О взглядах Энгельса на будущее, коммунистическое общество можно говорить, конечно, только тогда, когда сам он уже перешел к коммунизму.

В нашей литературе прочно утвердилось мнение, что переход Энгельса к коммунизму произошел в период его первого пребывания в Англии, следовательно, между ноябрем 1842 г. и августом 1844 г. Принято считать, что у Энгельса, как и у Маркса, этот переход завершился в работах, опубликованных в «Немецко-французском ежегоднике», который вышел в свет в Париже в феврале 1844 г.

Эта в целом правильная концепция опирается на известные высказывания Ленина в его статьях «Фридрих Энгельс» (1895) и «Карл Маркс» (1914). Но она нуждается в уточнении и конкретизации, поскольку за последние полвека нам стали доступны многие новые материалы о жизни и деятельности Маркса и Энгельса.

Так, сравнительно недавно (в 1959 г.) было опубликовано письмо немецкого публициста, одного из предшественников научного коммунизма – Мозеса Гесса Бертольду Ауэрбаху, датированное 19 июня 1843 г. (приводимый далее фрагмент был опубликован в одной из биографий Гесса в 1921 г.). В этом письме Гесс хвастливо сообщал своему другу об Энгельсе: «Как раз в прошлом году, когда я собирался в Париж, он был проездом из Берлина в Кёльне; мы говорили о современных вопросах, и он, революционер anno I (с первого года, т.е. с самого начала революционного движения. – Г.Б.), расстался со мной как самый ревностный коммунист» (69, 103).

Оставим в стороне претензию Гесса быть наставником Энгельса в коммунизме. Проверим только его утверждение, что уже в то время Энгельс стал коммунистом. Но сначала уточним дату встречи Энгельса с Гессом.

Осенью 1842 г. Энгельс дважды побывал в Кёльне и в редакции издававшейся там «Рейнской газеты», одним из редакторов которой был Гесс, а главным редактором как раз в это время – с 15 октября – стал Карл Маркс. Первый раз Энгельс был в Кёльне проездом из Берлина в Бармен, второй раз – проездом из Бармена в Англию, в Манчестер. Встреча с Гессом произошла во время первого приезда Энгельса в Кёльн, а во втором случае Энгельс впервые встретился с Марксом.

Это подтверждается собственным свидетельством Энгельса в его письме Францу Мерингу, относящемся к концу апреля 1895 г.: «До октября 1842 г., – сообщает он, – Маркс был в Бонне; когда я в конце сентября или в начале октября проездом на обратном пути из Берлина посетил редакцию, то, насколько я помню, там были только М. Гесс и д-р Раве…» (39, 391).

Прервем ненадолго Энгельса. Сообщения его и Гесса в одном совпадают: их встреча произошла во время первого приезда Энгельса в Кёльн. Когда же именно?

В Берлине Энгельс отбывал воинскую повинность. Свидетельство об окончании ее датировано 8 октября 1842 г. Как видно из письма Энгельса, когда он приехал в Кёльн, Маркса там не было, он оставался еще в Бонне. Но 15 октября Маркс становится во главе «Рейнской газеты» и в этот же день пишет – уже в Кёльне – свою первую передовую статью под знаменательным заглавием «Коммунизм и аугсбургская „Allgemeine Zeitung“». Следовательно, редакцию «Рейнской газеты» Энгельс посетил во всяком случае между 8 и 15 октября, вероятнее всего – около 10 октября 1842 г. Это и есть дата встречи Энгельса и Гесса.

Если верить Гессу, именно в это время Энгельс и стал коммунистом. Правдоподобно ли такое утверждение? Вернемся к письму Энгельса Мерингу.

«Когда в конце ноября, – продолжает он, – проездом по пути в Англию я снова зашел в редакцию, то встретил там Маркса, и тогда состоялась наша первая, весьма холодная, встреча». Почему же «весьма холодная»? Энгельс сам поясняет: «Маркс тем временем выступил против Бауэров… он также высказался против фразерского коммунизма Эдгара Бауэра, основанного на одном лишь желании „действовать самым крайним образом“ и вскоре затем вытесненного у Эдгара другими радикально звучащими фразами. Так как я состоял в переписке с Бауэрами, то слыл их союзником и из-за них относился в то время к Марксу подозрительно».

У Маркса, в свою очередь, тоже были определенные основания относиться с недоверием к тому, кто мог быть близок к Эдгару Бауэру. Ведь именно в эти дни Маркс, не будучи еще коммунистом, уже развернул борьбу против несерьезного отношения к коммунизму.

Близость Энгельса к Э. Бауэру, который в то время слыл «коммунистом» (ср. 1, 541), может быть косвенным показателем того, что и сам Энгельс уже в берлинский период совершал переход к коммунизму. Возможно, что о таком переходе свидетельствует недавно обнаруженная и впервые опубликованная в переводе на русский язык (в 1970 г.) статья Энгельса «Централизация и свобода», появившаяся без подписи в «Рейнской газете» 18 сентября 1842 г. Статья заканчивается так: «Государство – это не реализация абсолютной свободы, каким оно считается». Оно может осуществить лишь объективную свободу. «Истинная субъективная свобода, которая равносильна абсолютной свободе, требует для своего осуществления иных форм, чем государство» (40, 326, ср. 325). Не исключено, что в зародыше здесь появляется идея об отмирании государства в будущем, бесклассовом обществе.

Впрочем, мы даже не нуждаемся в подобных предположениях, чтобы утверждать, что по крайней мере в конце ноября 1842 г. Энгельс уже был в известном смысле коммунистом.

Дело в том, что после встречи с Марксом Энгельс отправился в Англию и сразу же по приезде в Лондон, где он остановился по пути в Манчестер, написал две статьи для «Рейнской газеты». Первая, сравнительно небольшая заметка, датирована 29 ноября, а вторая статья – «Внутренние кризисы» – 30 ноября[2]. Конец этой второй статьи свидетельствует, по нашему мнению, о том, что к этому времени Энгельс уже перешел на точку зрения коммунизма.

Но действительно ли подтверждает такой вывод сама статья Энгельса «Внутренние кризисы»? Обратимся к ней.

«Возможна ли, более того, вероятна ли революция в Англии? Вот вопрос, от которого зависит будущность Англии» – так начинает Энгельс свою корреспонденцию от 30 ноября.

Возможна ли революция в Англии? Свой ответ на этот кардинальный вопрос Энгельс обосновывает путем анализа экономического развития и классовой борьбы. «Промышленность, – пишет он, – хотя и обогащает страну, но она также создает и стремительно увеличивающийся класс неимущих». К этому классу принадлежит почти половина всех англичан. Кризис лишает его средств к существованию. «Когда создается такое положение, что еще остается этим людям, как не восставать? А по своей численности этот класс стал самым могущественным в Англии, и горе английским богачам, когда он осознáет это». Правда, пока он этого еще не осознал. «Английский пролетарий только предчувствует свою мощь, и плодом этого предчувствия были волнения минувшего лета». Энгельс переходит к анализу событий августа 1842 г., когда в ряде промышленных районов Англии рабочие попытались провести всеобщую стачку и их борьба привела к вооруженным столкновениям с войсками и полицией.

«И тем не менее неимущие из этих событий извлекли для себя пользу: это – сознание, что революция мирным путем невозможна и что только насильственное ниспровержение существующих противоестественных отношений, радикальное свержение дворянской и промышленной аристократии может улучшить материальное положение пролетариев. От этой насильственной революции англичанина удерживает еще свойственное ему почтение к закону; но при том положении Англии, какое мы обрисовали выше, невозможно, чтобы в скором времени не наступила всеобщая нищета среди рабочих, и тогда страх перед голодной смертью окажется сильнее страха перед законом[3]. Эта революция неизбежна для Англии, но как во всем, что происходит в Англии, эта революция будет начата и проведена ради интересов, а не ради принципов; лишь из интересов могут развиться принципы, т.е. революция будет не политической, а социальной» (1, 498 – 503).

Таков вывод, к которому приходит Энгельс в конце статьи. Попробуем его проанализировать.

Прежде всего очевидно, что опыт, накопленный английским пролетариатом в борьбе, Энгельс описывает не как сторонний, бесстрастный наблюдатель. Нет, он определенно солидаризируется с выводом, к которому пришли неимущие в Англии, – о необходимости насильственной революции.

Далее ясно, что речь идет о революции пролетарской. Эта революция, говорит Энгельс, будет не политической, а социальной. Это противопоставление социальной революции политической является, пожалуй, наиболее характерным показателем перехода Энгельса на позиции коммунизма.

Через год в статье «Успехи движения за социальное преобразование на континенте» сам Энгельс следующим образом будет описывать переход ряда младогегельянцев к коммунизму: «Уже осенью 1842 г. некоторые деятели партии пришли к выводу, что одних политических изменений недостаточно, и заявили, что только при социальной революции, основанной на коллективной собственности, установится общественный строй, отвечающий их абстрактным принципам» (1, 539).

Таким образом, Энгельс считает характерным признаком перехода младогегельянцев на позиции коммунизма требование социальной революции (ср. 21, 367). Это требование мы находим в то время и у Гесса, и у Вейтлинга, и у французских рабочих-коммунистов. Возьмем, например, вопросник для вступающего в тайное коммунистическое «Общество семейств» 1835 г., одним из организаторов которого был Бланки. Заключительный, пятнадцатый вопрос и ответ на него звучат так: «Нужно произвести политическую или социальную революцию? – Нужно произвести социальную революцию» (64, 117).

Коммунизм, к которому поначалу пришел Энгельс, не был еще научным, поскольку в целом Энгельс еще придерживался идеалистического понимания истории. Правда, в рассматриваемом месте Энгельс уже обращает особое внимание на материальные интересы. В Англии, говорит он, «эта революция будет начата и проведена ради интересов, а не ради принципов». Но в другом месте статьи, формулируя свой общий взгляд на исторический процесс, он утверждает, что «так называемые материальные интересы никогда не могут выступить в истории в качестве самостоятельных, руководящих целей, но что они всегда, сознательно или бессознательно, служат принципу, направляющему нити исторического прогресса».

И все-таки внимание к материальным интересам, допущение, что в Англии ради этих интересов будет начата и проведена пролетарская революция, – все это свидетельствует о выходе Энгельса в данном конкретном, и притом очень важном, случае за пределы идеализма. Ведь что такое эти материальные интересы? 30 лет спустя сам Энгельс дал их определение: «Экономические отношения каждого данного общества проявляются прежде всего как интересы» (18, 271). Значит, интересы – это форма проявления экономических отношений, которые лежат в их основе. Конечно, в 1842 г. Энгельс не осознавал этого с такой ясностью. Но объективно его внимание к материальным интересам свидетельствовало о смутном понимании, о догадке относительно роли экономических отношений в жизни общества, о тенденции к материалистическому пониманию истории. Намечающиеся элементы материалистического понимания истории еще не выводят Энгельса за пределы некоторых направлений донаучного социализма и коммунизма, но уже содержат предпосылки для такого выхода в будущем.

Вместе с тем обнаруживается существенное и весьма многообещающее отличие от основных направлений домарксовского революционного коммунизма. Для Энгельса предстоящая в Англии революция – это не результат заговора или действий революционного меньшинства в интересах неимущих, а результат классовой борьбы самого пролетариата.

В итоге мы получаем следующий общий вывод. Есть основания считать, что Энгельс совершил переход к коммунизму еще до приезда в Англию, в Германии, осенью – не позднее ноября – 1842 г. Это был коммунизм донаучный, в целом еще утопический, однако революционный. Внимание к материальным интересам и классовой борьбе пролетариата предопределяло тенденцию развития этого коммунизма в направлении подлинно научной теории.

Но переход Энгельса к выработке научного коммунизма произошел только в Англии.

Итак, осень 1842 г. – наиболее ранний пункт, начиная от которого можно вообще пытаться найти какие-то представления Энгельса о будущем коммунистическом обществе.

Первые его прямые высказывания о коммунизме мы находим позднее, почти год спустя, в статье «Успехи движения за социальное преобразование на континенте». Но если предположение о переходе Энгельса к коммунизму осенью 1842 г. верно, то значит уже тогда у него должны были быть – пусть не вполне еще определенные, но все же какие-то – представления о будущем как об обществе коммунистическом. И такие представления, опираясь на некоторые косвенные данные, мы можем попытаться воспроизвести.

Коммунисты всех направлений потому и называются коммунистами, что они выступают за уничтожение частной собственности и замену ее той или иной формой общей собственности[4].

Маркс и Энгельс, характеризуя коммунизм в самом общем виде, неоднократно отождествляли его с уничтожением частной, следовательно, с установлением общей собственности. Так, Маркс в «Экономическо-философских рукописях» определял коммунизм как «положительное упразднение частной собственности» (45, 585 – 598). В «Немецкой идеологии» уничтожение частной собственности отождествлялось с коммунистической революцией (46, 49). Энгельс в «Принципах коммунизма» писал, что «уничтожение частной собственности даже является самым кратким и наиболее обобщающим выражением» коммунистического преобразования общества и «поэтому коммунисты вполне правильно выдвигают главным своим требованием уничтожение частной собственности» (4, 330). Наконец, в «Манифесте Коммунистической партии» говорится, что «коммунисты могут выразить свою теорию одним положением: уничтожение частной собственности» (4, 438).

Характерно, что этот же общий признак коммунизма указывает Энгельс и в том цитированном уже месте своей статьи «Успехи движения», где он сообщает, как осенью 1842 г. некоторые младогегельянцы пришли к выводу, что «только при социальной революции, основанной на коллективной собственности» (курсив наш), установится коммунистический общественный строй. Если же к числу этих «некоторых» принадлежал и сам Энгельс, то, значит, и он считал уже тогда, что в будущем общество должно быть организовано на основе общей собственности. На что будет распространяться эта общая собственность, здесь еще не конкретизируется.

Так, опираясь на косвенные данные, можно с большой степенью достоверности воспроизвести первые представления Энгельса о будущем коммунистическом обществе. А теперь обратимся к следующей ступени развития этих представлений – к содержанию статьи «Успехи движения», где они впервые были высказаны уже не между строк, а в самом тексте.

Статья написана после года пребывания в Англии. Энгельс выступает здесь уже явно как коммунист. Позади у него опыт основательного знакомства с английским рабочим движением и английским социализмом и коммунизмом – в особенности с чартистским движением и учением Оуэна. Статья и была написана для оуэнистского еженедельника.

Энгельс исходит из того, что основа будущего, коммунистического общества – общая собственность, а путь к нему – социальная революция, которую должен осуществить пролетариат (1, 501 – 503, 531).

К этой главной идее присоединяется новая мысль – об исторически закономерном и вместе с тем интернациональном характере предстоящей социальной революции: «Коммунизм – не следствие особого положения английской или какой-либо другой нации, а необходимый вывод, неизбежно вытекающий из предпосылок, заложенных в общих условиях современной цивилизации» (1, 525).

Это очень важное место. Коммунизм – необходимый результат развития современного общества, – вот главная мысль. А поскольку условия существования современных цивилизованных стран – Англии, Франции, Германии являются для них общими, то и результат должен быть одним и тем же: социальная революция, уничтожение частной собственности, установление общей собственности как основы нового, коммунистического общества.

Мысль об интернациональном характере предстоящего преобразования общества была присуща практически всем или почти всем утопистам – предшественникам Маркса и Энгельса. Все они считали, что новый общественный строй рано или поздно установится на всем земном шаре. Но лишь наиболее проницательные из них (в особенности Сен-Симон и Оуэн) понимали, что переход к новому обществу должен явиться закономерным результатом исторического развития и притом не в любых, а именно в развитых, цивилизованных странах[5]. К этим наиболее глубоким представителям домарксовского социализма и коммунизма и примыкает в данном случае Энгельс.

Некоторые представления Энгельса о коммунистическом обществе можно обнаружить в тех местах рассматриваемой статьи, где он критически оценивает взгляды своих предшественников.

Так, большим достижением Фурье Энгельс считает учение о свободном труде. Фурье, говорит он, «показывает, что при разумных порядках, когда каждый будет следовать своим собственным склонностям, труд может стать тем, чем он должен быть, – наслаждением» (1, 528)[6]. Мы видим здесь теоретический источник известного положения «Анти-Дюринга»: при коммунизме «производительный труд из тяжелого бремени превратится в наслаждение» (20, 305).

Критикуя грубо-уравнительные тенденции некоторых французских коммунистов 30-х – начала 40-х годов, Энгельс делает еще одно важное замечание: «Они хотели превратить мир в общину рабочих, уничтожив всякую утонченность цивилизации, науку, изящные искусства и т.п. как бесполезную, опасную и аристократическую роскошь; это был предрассудок, который являлся неизбежным результатом их полного незнакомства с историей и политической экономией» (1, 530).

Не следует, конечно, думать, будто все коммунисты-утописты разделяли критикуемые здесь воззрения: некоторые из них предвидели огромное развитие, подлинный расцвет и науки и искусства при коммунизме. Энгельс придерживается таких же передовых взглядов.

Общая собственность, социальное равенство, свободный труд, обобществление производства, развитие науки и искусства, исчезновение религии – таковы первые представления Энгельса о будущем обществе. В каждом отдельном случае он не идет пока дальше своих предшественников, но каждый раз разделяет их наиболее передовые взгляды. Он опирается на самую передовую для того времени классическую немецкую философию, а направление, к которому он сам примыкает, характеризует как «философский коммунизм» (1, 540).

Решающий переход к выработке подлинно научной концепции будущего, коммунистического общества Энгельс совершил через год после приезда в Англию, в своей, по оценке Маркса, гениальной работе «Наброски к критике политической экономии».

В настоящее время есть возможность уточнить дату написания этой работы. Известно, что она была опубликована в «Немецко-французском ежегоднике» в конце февраля 1844 г. На этом основании считают, что она была написана в конце 1843 г. – январе 1844 г. (1, 571, 677). Однако теперь мы располагаем одним новым фактом, который, как нам кажется, вносит коррективы в такую общепринятую датировку. В 1958 г. было опубликовано неизвестное ранее письмо Маркса Юлиусу Фрёбелю от 21 ноября 1843 г., в котором уже упоминается статья Энгельса (27, 378). Сопоставление этого факта со всем тем, что было уже известно о данном периоде жизни и деятельности Маркса и Энгельса, приводит к выводу, что работа Энгельса «Наброски к критике политической экономии» была написана, по всей вероятности, в октябре – не позднее середины ноября 1843 г. В таком случае эта работа написана почти одновременно со статьей «Успехи движения за социальное преобразование на континенте». Но в интересующем нас плане она содержит нечто существенно новое.

«Наброски к критике политической экономии» – первое специально экономическое исследование Энгельса. В то же время это первый опыт научного анализа капиталистической экономики и научной критики буржуазной политической экономии с позиций революционного рабочего класса. К проблемам политической экономии Энгельс подошел с последовательно диалектической и коммунистической точки зрения. Эта работа свидетельствует и о переходе Энгельса к материалистическому пониманию истории. Сочетание коммунизма, материализма и диалектики и обусловило ту качественно новую ступень в развитии воззрений молодого Энгельса, которая представлена в его «Набросках». По оценке Маркса, здесь «были уже сформулированы некоторые общие принципы научного социализма» (19, 241). Аналогично характеризовал данную работу и Ленин: в «Набросках» Энгельс «с точки зрения социализма рассмотрел основные явления современного экономического порядка, как необходимые последствия господства частной собственности» (51, т. 2, 10).

Энгельс – коммунист и диалектик. Он исходит из того, что частная собственность – явление не вечное, а историческое и она должна быть уничтожена. С этой позиции он подвергает критике главную предпосылку всей буржуазной политической экономии – признание частной собственности. «Политической экономии, – подчеркивает он, – не приходило в голову поставить вопрос о правомерности частной собственности» (1, 545)[7].

Что касается представлений Энгельса о коммунистическом обществе, которые он развивает в этой работе, то в них можно различить как бы два слоя. Один – так сказать, более ранний – в целом соответствует его прежним представлениям, повторяет и дополняет их. Другой, очевидно более поздний, содержит некоторые существенно новые элементы.

Коснемся первой группы высказываний.

Здесь по-прежнему фигурирует основной тезис о необходимости уничтожения частной собственности. С уничтожением частной собственности исчезнет противоположность интересов и конкуренция. На место конкуренции как борьбы противоположных интересов придет истинная конкуренция, соревнование (1, 545, 553, 555, 557, 562, 567, 569).

Впервые у Энгельса появляется здесь положение о безграничном развитии производительных сил: «Производительная сила, находящаяся в распоряжении человечества, беспредельна»[8]. В том же духе говорит он и о развитии науки: «ее прогресс так же бесконечен» (1, 563, 568).

Развитие производительных сил необходимо приведет к сокращению рабочего времени. «Эта беспредельная производительная способность, будучи использована сознательно и в интересах всех, вскоре сократила бы до минимума выпадающий на долю человечества труд» (1, 563 – 564). Утописты по-разному определяли время, до которого может сократиться в будущем продолжительность рабочего дня[9]. Энгельс более осторожен, он ограничивается только выводом, который необходимо вытекает из наличных предпосылок.

Во всех приведенных высказываниях Энгельс еще не оригинален или мало оригинален. Но в области, непосредственно связанной с его собственным экономическим анализом, он развивает мысли, которых мы не находим у его предшественников. Эти мысли и образуют второй, видимо более поздний, слой в его тогдашних представлениях о коммунистическом обществе.

Важнейшим новым выводом Энгельса является вывод о судьбе стоимости – и, следовательно, закона стоимости – после уничтожения частной собственности. Подвергая критическому анализу категорию стоимости, он приходит к следующему результату: «Когда частная собственность будет уничтожена, то нельзя будет больше говорить об обмене в том виде, в каком он существует теперь. Практическое применение понятия стоимости будет тогда все больше ограничиваться решением вопроса о производстве, а это и есть его настоящая сфера» (1, 553; ср. 42, III, 437).

Возвращаясь к той же проблеме много лет спустя в «Анти-Дюринге», Энгельс разъяснял: «Товарное производство – вовсе не единственная форма общественного производства». Подтверждающий пример – индийская или славянская община. «Непосредственно общественное производство, как и прямое распределение, исключает всякий товарный обмен, следовательно, и превращение продуктов в товары… а значит и превращение их в стоимости». Аналогично будет обстоять дело и в будущем, коммунистическом обществе. «Разумеется, и в этом случае общество должно будет знать, сколько труда требуется для производства каждого предмета потребления. Оно должно будет сообразовать свой производственный план со средствами производства, к которым в особенности принадлежат также и рабочие силы. Этот план будет определяться в конечном счете взвешиванием и сопоставлением полезных эффектов различных предметов потребления друг с другом и с необходимыми для их производства количествами труда. Люди сделают тогда все это очень просто, не прибегая к услугам прославленной „стоимости“». И Энгельс ссылается на рассматриваемое место «Набросков» (20, 320 – 321).

Как видим, Энгельс придавал определенное значение своему выводу относительно судьбы стоимости при коммунизме. К чему же сводится его смысл?

В условиях общественного разделения труда между обособленными производителями, на основе частной собственности производство является товарным производством, а обмен – товарным обменом, т.е. происходит в форме торговли. Закон стоимости регулирует как производство, так и обмен. Поэтому естественно, что «когда частная собственность будет уничтожена, то нельзя будет больше говорить об обмене в том виде, в каком он существует теперь». Продукты производства уже не будут с необходимостью превращаться в товары, и поэтому обмен их не будет, как прежде, автоматически, стихийно регулироваться законом стоимости. Его, так сказать, «остаточное действие» будет ограничено сферой производства. Здесь определение стоимости еще будет играть какую-то роль. Какую же?

Для того чтобы правильно рассчитать, что и в каком количестве может и должно быть произведено, необходимо будет сопоставлять не только потребности с наличными средствами производства, но и полезность той или иной вещи с издержками ее производства. А эту последнюю роль (в «Анти-Дюринге» Энгельс уточняет: «взвешивание полезного эффекта и трудовой затраты») и выполняет категория стоимости[10]. Поэтому в данных пределах она и сохранит свое значение. Вот все, что останется от нее в условиях коммунистического общества.

Говоря об уничтожении частной собственности, Энгельс в данном случае – как и во многих других – имел в виду замену ее собственностью всего общества, т.е. установление коммунизма. Следовательно, в данном случае он не рассматривал и не учитывал переходных форм.

Впрочем, в указанном месте «Набросков», возможно, даже содержится намек на процесс постепенного ограничения в будущем – т.е. после уничтожения частной собственности – сферы действия закона стоимости. Ведь Энгельс утверждает буквально следующее: «Практическое применение понятия стоимости будет тогда» (т.е. «когда частная собственность будет уничтожена») «все больше ограничиваться решением вопроса о производстве…». Это утверждение закономерно вытекает из диалектического представления о переходе к коммунизму как длительном процессе и о развитии самого коммунистического общества.

В связи с положением о судьбе категории стоимости при коммунизме стоит и другой его новый вывод – о роли науки в производстве. Энгельс различает в труде физический элемент и духовный элемент. Наука составляет необходимый элемент капиталистического производства. Однако она ничего не стоит капиталисту и поэтому не учитывается в издержках производства. «Но при разумном строе, стоящем выше дробления интересов, как оно имеет место у экономистов, духовный элемент, конечно, будет принадлежать к числу элементов производства и найдет свое место среди издержек производства и в политической экономии» (1, 554 – 555). Эти мысли Энгельса получили дальнейшее развитие в гениальной рукописи Маркса «Критика политической экономии» (1857 – 1858) и в высшей степени актуальны сегодня.

Таким образом, работа Энгельса содержит два принципиально новых положения: о судьбе категории стоимости после уничтожения частной собственности и о науке как элементе производства при коммунизме.

Две статьи Энгельса – «Успехи движения» и «Наброски» – написаны почти в одно время. Но между ними большое различие. Первая еще не содержит специфически новых положений, по существу не выходит за пределы представлений предшественников; она в большей степени отражает результат прошлого развития. Вторая дает уже нечто принципиально новое и кладет начало новой фазе развития.

Еще в сентябре 1844 г., вскоре после возвращения в Германию, Энгельс приступил к обобщению своих наблюдений над жизнью английского рабочего класса. Результатом его труда явилась книга «Положение рабочего класса в Англии». Работа над рукописью была завершена 15 марта 1845 г.

Энгельс сделал здесь существенный шаг вперед по пути выработки материалистического понимания истории и тем самым научного обоснования коммунизма, а именно: на примере Англии он выяснил связь между промышленной революцией и революцией в гражданском обществе, т.е. в классовой структуре общества[16]. Тем самым он вплотную подошел к разрешению узловой проблемы материалистического понимания истории – к открытию диалектики производительных сил и производственных отношений.

Энгельс устанавливает определенное соответствие между развитием крупной промышленности и развитием рабочего движения, показывает неизбежность пролетарской революции и перехода управления обществом в руки рабочего класса.

Особенно важна одна из последних глав книги – «Рабочее движение», – где Энгельс обосновывает необходимость соединения социализма с рабочим движением. Понимание того, что коммунистический строй общества явится закономерным результатом рабочего движения, классовой борьбы пролетариата, достигает здесь полной ясности.

В той же главе, опираясь на диалектику, Энгельс подвергает критике недостатки английских социалистов: «Они не признают исторического развития и поэтому хотят перевести страну в коммунистическое состояние тотчас же, немедленно, а не путем дальнейшего развертывания политической борьбы до ее завершения, при котором она сама себя упразднит» (2, 460). Вывод о переходе к коммунизму как об определенном процессе развития был логическим следствием диалектического понимания истории. Диалектиком же Энгельс был еще до того, как стал коммунистом. Однако только здесь, в «Положении рабочего класса в Англии», эта мысль о закономерном процессе перехода к коммунизму с такой ясностью высказана впервые.

В методологическом отношении большой интерес представляет прогноз будущего, которым Энгельс завершает свое исследование (см. 2, 514 – 517).

Книга Энгельса явилась высшим достижением на пути его самостоятельного развития к диалектическому материализму и научному коммунизму. Отныне его творческое сотрудничество с Марксом приобретает качественно новый, органический характер.

В начале апреля 1845 г. Энгельс приехал к Марксу в Брюссель. Как он впоследствии вспоминал, Маркс изложил ему тогда свое материалистическое понимание истории в почти сложившемся виде. И они решили сообща разработать это новое мировоззрение в форме критики немецкой послегегелевской философии. Первым наброском идей нового произведения явились знаменитые тезисы Маркса о Фейербахе, – по определению Энгельса, «первый документ, содержащий в себе гениальный зародыш нового мировоззрения» (21, 371). А сам замысел был реализован позднее в виде грандиозной рукописи «Немецкой идеологии», к написанию которой они приступили через полгода.

Следует отметить одно немаловажное историческое обстоятельство, обусловившее появление «Тезисов о Фейербахе» и формирование замысла «Немецкой идеологии». Как раз в это время, в конце 1844 г. – начале 1845 г., стало известно, что крупнейший немецкий философ-материалист Людвиг Фейербах провозгласил себя «коммунистом». Но для Маркса именно к этому времени стала ясна принципиальная несовместимость фейербаховского «коммунизма» и новой коммунистической теории, вытекающей из материалистического понимания истории. Следовало публично размежеваться с мнимым коммунизмом Фейербаха. Этой цели, в частности, и должны были служить «Тезисы о Фейербахе» и «Немецкая идеология».

Важно отметить, что в «Тезисах» есть пункт, касающийся и будущего общества. Эта тема затрагивается в 10-м тезисе: «Точка зрения старого материализма есть гражданское общество, точка зрения нового материализма есть человеческое общество или общественное человечество» (46, 104).

Тезисы Маркса были впервые опубликованы Энгельсом лишь в 1888 г. Причем эти «наскоро набросанные заметки, подлежавшие дальнейшей разработке и отнюдь не предназначавшиеся для печати» (21, 371), Энгельс подверг определенному редактированию, чтобы сделать их смысл более доступным читателю. В этом варианте антитезу Маркса (человеческое общество – общественное человечество) Энгельс расшифровывает так: «Точка зрения нового материализма есть человеческое общество, или обобществившееся человечество» (46, 107).

Точка зрения этого нового материализма – подлинно человеческое, т.е. коммунистическое, общество. Новый – диалектический и практический – материализм выступает как философская основа нового, действительно научного коммунизма.

Сопоставление 10-го тезиса с 9-м и 11-м показывает, что он содержит одну из самых глубоких характеристик будущего, коммунистического общества: это подлинно человеческое, подлинно единое, бесклассовое общество, основанное на общей собственности. Оно станет «человеческим обществом» и в том смысле, что в нем будет осуществлено всестороннее развитие человека, и в том смысле, что развитие общества будет направляться объединенным разумом человечества. Тезисы Маркса содержат в зародыше идею о возрастающей, качественно новой роли сознания в будущем, коммунистическом обществе. Впоследствии эта идея получит развитие в работах Энгельса, особенно в подготовительных материалах к «Анти-Дюрингу».

Новое мировоззрение, исходные принципы которого были сведены в единую концепцию к весне 1845 г. и были зафиксированы в «Тезисах о Фейербахе», получило первую всестороннюю, целостную разработку в совместном труде Маркса и Энгельса – «Немецкой идеологии». Интенсивная работа над рукописью продолжалась в течение полугода – с ноября 1845 г. по апрель 1846 г. Это был решающий этап в процессе формирования марксизма.

Значение «Немецкой идеологии», ее место в истории марксизма определяется тем, что здесь Маркс и Энгельс впервые всесторонне, как целостную концепцию, разработали первое великое открытие Маркса – материалистическое понимание истории и тем самым осуществили исторически первое, философское, или социологическое, обоснование теории научного коммунизма.

В основе этого главного достижения «Немецкой идеологии» лежит одно совершенно конкретное открытие – выяснение диалектики производительных сил и производственных отношений, которое и позволило разработать материалистическое понимание истории как целостную концепцию. Следствием этого открытия явилось окончательное выяснение общей структуры человеческого общества (производительные силы – производственные отношения – политическая надстройка – формы общественного сознания) и общей закономерности его исторического развития (начало учения об общественных формациях), а также вывод о необходимости пролетарской, коммунистической революции как результате развития противоречий между производительными силами и производственными отношениями буржуазного общества[17].

Материалистическое понимание истории стало методологической основой и теоретической предпосылкой исследований Маркса в области политической экономии, которые в следующем десятилетии привели его ко второму великому открытию – к открытию прибавочной стоимости и созданию теории прибавочной стоимости. А разоблачение тайны капиталистической эксплуатации посредством этого нового открытия явилось исторически вторым, экономическим и окончательным обоснованием теории научного коммунизма. Так благодаря двум великим открытиям Маркса социализм превратился из утопии в науку.

Создавая эту новую науку, Маркс и Энгельс разрабатывают в «Немецкой идеологии» и один из ее главных разделов – теорию коммунистического общества. Но прежде чем перейти к анализу этой последней, в том виде как она была развита в «Немецкой идеологии», необходимо сказать об одной довольно сложной проблеме, которая заключается в следующем.

«Немецкую идеологию» Маркс и Энгельс писали, сидя в буквальном смысле слова за одним столом. Возникает вопрос: кого считать автором тех или иных идей, кому принадлежит то или иное положение, как дифференцировать вклад каждого автора в их общее дело и можно ли его дифференцировать вообще? Ведь нас в первую очередь интересует не содержание «Немецкой идеологии» само по себе, а ее значение в эволюции взглядов Энгельса.

Можно наметить два подхода к решению проблемы: внешний анализ рукописи (однако почти вся она написана рукой Энгельса, и это затрудняет использование данного способа для дифференциации вкладов каждого из авторов) и анализ ее содержания (в этом втором случае особенно важно выяснить, что было сделано в области теории каждым из авторов до совместной работы над «Немецкой идеологией»). Наиболее плодотворным представляется сочетание того и другого.

Тогда в отношении многих конкретных высказываний в «Немецкой идеологии» представляется возможным с большей или меньшей степенью вероятности решить, кому то или иное положение принадлежит – Марксу или Энгельсу, от кого в первую очередь оно исходит. В отношении же содержания «Немецкой идеологии» в целом можно утверждать, что решающий вклад принадлежал здесь безусловно Марксу. К такому общему результату приводит как исследование указанными способами самой «Немецкой идеологии», так и анализ позднейших свидетельств Энгельса (см. 16, 413; 20, 9, 25 – 27; 19, 111 – 113, 348, 350 – 351; 21, 1 – 2, 25, 220, 259, 300 – 301, 367 – 368, 370).

Однако новые теоретические воззрения, выдвинутые главным образом Марксом, были разработаны в «Немецкой идеологии» сообща, и уже поэтому они занимают столь значительное место в эволюции взглядов самого Энгельса.

Обратимся теперь к теории коммунистического общества, развитой в «Немецкой идеологии».

Одно из самых глубоких отличий нового мировоззрения, созданного Марксом и Энгельсом, было классически сформулировано в заключительном тезисе Маркса о Фейербахе: «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его». Так принято в наших изданиях переводить этот знаменитый тезис. В немецком оригинале есть дополнительный оттенок, который трудно передать в переводе; там сказано дословно так: «Философы лишь различным образом интерпретировали мир…». Маркс противопоставляет философской интерпретации мира его действительное понимание. Целью такой «интерпретации» является примирение с существующим, тогда как понимание существующего мира необходимо для того, чтобы изменить его. Философы лишь так или иначе интерпретировали мир, чтобы примириться с существующим, дело же заключается в том, чтобы, поняв мир, изменить его, – таков подлинный смысл 11-го тезиса о Фейербахе.

В тезисах о Фейербахе вообще и в заключительном тезисе в особенности Маркс противопоставляет всему предшествующему, пассивному, созерцательному материализму и вообще всей прежней философии – новый, действенный, практический материализм, который совпадает для него с коммунизмом или, говоря точнее, выступает как философская, общетеоретическая основа коммунизма.

Общая идея 11-го тезиса как лейтмотив проходит через весь первый том «Немецкой идеологии», который посвящен «критике новейшей немецкой философии в лице ее представителей Фейербаха, Б. Бауэра и Штирнера», т.е. критике немецкой послегегелевской философии, главным образом – идеализма младогегельянцев.

Эта критика отнюдь не преследовала абстрактно-философских целей. В конечном счете речь шла о правильном мировоззрении, об условиях действительного освобождения людей. Этот последний вопрос и являлся исходным пунктом в борьбе авторов «Немецкой идеологии» против младогегельянцев.

Младогегельянцы рассуждали как последовательные идеалисты: сознание определяет бытие, значит, чтобы изменить существующее, надо изменить сознание; достаточно разрушить ложные представления людей, и существующая действительность рухнет сама собой. На это Маркс и Энгельс отвечают: изменить сознание, не изменяя самого мира, значит признать существующее, дав ему лишь иное объяснение, иное истолкование, иную интерпретацию[18]. Чтобы освободить людей, недостаточно изменить их сознание, необходимо изменить существующую социальную действительность.

Не так давно в Международном институте социальной истории в Амстердаме были найдены и в 1962 г. впервые опубликованы три неизвестных ранее листа рукописи «Немецкой идеологии», в том числе, как удалось потом установить, чуть ли не первый лист всей рукописи Маркса и Энгельса. Уже в самом начале своей работы авторы «Немецкой идеологии» противопоставляют идеалистической фантазии младогегельянцев последовательно материалистическую концепцию относительно условий действительного освобождения людей. Коммунистический вывод Маркса и Энгельса прямо опирается на новое, материалистическое понимание истории. «Действительное освобождение, – утверждают они, – невозможно осуществить иначе, как в действительном мире и действительными средствами… Вообще нельзя освободить людей, пока они не будут в состоянии полностью в качественном и количественном отношении обеспечить себе пищу и питье, жилище и одежду[19]. „Освобождение“ есть историческое дело, а не дело мысли, и к нему приведут исторические отношения…» (46, 32; ср. 3, 433).

Каковы же эти «исторические отношения»? Какие же исторически развивающиеся объективные факторы создают предпосылки, условия, возможность и необходимость действительного освобождения людей? Опираясь на материалистическое понимание истории, Маркс и Энгельс дали в «Немецкой идеологии» научно обоснованный ответ на этот кардинальный вопрос.

В «Немецкой идеологии» были впервые выяснены материальные предпосылки коммунистической революции. Рукой Маркса вписан здесь тот фрагмент текста, в котором впервые формулируется фундаментальное положение теории коммунистической революции – положение о двух материальных предпосылках коммунистического преобразования общества.

Маркс делает добавление к ранее написанному тексту, к одному месту рукописи, где речь шла об «отчуждении» социальной деятельности, т.е. о таком явлении, когда собственная деятельность людей выходит из-под их контроля и превращается в некоторую самостоятельную, противостоящую им и господствующую над ними силу. Такое отчуждение социальной деятельности вследствие стихийности развития общества «является одним из главных моментов во всем предшествующем историческом развитии».

И вот Маркс формулирует условия, при которых становится возможным уничтожение такого «отчуждения», указывает необходимые материальные предпосылки коммунистического преобразования общества[20]: «Это „отчуждение“, говоря понятным для философов языком, может быть уничтожено, конечно, только при наличии двух практических предпосылок. Чтобы стать „невыносимой“ силой, т.е. такой силой, против которой совершают революцию, необходимо, чтобы это отчуждение превратило основную массу человечества в совершенно „лишенных собственности“ людей, противостоящих в то же время имеющемуся налицо миру богатства и образования, а оба эти условия предполагают огромный рост производительной силы, высокую степень ее развития. С другой стороны, это развитие производительных сил… является абсолютно необходимой практической предпосылкой еще и потому, что без него имеет место лишь всеобщее распространение бедности; а при крайней нужде должна была бы снова начаться и борьба за необходимые предметы и, значит, должна была бы воскреснуть вся старая мерзость» и т.д. (46, 45 – 46).

Каковы же материальные предпосылки коммунистической революции? Основная предпосылка – высокая степень развития производительных сил. С ней необходимым образом связана и другая – массовая пролетаризация, формирование революционного класса.

Через четыре страницы рукописи Маркс и Энгельс (это место написано уже, как обычно, рукой Энгельса) при изложении выводов, вытекающих из материалистического понимания истории, снова возвращаются к вопросу о предпосылках революции и на этот раз формулируют их с заметно большей четкостью: «Наконец, – резюмируют они, – мы получаем еще следующие выводы из развитого нами понимания истории: 1) в своем развитии производительные силы достигают такой ступени, на которой возникают производительные силы и средства общения, приносящие с собой при существующих отношениях одни лишь бедствия и являющиеся уже не производительными, а разрушительными силами… вместе с этим возникает класс, который вынужден нести на себе все тяготы общества, не пользуясь его благами, который, будучи вытеснен из общества, неизбежно становится в самое решительное противоречие ко всем другим классам; этот класс составляет большинство всех членов общества, и от него исходит сознание необходимости коренной революции, коммунистическое сознание…» (46, 49 – 50).

Здесь уже ясно видно, что основных материальных предпосылок коммунистической революции две. Во-первых, производительные силы, которые в своем развитии достигают такой ступени, что превращаются в разрушительные силы. Во-вторых, пролетариат, революционный класс, который «составляет большинство всех членов общества»[21].

Еще через две страницы, резюмируя свою материалистическую концепцию, Маркс и Энгельс снова подчеркивают, что без этих двух материальных предпосылок коммунистическая революция невозможна: «если нет налицо этих материальных элементов всеобщего переворота, а именно: с одной стороны, определенных производительных сил, а с другой, формирования революционной массы… то, как это доказывает история коммунизма, для практического развития не имеет никакого значения то обстоятельство, что уже сотни раз высказывалась идея этого переворота» (46, 52).

Все три приведенных отрывка можно датировать ноябрем – декабрем 1845 г. В более поздней части рукописи, относящейся к марту 1846 г., Маркс и Энгельс делают следующий шаг вперед: они уточняют, конкретизируют тот уровень развития производительных сил, на котором становится возможным коммунистическое преобразование общества. Это возможно только на стадии крупной промышленности[22], и притом на достаточно высоком уровне ее развития.

На определенных ступенях развития производительных сил частная собственность была необходима. Но на стадии крупной промышленности она превращается в их оковы. Поэтому в интересах дальнейшего развития производства она теперь должна и уже может быть уничтожена. «В крупной промышленности противоречие между орудием производства и частной собственностью впервые выступает как собственный продукт этой промышленности, для порождения которого она должна уже достигнуть высокого развития. Таким образом, только с развитием крупной промышленности становится возможным и уничтожение частной собственности» (46, 65, ср. 77 – 78). Этот – впервые формулируемый – вывод о развитии крупной промышленности как необходимой материальной предпосылке коммунистической революции является одним из важнейших положений, вошедших в основной комплекс идей научного коммунизма. Он был подготовлен работой Энгельса над «Положением рабочего класса в Англии».

Затем авторы подходят к вопросу о материальных предпосылках коммунизма с несколько иной стороны. На примере условий обобществления домашнего хозяйства[23] они развивают ту высказанную Марксом в самом первом случае мысль, что без необходимого развития производительных сил обобществление привело бы лишь к всеобщему распространению бедности: «Во все прежние периоды уничтожение обособленного хозяйства, неотделимое от уничтожения частной собственности, было уже потому невозможно, что для этого не было еще материальных условий. Организация общего домашнего хозяйства предполагает развитие машин, использование сил природы и многих других производительных сил, например водопровода, газового освещения, парового отопления и т.д., устранение [противоположности] города и деревни. Без этих условий само общее хозяйство не станет, в свою очередь, новой производительной силой, будет лишено всякого материального базиса, будет основываться на чисто теоретической основе, т.е. будет простой причудой и приведет лишь к монастырскому хозяйству» (46, 80). Сколько неудачных попыток организовать коммуны подтвердили своим печальным опытом этот прогноз!

Решением проблемы предпосылок революции основоположники научного коммунизма существенно отличаются от всех представителей утопического и грубо-уравнительного коммунизма. Впоследствии положение о двух материальных предпосылках коммунистической революции было много раз использовано в работах и Маркса, и Энгельса.

В «Немецкой идеологии» обстоятельнее, чем в предшествующих произведениях Маркса и Энгельса, обосновывается сама необходимость пролетарской, коммунистической революции, обосновывается чисто материалистически.

Необходимость изменения существующего мира вытекала уже из общих принципов нового мировоззрения. Эта основная мысль развивается и в «Немецкой идеологии»: «для практического материалиста, т.е. для коммуниста, все дело заключается в том, чтобы революционизировать существующий мир, чтобы практически выступить против существующего положения вещей и изменить его» (46, 33, 36, 56). Существующий мир нельзя изменить с помощью одной только теоретической деятельности, необходимо его практическое революционное преобразование: «не критика, а революция является движущей силой истории» (46, 52).

Материалистический анализ истории привел к выводу, что конфликт между производительными силами и общественными отношениями обусловливает необходимость разрешения его путем социальной революции.

Вывод о том, что пролетариат является той объективной силой, которая может и должна будет совершить коммунистическую революцию, был сделан Марксом уже в «Немецко-французском ежегоднике» (1, 427 – 429). Теперь этот вывод конкретизируется. Существенные предпосылки для такой конкретизации были созданы в результате изучения Энгельсом положения рабочего класса в Англии. He пролетариат вообще, а именно современный пролетариат, созданный промышленной революцией и крупной промышленностью, – вот та объективная сила, тот революционный класс, который совершит коммунистическое преобразование общества.

Что же вынуждает его к этому? Отчуждение социальной деятельности, говорят авторы «Немецкой идеологии», превращает основную массу человечества, большинство членов общества в пролетариев, противостоящих миру богатства. Это отчуждение становится невыносимой силой, против которой совершают революцию. Не только отдельные условия прежнего общества, но вся их совокупность, не только отношение пролетариата к господствующему классу, но и сам характер его деятельности – не самодеятельность, а деятельность по внешнему принуждению – становятся невыносимыми для этого угнетенного класса (46, 45, 50, 52, 78). И, наконец, «дело дошло теперь до того, что индивиды должны присвоить себе существующую совокупность производительных сил не только для того, чтобы добиться самодеятельности, но уже вообще для того, чтобы обеспечить свое существование» (46, 93 – 94, курсив наш). Классическое завершение эта аргументация получит много лет спустя в «Анти-Дюринге» (20, 291).

Наиболее резко необходимость коммунистической революции – необходимость именно революционного, а не какого-либо иного способа преобразования буржуазного общества в коммунистическое – сформулирована в той части рукописи первой главы «Немецкой идеологии», где авторы резюмируют выводы, вытекающие из материалистического понимания истории. Главным таким выводом как раз и является вывод о необходимости коммунистической революции. Он формулируется в виде четырех пунктов.

Первый мы уже приводили, он содержит четкое определение двух материальных предпосылок революции.

Второй пункт дает обоснование необходимости свержения господствующего класса: «2) условия, при которых могут применяться определенные производительные силы, являются условиями господства определенного класса общества… и поэтому всякая революционная борьба направляется против класса, который господствовал до того». К этому месту Маркс делает на полях такую пометку: «Эти люди заинтересованы в том, чтобы сохранить нынешнее состояние производства».

Третий пункт формулирует принципиальное отличие коммунистической революции от всех прежних революций: уничтожение труда как деятельности по внешнему принуждению, уничтожение классового господства и самих классов.

Наконец, последний, четвертый пункт представляет наибольший интерес. Приведем его целиком: «4) как для массового порождения этого коммунистического сознания, так и для достижения самой цели необходимо массовое изменение людей, которое возможно только в практическом движении, в революции; следовательно, революция необходима не только потому, что никаким иным способом невозможно свергнуть господствующий класс, но и потому, что свергающий класс только в революции может сбросить с себя всю старую мерзость и стать способным создать новую основу общества» (46, 50, ср. 94 – 95).

Итак, революция – это двуединый процесс: изменение условий жизни людей и в то же время изменение самих людей, совершающих революцию[24]. Эта замечательная мысль принадлежит Марксу[25]. «Совпадение изменения обстоятельств и человеческой деятельности, или самоизменения, может рассматриваться и быть рационально понято только как революционная практика», – писал он в «Тезисах о Фейербахе» (46, 103; ср. 1, 54, 103; 50, 281). «В революционной деятельности изменение самого себя совпадает с преобразованием обстоятельств», – говорится в «Немецкой идеологии» (3, 201).

Так Маркс и Энгельс обосновывают необходимость коммунистической революции, коммунистического преобразования общества.

В «Немецкой идеологии» Маркс и Энгельс впервые, правда пока в самом общем, еще не вполне определенном виде, высказали идею диктатуры пролетариата – важнейшую идею политического учения марксизма. Вот эта исторически первая формулировка: «каждый стремящийся к господству класс, – даже если его господство обусловливает, как это имеет место у пролетариата, уничтожение всей старой общественной формы и господства вообще, – должен прежде всего завоевать себе политическую власть» (46, 43).

Еще до 1845 г. Маркс и Энгельс приближались к такому выводу. Здесь они его уже сделали. Действительно, завоевание политической власти, установление классового господства пролетариата и, как ясно из всего контекста «Немецкой идеологии», именно революционным путем, а затем уничтожение частной собственности, классов и тем самым классового господства вообще – что это, как не основные элементы специфически марксистского учения о диктатуре пролетариата?[26]

Приведенное место – где говорится, что господство пролетариата обусловливает уничтожение господства вообще, – было написано, по всей вероятности, в ноябре – декабре 1845 г., а впоследствии появление идеи об отмирании государства Энгельс датировал как раз 1845 г. и указывал, что они с Марксом «всегда считали», что, до того как государство отомрет, необходима будет диктатура пролетариата (36, 9; 19, 359; курсив наш).

В более поздней части рукописи «Немецкой идеологии», относящейся уже к марту – апрелю 1846 г., мы находим прямое указание на исчезновение в будущем государства и, возможно, второе, косвенное указание на период диктатуры пролетариата: «коммунистическая революция, уничтожающая разделение труда, в конечном итоге устраняет политические учреждения» (3, 378, курсив наш).

От кого из авторов «Немецкой идеологии» исходит идея диктатуры пролетариата, сказать трудно. Подходы к ней можно обнаружить в трех статьях Энгельса «Положение Англии», написанных в январе – марте 1844 г.[27], в «Экономическо-философских рукописях» Маркса (апрель – август 1844 г.) и в его статье «Критические заметки…», датированной 31 июля 1844 г. (45, 587 – 588; 1, 448). Так что у Энгельса подход к этой идее обнаруживается несколько раньше. С другой стороны, как видно из приведенного письма Маркса Вейдемейеру, сам Маркс относил идею диктатуры пролетариата к числу того нового, чтó он – в отличие от буржуазных историков и экономистов – сделал в теории классов и классовой борьбы. Характер соответствующих мест рукописи «Немецкой идеологии» свидетельствует об участии обоих авторов в формулировке самого текста. Все это позволяет считать Маркса и Энгельса соавторами идеи диктатуры пролетариата.

В то же время нельзя не заметить, что идея эта высказывается, так сказать, мимоходом, как нечто само собой разумеющееся. Дело в том, что некоторые из предшественников научного коммунизма в той или иной мере уже подошли к аналогичной идее. Проблема, следовательно, заключается в том, чтобы выделить в ней специфически новое, марксистское содержание.

Впервые в истории коммунизма идею революционной диктатуры трудящихся в переходный период выдвинули бабувисты (58, I, 18, 43 – 44). Эту идею унаследовал от них Бланки, но революционную диктатуру он представлял себе как диктатуру небольшого числа революционеров (64, 19, 50, 124; ср. 18, 511 – 512). К бабувистской традиции примыкает и Вейтлинг, считавший, что для установления новой организации общества в переходный период необходима будет диктатура, но он никак не конкретизирует своих представлений (66, 33 – 34, 53, 241, 255). В отличие от своих предшественников основоположники научного коммунизма понимают диктатуру пролетариата как диктатуру класса, и притом как диктатуру класса, созданного развитием крупной промышленности, – современного пролетариата.

Итак, в интересующем нас аспекте мы рассмотрели содержание «Немецкой идеологии». Какие выводы можно сделать из всего этого обзора?

Специфической особенностью «Немецкой идеологии» является то, что здесь впервые материалистическое понимание истории было разработано как целостная концепция и как непосредственная философская основа теории научного коммунизма.

Здесь, по существу, выяснена диалектика взаимодействия и развития производительных сил и производственных отношений. Это открытие позволило дать исторически первое, философское, или социологическое, обоснование неизбежности пролетарской, коммунистической революции.

В «Немецкой идеологии» сформулированы две материальные предпосылки коммунистической революции и в общей форме высказана идея диктатуры пролетариата.

Общей методологической основой развитой здесь теории коммунистического общества является диалектико-материалистическое понимание истории.

Целостность этой исторической концепции определила и целостность теории будущего общества. В «Немецкой идеологии» разработаны или намечены почти все основные черты будущего общества от сферы его материального производства до сферы общественного сознания. Все составные элементы теории будущего общества разрабатываются здесь в определенной внутренней взаимосвязи. Можно считать, что эта теория в общих чертах уже сложилась.

Отдельные элементы этой теории повторяют в новом контексте то, что было достигнуто уже предшественниками научного коммунизма. Отдельные элементы повторяют собственные прежние достижения Маркса и Энгельса. Ряд проблем разработан впервые или конкретизирован. Но в целом теория обретает здесь специфически новое качество. И это обусловлено новой фазой развития ее философской основы.

Решающую роль в разработке диалектико-материалистической теории коммунистического общества сыграл Маркс. Но со времени совместной работы над «Немецкой идеологией» развитая здесь теория становится в равной мере и достоянием Энгельса. И с достигнутого здесь нового уровня они продолжают теперь дальнейшее развитие этой теории.

«Немецкая идеология» не была опубликована. Но, опираясь на то, что было достигнуто в этой рукописи, Маркс создает в первой половине 1847 г. «Нищету философии» и вместе с Энгельсом в конце 1847 г. – начале 1848 г. «Манифест Коммунистической партии» – первые крупные печатные произведения зрелого марксизма.

Рукопись «Немецкой идеологии» опубликовать не удалось. «Мы тем охотнее предоставили рукопись грызущей критике мышей, – писал впоследствии Маркс, – что наша главная цель – уяснение дела самим себе – была достигнута» (13, 8). И как бы подхватывая эту мысль, Энгельс много лет спустя вспоминал: «Как только мы все уяснили сами себе, мы приступили к работе» (21, 221). Они приступили к подготовке условий для создания пролетарской, коммунистической партии.

Первым шагом в этом направлении была организация в начале 1846 г. Брюссельского коммунистического корреспондентского комитета. Началась переписка с единомышленниками в Германии, Франции, Англии. Устанавливались связи, вырабатывалось единство взглядов. 22 июня в письме брюссельского комитета Лондонскому коммунистическому корреспондентскому комитету (фактически – руководству тогдашнего Союза справедливых) было выдвинуто предложение о созыве коммунистического конгресса (70, 93, 96; ср. 4, 20).

В середине августа по поручению брюссельского комитета Энгельс едет в Париж. Здесь он развертывает пропаганду коммунистических идей среди рабочих. В письме, посланном Марксу и адресованном комитету, от 23 октября 1846 г. Энгельс излагает содержание одного из своих выступлений на собраниях, посвященных обсуждению социалистических и коммунистических планов преобразования общества. «Я определил, – пишет он, – намерения коммунистов следующим образом: 1) отстаивать интересы пролетариев в противоположность интересам буржуа; 2) осуществить это посредством уничтожения частной собственности и замены ее общностью имущества; 3) не признавать другого средства осуществления этих целей, кроме насильственной демократической революции» (27, 59 – 60; ср. 52, 196).

Это определение очень интересно. Все составляющие его элементы в том или ином виде уже были развиты в работах Энгельса. Но здесь они сведены воедино, и в чрезвычайно лаконичной форме специфика революционного пролетарского коммунизма выступает очень ясно. Первый пункт, акцентирующий пролетарский характер коммунизма, направлен против различного рода мелкобуржуазных разновидностей социализма, непосредственно – против прудонизма и «истинного социализма». Второй пункт формулирует основную черту всякого коммунизма и вместе с тем первую особенность будущего, коммунистического общества. Правда, учитывая характер аудитории, Энгельс пользуется еще старым термином «общность имущества», но, по существу, имеет в виду именно общественную собственность на средства производства. Третий пункт направлен против всякого рода мелкобуржуазного социализма и так называемого мирного коммунизма, в особенности Кабе. То, что Энгельс называет здесь демократической революцией, есть пролетарская революция, приводящая к диктатуре пролетариата (ср. 1, 595, 606, 642; 4, 276, 332). Впоследствии Маркс и Энгельс уточнили представления о роли насилия в предстоящем революционном преобразовании общества.

В конце января 1847 г. руководители Союза справедливых сделали Марксу и Энгельсу предложение вступить в союз. Убедившись в готовности его руководителей осуществить реорганизацию союза и принять в качестве основы его программы принципы научного коммунизма, Маркс и Энгельс дали согласие.

2 – 9 июня в Лондоне состоялся конгресс, на котором Союз справедливых был реорганизован в Союз коммунистов, – первый конгресс Союза коммунистов. Маркс не смог на него поехать. Энгельс же активно участвовал в его работе. Конгресс принял проект программы Союза коммунистов. Как теперь выяснилось, автором проекта был Энгельс. Прежний девиз Союза справедливых «Все люди – братья» был заменен новым, марксистским девизом: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

В начале октября в статье «Коммунисты и Карл Гейнцен» Энгельс впервые в печати высказывает идею диктатуры пролетариата и формулирует идею непрерывной – проходящей ряд фаз – революции: «Необходимым следствием демократии во всех цивилизованных странах является политическое господство пролетариата, а политическое господство пролетариата есть первая предпосылка всех коммунистических мероприятий» (4, 276)[48].

В конце октября в ходе борьбы за программу пролетарской партии, основанную на принципах научного коммунизма, Энгельс составил новый проект программы Союза коммунистов – «Принципы коммунизма».

29 ноября – 8 декабря в Лондоне состоялся второй конгресс Союза коммунистов. Маркс и Энгельс сыграли решающую роль в его работе. После подробного многодневного обсуждения их взгляды получили полное признание. Им было поручено выработать программу Союза. Этой программой стал «Манифест Коммунистической партии».

Выработка программы формирующейся пролетарской, коммунистической партии явилась значительным шагом вперед в развитии теории научного коммунизма, в том числе и теории коммунистического общества. На первых этапах этого процесса главная роль принадлежала Энгельсу, на заключительном этапе – Марксу.

В самое последнее время было сделано открытие, которое значительно обогатило наши представления о предыстории «Манифеста Коммунистической партии». В 1968 г. швейцарский марксовед Б. Андреас обнаружил в одной из библиотек Гамбурга ряд документов, относящихся к первому конгрессу Союза коммунистов, в том числе проект устава и, главное, проект программы Союза коммунистов под названием «Проект Коммунистического символа веры». В 1969 г. эти документы были впервые опубликованы (см. 47 и 48). Проект программы, представляющий наибольший интерес, написан рукой Энгельса и является не чем иным, как первоначальным вариантом его «Принципов коммунизма» и, следовательно, в конечном счете – первым наброском будущего «Манифеста Коммунистической партии».

Таким образом, как выяснилось теперь, весь процесс выработки марксистской программы Союза коммунистов прошел три основные фазы:

1) Начало июня 1847 г. Энгельс. «Проект Коммунистического символа веры».

2) Конец октября 1847 г. Энгельс. «Принципы коммунизма».

3) Декабрь 1847 – январь 1848 г. Маркс и Энгельс. «Манифест Коммунистической партии».

Сопоставление и сравнительный анализ этих трех программных документов представляет огромный научный интерес. Но мы ограничимся здесь лишь некоторыми основными моментами теории коммунистического общества, поскольку она нашла отражение в содержании этих трех последовательно разрабатывавшихся вариантов программы коммунистической партии[49].

Два слова о датировке первого и второго документов.

«Проект Коммунистического символа веры» помечен 9 июня 1847 г. Вопрос о нем обсуждался в конце первого конгресса Союза коммунистов. Поэтому мы будем (условно) датировать его началом июня.

Задача выработки такого программного документа была сформулирована в обращении руководящего органа Союза справедливых – Народной палаты к членам Союза, относящемся к февралю 1847 г.: «Должна быть произведена полная реорганизация… Должен быть составлен краткий коммунистический символ веры… Мы ставим на обсуждение следующие три вопроса… 1. Что такое коммунизм и чего хотят коммунисты? 2. Что такое социализм и чего хотят социалисты? 3. Каким путем можно наиболее быстро и вернее всего ввести коллективные формы жизни?.. Что касается введения общности имущества, то основной вопрос заключается в том, может ли она быть введена сразу, или же мы должны допустить переходный период, за время которого можно было бы воспитать народ, а если это так, то какова продолжительность этого периода? Во-вторых, могут ли и должны ли коллективные формы жизни быть введены в полном объеме, или же сперва должны быть предприняты небольшие опыты; следует ли при этом применить насилие, или же преобразование должно произойти мирным путем?» (70, 131, 134 – 135).

«Принципы коммунизма» представляют собой результат прямой переработки «Проекта Коммунистического символа веры». Этот новый вариант программы был составлен Энгельсом по поручению окружного комитета Союза коммунистов в Париже. Решение об этом было принято на заседании комитета 22 октября. Энгельс должен был выполнить свою работу к следующему заседанию 29 октября (27, 96, 102). Во всяком случае дошедшая до нас рукопись «Принципов коммунизма» относится, по всей вероятности, к концу октября (между 22 и 29 октября).

Таким образом, между «Проектом Коммунистического символа веры» и «Принципами коммунизма» прошло около пяти месяцев.

А теперь обратимся к содержанию самих документов. Целесообразно начать с сопоставления первых двух рукописей, а затем перейти к «Манифесту Коммунистической партии». Простоты ради мы будем кратко именовать каждую из трех работ так: «Проект», «Принципы», «Манифест». Первые две особенно сближает то, что они написаны Энгельсом, по одному и тому же плану, в форме вопросов и ответов, и, как бы ни различались они по содержанию, по форме они представляют собой два относительно близких варианта.

Первые шесть пунктов «Проекта» были радикально переработаны. Некоторые из них в «Принципах» были опущены, другие в существенно измененном виде перемещены. Дело в том, что именно в этих пунктах «Проекта» Энгельс вынужден был сделать некоторые уступки незрелым еще воззрениям руководителей Союза справедливых. Насколько возможно, он смягчил неправильность или неточность навязанных ему формулировок. Однако такого рода уступки составляют незначительную долю всего содержания «Проекта» – документа в целом вполне марксистского, составленного исходя из принципов научного коммунизма.

В остальной части оба документа в структурном отношении соответствуют друг другу, а различие между ними сводится к тому, что в «Принципах» добавлен ряд новых вопросов: 5 – 6, 10 – 14, 19 – 20 и 24 – 26. В их числе и такие, которые специально касаются будущего общества: 13 – 14 и 19 – 20.

13-й пункт «Принципов» затрагивает проблему предпосылок коммунистической революции, указывает на материальные, экономические предпосылки нового общественного строя, а 14-й дает исходную характеристику коммунистического общества.

В ответе на 13-й вопрос Энгельс подчеркивает: крупная промышленность «делает безусловно необходимым создание совершенно новой организации общества, при которой руководство промышленным производством осуществляется… всем обществом по твердому плану и соответственно потребностям всех членов общества… крупная промышленность и обусловленная ею возможность бесконечного расширения производства позволяют создать такой общественный строй, в котором всех необходимых для жизни предметов будет производиться так много, что каждый член общества будет в состоянии совершенно свободно развивать и применять все свои силы и способности».

Отвечая на 14-й вопрос, Энгельс говорит, каким должен быть этот новый общественный строй: «Прежде всего, управление промышленностью и всеми отраслями производства вообще будет изъято из рук отдельных, конкурирующих друг с другом индивидуумов. Вместо этого все отрасли производства будут находиться в ведении всего общества, т.е. будут вестись в общественных интересах, по общественному плану и при участии всех членов общества. Таким образом, этот новый общественный строй уничтожит конкуренцию и поставит на ее место ассоциацию… Частная собственность должна быть также ликвидирована, а ее место заступит общее пользование всеми орудиями производства и распределение продуктов по общему соглашению[50], или так называемая[51] общность имущества. Уничтожение частной собственности даже является самым кратким и наиболее обобщающим выражением того преобразования всего общественного строя, которое стало необходимым вследствие развития промышленности. Поэтому коммунисты вполне правильно выдвигают главным своим требованием уничтожение частной собственности».

15-й пункт «Принципов» является результатом значительной переработки первоначального варианта. Исходя из материалистической концепции, Энгельс доказывает, что только теперь благодаря развитию крупной промышленности «уничтожение частной собственности стало не только возможным, но даже совершенно необходимым». В этом пункте проявляется одно из главных отличий научного коммунизма от утопического социализма и коммунизма. Ведь, оставаясь в пределах идеалистического понимания истории, утописты считали, что переход к новому общественному строю может произойти с любого уровня общественного развития; все зависит только от того, когда тому или иному гениальному человеку удастся открыть, мысленно сконструировать этот новый, разумный и справедливый, общественный строй.

Далее Энгельс переходит к вопросу о возможных путях уничтожения частной собственности. В «Принципах» этот 16-й пункт формулируется более четко, чем в «Проекте». Энгельс подчеркивает объективный характер предстоящей революции и утверждает объективную необходимость насильственной революции. Это направлено как против заговорщических методов коммунистов-революционеров типа Бланки, так и против сторонников мирного коммунизма типа Кабе, а также против мелкобуржуазных социалистов, в особенности против прудонистов и представителей немецкого «истинного социализма». Мы видели, что уже раньше, особенно в октябре 1846 г., Энгельс говорил вполне определенно о необходимости насильственной революции. Теперь же он раскрывает исторически обусловленный характер средств осуществления революции: при иных исторических условиях возможно было бы уничтожение частной собственности и мирным путем. Мысль о такой возможности была впоследствии конкретизирована Марксом и развита самим Энгельсом.

Следующий (17-й) пункт в «Принципах» существенно конкретизирован:

– Возможно ли уничтожить частную собственность сразу?

– Нет, невозможно, точно так же, как нельзя сразу увеличить имеющиеся производительные силы в таких пределах, какие необходимы для создания общественного хозяйства. Поэтому надвигающаяся по всем признакам революция пролетариата сможет только постепенно преобразовать нынешнее общество и только тогда уничтожит частную собственность, когда будет создана необходимая для этого масса средств производства.

Так, Энгельс, пожалуй, впервые указывает на необходимость дальнейшего развития производительных сил после начала пролетарской революции (т.е., очевидно, после установления диктатуры пролетариата) как на решающее условие уничтожения частной собственности и создания общественного хозяйства. Созданные развитием крупной промышленности производительные силы уже пришли в противоречие с частной собственностью, но еще недостаточны для немедленного перехода к общественному хозяйству. Отсюда – даже чисто экономическая необходимость определенного переходного периода. Так развивается мысль, высказанная еще в «Положении рабочего класса в Англии».

Затем Энгельс подробно характеризует переходный период. Этому посвящены в «Проекте» пункты 16 – 19. Здесь Энгельс впервые намечает программу демократического государства (подразумевается прямое или косвенное политическое господство пролетариата), которую он будет развивать потом частично в статье «Коммунисты и Карл Гейнцен» и полностью в «Принципах коммунизма». Здесь же мы снова встречаем и элементы будущей теории непрерывной революции.

В «Принципах» (пункт 18-й) характеристика переходного периода становится значительно более глубокой и конкретной:

– Каков будет ход этой революции?

– Прежде всего, она создаст демократический строй и тем самым, прямо или косвенно, политическое господство пролетариата. Прямо – в Англии, где пролетарии уже теперь составляют большинство народа, косвенно – во Франции и Германии, где большинство народа состоит не только из пролетариев, но также из мелких крестьян и городских мелких буржуа, которые находятся еще только в стадии перехода в пролетариат, в осуществлении всех своих политических интересов все более зависят от пролетариата и потому вскоре должны будут присоединиться к его требованиям. Для этого, может быть, понадобится еще новая борьба, которая, однако, непременно закончится победой пролетариата. Демократия была бы совершенно бесполезна для пролетариата, если ею не воспользоваться немедленно, как средством для проведения широких мероприятий, непосредственно посягающих на частную собственность и обеспечивающих существование пролетариата. Главнейшие мероприятия эти, с необходимостью вытекающие из существующих ныне условий, суть следующие…

И далее Энгельс намечает программу из 12 пунктов, которые мы, краткости ради, опускаем (см. 4, 332 – 333). Затем он продолжает:

– Все эти мероприятия нельзя, разумеется, провести в один прием, но одно из них повлечет за собой другое. Стоит только произвести первую радикальную атаку на частную собственность, и пролетариат будет вынужден идти все дальше, все больше концентрировать в руках государства весь капитал, все сельское хозяйство, всю промышленность, весь транспорт и весь обмен. К этому ведут все перечисленные мероприятия. Осуществимость этих мероприятий и порождаемая ими централизация будут возрастать точно в такой же степени, в какой производительные силы страны будут умножаться трудом пролетариата. Наконец, когда весь капитал, все производство, весь обмен будут сосредоточены в руках нации, тогда частная собственность отпадет сама собой, деньги станут излишними, и производство увеличится в такой степени, а люди настолько изменятся, что смогут отпасть и последние формы отношений старого общества.

Описывая подобным образом «ход этой революции», Энгельс как это видно из ответа на предыдущий вопрос, имеет в виду «революцию пролетариата». Эта революция прежде всего создаст демократический строй, демократическое государство, в котором политически господствующим классом будет пролетариат. Он предвидит два возможных варианта ее развития. Там, где пролетариат уже составляет большинство населения (в Англии), – там в форме демократии будет установлено прямое политическое господство пролетариата. Там же, где пролетариат еще не составляет большинства населения, а такое большинство образуют только пролетариат вместе с присоединившимися к нему мелкими крестьянами и городскими мелкими буржуа (во Франции и Германии), – там в форме демократии будет установлено косвенное политическое господство пролетариата. Дифференцируя эти два варианта, Энгельс делает важный шаг в разработке теории пролетарской революции.

Программа демократического государства, в котором прямо или косвенно господствует пролетариат, разработана здесь значительно подробнее, чем в «Проекте». Сравнительный анализ программы диктатуры пролетариата в «Принципах» (12 пунктов) и в «Манифесте» (10 пунктов) показывает, что по содержанию они в целом совпадают. Различия же сводятся к двум моментам. Во-первых, формулировки в «Манифесте» более точные и, как правило, более обобщенные (более осторожные). Во-вторых, группировка пунктов в «Манифесте» более строгая, внутренне более логичная.

Хотя содержание почти каждого из пунктов программы в том или ином виде можно найти уже у предшественников Маркса и Энгельса, однако общий теоретический контекст, в котором их развивает Энгельс, придает им новый смысл. В чем же тут новое? Пожалуй, в двух специфических особенностях. Во-первых, это программа, которую может и должен будет осуществить пролетариат как политически господствующий класс. Во-вторых, эта программа не самоцель, а лишь совокупность переходных мероприятий, ведущих к коммунизму, но еще не приводящих к нему.

Затем в «Принципах» следуют два вопроса, совершенно отсутствовавшие в «Проекте»: о возможности победы коммунистической революции в одной стране и о последствиях окончательного устранения частной собственности.

Рассмотрев перед этим вопрос о переходном периоде и прежде чем перейти к целостной характеристике собственно коммунистического общества, Энгельс ставит вопрос о всемирном характере коммунистической революции. Этот (19-й) пункт представляет собой классический момент в развитии данной темы:

– Может ли эта революция произойти в одной какой-нибудь стране?

– Нет. Крупная промышленность уже тем, что она создала мировой рынок, так связала между собой все народы земного шара, в особенности цивилизованные народы, что каждый из них зависит от того, что происходит у другого. Затем крупная промышленность так уравняла общественное развитие во всех цивилизованных странах, что всюду буржуазия и пролетариат стали двумя решающими классами общества и борьба между ними – главной борьбой нашего времени. Поэтому коммунистическая революция будет не только национальной, но и произойдет одновременно во всех цивилизованных странах, т.е., по крайней мере, в Англии, Америке, Франции и Германии. В каждой из этих стран она будет развиваться быстрее или медленнее, в зависимости от того, в какой из этих стран более развита промышленность, больше накоплено богатств и имеется более значительное количество производительных сил. Поэтому она осуществится медленнее и труднее всего в Германии, быстрее и легче всего в Англии. Она окажет также значительное влияние на остальные страны мира и совершенно изменит и чрезвычайно ускорит их прежний ход развития. Она есть всемирная революция и будет поэтому иметь всемирную арену.

Концепция, которую развивает здесь Энгельс в конце октября 1847 г., впервые появилась в рукописи «Немецкой идеологии», в той части первой главы, которую можно датировать ноябрем – декабрем 1845 г. Интервал – два года. Идея исходила, очевидно, от Маркса, поскольку именно его рукой вписан фрагмент, где она впервые излагается. И, как видим, Энгельс не только воспринял ее, но и развил дальше.

Сравним теперь формулировку Маркса в «Немецкой идеологии» с формулировкой Энгельса в «Принципах коммунизма».

«Это развитие производительных сил, – писал Маркс о материальных предпосылках коммунистической революции, – является, далее, необходимой предпосылкой потому, что только вместе с универсальным развитием производительных сил устанавливается универсальное общение людей, благодаря чему, с одной стороны, факт существования „лишенной собственности“ массы обнаруживается одновременно у всех народов (всеобщая конкуренция), – каждый из этих народов становится зависимым от переворотов у других народов, – и, наконец, местно-ограниченные индивиды сменяются индивидами всемирно-историческими, эмпирически универсальными. Без этого 1) коммунизм мог бы существовать только как нечто местное, 2) сами силы общения не могли бы развиться в качестве универсальных, а поэтому невыносимых сил: они остались бы на стадии домашних и окруженных суеверием „обстоятельств“, и 3) всякое расширение общения упразднило бы местный коммунизм». И затем следует основной вывод: «Коммунизм эмпирически возможен только как действие господствующих народов, произведенное „сразу“, одновременно, что предполагает универсальное развитие производительной силы и связанного с ним мирового общения» (46, 45 – 46).

Чтобы глубже понять историко-материалистические основы данной концепции, следует иметь в виду, что в «Немецкой идеологии» было выдвинуто положение, согласно которому история не всегда была всемирной историей, она превратилась во всемирную историю только тогда, когда развитие крупной промышленности привело к образованию мирового рынка как экономической основы единого, всесторонне взаимосвязанного процесса развития человечества (46, 47 – 49; ср. 41, I, 47).

Сравнивая приведенные фрагменты из «Немецкой идеологии» и «Принципов коммунизма», мы видим, что аргументация в них совпадает. Развитие современных производительных сил, именно крупной промышленности, привело к двум результатам. Во-первых, сложилась взаимная зависимость всех, в особенности цивилизованных, стран друг от друга (история стала всемирной историей). Во-вторых, во всех цивилизованных странах сложилась однотипная классовая структура общества, основными классами стали пролетариат и буржуазия. Из того и другого следует, что коммунистическая революция должна произойти в каждой цивилизованной стране и будет носить характер единого, всемирно-исторического процесса. Одним словом, это будет всемирная революция.

Почему же в наиболее развитых («господствующих», «цивилизованных») странах она должна произойти «одновременно»? Потому, что развитие общества (общественных отношений, классовой борьбы между пролетариатом и буржуазией) в этих странах достигло в общем одного уровня. Потому, что эти страны развиваются уже как некоторое единое целое (они тесно взаимосвязаны через мировой рынок). Потому, наконец, что «всякое расширение общения упразднило бы местный коммунизм». А как одну из форм внешнего общения авторы «Немецкой идеологии» – наряду с экономическим общением – рассматривали также и войну (46, 25, 90).

Таким образом, хотя в принципе коммунизм и мог бы существовать какое-то время «как нечто местное», но этот «местный коммунизм» был бы уничтожен в результате воздействия других, еще некоммунистических стран. Говоря современным языком, такая победа революции не может быть окончательной. С развитием же взаимосвязанной системы капиталистических стран становится не только необходимым, но и возможным развитие коммунистической революции как единого, всемирно-исторического процесса. Таков, очевидно, подлинный смысл концепции Маркса и Энгельса.

Коммунистическая революция будет всемирной революцией. Но это не значит, что она «одновременно» произойдет во всех странах мира. Маркс говорит только о «господствующих» странах. Энгельс, имея в виду то же самое, говорит только о «цивилизованных» странах. И уточняет: «коммунистическая революция… произойдет одновременно во всех цивилизованных странах, т.е., по крайней мере, в Англии, Америке, Франции и Германии». Тогда как остальные страны мира еще будут оставаться некоммунистическими; но революция чрезвычайно ускорит их развитие. Отсюда – как и в «Эльберфельдских речах», но теперь это приобретает новый смысл – следует, что неизбежен определенный период сосуществования коммунистических и некоммунистических стран. Значит, сохраняется необходимость на этот период в какой-то армии и т.д.

Революция произойдет «одновременно». Но Энгельс и здесь конкретизирует: «в каждой из этих стран она будет развиваться быстрее или медленнее».

Обратим внимание на определенную тенденцию в эволюции представлений Маркса и Энгельса об этой «одновременности». В «Немецкой идеологии» Маркс сначала написал «сразу» (auf einmal), затем заключил это слово в кавычки и добавил «или одновременно» (oder gleichzeitig). В «Принципах коммунизма» Энгельс уже не употребляет слова «сразу», а пишет только «одновременно». Налицо явная тенденция к смягчению. Эта тенденция продолжает действовать и в дальнейшем. Первым печатным произведением, в котором Маркс и Энгельс касаются того же вопроса, явился «Манифест Коммунистической партии»[52]. Здесь соответствующая формулировка смягчается еще больше, становится еще более гибкой: «Соединение усилий, по крайней мере цивилизованных стран, есть одно из первых условий освобождения пролетариата»; появляется дальнейшая конкретизация: «Если не по содержанию, то по форме борьба пролетариата против буржуазии является сначала борьбой национальной. Пролетариат каждой страны, конечно, должен сперва покончить со своей собственной буржуазией» (4, 444, 435). А впоследствии Маркс и Энгельс уже ни разу не возвращаются к определению: «одновременно».

Значит ли это, что оно было просто ошибочным? Нет, не значит. Существо дела гораздо сложнее.

Большинство предшественников Маркса и Энгельса (яркий пример – Кабе) считали возможным существование коммунизма в одной обособленной стране[53]. И только опираясь на новое, материалистическое понимание истории, выяснив материальные предпосылки коммунистической революции, Маркс в «Немецкой идеологии» в конце 1845 г. выдвинул идею о всемирном характере этой предстоящей революции, идею о том, что это будет некоторый единый, в своих различных частях взаимосвязанный процесс. Так что с точки зрения всемирной истории этот революционный процесс можно было бы рассматривать как происходящий в наиболее развитых странах более или менее «одновременно». Таков, очевидно, подлинный рациональный смысл данной концепции, который постепенно проясняется, что нашло свое отражение в указанной выше тенденции к смягчению первоначальной чрезмерно категоричной формулы (новое часто бывает преувеличением). Сама же концепция всемирной коммунистической революции явилась одним из самых значительных достижений основоположников научного коммунизма.

Следует учесть и специфические особенности той конкретной исторической обстановки, в которой сложилось представление об «одновременности» предстоящей революции. Это был канун европейской революции 1848 – 1849 гг., охватившей довольно быстро (практически одновременно) Францию, Германию, Австрию, Италию и ряд других стран, затронувшей также Англию и другие страны, – так или иначе в революционный процесс были вовлечены все наиболее развитые страны Европы. Революция не была пролетарской, но, учитывая степень зрелости буржуазного общества и развитие пролетариата, можно было надеяться, что революционный процесс, начавшись со стадии буржуазно-демократической революции, в конце концов завершится стадией собственно пролетарской революции и рано или поздно приведет к политическому господству пролетариата.

Представления Маркса и Энгельса о предстоящем революционном процессе, сложившиеся в 1845 – 1847 гг., в последующие десятилетия претерпели у них определенные изменения. В новую историческую эпоху, когда с переходом к стадии империализма неравномерность развития капиталистических стран резко усилилась, решающий шаг в дальнейшей разработке теории всемирной коммунистической революции совершил В.И. Ленин. В августе 1915 г. он выдвинул идею о возможности победы социализма первоначально в немногих или даже в одной, отдельно взятой, капиталистической стране (51, т. 26, 354 – 355). Это явилось принципиально новым выводом, к которому ни Энгельс, ни Маркс в своих работах еще не приходили.

Каково же соотношение между концепцией 1845 – 1847 гг. и концепцией 1915 г., между взглядами Маркса – Энгельса и Ленина? Опираясь на теоретические достижения Маркса и Энгельса, исходя из анализа новой исторической эпохи, Ленин существенно развил, обогатил и конкретизировал марксистскую теорию коммунистического преобразования мира.

Сам Ленин никогда не противопоставлял свою новую концепцию прежней концепции Маркса и Энгельса. Более того, формулируя ее второй раз, он в подтверждение своих взглядов ссылался на одно письмо Энгельса, в котором тот «прямо признавал возможность „оборонительных войн“ уже победившего социализма» (51, т. 30, 133). Наконец, можно указать десятки высказываний Ленина, относящиеся к периоду гражданской войны, т.е. уже после 1915 – 1916 гг., которые свидетельствуют о том, что Ленин не отверг, а, наоборот, продолжал разделять общие основы концепции Маркса и Энгельса (см., в частности, 51, т. 30, 110 – 112, т. 35, 271, 277 – 279, т. 36, 11, 234, 335, 382, т. 37, 153, 263, т. 39, 189, 330, 388, т. 42, 1 – 3, 20, 311, т. 43, 240 – 241, т. 44, 36 – 37, 181, т. 45, 413, 60 – 61, 75 – 76, 95, 109, 370).

Соотношение двух данных концепций – это не отношение противоположности, а отношение развития. Ленин провел последовательное различение первоначальной и окончательной победы социализма. Первоначально революция (социализм) может победить в одной стране, но чтобы победить окончательно, она должна произойти в ряде передовых стран.

В том же направлении развивались и взгляды Маркса и Энгельса. Об этом свидетельствует, в частности, недавно опубликованное (в 1956 г.) письмо Энгельса Полю Лафаргу от 27 июня 1893 г.

Здесь в прежней концепции Энгельса проступают некоторые новые моменты. «Ни французам, ни немцам, ни англичанам, никому из них в отдельности, не будет принадлежать слава уничтожения капитализма; если Франция – может быть – подаст сигнал, то в Германии… будет решен исход борьбы». Значит, революция во Франции и Германии может победить? Очевидно, да. Но как? Читаем дальше: «И все же еще ни Франция, ни Германия не обеспечат окончательной[54] победы, пока Англия будет оставаться в руках буржуазии. Освобождение пролетариата может быть только международным делом». Значит, освобождение пролетариата в отдельных странах не может быть окончательным. Почему же? Энгельс поясняет это на примере французской революции конца XVIII века: «То, что руководство буржуазной революцией принадлежало исключительно Франции… привело, вы знаете куда? – к Наполеону, к завоеванию, к вторжению Священного союза» (39, 76), т.е. привело в конечном счете к интервенции. Окончательная же победа равнозначна необратимым изменениям общественного строя, гарантии от интервенции и реставрации. Как видно из всего контекста, под «окончательной победой» Энгельс понимает здесь и доведение дела освобождения пролетариата до конца и окончательное закрепление этого результата социальной революции.

Таким образом, мысль Энгельса сводится к следующему: хотя первоначально победа и может быть одержана в отдельных странах, но она может быть доведена до конца и окончательно закреплена только победоносной революцией в определенной группе стран. Как во всех предшествовавших, так и в данном случае Энгельс подчеркивает интернациональный характер предстоящего революционного преобразования общества и еще не доходит до прямого вывода о возможности победы социализма первоначально в одной стране. Он лишь приближается к выводу, который два десятилетия спустя в новой исторической обстановке сделает В.И. Ленин.

Ленин со всей определенностью выявил в пределах единой эпохи перехода всех развитых стран от капитализма к коммунизму возможность значительного разрыва во времени революционных преобразований общества в отдельных странах, относительную самостоятельность таких преобразований в рамках общей взаимосвязи. Это выдающееся открытие явилось теоретической предпосылкой победоносной социалистической революции и построения социализма в нашей стране.

А теперь обратимся к самому важному для нас, 20-му пункту «Принципов», который дает суммарную, целостную характеристику собственно коммунистического общества. Воспроизведем его поэтому целиком, предварительно расчленив по смыслу на ряд основных фрагментов.

Вопрос формулируется так:

– Каковы будут последствия окончательного устранения частной собственности?

Ответ Энгельса содержит, по существу, четыре основные характеристики коммунистического общества.

1) Общественная собственность на средства производства позволит объединившимся членам общества осуществлять планомерное развитие своего материального производства, сообща и сознательно управлять производством, обменом и распределением:

«Тем, что общество изымет из рук частных капиталистов пользование всеми производительными силами и средствами общения, а также обмен и распределение продуктов, тем, что оно будет управлять всем этим сообразно плану, вытекающему из наличных ресурсов и потребностей общества в целом[55], – будут прежде всего устранены все пагубные последствия, связанные с нынешней системой ведения крупной промышленности».

2) Развитие производства, освобожденного от оков частной собственности, позволит перейти к распределению продуктов потребления по потребностям, удовлетворять потребности всех членов общества:

«Кризисы прекратятся, расширенное производство, которое при существующем общественном строе вызывает перепроизводство и является столь могущественной причиной нищеты, тогда окажется далеко не достаточным и должно будет принять гораздо более широкие размеры. Избыток производства, превышающий ближайшие потребности общества, вместо того чтобы порождать нищету, будет обеспечивать удовлетворение потребностей всех членов общества, будет вызывать новые потребности и одновременно создавать средства для их удовлетворения. Он явится условием и стимулом для дальнейшего прогресса и будет осуществлять этот прогресс, не приводя при этом, как раньше, к периодическому расстройству всего общественного порядка. Крупная промышленность, освобожденная от оков частной собственности, разовьется в таких размерах, по сравнению с которыми ее нынешнее состояние будет казаться таким же ничтожным, каким нам представляется мануфактура по сравнению с крупной промышленностью нашего времени[56]. Это развитие промышленности даст обществу достаточное количество продуктов, чтобы удовлетворять потребности всех его членов. Точно так же земледелие, для которого, вследствие гнета частной собственности и вследствие дробления участков, затруднено внедрение уже существующих усовершенствований и достижений науки, тоже вступит в совершенно новую полосу расцвета и предоставит в распоряжение общества вполне достаточное количество продуктов[57]. Таким образом, общество будет производить достаточно продуктов для того, чтобы организовать распределение, рассчитанное на удовлетворение потребностей всех своих членов»[58].

3) Это приведет к полному уничтожению классов, всех классовых различий:

«Тем самым станет излишним деление общества на различные, враждебные друг другу классы. Но оно не только станет излишним, оно будет даже несовместимо с новым общественным строем. Существование классов вызвано разделением труда, а разделение труда в его теперешнем виде[59] совершенно исчезнет, так как, чтобы поднять промышленное и сельскохозяйственное производство на указанную высоту, недостаточно одних только механических и химических вспомогательных средств».

4) Все это обеспечит необходимые условия для всестороннего развития человека, всех членов общества:

«Нужно также соответственно развить и способности людей, приводящих в движение эти средства[60]. Подобно тому как в прошлом столетии крестьяне и рабочие мануфактур после вовлечения их в крупную промышленность изменили весь свой жизненный уклад и сами стали совершенно другими людьми, точно так же общее ведение производства силами всего общества и вытекающее отсюда новое развитие этого производства будет нуждаться в совершенно новых людях и создаст их[61]. Общественное ведение производства не может осуществляться такими людьми, какими они являются сейчас, – людьми, из которых каждый подчинен одной какой-нибудь отрасли производства, прикован к ней, эксплуатируется ею, развивает только одну сторону своих способностей за счет всех других и знает только одну отрасль или часть какой-нибудь отрасли всего производства. Уже нынешняя промышленность все меньше оказывается в состоянии применять таких людей. Промышленность же, которая ведется сообща и планомерно всем обществом, тем более предполагает людей со всесторонне развитыми способностями, людей, способных ориентироваться во всей системе производства. Следовательно, разделение труда, подорванное уже в настоящее время машиной, превращающее одного в крестьянина, другого в сапожника, третьего в фабричного рабочего, четвертого в биржевого спекулянта, исчезнет совершенно[62]. Воспитание даст молодым людям возможность быстро осваивать на практике всю систему производства, оно позволит им поочередно переходить от одной отрасли производства к другой, в зависимости от потребностей общества или от их собственных склонностей[63]. Воспитание освободит их, следовательно, от той односторонности, которую современное разделение труда навязывает каждому отдельному человеку. Таким образом, общество, организованное на коммунистических началах, даст возможность своим членам всесторонне применять свои всесторонне развитые способности. Но вместе с тем неизбежно исчезнут и различные классы. Стало быть, с одной стороны, общество, организованное на коммунистических началах, несовместимо с дальнейшим существованием классов, а, с другой стороны, само строительство этого общества дает средства для уничтожения классовых различий[64].

Отсюда вытекает, что противоположность между городом и деревней тоже исчезнет. Одни и те же люди будут заниматься земледелием и промышленным трудом, вместо того чтобы предоставлять это делать двум различным классам. Это является необходимым условием коммунистической ассоциации уже в силу весьма материальных причин. Распыленность занимающегося земледелием населения в деревнях, наряду со скоплением промышленного населения в больших городах, соответствует только недостаточно еще высокому уровню развития земледелия и промышленности и является препятствием для всякого дальнейшего развития[65], что уже в настоящее время дает себя сильно чувствовать».

В заключительном абзаце Энгельс резюмирует основные последствия уничтожения частной собственности:

«[1] Всеобщая ассоциация всех членов общества в целях совместной и планомерной эксплуатации производительных сил; [2] развитие производства в такой степени, чтобы оно удовлетворяло потребности всех; [3] ликвидация такого положения, когда потребности одних людей удовлетворяются за счет других; полное уничтожение классов и противоположностей между ними; [4] всестороннее развитие способностей всех членов общества путем устранения прежнего разделения труда, путем производственного воспитания, смены родов деятельности, участия всех в пользовании благами, которые производятся всеми же, и, наконец, путем слияния города с деревней – вот главнейшие результаты ликвидации частной собственности».

В комментариях к отдельным местам всего этого пространного ответа на 20-й вопрос «Принципов» мы уже отметили целый ряд новых моментов, а также некоторые методологические особенности построения картины будущего. Обратимся теперь к общему построению набросанной здесь картины будущего общества.

По содержанию весь приведенный текст ясно разделяется на две неравные по объему части: подробное изложение и резюме (последний абзац). Анализируя и сопоставляя то и другое, можно выявить именно четыре основные характеристики коммунистического общества, четыре главных результата окончательного уничтожения частной собственности:

1) Всеобщая ассоциация всех членов общества в целях совместной и планомерной эксплуатации производительных сил.

2) Развитие производства в такой степени, чтобы оно удовлетворяло потребности всех членов общества.

3) Полное уничтожение классов.

4) Всестороннее развитие способностей всех членов общества путем:

– устранения прежнего разделения труда,

– производственного воспитания,

– смены родов деятельности,

– участия всех членов общества в пользовании всеми созданными благами,

– слияния города с деревней.

Прямо или косвенно здесь охарактеризованы все основные стороны коммунистического общества: производство и потребление, общественные отношения и общественное сознание и, наконец, сам человек.

«Всеобщая ассоциация всех членов общества» – это не что иное, как, по терминологии «Тезисов о Фейербахе», обобществившееся человечество. «Планомерная эксплуатация производительных сил» означает существенно возрастающую роль общественного сознания в развитии человеческого общества, не стихийное, а сознательное развитие человечества.

Целью производства станет удовлетворение потребностей всех членов общества. Производство будет развиваться безгранично, как будут развиваться и потребности человека.

Классы, их противоположности и различия, будут полностью уничтожены, а в бесклассовом обществе, разумеется, не будет места и для государства.

«Всестороннее развитие способностей всех членов общества» определялось в «Проекте» как цель коммунистов. В «Принципах» оно определяется как объективный конечный результат уничтожения частной собственности. Но то, что подлинно научная теория предвидит как закономерный результат объективного исторического развития, – для политической партии, основанной на принципах этой научной теории, для коммунистической партии, становится целью ее сознательной борьбы, целью, к которой она сознательно стремится и за скорейшее достижение которой она борется, содействуя объективному историческому процессу и ускоряя его ход.

Предпосылки всестороннего развития всех, перечисленные в виде пяти пунктов, можно сгруппировать в три основных. Ведь первый, третий и пятый пункты сводятся к уничтожению прежнего разделения труда. Остаются еще два: производственное воспитание (т.е. соединение воспитания с производительным трудом) и то, что можно было бы кратко определить как всестороннее удовлетворение потребностей каждого члена общества.

Продолжим сопоставление «Проекта» и «Принципов». Ни вопроса о возможности коммунистической революции в одной стране, ни вопроса о последствиях окончательного устранения частной собственности в «Проекте» не было. Далее и в «Проекте» и в «Принципах» следует вопрос о семье. Однако и формулировки вопроса, и ответы на него в том и другом вариантах заметно различаются. В «Проекте» преобладает полемический момент и ответ носит менее определенный характер. В «Принципах» (пункт 21-й), наоборот, акцент падает на положительную сторону дела и более конкретно говорится о предстоящей эволюции семьи:

– Какое влияние окажет коммунистический общественный строй на семью?

– Отношения полов станут исключительно частным делом, которое будет касаться только заинтересованных лиц и в которое обществу нет нужды вмешиваться. Это возможно благодаря устранению частной собственности и общественному воспитанию детей, вследствие чего уничтожаются обе основы современного брака, связанные с частной собственностью, – зависимость жены от мужа и детей от родителей. В этом и заключается ответ на вопли высоконравственных мещан по поводу коммунистической общности жен. Общность жен представляет собою явление, целиком принадлежащее буржуазному обществу и в полном объеме существующее в настоящее время в виде проституции. Но проституция основана на частной собственности и исчезнет вместе с ней. Следовательно, коммунистическая организация вместо того, чтобы вводить общность жен, наоборот, уничтожит ее (ср. 75, I, 97 – 98).

Впоследствии вопрос о характере семьи в коммунистическом обществе был наиболее полно разработан Энгельсом в «Происхождении семьи, частной собственности и государства».

Далее в «Принципах» следуют два вопроса, ответы на которые в этой рукописи отсутствуют:

22. «Как будет относиться коммунистическая организация к существующим национальностям? – Остается».

23. «Как будет она относиться к существующим религиям? – Остается».

О том, что пометка «остается» относится к какому-то предшествующему, не дошедшему до нас варианту, где ответ уже был, – об этом догадывались и раньше. Но теперь, после находки документов, относящихся к первому конгрессу Союза коммунистов, мы впервые узнали, какие именно ответы были даны на эти два вопроса. Вот эти вопросы и ответы, как они были сформулированы в «Проекте»:

– Сохранятся ли при коммунизме национальности?

– Национальные особенности народов, объединяющихся на основе принципа общности, благодаря этому объединению должны будут сливаться друг с другом и таким способом исчезнут точно так же, как отпадут всевозможные сословные и классовые различия благодаря уничтожению их основы, частной собственности[66].

– Отвергают ли коммунисты существующие религии?

– Все существовавшие до сих пор религии были выражением исторических ступеней развития отдельных народов или народных масс. Коммунизм же является той ступенью развития, которая делает излишними все существующие религии и приводит к их исчезновению (48, 86).

Итак, в коммунистическом обществе национальности (т.е. национальные различия) и религия исчезнут. Очевидно, что в основе того и другого процесса будет лежать уничтожение частной собственности.

Этими двумя последними вопросами заканчивается текст «Проекта». Но в «Принципах» Энгельс добавил еще два вопроса.

24. «Чем отличаются коммунисты от социалистов?» и

25. «Как относятся коммунисты к остальным политическим партиям нашего времени?»

Если содержание «Проекта» и первых 23 вопросов «Принципов» соответствуют первым двум главам «Манифеста», то два последних, дополнительных вопроса «Принципов» соответствуют двум последним главам «Манифеста», что видно уже по их заголовкам: «III. Социалистическая и коммунистическая литература» и «IV. Отношение коммунистов к различным оппозиционным партиям». Таким образом, общая структура «Манифеста» выросла из структуры «Принципов», разработанной Энгельсом.

В пространных ответах на 24-й и 25-й вопросы, как и в других местах «Принципов», находит отражение складывающаяся в эти годы теория непрерывной революции, теория, предусматривающая ряд фаз развития предстоящего революционного процесса. Логическим продолжением этой теории является концепция фаз развития будущего общества. Намек на эти последние можно обнаружить в ответе на 24-й вопрос. Характеризуя различные направления донаучного социализма, Энгельс, в частности, пишет, что, идя по пути с коммунистами, демократические социалисты «хотят осуществления части мероприятий, указанных в [18] вопросе, но не в качестве переходных мер, ведущих к коммунизму, а в качестве мероприятий, достаточных для уничтожения нищеты и устранения бедствий нынешнего общества».

Здесь, как и в ответе на 18-й вопрос, Энгельс развивает дальше идеи, высказанные в «Проекте» и в статье «Коммунисты и Карл Гейнцен». Появляется и один новый элемент. Мероприятия, указанные в ответе на 18-й вопрос, Энгельс характеризует как «переходные меры, ведущие к коммунизму» и вместе с тем – как «социалистические мероприятия». Отсюда следует, что в зародыше здесь уже намечается важное различение: Энгельс начинает различать социализм и коммунизм как две последовательные ступени развития, как две стадии коммунистического преобразования общества. Правда, в некоторых случаях понятия социализма и коммунизма у Маркса и Энгельса бывали практически равнозначны. Но этого нет в данном случае, где как раз дается ответ на вопрос, чем отличаются коммунисты от социалистов. А поскольку цель одних – коммунизм, а цель других – социализм, то такой вопрос эквивалентен другому: чем отличается коммунизм от социализма? И Энгельс показывает, что в теоретическом отношении социалисты менее последовательны, чем коммунисты, не доводят до логического конца критику частной собственности, а в практическом отношении они хотят осуществить лишь часть тех преобразований, которые ведут к полному уничтожению частной собственности, т.е. готовы пройти лишь полпути к коммунизму. Но и коммунистам необходимо сначала пройти эту часть пути к их конечной цели. Таким образом, социализм представляет собой определенную стадию на пути к собственно коммунистическому обществу.

Такой вывод есть результат нашего умозаключения. Сам Энгельс прямо его не формулирует. Но мог ли он в 1847 г. так думать? Да, мог. Ведь мы уже отмечали определенные предпосылки для подобного вывода и какие-то следы подобных представлений в предшествующих работах Энгельса (были они и у Маркса). Более того, даже у представителей донаучного социализма и коммунизма можно найти аналогичные представления. Ярким примером является известное высказывание Чернышевского в его примечаниях к книге Милля «Основания политической экономии»: «Эпоха коммунистических форм жизни, вероятно, принадлежит будущему, еще гораздо более отдаленному, чем те, быть может, также очень далекие времена, когда сделается возможным полное осуществление социализма» (68, 831). Таким образом, ничего принципиально невозможного в аналогичном выводе Энгельса, относящемся ко времени до революции 1848 г., разумеется, нет. А все косвенные данные говорят за то, что подобный вывод он, как и Маркс, уже сделал.

Подведем теперь краткий итог сравнительному анализу содержания «Проекта» и «Принципов». Сопоставление того и другого приводит к следующим выводам. «Проект» непосредственно, без каких-либо промежуточных вариантов, был переработан в «Принципы». Но хотя по форме и в целом по структуре «Принципы» соответствуют «Проекту», однако по содержанию они существенно отличаются от него и представляют новую ступень в разработке теории и программы коммунистической партии. Это отличие сводится к следующим основным моментам:

1) устранены остатки донаучных представлений,

2) существенно развернуто историческое обоснование неизбежности коммунистического преобразования общества,

3) развернута программа конкретных революционных мероприятий после установления прямого или косвенного политического господства пролетариата,

4) дана развернутая целостная характеристика коммунистического общества,

5) выявлена специфика и намечена тактика коммунистической партии.

Ряд положений теории пролетарской революции и теории коммунистического общества появляется здесь впервые, ряд других, выработанных уже раньше положений впервые вводится в программу формирующейся коммунистической партии.

Все эти изменения можно свести к одной фундаментальной тенденции: усиление научного характера коммунистической теории, углубление научного обоснования программы борьбы коммунистической партии.

«Принципы коммунизма» явились непосредственной основой, предварительным вариантом «Манифеста Коммунистической партии».

В середине декабря 1847 г. после конгресса Союза коммунистов Маркс и Энгельс вернулись из Лондона в Брюссель. Энгельс оставался здесь до конца месяца, а затем уехал в Париж. Так что во второй половине декабря они вместе могли работать над «Манифестом». В конце января Маркс один завершил всю работу. Когда 31 января Энгельс снова возвратился в Брюссель, рукопись уже была отослана в Лондон, где около 24 февраля «Манифест Коммунистической партии» вышел в свет.

В отношении «Манифеста», как и в отношении «Немецкой идеологии», встает вопрос об авторской принадлежности тех или иных теоретических положений совместно написанного произведения. Но в случае «Манифеста» задача решается значительно проще. Для нашей цели она ограничивается, в общем, анализом того, чего не было в «Принципах» и что появляется в «Манифесте».

«Манифест» представляет собой переработку «Принципов», осуществленную главным образом Марксом. Об этом свидетельствуют его содержание, стиль и две сохранившиеся рукописные страницы: одна с фрагментом II главы, другая с наброском плана III главы (42, VI, 649 – 650).

Общий план «Манифеста», как мы видели, вырос из структуры «Принципов».

В I главе «Буржуа и пролетарии» дается обоснование неизбежности коммунистической революции. Оно закономерно вытекает из материалистического понимания истории. Изложение начинается с одного из важнейших обобщений, к которому приводит эта историческая концепция: «История всех до сих пор существовавших обществ была историей борьбы классов» (4, 424). С этой точки зрения рассматривается и современное, буржуазное общество. Авторы анализируют развитие двух основных классов буржуазного общества, что, по существу, сводится к анализу двух основных материальных предпосылок коммунистической революции – развития производительных сил (которое происходит при господстве и под руководством буржуазии) и формирования революционного класса (пролетариата). Он завершается выводом, что гибель буржуазии и победа пролетариата одинаково неизбежны (4, 436).

Наибольший интерес с точки зрения теории коммунистического общества представляет II глава «Пролетарии и коммунисты».

Основная часть главы посвящена опровержению обвинений коммунистов в том, что они якобы хотят уничтожить: 1) собственность, 2) семью, 3) национальность, отечество, 4) религию и мораль. В связи с вопросом о собственности затрагиваются три других: о личности, о стимулах к труду, об образовании. Опровергая эти наиболее распространенные буржуазные обвинения, авторы так или иначе характеризуют соответствующие стороны будущего, коммунистического общества.

Затем авторы «Манифеста» как бы возвращаются к тому моменту, к которому подвело читателя изложение в конце I главы, и теперь, в заключение II главы рассматривают три вопроса: пролетарская революция, переходные мероприятия, общая характеристика коммунистического общества:

«Мы видели уже выше, что первым шагом в рабочей революции является превращение пролетариата в господствующий класс, завоевание демократии.

Пролетариат использует свое политическое господство для того, чтобы вырвать у буржуазии шаг за шагом весь капитал, централизовать все орудия производства в руках государства, т.е. пролетариата, организованного как господствующий класс, и возможно более быстро увеличить сумму производительных сил[67].

Это может, конечно, произойти сначала лишь при помощи деспотического вмешательства в право собственности и в буржуазные производственные отношения, т.е. при помощи мероприятий, которые экономически кажутся недостаточными и несостоятельными, но которые в ходе движения перерастают самих себя и неизбежны как средство для переворота во всем способе производства.

Эти мероприятия будут, конечно, различны в различных странах.

Однако в наиболее передовых странах могут быть почти повсеместно применены следующие меры:

1. Экспроприация земельной собственности и обращение земельной ренты на покрытие государственных расходов.

2. Высокий прогрессивный налог.

3. Отмена права наследования.

4. Конфискация имущества всех эмигрантов и мятежников.

5. Централизация кредита в руках государства посредством национального банка с государственным капиталом и с исключительной монополией.

6. Централизация всего транспорта в руках государства.

7. Увеличение числа государственных фабрик, орудий производства, расчистка под пашню и улучшение земель по общему плану.

8. Одинаковая обязательность труда для всех, учреждение промышленных армий, в особенности для земледелия.

9. Соединение земледелия с промышленностью, содействие постепенному устранению противоположности между городом и деревней.

10. Общественное и бесплатное воспитание всех детей. Устранение фабричного труда детей в современной его форме. Соединение воспитания с материальным производством и т.д.

Когда в ходе развития исчезнут классовые различия и все производство сосредоточится в руках ассоциации индивидов, тогда публичная власть потеряет свой политический характер. Политическая власть в собственном смысле слова – это организованное насилие одного класса для подавления другого. Если пролетариат в борьбе против буржуазии непременно объединяется в класс, если путем революции он превращает себя в господствующий класс и в качестве господствующего класса силой упраздняет старые производственные отношения, то вместе с этими производственными отношениями он уничтожает условия существования классовой противоположности, уничтожает классы вообще, а тем самым и свое собственное господство как класса.

На место старого буржуазного общества с его классами и классовыми противоположностями приходит ассоциация, в которой свободное развитие каждого является условием свободного развития всех» (4, 446 – 447).

Так заканчивается II глава. В ее заключительной части с большей четкостью, чем прежде, формулируются многие основные выводы теории научного коммунизма относительно пролетарской революции, переходных мероприятий и собственно коммунистического общества. Появляется и ряд новых моментов. Уже сам характер изложения позволяет предположить руку Маркса.

Очень четко сформулированы здесь две общие задачи диктатуры пролетариата:

1) последовательно отобрать у буржуазии все средства производства и сосредоточить их в руках пролетарского государства, т.е. превратить частную собственность на средства производства в общественную (в данный период – государственную) собственность[68], и

2) «возможно более быстро увеличить сумму производительных сил», т.е. максимально быстро увеличить производство[69].

Программа конкретных переходных мероприятий, хотя и представляет собой переработку аналогичной программы, намеченной Энгельсом в «Принципах коммунизма», но содержит некоторые новые моменты и отличается большей логической последовательностью. В целом здесь можно установить соответствие между первой общей задачей диктатуры пролетариата и первыми шестью пунктами этой программы, между второй общей задачей и остальными четырьмя пунктами. Обе части сводятся в конечном счете к разрушительной и созидательной задачам преобразования общества. А та и другая были намечены еще в статье Маркса 1844 г. «Критические заметки…» (1, 448).

В краткой заключительной характеристике коммунистического общества наибольший интерес представляет его определение: ассоциация, в которой свободное развитие каждого является условием свободного развития всех[70]. Здесь запечатлена конечная цель коммунистического преобразования общества: свободное развитие каждого человека и всего общества в целом. Таков высший гуманистический принцип коммунизма.

В III главе особенно важен для нас ее последний, 3-й раздел: «Критически-утопический социализм и коммунизм».

III глава «Манифеста» выросла из 24-го вопроса «Принципов». Ее тема и общая структура вполне соответствуют тому, что Энгельс сделал уже в «Принципах». Сохранилась страница рукописи Маркса с его наброском плана III главы (42, VI, 650). Сопоставление «Принципов» Энгельса, наброска Маркса и текста III главы позволяет глубже понять смысл ее заключительного раздела.

В разделе об утопистах дается объяснение причин их утопизма и вместе с тем выявляется принципиальное различие между всякого рода утопизмом и действительно научным коммунизмом. Это различие проявляется и в методологии предвидения будущего.

Исторические корни утопизма Маркс вскрыл в «Нищете философии» (4, 146). В «Манифесте» развивается то же самое объяснение. Утопические системы, указывают его авторы, возникают в период, когда классовая борьба между пролетариатом и буржуазией еще не получила достаточного развития. Утописты «не могут еще найти материальных условий освобождения пролетариата» и поэтому пытаются их выдумать, изобрести. Место исторических условий освобождения, место классовой борьбы пролетариата должна занять «организация общества по придуманному ими рецепту». Они отвергают поэтому всякое революционное действие. «Это фантастическое описание будущего общества возникает в то время, когда пролетариат еще находится в очень неразвитом состоянии…» (4, 455 – 456).

Из этой характеристики утопизма можно извлечь ряд специфических отличий от него научного коммунизма:

– сознательное выражение интересов пролетариата, связанное с пониманием его всемирно-исторической роли,

– материалистическое понимание истории,

– понимание объективной необходимости коммунистической революции как результата классовой борьбы пролетариата (ср. 4, 435, 459),

– понимание коммунистического общества как закономерного результата объективного исторического развития.

Очевидно, что в теоретическом отношении все эти отличия обусловлены материалистическим пониманием истории, а в социальном отношении – классовой природой марксизма, выражающего интересы современного, созданного крупной промышленностью пролетариата.

В критически-утопическом социализме и коммунизме различаются две стороны – критическая и утопическая. Об утопизме предшественников авторы «Манифеста» пишут: «Их положительные выводы насчет будущего общества, например, уничтожение противоположности между городом и деревней, уничтожение семьи, частной наживы, наемного труда[71], провозглашение общественной гармонии, превращение государства в простое управление производством, – все эти положения выражают лишь необходимость устранения классовой противоположности, которая только что начинала развиваться и была известна им лишь в ее первичной бесформенной неопределенности. Поэтому и положения эти имеют еще совершенно утопический характер» (4, 456).

Таким образом, положительные выводы утопистов относительно будущего общества сводятся к требованию уничтожить классовую противоположность, а это последнее – к требованию уничтожить частную собственность. Схематически это можно представить так:

– уничтожение противоположности (различия) между городом и деревней

– уничтожение семьи

– уничтожение частной наживы

– уничтожение наемного труда

– установление общественной гармонии

– превращение государства в простое управление производством

= уничтожение классовой противоположности

= уничтожение частной собственности

Так что все конкретные выводы утопистов можно получить как логические следствия из основного постулата об уничтожении частной собственности.

Почему же эти сами по себе правильные положения (кстати, формулировка их несет на себе печать марксистского переосмысления, у самих утопистов трудно найти их в такой именно форме) «имеют еще совершенно утопический характер»? Очевидно, только потому, что они не были еще научным образом доказаны, их историческая, вытекающая из самого развития человеческого общества, необходимость не была еще выявлена и научно обоснована.

Авторы «Манифеста» устанавливают важную закономерность относительно тенденции развития утопизма: «Значение критически-утопического социализма и коммунизма стоит в обратном отношении к историческому развитию» (там же).

«Манифест» завершается поистине пророческим выводом, увенчивающим строго научную теорию коммунизма: «Пусть господствующие классы содрогаются перед Коммунистической Революцией. Пролетариям нечего в ней терять кроме своих цепей. Приобретут же они весь мир. Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» (4, 459).

Итак, в «Манифесте» появляется ряд новых моментов. Большинство из них можно с уверенностью приписать Марксу. Это позволяет считать, что решающая роль в переработке «Принципов» в «Манифест» принадлежала именно ему. Такой вывод подтверждается и некоторыми данными из истории создания «Манифеста» (21, 224; 27, 108; 70, 164).

Собственные достижения Энгельса в разработке теории коммунистического общества в период до революции 1848 г. представлены наиболее полно в его «Принципах коммунизма». Но со времени создания «Манифеста Коммунистической партии» его содержание, как высший результат развития научного коммунизма за этот период, становится единым достоянием его творцов. А с принятием данной программы первой международной коммунистической организацией борющегося пролетариата и с выходом «Манифеста» в свет развитая в нем теория включается в объективный всемирно-исторический процесс развития человечества.

Парижская Коммуна явилась поворотным пунктом в историческом развитии. После нее складывается новая историческая ситуация и вместе с тем начинается новый период в истории марксизма.

Опыт первой пролетарской революции, первой попытки установить диктатуру пролетариата имел огромное значение для развития теории научного коммунизма, в том числе и теории коммунистического общества. Как ее положительные достижения, так и ее ошибки дали богатый материал для размышлений. Классическим обобщением ее опыта явилась работа Маркса «Гражданская война во Франции».

Ее поражение со всей ясностью показало, что без массовой пролетарской партии, основанной на принципах научного коммунизма, успешное осуществление пролетарской революции невозможно. Начался процесс образования таких партий в отдельных странах. Борьба за правильные теоретические основы рабочих партий стала одной из главных задач Маркса и Энгельса.

Жизнь и деятельность Энгельса после Парижской Коммуны делится на два по времени равных периода, которые разделяет смерть Маркса: 1871 – 1883 и 1883 – 1895 гг. Обратимся к первому из них.

В течение двух лет после Парижской Коммуны в центре внимания Энгельса была борьба против анархизма. В теоретическом плане существо борьбы сводилось прежде всего к вопросу о государстве. А здесь главным отличием марксизма является требование диктатуры пролетариата.

«Мы хотим уничтожения классов, – говорил Энгельс, выступая 21 сентября 1871 г. на Лондонской конференции I Интернационала. – Каково средство, чтобы добиться этой цели? – Политическое господство пролетариата» (17, 421 – 422, 417 – 418).

В резолюции «О политическом действии рабочего класса», принятой на конференции, подчеркивалось: «организация рабочего класса в политическую партию необходима для того, чтобы обеспечить победу социальной революции и достижение ее конечной цели – уничтожение классов» (17, 427).

Вопрос о государстве, о его будущей судьбе, рассматривается в эти же годы в ряде писем Энгельса[89] и в его чрезвычайно важной статье «Об авторитете».

Анализ этих материалов выявляет определенные сдвиги в марксистском учении о государстве вообще, о его будущем в особенности, которые произошли после Парижской Коммуны и были стимулированы борьбой против анархизма.

И здесь можно усмотреть определенную аналогию между развитием марксизма после 1848 – 1849 гг. и его развитием после 1871 г. Подобно тому как тогда, обобщая опыт европейской революции, выступая против идеализма, волюнтаризма, авантюризма фракции Виллиха – Шаппера в Союзе коммунистов, Маркс и Энгельс существенно развили теорию научного коммунизма, – так и теперь они развивали ее, обобщая опыт Парижской Коммуны, в ходе борьбы в Интернационале против анархизма Бакунина. Причем как тогда, так и теперь Маркс и Энгельс опираются на диалектико-материалистическое понимание истории.

Критика Энгельсом бакунизма в эти годы нашла свое завершение в его статье «Об авторитете», написанной в октябре 1872 г. В ней Энгельс с поразительной ясностью формулирует и разрешает вопрос о необходимости авторитета.

«Некоторые социалисты, – говорит он, имея в виду бакунистов, – начали в последнее время настоящий крестовый поход против того, что они называют принципом авторитета… Авторитет в том смысле, о котором здесь идет речь, означает навязывание нам чужой воли; с другой стороны, авторитет предполагает подчинение… Спрашивается, нельзя ли обойтись без этого отношения, не можем ли мы – при существующих в современном обществе условиях[90] – создать иной общественный строй, при котором этот авторитет окажется беспредметным и, следовательно, должен будет исчезнуть…

Предположим, что социальная революция свергла капиталистов. Предположим… что земля и орудия труда стали коллективной собственностью тех рабочих, которые их используют. Исчезнет ли авторитет или же он только изменит свою форму?»

Анализируя особенности современной, крупной промышленности, Энгельс показывает, что в силу самого характера современного производства воля каждого отдельного участника комбинированного производственного процесса неизбежно должна подчиняться либо воле одного руководителя, либо, если это возможно, воле большинства. «Желать уничтожения авторитета в крупной промышленности значит желать уничтожения самой промышленности».

Формулируя свой общий вывод, Энгельс подчеркивает, что при существующих материальных условиях производства, независимо от какой бы то ни было организации общества, определенный авторитет необходим.

«С развитием крупной промышленности и крупного земледелия материальные условия производства и обращения неизбежно усложняются и стремятся ко все большему расширению сферы этого авторитета… Авторитет и автономия вещи относительные, и область их применения меняется вместе с различными фазами общественного развития[91]. Если бы автономисты хотели сказать только, что социальная организация будущего будет допускать авторитет лишь в тех границах, которые с неизбежностью предписываются условиями производства, тогда с ними можно было бы столковаться…

Все социалисты согласны в том, что политическое государство, а вместе с ним и политический авторитет исчезнут вследствие будущей социальной революции, то есть что общественные функции потеряют свой политический характер и превратятся в простые административные функции[92], наблюдающие за социальными интересами. Но антиавторитаристы требуют, чтобы авторитарное политическое государство было отменено одним ударом, еще раньше, чем будут отменены те социальные отношения, которые породили его» и т.д. (18, 302 – 305; ср. 51, т. 33, 62 – 63).

В этой работе Энгельса, как и в предшествующих его высказываниях против анархизма, явно обнаруживается сдвиг, перемещение акцента в марксистской концепции государства. Раньше Маркс и Энгельс подчеркивали главное, специфическое в своей концепции – классовый характер государства. Теперь, когда бакунисты вульгаризировали и довели до абсурда требование уничтожения государства, возникла объективная необходимость подчеркнуть и другую сторону – связь государства с выполнением определенных функций, удовлетворяющих некоторые общие интересы общества в целом. Если раньше в отношении будущего акцентировалось главное – неизбежность устранения государства, то теперь, во-первых, в большей мере стала подчеркиваться необходимость пролетарского государства, диктатуры пролетариата для переходного периода и, во-вторых, усилилось внимание к тому, что останется в коммунистическом обществе от государства после его отмирания как «политического государства».

Понимание того, что функции государства не сводятся к его роли как инструмента классового господства, было у Маркса и Энгельса и раньше (46, 50, 59), но тогда они подчеркивали его классовую природу.

В «Манифесте Коммунистической партии» они формулировали свой взгляд очень точно: при коммунизме «публичная власть потеряет свой политический характер» (4, 447). Но, значит, что-то от нее все-таки останется! Что же именно? Об этом гениально догадывались уже предшественники научного коммунизма. В особенности Сен-Симон. Превращение государства в простое управление производством – вот что означает утрата публичной властью своего политического характера, вот что останется от государства (4, 456).

Но опять же характерно изменение отношения Энгельса к этим догадкам. В «Манифесте» акцент падал на отрицательную сторону дела: критиковалась недостаточность воззрений предшественников. Но вот проходит 30 лет, и акцент заметно перемещается. В «Анти-Дюринге», оценивая теоретические заслуги Сен-Симона, Энгельс снова касается вопроса о будущей судьбе государства: «В 1816 г. Сен-Симон объявляет политику наукой о производстве и предсказывает полнейшее поглощение политики экономикой. Если здесь понимание того, что экономическое положение есть основа политических учреждений, выражено лишь в зародышевой форме, зато совершенно ясно высказана та мысль, что политическое управление людьми должно превратиться в распоряжение вещами и в руководство процессами производства, т.е. мысль об отмене государства…» (20, 270). Здесь акцент падает на положительную сторону дела: мысль Сен-Симона оценивается как гениальное предвосхищение.

И не случайно, что в эти же годы в работах Энгельса наряду с прежней, классовой характеристикой государства снова появляется тема происхождения государства из обособления общих интересов (ср. 46, 42 – 43, 47, 97; 18, 272; 20, 152, 183 – 184). Аналогичный процесс «перемещения акцентов» наблюдается в это время и в работах Маркса (18, 616; 19, 27; 25, I, 422).

Что же останется от государства после его отмирания как «политического государства»? – «Экономическая централизация». Как видно из письма С.А. Подолинского П.Л. Лаврову от 7 сентября 1872 г., накануне, 6 сентября, на 11-м заседании Гаагского конгресса I Интернационала, в ответ на выступление лидера анархистов Гильома Энгельс, разъясняя марксистскую точку зрения на будущее государства, заметил, по словам Подолинского, что «они [т.е. сторонники Маркса] также желают уничтожения политического государства и только думают сохранить экономическую централизацию»[93].

В марте 1875 г. в связи с критикой проекта Готской программы Энгельс снова возвращается к вопросу о будущем государства. Критикуя оппортунистический тезис немецких социал-демократов о «свободном народном государстве», он пишет Бебелю:

«Следовало бы бросить всю эту болтовню о государстве, особенно после Коммуны, которая не была уже государством в собственном смысле слова… С введением социалистического общественного строя государство само собой распускается [sich auflöst] и исчезает. Так как государство есть лишь преходящее учреждение, которым приходится пользоваться в борьбе, в революции, чтобы насильственно подавить своих противников, то говорить о свободном народном государстве есть чистая бессмыслица: пока пролетариат еще нуждается в государстве, он нуждается в нем не в интересах свободы, а в интересах подавления своих противников, а когда становится возможным говорить о свободе, тогда государство как таковое перестает существовать. Мы предложили бы поэтому поставить везде вместо слова „государство“ слово „община“ [Gemeinwesen], прекрасное старое немецкое слово, соответствующее французскому слову „коммуна“» (19, 5).

Если сопоставить с этой критикой Энгельса критику того же пункта проекта программы Марксом (19, 26 – 27), то становится ясно, что общим у них является различение двух периодов: 1) переходного периода от капитализма к коммунизму (социализму) – периода диктатуры пролетариата[94] и 2) периода коммунистического общества, когда государство как таковое отмирает. У Энгельса, кроме того, подчеркивается, что государство переходного периода уже не является государством в собственном смысле слова, это – коммуна, или община, или, как говорил по этому поводу Ленин, «полугосударство» (51, т. 33, 18, 64, 166 – 172, 178, 180). У Маркса резче, чем когда-либо раньше, поставлен вопрос о том, что останется от государства в бесклассовом, коммунистическом обществе.

Напомним, что важнейшим достижением Маркса в его «Критике Готской программы» явилась классическая характеристика двух фаз коммунистического общества (19, 16 – 21; ср. 51, т. 33, 83 – 102).

Борьба Энгельса против различных враждебных или чуждых марксизму направлений – против бакунизма, прудонизма, утопизма – стимулировала выявление и развитие тех или иных сторон теории научного коммунизма. Эту теорию развивали и научные исследования Энгельса. Их основным направлением в рассматриваемый период была работа над «Диалектикой природы», замысел которой возник в мае 1873 г. В двух разделах ее («Введение» и «Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека»), написанных, соответственно, в 1875 и в середине 1876 г., Энгельс касается теории коммунистического общества. Разрабатывая проблему отличия человека от животного, он подходит к существенно новым выводам относительно роли сознания в будущем обществе.

Во второй части «Введения», где Энгельс набрасывает в крупных чертах картину исторического развития природы, он резюмирует и свои представления о возникновении и специфических особенностях человеческого общества. Вот наиболее важный для нас фрагмент:

«Вместе с человеком, – пишет Энгельс, – мы вступаем в область истории». Чем больше люди «удаляются от животных в узком смысле слова, тем в большей мере они делают свою историю сами[95], сознательно, и тем меньше становится влияние на эту историю непредвиденных последствий, неконтролируемых сил, и тем точнее соответствует исторический результат установленной заранее цели. Но если мы подойдем с этим масштабом к человеческой истории, даже к истории самых развитых народов современности, то мы найдем, что здесь все еще существует огромное несоответствие между поставленными себе целями и достигнутыми результатами, что продолжают преобладать непредвиденные последствия, что неконтролируемые силы гораздо могущественнее, чем силы, приводимые в движение планомерно. И это не может быть иначе до тех пор, пока самая существенная историческая деятельность людей, та деятельность, которая подняла их от животного состояния до человеческого, которая образует материальную основу всех прочих видов их деятельности, – производство, направленное на удовлетворение жизненных потребностей людей, т.е. в наше время общественное производство, – особенно подчинена слепой игре не входивших в их намерения воздействий неконтролируемых сил и пока желаемая цель осуществляется здесь лишь в виде исключения, гораздо же чаще осуществляются прямо противоположные ей результаты» (20, 358).

Таким образом, Энгельс констатирует, что, хотя роль сознания в истории человеческого общества и возрастает, тем не менее оно пока остается фактором подчиненным. Стихийность преобладает над сознательностью. Так было, но так будет не всегда. Наряду с трудом (производством) и на основе его – сознание отличает людей от животных. Это отличие со временем усиливается. Общество людей становится все более человеческим. Здесь мысль Энгельса примыкает к концепции Маркса о подлинно человеческом обществе будущего. Переход общества к коммунизму приведет к решающему изменению роли сознания в его развитии.

«Лишь сознательная организация общественного производства с планомерным производством и планомерным распределением может поднять людей над прочими животными в общественном отношении точно так же, как их в специфически биологическом отношении подняло производство вообще[96]. Историческое развитие делает такую организацию с каждым днем все более необходимой и с каждым днем все более возможной. От нее начнет свое летосчисление новая историческая эпоха, в которой сами люди, а вместе с ними все отрасли их деятельности, и в частности естествознание, сделают такие успехи, что это совершенно затмит все сделанное до сих пор» (20, 359).

Через год или два, в «Анти-Дюринге», Энгельс снова повторит этот свой блестящий прогноз: «будущие исторические периоды… обещают небывалый научный, технический и общественный прогресс» (20, 118).

Идеи, высказанные во «Введении», через несколько месяцев были развиты в рукописи «Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека».

Отметим здесь один частный, но важный для нас момент – объяснение того, как возникло идеалистическое мировоззрение.

Энгельс описывает, как в ходе исторического развития возрастала роль умственного труда, как дело дошло до того, что продукты деятельности головы стали казаться чем-то господствующим над человеческим обществом. «Всю заслугу быстрого развития цивилизации стали приписывать голове, развитию и деятельности мозга. Люди привыкли объяснять свои действия из своего мышления, вместо того чтобы объяснять их из своих потребностей (которые при этом, конечно, отражаются в голове, осознаются), и этим путем с течением времени возникло… идеалистическое мировоззрение…» (20, 493).

Таким образом, возникновение идеализма Энгельс объясняет как результат преувеличения, гиперболизации, абсолютизации роли сознания, умственного труда, духовного производства – того, что составляет одно из главных отличий человека от животного. Но роль сознания в жизни общества возрастает. С переходом к подлинно человеческому, коммунистическому обществу в этом отношении неизбежно должен будет произойти существенный, качественный скачок. Как изменится при этом роль сознания, соотношение общественного сознания и общественного бытия? К такому вопросу неизбежно подводит логика всех рассуждений Энгельса на эту тему. Ответ на него он сам наметит, быть может, всего несколько недель спустя в подготовительных материалах к «Анти-Дюрингу».

В 1880 г. по просьбе П. Лафарга Энгельс переработал три главы «Анти-Дюринга» в популярную брошюру «Развитие социализма от утопии к науке». По словам Маркса, она представляет собой «введение в научный социализм» (19, 245).

Брошюра отличается от соответствующих глав книги не только расположением материала, но и рядом добавлений и уточнений. Наиболее важным, с интересующей нас точки зрения, является добавление о трестах (20, 672 – 673). Важно также добавление о значении открытия материалистического понимания истории для научного обоснования социалистического мировоззрения (20, 667 – 668). Эта мысль была развита уже в статье Энгельса «Карл Маркс» (1877). Теперь же Энгельс подчеркивает, что не просто исторический процесс, а его определяющая основа – экономическая история, т.е. развитие экономической основы общества, дает ключ к пониманию предстоящей революции и, следовательно, будущего общества. Впоследствии он еще раз вернется к тому же вопросу в своей работе «К истории Союза коммунистов» (1885).

Заключительный абзац брошюры содержит прямую характеристику будущего: «Пролетарская революция, разрешение противоречий: Пролетариат берет общественную власть и обращает силой этой власти ускользающие из рук буржуазии общественные средства производства в собственность всего общества. Этим актом он освобождает средства производства от всего того, что до сих пор было им свойственно в качестве капитала, и дает полную свободу развитию их общественной природы. Отныне становится возможным общественное производство по заранее обдуманному плану. Развитие производства делает анахронизмом дальнейшее существование различных общественных классов. В той же мере, в какой исчезает анархия общественного производства, отмирает политический авторитет государства. Люди, ставшие, наконец, господами своего собственного общественного бытия, становятся вследствие этого господами природы, господами самих себя – свободными» (20, 675 – 676).

Отметим в этом резюме два уточнения по сравнению с «Анти-Дюрингом», уточнения скорее по форме, чем по существу. Но и такие уточнения отражают процесс дальнейшего прояснения представлений о будущем.

В соответствующем месте «Анти-Дюринга» было сказано: пролетариат превращает средства производства прежде всего в государственную собственность (20, 291). Теперь Энгельс уточняет: пролетариат превращает общественные средства производства в собственность всего общества. Общественные средства производства он противопоставляет в данном контексте индивидуальным средствам производства (20, 674).

Другое уточнение. В «Анти-Дюринге» было сказано: государство отмирает (20, 292). Теперь Энгельс уточняет: отмирает политический авторитет государства.

Таким образом, «Развитие социализма от утопии к науке» не просто повторяет содержание «Анти-Дюринга», но содержит ряд новых моментов.

1 марта 1883 г. Энгельс писал Бернштейну о происходившей в те годы электротехнической революции: «Это колоссальная революция… Новейшее открытие Депре, состоящее в том, что электрический ток очень высокого напряжения при сравнительно малой потере энергии можно передавать по простому телеграфному проводу на такие расстояния, о каких до сих пор и мечтать не смели, и использовать в конечном пункте, – дело это еще только в зародыше, – это открытие окончательно освобождает промышленность почти от всяких границ, полагаемых местными условиями, делает возможным использование также и самой отдаленной водяной энергии, и если вначале оно будет полезно только для городов, то в конце концов оно станет самым мощным рычагом для устранения противоположности между городом и деревней. Совершенно ясно, однако, что благодаря этому производительные силы настолько вырастут, что управление ими будет все более и более не под силу буржуазии» (35, 374).

Это было написано за две недели до смерти Маркса, а выступая 17 марта с речью на его могиле, Энгельс, в частности, отмечал, что «он следил во всех подробностях за развитием открытий в области электричества и еще в последнее время за открытиями Марселя Депре» (19, 351). Говоря о «последнем времени», Энгельс мог иметь в виду и ноябрь 1882 г., когда они с Марксом обсуждали открытие французского физика в своей переписке (35, 85, 89). Но он мог иметь в виду и те дни, когда писал об этом открытии Бернштейну, – последние дни Маркса. Энгельс посещал его ежедневно. Возможно, что они снова обсуждали открытие, которое в будущем должно было стать мощным рычагом для устранения противоположности между городом и деревней.

14 марта 1883 г. Маркса не стало.

Потрясенный смертью друга, Энгельс писал в те дни ближайшим друзьям и единомышленникам: «Самый могучий ум нашей партии перестал мыслить, самое сильное сердце, которое я когда-либо знал, перестало биться… Человечество стало ниже на одну голову и притом на самую значительную из всех, которыми оно в наше время обладало» (35, 384, 386).

В речи на могиле Маркса Энгельс говорил о двух его великих открытиях, о Марксе как ученом и революционере. Он кончил словами: «И имя его и дело переживут века!» (19, 350 – 352).

Ситуация изменилась. Энгельс остался один. На его плечи легла теперь вся тяжесть труда по руководству международным рабочим движением. Наряду с прежними задачами появилась еще одна: усиленное разъяснение теории Маркса. Она сочеталась с необходимостью опубликовать тысячи страниц его неизданных рукописей, и в первую очередь II, III и IV тома «Капитала». Ради этого Энгельс вынужден был прервать свои собственные исследования, в том числе главное из них – работу над «Диалектикой природы».

В последний период жизни Энгельс все чаще и чаще задумывался о будущем революционного движения, его мысленный взор все чаще обращался к различным проблемам будущего общества. Рассмотрим его наиболее важные высказывания по основным вопросам теории коммунистического общества в той хронологической последовательности, в какой проблемы будущего приобретали для Энгельса актуальное значение, в какой они выдвигались для него в эти годы на передний план.

Вскоре после смерти Маркса, в начале апреля 1883 г. Энгельс получил письмо от Филиппа Ван-Паттена, секретаря Центрального рабочего cоюза в Нью-Йорке, который просил разъяснить отношение Маркса к анархизму. Энгельс ответил ему 18 апреля, а в мае опубликовал этот ответ в составе второй части своей статьи «К смерти Карла Маркса» на страницах газеты «Sozialdemokrat» – центрального органа социал-демократической партии Германии. Речь идет о проблеме государства в его отношении к пролетарской революции и коммунистическому обществу.

«Маркс и я, – пишет Энгельс, – с 1845 г.[116] держались того взгляда, что одним из конечных результатов грядущей пролетарской революции будет постепенное отмирание политической организации, носящей название государство… Но в то же время мы всегда[117] держались того взгляда, что для достижения этой и других, гораздо более важных целей грядущей социальной революции рабочий класс должен прежде всего овладеть организованной политической властью государства и с ее помощью подавить сопротивление класса капиталистов и организовать общество по-новому[118]… Правда, это государство требует очень значительных изменений, прежде чем оно сможет выполнять свои новые функции… Анархисты ставят все на голову. Они заявляют, что пролетарская революция должна начать с упразднения политической организации государства…» (19, 359 – 360; ср. 36, 9).

Письмо Бернштейну от 28 января 1884 г. органически дополняет этот ответ (36, 81 – 82).

И в том и в другом письме Энгельс подчеркивает, что идея исчезновения государства в будущем возникла в марксизме очень рано, еще в период его становления, самостоятельно, а не под влиянием анархизма. В письме Ван-Паттену он указывает на главное отличие марксистского учения о государстве от анархизма – понимание необходимости периода диктатуры пролетариата и отмирания государства как определенного процесса (ср. 51, т. 33, 112 – 113). Энгельс ясно указывает на две функции пролетарского государства: подавление сопротивления класса капиталистов и организация общества по-новому, экономическое преобразование общества. Это, очевидно, новый момент.

Проследим эту тему и дальше, посмотрим, как она развивалась на протяжении всего последнего периода жизни и деятельности Энгельса.

В начале 1884 г. вопрос о государстве он будет специально разрабатывать в книге «Происхождение семьи, частной собственности и государства». В ней он затронет и вопрос о будущем государства.

В начале 1886 г. Энгельс познакомился с книжкой голландского социалиста Ф.Д. Ньювенгейса «Как правят нашей страной». В связи с этим Энгельс затронул вопрос о необходимости разрушения бюрократически организованной государственной машины для перехода от капитализма к коммунизму (социализму) – вопрос, который был специально разработан Марксом в 1871 г. при изучении и обобщении опыта Парижской Коммуны в его работе «Гражданская война во Франции». 4 февраля Энгельс пишет Ньювенгейсу (письмо было впервые опубликовано в 1934 г.): «Голландия, кроме Англии и Швейцарии, единственная западноевропейская страна, которая в XVI – XVIII столетиях не была абсолютной монархией и имеет благодаря этому некоторые преимущества, в частности – остатки местного и провинциального самоуправления без настоящей бюрократии во французском или прусском духе. Это большое преимущество для развития национального характера, а также и для последующего развития; произведя сравнительно немного изменений, трудящийся [народ] мог бы установить здесь свободное самоуправление, которое должно быть нашим лучшим орудием при преобразовании способа производства. Ничего этого нет ни в Германии, ни во Франции – там это придется еще создавать заново» (36, 368 – 369).

Характер существующего в данной стране государства в значительной мере определяет и способ предстоящего революционного преобразования общества. Наличие централизованной военно-бюрократической государственной машины обусловливает немирный путь развития революции. Наоборот, отсутствие такой развитой государственной машины дает возможность осуществить революционные преобразования относительно мирным путем, мирными средствами.

В свое время эту мысль развивал Маркс в речи, с которой он выступил на следующий день после закрытия Гаагского конгресса I Интернационала – на митинге в Амстердаме 8 сентября 1872 г. «Рабочий, – говорил он, – должен со временем захватить в свои руки политическую власть, чтобы установить новую организацию труда… Но мы никогда не утверждали, что добиваться этой цели надо повсюду одинаковыми средствами. Мы знаем, что надо считаться с учреждениями, нравами и традициями различных стран; и мы не отрицаем, что существуют такие страны, как Америка, Англия, и если бы я лучше знал ваши учреждения, то может быть прибавил бы к ним и Голландию, в которых рабочие могут добиться своей цели мирными средствами. Но даже если это так, то мы должны также признать, что в большинстве стран континента рычагом нашей революции должна послужить сила; именно к силе придется на время прибегнуть, для того чтобы окончательно установить господство труда» (18, 154)[119].

Мы видим, что мысль, высказанная в письме Энгельса, непосредственно примыкает к данной концепции Маркса и развивает ее.

Впоследствии изменения исторических условий определяли и дальнейшее развитие марксистской теории по вопросу о путях и средствах осуществления пролетарской революции.

В 1918 г., выступая против Каутского, Ленин подчеркивал это изменение исторических условий: «Ссылка на то, что Маркс в 70-х годах допускал возможность мирного перехода к социализму в Англии и Америке, есть довод софиста, то есть, проще говоря, мошенника, который жульничает при помощи цитат и ссылок. Bo-1-x, эту возможность Маркс и тогда считал исключением. Bo-2-x, тогда не было еще монополистического капитализма, т.е. империализма. В-3-х, именно в Англии и Америке не было тогда – (теперь есть) – военщины как главного аппарата буржуазной государственной машины» (51, т. 37, 104).

Ленин отнюдь не абсолютизировал необходимость немирного пути революционных преобразований вне зависимости от условий места и времени. «Мирное развитие какой бы то ни было революции вообще вещь чрезвычайно редкая и трудная», – писал он в сентябре 1917 г. Но вместе с тем он считал, что в сложившихся тогда условиях русской революции, «в такой стране, в такой исключительный исторический момент мирное развитие революции при переходе всей власти к Советам возможно и вероятно» (51, т. 34, 222 – 223).

В ходе дальнейшего исторического развития, в период после второй мировой войны коммунистические партии пришли к выводу, что в ряде стран при определенных условиях снова становится возможным революционное преобразование общества мирным путем.

В конце 1889 г. Энгельс вновь касается вопроса о соотношении мирных и немирных средств в пролетарской революции. 18 декабря он пишет Герсону Триру в Копенгаген: «У нас единое мнение в вопросе о том, что пролетариат не может завоевать политическое господство – единственную дверь в новое общество – без насильственной революции… Отвлекаясь от вопроса морали – об этом пункте здесь речи нет, и я его поэтому оставляю в стороне, – для меня как революционера пригодно всякое средство, ведущее к цели[120], как самое насильственное, так и то, которое кажется самым мирным» (37, 274 – 275).

Сопоставим две крайние точки: определение коммунизма, данное Энгельсом в 1846 г. – «не признавать другого средства осуществления этих целей, кроме насильственной демократической революции» (27, 60), – и это его письмо 1889 г. Основа осталась та же. И там и здесь – «пролетариат не может завоевать политическое господство… без насильственной революции» – признается необходимость насильственной революции. Но появилось и нечто новое. Теперь за этим общим тезисом стоит уже допущение (в виде исключения) возможности мирного пути развития революции (Америка, Англия, Голландия, Швейцария). Тем самым решение проблемы становится более конкретным, гибким, диалектичным.

Суть дела, очевидно, сводится к следующему. Нельзя отождествлять насильственную революцию с вооруженным восстанием, гражданской войной – вообще с вооруженной борьбой. Без насилия – в той или иной форме – революция в условиях антагонистического классового общества, очевидно, вообще невозможна. Всякая социальная революция в этих условиях неизбежно становится насильственной революцией. Но средства (способ), которыми она осуществляется, могут быть, в зависимости от условий, самыми различными – как немирными, так и мирными. Вот, очевидно, почему в рассматриваемом письме Энгельс говорит о средствах, которые кажутся мирными. Ведь это – мирные средства для осуществления насильственной революции.

Вопрос о сломе старой государственной машины, косвенным образом затронутый в письме к Триру, в начале 1891 г. был обстоятельно рассмотрен Энгельсом во введении к работе Маркса «Гражданская война во Франции». Энгельс не говорит здесь ничего принципиально нового, но он очень резко подчеркивает основные выводы, к которым пришел Маркс в 1871 г. и которые 20 лет спустя сохраняют полную силу. Ленин считал это введение «последним словом марксизма» по вопросу об уроках Коммуны (51, т. 33, 75). Оно датировано 18 марта 1891 г. – днем двадцатой годовщины Парижской Коммуны. В заключительной части его (22, 199 – 201) Энгельс пишет:

«Коммуна должна была с самого начала признать, что рабочий класс, придя к господству, не может дальше хозяйничать со старой государственной машиной; что рабочий класс, дабы не потерять снова своего только что завоеванного господства, должен, с одной стороны, устранить всю старую, доселе употреблявшуюся против него, машину угнетения, а с другой стороны, должен обеспечить себя против своих собственных депутатов и чиновников, объявляя их всех, без всякого исключения, сменяемыми в любое время».

Затем Энгельс кратко описывает процесс отчуждения государства от общества: «В чем состояла характерная особенность прежнего государства? Первоначально общество путем простого разделения труда создало себе особые органы для защиты своих общих интересов. Но со временем эти органы, и главный из них – государственная власть, служа своим особым интересам, из слуг общества превратились в его повелителей… Именно в Америке лучше всего можно видеть, как развивается это обособление государственной власти от общества…»

Об отчуждении государства от общества Маркс и Энгельс писали еще в «Немецкой идеологии»[121]. Но там это явление рассматривалось в самом общем виде, как результат частной собственности, классового разделения труда, разделения общества на противоположные классы. Из этого следовало, что с уничтожением частной собственности и классов, с переходом к коммунизму отчуждение государственной власти исчезнет по той простой причине, что исчезнет само государство. А как будет в переходный период, в период диктатуры пролетариата? Этот вопрос тогда вообще не рассматривался.

Четверть века спустя Парижская Коммуна дала практический материал для нового обобщения, для постановки и решения вопроса – как предотвратить возможное отчуждение пролетарского государства, его возможное обособление от общества.

«Против этого неизбежного во всех существовавших до сих пор государствах превращения государства и органов государства из слуг общества в господ над обществом Коммуна применила два безошибочных средства. Во-первых, она назначала на все должности, по управлению, по суду, по народному просвещению, лиц, выбранных всеобщим избирательным правом, и притом ввела право отзывать этих выборных в любое время по решению их избирателей. А во-вторых, она платила всем должностным лицам, как высшим, так и низшим, лишь такую плату, которую получали другие рабочие…

Победивший пролетариат, так же, как и Коммуна, вынужден будет немедленно отсечь худшие стороны этого зла, до тех пор, пока поколение, выросшее в новых, свободных общественных условиях, окажется в состоянии выкинуть вон весь этот хлам государственности».

Эти последние слова во всяком случае бесспорно свидетельствуют о том, что для всего периода от установления диктатуры пролетариата до полного отмирания государства Энгельс считал необходимым осуществление особых мер, чтобы предотвратить возможное обособление государственной власти от общества. Вслед за Марксом он одобрял меры, принятые с этой целью Парижской Коммуной. В том же направлении работала и мысль Ленина – и тогда, когда он писал свою гениальную книгу «Государство и революция», и тогда, когда, как свое завещание, он диктовал свои последние статьи (см., например, 51, т. 33, 42 – 44, 48 – 50, 109, 114 – 117, 238 – 241).

Через месяц, имея в виду опять-таки период диктатуры пролетариата, Энгельс подчеркивал, что во всяком случае он будет очень полезен в нравственном отношении: «Возможен новый общественный строй, – писал он 30 апреля 1891 г. во введении к работе Маркса „Наемный труд и капитал“, – при котором исчезнут современные классовые различия и при котором – по-видимому, после короткого, связанного с некоторыми лишениями, но во всяком случае очень полезного в нравственном отношении переходного времени – средства для существования, пользования радостями жизни, получения образования и проявления всех физических и духовных способностей в равной мере, со все возрастающей полнотой будут предоставлены в распоряжение всех членов общества благодаря планомерному использованию и дальнейшему развитию уже существующих огромных производительных сил, при одинаковой для всех обязанности трудиться…» (22, 212).

Вопрос о признании необходимости диктатуры пролетариата стал особенно актуален в 1891 г., когда в Германии социал-демократическая партия должна была принять новую программу. В январе Энгельс добился опубликования Марксовой «Критики Готской программы». В июне он подверг критическому разбору проект будущей Эрфуртской программы. Рукопись Энгельса «К критике проекта социал-демократической программы 1891 года» содержит важные положения, развивающие марксистскую теорию пролетарской революции.

Оппортунисты, пишет Энгельс, убеждают самих себя и партию в том, что «современное общество врастает в социализм»[122]. «Можно себе представить, что старое общество могло бы мирно врасти в новое в таких странах, где народное представительство сосредоточивает в своих руках всю власть, где конституционным путем можно сделать все, что угодно, если только имеешь за собой большинство народа: в демократических республиках, как Франция и Америка, в таких монархиях, как Англия… Но в Германии… провозглашать нечто подобное, и притом без всякой надобности, значит снимать фиговый листок с абсолютизма и самому становиться для прикрытия наготы» (22, 236 – 239). Как видим, развивая мысль о возможности мирного способа осуществления революции, Энгельс называет теперь еще и Францию, как страну, в которой вариант мирного преобразования «можно себе представить» (ср. 51, т. 33, 69).

Наконец, Энгельс ставит здесь вопрос о форме диктатуры пролетариата: «демократическая республика… является даже специфической формой для диктатуры пролетариата» (22, 237, 239; ср. 39, 184). Как известно, деятели II Интернационала, в частности Каутский, пытались в оппортунистическом духе извратить это высказывание Энгельса. Ленин не только дал подлинно революционную интерпретацию этого положения, но, опираясь на новый исторический опыт революционного движения в России, развил дальше марксистское учение о форме диктатуры пролетариата, открыл республику Советов как специфически новую форму пролетарского государства и вместе с тем указал на возможное многообразие политических форм перехода от капитализма к коммунизму, сущностью которых будет диктатура пролетариата (51, т. 26, 354 – 355; т. 30, 123; т. 31, 162; т. 33, 35, 70 – 74; т. 35, 162).

Мы видели, что в «Происхождении семьи…» Энгельс точно определяет экономическую задачу коммунистического преобразования общества: обобществление средств производства. На протяжении всего периода после смерти Маркса он настойчиво проводит эту мысль как одно из центральных положений марксистской программы. Ведь речь шла о введении основного экономического требования научного коммунизма в программы формирующихся социалистических партий. Особенно частым повторение данного требования становится в 90-е годы (21, 336 – 337, 347 – 348; 22, 434, 531 – 532, 563, 567; 37, 380 – 381, 387; 38, 133, 172, 185; 39, 159, 228, 239, 242, 245 – 246).

Наиболее сильно значение этого положения Энгельс подчеркнул в своем последнем произведении – во введении к работе Маркса «Классовая борьба во Франции», – написанном за пять месяцев до смерти: в этой работе Маркса, указал он, «впервые дана формула, в которой рабочие партии всех стран мира единогласно кратко резюмируют свое требование экономического преобразования» (22, 531 – 532).

Обобществление средств производства Энгельс обычно рассматривает как превращение всех средств производства в собственность всего общества в целом. В таком смысле оно равноценно уничтожению классов, т.е. всех классовых различий. Поэтому в качестве главного требования коммунистов наряду с обобществлением средств производства Энгельс указывает также и уничтожение классов (21, 173; 22, 235, 243, 498).

«Наше первое требование – обобществление всех средств и орудий производства». «Уничтожение классов – наше основное требование» (22, 567, 235).

Экономической основой обобществления средств производства является развитие крупного, общественного по своему характеру машинного производства. Поэтому, конкретизируя общее требование, Энгельс указывает, что первоначально должно быть обобществлено только крупное производство. Это он подчеркивает, например, в двух письмах 1890 и 1891 гг. Крупную промышленность и крупное земледелие, говорит он в одном из них, можно будет обобществить очень быстро; остальное, быстрее или медленнее, последует за этим (37, 381; 38, 185).

По мере развития рабочего движения все большую актуальность приобретал вопрос об аграрной программе марксистов. Об этом свидетельствовали выступление Энгельса на заседании Генерального Совета I Интернационала 5 декабря 1871 г. (49, V, 220 – 221), ряд его высказываний 1880 – 1883 гг. (22, 298; 34, 360; 19, 280, 305, 344 – 345). В 80-х и главным образом в начале 90-х годов вопрос стал еще более актуальным. С этими объективными обстоятельствами связано и развитие соответствующего раздела теории научного коммунизма.

В трех письмах к Бебелю 12 и 30 декабря 1884 г. и 20 – 23 января 1886 г. Энгельс поднимает вопрос о кооперативном производстве в сельском хозяйстве, а также в промышленности.

Во втором письме он прямо говорит, что кооперативное движение должно подготавливать «постепенный переход всего производства на кооперативные рельсы» (курсив наш).

В третьем письме, излагая свои взгляды наиболее обстоятельно, он подчеркивает: «А что при переходе к полному коммунистическому хозяйству[128] нам придется в широких размерах применять в качестве промежуточного звена кооперативное производство, – в этом Маркс и я никогда не сомневались. Но дело должно быть поставлено так, чтобы общество – следовательно, на первое время государство – сохранило за собой собственность на средства производства и, таким образом, особые интересы кооперативного товарищества не могли бы возобладать над интересами всего общества в целом» (36, 218, 224 – 225, 360 – 361).

Это письмо было опубликовано впервые только в 1932 году. Оно очень важно. В сопоставлении с двумя предыдущими оно дает целостное представление о взглядах Энгельса.

Совершенно очевидно, что преобразование крупной земельной собственности, крупных государственных или помещичьих хозяйств, в которых развились капиталистические отношения, Энгельс представлял себе следующим образом. Земля передается в собственность всего общества, следовательно, первоначально в собственность пролетарского государства. На этой земле сельскохозяйственные рабочие организуют кооперативные производственные товарищества, которые самостоятельно, но под руководством государства ведут хозяйство. Государство остается собственником земли, которую оно передает в пользование кооперативу. Таким образом, особые интересы кооперативного товарищества не могут возобладать над общими интересами всего общества в целом. Кооперативное производство является промежуточным звеном, переходной формой к полному коммунистическому хозяйству.

Все сказанное относится пока к сельскому хозяйству. Но в двух последних письмах Энгельс явно говорит также и о кооперативном производстве в промышленности как о промежуточном звене при переходе к полному коммунистическому хозяйству. Энгельс говорит, что Маркс и он никогда не сомневались в том, что на этом этапе кооперативное производство – очевидно, не только в сельском хозяйстве, но и в промышленности – придется применять в широких размерах. Но средства производства должны будут оставаться в собственности государства.

Известно, какое огромное значение кооперации после победы социалистической революции в нашей стране придавал Ленин. Достаточно напомнить его важнейшее определение: «строй цивилизованных кооператоров при общественной собственности на средства производства, при классовой победе пролетариата над буржуазией – это есть строй социализма» (51, т. 45, 373).

Вопрос о способе преобразования мелкой земельной собственности стал особенно актуален в последние годы жизни Энгельса. Необходимость всерьез рассмотреть эту проблему возникла в связи с обсуждением аграрного вопроса на съездах французской Рабочей партии в сентябре и Социал-демократической партии Германии в октябре 1894 г. В конце августа Энгельс писал Лафаргу: «Два последних съезда займутся вопросом о крестьянах и сельскохозяйственных рабочих… Самая важная задача – это объединение мелких собственников в сельскохозяйственные ассоциации для обработки земли совместно и в крупном масштабе» (39, 247 – 248).

Предположения Энгельса о склонности обеих партий к оппортунистическому решению аграрного вопроса в результате работы обоих съездов подтвердились. 12 ноября Энгельс выступил с заявлением по этому поводу (22, 499 – 500), а затем, между 15 и 22 ноября, написал для теоретического журнала германской социал-демократии «Neue Zeit» одну из лучших своих работ – статью «Крестьянский вопрос во Франции и Германии».

Во введении он констатирует, что в настоящее время у социалистов встал повсюду на очередь крестьянский вопрос. В этом нет ничего удивительного. Ведь в большинстве стран Европы «крестьянин является весьма существенным фактором населения, производства и политической силы». На западе выросла могучая социалистическая рабочая партия. «Завоевание политической власти социалистической партией стало делом недалекого будущего. Но чтобы завоевать политическую власть, эта партия должна сначала из города пойти в деревню, должна сделаться силой в деревне». А для этого она должна иметь ясное понимание положения и перспектив развития крестьянства (22, 503 – 504).

В первой главе Энгельс подвергает подробному критическому разбору аграрную программу, принятую на съезде французских социалистов.

Во второй главе он дает свое решение крестьянского вопроса. Отношение пролетарской партии к данной проблеме он дифференцирует применительно к различным классовым слоям в деревне: к сельскохозяйственным рабочим, батракам, к мелким крестьянам, к средним и крупным крестьянам, к крупным землевладельцам. Наибольшее внимание он уделяет вопросу об отношении к мелкому крестьянству.

«Каково же наше отношение к мелкому крестьянству? И как должны мы с ним поступить в тот день, когда в наши руки попадет государственная власть?..

Обладая государственной властью, мы и не подумаем о том, чтобы насильно экспроприировать мелких крестьян (с вознаграждением или нет, это безразлично), как это мы вынуждены сделать с крупными землевладельцами. Наша задача по отношению к мелким крестьянам состоит прежде всего в том, чтобы их частное производство, их собственность перевести в товарищескую, но не насильно, а посредством примера, предлагая общественную помощь для этой цели…

При соединении парцелл и при ведении крупного хозяйства на всей соединенной площади часть занятых раньше рабочих рук окажется излишней; в этом сбережении труда и состоит одно из главных преимуществ крупного хозяйства». Затем необходимо будет «постепенно перевести крестьянское товарищество в высшую форму и сравнять права и обязанности как товарищества в целом, так и его отдельных членов с правами и обязанностями остальных частей всего общества. Как осуществить это в частностях, в каждом отдельном случае, будет уже зависеть от обстоятельств данного случая и от тех обстоятельств, при которых мы завоюем политическую власть…

Мы… стоим решительно на стороне мелкого крестьянина; мы предпримем все в пределах возможного, чтобы сделать его участь более сносной, чтобы облегчить ему переход к товариществу, если он на это решается, и даже дать ему отсрочку для размышления на своей парцелле, если он не может еще принять такого решения… Чем больше число крестьян, которых мы избавим от действительного превращения в пролетариев и которых мы сможем привлечь на свою сторону еще как крестьян, тем скорее и легче совершится общественный переворот…»[129].

Затем Энгельс переходит к более крупным крестьянам: «Там, где преобладают средние и крупные крестьяне и где ведение хозяйства повсюду требует помощи батраков и батрачек, там дело обстоит совершенно иначе. Рабочая партия, конечно, должна отстаивать в первую очередь интересы наемных рабочих, то есть батраков, батрачек и поденщиков».

Мы можем, говорит Энгельс об этой категории крестьян, «только порекомендовать и здесь объединение их хозяйств в товарищества, в которых можно было бы все больше и больше устранять эксплуатацию наемного труда и которые можно было бы постепенно превратить в обладающие равными правами и обязанностями составные части великого общенационального производственного товарищества. Если эти крестьяне поймут неизбежность гибели их нынешнего способа производства и сделают из этого необходимые выводы, то они придут к нам, и нашей обязанностью будет насколько возможно облегчить также и им переход к новому способу производства… От насильственной экспроприации, вероятно, мы и тут откажемся…».

В заключение Энгельс касается судьбы крупного землевладения: «Совсем просто обстоит дело только с крупным землевладением. Здесь перед нами совершенно неприкрытое капиталистическое предприятие… Как только наша партия овладеет государственной властью, ей надо будет просто экспроприировать крупных землевладельцев, точно так же как промышленных фабрикантов. Произойдет ли эта экспроприация с выкупом или без него, будет зависеть большей частью не от нас, а от тех обстоятельств, при которых мы придем к власти, а также, в частности, и от поведения самих господ крупных землевладельцев. Мы вовсе не считаем, что выкуп недопустим ни при каких обстоятельствах; Маркс высказывал мне – и как часто! – свое мнение, что для нас было бы всего дешевле, если бы мы могли откупиться от всей этой банды[130]. Однако здесь мы не будем этого касаться. Возвращенные таким образом обществу крупные имения мы будем передавать в пользование под контролем общества организующимся в товарищества сельскохозяйственным рабочим, которые обрабатывают их уже и в настоящее время. На каких условиях мы будем их передавать, об этом теперь ничего определенного сказать еще нельзя. Во всяком случае, превращение капиталистического хозяйства в общественное здесь уже вполне подготовлено и может быть произведено сразу…» (22, 518 – 524).

Как видим, Энгельс дает в этой работе весьма конкретное решение проблемы. Но дважды он предостерегает от попыток дальнейшей конкретизации: «здесь не место входить в подробности…», «об этом теперь ничего определенного сказать еще нельзя…»

Развитая здесь концепция представляет значительный шаг вперед в разработке аграрного вопроса и вместе с тем последнее слово Энгельса по данному вопросу.

Следующий шаг в том же направлении был сделан уже Лениным. Завершением этого нового этапа явился ленинский кооперативный план, существенные черты которого ясно просматриваются в концепции Энгельса.

Теперь мы переходим к чрезвычайно важному и интересному вопросу – к специфически диалектическим представлениям Энгельса о будущем.

27 января 1886 г. в ответ на просьбу дать краткое изложение основных экономических, социальных и политических требований, выдвигаемых социалистами, Энгельс пишет английскому социалисту Эдуарду Пизу:

«Партия, к которой я принадлежу, не выдвигает никаких раз навсегда готовых предложений. Наши взгляды на черты, отличающие будущее некапиталистическое общество от общества современного, являются точными выводами из исторических фактов и процессов развития[131] и вне связи с этими фактами и процессами не имеют никакой теоретической и практической ценности» (36, 363 – 364, курсив наш).

Что это значит?

Во-первых, это означает, конечно, что методология марксистского предвидения будущего исходит из анализа исторических фактов и процессов развития. Эту особенность марксистской методологии мы уже неоднократно имели возможность наблюдать.

Но, во-вторых, это означает и нечто большее. Если представления о будущем строятся исходя из анализа наличных исторических фактов и процессов развития, значит, с изменением данных фактов и процессов или с углублением их анализа должны неизбежно изменяться и выводимые таким путем представления о будущем. Одним словом, с развитием общества и средств познания должны развиваться и представления о будущем обществе.

Отсюда следует, что теория коммунистического общества, созданная в середине XIX века, не может оставаться абсолютно неизменной во второй половине XX века. Ибо главным принципом ее является материалистическая диалектика. И именно развитие есть способ существования марксизма.

Отсюда следует также, что в зависимости от уровня развития общества, с которого оно осуществит переход к коммунизму, будет находиться и характер самого коммунистического общества (минимальным уровнем является, конечно, достаточно высокое развитие крупной промышленности, крупного машинного производства).

Диалектический характер марксистской теории будущего общества выражается не только в ее методологии, но и в ее содержании. В ряде писем и выступлений 90-х годов Энгельс касается вопроса о развитии самого будущего общества.

Так, по поводу дискуссии, происходившей на страницах одной берлинской газеты, он пишет 5 августа 1890 г. Конраду Шмидту:

«Вот также в „Volks-Tribüne“ происходила дискуссия о распределении продуктов в будущем обществе – будет оно происходить соответственно количеству труда или иначе… Но, как ни странно, никому не пришло в голову, что ведь способ распределения существенным образом зависит от того, какое количество продуктов подлежит распределению, и что это количество, конечно, меняется в зависимости от прогресса производства и организации общества, а следовательно, должен меняться и способ распределения. Но все участники дискуссии рассматривают „социалистическое общество“ не как что-то постоянно меняющееся и прогрессирующее, а как нечто стабильное, раз навсегда установленное, что должно, следовательно, иметь также раз навсегда установленный способ распределения. Но если рассуждать здраво, то можно все-таки: 1) попытаться отыскать способ распределения, с которого будет начато, и 2) постараться найти общую тенденцию дальнейшего развития. Но об этом я во всей дискуссии не нахожу ни слова» (37, 370 – 371).

Это – то самое письмо, где Энгельс заявляет: «наше понимание истории есть прежде всего руководство к изучению», т.е. не догма, а метод изучения[132]. Отсюда и взгляд на будущее – очевидно, коммунистическое – общество как на общество, «постоянно меняющееся и прогрессирующее», где поэтому будет меняться и способ распределения. Отсюда и чисто методологический совет: не впадая в утопию, попытаться определить начало и общую тенденцию дальнейшего развития.

Тематически к данному письму примыкает ответ Энгельса на вопрос одного немецкого общественного деятеля Отто Бёнигка, относительно возможности социалистических преобразований при существовавших тогда условиях. Письмо датировано 21 августа 1890 г., а впервые оно было опубликовано совсем недавно, в 1964 г. Для теории научного коммунизма оно имеет выдающееся значение. Рассмотрим его основную часть.

«На ваши вопросы, – пишет Энгельс, – я могу ответить лишь коротко и в общих чертах – иначе, чтобы ответить на первый вопрос, мне пришлось бы написать целый трактат.

I. Так называемое „социалистическое общество“ не является, по моему мнению, какой-то раз навсегда данной вещью, а как и всякий другой общественный строй его следует рассматривать как подверженное постоянным изменениям и преобразованиям. Решающее его отличие от нынешнего строя состоит, конечно, в организации производства на основе общей собственности сначала отдельной нации на все средства производства[133]. На пути осуществления завтра же этого переворота – речь идет о постепенном осуществлении – я не вижу совершенно никаких трудностей… Конечно, нам не хватает еще техников, агрономов, инженеров, химиков, архитекторов и т.д., но на худой конец мы можем купить их для себя так же, как это делают капиталисты… Но за исключением этих специалистов, к которым я отношу также и школьных учителей, мы прекрасно можем обойтись без остальных „образованных“…

Латифундии ост-эльбских юнкеров без труда могут быть при надлежащем техническом руководстве переданы в аренду нынешним поденщикам и батракам и обрабатываться на коллективных началах…

Самой большой помехой будут мелкие крестьяне…

Итак, имея достаточное количество приверженцев среди масс, крупную промышленность и крупное земледелие типа латифундий можно будет обобществить очень быстро, поскольку политическая власть будет находиться в наших руках. Остальное, быстрее или медленнее, последует за этим. А с крупным производством мы будем хозяевами положения» (37, 380 – 381).

Здесь перед нами целый комплекс идей. Жаль, конечно, что Энгельсу не пришлось «написать целый трактат» на данную тему. Но и сказанное здесь «лишь коротко и в общих чертах» в высшей степени интересно.

Как и в письме Шмидту за две недели до этого, Энгельс особо подчеркивает одну центральную мысль: «социалистическое общество» (имеется в виду будущее, коммунистическое общество) не есть нечто раз навсегда установленное, наоборот, оно будет постоянно изменяться и развиваться.

И Энгельс в разных направлениях конкретизирует это общее положение. За основу он берет главное – развитие формы собственности. Решающее отличие будущего общества – общая собственность на средства производства. На этой новой основе будет организовано производство. С развитием способа производства будет развиваться и способ распределения.

Энгельс различает последовательные стадии становления и развития общей собственности на средства производства. Он подчеркивает, что коммунистическое преобразование общества, точнее говоря переворот в отношениях собственности, будет осуществляться постепенно. И он будет проходить ряд стадий. В результате общественная собственность всего человеческого общества охватит все средства производства.

Мы видели, что, по мысли Маркса и Энгельса, при переходе к полному коммунизму в качестве промежуточного звена будет широко применяться кооперативное производство, но на основе собственности всего общества на средства производства. И Энгельс отмечал уже, что эта собственность всего общества будет сначала выступать в форме государственной собственности, а затем – очевидно, с отмиранием государства – превратится, так сказать, в чисто общественную форму всеобщей собственности.

Теперь Энгельс различает развитие формы общей собственности на средства производства еще и в другом плане: сначала общая собственность в пределах одной страны, а затем в конечном счете, очевидно, в масштабах всего земного шара, всего человеческого общества (так сказать, национальная собственность превратится в планетарную, или общечеловеческую, всечеловеческую собственность).

В дополнение к этому, как и прежде, Энгельс различает определенную последовательность и различные темпы преобразования частной собственности в общественную. Установив свое политическое господство, пролетариат очень быстро может обобществить крупное производство – крупную промышленность и крупное земледелие, поскольку материальные предпосылки такого обобществления уже существуют: крупное машинное производство стало уже по своему характеру общественным производством. Обобществив крупное производство, пролетариат становится – уже не только политически, но и экономически – хозяином положения.

Обобществление остальных средств производства, быстрее или медленнее, последует за этим. Наиболее сложной проблемой будет обобществление производства мелких крестьян. Решение этой проблемы Энгельс наметил через три года в работе «Крестьянский вопрос во Франции и Германии».

Характерно, что, запрашивая Энгельса, Бёнигк ссылался на известную отсталость – отсутствие соответствующего сознания трудящихся масс в Германии. Отсюда – вопрос о возможности и целесообразности социалистических преобразований при данных условиях. В своем ответе Энгельс учитывает возможность использовать (в первое время) буржуазных специалистов. Много лет спустя к аналогичному результату пришел и Ленин, борясь против псевдонаучных воззрений о невозможности социалистических преобразований в отсталой России. А на первую постановку вопроса об использовании буржуазных специалистов в письме Энгельса Марксу ок. 20 июля 1851 г. Ленин обратил внимание еще в 1913 г. (52, 245 – 246).

Мы уже видели, как вопрос о постоянном изменении и развитии будущего общества был затронут в письме Энгельса Конраду Шмидту 5 августа 1890 г. Через год этот вопрос в несколько иной форме снова возник в их переписке. 1 июля 1891 г., отвечая на письма Шмидта, Энгельс касается той же темы:

«Второй Ваш план – переходные этапы к коммунистическому обществу – стоит того, чтобы над ним поразмыслить, но я бы Вам посоветовал: nonum prematur in annum[134]; это самый трудный вопрос из всех, какие только существуют, так как условия беспрерывно меняются…» (38, 108; ср. 51, т. 33, 99).

Здесь привлекают внимание не только признание важности и трудности проблемы переходных этапов к коммунистическому обществу, но и нечто большее. Как глубокий и последовательный диалектик, Энгельс считает, что способ перехода к коммунизму (в данном случае этапы такого перехода) зависит от постоянно меняющихся условий, при которых может начаться революционный процесс. Поэтому не однозначен, а постоянно изменяется и способ предстоящего перехода к коммунизму.

Как видим, такая концепция прямо вытекает из того, что Энгельс говорил в своем письме к Пизу, с рассмотрения которого мы и начали данную тему.

Заключительным штрихом этой линии развития взглядов Энгельса на будущее является одно его высказывание в интервью, которое за два года до смерти, 11 мая 1893 г., он дал корреспонденту французской газеты «Figaro» и которое на русском языке было впервые опубликовано только в 1962 г.

На вопрос:

– А какую вы, немецкие социалисты, ставите себе конечную цель?

Энгельс, по словам корреспондента, ответил:

– У нас нет конечной цели. Мы сторонники постоянного, непрерывного развития, и мы не намерены диктовать человечеству какие-то окончательные законы. Заранее готовые мнения относительно деталей организации будущего общества? Вы и намека на них не найдете у нас. Мы будем уже удовлетворены, когда нам удастся передать средства производства в руки всего общества… (22, 563).

Слова Энгельса переданы, судя по всему, точно. Три органически взаимосвязанные темы воспроизведены здесь так, как они неоднократно развивались основоположниками научного коммунизма: понимание постоянного развития будущего общества, принципиальный отказ от всяких попыток найти раз навсегда данные решения проблем будущего развития, принципиальный отказ от чрезмерной детализации представлений о будущем обществе. Все это крайне типично для подлинно научной, марксистской теории будущего общества.

В 90-х годах Энгельс уделил большое внимание национальному вопросу и связанному с ним вопросу об интернациональном характере предстоящей пролетарской революции. Вместе с этой серией его высказываний приведем здесь и одно более раннее, тематически с ними связанное. Еще 12 сентября 1882 г., отвечая на вопрос Каутского, Энгельс писал ему:

«По моему мнению, собственно колонии, то есть земли, занятые европейским населением, Канада, Кап[135], Австралия, все станут самостоятельными; напротив, только подчиненные земли, занятые туземцами, Индия, Алжир, голландские, португальские, испанские владения, пролетариату придется на время перенять и как можно быстрее привести к самостоятельности. Как именно развернется этот процесс, сказать трудно[136]. Индия, может быть, сделает революцию, даже весьма вероятно, и так как освобождающийся пролетариат не может вести колониальных войн, то с этим придется помириться, причем, разумеется, дело не обойдется без всяческого разрушения. Но подобные вещи неотделимы от всех революций. То же самое может разыграться еще и в других местах, например, в Алжире и в Египте, и для нас это было бы, несомненно, самое лучшее. У нас будет довольно работы у себя дома. Раз только реорганизована Европа и Северная Америка, это даст такую колоссальную силу и такой пример, что полуцивилизованные страны сами собой потянутся за нами; об этом позаботятся одни уже экономические потребности[137]. Какие социальные и политические фазы придется тогда проделать этим странам, пока они дойдут тоже до социалистической организации, об этом, я думаю, мы могли бы выставить лишь довольно праздные гипотезы[138]. Одно лишь несомненно: победоносный пролетариат не может никакому чужому народу навязывать никакого осчастливления, не подрывая этим своей собственной победы. Разумеется, этим не исключаются никоим образом оборонительные войны различного рода» (35, 297 – 298).

В 1916 г., когда в процессе исследования империализма Ленин разрабатывал свою теорию пролетарской революции, это письмо Энгельса привлекло его особое внимание (оно было впервые опубликовано в 1907 г. в приложении к брошюре Каутского «Социализм и колониальная политика»). В «Тетрадях по империализму» оно выписано и отмечено многочисленными пометками (51, т. 28, 653 – 655). Особо выделено это место: «победоносный пролетариат не может никакому чужому народу навязывать никакого осчастливления, не подрывая этим своей собственной победы». В работах «Итоги дискуссии о самоопределении» (июль 1916 г.), «О карикатуре на марксизм» (август – октябрь 1916 г.), «Военная программа пролетарской революции» (сентябрь 1916 г.) Ленин неоднократно ссылается на это письмо Энгельса (51, т. 30, 50 – 51, 110 – 112, 133).

В 90-е годы Энгельс опять обращается к национальному вопросу. В октябре 1891 г. он пишет статью «Социализм в Германии», где, в частности, подчеркивает, что «между социалистической Францией и социалистической Германией не может возникнуть никакого вопроса об Эльзас-Лотарингии, вопрос этот будет разрешен в мгновение ока» (22, 256 – 257; ср. 38, 162).

Особый интерес представляет письмо Энгельса Лафаргу от 27 июня 1893 г., впервые опубликованное только в 1956 г. В нем мы находим последнее значительное высказывание Энгельса об интернациональном характере пролетарской революции (39, 75 – 76). Здесь уже отчетливо выступает мысль об окончательной победе как гарантии от вторжения нового, антикоммунистического Священного союза. (Это письмо мы уже приводили в гл. III.)

Ленин не знал этого письма Энгельса. Но, развивая марксистскую концепцию всемирной коммунистической революции, по существу, в том же направлении, он пошел значительно дальше и разработал теорию, руководствуясь которой пролетариат России четверть века спустя осуществил первую победоносную социалистическую революцию.

В последние годы Энгельс неоднократно высказывал уверенность в близости пролетарской революции.

В статье «Социализм в Германии» (октябрь 1891 г.), резюмируя общий результат своих рассуждений, он говорил: «Мир обеспечит победу Социал-демократической партии Германии приблизительно лет через десять» и т.д. (22, 259 – 260).

В письме Бебелю 26 октября 1891 г. Энгельс касается того же вопроса с несколько иной стороны. Он и здесь говорит: «Мы, немецкие социалисты… при условии сохранения мира через десять лет придем к власти». Но дальше он пишет: «В отчетах тебе приписывают слова, что я будто бы предсказывал крушение буржуазного общества в 1898 году. Это какое-то недоразумение. Я сказал лишь: возможно, что к 1898 г. мы придем к власти. Если этого не случится, старое буржуазное общество может продолжать еще некоторое время свое существование, пока толчок извне не разрушит это гнилое здание. Такое прогнившее старое сооружение может еще продержаться несколько десятков лет после того, как по существу уже отживет свой век, если воздух останется спокойным. Таким образом, предсказывать заранее что-нибудь подобное я бы, разумеется, поостерегся. Напротив, наш возможный приход к власти – это простое вычисление, согласно математическим законам, исходя из теории вероятности» (38, 162, 163).

По поводу аналогичных – но не этих – прогнозов Ленин говорил: «Да, много ошибались и часто ошибались Маркс и Энгельс в определении близости революции… Но такие ошибки гигантов революционной мысли, поднимавших и поднявших пролетариат всего мира над уровнем мелких, будничных, копеечных задач, – в тысячу раз благороднее, величественнее и исторически ценнее, правдивее, чем пошлая мудрость казенного либерализма, поющего, вопиющего, взывающего и глаголющего о суете революционных сует, о тщетности революционной борьбы…» (51, т. 15, 249).

Маркс и Энгельс действительно могли ошибаться относительно близости революции… Возможно, что лет через десять мы в Германии придем к власти, говорил Энгельс в 1891 г. Была ли это ошибка? И да и нет.

Да, это была ошибка, если брать это утверждение в буквальном смысле. Пролетариат действительно пришел к власти, но не через 10, а через 26 лет, и не в Германии, а в России.

Но была ли это только ошибка? Разумеется, нет. Ведь утверждение Энгельса имело и другой, так сказать «обратный», смысл: по всей вероятности, в течение ближайших десяти лет мы еще не придем к власти. И такая трезвость была результатом полувекового исторического опыта.

Более того, в письме Бебелю Энгельс прямо разъясняет, в каком условном смысле он говорил о возможности прихода пролетариата к власти через несколько лет. Крушение буржуазного общества может произойти в ближайшие годы, через несколько лет, возможно лет через десять. Но оно может еще продержаться и «несколько десятков лет». Указывать точные сроки принципиально невозможно. И снова мы встречаем типично марксистскую оговорку: «предсказывать заранее что-нибудь подобное я бы, разумеется, поостерегся».

Напомним, что это письмо Энгельса было впервые опубликовано только в 1940 г.

В своем последнем значительном произведении – во Введении к работе Маркса «Классовая борьба во Франции» – Энгельс, оглядываясь назад, как бы подводит итог развитию их с Марксом представлений о перспективах революции. Заново переоценивая прошлое, он показывает, как изменялись их представления, как все более трезвыми и адекватными действительности становились их взгляды.

Первой исторической проверкой их воззрений была европейская революция 1848 – 1849 гг.

Опираясь на прошлый исторический опыт, Маркс и Энгельс надеялись, что борьба будет доведена до конца в течение одного длительного революционного периода.

Революция потерпела поражение. В первое время Маркс и Энгельс еще ожидали в относительно недалеком будущем нового подъема революционного движения. Однако в отличие от вульгарных демократов они не думали, что революция может привести к скорой и окончательной победе. Наоборот, они считали, что борьба будет продолжительной и пройдет ряд фаз. Достаточно вспомнить известное выступление Маркса на заседании ЦК Союза коммунистов 15 сентября 1850 г.

По свидетельству Энгельса, с весны 1850 г. Маркс возобновил свои экономические исследования, в результате которых осенью он пришел к выводу, что новая революция возможна только вслед за новым экономическим кризисом.

Вот почему, когда начался мировой экономическим кризис 1857 г., Маркс и Энгельс так ожидали возможного начала новой революции. Кризис вызвал подъем революционного движения, но не привел к революционному взрыву. И Энгельс, критически переоценивая прошлое, со всей честностью пишет о концепции 1850 г.:

«Однако история показала, что неправы были и мы, что взгляд, которого мы тогда придерживались, оказался иллюзией. История пошла еще дальше: она не только рассеяла наше тогдашнее заблуждение, но совершенно изменила и те условия, при которых приходится вести борьбу пролетариату… Она ясно показала, что состояние экономического развития европейского континента в то время далеко еще не было настолько зрелым, чтобы устранить капиталистический способ производства». Она доказала это той экономической революцией, которая с 1848 г. охватила весь континент и впервые действительно утвердила крупную промышленность во многих странах Европы, в том числе и в России. «Но именно эта промышленная революция и внесла повсюду ясность в отношения между классами… породила подлинную буржуазию и подлинный крупнопромышленный пролетариат, выдвинув их на передний план общественного развития». История показала, что «добиться победы одним решительным ударом», «добиться социального преобразования посредством простого внезапного нападения» было невозможно (22, 530 – 536)[139].

И Энгельс подробно исследует изменение исторических условий и диктуемое им неизбежное изменение тактики революционной борьбы пролетариата.

Отметим в связи с этим одну характерную особенность в эволюции взглядов Маркса и Энгельса на перспективы пролетарской революции. В основе эволюции их взглядов лежало постепенное осознание того, что экономические предпосылки пролетарской революции даже в большинстве наиболее развитых европейских стран еще недостаточно созрели. Главной же такой предпосылкой является высокоразвитая крупная промышленность и, соответственно, развитый крупнопромышленный пролетариат. Но ведь именно выяснение материальных предпосылок пролетарской революции, и прежде всего роли крупной промышленности, было одним из главных достижений теории научного коммунизма в период ее становления в середине 40-х годов. Таким образом, получается, что изменение представлений о перспективах революции лишь подтверждало правильность основной концепции. Это изменение выступало, с одной стороны, как результат все более и более плодотворного применения общей теории к познанию исторической практики, а с другой – как процесс внутреннего согласования фундаментальных положений теории с ее производными элементами.

Создание и развитие крупной промышленности являлось историческим предназначением капитализма. Без выполнения этой задачи предстоящее коммунистическое преобразование было невозможно. Это важнейшее положение Энгельс подчеркивает в письме Правлению Социал-демократической партии Венгрии 15 мая 1894 г.: только эта капиталистическая революция, говорит он, «и порождает те условия, которые делают возможным новый общественный строй, а также тех людей, мужчин и женщин, которые одни будут обладать достаточной силой и волей, чтобы строить это новое, лучшее общество» (22, 463 – 464).

Напомним, что и в эти последние годы Энгельс пристально следил за новейшими явлениями капитализма, материально подготовлявшими переход к высшей экономической общественной формации.

В заключение отметим две важные темы, к которым вновь обращается Энгельс в конце жизни.

11 апреля 1893 г. в письме английскому геологу Джорджу Уильяму Ламплу он опять говорит о решающем изменении роли сознания в будущем обществе:

«Природе потребовались миллионы лет для того, чтобы породить существа, одаренные сознанием, а теперь этим сознательным существам требуются тысячелетия, чтобы организовать совместную деятельность сознательно: сознавая не только свои поступки как индивидов, но и свои действия как массы, действуя совместно и добиваясь сообща заранее поставленной общей цели. Теперь мы уже почти достигли такого состояния. Наблюдать этот процесс, это все приближающееся осуществление положения, небывалого еще в истории нашей планеты, представляется мне зрелищем, достойным созерцания, и я в силу всего своего прошлого не мог бы оторвать от него своего взора» (39, 55 – 56).

Энгельс очень четко формулирует здесь качественно новый момент в общественном сознании коммунистического общества: сознательный характер действий не только индивидов, но всего общества в целом.

В начале 1894 г. итальянский социалист Джузеппе Канепа обратился к нему с просьбой сформулировать в двух словах основную идею грядущей новой эры.

Отвечая 9 января, Энгельс пишет, что сделать это, не впадая в утопизм и пустое фразерство, почти невозможно и что он не нашел ничего лучшего, кроме формулы «Коммунистического манифеста»: «На место старого буржуазного общества с его классами и классовыми противоположностями приходит ассоциация, в которой свободное развитие каждого является условием свободного развития всех» (39, 166 – 167).

Так за год до смерти Энгельс еще раз подчеркивает центральную гуманистическую идею, которой завершалась теоретическая часть первого программного документа международного коммунистического движения. Свободное развитие человека – вот конечная цель коммунистического преобразования общества.