Дона, и с часу на час ждали сигнала тревоги.

Он прозвучал в тишине холодного зимнего утра, и в считанные часы армия оказалась в эшелонах и помчалась к Сталинграду.

В теплушке редакции с нами отправилась красавица и певунья Валечка Морозова. Девушка с таким жаром упрашивала редактора взять ее с собой, что суровый Леонид Васильевич махнул рукой и сказал, что так и быть — увозит ее на свою ответственность из родного дома.

Мы неслись к Сталинграду на предельных скоростях того времени. Как потом узнается, в сентябре, октябре и ноябре 1942 года мчались туда 97 тысяч вагонов — люди и грузы, необходимые для натиска.

Вся страна, весь честный мир с восторгом и замиранием следили за одним из величайших сражений 2-й мировой войны. Все, конечно, помнят, как оно началось.

Рано утром девятнадцатого ноября 1942 года мощная артиллерийская подготовка возвестила о зачине битвы. Прошло всего лишь четыре дня — и Юго-Западный и Сталинградский фронты соединились близ Калача, замкнув кольцо.

Редакция и типография газеты выгрузились из теплушек возле хутора Логовский. Машины, танки, пушки, пехота, саперы, самоходки — все спешило в степь, на запад от Сталинграда.

Мы уже знали, в чем дело. Возникла огромная угроза на южном крыле Сталинградского фронта. К зажатым здесь в кольцо войскам Паулюса рвалась группа армий «Дон» генерал-фельдмаршала фон Манштейна. Его войска, насыщенные танками, в том числе только что появившимися «тиграми», обладали немалой пробивной силой. «Дон» был создан совсем недавно, двадцать восьмого ноября 1942 года; задача — деблокировать Паулюса.

Теперь Манштейну были подчинены все войска, действовавшие к югу от среднего течения Дона до астраханских степей, а также окруженная армия Паулюса и часть сил 4-й танковой армии. Кроме того, как стало известно, Манштейн получил свежие подкрепления, переброшенные из Франции — десять дивизий, в том числе четыре танковых.

Двенадцатого декабря 1942 года из района Котельниково в степь ринулись двести танков ударного клина генерал-полковника Германа Гота. «Зимняя гроза», как называли немцы операцию по деблокированию Паулюса, гремела в голой, заметенной снегом степи. Наши силы обороны там были втрое, вчетверо слабее немецких.

На этой равнине не за что было зацепиться. Единственным естественным рубежом, на котором могли окопаться враги, была река Мы́шкова, левый приток Дона. В 60—100 километрах юго-западнее Сталинграда она пересекла с востока на запад подступы к городу со стороны Котельникова. Но об этом, разумеется, не хуже нас знал и Манштейн. Возможно, это кого-нибудь удивит, но успех в огромной степени зависел от того, чья армия раньше выйдет на Мышкову.

С тех пор прошло чуть не полвека, но я отчетливо помню многие детали нашего марша к этой безвестной степной речушке, о которой вскоре узнал весь мир.

Некоторым нашим дивизиям до Мышковы надо было преодолеть без малого триста километров. Дул пронзительный ветер, дорог почти не было, вся степь под шубой сугробов. Но главная беда марша была даже не в этом. Ночами людей грыз мороз в тридцать градусов ниже нуля, а днем валенки солдат промокали от слякоти. С новой ночью приходил гололед, а обувь превращалась в пудовые камни.

Солдат, как всем известно, шилом бреется, дымом греется. Однако на этом тяжком белом пути нельзя было даже разжечь костер. Ночью, в часы короткого сна, гвардейцев грели лишь шинель да табак, упрятанный под полу.

Радиосвязь запретили, чтоб не выдать нашего подхода, остро не хватало бензина, дизельного топлива.

Приказ командарма требовал от войск выйти на Мышкову восемнадцатого декабря, опередив хотя бы на полдня немцев.

Машины, у которых отказывали моторы, немедля стаскивались в сторону, и вся остальная техника вновь устремлялась к Мышкове. Падали от перегрузок и бездорожья военные кони, и люди тянули пушки руками в кровавых мозолях. В метельной степи ревели танки и тягачи, тащившие артиллерию.

Пехота одолевала до пятидесяти верст в сутки, располагаясь на большие привалы прямо в степи. Люди измотались до предела, но упрямо шли вперед, понимая, что на карту поставлена, может быть, судьба Отечества.

Восемнадцатого декабря части 1-го Гвардейского стрелкового корпуса и 3-я Гвардейская стрелковая дивизия из корпуса Чанчибадзе наконец-то вышли к северному берегу Мышковы и стали врываться в землю. За плечами стрелков расположился механизированный корпус генерала Свиридова. Остальные дивизии еще лишь спешили к полю сражения.

Однако уже двадцатого декабря вдоль Мышковы развернулись основные силы 2-й Гвардейской. 1-й корпус Ивана Ильича Миссана ощетинился оружием от Нижне-Кумского до Васильевки.

Гвардейцы опередили Манштейна на шесть часов, на шесть считанных зимних часов коротких декабрьских суток. И когда враг, в крови и огне сражения, лишь в одном месте форсировал Мышкову и занял деревню Васильевку в 40—45 километрах от окруженных войск Паулюса, мы были готовы к его встрече по всем гвардейским законам.

Именно здесь, на правом берегу Мышковы, разгорелись самые напряженные бои и 3-я Гвардейская стрелковая дивизия с уральским мужеством и терпением отбила все атаки врага.

Это был бой на истребление и смерть. Чудовищный огонь, гул танков и самолетов справляли здесь свой неслыханный праздник смерти.

Я находился тогда в одной из рот вместе с гвардейцами нашей газеты капитаном Алешей Дариенко и старшим лейтенантом Геной Шапиро.

Мы были заняты своими основными делами. Но когда обстановка раскалилась, стали стрелять из пулемета, возле которого лежал убитый расчет.

Целую неделю после этого боя я плохо слышал и ругал за слабость свои барабанные перепонки.

Двадцать седьмого апреля 1980 года «Челябинский рабочий» и в мае того же года «Уральская новь» опубликовали интервью с председателем Челябинского областного совета ветеранов 2-й Гвардейской армии Петром Васильевичем Савиных.

Вот что рассказал фронтовик:

Может быть, вам даст некоторое представление о нечеловеческой надсаде этого сражения подвиг комсомольца Ильи Макаровича Каплунова. Обороняя свою позицию близ Мышковы, бронебойщик Каплунов выстрелами в упор уничтожил пять немецких танков. Но и гвардейцу перебило руку и ногу. Даже в таком ужасном положении Илья не вышел из боя. Мне рассказывали, что он зажег еще четыре машины. Когда же на окопы напал десятый танк, Каплунов выхватил из ниши гранату и бросился с ней под гусеницы.

Бронебойщику посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

Я знал Каплунова. Это был парень с открытым приятным лицом. Из-за расстегнутого ворота гимнастерки виднелась матросская тельняшка, — в Гвардейской армии было немало моряков.

На нашем фронте огромной славой пользовался ансамбль песни и пляски, которым руководил композитор Модест Ефимович Табачников, автор знаменитой песни «Давай закурим!» и многих других известных произведений. Табачников был мой товарищ, и мы решили с ним достойно сказать о подвиге бронебойщика. Это случилось не сразу, а позже, когда удалось отдышаться от многодневных беспощадных боев.

В свое время корпусные газеты расформировали, и почти вся небольшая редакция «Красного гвардейца» перешла в газету 2-й Гвардейской армии «В атаку!». (В заголовке газеты не было восклицательного знака, но я беру на себя смелость поставить его здесь, — по смыслу названия.)

Так вот, «Девичья песня о Илье Каплунове» появилась уже в армейской газете четвертого июля 1943 года. Она звучала так:

Но вернемся к декабрю 1942 года.

Еще в первой половине месяца и Гитлер, и Манштейн были совершенно уверены в успехе. Трехсоттысячная группировка войск, зажатая в междуречье Волги и Дона, тоже надеялась на спасение. Двадцать четвертого ноября командующему 6-й армией Паулюсу передали приказ Гитлера:

Фриц Эрих фон Манштейн, находившийся в Новочеркасске, в свою очередь, успокаивал Фридриха фон Паулюса:

В те же дни Манштейн отправил телеграмму румынскому диктатору Иону Антонеску, войска которого дрались рядом с танками Гота:

Генерал-полковник Герман Гот, командовавший деблокирующей группировкой, непрерывно радировал окруженным войскам:

Манштейн имел известное основание для приведенной выше самооценки. Один из самых способных полководцев Гитлера, он подготовил план разгрома Франции и осуществил его, командуя 38-м корпусом. Однако генерал-фельдмаршал слишком поздно уразумел, что Советский Союз — не Западная Европа.

Немцы не выдержали гигантского напряжения на реке Мышкове. Двадцать второго декабря они в последний раз попытались прорваться на север, туда, где захлебывалась кровью армия Паулюса, окруженная между Волгой и Доном. Но гвардейцы оборонялись с неслыханным упорством и ожесточением. В самые критические дни боев — двадцатого, двадцать первого и двадцать второго декабря — почти круглые сутки работала на наши гвардейские полки 8-я воздушная армия. На линии Громославка — Васильевка — Нижне-Кумская она беспрерывно бомбила танковые колонны Гота, его передовые позиции и тылы.

Впрочем, 4-й воздушный флот немцев тоже и днем и ночью носился над нашей головой. Поддерживая натиск 16-й дивизии СС «Викинг» и 17-й танковой, бомбовозы и истребители с упорством отчаяния долбили нас сталью и свинцом.

Особенное напряжение испытывали гвардейцы у Громославки, на высоте 146.9, под которой находилась эта станица.

И именно тогда, в конце месяца, измотав немцев, наши корпуса нанесли таранный удар по 4-й танковой и 4-й румынской армиям группы «Гот». Бог знает, что творилось у Громославки, Гремячего, Верхне-Курмоярской и других станиц Дона! Свист бомб и снарядов, рев самолетов, танков, самоходок, тракторов, запаленное дыхание сотен тысяч солдат той и другой стороны — вот что такое был Дон в ту пору! Снег на многие десятки километров почернел от взрывов, был забрызган кровью, завален разбитой техникой и рваной сталью.

Глубочайшие раны наносили немцам наши «катюши».

Я видел первый залп «катюш» на Северо-Западе и дважды наблюдал разрывы сравнительно близко. Что сказать? Враг заслужил своей злобой, своей ненавистью к целым народам, своими зверствами эту нещадную, всесокрушающую смерть.

Я нашел в степи пушки уральцев, и земляки приняли меня в свою компанию: все-таки лишние руки в этом море огня, грохота, ругани и стонов.

Схватка была долгая и кровавая, и газета «В атаку!» посвятила ей половину страницы. Правда, публикация состоялась не сразу. Дело в том, что редактор считал: такая подборка не подборка, если в ней нет стихов, а я никак не мог выкроить время, чтобы сложить разрозненные, отрывочные строки в одно целое. Наконец это удалось, и подборку напечатали.

Открывала ее корреспонденция гвардии майора И. Сорококенди «Бой батареи с 64 немецкими танками». Офицер подробно, насколько позволяли обстановка и размер газетного листа, рассказал о героях схватки.

Старший сержант Григорий Ильинский, наводчик Александр Жигулин, заряжающий Петр Савин, замковый Михаил Кондрашин и многие другие не склонили гордых голов перед немецкой броней. На почерневшем снегу до конца войны застыли девять мертвых танков с крестами на броне. Уцелевшие пятьдесят пять танков повернули назад и бежали с поля боя. Пятьдесят пять, — представьте себе эту картину!

Рядом с корреспонденцией Ивана Сорококенди стояли мои стихи —

Ах, как хотелось после войны узнать порой: уцелели ли мои знакомые, мои друзья, мои побратимы в многолетней буре огня. Но это трудно очень, так как мы, за редким исключением, не записывали адресов. Я теперь часто жалею о тех промашках.

А ведь такой адрес — порой единственный путь, на котором можно найти солдата или память о нем.

Но вернемся к сражению в междуречье Волги и Дона, к его чудовищному огню, напряжению, ранам и жертвам. Сбитый с позиций на Мышкове враг, прикрываясь танковыми арьергардами, пятился и отходил за реку Аксай.

Двадцать пятого декабря наши войска вышли к Аксаю, а через два дня 7-й танковый корпус Павла Алексеевича Ротмистрова, которым усилили нашу армию, прорвался на западную окраину Котельникова. Еще через день танкисты захватили там полевой аэродром неприятеля. На взлетных полосах горбились пятнадцать исправных боевых самолетов, рядом громоздились горы боеприпасов и цистерны с горючим…

Побывав на аэродроме вслед за танками, я не замедлил отправить оперативную корреспонденцию в газету.

Двадцать девятого декабря немецкий гарнизон Котельникова был полностью уничтожен и пленен. Остатки группы «Гот» в страхе отходили на запад и юго-запад.

Котельниково, то самое Котельниково, от которого две с половиной недели назад Манштейн и Гот, совершенно уверенные в полном успехе «Зимней грозы», начали свой поход к Сталинграду, теперь праздновало свое освобождение. 7-й танковый корпус генерал-майора Ротмистрова тогда же был преобразован в 3-й Гвардейский, Котельниковский, а сам Павел Алексеевич стал генерал-лейтенантом и одним из первых кавалеров только что учрежденного полководческого ордена Суворова.

За эти дни беспощадных боев Манштейну и, главным образом, Готу были нанесены глубокие раны. Только наши гвардейцы уничтожили и пленили шестнадцать тысяч солдат и офицеров врага, захватили триста семьдесят четыре орудия, семьдесят танков, двадцать самолетов, множество оружия. Дорого обошлась Гитлеру его «Зимняя гроза»!

Нелегок был наш путь от Сталинграда на запад, путь фантастических побед и бесчисленных могил. На нем остались погребальные холмы, над которыми навечно застыли разбитые танки с красными звездами на бортах. Это было великое право красных экипажей — покоиться под броней своего Отечества.

У одного из таких памятников я написал стихотворение «Могила танкистов» — дань и прощальное слово побратимам:

И еще — два слова о могилах и танках. Пятнадцать лет назад несколько писателей прилетели из Парижа в Марсель. Мы шли в сумерках по окраине портового города, и внезапно все трое — Виктор Боков, Михаил Бубеннов и я — остановились. На небольшом могильном холме темнел танк. Французы, как и мы, ставили над могилами погибшую броню.

Новый год я встречал в Котельниково, в теплом и чистом доме местных учителей. Каким-то образом меня здесь отыскали сотрудники фронтовой и центральных газет, и вечер, осиянный нашей победой, прошел весело и неголодно.

Военные журналисты с любовью и уважением отзывались о 2-й Гвардейской, о ее железном мужестве, упорстве, терпении, натиске. Мой старинный приятель (мы до войны вместе работали в одной из московских газет) Сережа Турушин сказал, что гвардейцы в эти дни спасли Отечество. Мне тогда показалось: преувеличение. Но вот что напишут потом наши полководцы:

А вот свидетельство противной стороны.

Бывший гитлеровский генерал, военный историк Фридрих фон Меллентин напишет впоследствии с горечью:

Как видите, наши полководцы говорили о своей победе значительно сдержаннее.

Итак, я встречал Новый, 1943, год в освобожденном Котельникове. В полночь мы выпили праздничную водку, почитали стихи, но душа в эти часы требовала веселья, и меня попросили припомнить веселые отделы газет, в которых я работал.

Газетчики знали, что просить. Во всех печатных органах непременно были отделы сатиры и юмора, где мы вдрызг издевались над фашистскими бонзами, воинством и промашками врага. Так вот мне пришлось вспоминать всяческие «Частушки из пушки», «Гвардейцы смеются», «Каленый штык», «Короткими очередями», «Фугасом по Гансам», «И в хвост и в гриву» и прочее в том же духе. Я читал и свое, и чужое, и бог знает чье, — лишь бы весело!

Начал с самого подходящего в только что освобожденном городе:

Генерал доносит Гитлеру:

Потом цитировалась заметка из немецкой газеты «Вралишер тарабахтер»:

В то благословенное новогодье, в Котельникове, мы так и не легли спать.

А тем временем 2-я Гвардейская армия (ею снова стал командовать Яков Григорьевич Крейзер) продолжала свой железный марш, теперь уже — на Новочеркасск и Ростов. Корпус Чанчибадзе освободил Ольгинскую, седьмого февраля переправился через Дон и подошел к реке Аксай. Тринадцатого гвардейцы полностью очистили от врага Новочеркасск, прекрасный город, основанный в 1805 году как центр донского казачества. А еще через день красный флаг взвился над Ростовом. Для меня это был двойной праздник: Ростов-на-Дону — моя родина.

В канун наступления я попросился на один из танков — и на его броне добрался до городских окраин. Правда, меня основательно потрепало взрывом бомбы, но все беды отступали перед счастьем победы. После войны я написал небольшую повесть «Приговорен к расстрелу», где описаны эти памятные мне события.

Пятнадцатого февраля моя газета перебралась в Новочеркасск, и я хмельно бродил в свободное время по его солнечным теплым улицам.

Немцы отводили свои обмороженные и потрепанные войска за реку Миус, на которой подготовили мощную оборону. Особенно прочно укрепили они правый берег. Густая сеть траншей и ходов сообщения, сотни блиндажей, окопы, дзоты, противотанковые и противопехотные препятствия, минные поля и рвы буквально избороздили обрывистые берега.

Восемнадцатого февраля на эту реку вышла 2-я Гвардейская армия. Ей предстояло совершить очередной подвиг, прорвав «Миус-фронт» (так называли немцы свою оборону на Миусе).

Началась оттепель, раскисли дороги. Помните прекрасную песню Ильи Френкеля и Модеста Табачникова «Давай закурим!»:

Но войну не остановишь, и наши дивизии подтягивали силы для удара.

Потом мы дрались на реке Миус, и Гвардейские полки Александра Дмитриевича Епанчина и Дмитрия Васильевича Казака двадцать четыре раза ходили в штыковые атаки, — уже не было патронов. И смерть ломалась об их штыки потому, что она отступает перед храбрыми.

Командиры 88-го и 91-го стрелковых полков 33-й Гвардейской дивизии Казак и Епанчин казались мне олицетворением мужской красоты, ибо безмерна была храбрость их ума в положении, из которого, видимо, не было выхода. Я благодарно любил их, и мы сфотографировались вместе в тот день, когда им вручили Звезды Героев Советского Союза.

В очерке «Мастерство героя», напечатанном газетой «В атаку!» двадцатого апреля 1943 года, сказано:

В конце очерка повторялась та же мысль:

Дай бог, как говорится, чтобы их жизни не сожгла война, и они увидели сияние Победы над Красной площадью Москвы.

Когда-нибудь я расскажу вам подробно об этих людях, ибо кроме очерков «Мастерство Героя» и «Мужество ума», напечатанных в 1943 году, сохранились подробные записи о них в блокноте.

Прошло сорок с лишним лет после публикации очерков, и вот нечаянная радость: второго января 1985 года «Челябинский рабочий» поместил рекламу фильма «Маршал Жуков. Страницы биографии». После перечисления авторов сказано:

Слава богу, жив Александр Дмитриевич! А Д. В. Казак? О нем пока у меня никаких сведений нет.

Я с охотой поведаю вам о безбрежной отваге гвардии лейтенанта Сергея Година. Стрелки́ прозвали его «Веселым ангелом», наверное, потому, что у бога войны — артиллерии — он был одним из самых веселых и работящих сыновей.

Следовало бы вспомнить старшину одной из рот Амира Байрам-Дурдыева, который кормил солдат из термосов, издырявленных немецкими пулями, — так трудно было доставлять пищу в окопы взводов.

Пока же расскажу вам лишь об одной истории, случившейся еще до выхода на Миус, ибо там была моя вина и я не теряю надежды ее исправить, конечно же, с помощью читателей.

Штаб армии и редакция находились тогда в станице Куйбышевской, или Куйбышево, если я верно запомнил название.

Стоял яркий весенний день, и коммунисты редакции расположились в садочке при доме, — шло партийное собрание. На всякий случай рядом с собой поставили полевой телефон в кожаном чехле.

Мы не успели еще выслушать короткий доклад, когда настойчиво и длинно стал зуммерить телефон. Я взял трубку.

Из штаба сообщали, что на станицу идет туча фашистских самолетов, может, сто, а может, и двести бомбовозов, которые попытаются смести с лица земли управление Гвардейской армии. Наши перехватили радиоразговоры пилотов, — они уже на подходе. Штаб приказывал немедля укрыть людей в траншеях и щелях.

— А что же наши истребители? — спросил я у штабиста. — Обедают?

Офицер не принял упрека.

— Все истребители в работе. Прикрывают работу «пешек».

«Пешками» фронты называли пикирующие бомбардировщики Петлякова.

Мы еще не успели принять никакого решения, когда в небе, в пяти верстах от Куйбышевской, стало черно от «Хейнкелей», «Юнкерсов», «Дорнье» и бог еще знает каких немецких машин.

В газете в ту пору не было новобранцев, и все мы отменно понимали, что жить осталось, возможно, несколько минут.

И когда казалось, уже ничто не сможет остановить бомбовый разбой, внезапно на прорву немцев свалился один-единственный истребитель с красной звездой.

Это было самоубийство, самопожертвование, отчаянное желание ценой собственной жизни спасти свой штаб. Бомбардировщики шли без истребительного прикрытия, надеясь, надо полагать, на свое несметное количество.

Бог мой, что делал «ястребок»! Пулеметный и пушечный огонь нашего бесстрашного сокола буквально дырявил немцев. А враг боялся открывать ответный огонь — истребитель крутился среди бомбовозов, и огнем можно было задеть своих.

«МиГ» свалил четыре или пять машин, сломал, искорежил, спутал строй врага, и немцы стали бросать бомбы в чистое поле, чтоб скорей освободиться от опасного груза.

Но долго так продолжаться не, могло. На одном из виражей пулеметная очередь пропорола машину, и мотор «МиГа» заревел как раненый зверь.

Машина стала проваливаться под воронью стаю бомбовозов, и летчик форсировал работу мотора, чтобы не свалиться, а сесть на землю.

Он промчался над самой нашей головой и упал или сел в степи.

Мы прервали дела, и вся редакция кинулась в степь, к истребителю.

Бежали туда же штабисты, политотдельцы, медики, станичный народ, тыловые службы, стар и млад.

Вскоре нас обогнала машина медслужбы, ее начальник стоял на подножке автомобиля (тогда были такие подножки) и кричал водителю: «Быстрей! Ну, что же ты медлишь? Быстрей!»

Мы подбежали к самолету, возле которого уже стоял автомобиль начмеда. «МиГ» был тяжело ранен немецким свинцом. Текли масло, вода, потрескивал огонек на обшивке.

Летчик стоял ко мне спиной, и армейский врач сурово выговаривал ему:

— Немедля в машину! Вы что — не чувствуете, что ранены? Весь комбинезон в крови!

— Ерунда! — отвечал пилот. — Это царапина!

— Ну вот что, молодой человек! — рассердился врач. — Некогда мне тут с вами диспуты разводить. Марш в машину!

На какое-то время парень повернулся в другую сторону, открыл молнию комбинезона, и я увидел два ордена Красного Знамени на его груди. Но смутило одно обстоятельство. Пилот отвечал врачу тонким голосом женщины, и, кажется, не я один подумал: «Вот тебе и отважный мужик!»

В следующее мгновение он снял с головы шлем, и вся степь ахнула. Перед нами стояла девушка необыкновенной красоты (может быть, в ту пору я немного преувеличивал), и золотые кудри лежали на ее плечах.

Я был так взволнован всем этим, что допустил ужасную для газетчика промашку: забыл спросить у летчицы фамилию.

Прошло уже с тех пор сорок с лишним лет, а я все не могу простить себе эту вину, хотя — как было спрашивать у раненого человека его имя, вклиниваться в разговор врача и этой бесстрашной девушки?

Так вот, может, теперь, через десятилетия, кто-нибудь прочтет эти строки и скажет мне фамилию этой неслыханно-дерзкой красавицы?

Десятого марта 1943 года 2-я Гвардейская армия, потерявшая в наступлении немало крови, танков, пушек, вышла в резерв фронта и разместила свои войска в Ворошиловградской области. Она одолела лишь от Котельникова до Миуса четыреста километров, освободила более четырехсот населенных пунктов, уничтожила свыше тридцати пяти тысяч солдат и офицеров врага, около девятисот орудий и минометов, почти тысячу танков, более тысячи двухсот автомашин. Ее полки захватили три тысячи пленных, пятьсот орудий и минометов, около двухсот танков и другие трофеи.

Но отдых вскоре кончился, и снова были месяцы и месяцы боев, и наконец мы оказались — кто в Берлине, кто в Праге, кто на берегу Балтики.

Шли последние сражения четырехлетней войны, испепелившей миллионы жизней, тысячи городов, плоды труда целых народов. Но все равно мы уже знали, что стоим на пороге Победы и Мира.

В те благословенные дни я записал себе в блокнот строки радости и надежд на близкое свидание с Россией:

В Берлине, когда стихли выстрелы, я отправился в тлеющий рейхстаг, написал, как и все, углем на колонне свое имя. Затем долго бродил по искореженным этажам гигантского здания. Во второй половине дня поспешил в имперскую канцелярию, оглядел кабинет Гитлера, огромный, как футбольное поле. А во дворе наткнулся на труп какого-то колченогого фашистского бонзы. Мы так часто за четыре года войны высмеивали хромого Геббельса, что невозможно было не узнать одного из ближайших говорунов бесноватого фюрера.

Я с немалой гордостью сообщил о своей находке коменданту Берлина. В свое время Берзарин командовал 27-й армией на Северо-Западном фронте, и я немного знал генерала.

Николай Эрастович устало усмехнулся и ответил, что это уже сотый «Геббельс», которого обнаруживают бойцы.

Я не хотел проводить ту ночь, поистине принадлежавшую истории, под крышей берлинского дома, на одной из его обязательных перин, и подсел к автоматчикам, расположившимся на берегу Шпрее. Они о чем-то пели в чаду туманной майской ночи.

Сон не брал меня, невзирая на сильную усталость, и понемногу возникали в голове торжественно-печальные строки:

А утром, казалось, от ночной грусти не осталось и следа. Боже мой, что творилось тогда на улицах Берлина и по всей Германии! Чудо нашей Победы утверждалось снова и снова салютами винтовок, автоматов, пушек. Все обнимали друг друга, все рвались на Родину, чтобы быть в эти дни торжества вместе с ней!

И на Унтер-ден-Линден, и на окраинах, на всех площадях гремели песни и пляски, и каждый думал, что случилось еще одно чудо: он остался жив в этой буре огня, разрывов, смертей.

Мне хотелось бы завершить эти воспоминания стихотворением, начатым на войне и законченным уже после нее.

Вот уже не одно десятилетие нет-нет, да и приходит ко мне во сне детство: степное село, заброшенное среди развалин древних казахских аулов, зимняя глухая ночь, вой волков за огородами, и я — ребенок в пальтишке из маминого розового бумазейного халата, в огромных валенках — топчусь у крыльца. Утром в этих валенках на работу уходила мать, и лишь ночь была моей: с луной и волками на бесконечной снежной равнине.

Мама преподавала в школе. Когда туда же пришла и я, моими одноклассниками стали ребята из эвакуированного в Успенку Малаховского детского дома. Все мы, дети войны, хранили в раненых душах свои потери, свои лишения и свои слезы. Но наши горести меркли перед тем, что выпало на долю малаховцев. Эти дети в свои малые годы видели смерти, у них на глазах фашисты издевались над близкими, убивали матерей.

Все село старалось обогреть, накормить ребят, по возможности, растопить льдинки в детских сердцах. Прошло сорок лет, а я все слышу голос маленькой, обритой наголо, девчушки — с интонацией горького удивления: «Хлеб! Да еще с маслом!» На окраине села быстро росло кладбище — голод и горе косили и детей, и взрослых…

Много лет хранила я трепетно память о том времени и такой знакомой, но никогда не виданной мною подмосковной Малаховке, из которой приезжали и куда вернулись мои первые горемычные друзья. И вдруг — весточка из тех лет — детские письма, написанные в Малаховском детском городке в 1942 году. Под письмами пометки: «записано со слов… в Малаховке, детдом № 1» или просто — детдом № 6 МДГ… детдом № 10. Рядом с ними, в одной пачке — другие: тульские, ленинградские, смоленские, калининские.

Эти письма пересылались, а порой и адресовались уральскому писателю А. М. Климову, который по поручению ЦК ВЛКСМ составлял книгу — обвинительный акт фашизму. Вслед за Красной Армией появлялся он в освобожденных селах и городах, и многие из рассказов детей записаны им самим. В этой книге школьники должны были сами поведать «о своем гневе и ненависти к врагу, разоблачить и проклясть фашизм как самое кровавое, страшное дело на земле». Так формулировал ее замысел Климов в сохранившемся наброске письма к Герберту Уэллсу. Из-за тяжелой болезни и ранней смерти Климова книга «В огне народной войны» не была завершена, а письма несколько десятилетий пролежали в Троицком филиале госархива Челябинской области. Конечно, вряд ли с кем-то именно из этих ребят училась я в Успенской школе в разгар военной поры (а может быть и так!), но их рассказы сегодня обвиняют и от имени тех успенских малаховцев, и от имени всего нашего военного поколения детей — малаховских ли, смоленских, ленинградских… от имени живых и мертвых. И сколь смешны на фоне их те «писульки» о войне, которыми все чаще кормят неразборчивого обывателя на американском континенте или в забывшей себя Европе.

В сентябре 39-го, в Челябинске, в Тракторозаводском районе, заселяли новый дом на южной стороне улицы Спартака. Северная сторона уже была застроена, а на южной, между редкими зданиями, еще тянулись длинные пустыри и картофельные поля.

Не было еще ни Детского парка (его заложили позже, вскоре после войны), ни больших жилищных массивов, в которых сегодня находятся известные, наверное, любому челябинцу магазины «Бирюза» и «Все для женщин».

На пустыре, рядом со школой № 48, по рассказам старожилов, в конце 20-х годов совершил незапланированную посадку самолет, летевший из Москвы на Дальний Восток — первый самолет в Челябинске.

Здесь-то и вырос пятиэтажный кирпичный дом, который торжественно заселяли в погожие сентябрьские дни. Торжественно — потому, что в дом этот, кроме своих, с тракторного, въезжали испанцы. И называть его в народе стали «испанским» домом.

В нашей жизни тогда многое было связано с Испанией. Там сражались с фашизмом советские добровольцы. Названия испанских городов — Барселона, Мадрид, Бильбао, Аликанте — стали привычными, словно были знакомы с детства.

Вся страна с материнской нежностью встречала испанских детей. При слове «Испания» глаза загорались волнением не только у мальчишек, но и у людей старшего поколения.

Пассионария! Но пасаран! Интербригады!

И вот, самые настоящие испанцы — в Челябинске! Они будут работать на ЧТЗ! Они въезжают в новый дом! Ох, и повезло же ребятам, которые будут жить с ними в одном подъезде!

Испанцев приводил комендант.

Они приходили веселой гурьбой, в невиданных головных уборах — беретах, жестикулируя и громко разговаривая на своем прекрасном, звучном, но, к огорчению ребятишек, совершенно непонятном испанском языке.

Были испанцы небольшого роста, очень подвижные, темноволосые и смуглые. Хотя встречались и высокие, сдержанные, русоволосые. Ребята потом узнали, что многие из небольших и смуглых — это и есть настоящие испанцы, а остальные — немцы, югославы, поляки, итальянцы, чехи, венгры и даже, по слухам, один англичанин. Это были коммунисты, которые воевали за Испанскую республику в интернациональных бригадах.

Паспортистка домоуправления, молодая девушка, недавно приехавшая из деревни, никогда даже не слыхала о таких городах и краях, названия которых ей пришлось вписывать в домовую книгу.

Нойштадт… Линц… Альмерия… Мюлау…

Они не спешили уходить со двора. Стояли группками, разговаривали, смеялись, радуясь хорошему осеннему дню, солнцу, голубому уральскому небу.

Время от времени кто-нибудь кричал:

— Хесслер! Альберт Хесслер! Иди сюда! Нам нужен толметчер! Переводчик!

Молодой парень с веселыми карими глазами оставлял своих собеседников и спешил на помощь. Там, где он появлялся, голоса звучали громче, смех — веселее.

…Альберт Хесслер! Вот он и вошел в нашу повесть, ее главный герой. Далеко не всегда можно было называться настоящим именем — таковы строгие законы конспирации. Он полон сил и радуется жизни. Взгляд его вбирает просторный двор с молоденькими саженцами, газоны, обнесенные штакетником. И шустрых челябинских ребятишек видит Альберт. А они впервые услышат его имя уже немолодыми людьми, когда саженцы около дома станут большими деревьями…

От соседнего подъезда за этим оживлением наблюдала молодая высокая, худощавая женщина. Один из иностранцев обратил на нее внимание, что-то сказал товарищу. Это смутило ее, и она ушла в свой подъезд. На лестнице, вспомнив русскую фразу, которую очень смешно произнес переводчик, женщина улыбнулась.

Челябинск просыпается рано. По утрам людей будят заводские гудки. Перекрывая остальные, властно звучит голос Тракторного.

В испанском доме гулко хлопают двери подъездов. Жильцы через арку выходят на улицу Спартака и вливаются в людской поток, устремленный в одну сторону — к заводу.

Сколько в утренний час дружеских встреч, шуток, разговоров! Интербригадовцев уже считают своими, окликают, приветствуют. Вот с новыми товарищами-деревомодельщиками идет немногословный чех Венделин Опатрны. Итальянец Спартак Джиованни уже в который раз выслушивает шутку, что улица Спартака названа не иначе как в его честь.

А вот и немцы — Герман Залингер, Рихард Гофман, Гейнц Дольветцель, супруги Герман и Гертруда Крамер.

Рихард и Герман родом из Рурской области, заводская работа им знакома. Легко на новом месте и Герману Крамеру, он еще до Испании работал на заводе, был отличным шлифовщиком. Здесь, на ЧТЗ, ему не нужно ничего объяснять. Он и жену свою, Гертруду, за две недели обучил работе на станке. И еще один подшефный появился — Альберт Хесслер. Когда первый раз пришли в цех, Альберт на вопрос о профессии ответил:

— Садовод.

Все засмеялись.

— Ладно, беру тебя в ученики, — сказал Герман и пошутил: — Старайся, а то буду за пивом посылать!

Старания Альберту не занимать. Он уже сам может обрабатывать детали, хотя до Крамера ему, конечно, далеко. Альберта часто вызывают из цеха. Нужно решить какой-нибудь вопрос — посылают за Хесслером: он, кроме немецкого, знает и русский, и испанский, и французский.

…Течет людской поток по улице Спартака. Минут пятнадцать энергичной ходьбы — и вот уже знакомое здание, увенчанное тремя огромными буквами: «ЧТЗ». Предъявив пропуска, они входят на заводской двор. Здесь людской поток разбивается на отдельные ручейки, бегущие каждый к своему цеху.

Самый крупный — механосборочный. Кто-то подсчитал, что на его территории поместились бы все жители Челябинска, а их больше двухсот тысяч. Даже те иностранцы, кто раньше работал в Руре, ничего подобного не видели.

Посредине цеха — главный конвейер, а по сторонам — механические и прессовые отделения. Некоторые иностранцы работают на сборке, а несколько человек — Крамеры, Гофман, Хесслер — в дизельном.

Рядом с механическим — кузница. От гулких ударов молотов вздрагивает земля. Здесь тоже есть политэмигранты. Их уже хорошо знают. И работают как надо, и ребята компанейские. Кое-кто из испанцев уже играет за цеховую команду в футбол. Для кузнецов, которые славятся как самые темпераментные болельщики, это далеко не последнее дело. Во время матча болельщики на трибунах дружно кричат:

— Давай, камрад!

…Идет рабочий день на Тракторном. Стоят вместе с челябинцами у станков и кузнечных молотов люди, родившиеся в Испании, в Германии, Чехословакии, Польше, Югославии, Венгрии. Делают общее дело.

Доктора Рубцову вызвали к главному врачу диспансера ЧТЗ.

— Заходите, Клавдия Семеновна, — приветствовал он молодую женщину. — Разговор пойдет о важном деле. Знаю, что очень заняты, но все равно придется дать вам поручение. Слышали, небось, что на завод политэмигранты приехали?

— Слышала и даже видела. Они в нашем доме живут…

— Знаю, мой друг. Это, кстати, облегчит вам работу. Вы назначены их врачом. Заодно попрактикуетесь в немецком языке. Их переводчик — товарищ из Германии.

На следующий день в дверь кабинета, где Рубцова вела прием, постучали. На пороге появился молодой мужчина.

— Здравствуйте, Клавдия Семеновна, — сказал он. — Один из наших товарищей немножко расхворался. Хочу пригласить вас к нему.

Она, может быть, и не узнала бы его, но стоило ему заговорить, и Рубцова сразу вспомнила новоселье политэмигрантов и переводчика. Он говорил по-русски довольно твердо и почти без ошибок, только в ее имени ударение сделал на предпоследнем слоге: Клавди́я.

— Хорошо, — сказала она, вставая. — Но вам следовало бы все-таки представиться.

— О, простите, пожалуйста! — смутился он. — Моя фамилия Хесслер, Альберт Хесслер.

В Челябинск приехала на гастроли знаменитая певица Русланова. Горожане, не избалованные большим искусством, штурмовали театральную кассу.

У Клавдии оказался лишний билет — заболела сестра.

— Может быть, вы пойдете? — спросила она Альберта, когда он привел к ней заболевшего товарища.

— О, наконец-то! — обрадовался он. — Я никак не решался предложить вам побыть вместе вне служебных обязанностей.

— Какие робкие существа мужчины! — пошутила Клавдия.

Революцию 1905—1907 годов В. И. Ленин назвал «поворотным пунктом в истории России» и «генеральной репетицией» Великого Октября. И ценным в историческом плане явилось то, что эту «генеральную репетицию» рабочие и крестьяне провели не только в центре России, но и во всех уголках огромной страны.

Рабочие Миньяра и Челябинска, Аши и Златоуста, Катав-Ивановска и Кыштыма, Каслей, Уфалея, Троицка, Усть-Катава и других южноуральских городов и рабочих поселков активно боролись против царского самодержавия и буржуазии. Эта революция, как подчеркивается в постановлении ЦК КПСС «О 80-летии революции 1905—1907 годов в России», обогатила массы большим политическим опытом, подняла их к сознательному историческому творчеству…»

Свидетельством этого исторического творчества и политического опыта, накопленного южноуральскими большевиками, являются хранящиеся ныне в различных архивах страны газеты, прокламации и листовки, звавшие к борьбе, — эти бесценные реликвии революционных битв первой российской революции.

Первыми нелегальными большевистскими газетами на Южном Урале в годы революции были «Уфимский рабочий» и «Солдатская газета».

На Уральской областной конференции РСДРП, состоявшейся в сентябре 1906 года в Вятке, была принята специальная резолюция, в которой говорилось о необходимости иметь периодический общеуральский партийный печатный орган. Было высказано также пожелание, чтобы и местные партийные комитеты издавали свои газеты.

Руководствуясь решением областной партконференции, уфимские большевики организовали еженедельный выпуск нелегальной газеты под названием «Уфимский рабочий». Ее первый номер вышел 8 октября 1906 года. Первым редактором этой четырехполосной, небольшого формата газеты был большевик по кличке «Романыч» — Алексей Христофорович Митрофанов (совхоз «Митрофановский» — близ Челябинска — назван его именем).

После первых двух номеров газета получила широкую популярность среди рабочих Южного Урала. Она распространялась не только в Уфе, но и в Златоусте, Оренбурге, Челябинске, Катав-Ивановске, Симе, Миньяре, Миассе, Усть-Катаве и других городах и заводских поселках.

На страницах «Уфимского рабочего» разъяснялись цели и задачи революционной борьбы против царизма и буржуазии, пропагандировались программа и тактика большевистской партии, рассказывалось о тяжелых условиях жизни трудовых масс Южноуралья, раскрывалась суть контрреволюционной деятельности буржуазных партий, оппортунизм меньшевиков и эсеров.

Всего за годы революции вышло 17 номеров «Уфимского рабочего» тиражом в 3—4 тысячи экземпляров каждый. Эта газета выходила и в годы столыпинской реакции, поддерживая революционное настроение рабочих, крестьян и демократической интеллигенции.

Длительная жизнь газеты в условиях подполья объяснялась высокой политической активностью южноуральских большевиков и строгой конспирацией в постановке типографского дела.

Вот что писал об этом А. Х. Митрофанов в 1917 году:

Нелегальной была и «Солдатская газета» — издание Уральского областного комитета РСДРП. Печаталась она в подпольной типографии уфимских большевиков. В годы революции вышло всего два номера — 14 февраля 1906 и 25 марта 1907 года тиражом 1500 и 2000 экземпляров. В издании этой газеты принимали участие А. Митрофанов, С. Чуцкаев, К. Кирсанова, Т. Волгин и другие большевики.

«Солдатская газета» рассказывала о положении рабочих и крестьян. В ней публиковались письма солдат, разъяснялись программные и тактические основы РСДРП, во втором номере была опубликована статья о голоде, который охватил значительную часть страны, в том числе и Южный Урал. В статье отчетливо проявилась мысль о замене власти в стране:

«Солдатская газета» продолжала выходить и после поражения первой русской революции. Ее редакция выпускала специальные «Приложения» к отдельным номерам тиражом 3000 экземпляров. Так, к третьему номеру, например, в «Приложении» был опубликован «Наказ нижних чинов армии и флота Петербургского гарнизона социал-демократическим депутатам 2-й Думы».

Еще одним периодическим изданием большевиков на Южном Урале была легальная газета «Урал» — первая большевистская газета на татарском языке. Выходила она в Оренбурге с 4 января по 27 апреля 1907 года (всего был издан 31 номер тиражом по четыре тысячи экземпляров каждый), распространялась среди татаро-башкирского населения Оренбургской и Уфимской губерний.

Эта газета была организована одним из видных татарских революционеров-большевиков Х. М. Ямашевым. В газете сотрудничали Г. Сайфутдинов, Т. Соловьев и другие большевики. В виде «Приложений» к этой газете редакция выпускала специальную социалистическую библиотечку. Было издано пять брошюр: «Чего добивается Российская социал-демократическая рабочая партия для крестьян?», «Освобождение должно быть делом самих рабочих», «О всеобщем избирательном праве», «Кому нужно угнетение разных национальностей?», «Наши ближайшие задачи и конечная цель».

Газета постоянно подвергалась преследованиям со стороны полиции и жандармерии: конфисковывались номера и приложения к ним. 27 апреля 1907 года она была вовсе закрыта — «за вредное направление», а редактор арестован. «Урал» сыграл значительную роль в пропаганде марксистско-ленинских идей среди мусульманских трудящихся Урала, а также Поволжья и Средней Азии.

Южноуральские большевики небезуспешно использовали страницы других социал-демократических, меньшевистских газет.

Так, в Оренбурге, например, выходили газеты «Оренбургский листок», «Степь» и «Простор». В них обсуждались различные аспекты марксистской теории, печатались статьи о революционном движении в России, критиковались местные кадеты, эсеры и буржуазные националисты, разоблачалось их контрреволюционное лицо. За такие материалы газеты преследовались властями. Против «Степи», например, с мая по сентябрь 1906 года тридцать раз возбуждалось дело за «политическую недозволенность статей». В конце этого года она была закрыта, а редактор посажен в тюрьму. Организовать выпуск подпольных и легальных газет для южноуральских большевиков было делом чрезвычайно трудным: отсутствовала полиграфическая техника, не хватало журналистских кадров и финансовых средств. И революционерам приходилось проявлять отчаянную смелость, изобретательность и предприимчивость в постановке издательского дела.

Имея в виду огромную важность листовок и прокламаций в классовой борьбе рабочих и крестьян, Владимир Ильич Ленин неоднократно говорил о необходимости их систематического выпуска. В начале 1905 года, требуя широкого революционного размаха во всей партийной работе, Владимир Ильич писал членам Бюро комитетов большинства о необходимости писать и издавать листовки без всякой волокиты, предоставляя полное право на это любому подкомитету.

Архивные документы свидетельствуют о том, что в 1905—1907 годах на территории современной Челябинской области многие большевистские партийные комитеты имели в своем распоряжении копировально-множительную технику. Подпольные типографии, например, были оборудованы большевиками Челябинска и Златоуста, а большевики Троицка, Кыштыма, Катав-Ивановска, Уфалея, села Рождественского широко пользовались гектографами.

Группа местных исследователей разыскала и собрала около пятидесяти различных листовок, выпущенных партийными организациями, действовавшими на территории нынешней Челябинской области в годы революции.

Листовки несли в массы слова партийной правды. Они разъясняли рабочим и крестьянам пути и способы борьбы за освобождение от капиталистического рабства, причины нищенской жизни людей труда, звали к совместной борьбе против царизма, призывали солдат к боевому союзу с народом для борьбы против общих врагов.

Откликаясь на политические события, на столкновения рабочих с хозяевами, давая им большевистскую оценку, листовки и прокламации органически связывали революционную теорию с практикой непосредственной борьбы партии и трудящихся масс, вселяли в рабочих и крестьян уверенность в своих силах, сплачивали народ в борьбе за освобождение от эксплуатации и угнетения.

Листовки, изданные южноуральскими большевиками в период 1905—1907 годов, по своему содержанию можно разделить на несколько групп.

К первой относятся листовки по поводу крупных политических событий в стране, в основном, выборов в Государственную думу.

В начале августа 1905 года были утверждены правительством и опубликованы Манифест и Положение о выборах в Государственную думу, названную «булыгинской» — по имени автора проекта Положения, министра Булыгина.

Господствующие классы восторженно восприняли эту затею царя и его правительства, решив принять деятельное участие в выборах в Думу.

Вопрос об участии в избирательной кампании по-разному решался в рядах РСДРП. Меньшевики решили участвовать в выборах. Большевики же, руководимые В. И. Лениным, объявили Думе активный бойкот, противопоставляя царскому маневру агитацию за вооруженное восстание и свержение самодержавия. Центральный Комитет поставил перед партией задачу:

В Уфе, Оренбурге, Златоусте, Миньяре, Кыштыме, Троицке прошли рабочие собрания, на которых большевики разъясняли сущность политического маневра царизма и призывали к активному бойкоту Думы. По этому поводу выпускались и листовки. В одной из них, распространенной в августе 1905 года в Челябинске, разъяснялась политическая обстановка в стране:

Развивая мысль о том, что свободу и счастье трудовой народ может добыть только своими собственными руками, большевики разъясняли, что победу над царизмом рабочие и крестьяне одержат только под руководством марксистской революционной партии.

Листовка заканчивалась словами:

Впоследствии большевики изменили тактику — стали призывать рабочих и крестьян к участию в избирательных кампаниях с тем, чтобы иметь своих депутатов в Думе и использовать ее трибуну для революционной работы.

говорилось в одной из листовок челябинских большевиков.

Почти 80 лет назад, в апрельские дни 1906 года, на плужном заводе «Столль и К°», в паровозном депо станции Челябинск и по улицам города, как сообщалось в полицейском донесении, «неизвестными лицами были расклеены и вложены в почтовые ящики небольшие гектографические листовки крамольного содержания». Текст листовок был обращен к труженикам Челябинска:

Другая группа листовок по поводу местных событий, которые оценивались в тесной связи с политическим положением в стране. В листовке «Ко всем телеграфистам Самаро-Златоустовской железной дороги», изданной большевиками в марте 1906 года, излагались революционные требования. В другой листовке большевики призывали железнодорожников к продолжению начатой забастовки:

Специальные листовки посвящались международному дню пролетарской солидарности — Первому мая. Они воспитывали рабочих в революционном духе единения трудящихся всех стран и звали их на борьбу.

На другой день после распространения этой листовки челябинские большевики разъясняли рабочим историю возникновения первомайского праздника и вновь призывали рабочих к забастовке:

Особенно яркой и убедительной была листовка, изданная челябинскими большевиками накануне первомайского праздника 1907 года.

Далее в листовке содержался пламенный призыв:

Большевики выпускали листовки, обращенные к солдатам и казакам. В них описывались жизнь и быт военнослужащих, притеснения и бесправие «защитников веры, царя и отечества», излагались требования солдат, а также призывы к казакам не участвовать в вооруженных подавлениях революционных выступлений рабочих.

В июле 1906 года, например, была издана листовка «Требования Челябинского гарнизона, выработанные группой сознательных солдат». В ней было сформулировано сорок пять требований к командованию гарнизоном и местным городским властям. А несколько раньше челябинские большевики издали листовку с текстом песни под названием «Солдатская марсельеза». «Вставай, подымайся, солдат-гражданин. Вставай на борьбу за свободу, иди ты на помощь народу», — говорилось в этой песне.

Большевики настойчиво звали казаков к объединению с рабочими.

Печатали большевики листовки и по внутрипартийным вопросам. Публиковались уставы местных партийных организаций, финансовые отчеты и сообщения о состоявшихся партийных конференциях, партийные резолюции. Так, к примеру, в гектографированном отчете Челябинской группы РСДРП за август 1906 года указывалось, что в течение месяца было проведено 12 районных собраний и три массовки, четыре собрания райкомов, два собрания пропагандистов и т. д. В другом отчете (за сентябрь этого же года) говорилось, что в течение месяца в партийную библиотеку поступило 140 новых книг, из которых 50 — продано, а 75 — роздано рабочим бесплатно…

Все листовки, изданные южноуральскими большевиками, имели партийный девиз: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», в конце каждой из них указывалась их принадлежность — «Российская социал-демократическая рабочая партия», конкретный издатель и тираж. И все это было в полном соответствии с указаниями В. И. Ленина, высказанными им в статье «Партийная организация и партийная литература».

Подавив Московское вооруженное восстание, царское правительство перешло в наступление. В ряде губерний были введены или военное положение, или чрезвычайная, усиленная охрана. Местные власти получили диктаторские права. Всюду действовали военно-полевые суды.

Из Петербурга в Сибирь в ночь на 1 января 1906 года выехала карательная экспедиция генерала Меллера-Закомельского, а из Маньчжурии навстречу этой экспедиции выступил отряд генерала Ренненкампфа. Этим двум генералам-палачам царь поручил подавить революционное движение и навести «порядок на Сибирской дороге».

Несмотря на серьезный урон, нанесенный царизмом рабочему классу, челябинская социал-демократическая группа продолжала массово-политическую и организаторскую работу среди трудового населения города и, по свидетельству старых партийцев — С. Моисеева, В. Пономарева, К. Долгова, В. Горохова и других, — уже к весне 1906 года насчитывала в своих рядах 120 членов. Весной этого же года большевики предприняли меры по созданию подпольной типографии. Инициаторами этого дела явились С. Гладышев, В. Пономарев и Б. Пентегов.

Типографию (подпольщики ее называли «техникой») решили оборудовать на квартире рабочего Бориса Пентегова. Шрифты и разные принадлежности раздобыли наборщики и печатники-партийцы из типографии местной челябинской газеты «Голос Приуралья». Направляющие станка — небольшие «рельсы» и валик — отковали кузнецы завода «Столль и К°», а столяры из железнодорожного депо сделали стол-верстак и наборную кассу для шрифтов. Наконец, собрали деньги и купили большое зеркальное стекло для растирания типографской краски. И «техника» начала действовать: в начале апреля была издана первая типографская листовка «Отчет за февраль и март 1906 года Челябинской группы РСДРП». А затем — первомайская листовка, сыгравшая роль коллективного организатора забастовки на ряде предприятий Челябинска.

Социал-демократическая организация Челябинска продолжала расти. В ее ряды вступили передовые рабочие: Д. Колющенко, А. Петухов, И. Здобнов, М. Лоськов, К. Ретнев и многие другие, активно работавшие в революционном подполье. Их усилиями «на непредвиденный случай» на квартире работницы В. Рукавишниковой накапливались различные материалы (шрифты, краска, верстаки, шилья, выколотки, шпоны и т. п.) для второй подпольной типографии.

Вскоре, однако, на след подпольщиков напали жандармские ищейки. Пришлось принимать срочные меры по спасению «техники». С квартиры Б. Пентегова типография была тайно перевезена на Воронцовский золотой прииск, близ Челябинска, и размещена на квартире химика Протасова. Протасов и Пономарев со своими женами, соблюдая особую предосторожность, ночами делали набор и печатали листовки, а Пентегов увозил готовые листовки в город для распространения.

Недолго проработала и эта типография. Она была выслежена шпионами и разгромлена. Владимир Пономарев арестован. А днем раньше — 18 августа 1906 года — полиция арестовала и Валентину Рукавишникову. При этом на ее квартире и во дворе полицейскими было обнаружено и изъято большое количество социал-демократической литературы, а также ящик со шрифтами и другими типографскими принадлежностями.

Систематические аресты и постоянные преследования не мешали городской партийной организации расти и усиливать свою революционную деятельность. К осени 1906 года в ней состояло уже около 300 членов партии. Был образован городской комитет РСДРП, а вся городская парторганизация разделена на две районные.

В городе действовало девять политических рабочих кружков по 15—20 человек в каждом; пропагандистами в них работали наиболее грамотные товарищи, в том числе Василий Горохов и Борис Цвиллинг (старший брат Самуила Цвиллинга — первого большевистского председателя Челябинского Совета рабочих и солдатских депутатов в 1917 году).

Работа партийной организации усиливалась. Не хватало лишь своей «техники». Тогда городской комитет поручил товарищу «Пауту» (Т. Орешкину) оборудовать подпольную типографию. «Паут» привлек для выполнения задания трех товарищей: «Владимира» (Б. Цвиллинга), «Дину» (Х. Долгову) и «дядю Ваню» (К. Долгова). Прежде всего он подобрал удобную квартиру для «техники» и «техников» в районе железнодорожного вокзала — в поселке Порт-Артур.

Это был приземистый одноэтажный домик, состоявший из двух половин с отдельными входами. В одной половине жили две сестры-старушки, хозяйки дома, в другой — обосновались подпольщики, назвавшие свое местопребывание «Бабкиной дачей». «Дядя Ваня», работавший под фамилией Кабанов в городской типографии Бреслина, столько натаскал в карманах разных шрифтов, что часть их была передана большевикам Нижнего Тагила, где тоже создавалась подпольная «техника». Он же учил типографскому делу «Дину» и «Владимира».

Позднее, в 1925 году, Х. П. Долгова вспоминала о своей подпольной работе в Челябинске:

Однажды, это было в январе 1907 года, «дядя Ваня» по заданию партийного комитета съездил в Москву и Самару за литературой и «по связям». По возвращении из командировки зашел на квартиру к «Пауту», но оказалось, что тот арестован. На другой день «дядя Ваня» направился на «Бабкину дачу». На одном из окон увидел ухват — условный знак благополучия. Встретился с «Диной» и «Владимиром». Те сообщили ему, что вот уже неделю сидят без всякой связи с партийной организацией, из дома выйти опасаются, голодают.

С помощью подпольщика «Всеволода» (выяснить подлинное имя революционера пока не удалось!) типографию быстро вывезли в подвальный склад лимонадного завода, хозяин которого — либеральный буржуйчик Баландин, сочувствовал социал-демократам. Выпуск листовок был продолжен.

Но в это время в городе усердствовала полиция — шли повальные обыски. Арестовывались все подозрительные лица с именем Всеволод. Видимо, филерская наводка была недостаточно точная. Под арест был взят даже видный кадет, ярый контрреволюционер Всеволод Комаровский — заведующий складом сельскохозяйственных машин фирмы «Аксай».

Сам же «Всеволод», которого усиленно искали полицейские и жандармы, спасся от ареста благодаря своей смелости и находчивости. Когда блюстители «общественного спокойствия» пришли на лимонадный завод, «Всеволод» был здесь. Он надел армяк дворника, открыл ворота полицейским и под видом расторопного служаки показал весь завод, в том числе и подвальный склад, в котором хранилась тара из-под лимонада. Пока он водил по заводу непрошеных гостей и нарочито громко делал пояснения, «техники»-подпольщики благополучно покинули территорию завода, предварительно укрыв в специально приготовленной «на случай» яме свое нехитрое оборудование.

Так действовали челябинские большевики в годы первой российской революции…

Как-то весной я возвращался из командировки домой, в Челябинск. В поезд сел уже затемно, часов в одиннадцать вечера. В купе я увидел полноватого седого мужчину добродушного вида, с тем простым лицом, на которые природа обычно не тратит броских красок.

— А-а-а! Кажется, у нас пополнение! — приветствовал он меня чуть сиповатым, приятным баском. — Входи, входи! А то, почитай, от самой Москвы — один, как перст! — Он кивнул на верхнюю полку, где кто-то спал, с головой укрывшись одеялом. — Вон, сел часов шесть назад — и сразу на бок, как умер!

Он встал, скрипнув ножным протезом.

— Посмотришь, в других купе одни уходят, другие приходят, только я так и сижу бирюком — словечком перекинуться не с кем. — Он засмеялся. — Я тут недавно к проводнику ходил, просил, чтоб хоть кого-нибудь подселили. Видать, дошло! Ну, располагайся, располагайся…

Говоря это, он помог мне пристроить чемодан под нижнюю полку. Я достал матрац, принес от проводницы постельное белье.

Мой попутчик сразу же стал хлопотать возле столика. Он предложил мне разделить с ним ужин, я не отказался и тоже достал из авоськи нехитрую дорожную снедь…

Поели, поговорили о погоде, о видах на урожай, о том, о сем.

Пассажир на верхней полке заворочался, по-детски почмокал губами, пробормотал что-то невнятное и опять затих.

— Ну и спит! Аж зависть берет, — улыбнувшись, сказал мужчина. — Красота молодым, а нам, дедам трухлявым, одна маета, а не сон: то кости заноют, то рука занемеет, то еще что-нибудь. Одно расстройство!

— Не спится? — спросил я.

— Ложился было, да что толку, круть-верть, круть-верть с боку на бок, а сон к глазам нейдет… Да мне уж и выходить скоро, в этом… будь ты неладно, никак название не запомню! — Он похлопал руками по карманам. — Записано где-то у меня — что-то такое на «мясо» похожее.

— В Миассе, наверно, — догадался я.

— Вот-вот! В Миассе… Бывал там?

— Бывал.

— А я вот не бывал еще, — как бы с сожалением сказал он.

— Хороший город. Машины там делают — «Уралы».

— «Уралы»? Там? — удивленно спросил он и огорченно добавил: — Не знал… А в наших краях их много, особенно в селах. Не машина — зверь!

— Да… И место неплохое: горы, озеро, Ильменский заповедник… А вы туда к родным?

— К сыну еду, к Саше, в военкомате работает. Написал, чтобы приехали мы с матерью… А старуха моя совсем плохая стала, куда ей в дорогу. Вот и подался я один. Ну да ничего. Неловко только поезд-то приходит — ночью. Лишняя морока…

— Сын, поди, знает о приезде?

— А как же! Телеграмму дал… Так что с этим полный порядок.

Мне показалась наивной эта его уверенность: все-таки его сын — человек военный, а военный живет по указке старших, как ребенок, и распоряжаться временем по своему усмотрению не всегда волен. Служба есть служба. Я сказал ему об этом. Он как-то понимающе-уважительно кивнул круглой лобастой головой с коротко стриженными седыми волосами: мол, сам с усам, знаю, что к чему, и сказал:

— Ясно. Дело служивое… Сам не сможет, так уж батя, как штык, — обязательно встретит.

Я было подумал, что «батя» — это отец моего собеседника, и тут же прикинул про себя примерный возраст деда. Попутчику моему было явно за шестьдесят — значит, его отец давно разменял девятый десяток…

— Ваш отец, значит, вместе с внуком живет?

— Да нет, не мой отец, а его — Сашин, — ответил он.

Я удивился.

— Но вы же сами только что говорили, что это ваш сын?

Он усмехнулся, с едва заметной доброй лукавинкой в глазах сказал:

— Да, наверно, этого так сразу не поймешь… А история эта хоть и простая, а длинная, в двух словах не расскажешь, да и не особо интересная другому человеку.

Он подвинул к себе стоявший на столике большой, ярко раскрашенный термос, предложил:

— Чайком побалуемся! С малинкой? А?

Он с ходу, с первой минуты нашей встречи, стал называть меня на «ты», и это нисколько меня не коробило: было в этом простецком его обращении, в поведении, в речи, в добродушном лице и всепонимаюших серых глазах нечто очень свойское, сразу же располагающее к нему.

Мы попили чаю с малиновым вареньем, потом с лимоном, которым я разжился в станционном буфете.

— Хорошо-о-о. Распарился, — удовлетворенно сказал он, вытирая платком вспотевшее лицо. — Чай не пьешь — какая сила?.. — и спросил: — Значит, говоришь, не поймешь, как так: один сын и два отца? А по-моему, в этом ничего особенного нет, все просто… Или, может, это только мне так блазнит, что просто, а?

— Да, наверно, только вам, — сказал я.

Он взял со столика пустой узорчатый стакан и задумчиво вертел его в пальцах. Пальцы, особенно указательные, были покрыты потрескавшейся коркой застарелых мозолей; в трещинках прикипела ничем, видать, не смываемая чернота с коричневатым оттенком — след какого-то ремесла, которым, судя по всему, мой попутчик занимался многие годы. Где-то я уже видел похожие руки…

Голова его была в тени, и голубоватый свет, отражаясь от затейливо нарезанных граней, иногда лунными зайчиками проскальзывал по его лицу и порой крохотными, едва заметными искорками поблескивал в задумчивых глазах.

— Давно все это завязалось, еще в войну, — сказал он. — Перед войной жили мы с женой и сынишкой Гришуткой в деревне, работал я плотником в колхозе. Недолго сынок наш на свете пожил, всего три годика ему было, как помер он в последнюю довоенную зиму от воспаления легких. Только это горе пережили, война началась.

Через несколько дней, вечером, забежала ко мне одна сельсоветская девчонка: «Федор Иванович, вам повестка. Распишитесь». Расписался. Скоро Люба с фермы пришла. Баба она у меня с понятием, поплакала, конечно, не без этого, но делать-то нечего. «Только побереги ты себя, Федя!» — говорит.

Приготовила она мне с собой все, что нужно, и проводила на вокзал…

Попали мы на фронт, почитай, в первые военные денечки. Народ все больше штатский, пороху в жизнь не нюхавший. Ну и всыпал нам немец под Псковом по первое число: хорошо, если от всего полка рота осталась. Да оно и понятно: воевать мы тогда еще не наловчились, да вроде и не собирались, а он уже по всей Европе парадом прошел.

…После этого попал я в другую часть. Вели мы в ту пору тяжелые оборонительные бои под Смоленском. Там уже было как-то половчее: заставили мы фрица носом землю порыть…

Как-то утром дали нашему полку приказ отойти: то ли на отдых, то ли на переформировку — не знаю. Вывели нас в тыл, рассадили по машинам и повезли.

Ехали мы еле-еле. Дорога была никудышная, узенькая. Задерживали и попадавшиеся иногда группы беженцев — женщины с детьми да старики. Обогнать их было не так-то просто: навстречу шли к фронту свежие войска. «Есть еще у нас силенка, — подумал я. — Есть! Подавится нами немец, как пить дать подавится!» На нескольких машинах я увидел зачехленные кузова необычной, скошенной формы. «Наверно, понтоны какой-нибудь новой конструкции», — подумал я. Но, как я узнал спустя много времени, это были наши новые гвардейские минометы — «катюши», которые потом не раз крепко давали прикурить фрицам.

Проехали так часа два. Все шло нормально. И вдруг нежданно-негаданно из-за дальнего леска выскочили самолеты. И откуда их черт вынес на наши головы! Как будто только нас и дожидались. Никто еще толком и понять не успел, что к чему, а уж какая-то машина впереди вильнула по дороге туда-сюда, зацепила чью-то телегу с пожитками, ткнулась передком в канаву у обочины, и сразу, как обвал, — рев, свист, вой, грохот. Конец света, да и только. Кто-то рядом спохватился, закричал: «Воздух!!!» Высыпали мы из машин. Отбежал я подальше от дороги, скатился в какую-то яму.

Как там ни крути, и для самого бывалого, геройского солдата бомбежка — дело всегда страшное, в этом никому признаться не зазорно. Ну а про таких, как я, и говорить нечего. Лежу я, жмусь к земле, будто испуганное дитя к матери.

Минут через пять стало вроде потише. Осмелился я приподняться и выглянул наверх. Вижу: горят впереди две машины, неподалеку лежит на боку третья, а рядом с ней, возле опрокинутой вверх колесами телеги, бьется в пыли гнедая лошаденка. Людей с дороги как корова языком слизнула, только недалеко от меня мечется по полю какая-то женщина с ребенком на руках. Споткнется, упадет, опять вскочит, то в одну сторону кинется, то в другую — видать, ошалела от страху. А место голое, как стол, да и кофтенка на ней красная, яркая, далеко видная. А тем временем, вижу, самолеты снова от того леска заходят, совсем уж низко. Впереди многие уже палят по ним из винтовок: был в ту пору такой приказ — открывать по немецким самолетам огонь из винтовок, и, надо сказать, правильный приказ: таким манером не так уж мало их, сволочей, посшибали.

Высунулся из ямы, руками машу, кричу ей: «Ложись! Ложись, так твою перетак!» Услыхала она меня или нет — не знаю. А что увидела — это точно. Подхватилась и бегом ко мне. Туфля с ноги соскочила, бежать ей неловко, остановилась на секундочку, рук от ребенка не отнимает, сдернула ногой об ногу вторую и опять побежала. Не добежала она до меня шагов двадцать…

То ли цвет ее кофточки был тому фашисту, как нож в горле, то ли просто ради потехи, но положил он ее короткой очередью в спину на бреющем полете. Без промаха бил, гад, умело. Остановилась она, упала на колени, тихонько завалилась на бок и замерла, только ветер подолом играет.

Ткнулся тут я лицом в землю, злые слезы глаза жгут, кажется, зубами тогда горло вырвал бы этому подонку, кабы мог до него добраться. Думаю: «Гад же ты ползучий, видно, не баба тебя родила, раз такое смог сделать…»

И тут почудился мне детский крик. Не поверил я себе: думал, обоих их немец порешил. Но прислушался — нет, верно, кричит! А голосок, ну, точно, как у моего покойного Гришутки. Словно ножом этот крик мне сердце резанул. И куда только мой страх делся. Не помню, как выскочил из своей ямы, и — туда.

Добежал, упал рядом, гляжу: копошится возле женщины мальчонка годков двух, двух с половиной. Теребит мать за руку, плачем зашелся, аж губенки почернели, а у матери глаза уже неживые, мимо него смотрят. Подхватил я его на руки и — обратно. И уже добежал, а тут рядом, сзади, садануло так, что у меня в груди все враз оборвалось и будто кто под коленки пнул. Скатился вниз и только тут такую в ноге боль почувствовал, что свету вольного невзвидел и сознание потерял.

…Сколько я был без сознания, не скажу, не знаю. Только, когда очнулся, бомбежка уже кончилась и было тихо. Гляжу: сапога на правой ноге нет, какой-то незнакомый пожилой солдат наспех бинтует ее пониже колена, а рядом ползает невредимый мальчонка.

Солдат увидел, что я оклемался. «Ну как? Отошел? — спрашивает. — А я уж было подумал — крышка тебе». Ногу перевязывать кончил и говорит: «Видел я, как ты пацаненка подобрал. Знать, в рубашке он родился: аккурат в то место бомба-то и угадала. От бедной женщины и похоронить-то ничего не осталось. — Он отряхнул землю с колен, посмотрел на мальчика. — Эх, жизнь…» Спрашивает: «Идти-то сможешь?» Попробовал я подняться, но в ноге что-то так резануло, аж в глазах потемнело. Охнул я и свалился опять на землю. «Лежи уж! — говорит. — Сейчас людей кликну».

Словом, дотащили меня до дороги и погрузили в кузов, где еще с десяток раненых было. Солдат этот к шоферу подошел. Поговорили они о чем-то, шофер кивнул, дверку открыл и посадил в кабину моего мальца, а солдат куда-то в голову колонны побежал…

Привезли нас в госпиталь и кое-как разместили: для всех в палатах места не хватало, так меня с несколькими солдатами пока в коридорчик определили. На операционный стол попал я только на другой день.

Хирург, маленький седенький старичок, шустрый такой, осмотрел мою ногу, вздохнул. «Все, — говорит, — землячок, отвоевался». Я не понял, спрашиваю: «Как отвоевался?» — «А так, — отвечает, — ампутировать надо ногу, потому что чинить тут нечего…» Испугался я, говорю: «Не дам резать, что хотите делайте!» Он разозлился — на вид такой ласковый, а тут как белены объелся! — очки с носа сдернул да как закричит: «Писаренко, Волчков! Тащите отсюда этого негодника! Я на него, как на путевого, слова трачу, а он нюни распустил: не да-а-ам резать!..» Передохнул, очки на нос кинул и уже спокойно спрашивает: «Ну так как же?» И голос, и вид у него такие усталые были, что, веришь, даже вроде совестно мне стало, будто не он мне собирается ногу отхватить, а я ему. Спрашиваю: «Доктор, а не резать нельзя?» — «Надо, голубчик, надо: иначе помрешь». Махнул я тогда рукой: «Режьте, раз иначе нельзя…»

…Прошло два дня. Лежу вечером на койке, разные тяжелые мысли в голову лезут: как дальше жить, чем заниматься. Слышу, ведро звякнуло. Ходила вечерами по палатам старушка одна, тетей Машей все ее звали, полы мыла. Ворчливая старушка была, но добрая. Повернул голову, смотрю: не одна она вошла, а с мальчонкой, тем самым, которого я из-под бомбы вытащил. Семенит он рядом с ней, воркует что-то свое и улыбается. Я уж совсем было и думать о нем перестал, а тут, как увидел его да подумал, что, если б не я, не бегать бы ему сейчас по земле, — словно меня теплом обдало.

Лежал на соседней койке украинец Довгозвяка, человек был смешливый и пошутить любил. «Э-э-э! — говорит. — Видать, и тебе, тетя Маша, боженька сынка послал!» Напустилась она на него: «Тьфу! Пустобрех окаянный! Не дай бог твоим детям, что этому малышке досталось. — Вынула она из кармана платок и глаза вытирает. — Знать, сироткой он остался».

Довгозвяка понял, что пошутил неудачно, посерьезнел и спрашивает: «А чей ребенок-то?» — «Кабы знать чей! — говорит она. — Намедни привезли раненых. Я, как на грех, за водой вышла. Стала и смотрю, как их выгружают. Выгрузили, шофер борт закрыл, и я уж к колодцу направилась, вдруг слышу: «Эй, мамаша, постой!» Оглянулась. Вижу, бежит ко мне шофер, а на руках вот этого самого мальца тащит. «Чуть не забыл про этого пассажира! Такое, понимаешь, дело, мамаша, тут наши после бомбежки пацана подобрали, говорят, будто бы мать у него убило, не знаю в точности, сам не видел. Ты уж пристрой куда-нибудь». Сунул его мне в руки и бегом к машине. Я растерялась, кричу: «Куда же ты, солдатик? Что я с ним делать буду?» Не услыхал, уехал. А малец смотрит на меня испуганными глазенками, вот-вот заплачет. Бросила я ведро, отнесла его в свою каморку, покормила. Поел он и сразу уснул: намаялся, видно, бедняжка… Когда проснулся, посадила на колени, по головке глажу и спрашиваю: «Как тебя зовут, маленький?» — «Саса». — «Саша?» — «Саса». — «А фамилия твоя какая?» Молчит — что ж, дитя малое, видно, не знает. Говорю: «А мама у тебя где?» Он сморщился, да как заплачет! Я уж и не рада стала, что про мать заикнулась, кое-как успокоила… Одного ни на минуточку оставить нельзя — сразу в слезы. Пока я полы мою, Иван Лукич, завхоз наш, придет и с ним играется. Сегодня куда-то уехал, пришлось с собой брать».

Она намочила в ведре тряпку и стала подоконник протирать. «Да-а-а, дела-а, — говорит Довгозвяка и на Сашу смотрит. А тот в это время на полу с чьей-то тапочкой возится. — А может, ошибка какая вышла и жива его мать?» — «Да кто ж ее знает? Разве только один бог, — отвечает тетя Маша. — А к богу в душу не заглянешь. И то думаю: поди, ищет, сердешная, своего сыночка… Может, и объявится еще». — «Ясное дело, объявится! — говорит бодро Довгозвяка. — Напутал что-нибудь тот шофер, всякое ведь бывает».

Все это время я лежал тихо-смирно, только слушал, а тут меня будто черт за язык дернул. «Нет, — говорю, — не объявится: сам я ее мертвой видел». И рассказал им все, как было.

Тетя Маша всплеснула руками, на стул села. «Господи, значит, верно все, убило ее! Что же мне с ним теперь делать? Ведь сама-то уж одной ногой в могиле стою, не дай бог, смерть меня приберет, что тогда? Опять малец один останется, да и пропадет совсем. И зачем я только тогда за водой пошла!..»

А я лежу и на себя досадую: на кой черт ляпнул, что видел, как убило его мать! Кому это нужно? Только тетю Машу вконец расстроил…

Один солдат, не помню сейчас его фамилии, говорит мне: «Получается, он тебе сейчас как бы крестником приходится, а ты ему — крестным отцом». Я, понятно, над этим не задумывался, но отвечаю: «Выходит, вроде этого». — «Нет, не вроде, — говорит Довгозвяка, — По теперешним современным временам, как я понимаю, крестный отец — это голая ерунда! Ты его спас? Спас. А если спас, значит, вторую жизнь дал? Дал. А коли дал, вот и выходит, что ты ему теперь вроде отца-матери».

После того дня тетя Маша частенько стала приходить вместе с Сашей. Привык он к нам быстро, да и мы к нему привязались. То около одного копошится, то около другого, но, вижу, больше ко мне льнет, лопочет что-нибудь, как будто понимает, что я ему не совсем посторонний человек.

Уйдут они с тетей Машей, а я лежу и думаю о тех словах, насчет отца-матери. Запали они мне тогда в душу и как прикипели там.

Дорога мне после госпиталя одна осталась — домой, и начал я не на шутку подумывать, не забрать ли мне Сашу с собой, и чем дольше об этом думал, тем больше.

Не знаю, как бы все дальше сложилось, может, так и осталось бы это у меня только в мыслях, если бы не один услышанный Довгозвякой разговор…

Однажды утром он пошел на перевязку — он тогда уже выздоравливал и сам ходил. Вскоре вернулся невеселый и говорит: «Завтра Сашку отсюда увезут». Все, конечно, спрашивать давай: что да как. Он отвечает: так, мол, и так, слышал сейчас в перевязочной разговор врача с завхозом Иваном Лукичом. Завхоз разыскал какой-то детдом, который на днях должен эвакуироваться, вот туда-то и собираются они пристроить малыша.

Стали тут все говорить: кто одно, кто другое. Кто о том, что раз детей эвакуируют, значит, скоро и сюда фашист нагрянет, а потому мальчонке здесь не место. Кто о том, что тетя Маша — старушка совсем слабая, и ей Сашу на ноги все равно не поднять, и, мол, правильно делают, что отправляют ребенка в детдом: там он попадет в надежные руки и настоящее воспитание получит.

Вот тут-то я и призадумался крепко, всяко прикинул — и так, и этак. Но надумал твердо.

Еле дождался я в тот вечер тетю Машу. Пришла она поздно. Сосед мой, Довгозвяка, уже спал. Подозвал я ее и спрашиваю тихонько: «Тетя Маша, это правда, что завтра Сашу хотят увезти?» — «Правда». Говорю: «Тетя Маша, я хочу его с собой забрать». Она, видать, не поняла, спрашивает: «Как забрать-то?» — «Насовсем. Проваляюсь я здесь недолго, подлечу малость свою култышку — и домой. Вот и заберу его, чем в детдом отправлять. Только я тебя очень прошу, тетя Маша, не давай ты его увозить, а? Пусть еще немного поживет у тебя?» Присела она рядом со мной, на глазах слезы. «Родной ты мой, что же ты меня так за него просишь, как будто я только и думаю, как бы от него, сиротки, избавиться? Никуда бы я его не отдала, кабы покрепче была хоть маленько. Ведь как сказали мне нынче, мол, везти его завтра надо, так я, полдня проревевши, всю рубашонку на нем слезами вымочила». Вытерла она глаза уголком платка и говорит: «Доберешься ли ты с ним без ноги-то?» — «Доберусь, — отвечаю, — я уже об этом думал. Отсюда на станцию машины каждый день ходят, и в поезд не одни садиться будем, если что, люди помогут, а уж как с поезда сойдем, тут до моего дома совсем рукой подать. Если и придется немного пешком пройти, так ведь Саша на ножки крепкий. Так что потихонечку доберемся, тетя Маша».

Посидела она со мной еще немного, повздыхала, о жене порасспросила: как она, хорошо ли примет чужого ребенка да сколько у нас детей. Сказал я ей, что баба у меня добрая, рассказал про сынишку. Словом, говорю, можешь не расстраиваться, тетя Маша, примет она Сашу как родного.

Прибралась она и вскоре ушла.

А я руки за голову заложил, в потолок уставился и улыбаюсь: так мне после этого легко стало, будто бог знает какую тяжесть с себя скинул.

Тут Довгозвяка заворочался и сел на кровати. «А ты молодец, — говорит, — мужик что надо! — И руку мне жмет. — Не спал я, слышал все».

Потом спрашивает: «А ты жене насчет ноги-то написал?» — «Написал, что ранило в ногу и, может, скоро домой приеду». — «Значит, не написал». — «А зачем ее раньше времени расстраивать?» — «И то верно, — говорит. — А про Сашку?» — «Ну, этого я, сам понимаешь, просто не успел еще. Ты ведь сам слышал, только сейчас договорились с тетей Машей».

На другой день отправил жене письмо: написал про Сашу. Но, как я узнал после, до дому оно почему-то так и не дошло…

Странное это было чувство. Видеть фамилию человека на документах более чем сорокалетней давности, вглядываться в фотографии на музейных стендах, где он запечатлен вместе с другими руководителями завода, рядом с грозными танками, готовыми уйти из цеха прямо на фронт, и вдруг ощутить: это не только История.

Увидеться с ним оказалось несложно: два с половиной часа лета от Челябинска и… в Ленинграде, по телефону уточняем час встречи. Потом в беседе с Михаилом Дмитриевичем особо западет в душу его упоминание о том, что, эвакуируясь из блокадного Ленинграда, многие кировцы в 41-м добирались до Челябинска почти… месяц.

Месяц… и два с половиной часа. Несоизмеримо? А если взглянуть на сегодняшнее, нам привычное, из тех лет? Народ воевал, народ напрягал силы, отстоял Отечество, добыл Победу. Не от той ли черты отсчета и наше нынешнее благополучие, возможности, комфорт?

Ленинградский ноябрьский день короток. Не успеют развиднеться долгие утренние сумерки, как серое облачное небо начинает гасить неяркий свет дня.

— Ушел из дому затемно и приду, когда спать пора. А суббота, собирался отдохнуть — вот не вышло, — в этих словах Михаила Дмитриевича не было огорчения. Хотя он и устал, чувствовалось — был доволен.

Козин в этот день побывал на комсомольской отчетно-выборной конференции. Как ветерана партии Кировского завода пригласили его в президиум. И он там не дремал по-стариковски — с пристрастием слушал, что волнует комсомольцев 80-х, и вспоминал свою молодость. Иное было время, иная жизнь…

Он родом с Волги, из Нижнего. И дала в наследство семья сормовского рабочего Дмитрия Козина, пятому сыну по счету, не только силу и здоровье, но еще неизбывную доброту, великодушие. Людей располагают к нему светлая улыбка, внимательный взгляд из-под густых, еще и сейчас черных бровей…

В свои 78 лет Михаил Дмитриевич энергичен, не думает об «отставке». Его рабочий день по-прежнему начинается с проходной родного Кировского, от нее он шагает в один из отделов, где работает вот уже 35 лет. Последние годы — конструктором-консультантом.

Есть в романе А. Чаковского «Блокада» такой эпизод. Один из главных героев книги, майор Звягинцев, после ранения и госпиталя был направлен из штаба фронта на Кировский завод.

Майор был представлен директору завода Зальцману и парторгу ЦК Козину. В основе эпизода — реальные факты. Вот как они описаны в книге:

— Было такое, — подтверждает Козин. — Помню и майора, что послужил прототипом героя книги. Обрезкин его фамилия. Точно передал писатель обстановку тех сентябрьских дней 42-го в Ленинграде, на нашем Кировском. Такое не забудешь…

Секретарем парткома на Кировском заводе Михаил Дмитриевич Козин был избран и утвержден парторгом ЦК в мае 1940 года. Тут, пожалуй, уместно дать справку. В 1938 году, в преддверии войны, Центральный Комитет ввел на важнейших заводах страны своих представителей, парторгов ЦК ВКП(б), которые одновременно являлись секретарями партийных организаций этих заводов. Не нарушая принципов демократического централизма (парторги ЦК — секретари партийных организаций, как и другие, отчитывались перед партийными организациями и выбирались в соответствии с Уставом партии), ЦК этим актом поднял роль и ответственность не только руководителей, но и самих партийных организаций.

Чем же Козин заслужил такое доверие — руководить одной из боевых партийных организаций Ленинграда? Наверное, важно ответить на этот вопрос, чтобы стало ясным, почему и коммунисты Танкограда все военные годы облекали его такими высокими полномочиями.

К 1940 году за плечами у Козина уже были зрелость, большой опыт, партийная закалка. Вот как он сам писал о пройденном к тому времени жизненном пути в своей автобиографии:

За границей Козин с леденящей тревогой почувствовал: война рядом, схватка с фашизмом неизбежна. Вернувшись на завод, он убедился, что для партии и правительства забота об оборонной мощи Родины стала первоочередной. Кировцы выполняли ответственные задания по выпуску танков Т-28, «СМК» и изготовляли первые образцы «КВ», знаменитой боевой машины, разработанной коллективом конструкторов под руководством Жозефа Яковлевича Котина. По мнению авторитетных специалистов, тогда она не имела равных ни у нас в стране, ни за рубежом.

Но производство новых танков, которые вместе с Т-34 должны были по-современному перевооружить Красную Армию, только налаживалось. Кировцы освоили серийный выпуск «КВ», но сборка их оставалась индивидуальной.

Производство танков было поставлено на поток, организовано по принципам массового производства впервые в нашей стране уже после начала войны. И сделано это было в Челябинске. Но до того события было пережито шесть страшных месяцев войны.

…21 июня 1941 года вечером в Ленинграде проходил пленум горкома партии. Козин выступал на нем. Возвращался домой поздно, впереди было воскресенье, радовался, что проведет его на даче, где отдыхала семья. А ночью — тревожный звонок… Оглушила весть: война!

Вот как рассказывает об этом сам Михаил Дмитриевич Козин.

— Официальных сообщений еще не было. О начале войны, нападении фашистов на нашу Родину мне сообщил по телефону секретарь горкома партии Алексей Александрович Кузнецов. Срочно собрали партийно-хозяйственный актив. Было принято решение: немедленно перестроить завод на военный лад. Армии нужны были наши танки. В партком шли и шли люди. В первые же дни войны к нам поступило 15 тысяч заявлений с просьбой, требованием послать на фронт. Горком поручил мне организацию полка народного ополчения. Это была нелегкая задача. На фронт из самых горячих патриотических побуждений рвались лучшие квалифицированные рабочие, специалисты Кировского, но ведь завод должен был действовать, вооружать войска танками, пушками. Приходилось убеждать, просить, доказывать, где человек нужнее.

Впрочем, понятие «фронт» скоро для всех нас стало вполне реальным, осязаемым. Фашисты бомбили, обстреливали Ленинград. Мы организовали противовоздушную оборону предприятия, создали артиллерийский и истребительный (вылавливать вражеских лазутчиков, диверсантов) батальоны. А враг стоял уже в четырех километрах от Кировского и методично обстреливал его территорию. Не забыть, как на наших глазах гибли товарищи, рушились стены цехов. Чтобы жертв было меньше, время выхода на работу и окончания смен меняли чуть ли не каждый день, чтобы спутать расчеты гитлеровцев.

Цехи работали, по сути, на линии фронта. Но как работали! В августе завод при плане 180 танков выпустил 207, шло также производство пушек и боеприпасов. А ведь численность коллектива значительно уменьшилась, многие наши товарищи ушли воевать. На их место пришли пенсионеры, бывшие путиловцы, много женщин, молодежи, которую надо было обучать ремеслу.

Надо было и позаботиться о семьях ушедших на фронт. Трудно даже перечислить, сколько дел, сложных жизненных вопросов приходилось решать в те дни парткому, руководству завода.

8 сентября 41-го замкнулось кольцо блокады вокруг Ленинграда, работать становилось с каждым днем все труднее. 6 октября 1941 года Государственный Комитет Обороны СССР принял решение об эвакуации танкового производства Ленинградского Кировского завода в Челябинск. Одновременно Челябинский тракторный завод имени Сталина был переименован в Кировский завод в г. Челябинске.

Это решение не было неожиданным. Еще в июне 1940 года Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение о производстве тяжелых танков на Челябинском тракторном заводе. А в самом конце того же года был выпущен первый экспериментальный танк.

— После решения ГКО об эвакуации завода в Челябинск, — вспоминает М. Д. Козин, — меня вызвал в Смольный секретарь обкома партии А. А. Жданов и подробно изложил это решение. С сегодняшнего дня, сказал он, этот документ будет определять деятельность руководства, коммунистов и всего коллектива завода. Более важной задачи нет! Наземный путь эвакуации из Ленинграда полностью отрезан, есть воздушный и водный — через Ладогу. Помните: выпуск танков на Урале должен начаться как можно скорее.

Поднялся находившийся тут же командующий фронтом Г. К. Жуков и сказал, что в распоряжение кировцев будет предоставлено возможно большее число транспортных самолетов и боевых машин воздушного прикрытия.

— Главное, товарищи, — люди, — сказал секретарь горкома Алексей Александрович Кузнецов. — Инженеры, мастера, рабочие вместе со своими семьями должны быть доставлены на Урал в добром здравии, чего бы это ни стоило. Продумайте все, продумайте быстро, но без поспешности. Организованности и дисциплины кировцам не занимать. Военный совет фронта крепко надеется на руководство и партийную организацию завода, на ее умение решать самые сложные задачи.

Партийное напутствие возлагало на наши плечи высокую ответственность за судьбы людей, «золотые» кадры кировцев, чей опыт, мастерство, высокая квалификация так нужны были там, на Урале, где развертывался арсенал танковой промышленности страны.

Наказ обкома и горкома партии мы выполнили.

Не сотрутся в памяти те горькие жестокие дни. Как сейчас вижу бесконечные вереницы людей у причалов. Кировцы с болью в сердце покидали родной город, завод, где у многих трудилось не одно поколение их семей. У многих в голодном городе под бомбежками и обстрелами оставались родственники, близкие.

Смертельная опасность диктовала суровые требования: каждому разрешалось взять с собой не более 20 килограммов багажа. Переправлялись под огнем гитлеровцев самолетами и через Ладогу на баржах.

За два с лишним месяца было переправлено 15 тысяч ленинградцев и 12 тысяч ящиков с оборудованием.

Я покидал завод одним из последних.

писал Николай Семенович Патоличев в своей книге «Испытание на зрелость».

Конечно, это было не просто: объединить несколько заводов в единый организм, в кратчайший срок развернуть невиданное до того по размахам производство танков. Сплотить людей, сорванных военным лихолетьем с родных мест, в монолитную семью тружеников, способных выполнять поставленную задачу.

Предоставим место скупым строкам документов, которые доносят дыхание суровых лет.

Из доклада парторга ЦК М. Д. Козина на партийном активе завода, январь 1942 года:

— Приехав в Челябинск, кировцы поначалу не могли привыкнуть к поразившей их обстановке глубокого тыла, — рассказывает М. Д. Козин. — В домах и на улицах горел свет, оглушительной показалась и тишина для слуха, привыкшего к грохоту обстрелов, вою сирен. Вид у большинства — сугубо штатский, а я, например, был одет в шинель, гимнастерку, при мне было оружие.

Мы уже ощутили, что такое война, успели многое выстрадать, проникнуться сознанием нависшей над Родиной опасности. Через нее мы все видели другими глазами, ею измеряли свою ответственность и поставленную задачу — как можно быстрее дать фронту танки, много современных танков. Без этого, мы понимали, нам не добиться перелома в войне, не остановить полчища гитлеровцев.

Это ощущение мы передали челябинцам и всем, кто влился в семью танкоградцев. Конечно, партком прежде всего сплотил коммунистов. Вопрос был поставлен так: для выполнения государственного плана по моторам и танкам от каждого члена и кандидата в члены партии требуется передовая стахановская работа, быть примером государственной и партийной дисциплины на любом участке.

Позднее, когда перед коллективом предприятия была поставлена еще одна сложнейшая задача: в короткий срок организовать массовое производство средних танков Т-34 — требование к коммунистам было сформулировано еще жестче.

Из постановления собрания партийного актива завода от 25 июля 1942 года:

Через 34 дня задание партии было выполнено.

В мирное время на это потребовались бы годы. Добавим: к концу 1943 года на заводе был взят еще один, казалось бы, неодолимый рубеж. На заключительном этапе войны фронту потребовалось большое количество тяжелых танков — танков прорыва. И завод также в сжатые сроки перестроился на выпуск новых тяжелых боевых машин «ИС». Эти танки показали себя в боях настоящими стальными крепостями.

Коллектив завода был награжден орденами Кутузова I степени, Красной Звезды. Эти награды даются за выигрыш крупного сражения, за боевой подвиг. Свое сражение Танкоград выиграл! Долгожданную, выстраданную народом Победу помогли завоевать и те 18 тысяч танков, самоходных орудий, 48,5 тысячи танковых моторов, 85 тысяч комплектов топливной аппаратуры, 17,5 млн. заготовок для мин, что были выпущены Кировским заводом в Челябинске в годы войны.

Путь до Победы был неизмеримо долог. Его удлиняли невзгоды, лишения, которые неизбежно приходят с войной.

Самым сложным, по словам М. Д. Козина, было налаживание быта многотысячной семьи танкоградцев. Многих война лишила самого необходимого. Эвакуированные люди в лютые уральские зимы остались без теплой одежды, обуви, холодно было в квартирах, общежитиях.

Челябинцы, по единодушным отзывам руководителей ленинградского Кировского завода, оказались великодушными, гостеприимными. Они делили с прибывшими свой кров, многие брали к себе одну-две семьи, делились всем, что имели, жертвовали частью своего скудного пайка, чтобы подкормить истощенных, обессилевших во время блокады ленинградцев. Шла война, и бедствовали все.

В областном партийном архиве хранятся документы, которые нельзя читать без волнения. Они доносят приметы быта военных лет, те жизненно важные для людей заботы, заниматься которыми партком завода считал тогда своим долгом.

Вот некоторые из них.

(Такие справки поступали в партком регулярно, распределение этого питания контролировалось им: поддерживали стахановцев, лучших работников, тех, у кого было особенно ослаблено здоровье.)

На последней докладной сохранилась резолюция, сделанная крупным размашистым почерком Козина о немедленном выделении детской обуви передовым рабочим, имеющим детей.

Парткому приходилось контролировать распределение валенок, телогреек, ватных брюк, постельных принадлежностей, которых остро не хватало в общежитиях. Но делить — это еще малая толика заботы, надо было организовать изготовление многих (катастрофически недостававших) вещей первой необходимости на месте.

И танковый гигант не гнушался катать пимы, делать чуни, плести лапти, строчить наволочки, варить мыло, налаживать выпуск белковых дрожжей и витамина C из хвойного отвара.

В архивных папках сохранились заявления на имя парторга ЦК с его резолюцией: оказать помощь в отоваривании продовольственных карточек, устроить в детский сад малыша — сына рабочего, оставшегося после смерти жены с тремя детьми.

Ему приходилось лично отвечать на письма фронтовиков, завод для многих из них был единственным родным домом после потери близких.

Из редакции «Челябинского рабочего» в июле 1943 года в партком было направлено письмо инвалида войны Б. И. Ширского, который работал в цехе СБ-2 и жаловался на невнимание к его нуждам. Козин увидел в этой жалобе не частный факт.

Его встревожило: может быть, и в других цехах не проявляется заботы о тех, кто пролил кровь на полях сражений? И он дает поручение: «Обследовать положение инвалидов по СБ-2». В папке подшиты подготовленные внештатными инспекторами парткома акты о проверках и принятых мерах.

Рассказывает М. Д. Козин.

— Конечно, работу с людьми облегчало то, что все жили одной мыслью, одним стремлением — помочь родной армии разбить врага, очистить от него советскую землю. Лозунг «Все для фронта, все для победы!» объединял всех, выражал самое сокровенное. За годы войны коллективу Танкограда 33 раза присуждалось знамя Государственного Комитета Обороны.

А сколько замечательных патриотов-новаторов выдвинул самоотверженный труд во имя Победы! Разве забудешь имя мастера коммуниста В. Бахтеева, зачинателя почасового соревнования. Или движение тысячников — его начали у нас Г. Ехлаков, Н. Степовой, А. Сало, И. Гридин, Д. Панин и другие. А какой замечательной страницей в славных делах танкоградцев было движение фронтовых комсомольско-молодежных бригад, начатое Аней Пашниной, Василием Гусевым, Александром Саламатовым, Василием Цаплинским и многими другими. А сколько у нас было последователей знаменитого сварщика Егора Агаркова!..

Ветеран партии, старейший кировец, Михаил Дмитриевич Козин в день праздника 67-й годовщины Октября со знаменем в руках открывал праздничную демонстрацию трудящихся Ленинграда на Дворцовой площади. На его парадном костюме в этот день сияли вместе с орденом Ленина ордена Отечественной войны I степени, Трудового Красного Знамени, Красной Звезды. Ими отмечен труд парторга ЦК на Урале.