Генерал Анфилов покрутил диск с цифрами на сейфе, набирая нужное число, повернул ключ в замке и распахнул тяжелую стальную дверь. В темном чреве массивного шкафа лежали на полках папки разного цвета с бумагами. Он взял тонкую красную, тщательно запер сейф, развязал тесемочки и выложил на письменный стол десятка два листков с разведывательной информацией.

Он отделил сведения за прошлый месяц от новых данных, разложил на столе, как игральные карты, и стал сравнивать. Машинописный текст почти всей свежей, апрельской информации был замаран красным карандашом — жирно подчеркнутые строчки, галочки, вопросительные знаки, сделанные им самим, тогда как старые, мартовские сведения, как и более ранние, не вызывали у него никаких сомнений ни прежде, ни теперь. Проверка подтвердила их полную достоверность.

Перебирая листки, уже неоднократно читанные, Анфилов снова подумал: «Так что же все-таки это означает? Что там произошло?»

Это была информация о гитлеровской армии, пересылаемая по радио одной из его разведывательных групп, временно обосновавшейся в Швейцарии. Анфилов придавал ей особое значение. Он перебросил часть своих людей туда для того, чтобы обеспечить им большую безопасность. Разведчики, действующие в самой Германии и некоторых оккупированных странах, работали в очень трудных и опасных условиях, под постоянным давлением гиммлеровских репрессивных служб. Перевод же нескольких людей в соседнюю с Германией страну в какой-то мере гарантировал их неуязвимость и успешную деятельность. Это оправдало себя: от группы непрерывно поступали важные сведения о вермахте, получаемые от источников в рейхе. Донесения представляли для советского командования значительную ценность.

Швейцарская группа вышла на эти источники почти четыре месяца тому назад, в январе сорок третьего года. Фортуна, несомненно, улыбнулась одному старому сотруднику Анфилова, когда тому удалось установить деловой контакт с Хосе — офицером секретной службы, который и связал наших людей с законспирированными антифашистами в Германии. Правда, связал не напрямую: информация поступала сперва какому-то человеку, пожелавшему остаться в тени, некоему господину ИКС, а затем через Хосе передавалась нашему связному.

Анфилов знал, что оппозиционная фюреру часть военной элиты всегда предпочитала иметь дело с западными державами, а отнюдь не с Советским Союзом. Однако полное бездействие в Европе англичан и американцев, с одной стороны, и недавний сокрушительный разгром вермахта на Волге, с другой стороны, очевидно, сильно повлияли на умонастроение тайной антинацистской группы в Берлине. Впрочем, ее представитель в Швейцарии господин ИКС сам ответил довольно ясно о причинах, побудивших его к сотрудничеству. Через своего посредника Хосе господин ИКС сообщил, что он и его друзья в Германии видят пока единственную силу в мире, которая способна сокрушить гитлеровский рейх, — Красную Армию: она доказала это своей героической борьбой на фронте. Поэтому его единомышленники готовы помогать командованию Красной Армии.

Анфилову предстояло принять сегодня важное решение. В сущности, он уже принял его. Оставалось доложить начальнику о продуманном плане операции и получить согласие. И теперь, сидя за столом в кабинете, он в последний раз проверял себя.

Позвонил дежурный офицер и сообщил Анфилову, что генерал-полковник Самохин только что прибыл и ждет его.

Собрав со стола бумаги и уложив в кожаную папку, Анфилов взглянул на ручные часы. «Без пяти десять. Пунктуален, как всегда», — подумал он о Самохине.

Миновав комнату дежурного и двойные двери, обитые кожей, Анфилов вошел в просторный кабинет начальника. Генерал-полковник Самохин разговаривал по телефону. Он, молча кивнув, указал глазами на кресло у стола.

Выглядел Самохин неважно. Бледное, с тонкими чертами лицо было сероватым, под глазами набухли мешки. И во всей его сухой, костистой фигуре и в голосе чувствовалась усталость.

Анфилов раскрыл свою папку с отобранными для доклада листочками с информацией.

Константин Иванович, продолжая телефонный разговор, поглядывал то на листочки, где машинописный текст был исчеркан красным карандашом, то на сосредоточенное лицо Анфилова, но к бумагам не прикасался. Он не любил заниматься сразу двумя делами. Зато, взявшись за что-то, изучал вопрос с присущей ему дотошностью со всех сторон.

Самохин ценил этого опытного помощника. Анфилов прекрасно знал свое дело, был хорошим аналитиком, обладал исключительной профессиональной памятью. С тех пор как Самохин назначил его руководителем ведущего участка, работа здесь заметно улучшилась: разведывательные группы активизировали деятельность, поступающая от них информация отличалась достоверностью, грамотным освещением военных вопросов. В анализе и отборе сведений чувствовалась уверенная рука специалиста.

Начальник нажал кнопку звонка. На пороге кабинета появился дежурный лейтенант.

— Я занят, — произнес Самохин. — Никого не впускайте. По всем вопросам — к заму.

— Слушаюсь, товарищ генерал-полковник! — Офицер исчез, притворив двойные двери.

— Я готов, Константин Иванович, — сказал Анфилов, поглядывая на радиограммы.

Он кратко напомнил начальнику, каким образом и когда удалось вступить в контакт с посредниками немецких информаторов — с Хосе и неким не пожелавшим назваться господином ИКС. Высказал предположения о тайных целях этой законспирированной антинацистской организации, охарактеризовал радиста Зигфрида и Анжелику, иначе — супругов Кинкель, сообщил, как устроена связь между ними и Хосе.

Генерал Самохин слушал, откинувшись к спинке кресла. Бледное, тонко вырезанное лицо было бесстрастно. Только узкие кисти рук мягкими, замедленными движениями поглаживали лакированное дерево на подлокотниках.

— Начиная с января, вы знаете, всю информацию от этих источников я регулярно включал в сводку, — продолжал Анфилов. — Но в апреле их будто кто подменил. Вот смотрите. Расплывчато, неинтересно. Почти все конкретное пропало: цифры, числа, номера соединений — все, чем так ценна была их информация… Это я вам уже докладывал раньше… А вот совсем свежая радиограмма…

Анфилов подавал начальнику один за другим листочки с текстом.

— Пользоваться такой информацией, разумеется, нельзя. Сравните ее с январско-мартовской — совсем иная картина!

— Я хочу посмотреть все, от аза.

Генерал Самохин снова стал читать старую, доапрельскую информацию.

Затем Самохин прочитал апрельские сообщения. Некоторые были такого содержания:

— Как видите, Константин Иванович, очень мало конкретного, не идет ни в какое сравнение с тем, что было прежде, — проговорил Анфилов. — Либо шлют, что нам известно, либо то, что не составляет особого труда выяснить по другим нашим каналам… А вот, пожалуйста!.. Это уже просто грубая деза! — Он протянул радиограмму с коротким текстом.

— Ого! — Самохин усмехнулся. — Какая липа!

— Я послал запрос, указав, что такие неправдоподобные сведения ставят под сомнение всю апрельскую информацию, — хмурясь, сказал Анфилов.

— Ну, и что они, интересно, ответили?

— Зигфрид ответил, что допустил ошибку.

— И часто он ошибается?

— Таких ошибок никогда не делал. Радист он прекрасный…

— Да-да… — тихо отозвался Константин Иванович, думая о чем-то и собирая со стола прочитанную информацию. Он передал пачку листков Анфилову. — Вы правы, Петр Федорович, этой информации верить нельзя. Явно кто-то пытается водить нас за нос, подсовывая фальсифицированные сведения.

— Да, Константин Иванович. Если в первые дни после того, как стала поступать такая информация, у меня еще были сомнения, то теперь их нет. За две недели накопилось достаточно материала, чтобы провести тщательный анализ.

— Но будем осторожны с выводами. Эти берлинские источники слишком важны для нас, чтобы от них отказываться. В особенности сейчас, когда назревают решительные события в районе Курска. Вы согласны?

— Безусловно, товарищ генерал-полковник. При такой напряженной боевой обстановке консервировать эту разведгруппу было бы большой ошибкой.

Необходимо предпринять все меры, чтобы сохранить ее. Конечно, при условии, если берлинские источники будут давать, как прежде, ценные сведения.

— Вот именно, Петр Федорович, только при таком условии.

Генерал-полковник положил перед собой схему с названиями городов и псевдонимами и, слушая объяснения Анфилова, поглядывал изредка на листок. По ходу рассуждений Петра Федоровича Самохин ставил на схеме красные крючки тревожных вопросов.

Как пересыпалась информация из Берлина, было неизвестно. Если по радио, то чужое вмешательство в тексты на этапе от берлинского радиста до господина ИКС отпадало. Однако оно могло быть в том случае, если сведения переправлялись с помощью дипломатических курьеров и германская контрразведка, вскрыв подобную связь, контролировала ее. Правда, для этого нужно знать ключ к шифру перехваченной информации, а курьерам он неизвестен. Далее сообщения расшифровывались господином ИКС и попадали в руки Хосе. А сами господин ИКС и Хосе? Могут ли они подтасовывать разведданные? Полностью отрицать трудно. Мотивы могут быть разные: сотрудничество с гестапо или, скажем, деньги — продажа ценной информации другим иностранным разведкам. Впрочем, оба предположения, по мнению генерала Анфилова, весьма шатки. Даже если допустить, что немецкая агентура каким-то образом вышла на господина ИКС и Хосе и принудила их к работе, то это означало бы, что вся группа берлинских информаторов, а также радист Зигфрид уже ликвидированы. Однако пока таких доказательств нет: анализ радиограмм показывает, что их отстукивает не кто иной, как Зигфрид, а по стилю текстов ясно, что частично их пишет та же знакомая рука в Берлине. Значит, группа антифашистов вроде бы продолжает действовать, сохраняя конспирацию. Вроде бы…

Анфилов умолк, снял очки и, словно умываясь, потер широкими ладонями выпуклый лоб с залысиной, виски, заросшие волосом щеки. Потом он сказал, усмехнувшись:

— Может быть, абвер, СД или гестапо ведут с нами радиоигру? А чтобы это выглядело убедительно, арестовали не всех — сохранили пока Зигфрида в Лозанне и кое-кого из информаторов в Берлине. Но работают они, разумеется, под присмотром гестапо. Тогда все объясняется, нет никаких загадок… Полный провал.

Петр Федорович взглянул на Самохина. Генерал-полковник сидел, прикрыв веками глаза. Казалось, он дремал. Но Анфилов знал, что эта странная поза указывает не на расслабленность, а, наоборот, на то, что Самохин в крайней сосредоточенности. Так, отключившись внешне, ему, очевидно, легче собраться с мыслями.

Самохин всегда находился в более сложном положении, чем другие. То, над чем его подчиненные имели возможность работать дни и недели, он обязан был обдумать в короткий срок и дать указания. И чем важнее дело, тем ответственнее принимаемое по нему решение и, следовательно, тем труднее оно давалось начальнику.

Петр Федорович видел, что опасность, если не гибель, нависшая над лучшими информаторами, взволновала генерала. Только огромная выдержка позволяла Самохину выглядеть спокойным. Он стойко переносил неудачи, сослуживцы считали его человеком бесстрашным и на редкость упорным. Когда случались срывы в работе, он говорил своим обычным тихим голосом: «Ничего. Проведем операцию по-иному… Думайте, фантазируйте! Только не изобретайте велосипед».

Самообладание не изменило Самохину. Когда он заговорил, лицо его было бесстрастно, только голос стал еще тише:

— Давайте, Петр Федорович, будем верить только фактам и анализу. В чем мы уверены? — Генерал-полковник поднялся и пошел по кабинету своим особенным, мягким, словно бы замедленным шагом. — Мы уверены в том, что в группе произошел серьезный срыв, вероятно, провал. Кто-то пытается нас водить за нос, ведет игру. Вместо ценной информации, как было раньше, нам подсовывают второстепенный, малозначительный материал, иногда даже липу. Кто этим занимается — германская контрразведка или секретные службы третьих стран, чего исключать нельзя, — нам неизвестно. Какими фактами мы еще располагаем? Их очень мало. Мы знаем только, что в целом швейцарская группа Зигфрида действует, но какое-то ее звено взято под контроль теми, кто заинтересован дезинформировать нас. Верно?

— Совершенно верно, товарищ генерал.

— Безусловно, пользоваться информацией этой группы нельзя. Надо разобраться, что же там произошло. У нас есть два пути: либо законсервировать группу, пока не разберемся, либо включиться в игру, дабы обмануть противника и выиграть время для проверки. В данной сложной ситуации я предпочел бы второй путь. Вы, Петр Федорович, очевидно, такого же мнения?

— Конечно, Константин Иванович. Консервация группы встревожит дезинформаторов. А игра даст нам преимущества.

Самохин сел в кресло, хмурясь, сказал медленно:

— Да-а, консервация их встревожит… Значит, решено: ведем радиоигру через Зигфрида до тех пор, пока не закончим проверку. Какие у вас предложения по этой операции? — Опустив руки на подлокотники, Самохин выпрямился в кресле, внимательно взглянул на Анфилова.

— Я продумал несколько вариантов, товарищ генерал. Все, за исключением двух, пришлось отбросить. Швейцария сейчас — островок в оккупированной Европе, со всех сторон она обложена немецкими и итальянскими войсками. Пробраться туда трудно — границы заперты крепко. Но возможности у нас все-таки имеются.

Самохин кивнул седой головой, сухо покашлял в кулак.

— Давайте ваши варианты. Слушаю.

Анфилов изложил свой план операции. Для проверки положения в группе Зигфрида он предлагает послать опытного сотрудника Центра. Это капитан Рокотов, руководитель группы в оккупированной Франции, псевдоним Ришар, паспортная фамилия Шардон.

Они подошли к узкой расселине между скал, и все трое присели на корточки в зарослях кустарника.

— Обожди здесь, брат, до границы двести метров, — тихо сказал Рокотову пожилой рослый крестьянин. — Покури, если хочешь. На той стороне не покуришь. — И, подмигнув, похлопал Леонида по плечу тяжелой рукой, как бы успокаивая.

— Мы быстро — не успеешь сигарету выкурить! — заулыбался щербатым ртом второй проводник, худой парнишка, совсем еще мальчик.

Ночь была лунная, и Леонид видел, как они бесшумно скользнули вниз по белой тропинке, петляющей среди скал, и исчезли в кустарнике. Кругом было тихо. Только блестел ручей и слышался плеск падающей воды. От каменных круч и деревьев тянулись синие тени. Рокотов посмотрел в сторону границы, которую ему предстояло перейти, но ничего не увидел, кроме гор и чащобы леса. Со слов проводников он знал, что на швейцарской территории вдоль границы протянуты проволочные заграждения и по ним пущен электрический ток, — перелезть через них практически невозможно. Однако люди священника нашли другой путь — сделали подкоп под заграждения и пользовались этой «кротовой норой», как они называли, для своих нужд. Теперь по этому подземному ходу проведут по просьбе кюре Леонида.

От настоятеля сельской католической церкви Рокотов и узнал, с какой целью здешние жители прорыли тайный лаз и почему пограничная стража на той стороне не воспрепятствовала этому. Оказывается, и те, и другие были заинтересованы в данном предприятии, имея от него материальную выгоду. Связи между местными крестьянами и швейцарскими пограничниками впервые установились, когда Франция была полностью захвачена гитлеровцами. Жизнь на оккупированной территории резко вздорожала, многие продукты и товары можно купить только на «черном рынке» за высокую цену. Городское население Франции голодало, а в свободной Швейцарии еще жилось сытно, как в мирное время. По инициативе какого-то предприимчивого мошенника начались сделки между здешними жителями и закордонными пограничниками. Пограничники передавали французам различные дефицитные товары — сигареты, консервы, шоколад и прочее — на взаимовыгодных условиях: треть — себе, остальное — для реализации на «черном рынке». Отправляясь в город, дабы продать излишек продуктов своего хозяйства, крестьяне обменивали заграничный дефицит на ценные вещи, получая от этого свой барыш. Сперва товар просто перебрасывался с той стороны через два ряда колючей проволоки. А когда объем контрабанды возрос, пришлось вырыть подземный ход сообщения. Сами заинтересованные лица, разумеется, этому новшеству не препятствовали, а на этой части французской земли, прилегающей к границе, в ту пору немецких солдат уже не было: почти вся Верхняя Савойя находилась под контролем отрядов маки. Подземным ходом сообщения со свободной нейтральной страной и стали с успехом пользоваться, когда возникала нужда спасти от расправы человека, преследуемого извергами-бошами, как сказал кюре.

…Укрывшись за огромным валуном, Леонид докуривал сигарету. Да, он подготовился к переходу границы как надо, вроде бы ничего не упустил из того инструктажа, который получил неделю назад. В радиограмме Центра было указано, как и что он должен делать. Охотничьи штаны и куртку швейцарского производства, именно поношенные и по его росту, купил у здешних крестьян, они же продали ему ружье. Ведь на той стороне он должен выглядеть как человек, приехавший сюда поохотиться. Разъятая двустволка, протертая насухо от смазки, была уложена в чехол, патроны — в патронташе. Леонид проверил карманы куртки: деньги и документы, удостоверяющие, что он, Жан Шардон, проживающий в Лионе и приехавший для лечения в одну из курортных клиник Швейцарии, были на месте. Теперь дождаться проводников — и в путь.

Пока дело у него идет без сучка и задоринки, как сказал бы по-русски Рокотов там, дома, в России, где он не был, как казалось ему, уже ох сколько лет! До священника мсье Пати он добрался благополучно. Правда, на пути из Лиона были две проверки, первая в поезде, вторая на станции, где он сошел. Во время последней могли произойти осложнения с непредсказуемыми последствиями, если бы у Леонида были поддельные документы. Но у него имелись настоящий французский паспорт с выездной визой в Швейцарию и врачебное свидетельство о необходимости соответствующего лечения.

По этому паспорту на имя Жана Шардона Леонид жил в Лионе последние несколько месяцев. Военный разведчик капитан Рокотов (Ришар) был переброшен сюда, в оккупированную зону Франции, по решению руководства Центра в период самых ожесточенных сражений под Сталинградом (до этого он работал в южной Германии под иной фамилией, имея надежное прикрытие). Центр располагал данными, что гитлеровское командование намерено перебросить на советско-германский фронт некоторые дислоцированные во Франции дивизии. Требовалось срочно установить номера и состав этих соединений, точное время их отправки на Восток. Задание поручили капитану Рокотову. Хорошо сочиненная легенда и авторитетные рекомендации помогли ему устроиться коммивояжером в солидную лионскую фирму по продаже медицинских инструментов. Эта работа предоставляла Леониду возможность ездить по городам оккупированной страны, открывала двери различных служебных кабинетов, помогала завязать полезные знакомства в немецких военных учреждениях и госпиталях, поскольку кривая спроса на медицинское оборудование, инструменты в канцеляриях вермахта неуклонно ползла вверх. В этих ведомствах и госпиталях Рокотову удавалось по крупицам собирать нужную информацию. Сведения о передислокации фашистских дивизий на Восток были своевременно пересланы в Центр по радио.

За годы работы во вражеском тылу Леонид приучился обеспечивать свои действия максимально правдивыми объяснениями или документальным подтверждением, а при внезапной критической ситуации иметь, кроме того, про запас нечто такое, что давало ему полное алиби. Именно подлинные документы, а также небольшая посылочка для одного влиятельного чиновника спасли его и на этот раз.

На железнодорожной станции в департаменте Савойя, где, по плану операции, Рокотов сошел с поезда, он подвергся вторичному контролю. Облавы и проверки документов гитлеровцы устраивали здесь часто, так как неподалеку находился район боевых действий карателей против французских партизан. Со станции Леонид должен был пройти в деревню и встретиться в церкви с католическим священником мсье Пати. Но на платформе его остановил военный патруль.

Два солдата с автоматами на ремнях, перекинутых через шею, и офицер в черном эсэсовском мундире с серебряным погончиком на плече преградили ему путь.

— Проверка документов, мсье, — сказал лейтенант, кинув два пальца к лакированному козырьку фуражки. — Предъявите ваши документы!

Рокотов достал из кармана пиджака паспорт и врачебное свидетельство о болезни. Немец долго рассматривал на последней страничке паспорта штамп с выездной визой. Не отдавая документов, прищурившись, эсэсовец спросил:

— Судя по медицинскому свидетельству, господин Шардон, вам рекомендовано пройти курс лечения в клинике, не так ли?

— Совершенно верно.

— Почему же вы не едете за границу, а оказались здесь? Здесь ведь не место для лечения! — Офицер усмехнулся, не спуская с него изучающего взгляда.

Леонид предвидел возможность такой проверки и был готов к ней.

— До выезда за границу, господин лейтенант, я должен выполнить одно поручение, — спокойно ответил он. — Мне необходимо повидать префекта полиции этого города мсье Молижона, чтобы передать посылку от его старого приятеля мсье Фуше, полицейского чиновника города Лиона. Вот, прошу убедиться! — И, распахнув свой большой кожаный чемодан, Леонид вынул увесистый пакет в оберточной бумаге с написанным адресом и фамилией префекта (тут все было подлинно: Рокотов-Шардон, бывший в весьма тесных отношениях с мсье Фуше, в застольной ресторанной беседе сам предложил инспектору закинуть попутно посылочку с дефицитной снедью его доброму старому приятелю, услуга, мол, пустяковая, коль он все равно будет проезжать мимо этого города).

Лейтенант повертел в руках тяжелый сверток, перевязанный несколько раз крест-накрест бечевкой, немного подумал, но вскрывать не стал. Уложив обратно посылку в чемодан и принимая от эсэсовца свои документы, Леонид говорил с легкой, как бы извиняющейся улыбкой:

— Если бы не эта просьба уважаемого мной человека, господин лейтенант, я бы не тащился сюда местным поездом, а сел бы в экспресс и сегодня же был за границей, тем более что времени у меня для этой поездки маловато. А теперь, увы, я попаду на скорый только завтра!

Офицер, по-видимому, был разочарован. Однако, желая довести до конца свою роль, он приказал солдату из патруля проводить мсье Шардона в полицейское управление и удостовериться, действительно ли посылка предназначается для господина префекта. Леонид вручил в присутствии сопровождающего сверток полицейскому чиновнику вместе с коротким письмом от его лионского друга, выслушал слова благодарности и извинения за неприятный инцидент и принял приглашение переночевать в доме префекта. А за ужином они с хозяином выпили несколько рюмок отличного «Мартини», извлеченного из присланного пакета, в котором оказалась еще одна бутылка коньяка, шоколад, немецкие галеты и сыр рокфор.

Поутру Леонид простился с гостеприимным префектом, послонялся по городку, проверяя, нет ли за ним слежки, потом, купив билет, сел в скорый поезд Лион — Берн. Уезжать далеко от этих мест ему не следовало: хотя для встречи с товарищем за кордоном выделялись запасные дни, Центр просил приступить к операции как можно скорее. Убедившись, что «хвоста» за ним нет, Рокотов сошел с поезда на первой же остановке. Теперь у него уже не было никакого алиби на случай очередной проверки, если зададут вопрос, почему он возвращается назад, так и не доехав до пограничного контрольно-пропускного пункта. При посадке на встречный пассажирский Леонид уже заготовил убедительное объяснение и знал, как поступить дальше. Он миновал злополучный городок, где удачно «сыграл» на посылке, и на следующей станции сдал в камеру хранения свой массивный дорожный чемодан (потом его заберет кто-то из людей священника). Рокотову предстояло сделать изрядный крюк, прежде чем достичь нужной деревни, тайком обходя лесом все населенные пункты. На этот раз происшествий не случилось. Сильный и жилистый, Леонид отмахал два десятка километров по бездорожью довольно быстро.

Сельского священника он застал у гроба с усопшим — кюре служил заупокойную мессу. Крохотная церквушка была полна людей, возле гроба толпились в черных одеждах родственники покойного. На вошедшего Леонида никто не обратил внимания. Из сказанных полушепотом слов соседей он понял, что отпевают молодого парня, односельчанина, застреленного в городе при гестаповской облаве на базаре. Когда месса окончилась, Рокотов подошел к кюре, назвал себя, сказал, от кого он, и произнес две условленные фразы. Мсье Пати, сухонький, с седым клинышком бородки, но совсем не старым, энергичным лицом, быстро ощупывал пришельца живыми карими глазами. Потом удовлетворенно, светло заулыбался, однако улыбка кюре предназначалась не столько Леониду, сколько была отражением каких-то его мыслей.

В небольшой жилой церковной пристройке, где обитал в одиночестве священник, они обо всем переговорили. В беседе, когда заходила речь о тяготах оккупации, об унижении народного духа, кюре не мог сдержать своего гнева, видно было, что ненависть к нацистским насильникам переполняет его. Он не скрывал от мсье Шардона, посланного его личным другом, что исподволь научает свою паству неповиновению оккупантам и поощряет тех из своих прихожан, кто не боится помогать восставшим маки. Сам же он давно оказывает приют тем, кого преследуют боши, кто ищет у него защиты.

— Я многих переправил через границу, мсье. — Живые карие глаза кюре блестели и от возбуждения, и от выпитой деревенской «сливянки». — Среди них были разные люди, но не было ни одного предателя! Истинно так! — Мсье Пати перекрестился быстро, словно отмахнулся. — Вас проведут честные французы! Это ничего, что они занимаются контрабандой — ведь они бедняки, им надо кормиться, — зато дело творят хорошее, богоугодное: помогают ближнему своему спастись от рук кровавых убийц.

Следующим утром кюре познакомил Рокотова с рослым пожилым крестьянином по имени Мишель (тем самым, что ушел теперь к границе вместе с мальчиком). Он оказался угрюмым, несловоохотливым, но опытным и спокойным проводником. Ночью они втроем — Мишель взял с собой сына Пьера — глухими охотничьими тропами обошли посты карателей, оцепивших весь лесной район, и вышли в нужное место.

Подготовительный этап операции прошел сравнительно гладко. Завтра, пятого мая, то есть уже сегодня (Леонид взглянул на часы, стрелки показывали без четверти час), он должен быть за кордоном — там его ждут… Он погасил сигарету о камень, прислушался… Нет, не идут. Но тут же заметил мелькнувшую в кустарнике фигурку, и через минуту на тропинке у ручья появился поднимающийся к нему мальчик.

— Небось, заждался? — сказал Пьер, растягивая в улыбке широкий рот с щербатыми зубами. — Когда волнуешься, время ползет, как улитка, по себе знаю. Все готово. Пошли! Отец ждет нас. Сегодня на той стороне на постах наши ребята.

Рокотов поднял с земли зачехленное ружье, перекинул ремень за плечо, и они пошли, Пьер впереди, он на пару шагов сзади. Рослый Леонид был на две головы выше юного проводника.

Проворно шагая и прыгая через камни, мальчик все время вертел головой, посматривая по сторонам и оглядываясь назад, чтобы убедиться, не отстал ли его спутник. По уверенности, с какой двигался Пьер, было ясно, что он здесь не в первый раз. Вдруг мальчик резко остановился. Леонид едва не столкнулся с ним.

— Пригнись — вон ты какая каланча! — шепотом сказал Пьер. — Тут надо пройти малость лощиной, с той стороны могут увидеть, кому не надо. Луна-то, как фонарь, светит! — И он исчез на повороте тропы, за скалой.

Леонид, скинув ремень с плеча и перехватив в руку чехол с ружьем, пригнулся, как мог, и последовал за проводником. Они быстро пересекли открытое место — только мелькнули по камням их кривые тени — и нырнули в кустарник, прошуршав ветками. И почти сразу, сделав несколько бесшумных шагов, Пьер опустился на корточки.

— Садись. Пришли, друг.

Рокотов присел, оглядываясь. Перед ним в склоне горы, заросшей густым подлеском, зияла дыра диаметром с метр. Рядом валялись крупные камни, которыми ее закрывали. Сбоку послышался шорох, и Леонид увидел вылезшего из кустов Мишеля. Рослый крестьянин быстро подсел к ним и, приставив ребром ко рту широкие ладони, подражая филину, глухо прокричал:

— Ух! Ух! Ух!

С той стороны границы проухали дважды.

— Полезешь с Пьером, — тихо сказал Мишель, — я буду здесь. На той стороне, как вылезешь, сразу уходи подальше. Пограничник — наш парень. Когда ты пройдешь, он закроет нору. Даст мне сигнал, что все в порядке. Он ждет. Удачи тебе, брат! — Мишель скупо улыбнулся и похлопал Леонида по спине.

«Кротовая нора» оказалась довольно просторной, шире, чем входное отверстие, и, хотя разогнуться в ней было нельзя, на четвереньках передвигаться можно было свободно, не задевая стен и потолка. Тянуло сыростью и холодом, но земля была сухая. Проворный маленький Пьер быстро полз впереди. Леониду пришлось передвинуть зачехленное ружье на грудь, и теперь оно качалось на ремне под ним, мешая движениям. Впереди появился слабый свет, обозначивший фигурку Пьера.

— Все, приехали, — прошептал Пьер.

У выхода нора была прорыта пошире, и они вдвоем смогли уместиться рядом. Прислушались… Тихо.

— Гляди не кури! — озабоченно сказал мальчик. — Потерпи до рассвета.

Леонид серьезно сказал:

— Да уж постараюсь.

— Ну, будь здоров!.. Может, еще увидимся. — И он похлопал Леонида по спине, как отец.

— Спасибо тебе, дружок. Ползи назад, ты свое сделал.

— Не, я подожду. Отец велел. Ну, иди… Рокотов вылез наружу и лег ничком на траву, прислушиваясь. Потом осторожно приподнялся, огляделся. Полная луна ярко освещала окрестные лес и горы, от них тянулись размытые тени. Тот же холодный, строгий пейзаж, а земля уже швейцарская. «Как все условно в мире», — невольно подумал Леонид. И в эту минуту увидел позади себя, метрах в сорока, высокие колья с натянутой на них колючей проволокой. Заграждения, обозначавшие пограничный рубеж, уходили вправо и влево, то теряясь из вида среди деревьев и кустарника, то выползая на оголенные скалистые кручи.

Все это длилось, вероятно, не более минуты — как вылез из норы, как лег ничком и осмотрелся, — но сколько мыслей и чувств родилось в нем и погасло за один миг! Он взглянул через плечо назад. В черном зеве подземного хода бледным пятном маячило лицо Пьера. Леонид пружинисто вскочил на ноги и, закидывая за плечо ремень ружья, бросился бежать длинным мягким шагом, не смотря по сторонам, а только под ноги, думая лишь о том, как бы не оступиться в неверном свете луны, не упасть. Отбежав немного в лес, он остановился и послушал ночь. Где-то шумела вода, падая с высоты и разбиваясь о камни. И больше ни звука. И вдруг неподалеку резко крикнул филин. Через промежуток с французской стороны трижды проухал Мишель.

Леонид вынул из чехла ружье, соединил приклад со стволом. Посмотрел на часы — до назначенной встречи с Папашей было еще много времени. Он стряхнул с куртки и штанов прилипшие травинки и землю, подтянул высокие охотничьи сапоги. Сориентировался, намечая себе путь. Высоко в небе над лесом и окружающими горами сияли серебром вечные снега вершин Монблана. Вид у прославленного исполина был царственный. Казалось, он стоит совсем рядом. Леонид определил направление на Женеву. Пройти он должен не более трех километров.

Дощатый транспарант с гербом — широкий белый крест на красном поле — и надписью «пограничная зона» Рокотов отыскал без труда. Рядом журчал ручей, а за ним — два огромных камня-близнеца. Здесь кончалась пограничная зона. Приметы места встречи, сообщенные в инструктаже Центра, в точности совпадали. Теперь надо подождать до шести утра.

Отойдя в сторону от камней-близнецов, Леонид забрался в густой подлесок и сел на траву, опершись спиной о ствол сосны. Ружье и чехол положил возле.

Как было указано в радиограмме Центра, необходимые отметки в паспорте обеспечит ему Папаша: при встрече Леонид передаст этому человеку свой паспорт. В случае непредвиденных обстоятельств, если по какой-то причине их свидание не состоится, у Рокотова имелся запасной вариант: прибыв в Женеву, он явится по адресу, который дал Центр. Но тогда ему придется жить тайно, что в военное время опасно и значительно осложнит операцию.

Конечно, можно было попытаться попасть в Швейцарию обычным путем: официально запросить въездную визу для лечения пошатнувшегося здоровья — справка о болезни у Леонида есть. Однако это слишком рискованно. Даже если ему разрешат въезд, такая процедура чревата серьезными последствиями. Во-первых, любой приезжий из другой страны обязан зарегистрироваться в полицейском отделе для иностранцев, а это не исключает, что за Рокотовым-Шардоном будет установлено наблюдение. Во-вторых, нет никакой гарантии, что он беспрепятственно пройдет введенную сейчас гитлеровцами на границе строжайшую проверку документов, как нет также уверенности, что швейцарская полиция не запросит петеновскую полицию, работающую в тесном контакте с гестапо, что представляет собой мсье Жан Шардон… Да. Анфилов правильно спланировал переход границы. А дальнейшее теперь зависит от Папаши. В инструкции Центра, которую Леонид получил, человек, встречавший его здесь, назывался только этим псевдонимом.

…Вырвавшееся из-за гор солнце брызнуло слепящими лучами, ярко озарив и лес, и скалы, и далекие, до того скрытые в утреннем тумане очертания крошечных домиков лежащей в долине деревни. Глетчеры Монблана нестерпимо сверкали. Леонид с наслаждением повалился на траву, глядя в чистое небо. Теперь он может немного расслабиться, просто вот так полежать, это необходимо. Но немного. Потом лучше походить по лесу, размяться, умыться. Вода в ручье ключевая, холодная, вмиг взбодрит…

Утираясь платком, Леонид расслышал сквозь щебетание и посвистывание птиц легкое покашливание. Он тоже покашлял в кулак, указывая идущему направление. Из густого орешника выбрался мужчина с двустволкой в руках и остановился, всматриваясь в долговязого незнакомца в альпийской шляпе и охотничьем костюме. Затем неспешным валким шагом человек направился к Леониду. Он был низенький, крепко сшитый, с внушительными кулаками и лицом рабочего. В зубах зажата потухшая кривая трубка. Одет в куртку и штаны, какие носят охотники в Альпах.

Приблизившись, мужчина сказал, не вынимая трубки изо рта, со знакомым Леониду марсельским выговором:

— Доброе утро, мсье. Удачной охоты!

— Спасибо. Вам — также, — ответил Леонид по-французски.

Они смотрели пристально друг на друга. На широком, посеченном морщинками лице пришельца лежало выражение простоватости и дружелюбия, в рыже-седых прокуренных усах таилась улыбка, а черные глазки под кустиками бровей остро блестели.

— Не желаете ли, мсье, угоститься табачком? Вы, наверно, такого не пробовали. — И охотник с ленцой вынул из кармана куртки серебряный портсигар.

— Благодарю. Я курю только сигареты. Нельзя ли взглянуть на ваш портсигар?

— Пожалуйста. Старинная вещичка — от моего Деда.

Это были слова пароля, по которому они должны опознать друг друга. Леонид, улыбаясь, протянул товарищу руку. Тот пожал ее с ощутимой силой.

— Меня зовут Ришар, — назвался Леонид.

— Папаша.

— Вам привет из Центра.

— Спасибо. На днях получил оттуда радиограмму для вас, — сказал Папаша. — А теперь пойдемте. Надо подстрелить что-нибудь для отвода глаз. Я тут знаю хорошие местечки. По дороге поговорим.

Зарядив ружья, они пошли лесом, отыскивая полянки, где кормятся рябчики. Папаша шел впереди валкой, как будто ленивой походочкой, но Леониду не приходилось сбавлять своего привычного широкого шага. По временам низенький крепыш оглядывался на напарника, прикладывая толстый палец к губам. Затем, посвистывая в манок, по-кошачьи крался между стволами на ответный свист рябчика, держа двустволку наготове. Через минуту раздавался выстрел, и очередной пернатый трофей отправлялся в охотничью сумку Папаши. К концу охоты на двоих у них набралось с десяток рябчиков.

— А теперь мне нужен ваш паспорт, чтобы сделать в нем отметку, как это полагается у порядочных людей. Не беспокойтесь, все будет чин по чину! — Крепыш подмигнул Леониду насмешливым черным глазом.

Закинув за плечи ружейные ремни, они стали спускаться по петлявшей среди камней тропинке в долину, к лежавшей внизу деревне.

— Сейчас нам самое время познакомиться как следует, благо мы одни, — сказал Папаша, остановившись и присаживаясь на гладкую каменную глыбу. — Садитесь, мсье Шардон, передохнем. — Полистав и внимательно осмотрев паспорт гостя, он произнес: — Паспорт и виза у вас, как я вижу, настоящие — это хорошо!

— Да, и паспорт и виза настоящие. Товарищи позаботились, — с улыбкой ответил Леонид. — Можете не сомневаться.

— Да я и не сомневаюсь! Подделку сразу бы отличил, ведь я по профессии таможенник. Служу в пограничной таможне, звание — капрал. Зовут меня Луи Фонтэн.

Когда они продолжили спуск по косогору, Фонтэн объяснил, что предстоит сделать дальше.

— В деревне мы зайдем к одному крестьянину — человек надежный, мой старый дружок, — говорил Луи, пропустив Леонида вперед и шагая за ним по узкой тропке. — Вы, Жан, побудете в этом доме, а я съезжу в Женеву, поставлю нужные отметки в вашем паспорте. Тогда вы спокойно можете ездить по стране и проживать в гостиницах как иностранец, не нарушая законов военного времени, — дело это серьезное, ну, да вы сами знаете! Паспорт я вам верну сегодня. Потом мы поедем дальше, но как совершенно незнакомые люди.

— Я получил по своему каналу такое же указание, Луи, — отозвался Рокотов.

— Так вот, Жан. В городе, на квартире, — адрес я сейчас дам — вы переоденетесь, купив костюм и прочее, а затем переберетесь в гостиницу, потом мне позвоните. Как велено Центром, с этого часа я поступаю в ваше распоряжение.

Договорившись накануне со своим таможенным начальством, Фонтэн на следующий день взял отпуск в счет не использованного им отдыха в прошлом году (тогда, по сведениям швейцарской разведки, ожидалось вторжение в страну германских войск, и всякие отпуска для военнослужащих были отменены) и отправился в Лозанну. Жене он сказал, что едет по делам, и она, верившая мужу во всем и приученная к его внезапным отлучкам, которые, правда, случались нечасто, не стала расспрашивать, только попросила известить ее, если он надолго задержится.

Рокотов, прибывший в Лозанну утренней электричкой, сообщил Луи по телефону, что занял № 83 в гостинице «Централь-Бельвю». После этого Фонтэн связался по междугородной с другим лозаннским отелем и заказал комнату для себя. Они будут жить с мсье Шардоном по соседству, но в разных местах, как совершенно незнакомые люди, и вместе с тем при необходимости смогут переговорить.

«Центр напрасно так беспокоится за меня», — думал Луи, входя в вагон лозаннской электрички. Свою роль он прекрасно отрепетировал — не первый год этим занимается. Сколько людей прошло через его руки! Кого-то он переправлял через границу, кого-то укрывал от слежки, кому-то доставал надежные документы. Одни уходили, появлялись другие — смелые товарищи, единомышленники по борьбе. И каждому он помогал, а сам оставался в тени. Фонтэн отлично сознавал — и без напоминаний Центра — важность своей работы для общего дела и потому стремился не запятнать служебную репутацию, быть на лучшем счету у таможенного начальства женевского кантона. А когда получал очередное задание Центра, Луи, наделенный природной хитростью, пускал в ход такие лисьи уловки, пользуясь приобретенными знакомствами с влиятельными чиновниками, что всегда добивался, чего хотел.

…Сидя у вагонного окна, Фонтэн рассеянно глядел на Женевское озеро, по берегу которого мчался электропоезд. Он посасывал свою кривую трубочку, в задумчивости не замечая, что она погасла и седой пепел сыплется на его шевиотовый костюм, купленный по настоянию жены ко дню его рождения незадолго до войны. То ли воды голубого озера, то ли мысли о прожитом подтолкнули память Луи и увели его далеко, далеко. Вспомнились детские годы, отрочество, когда он, деревенский мальчишка из-под Марселя, с ватагой сверстников купался и играл на берегу теплого синего моря, с восхищением глядел на большие корабли у горизонта и мечтал стать матросом, чтобы уплыть в Индию или другую сказочно незнакомую страну. И упрямый паренек вопреки родительской воле стал матросом. Но детская мечта не сбылась: Индии он не увидел. Походив два года на рыбачьих парусниках вдоль побережья, юноша нанялся кочегаром на пассажирский пароход, курсирующий между Марселем и Неаполем. Однако ему удалось совершить только несколько рейсов: Луи призвали на службу в военно-морской флот, так как началась первая мировая война и вся французская молодежь была поставлена под ружье. До конца войны Фонтэн прослужил орудийным наводчиком на крейсере. А потом с морем пришлось распрощаться навсегда: ранение, полученное в одном из боев, пошатнуло здоровье, и Луи списали на берег. Его не брали даже матросом на суда местных марсельских линий. Тогда он, не желая расставаться с морем, стал докером.

Когда в Испании вспыхнул мятеж франкистских генералов и против республики началась итало-германская агрессия, старшие товарищи из профсоюза докеров поручили Фонтэну важное дело. В порту Луи возглавлял одну из бригад грузчиков, поэтому знал многих членов экипажей судов, заходивших в марсельскую гавань. Ему были известны все закоулки порта, все кабачки и тайные притоны. Половина портовых рабочих и служащих была в приятельских отношениях с общительным, любящим шутку Луи: А потому ему не стоило больших хлопот прятать от полицейских ищеек прибывающих в Марсель добровольцев, чтобы затем с помощью знакомых матросов и боцманов тайно переправлять их в трюмы кораблей, уходивших в Испанию.

В Лозанне Фонтэн вышел из вагона на перрон. Набив табаком свою трубочку, прикурил и с дорожным чемоданчиком стал подниматься по бесчисленным лестницам, которые вели в верхнюю часть города. Там находились гостиница «Централь-Бельвю», где проживал теперь Ришар-Шардон, а неподалеку — отель, в котором Луи заказал номер.

Резко зазвонил телефон. Леонид снял трубку. Послышался хрипловатый голос:

— Мсье Шардон? Добрый день! Вам привет от вашего Папаши. Да, я только что прибыл, уже устроился в гостинице.

Через четверть часа они встретились в условленном месте.

В отглаженном шевиотовом костюме, с торчащей изо рта трубочкой под рыжевато-прокуренными усами Луи был похож на зажиточного крестьянина, приехавшего в город повеселиться.

Рокотов решил, что сейчас пора посвятить Фонтана в замысел операции, и рассказал ему все, что имел право рассказать.

— Сегодня я приступаю к проверке Зигфрида, — закончил Леонид. — Сперва нужно убедиться, все ли в порядке в этом звене цепочки, а потом подумаем, как действовать дальше.

— Вы предварительно позвоните Кинкелю или пойдете к нему без предупреждения? — спросил Фонтэн, взглянув снизу в худое лицо товарища.

— Ни то, ни другое. Я хочу сначала понаблюдать за самой виллой и ее хозяевами. Кто входит туда, кто выходит. Так сказать, ознакомиться с обстановкой. Осторожность не помешает.

Дом Кинкелей Леонид нашел по номеру на воротах и их фамилии на почтовом ящике с висячим замочком. Дача эта мало чем отличалась от соседних владений. Вилла в два этажа, насколько можно было разглядеть с улицы через решетчатые ворота и калитку, стояла в большом старом саду, ее белые стены наполовину прикрыты кустами, кронами буков и елей; перед фасадом кусты роз и еще какие-то цветы; между деревьями посыпанные гравием дорожки, зеленые полянки; от гаража к воротам ведет асфальтированный выезд. Двухметровый кирпичный забор скрывал остальную часть территории, и Леонид не мог определить, есть ли сейчас кто-нибудь на участке или хозяева в доме.

Рокотов прошел мимо ворот с видом человека, отыскивающего нужный адрес. И успел многое заметить: влажный след от автомобильных шин за воротами на асфальте, не запертый на замок гараж, пустой почтовый ящик, без газет и писем, — значит, кто-то из супругов или оба сейчас дома.

Он прошелся по пустынной улочке, вдоль таких же кирпичных оград с виллами, посматривая вокруг и думая о том, где бы отыскать место, откуда удобно понаблюдать за домом Кинкелей. Разумеется, исподволь. Ходить взад-вперед не годится.

Кое-где на улице у оград стояли автомобили — их владельцы, очевидно, заехали сюда ненадолго. Машина! Вот замечательное укрытие! Нужно такси.

Минут через двадцать Леонид подкатил в «Пежо» к вилле, расположенной против дома Кинкелей. Остановив машину так, чтобы видны были сквозь стекло калитка и решетчатые ворота этого дома, он сказал шоферу, что хочет подождать приятеля, который обещал быть здесь через полчаса.

— Как вам будет угодно, мсье, — любезно сказал владелец такси и, достав очки, принялся читать вечернюю газету.

А Леонид с рассеянным видом уставшего человека рассматривал купленный по пути иллюстрированный журнал. Людей на улице почти не было, а те, что проходили, не обращали ни малейшего внимания на стоявшее у обочины такси.

На участке Кинкелей, за оградой, вдруг раздались яростный лай, рычание и хрип рвущегося на привязи пса. Потом послышался успокаивающий женский голос, и все стихло. «Что там? — подумал Леонид. — Да, собака у них есть. Кажется, ньюфаундленд… Ньюфаундленд на цепи? Почему? Или теперь у них другая собака? Сколько злобы было в лае — кто-то дразнил? Не свои же. Посторонний? Гость? А голос чей? Голос женщины — не дочери же их девятилетней принадлежит этот ласковый, грудной голос. Очевидно, вышла успокоить пса хозяйка. Вера Сергеевна Кинкель, жена Герберта. Его связная. Псевдоним „Анжелика“. Она русская, по отцу, но мать у нее француженка. Да, это скорее всего она…»

Помимо словесного портрета супругов, по которому Рокотов мог легко опознать обоих Кинкелей, предусмотрительный Анфилов сообщил ему ряд житейских деталей, могущих пригодиться на первых порах при знакомстве с лозаннским радистом.

Прошел почтальон с кожаной сумкой, в форменной фуражке. В ящик Кинкелей у ворот опустил газету, конверт и позвонил, нажав кнопку на столбе. Известил хозяев, что пришла почта. Вот теперь кто-нибудь из них появится. Как будто кто-то идет там, за оградой. Звякнула щеколда, калитка отворилась…

Леонид увидел среднего роста блондина с несколько впалой грудью и ссутуленными плечами. Длинные волосы аккуратно зачесаны. Очки. Крупный нос. На безымянном пальце правой руки обручальное кольцо. Одет он был по-домашнему: рубашка с расстегнутым воротом, туфли-шлепанцы. Да, судя по описанию Центра, это, безусловно, профессор Герберт Кинкель — «Зигфрид».

Блондин внимательно посмотрел в сторону стоявшего такси — дольше, чем следовало незаинтересованному человеку, и стал отпирать замочек на почтовом ящике. Леониду показалось, что профессор чем-то взволнован или кого-то ждет. Или боится полицейской слежки? Возможно. На вилле — радиопередатчик. Ладно. Не строй догадок. Для того ты и послан сюда, чтоб разобраться.

Кинкель, вынув из ящика письмо и газету, ушел, затворив за собой калитку. На этот раз он даже не повернул лица в сторону такси.

Леонид взглянул на часы. Он торчит здесь уже больше тридцати минут. Пора уезжать… Из окон второго этажа Кинкелю хорошо видна машина на противоположной стороне улицы. Не исключено, что он наблюдает. Не надо беспокоить его раньше времени — неизвестно, какую роль играет сейчас профессор. Да и хозяин «Пежо» за рулем что-то стал ерзать на своем сиденье: уже дважды вопросительно посмотрел на клиента, но пока молчит.

В этот момент мимо быстрым шагом прошел, насвистывая, парень в рабочем комбинезоне. Он появился сзади, из-за такси. В руке у парня был чемоданчик, другой рукой он придерживал моток проволоки, повешенный на плечо. У калитки Кинкелей рабочий остановился и позвонил. Похоже, хозяева вызвали водопроводчика. Вот для кого в любой час дня и ночи открываются двери всех домов, богатых и бедных. — для обыкновенного водопроводчика! Стоп!

Это, кажется, идея. Нет, нет, водопроводчик или почтальон не годится: они слишком частые гости, обслуживают только этот район, все их знают в лицо. Нужно помозговать. Попасть в дом Кинкелей — но под видом кого?

А вот и супруга! Да, вроде она, Вера Сергеевна. Леонид прикрыл лицо раскрытым журналом — успела ли она рассмотреть его в кабине? Вряд ли: уже смеркается, в кабине темно. Крупная, статная женщина с русыми локонами до плеч, в летнем платье на миг показалась в калитке, что-то сказала парню-слесарю и впустила его за ограду. Но она успела бросить взгляд на такси, быстрый, как бы между прочим. Сам Кинкель не вышел. Послал жену. Значит, им оттуда видна машина. Ну, это не столь важно. Важно другое: удалось ли им увидеть лицо Леонида, узнают ли они в том визитере, который явится в их дом, — надо еще решить, кого Леонид будет изображать, — пассажира, сидевшего в такси?

В обусловленное время Рокотов встретился с Фонтэном. Они поужинали в маленьком ресторанчике, из предосторожности не разговаривая о делах. А когда вышли на свежий воздух, окунулись, как в воду, в ночную тьму улиц.

Леонид рассказал Луи о своих наблюдениях и о том, каким путем он хочет проникнуть в дом радиста для предварительного контроля. Они обсудили эту возможность и пришли к заключению, что лучше всего подойдет роль монтера службы электросети: эти рабочие обслуживают не один какой-то район, а всю Лозанну, следовательно, жильцы квартир не могут помнить их всех в лицо. Что же касается познаний в электричестве, то в бытовой, проводке и счетчиках Леонид разбирается. Завтра Луи достанет для него рабочую куртку и нужный инструмент — в городе есть лавочки, которые торгуют всякой всячиной.

Утром в спецодежде электромонтера, с необходимыми принадлежностями в чемоданчике Рокотов явился к Кинкелям. Позвонив, Леонид сказал открывшей калитку Вере Сергеевне, что он из городского отдела энергосети, ему велено проверить в их доме состояние электропроводки и счетчики, так как в этом районе зарегистрирована большая потеря электроэнергии. Для вящей правдоподобности он сначала побывал в соседних виллах и осмотрел бытовую сеть там; теперь, возникни у супругов какие-либо сомнения, они могут позвонить в любой из ближайших домов и убедиться, что монтер приходил не только к ним.

Вера Сергеевна, скользнув по монтеру безучастным взглядом, провела его в дом. Идя за хозяйкой по аккуратной гравийной дорожке, Леонид невольно вздрогнул, когда из-за дерева с рычанием выскочила огромная черная собака и вскинулась на дыбы, хрипя на цепной привязи. Гулкий лай огласил окрестность.

— Простите, я забыла предупредить вас, что у нас злой пес, — дрогнувшим голосом проговорила хозяйка. Она сказала собаке несколько тихих, ласковых слов. Та успокоилась, отошла и легла под деревом у своей будки.

Это был красивый черный ньюфаундленд. Могучего сложения пес лежал сейчас на траве, сунув между мохнатых лап лобастую голову. Большие коричневые глаза собаки смотрели на пришельца пристально и вроде бы с печалью. «Что за нелепая причуда — сажать на цепь добряка-ньюфаундленда? — с удивлением подумал Леонид. — Добрее его среди других пород не сыщешь собаки, разве что сенбернар».

Из чувства такта Леонид не стал высказывать своего недоумения, наоборот, желая польстить хозяйке, похвалил сторожевой инстинкт пса и его послушание. Женщина, обернувшись, бросила на монтера быстрый, испытующий взгляд. Значение этого взгляда он тогда не совсем понял (в ее прозрачных серых глазах была смесь чувств и даже, кажется, боль). Но подумал, что она расценила его похвалу как насмешку, потому что мадам Кинкель никак не откликнулась на приятные для владелицы собаки слова.

Он пробыл у Кинкелей недолго, минут пятнадцать. Работа контрольного монтера не могла занять много времени, но и этого на первый раз было вполне достаточно, чтобы оглядеться в доме радиста. Леонид проверял действие электросчетчиков, качество наружной и внутренней проводки, переходил из комнаты в комнату, поднимался на второй этаж виллы и спускался опять вниз. Мимоходом отметил, что из верхних окон действительно, как он и предполагал, отлично просматривается значительная часть улицы. А в просторной угловой комнате наверху — кабинете, увидев на полированном столике прекрасный многоламповый приемник немецкого производства, Рокотов понял, что именно с его помощью Зигфрид получает радиотелеграммы из Москвы. Профессор сидел здесь же, на диване, с газетой в руках. Он только взглянул на вошедшего монтера, поздоровался и больше уже не обращал на него внимания.

И еще одну любопытную деталь отметил про себя Леонид: госпожа Кинкель не сопровождала монтера в его хождениях по вилле, как это было в других домах, где за ним по пятам следовали почтенные дамы или служанки. Вера Сергеевна, казалось, не интересовалась, чем там занимается рабочий-электрик и где он находится в данную минуту. Но стоило ему сойти по ступенькам к подвальной двери, как она появилась на площадке лестницы и любезно сказала:

— У нас эта дверь заперта, мсье. Вам что-нибудь там нужно? Эта проводка для освещения. Она в исправности. Но мы редко пользуемся подвалом. — И голос ее был в тот момент ровен, даже любезен, ни тени волнения…

Но опять же эти подробности Леонид восстановил после, когда уже знал, что произошло здесь. А тогда он почти не придал значения этой обычной в общем-то доглядности хозяйки богатого дома. Он потрогал массивный висячий замок на дверях погреба и, пробормотав, что ему нет нужды туда заходить, раз мадам говорит, что проводка в порядке, поднялся по лестнице наверх. Правда, его несколько удивила несообразность между словами Веры Сергеевны и тем, что он успел рассмотреть. В подвал тянулись, кроме старого электрошнура, безупречно проложенные умелой рукой по ступенькам три тонких провода в новенькой изоляции. Зачем столько проводки для осветительных ламп, даже если их в подвале несколько?

То главное, что сильно встревожило Рокотова, а затем Фонтэна, дав им понять, что дело, видно, нешуточное, произошло, когда Леонид вышел из дома Кинкелей и уже направился в сопровождении хозяйки к калитке. На повороте дорожки он вдруг заметил боковым зрением или, может, почувствовал, как по лицу его мелькнул солнечный зайчик. Леонид невольно обернулся в сторону виллы. И сразу увидел в проеме распахнутого окна второго этажа человека с нацеленным на него фотоаппаратом. Человек тотчас же повернулся спиной и скрылся. Значит, это блеснула линза объектива. Вероятно, он успел сделать снимок. В ту комнату косо падал солнечный свет, и Леонид успел разглядеть за эти две-три секунды, что стоявший у окна был высокий мужчина в очках, по-видимому, с позолоченной оправой, потому что она желто сверкнула. На профессора он был не похож: во-первых, лицо, во-вторых, очки. У Кинкеля стекла в черной роговой оправе.

Шедшая впереди Вера Сергеевна, кажется, ничего не заметила. Или делала вид, что не заметила. Знала ли она, что его будут фотографировать? И зачем нужно снимать обыкновенного электромонтера? Что могли заподозрить Кинкели? Где он допустил промах? Может, агенты здешней секретной службы «сели ему на хвост» и ведут от самой границы? Полиция или контрразведка? В доме нашего радиста?! Чепуха! Неужели Кинкель… А может, Папаша ведет двойную игру? Нет, быть не может! Надежный товарищ. Брось, милый, брось! Ты отлично знаешь: в нашем деле бывает всякое. Идет борьба, борьба не на жизнь, а на смерть — кто кого! Тебе это знакомо. Соберись, будь начеку. Начинай распутывать. Но осторожно.

Рокотов уходил со смутным предчувствием беды. У него есть серьезный противник — это несомненно. Затаившийся, опытный враг.

Леонид любил и умел рисковать. Еще в Испании товарищи удивлялись его дерзости в операциях. Начальство же иногда хвалило, когда дело венчалось успехом, иногда поругивало, когда удачливость изменяла молодому разведчику. Но тут на одной отваге далеко не уедешь!

Фонтэн посоветовал Шардону воздержаться пока от посещения виллы, назначив радисту свидание где-нибудь в городе. Рокотов же намеревался сразу, после предупредительного телефонного звонка, отправиться к Герберту Кинкелю на дом: личность Шардона уже не представляет тайны для неизвестных заинтересованных лиц — фотографию они имеют, и, кроме того, так или иначе, все равно придется туда пойти: необходимо проверить содержание получаемой Зигфридом информации, послать радиотелеграмму в Москву и т. д. Ведь это одна из главнейших частей задания Центра. Подумав, Леонид принял вариант Папаши. Не считая гарантии некоторой безопасности, он был очень полезен, так как давал возможность выяснить, будет ли установлена за Леонидом слежка.

Справившись по адресной книге, Рокотов позвонил на виллу к Кинкелям.

— Слушаю, — раздался в трубке приятный, мягкий голос, и Леонид узнал этот голос, но для верности спросил:

— Простите, это квартира профессора Кинкеля?

— Да. А что вам угодно, мсье?

— Извините, мадам, с кем я говорю?

— Я супруга профессора Кинкеля, — отозвалась женщина. — Простите, а вам кто нужен? С кем я говорю?

— Я хотел бы поговорить с профессором, мадам. Видите ли, я старый знакомый Герберта, мы давно не виделись с ним, много лет. Зовут меня Жан Шардон, но вы, очевидно, меня не знаете. Я приехал сюда ненадолго — подлечиться, отдохнуть и очень хочу воспользоваться случаем повидать профессора. Вы не могли бы позвать его к телефону?

— Мужа… нет дома сейчас, — с некоторой заминкой произнесла госпожа Кинкель. — Он на занятиях в университете, ведь Герберт теперь преподает в Лозаннском университете. Он вернется домой после лекций, вероятно, часов в двенадцать. Если угодно, мсье Шардон, вы можете навестить Герберта в это время.

— Благодарю, мадам, вы так любезны! Я непременно воспользуюсь вашим приглашением. Мы с Гербертом не виделись бог знает сколько лет, мне так хочется повидаться с ним!

— Приходите, пожалуйста, мсье Шардон, только предварительно позвоните после двенадцати. Надеюсь, он не задержится.

Положив трубку, Леонид подумал: «Если он действительно сейчас в университете, мне лучше перехватить его где-нибудь там и предварительно побеседовать, да, это будет лучше…» И, позвонив в приемную ректора, Рокотов поинтересовался, в котором часу заканчивает свои лекции профессор Кинкель. Но секретарша ответила, что профессора сегодня не было на занятиях: он болен.

«Итак, мадам солгала, и солгала неумело, — думал Леонид. — Зачем? Если Кинкель заболел, какой смысл скрывать? При встрече это тоже необходимо выяснить».

Как было условлено, после двенадцати Леонид позвонил профессору домой и, когда к телефону подошел Герберт Кинкель, назвал пароль для связи, и получил правильный ответ. Затем, для дополнительного контроля, как было указано Центром, передал привет от господина Трюбо (псевдоним Анфилова, под которым тот был известен Герберту Кинкелю).

Профессор понял собеседника и просил при случае передать господину Трюбо самые лучшие пожелания. Убедившись таким образом, что у телефона не кто иной, как Зигфрид, Рокотов предложил повидаться в два часа дня в кафе на набережной, у лодочной станции. Хотя они не знакомы, добавил Леонид, узнать его будет нетрудно по светлому костюму в полоску и вчетверо сложенной газете в руках; высокий брюнет с худым лицом, очки не носит. Профессор ответил, что располагает временем и придет к назначенному часу.

Контакт был установлен, встреча оговорена. Но разговор Рокотову не понравился, вернее, не само содержание их беседы (тут все прошло гладко), а голос и тон Кинкеля. Голос профессора дрожал, звучал то ли робко, то ли смущенно. В первое мгновение, когда Рокотов произнес слова пароля, человек на другом конце провода вообще замолчал, и у Леонида мелькнула мысль, что это не Кинкель, но потом, пробормотав извинения, Зигфрид сказал верный отзыв. Видимо, сначала он растерялся. Речь его прерывалась, будто кто-то или что-то мешало ему, а конец беседы Кинкель завершил такой быстрой скороговоркой и так поспешно повесил трубку, словно хотел поскорее закончить разговор.

В назначенное время Зигфрид на встречу не явился. Леонид подождал в кафе еще около часа, читая газету и потягивая «фендант» — легкое швейцарское вино, затем вышел и из уличного автомата позвонил профессору.

К телефону подошла госпожа Кинкель.

— Ох, простите ради бога, мсье Шардон! — дрожащим голосом воскликнула она. — Я ждала вашего звонка. Герберт не мог прийти: он заболел! Простите, пожалуйста! Мужу внезапно стало плохо, это у него бывает: камни в печени. Я вызвала врача, уложила Герберта в постель, у него были сильные боли, но сейчас ему немного легче. Он очень сожалеет, что так вышло, мсье Шардон, просит извинить его, но он не знал, куда вам позвонить, чтобы предупредить… Так неловко получилось!..

— Ну, что вы, мадам! — возразил Рокотов, сосредоточенно вслушиваясь не только в слова, а и в оттенки голоса собеседницы. — Сущий пустяк! Встретимся в другой раз. Герберту сейчас нужен полный покой, необходимые процедуры. Я понимаю, у меня тоже здоровье пошаливает. Если позволите, я позвоню вам завтра.

— Нет, нет, дорогой мсье Шардон! Приходите к нам сегодня… приходите вечером. Врач обещал быть скоро, он… назначит процедуры, а вечером вы можете прийти. — Голос запинался и вибрировал: госпожа Кинкель явно была в сильном волнении. — Герберт сейчас, правда, лежит, но к вечеру ему наверняка станет лучше — боли проходят у него обычно через два-три часа. Герберт говорит: пусть вас это не смущает, он будет очень рад повидать вас. Так что приходите, непременно приходите!

— Вы считаете, что это можно? Не причиню ли я беспокойства…

— Думаю, нет… Ну, загляните хоть на часок!

Если волнение собеседницы было вполне объяснимо, то это ее настойчивое приглашение навестить больного сегодня казалось странным. Поколебавшись секунду, Леонид сказал:

— Что ж, если мой визит будет необременительным, я обязательно загляну к вам на часок, не беспокойтесь, только на часок!

Слежку Рокотов засек еще на набережной, когда миновал лодочную станцию: за ним шел молодой, изысканно одетый щеголь с точено-красивым лицом. Леонид ускорил шаг, потом резко повернул назад, стал подниматься по лестницам. Франтик не отставал. «Да, — подумал Рокотов, — похоже, что началось: этот тип слонялся возле кафе, когда я поджидал Зигфрида. Нужно предупредить Фонтэна».

По пути в гостиницу, меняя направления, Леонид исподволь наблюдал за «хвостом». Тот будто пришился к нему. Шагая, Рокотов пытался отгадать, почему радист не явился. Болезнь, конечно, чепуха. Кинкель испугался? Не исключено, если судить по телефонному разговору. Но есть что-то другое, не только страх, наверняка есть! Ему запретили выходить на встречу? Это, пожалуй, поближе к истине. Запретил тот, кто ведет игру и от кого Кинкель зависит. Ну, ладно, допустим. Цель? Навязать ему, Рокотову, свою волю, поставить его в худшие, а себя в более выгодные условия… Значит, Кинкели не союзники.

Поднявшись к себе в номер, Леонид понаблюдал из окна, как «хвост» прошелся по тротуару мимо «Централь-Бельвю». Потом он исчез из поля зрения, видимо, где-то укрылся и держит под наблюдением входную дверь в отель. А Рокотову нужно непременно повидать Луи. Возможность обмануть агента имелась: если попасть через кухню ресторана в подсобные помещения, то их коридоры выведут к служебной двери во двор (Леонид проверил этот запасной выход, как всегда делал, в день вселения в «Централь-Бельвю»). Он позвонил Фонтэну, сказав, чтобы тот ждал его. А затем быстро, не обращая внимания на удивленные лица поваров, почти пробежал кухню, длинные коридоры подвалов и выскочил в тихий двор, тенистый от густой листвы деревьев. Укрывшись за штабелями порожних бочек и ящиков у входной двери, осмотрелся. Лощеного франта, что плелся за ним до гостиницы, не было видно.

Своей энергичной, размашистой походкой Леонид быстро миновал несколько соседних дворов и кружным путем вышел к отелю, где снимал номер Папаша. Удостоверившись еще раз, что слежки нет, Рокотов поднялся на второй этаж гостиницы, постучал в комнату Фонтана и рассказал ему, что случилось.

Луи не одобрил его решения пойти к Кинкелям, считая, что сперва следует выманить радиста из дома, а уж потом в зависимости от обстоятельств предпринимать другие действия. Насупившись, капрал дымил своей кривой трубочкой и ворчал. В сложившейся ситуации, говорил он, такой шаг опрометчив. Телефонный звонок представителя Центра, конечно, всполошил хозяев виллы. Луи готов держать пари, что они там приготовили хорошенький сюрприз! Зажав трубку в крепких белых зубах, Фонтэн язвительно цедил слова: мсье Шардон руководит операцией, ему, разумеется, виднее, как лучше поступить, он, Луи, выполнит все его указания, даже поможет попасть в лапы полиции, коли ему приспичило лезть на рожон…

Улыбаясь, Леонид похлопал Папашу ладонью по широкой спине.

— Веселый вы человек, Луи! Так уж и на рожон! Просто ваш вариант отпал, вернее, он не понравился нашим партнерам. Нужно принимать те правила игры, которые они там выбрали. Пока, во всяком случае. Главное, дорогой мой, сейчас — не подавать вида, что мы чем-то обеспокоены или что-то подозреваем.

Помолчав, Фонтэн согласился.

— Ладно, валяйте, — сказал он. — Только оттуда, если там все в порядке, вы мне позвоните. Я буду ждать у себя в гостинице. Ну, а если от вас звонка не будет, тогда… тогда с вами что-то стряслось, и мне нужно выручать вас.

— Нет, — возразил Леонид, — вам нельзя вмешиваться. Это приказ Центра. Вы очень нужны здесь, Луи. Каждый должен делать то, что ему поручено. Если от меня не будет звонка, значит, дело плохо. Тогда вы обязаны известить Москву, что на вилле лозаннского радиста провал. Что предпринимать в этом случае, Центр скажет. Возможно, дальнейшее проведение операции поручат вам. Это еще одна причина, почему вам самому нельзя ни во что вмешиваться. Условимся так: вы ждите моего звонка до девяти вечера, затем ждете еще час, и, если я не подам о себе знать, вы отошлете радиограмму в Центр, как договорились.

Фонтэн ткнул кулаком с трубкой в пиджак Рокотова:

— А ты мне нравишься!

Они крепко пожали друг другу руки и простились до вечера.

…Калитку Рокотову отворила Вера Сергеевна. Вероятно, ввиду ожидаемого прихода неизвестного человека (конечно, муж предупредил ее, что это представитель Центра) хозяйка была одета в темное, строгое платье, облегающее ее статную, полную фигуру, на ногах лакированные туфли-лодочки на высоком каблуке. Несмотря на то, что вечер был теплый, госпожа Кинкель зябко укрывала плечи и грудь пуховым платком. Она с растерянностью и недоумением рассматривала смуглого брюнета в элегантном костюме и белой сорочке с галстуком, который был копией того длиннорукого, проворного малого из энергосети, что приходил накануне.

— Моя фамилия Шардон. Я звонил господину профессору. Если не ошибаюсь, мадам Кинкель? Как себя чувствует ваш муж, может быть, его не стоит беспокоить?

Серые прозрачные глаза женщины смотрели на Леонида с откровенным испугом. В замешательстве она ступила в сторону, давая возможность гостю пройти, платок соскользнул с плеч и упал бы на землю, если бы гость не подхватил его на лету.

— Пожалуйста, мадам.

— Благодарю вас, — смущенно проговорила она. — Простите, с этим внезапным приступом болезни у мужа я сама не своя. И тоже словно захворала — возможно, простудилась… Муж ждет вас. Рада познакомиться, мсье Шардон. — Она протянула Леониду красивую белую руку.

«Все как по нотам, — с усмешкой подумал Леонид. — Ей теперь, разумеется, тоже нездоровится! Слишком банально играют. Поглядим, что дальше».

Идя к дому за госпожой Кинкель, он увидел перед раскрытой дверью гаража синий «ситроен» образца тридцать восьмого года, приобретенный владельцем, вероятно, до войны. Возле автомобиля валялись брошенный домкрат, запасное колесо, передняя дверца водителя приоткрыта. Кто же это занимался ремонтом? Профессор? Но он нездоров. Или хозяин пригласил автомеханика? Не Вера же Сергеевна лазает под машину с домкратом и катает тяжелые колеса?!

Как бы прочтя его мысли, госпожа Кинкель на ходу обернулась к гостю и сказала:

— Сегодня Герберт проколол шину, когда возвращался из университета. Начал чинить и внезапно почувствовал себя плохо, так все и бросил. Я в этом ничего не смыслю — муж занимается, хотя водить я умею. Но сколько мороки с этой техникой, не правда ли? У вас есть свой автомобиль, мсье Шардон?

— Нет, мадам, я продал свой автомобиль. Во Франции бензин на вес золота, выдают его по талонам, очень мало: все идет на нужды немецкой армии.

«Она опять солгала неудачно, — подумал Леонид. — Если он куда-то ездил, то не в университет. А я разговаривал с Кинкелем по телефону в начале первого, потом с ним якобы случился приступ, и он не явился на встречу. Сейчас семь. С того времени, когда он мог заниматься ремонтом, прошло не менее шести часов. А передняя дверца машины до сих пор открыта, и тряпка, которой профессор вытирал руки, валяется на земле. Если бы он захворал, то послал бы жену хотя бы прибрать возле машины. И потом: на проколотой камере никуда не уедешь, колесо меняют в пути. Ну, допустим, что она перепутала, — это не прокол, другой ремонт. Но дверца! Не сообразили захлопнуть ее, чтобы ложь была убедительна. Значит, господин профессор совсем недавно возился с автомобилем».

Еще с улицы, до того как позвонить у калитки, Леонид посмотрел, есть ли в окнах второго этажа виллы условный знак, извещающий, что в дом радиста можно войти. В инструкции Центра говорилось, что, если все в порядке, Кинкели должны выставить на подоконник вазу с яблоками, а если встреча будет назначена на вечер, — осветить окно, отдернув одну из штор. В случае же опасности этих знаков не будет. Сейчас Рокотов еще раз взглянул на растворенные верхние окна — на подоконнике по-прежнему стояла ваза с красными яблоками: можно входить.

Лохматый ньюфаундленд уже стоял у своей деревянной будки с задранным вверх пушистым хвостом, пристально уставившись на незнакомого человека. С приближением чужого огромный пес со звоном натянул цепь, и его глухое рычание стало угрожающим.

— Фу, Джозеф! — сказала госпожа Кинкель. — Перестань, это свои!

Когда Рокотов вошел в гостиную в сопровождении госпожи Кинкель, то увидел на диване смятый плед, а хозяин встретил его в халате и ночных тапках. Профессор, как и его супруга, был поражен метаморфозой, учиненной мсье Шардоном: он узнал в нем монтера.

— Да, да, понимаю, понимаю… — растерянно повторял он. Профессор явно был смущен и не умел это скрыть.

Душевное напряжение обострило все чувства Леонида, его зрение и слух отмечали малейшую фальшь в поведении супругов. Он видел, каким испуганным взглядом обменялись муж и жена, как скованы их движения и речь, как Герберт в волнении хрустит суставами пальцев и отводит в сторону глаза и как нервничает Вера Сергеевна, откидывая руками за плечи длинные локоны. Рокотов понимал, что они уже догадываются, зачем он приехал, и что тайное появление его под видом монтера свидетельствует, что у него какие-то подозрения, а Центр, безусловно, не доверяет им, поскольку не известил о посылке своего уполномоченного. Чтобы укрепить Кинкелей в этом мнении и использовать психологическое преимущество, Леонид спросил профессора напрямик:

— Простите, но мне необходимо знать: в доме, кроме нас троих, есть еще кто-то?

— О, что вы! Нет, нет! — опередив мужа, поспешно проговорила мадам Кинкель. — Мы строго соблюдаем конспирацию. Мы одни — можете быть спокойны, мсье Шардон!.. Прошу прощения, я оставлю вас ненадолго: мне нужно приготовить ужин.

Профессор проводил жену взглядом и снова хрустнул пальцами.

— Да, да, конечно, — машинально произнес он. — Прошу вас, садитесь сюда или вот сюда, на диван, куда угодно… располагайтесь, прошу.

Леонид сел на диван, достал из кармана пиджака пачку сигарет. Заметив это, хозяин предложил:

— Не хотите ли попробовать сигару, мсье Шардон! Я не курю, но, говорят, превосходный сорт — гаванские, мне презентовал коллега в прошлом году. Да… а вот жена курит, прежде не курила, а теперь… не сигары, конечно… — Он взглянул сквозь стекла очков на гостя и замолк.

Леонид поблагодарил, сказал, что давно не курил хороших сигар — ведь сейчас таких не достанешь даже на черном рынке, — и взял из инкрустированного ящичка на низком столике толстую сигару с золотой этикеткой. Хозяин предложил выпить по рюмочке, вынул из бара в серванте бутылку французского коньяка, принес три рюмки, ящичек с сигаретами, пепельницу и поставил все это на столик перед гостем.

— Скажите, пожалуйста, мсье Шардон, как поживает господин Трюбо, от которого вы передали мне привет по телефону? — вдруг спросил Кинкель и впервые с момента прихода гостя посмотрел на него прямым, внимательным взглядом умных темно-карих глаз.

«Похоже, теперь он меня проверяет, — подумал Леонид. — Что ж, больше, чем ему известно о Трюбо, он от меня не узнает». И ответил с улыбкой:

— Здоровье у господина Трюбо богатырское! Работает как вол.

— И где вы с ним виделись, если это не секрет, конечно?

«Он сомневается, действительно ли я прислан Центром. Он прекрасно знает, что Трюбо в Москве и я не мог с ним видеться».

— Нет, товарищ Зигфрид. — Леонид усмехнулся. — Мы с ним не виделись. Господин Трюбо в Москве. Ведь он переписывается с вами, не так ли?

Герберт Кинкель смешался, пробормотал извинения и вышел из гостиной, сказав, что попросит жену приготовить кофе. Когда он вернулся, пробыв в кухне несколько дольше, чем требовалось для такой отлучки, Рокотов сказал, что ему необходим на пару дней хороший фотоаппарат — не увлекаются ли профессор или госпожа Кинкель любительским фотографированием?

В эту минуту в гостиную с чашечками кофе вошла хозяйка, она слышала последнюю фразу гостя, и Леонид видел, как Вера Сергеевна, побледнев, метнула на мужа испуганный взгляд, но тот не заметил предупреждения. Да, ответил Герберт, у них есть аппарат, но они редко им пользуются — иногда делают снимки по случаю каких-нибудь семейных событий для домашнего альбома, и если господина Шардона устроит аппарат фирмы «Кодак», профессор будет рад выручить мсье — аппарат в его распоряжении.

— Он прекрасно работает, мсье, — сказала жена, ставя на низкий столик чашки с кофе, — но фотографы мы оба никудышные. Лучшее, что есть в нашем семейном альбоме, сделано нашими друзьями, которые знают в этом толк. А мы с Гербертом только портим пленку да и, признаться, редко берем аппарат в руки. По-моему, вот уже месяца два совсем не фотографировали, так, кажется, дорогой?

— Да, месяца два, Верочка, месяца два, — подтвердил Кинкель. Он хрустнул по привычке пальцами, но, заметив в глазах жены упрек, расцепил руки, положив на колени, затем, желая их чем-то занять, снял с крупного носа роговые очки, достал из футляра бархотку и стал протирать ею стекла.

По тому, как супруги старались не смотреть один на другого, как избегали встречаться взглядом с гостем, как деланно безразличны были их напряженные лица, Леонид понял, что они встревожены, что его удар попал в цель. «Они догадались, что я видел, как меня фотографировали из окна виллы, и пытаются разубедить». Он поблагодарил за любезно предложенный фотоаппарат и спросил, нельзя ли посмотреть альбом с фотографиями, чтобы определить качество изображения, получаемого с помощью их «Кодака». Хозяйка охотно согласилась удовлетворить просьбу гостя, принесла толстый альбом.

— Прошу, мсье, — сказала она. — Позвольте, я сяду возле вас и буду давать пояснения, если вас что-то заинтересует из нашей семейной истории. Но пейте, пожалуйста, кофе! Герберт, налей и мне рюмку. Я посижу с вами немного, пока у меня жарятся бифштексы.

Выпив коньяку, она прикурила сигарету от предложенной гостем зажигалки. Лицо хозяйки, овальное, с чистым лбом и мягкими чертами, порозовело, даже белая круглая шея покрылась пятнами. Это можно было отнести за счет действия алкоголя, но Леонид видел, что сильное волнение не покидает госпожу Кинкель.

Переворачивая твердые листы альбома и объясняя гостю, что за люди запечатлены на фотографиях, она вдруг умолкла на полуфразе. То ли из деликатности, дабы не быть навязчивой, то ли не желая посвящать постороннего в жизнь и судьбу близкого ей человека. О своих родителях Вера Сергеевна тоже рассказала совсем немного. Они были сняты и вместе и порознь. Теперь Леонид понял, чьи портреты в рамках висят на стенах в гостиной. А два других старика интеллигентной наружности на парной фотографии рядом с теми, по-видимому, родители Герберта. Отец Веры, Сергей Иннокентьевич Иванников, был изображен на отдельном снимке в белой рубахе с открытым воротом; умные светлые глаза за стеклами пенсне, русая шевелюра, волнистая русая бородка. Дочь лицом больше походила на него, чем на мать — красивую брюнетку с ярко подкрашенными губами сердечком. Сергей Иннокентьевич Иванников, учитель петербургской гимназии, эмигрировал в Швейцарию после поражения революционного восстания 1905 года. Обратный путь на родину ему был закрыт: его судили заочно за подпольную работу и приговорили к пожизненной каторге. Сергей Иннокентьевич женился на молодой француженке, дочери известного адвоката, переселившегося с семьей из Парижа в Женеву. В 1908 году у молодой четы родилась девочка, которую по желанию супруга назвали Верой — именем в некотором смысле символическим для русского изгнанника. До Октябрьской революции Иванников не дожил: он скончался в 1916 году от туберкулеза легких, застуженных в сырой камере Петропавловской крепости, где просидел несколько месяцев перед революцией 1905 года. Мать Веры в 1926 году вторично вышла замуж за богатого американца и уехала с ним в Соединенные Штаты, оставив взрослую дочь, учившуюся тогда в Женевском университете, на попечение своих родителей. Потом Вера Сергеевна вышла замуж за немецкого эмигранта Герберта Кинкеля, а мать и сейчас живет в Америке.

— А это, наверное, ваша наследница? — спросил гость, указывая на смеющегося ребенка, снятого голышом на кроватке. — Эрика, не так ли? И это, полагаю, она же — сколько ей здесь лет?

— Да, это Эрика, наша милая девочка, — ответила госпожа Кинкель, и голос ее сорвался. Она быстро перевернула страницу альбома. Удивленный этим, Леонид с тревогой подумал: уж не случилось ли беды с их дочерью, может быть, она умерла? Ведь он еще не видел ее в доме, не слышал ее голоса в саду, да и родители ни словом не обмолвились о ребенке. Стараясь выбрать слова, чтобы неосторожным вопросом не причинить боль матери и отцу, Рокотов сказал:

— На вид вашей Эрике здесь лет десять.

— Ей девять, — обронила, не подымая глаз, Вера Сергеевна.

— Уже ходит в школу. Сегодня она, наверное, задержалась или гостит у подружки? Что-то ее не видно. Надеюсь, мадам, вы познакомите меня с вашей дочерью? У меня тоже есть дети, двое — сын и дочь.

Госпожа Кинкель быстро, в упор, взглянула на Шардона. Лицо ее побледнело. Казалось, она не может произнести ни слова. За нее ответил муж.

— Видите ли, — начал он с посуровевшим, но решительным лицом. — Наша дочь больна… болезнь у нее с детства — слабое сердце. Мы отправили ее в клинику в горы… Целебный воздух, тишина… врачи. Иногда она приезжает домой или мы с женой ездим к ней. Думаю, здоровье Эрики поправится.

Вера Сергеевна вдруг всхлипнула, поспешно встала с дивана и быстро, с платком у глаз, вышла из комнаты.

Леонид сконфузился.

— Простите, пожалуйста… Я не хотел…

— Ничего, вы тут ни при чем, — забормотал профессор, — ничего, она поправится… нужно время… мы так любим Эрику.

Желая сгладить свою промашку и перевести разговор с неприятной для хозяев темы, Рокотов стал делиться впечатлениями о тихой, умиротворенной жизни в нейтральной Швейцарии, сравнивая ее с тревожной и трудной жизнью в оккупированных странах. Потом исподволь перешел к деловой беседе, расспрашивал Кинкеля, всегда ли хорошо он слышит радиостанцию Центра, нет ли претензий к операторам московского узла связи по качеству их работы, надежен ли его передатчик, есть ли у Зигфрида запасные лампы для замены перегорающих. Имея поручение Центра непременно проверить все «хозяйство» лозаннского радиста, Рокотов попросил Герберта показать передатчик и, когда хозяин достал из потайного отделения в книжном шкафу портативный аппарат, остроумно вмонтированный в ящик из-под патефона, внимательно осмотрел его и понял, что передатчик у Зигфрида отличный, с достаточной мощностью.

Беседуя, они сидели в кабинете профессора на втором этаже виллы, перейдя туда из гостиной. От наблюдательного Леонида не ускользали малейшие изменения в лице хозяина. Он был в каком-то странном, угнетенном состоянии — будто на похоронах близкого, человека. Сидел он скованно, на вопросы отвечал скупо. Леонид с участием спросил, хорошо ли чувствует себя профессор, может, им лучше отложить дела до завтра.

— Нет, благодарю, вас, я чувствую себя вполне удовлетворительно, — возразил Кинкель. — Продолжим, если хотите.

— Мне надлежит еще проверить получение и отправку информации для Центра, — сказал Рокотов. — Поэтому я должен буду еще раз, к сожалению, потревожить вас. Когда ваша супруга встречается завтра с курьером? В двенадцать? Хорошо. Я буду у вас завтра в восемь вечера, если это вас устраивает. Сегодняшний сеанс связи у вас в котором часу? Ага, в ноль тридцать. Отлично! Еще не скоро.

Леонид посмотрел на часы. Кинкель машинально тоже взглянул на свою «омегу» в золотом корпусе с широким браслетом на руке — прекрасные швейцарские часы довоенного выпуска, свадебный подарок жены.

— У меня к вам, Герберт, еще такая просьба, — продолжал Леонид, пересаживаясь в кресло к письменному столу и доставая из кармана пиджака отрывной блокнот. — Отправьте, пожалуйста, сегодня же от моего имени вот такую радиограмму. И он написал на листке несколько слов. — Меня, наверное, уже потеряли, — добавил он и улыбнулся, протягивая Кинкелю листок с текстом. Но рука профессора застыла на полпути, а сам он с изумлением и, казалось, испугом смотрел на что-то, находившееся за спиной гостя.

Рокотов резко обернулся в кресле. На пороге кабинета в распахнутых дверях стояла хозяйка. У нее было такое потрясенное лицо, словно на эту женщину внезапно обрушилась беда, и первым внутренним движением Леонида было желание броситься ей на помощь, но он сдержал себя, оставшись сидеть. Только руки его крепко сжали спинку кресла. Вера Сергеевна приложила палец к губам, призывая к молчанию, а широко раскрытые глаза ее были полны отчаяния и страха. В руке она держала листок бумаги. Но сказанные ею слова совершенно не вязались с ее видом.

— Простите, что я помешала вашей беседе! — высоким, взвинченным тоном произнесла госпожа Кинкель. — Наконец я могу накормить вас: ужин готов. Мсье Шардон, прошу вас! Герберт! Стол уже накрыт. Потом вы сможете вернуться к вашим делам.

Говоря это, она порывисто подошла к мужу и, прижав к дрожащим губам пальцы, отдала ему бумажку. Быстро прочтя, профессор вскинул голову, секунду молча смотрел в глаза жены, крепко сжимая ее руку.

— Сядь, дорогая, посиди немного. Ты, наверно, устала, — хрипло сказал он. — Сейчас мы пойдем ужинать.

Она села на диван, прижавшись к нему, а он обнял ее за плечи, и оба посмотрели на смуглого черноволосого человека за письменным столом так, как будто и верили и сомневались в нем. Еще не понимая, что произошло, Рокотов почувствовал, что сейчас случится нечто чрезвычайное. Такое ощущение бывало у него в минуты опасности. Напрягшись, он молча ждал.

Герберт с бледным, бесстрастным лицом встал и положил на стол перед Шардоном бумажку, переданную Верой Сергеевной. Одновременно он коснулся плеча гостя и показал, что нужно читать про себя.

— Жена права, мсье Шардон! Сначала нужно накормить гостя, а уж потом вести деловые переговоры: сытый желудок делает человека добрее, — попытался пошутить профессор. — Ужин и отменное вино ждут нас, и хотя вино мне противопоказано, по случаю нашей встречи Вера разрешит мне еще одну рюмочку…

Он еще что-то говорил и говорил, а Леонид, дважды пробежав глазами записку, уже понимал, отчего так словоохотлив стал прежде сдержанный Кинкель, и, выигрывая секунды, чтобы принять правильное решение, тоже включился в их разговор, сознавая, что должен обязательно говорить и говорить самым естественным, непринужденным тоном, будто ровным счетом ничего не случилось. Вот когда сработала его редкая выдержка, благодаря которой Рокотов не раз избегал смерти. Леонид чувствовал себя почти спокойным, только тело стало необычно легким, воздушным, как будто лишилось веса семидесяти пяти килограммов.

— Ужинать так ужинать! — поднимаясь с кресла, весело сказал он. — Могу вам признаться, мадам, я с удовольствием съем все, что вы предложите! Позвольте мне называть вас Верой Сергеевной? Мое имя — Жан.

Все время, пока Леонид читал записку и потом говорил, Герберт и его жена не спускали с него глаз. Последние слова гостя словно оживили их.

— Да, да, мсье Жан, пожалуйста, — с усилием проговорила хозяйка, — можете называть меня по имени и отчеству, мне будет очень приятно. — Вера Сергеевна готова была расплакаться.

Но Леонид энергичным жестом показал, чтобы она взяла себя в руки.

— Кстати, Герберт, чтобы не забыть, — сказал он, — возьмите текст телеграммы для Центра. Тут всего несколько слов. Ришар — это мой псевдоним.

«Лозанна. Центру. Молния, — прочел про себя Кинкель. — Прибыл благополучно. Приступил к выполнению задания. Завтра после поступления свежей информации от источников свяжусь с вами в обычное для Зигфрида время. Ришар».

Одной рукой Герберт все еще крепко обнимал жену за плечи, и Вера Сергеевна невольно, забывшись, тоже прочла написанную по-немецки радиограмму. Хотя Анжелика и была связной в группе, она не имела права читать сообщение Рокотова, но теперь это уже не имело никакого значения, потому что…

Разговаривая о каких-то пустяках с Гербертом, Леонид сжег в пепельнице записку госпожи Кинкель и как ни в чем не бывало отправился следом за хозяйкой вниз, в столовую. На ходу Вера Сергеевна, поймав его руку, порывисто пожала ее, благодарно посмотрев страдающими, наплаканными глазами. Он покивал ей, успокаивая, и сам теперь приложил палец к губам, а жестом дал понять, что нужна бумага, чтобы писать.

Идя к Кинкелям, Рокотов был готов ко всяким неожиданностям, но о таком он и помыслить не мог. Радиоквартира в руках немецких агентов! Они в доме, подслушивают каждое слово, контролируют каждый шаг хозяев виллы, и он, выполняющий задание Центра, угодил в их западню!

«Мсье Шардон, — писала Вера Сергеевна в записке, уничтоженной Леонидом, — ради всего, что для вас свято, умоляю вас, пока вы в нашем доме, ни слова вслух о том, что я вам сейчас сообщу! Поклянитесь в молчании: я страшно боюсь за нашу дочь. Мы попали в руки немецких агентов. Эрику они похитили и грозятся убить ее, если мы откажемся выполнять их приказы. Двое из них находятся в подвале дома, во всех комнатах микрофоны, они подслушивают все разговоры. Поэтому ни слова лишнего, пока вы тут. Известить Центр Герберт не мог — они убили бы нашу девочку: поверьте, эти ужасные люди способны на любое преступление! Что делать, помогите нам! Мы потеряли голову. Я так боюсь за Эрику! Нам так стыдно и больно обманывать вас и Центр! Но что же делать, мсье, что же нам делать?! Подумайте, помогите нам, ведь так продолжаться дальше не может! Мы обещаем помочь всем, что в наших силах, только вырвите нас из этого ужаса! За вами, наверное, уже следят. Они запретили Герберту идти на назначенную вами встречу, приказали сказаться больным, чтобы заставить вас прийти сюда. Простите и поймите нас! Телефонные разговоры тоже контролируются теми, что в подвале, учтите это. Герберту велено сказаться больным, не ходить в университет и вообще не отлучаться из дому».

Записка была написана карандашом, наспех — в порыве решимости, отчаяния, — некоторые слова не закончены.

Леонид не думал о себе. Он давно уже привык не слишком заботиться о собственной жизни… Но это не только полный провал, это гораздо хуже: немцы контролируют всю информацию, получаемую Кинкелями от источников, и принудили Зигфрида к соучастию в обмане Центра. Значит, они ведут радиоигру, именно поэтому Кинкель им необходим, поэтому они выбрали тактику шантажа и запугивания… Однако положение сложное — как быть? Они, конечно, не остановятся перед убийством, и не только Эрики.

В тот момент, когда Герберт положил ему на стол записку жены и Леонид дважды прочел ее, не веря своим глазам, он поразился самоотверженности этой женщины. Отчаянно-смелый поступок Веры Сергеевны смыл прежние сомнения Рокотова — теперь он верил Кинкелям до конца. Они не предатели, они друзья и союзники, оказавшиеся в исключительно тяжелом положении.

Теперь, когда он знал, что случилось, прежние его подозрения либо исчезли, либо подтвердились. Кое в чем Леонид ошибся, но многое, что он приметил, нашло свое объяснение. И странное поведение Кинкелей, и отсутствие в доме их дочери, и яростный лай почему-то посаженного на цепь ньюфаундленда. Теперь Леонид знал, кто фотографировал его из окна виллы и что за провода тянутся в запертый подвал этого дома. Хотя по вине Кинкелей он угодил в капкан, ему не оставалось ничего иного, как простить попавшим в беду товарищам их вынужденную ложь.

Спускаясь по лестнице со второго этажа в столовую, Леонид видел русые локоны идущей впереди Веры Сергеевны и думал о ней со смешанным чувством благодарности, жалости и горечи. Эта на вид мягкая, серьезная дама и ее муж решились на смертельную игру, когда, по сути, осталось мало шансов на выигрыш. Враг пробрался в их дом, крепко держит за горло, но они все-таки решились. Отважные люди! Уже один этот поступок, обязывает Рокотова помочь им. Да, он вступит в вынужденную опасную игру, станет третьим партнером Кинкелей и будет вести ее, пока не найдет способа спасти их. Фонтэн — вне игры, но его помощь нужна еще больше, чем прежде. Центр будет информироваться через Луи.

Сейчас нужно постараться узнать от Кинкелей все о случившемся. А если немцы схватят его здесь? Вряд ли. Это не в их интересах, раз они занялись радиоигрой: его исчезновение встревожит Центр, расстроит их планы. Вероятно, это люди из абвера или СД. Они не станут действовать опрометчиво, а в молчании Кинкелей они уверены.

За столом все трое старались беседовать так, чтобы спрятанные в комнате «уши» ни по оброненному слову, ни по интонации не могли уловить даже намека об их сговоре. Кинкели давно обнаружили миниатюрные микрофоны и показали Леониду, где они находятся.

И гость, и хозяева вели себя так, как начали прежде, с момента телефонного разговора между профессором Кинкелем и прибывшим в Лозанну представителем Центра. Герберт выпил рюмку коньяка и больше не стал, ссылаясь на недомогание. Он и в самом деле выглядел неважно. Вялый, говорил тихим голосом, умные глаза за стеклами роговых очков смотрели почти безразлично. Вера Сергеевна с трудом проглатывала кусочки сочного, аппетитно поджаренного бифштекса, запивая легким вином, но держалась молодцом. Изображая радушную хозяйку, она поддерживала предлагаемые мсье Шардоном тосты, болтала о всякой всячине, потчевала гостя, прося, чтобы он съел что-нибудь еще, по своему вкусу, из различных закусок, поставленных на стол. Уже не смущаясь, она называла гостя по имени, а он ее — Верой Сергеевной. В ее положении это было очень нелегко, и Рокотов, восхищаясь ее выдержкой, верил, что она справится со своей трудной ролью.

До калитки его проводила Вера Сергеевна. Было около одиннадцати часов. Ночь выдалась звездная, теплая, но хозяйка, выходя из дому, опять набросила на плечи пуховый платок. Рука, которую она подала на прощание, была словно ледяная. Хотя вряд ли их могли подслушать здесь, в саду, Рокотов поостерегся повторять то, о чем уже успел написать ей в доме. Он выразился иносказательно:

— Не печальтесь, дорогая Вера Сергеевна, все будет хорошо. Ваш муж не так уж серьезно болен, а дочка непременно выздоровеет. Непременно!

— Да, да, я верю, — поняв, сказала она. — Я надеюсь, что они оба поправятся… Так мы ждем вас завтра, Жан!

За ужином они успели поговорить, а вернее, написать друг другу многое. Писали поочередно. Карандаш брал тот, кто в данную минуту не принимал участия в беседе.

Чтобы агенты в подвале чего-либо не заподозрили, гость и хозяева изображали, что не уклоняются от самых серьезных тем. Поговорили о конспиративных делах, о болезни Эрики и причине недомогания Герберта, но скупо, в той мере, в какой это вообще приемлемо за столом во время еды.

«Спасибо вам, дорогая Вера Сергеевна, за ваше мужественное признание, — написал Леонид сразу, как сели за стол. — Я понимаю, чего вам это стоило, и искренне вам сочувствую. Еще раз спасибо! Это неоценимая помощь с вашей стороны. Прошу вас, сохраняйте выдержку и спокойствие. В настоящий момент от этого зависит все».

Прочтя это, госпожа Кинкель закрыла лицо ладонями и так сидела неподвижно, стремясь унять слезы. Муж положил ей на плечо руку, сказал как можно спокойней:

— Верочка, а знаешь, что ты забыла? Предложить мсье Шардону варенья, которое ты варила прошлой осенью. Чудесное земляничное варенье — непременно попробуйте, Жан!

Вера Сергеевна отняла от лица руки, глубоко вздохнула, движением головы откинула за плечи рассыпанные локоны.

— Спасибо, дорогой, что напомнил! Я сейчас принесу, вы должны попробовать, Жан, это мое изделие, раз муж его нахваливает.

Потом она держалась замечательно, даже пыталась шутить. Лицо ее было бледно, но совершенно невозмутимо, движения красивых белых рук спокойны. Большие серые глаза смотрели на Леонида доверчиво и серьезно. В течение ужина все трое перебрасывались записочками. Вопрос — ответ, вопрос — ответ.

«Когда все это случилось?» — спрашивал Рокотов.

«29 марта», — отвечала Вера Сергеевна.

«Успели ли вы известить о провале Центр?» — писал он.

«Нет, — взяв у жены карандаш, писал Герберт. — Ночью у меня был сеанс связи, я передал в Центр информацию. После этого, конечно, сжег все записи. А утром, когда Эрика ушла в школу, они ворвались. Дома оставалась Вера. Я был в университете».

«Сколько их всего, по вашему мнению?» — «Мы видели четырех, одна — женщина, несомненно, немка, но, по-видимому, шайка больше». — «В подвале виллы всегда остаются двое? Эти тоже немцы?» — «Да, двое мужчин. Они там дежурят по очереди: один спит, второй бодрствует. Герберт говорит, что эти тоже, безусловно, немцы — очень чистое произношение, хотя один хорошо говорит по-французски». — «Я заметил прошлый раз, когда приходил к вам в одежде электромонтера, что меня фотографировали из окна вашего дома. Это, наверное, один из тех, что в подвале?» — «Да, это тот, что владеет французским. Они фотографируют всех, кто входит в дом».

Из переписки с Кинкелями у Рокотова сложилась вполне ясная картина случившегося и тех драматических обстоятельств, в которых, как в тисках, находились вот уже второй месяц радист разведывательной группы и его связная. Были в этой картине кое-какие белые пятна, не хватало деталей, но главное высветилось совершенно отчетливо. Остальное Леонид надеялся уточнить при следующих свиданиях, а также в ходе будущих событий.

Сам захват радиоквартиры агентурой врага произошел при таких обстоятельствах.

Утром 29 марта профессор Кинкель поехал на своей машине в Лозаннский университет, где он читает лекции по экономике. Девятилетняя Эрика ушла в школу. Вера Сергеевна, как обычно, занималась дома хозяйством: от помощи служанки она давно отказалась из опасений, что та может случайно обнаружить передатчик и донести в полицию. Часов в одиннадцать человек в полицейской форме позвонил у ворот и на вопрос госпожи Кинкель ответил, что ему необходимо переговорить с мадам конфиденциально. В появлении представителя власти не было ничего чрезвычайного: с началом войны полицейский контроль в стране усилился, и ее сотрудники шныряли по всей Лозанне, наведываясь и в этот дачный район. Вера Сергеевна сказала, что мужа нет дома и вряд ли она сможет быть чем-либо полезной господину сержанту, однако полицейский, улыбаясь, возразил: начальство поручило ему побеседовать именно с ней, а не с профессором Кинкелем. Теряясь в догадках, хозяйка провела настойчивого гостя в дом.

Здесь этот человек (он прекрасно говорил по-французски и никаких подозрений не внушал) сразу заявил, что дело, с которым он пришел, касается благополучия семьи госпожи Кинкель, она должна спокойно выслушать то, что ей будет сообщено, отнестись к этому со всей серьезностью и не делать глупостей, иначе будет плохо. Затем сержант велел посадить собаку на цепь в саду и впустить двоих, как он сказал, агентов полиции — они уже дожидаются. Из окна Вера Сергеевна увидела, что возле ворот, на улице, действительно кто-то стоит. Предчувствуя злой умысел, она сказала, что не станет никому открывать калитку и требует, чтобы пришедший сейчас же покинул ее дом, в противном случае она позвонит в полицию. И направилась к телефону. Мнимый полицейский, выхватив револьвер, загородил ей дорогу.

Он закричал, что таким поведением мадам ставит под угрозу жизнь собственной дочери — Эрики, которая находится в их руках; как раз об этом пойдет речь, когда здесь появятся те двое, что ожидают у ворот, а он-де не уполномочен вести разговор. От страха за Эрику голова у Веры Сергеевны пошла кругом. Она бросилась к двери кликнуть огромного пса, которого привязала в саду, но тотчас передумала: верный Джозеф не поможет, если дочь и вправду попала в руки каких-то негодяев. Нужно прежде всего убедиться, не лжет ли этот долговязый тип в очках в золотой оправе, подлым образом проникший в дом. А если он говорит правду? Вере Сергеевне не осталось ничего иного, как выполнить его приказание — открыть калитку тем двоим. Один из них был мужчина с медведеподобной внешностью и неприятным, угрюмым лицом, второй оказалась женщина — рослая крашеная блондинка с пышным бюстом.

От этой женщины, говорившей по-французски с дурным произношением, Вера Сергеевна и узнала, что произошло с ее девочкой и в какую беду попали она сама и Герберт. Крашеная красотка вела себя с хозяйкой дома ласково, пытаясь изобразить сострадание, взывала к ее материнским чувствам. А с напарниками держалась властно, и те слушались ее беспрекословно. Впоследствии Вера Сергеевна убедилась, что белокурая немка действительно является какой-то их начальницей. Называет она себя Магда, но это, безусловно, не настоящее ее имя.

Блондинка со спокойной улыбкой объяснила Вере Сергеевне, что с ней разговаривает сотрудница германской разведки: тем, кого она представляет, доподлинно известно, что мадам Кинкель и ее муж являются русскими агентами, их вилла служит радиоквартирой, отсюда зашифрованные сведения передаются в Москву. Эту информацию получает у известного ей человека мадам Вера, она связная, а радирует, очевидно, ее муж Герберт Кинкель. Мадам может не сомневаться, сведения у них абсолютно точные, даже не стоит искать передатчик, хотя вот, кажется, эти расторопные парни, которые знают свое дело, уже нашли его. (В это время перерывшие все в комнатах агенты извлекли из тайника в кабинете Герберта радиопередатчик, вмонтированный в патефонную коробку, и с издевательскими ухмылками поставили его на стол перед Верой Сергеевной.) «Ну, теперь мадам, вероятно, понимает, что имеет дело с серьезными людьми?» Крашеная блондинка рассмеялась.

Так называемая Магда сообщила, что они знают, с кем встречается для получения разведывательных сведений госпожа Кинкель; немка правильно описала наружность связного, указала часы и места их свиданий и добавила, что этот человек служит в контрразведке. Затем с точностью до минут указала время радиосеансов Герберта, то есть время выхода его в эфир для связи с Центром. Вера Сергеевна ни слова не произнесла в подтверждение, но это, конечно, не могло уже ничего изменить. Налицо был полный провал, и в руках немцев оказалась Эрика.

Служба безопасности рейха, продолжала Магда, не может допустить, чтобы кто-либо, пусть даже граждане нейтральной страны, наносил ущерб военной мощи великой Германии, помогая ее врагу — России. А чета Кинкель именно этим и занимается и, кстати, занимается этим тайком, во вред своей же стране, защиту которой от большевистской заразы, как и всей Европы, взяла на себя доблестная германская армия.

Надеемся, госпожа Кинкель понимает, продолжала немка, что иного выбора в такой ситуации у службы безопасности не было. Конечно, есть еще один путь: осведомить о запрещенных подпольных радиопередачах здешние власти, и почтенных супругов тотчас же арестуют. Однако это не решает всех проблем: ведь репрессивные меры властей могут совсем не коснуться других помощников русской разведки, в особенности людей, поставляющих военные сведения, то есть тех, кто находится в самой Германии. И где гарантии, что эти ублюдки и предатели немецкой нации опять не займутся своим мерзким делом, как только русские введут в действие другой радиопередатчик? Нет, арест Кинкелей не удовлетворил бы полностью интересов безопасности рейха, разглагольствовала Магда, сидя за столом перед Верой Сергеевной.

Немецкой разведке, продолжала грудастая защитница великой Германии, пришлось взять дело в свои руки. И вот итог. Как коллега коллеге, Магда искренне сочувствует мадам Вере, но что поделаешь! Борьба есть борьба, и побеждает сильнейший, не так ли? Однако мадам и ее супругу не в чем винить себя: как разведчики, они работали безупречно, провал не результат их ошибок, а результат искусно выполненной операции их соперником. Впрочем, хватит об этом! Она, Магда, и так рассказала больше, чем следовало, ей еще достанется от начальства, но мадам так располагает к себе, такая очаровательная… Магда будет очень рада, если они найдут общий язык и подружатся — это на пользу ей самой и ее чудесной дочурке. Кстати, о девочке. Магда может поклясться, что ребенок находится в полной безопасности, под присмотром доброго, дисциплинированного сотрудника, между прочим, по профессии он школьный учитель; девочка весела, с ней играют, гуляют, прекрасно кормят, у нее есть все, что нужно ребенку ее возраста. Магда обязательно как-нибудь повезет мадам Веру туда, чтобы мать могла убедиться в правдивости ее слов, но, конечно, это будет зависеть от самой госпожи Кинкель. Если она будет вести себя разумно и воздействует должным образом на своего супруга, то Магда похлопочет перед начальством.

«А теперь о главном. — Голубые глаза немки под длинными наклеенными ресницами стали холодными, большой ярко-красный от помады рот перестал улыбаться. — Вы с мужем будете продолжать работать, как и прежде, но под нашим контролем. Наши парни останутся у вас, они знают, что им делать. Эрику же мы вынуждены разлучить с вами до тех пор, пока операция не завершится успехом, девочка — гарантия вашего послушания. Пока она у нас, вы будете делать все, что вам велят. Потом мы ее вам вернем. Поймите, мадам, при всем моем сочувствии к вам у нас нет иного выхода!»

Когда профессор Кинкель возвратился из университета, отпер своим ключом ворота и, поставив автомобиль в гараж, ни о чем не подозревая, вошел в дом, то прямиком угодил в руки поджидавших его немцев. Внезапное несчастье потрясло Герберта — у него случился сердечный приступ. Остаток дня он пролежал в постели, глотая лекарство. Ему было так плохо, что даже нацистка Магда не на шутку забеспокоилась: она тотчас ушла, приказав Вере Сергеевне вызвать по телефону врача, дабы оказать больному необходимую помощь. Двое немцев — медведеподобный и очкарик — остались, укрывшись перед приходом доктора в подвале виллы.

Именно в ту наступившую ночь радист Зигфрид впервые за все время своей работы не вышел в эфир для связи с Москвой. Потом Герберт, принужденный к обману, объяснил обеспокоенному Центру, что Анжелика занемогла и не сумела сходить на встречу со связным Хосе за информацией…

Вот что узнал Леонид про обстоятельства самого провала из многочисленных записочек супругов Кинкель, если изложить их содержание в связном рассказе. Разумеется, далеко не все подробности попали в ту поспешную и лаконичную переписку, которая состоялась между ними в первый вечер их знакомства. Очень многое Рокотову стало известно из бесед с Кинкелями в последующие дни.

Был еще один очень важный аспект в этой сложной истории, без уяснения которого нельзя удачно парировать удары немецкой агентуры и легко совершить опрометчивый шаг. Рокотову непременно нужно было знать, что уже известно и что еще сокрыто от врага, как тот сумел обнаружить радиоквартиру лозаннской группы, кто помог ему, далеко ли продвинулся противник в своих поисках источников разведывательной информации (что было, без сомнения, главной целью их операции) и не нащупали ли они уже промежуточное звено в цепочке Хосе — господин ИКС? Эти псевдонимы не составляли секрета для врага, знакомого со всей апрельской и нынешней радиоперепиской Зигфрида с Центром. Некоторые из этих вопросов представлялись почти неразрешимыми, но в остальных, пожалуй, можно разобраться.

Кинкели помогли Рокотову. Конечно, ни Вера Сергеевна, ни Герберт не в состоянии были точно ответить даже на половину заданных им вопросов, но высказанные ими догадки принесли немалую пользу, потому что, обладая неизмеримо большими познаниями в конспиративной работе вообще и приемах работы германских секретных служб в частности, Леонид про себя исправил или дополнил их мысли и наблюдения и пришел к правильным выводам.

Предположения профессора Кинкеля насчет того, каким образом агентура врага сумела выйти на радиоквартиру в Лозанне, сводились к следующему. Очевидно, работу передатчика обнаружила германская служба радиоподслушивания. Швейцарские газеты неоднократно писали, что немцы активно занимаются пеленгацией нелегальных радиостанций: их пеленгаторные установки работают на итальянской, французской и германской территориях, но нацелены они, по уверению германского посольства, якобы против радиостанций Сопротивления; в подтверждение этого гитлеровцы сообщили, что ими найдено и обезврежено несколько подпольных передатчиков.

Леонид согласился с предположением Герберта. Про себя же он подумал, что противник, по-видимому, мог обнаружить и второй передатчик, принадлежащий Папаше: радиопеленгаторы могли указать его примерное местонахождение. При отправке сообщений в Москву через Папашу надо быть сейчас крайне осмотрительными, чтобы не привести за собой «хвост» на женевскую радиоквартиру.

Ладно, это ясно, решил Рокотов, размышляя над версией Герберта. Скорее всего засечка Зигфрида произошла случайно: натолкнулись в эфире на неизвестную станцию, которая держала регулярно связь с Москвой. Конечно, не зная шифра, противник не мог прочесть бесконечного ряда цифр, которые гнал в эфир тайный радист, однако это очень встревожило германскую радиоконтрразведку. Она привела в действие свою подвижную пеленгаторную аппаратуру на автомобилях в трех приграничных районах, которая показала, что уже засеченный ранее передатчик находится в Лозанне или ее окрестностях. Возможно, что немцы, имея приборы точной наводки, установили примерное место или даже дом, где работает подпольная рация. А когда возникло подозрение насчет виллы Кинкелей, агенты абвера или СД стали наблюдать за ее обитателями.

Рокотов понял, каким образом немцы могли выйти на Герберта, Веру Сергеевну и связника Эмиля.

Госпожа Кинкель встречалась со связным, доставляющим информацию от Хосе, в разных местах города. В марте они несколько раз виделись в читальном зале одной из лозаннских библиотек. И, судя по рассказу Веры Сергеевны, немцы сумели засечь ее встречу со связным, очевидно, именно в читальном зале. Основным подтверждением служило то, что налет на виллу Кинкелей произошел вскоре после этой серии свиданий.

С Эмилем — связником Хосе — Вера Сергеевна встречается уже пятый месяц. Информацию приносит только он. Его настоящего имени она, конечно, не знает. Вид у него, как у подростка: маленький, худой, очень быстрый. Вечно с книгой в руках — даже на ходу читает. Кажется рассеянным, будто не от мира сего. На самом деле удивительно зоркий, отлично видит все вокруг. Это он предложил переменить место встреч: что-то ему там, в читальном зале, не понравилось, но он не сказал, что именно, наверное, чтоб не напугать ее.

Может быть, Эмилю тоже, как и Вере Сергеевне, показался подозрительным один мужчина, который дважды садился рядом с ними за соседний стол в читальном зале. Он брал у библиотекаря подшивки газет и неторопливо просматривал их. Внешность этого человека до смешного карикатурна: крупная курчавая голова на почти нормальном туловище, а ноги и руки маленькие, как у ребенка; когда он сидел на стуле, его детские ботинки не доставали пола. На вид ему лет пятьдесят, в шевелюре — седые волосы. Лицо умное, с редкостной приметой: на рту — «заячья губа». Пожилой уродец, уткнувшись в свои газеты, не обращал внимания на входивших и выходивших посетителей. Но однажды Вера Сергеевна уловила на себе его быстрый изучающий взгляд. Тогда она не придала этому никакого значения. Первое нехорошее предчувствие — какой-то холодок страха — охватило ее, когда однажды, выходя из калитки, вдруг увидела большеголового карлика, семенящего мимо ограды их дома быстрыми шажками. Прежде госпожа Кинкель никогда здесь его не встречала. А через два дня в виллу вломились немецкие агенты. Может быть, это случайное совпадение?

Сведения, приносимые Эмилем, отличаются, по словам Веры Сергеевны, от тех, что посылает в Москву Герберт, как небо и земля. Немцы фальсифицируют их уже после того, как связная возвращается домой. Один из дежурящих в подвале виллы забирает у нее листочки с текстом и куда-то отвозит. Затем выхолощенную, полуправдивую информацию вручают Герберту для зашифровки. Было, вспомнила Вера Сергеевна, два случая, когда за сведениями приезжала Магда. Это подтверждало догадку Леонида, что не она является резидентом, хотя, очевидно, выполняет какие-то важные обязанности.

Скверно то, что они уже выследили Эмиля и знают, где он служит, думал Рокотов. Конечно, немцы уяснили, что он лишь связной. Вряд ли они рискнут схватить этого парня, чтобы добиться признания, кто именно посылает его с информацией. И не только потому, что побоятся всполошить Москву и Хосе. Даже если под угрозой физической расправы Эмиль и назовет им настоящую фамилию Хосе, что это даст? Хосе только передаточное звено — за ним, в тени, стоит господин ИКС, который пожелал так законспирироваться, что даже руководству в Центре известно о нем очень мало. А с берлинскими источниками связан он один, к тому же трудно сказать, знает ли сам господин ИКС подлинные имена этих высокопоставленных лиц, может, он тоже лишь промежуточное звено, как Хосе для нас? Не зря же Анфилов в своей инструкции высказывал Леониду похожие соображения. Нет, напролом они не пойдут — это им не поможет. Они ведут очень осторожную слежку. Заметили ли что-нибудь подозрительное вокруг себя Хосе и его сотрудники? Что они сами за люди?

Итак, слежка за госпожой Кинкель, безусловно, была. Тот карлик в читальном зале заметил обмен конвертами между Эмилем и Верой Сергеевной. Если он человек с профессиональным опытом, ему не стоило труда, не привлекая к себе внимания, установить, где живет интересующая его дама.

Конечно, агентуре противника очень важно было схватить радиста, чтобы использовать его для обмана московского Центра, иначе вся операция теряла смысл. Рокотова остро тревожило, что враг знает о существовании Хосе и господина ИКС, подобрался к ним вплотную и поспешно копает здесь, стараясь раскрыть их настоящие имена. Где гарантия, что усилия немецкой агентуры не увенчаются успехом?

А если их резидент, отчаявшись завершить операцию блестящим финалом — арестом берлинских информаторов, распорядится ликвидировать Хосе и господина ИКС? Ведь именно такой приказ получит он из Берлина, если замысел потерпит крах. И тогда… Тогда с выпадением промежуточного звена в цепочке наш Центр полностью теряет надежду восстановить связь с ценнейшими источниками в Германии.

Возвратившись от Кинкелей в отель уже затемно, Рокотов, взвешивая каждое слово, написал лаконично-подробное сообщение для Анфилова. Завтра Фонтан отошлет его через своего женевского радиста в Центр. Дело было настолько скверным, что хуже и представить нельзя.

Большие напольные часы отсчитали пять гулких ударов. Хозяин дома Вернер фон Эссен машинально взглянул на свой ручной хронометр. Пять утра! Ночь пролетела, а они еще не обговорили главного. Много времени заняло прослушивание магнитофонной записи разговора Кинкелей с этим Шардоном. Надо заканчивать, пора разъезжаться. Резидент подошел к окну и отогнул штору. На улице совсем светло.

Эссен задернул штору и посмотрел на своих агентов. Хильда (она же Сюззи и Магда) задумчиво ходила по комнате, скрестив руки под грудью, с дымящейся сигаретой в пальцах. Пауль глыбой застыл в кресле, потягивая из фужера вино и уставив глаза в пол. Адам вопросительно смотрел на хозяина: не будет ли каких распоряжений?

Сказав, что сам приготовит кофе, Эссен ушел на кухню. Кофе он варил всегда сам, считая, что никто лучше этого не сделает. Он знал особый рецепт: кофе получался ароматный, густой, чудесный на вкус. Колдовал Вернер над этим с наслаждением. Собственноручно разлив дымящийся кофе в чашечки из старого саксонского фарфора, попросил Хильду-Сюззи принести их на подносе в столовую. Это занятие отвлекло мысли, облегчило уставший мозг. Кроме того, Эссен намеренно оставил агентов одних, чтобы они свободно подумали, переговорили друг с другом. План действий уже сложился у него в голове.

Кофе пили молча. После бессонной ночи, плотного ужина с вином и духоты прокуренной столовой крепкий напиток бодрил.

Первым решился высказаться Пауль.

— Как хотите, шеф, дело ваше, но, будь я на вашем месте, я бы приказал этого красного ублюдка ликвидировать.

«Ну, от этого чего-нибудь иного трудно было ожидать, — мысленно усмехнулся резидент. — Неудивительно: закоренелый бандит, насилие у него в крови».

— Такой шаг может нам дорого обойтись, — холодно процедил Эссен. — Вы об этом подумали, Пауль?

— А если он пронюхает, чем мы тут занимаемся, и стукнет своим в Центр, что тогда?

— Именно поэтому я и собрал вас, чтобы вместе хорошенько подумать. А ликвидация связного — грубый прием. В нашей работе он чаще приносит больше вреда, чем пользы. Есть другие пути…

— Неправильно! — гаркнул Пауль. — Неправильно, шеф! Покойнички никому еще не приносили вреда, а вот живые…

— Не кричите, пожалуйста, Пауль. — Хозяин брезгливо поморщился. — Здесь не место…

Пауль осекся.

— Прошу прощения, шеф, — хмуро пробормотал он. — Я, кажется, немного перебрал… Дело ваше, я говорю, как лучше…

Хильда с одобрением поглядывала на Пауля и кончиком языка слизывала с верхней губы помаду. Эссен не переносил этой ее привычки: в ней было что-то плотоядное. Он демонстративно повернулся к Адаму.

— И вы такого же мнения? Не стесняйтесь, говорите.

Агент потупился, нерешительно шевельнул узкими плечиками, помешкал.

— Мне трудно давать совет… Я не знаю многих обстоятельств…

— Ну, что вы! Вам известно уже довольно много, чтобы составить собственное мнение. Как, по-вашему, Пауль прав? Говорите смелее!

Посмотрев внимательно в глаза шефа, Адам твердо сказал:

— Нет, полагаю, он неправ. Ликвидация агента врага — крайняя мера… Думаю, мое мнение ближе к вашему. Я бы выбрал осторожную тактику: наблюдение, прослушивание разговоров на вилле, выяснение дальнейших намерений связного и его Центра… Потом видно будет… — «Тихоня» вопросительно взглянул на резидента: так ли? Эссен с удовлетворением кивнул ему.

— Что ж, разумно, вполне разумно, Адам… Спасибо.

— Простите, шеф, но я не согласна с Адамом, — вмешалась Хильда. — Хотя его мнение, кажется, действительно совпадает с вашим, если мне будет позволено высказать свое отношение…

— Ради бога, Сюззи! Говорите. Это для меня важно. Я ведь еще не пришел к окончательному решению.

— Ну, тогда я сразу скажу, что разделяю точку зрения Пауля. Смею заверить, шеф, что я очень скрупулезно продумала ситуацию, потом я изложу свои доводы, а сейчас с полным убеждением утверждаю: Пауль абсолютно прав, у нас нет другого выбора, только ликвидация связного гарантирует нам дальнейший успех операции. Все другие, мягкие методы в отношении посланца русского Центра могут привести к катастрофе. И потом — смерть его может выглядеть случайной…

— Что вы имеете в виду? — недовольным тоном спросил Эссен, догадываясь, что предлагает Хильда.

— Ну, скажем, дорожное происшествие: он попадет под автомобиль. За рулем будет, конечно, не наш агент. Я подыщу человека, который за это возьмется.

— Ив полиции он расскажет, кто его соучастник, — саркастически дополнил Эссен.

— Не расскажет: мы хорошо заплатим.

— Я в этом не уверен. Кому охота садиться в тюрьму, даже за большие деньги? В последнюю минуту он может выдать.

— При желании его можно своевременно устранить.

Резидент пренебрежительно хмыкнул.

— Не слишком ли много происшествий? Нет, не годится. А главное, дорогая Сюззи, неужели вы думаете, что московский Центр так наивен, что поверит, будто это просто несчастный случай, а не злоумышленное убийство? Устранение их человека только усилит подозрения. Центр обязательно пришлет для проверки нового агента. Или, возможно, законсервирует на время группу Кинкеля, что для наших интересов еще хуже.

— Это верно, — поддакнул Адам.

Эссена еще точили сомнения, поэтому, выслушивая весомые аргументы Хильды и Пауля и отвечая им, он, в сущности, убеждал не этих двоих, а самого себя. В возражениях против намечаемого им решения он не нашел такого, чего уже не продумал, забыл бы учесть до начала разговора. Потом, после отъезда агентов с виллы, прежде чем сесть за составление срочного доклада начальнику VI управления СД Шелленбергу с подробным описанием чрезвычайного события и принятых контрмер, дабы в последний раз проверить свою позицию, резидент вновь про себя повторил этот спор, доводы сотрудников и свои ответы. В сжатой, заостренной форме его мысленный диалог с оппонентами выглядел бы так:

— Вы согласны, что московский Центр, как теперь ясно, серьезно обеспокоен снижением ценности информации из Берлина, поэтому и прислал своего представителя для всесторонней проверки?

— Скорее всего это так, — отвечал Эссен.

— Допустим, супруги Кинкель не проболтаются и связной не обнаружит в их доме ничего подозрительного. Тогда он, очевидно, обязан проверить движение информации и ее качество по всей цепочке связи — от курьера до так называемого Хосе, вплоть до господина ИКС или даже дальше, не исключено, что у посланца Центра есть и такие возможности, — и он сразу поймет, в чем дело. А это полный крах операции «Ловушка». Так не лучше ли физически устранить русского сейчас, пока он не предпринял губительных для нас действий?

— Нет, не лучше. Я уже говорил, по каким причинам это опасно, даже вредно для наших интересов: главная цель операции, доверенной нам руководством СД, — выявить и ликвидировать изменников, передающих врагу секретную информацию. Если мы уничтожим русского связного, группу Кинкеля Центр законсервирует, а ее функции поручит другой неизвестной нам законспирированной группе, чего нельзя также исключать, — в этом случае мы совершенно потеряем те нити, которые тянутся отсюда к берлинским источникам и за которые мы пока лишь ухватились. Сейчас мы уткнулись в управление швейцарской контрразведки и топчемся на одном месте. Предоставив же свободу действий Шардону-Ришару, мы, может быть, достигнем искомой цели. Идя следом за ним по цепочке связи, нам удастся засечь все его контакты, выйти на Хосе, а затем на господина ИКС. А это уже ключ к дверям предателей в Берлине, что и является нашей конечной целью. Ибо в возложенной на мою резидентуру контрразведывательной задаче главным является, повторяю, не ликвидация группы Кинкеля и не дезинформация противника — это лишь необходимые сопутствующие меры, — а выкорчевывание всей данной подрывной организации, в особенности берлинских источников. Таким образом, посланец московского Центра может нам даже помочь.

— Но как только Шардон-Ришар вступит в контакт с Хосе, обман сразу обнаружится, и он известит Москву.

— Тут у нас есть два варианта: или ликвидировать русского связного и Хосе, или дать ему свободу действий под нашим контролем. Первый вариант хорош простотой и надежностью. Но он не решает поставленной перед нами задачи до конца. Судя по радиопереписке Центра с Зигфридом, его руководство осуществляет связь с берлинскими информаторами через посредство двух лиц — Хосе и господина ИКС, причем последний держит контакт только с Хосе и так законспирировался, что русские не имеют о нем никаких данных, не знают его подлинного имени и адреса. Это вне сомнений, иначе они, выйдя на прямую связь с ИКСом, давно бы уяснили, что их дезинформируют. Следовательно, если мы устраним Хосе, советская разведка навсегда лишается ценнейших источников в рейхе. Однако и мы полностью теряем надежду вскрыть и обезвредить эту группу подлых предателей, поскольку господин ИКС для нас также инкогнито. Главная цель операции не будет достигнута.

Второй возможный вариант для нас значительно сложнее и рискованней. Что тут может произойти? Получив от своего посланца сообщение о случившемся, Центр потребует от него наладить пересылку информации иным путем, минуя проваленную радиоквартиру Зигфрида. Начнется очень непростая работа. Это займет определенное время и даст нам возможность пронаблюдать за всеми контактами Шардона-Ришара и Хосе. Встречи же Хосе с господином ИКС либо с его связным для получения информации неизбежны. Ну, а остальное уже гораздо проще: стоит только схватить и хорошенько потрясти этого ИКСа, и он выложит своих единомышленников.

Хотя риск есть, так как неизвестно, какие именно защитные меры против нас примет противник, я считаю этот вариант лучшим. Преимущество его в том, что он позволяет добраться до корней подрывной организации, уничтожить ее целиком и тем самым выполнить наш священный долг перед Германией и фюрером. Однако если возникнут серьезные препятствия, прибегнем к первому варианту: к ликвидации вредящих нам лиц.

— А если русский связной узнает о происходящем от Кинкелей?

— Они этого не сделают. Я не верю, что они способны принести в жертву своего ребенка. А спасти девочку мсье Шардон не в силах: шансы его равны нулю. Центр же, безусловно, не позволит ему рисковать собой и провалом задания ради помощи агентам-обманщикам. Кинкели это понимают.

— Да, это верно. Но они также понимают, что скрыть факт провала и дезинформации Центра им не удастся: как только Шардон-Ришар встретится с Хосе, обман обнаружится. Утопающий хватается за соломинку. У Кинкелей почти нет выбора. Чтобы реабилитировать себя и заслужить прощение, они могут рассказать. Разумеется, втайне от нас. Совсем исключать такой ситуации нельзя.

— Я думал и над этим. Чтобы решиться на подобное признание, рискуя, повторяю, жизнью единственного своего ребенка, нужно великое мужество, самоотречение, а господин профессор и его супруга не фанатики, готовые на самосожжение. Однако если все же допустить такое, то есть что они проговорятся, то дело может принять самый неблагоприятный для нас оборот. Узнав, что радиоквартира Зигфрида провалена, а его посланец попал под наше наблюдение, московский Центр даст связь на Хосе другому, неизвестному нам агенту. Тогда их контакт засечь не удастся, и, следовательно, личность Хосе мы не установим. Впрочем, очень сомнительно, что у Центра есть такая возможность: зачем понадобилось бы специально присылать из Франции человека, а не поручить то же задание здешнему агенту? Последнее гораздо проще. Отсюда вывод: по каким-то причинам Центр не хочет или не может подключать к операции других людей. Поэтому, вероятнее всего. Шардон-Ришар все-таки встретится с Хосе, несмотря на то, что мы сели ему на «хвост».

— Предположим. Но он может действовать не сам, а через помощников, которых Центр в такой горящей ситуации, несомненно, ему даст.

— Сам или через помощников Шардон-Ришар все равно должен будет войти в контакт с Хосе. Телефоном или «почтовым ящиком» здесь не обойтись — это не даст нужного результата. Шардону или его помощнику понадобится личная встреча с посредником господина ИКС. А именно это и необходимо нам. Как только они выведут нас на Хосе, половина нашей задачи будет решена.

— Слишком затяжная и опасная игра. Разве возможно предвидеть каждый ход противника?

— Наша работа немыслима без риска. А предугадать действия противника можно, если сам действуешь не вслепую. Поэтому-то глупо устранять с пути поводыря, который ведет тебя к цели. Шардон-Ришар нам пока необходим.

Таковы были основные соображения резидента, высказанные им в ночной беседе с агентами. В таком же духе, но с добавлением важных подробностей, в которые не были посвящены другие, он изложил свои мысли в докладе Шелленбергу. То, о чем Эссен умолчал в разговоре со своими людьми, поскольку им и не следовало знать всех деталей проводившейся операции, руководителю VI управления СД было известно и раньше. Эссен лишь напоминал бригаден-фюреру об этих существенных моментах для оценки создавшейся обстановки.

Один из моментов состоял в том, что в Швейцарии, кроме ныне контролируемой радиостанции Зигфрида, действовал еще какой-то нелегальный передатчик. Он выходил в эфир не часто, менял свои позывные, длину волн, поэтому германская служба радиоперехвата долго не могла определить, где он находится и кому принадлежит. А недавно немецкие пеленгаторщики засекли его примерное местонахождение — район Женевы. Об этом Эссену было сообщено срочной радиотелеграммой из Берлина.

Второе обстоятельство, упомянутое резидентом в докладе Шелленбергу, касалось использования С-2 — особо законспирированного агента. Он работал самостоятельно и выполнял, очевидно, специальные задания. Эссен никогда не видел агента в лицо, не имел о нем никаких данных. Связь к тайному осведомителю в управлении здешней контрразведки дал сам Вальтер Шелленберг, когда началась операция «Ловушка», но, дав связь, бригадефюрер строго предупредил Эссена, что об этом не должна знать ни одна душа и что вступать в контакт с ценным информатором в интересах операции резидент может только по личному его разрешению в каждом отдельном случае. От С-2 на явочную квартиру в Берне приходил молчаливый невзрачный человечек, передавал на словах, что ему было велено, выслушивал просьбу Эссена и тотчас уходил. Но из некоторых шифровок берлинского руководства Эссен понял, какую большую роль сыграл и еще способен сыграть в операции тайный агент Шелленберга.

Если прежде само существование в Швейцарии, второй действующей радиостанции русских не мешало проведению операции «Ловушка», то с прибытием связного московского Центра и ожидаемых из-за этого осложнений находящийся где-то в районе Женевы передатчик мог оказать решающее влияние на ход борьбы обеих сторон за берлинские источники. Новая неконтролируемая связь, которой Шардон-Ришар при нужде непременно воспользуется, обеспечивала противнику не только скрытность переговоров для выработки верных действий, но, главное, предоставляла возможность переключить на нее с проваленного Зигфрида берлинские источники — до того, как немецкая агентура доберется до корней тайной организации. Стоит лишь Шардону-Ришару пробить тревогу. И тогда полное поражение!

В тонких расчетах Эссена это было самым слабым звеном. Честно делясь с Шелленбергом своими опасениями насчет второго передатчика, резидент в послании к шефу выражал, однако, твердую надежду, что ловушка захлопнется вовремя — личность Хосе, а может быть, и господина ИКС будет установлена раньше, чем русские успеют перестроить связи и принять новые защитные меры. Кроме того, вырисовывалась еще такая заманчивая перспектива: идя при перестройке связи по следу агентов противника, захватить неизвестную еще радиоквартиру. А это означало бы, как минимум, надежную изоляцию берлинских источников от русского Центра. Разве не стоит рискнуть ради такого триумфа?!

Агент С-2. о ком резидент упоминал в докладе к Шелленбергу в осторожных выражениях, мог принести в крайних обстоятельствах неоценимую пользу. Именно от него, тайного двойника, служащего в управлении здешней контрразведки, руководство СД впервые узнало о том, что русские получают из Германии важнейшие военные сведения. Конечно, такое известие вызвало переполох в канцелярии РСХА. Каким образом С-2 напал на след берлинских источников, Эссен не знал.

Однако от этой исходной точки и началась, спешно закрутилась операция, получившая позже название «Ловушка». К сожалению, агент Шелленберга не смог указать точно, кто является владельцем скопированных им документов, но кое-кого имел на примете. Видимо, так надлежало понимать строки одной из радиотелеграмм бригадефюрера на имя Эссена, где говорилось, что «наш человек в известном вам учреждении продолжает поиск интересующего нас объекта и вроде бы недалек от цели». А следовательно, речь могла идти только о Хосе, так как он служит в контрразведке и является посредником в передаче информации от господина ИКС к Зигфриду. Таким образом, поиск шел с двух сторон: агент С-2 копал изнутри, а люди Эссена пытались найти узловую цепочку извне.

Вот этот-то С-2 и должен был надежно подстраховать рискованный план германского резидента, предусматривающий свободу действий для Шардона-Ришара. Даже если произойдет наихудшее и Эссен потеряет след русских во время перестройки их связей, так и не установив личность Хосе, операция не кончится крахом: человек Шелленберга рано или поздно наведет сотрудников резидентуры на Хосе, выяснив, кто скрывается под этим именем.

В иное время гордость и самолюбие Вернера фон Эссена не позволили бы ему уповать на помощь человека, являющегося его соперником в достижении цели, тем более писать о нем своему начальнику как о последней надежде в случае провала операции: это было равнозначно признанию в собственном бессилии. Не говоря уж о профессиональной чести, которой Эссен очень дорожил, он не мог допустить, чтобы его дальнейшая карьера была поставлена под сомнение, а лавры за труды и успех достались кому-то другому. Однако сейчас выбора не было. Резидент желал добиться согласия Шелленберга на проведение своего плана, поэтому аргумент о подстраховке операции агентом С-2 должен был рассеять сомнения шефа, склонив чашу весов в пользу предложений Эссена. Надеясь, что так и будет, он просил в шифрованном письме, чтобы бригадефюрер разрешил более частые контакты через связного с двойником из управления контрразведки для обмена текущей информацией и дал С-2 соответствующие указания.

Нет, не только тщеславие и личные выгоды двигали резидентом, когда он настойчиво убеждал в правоте своих доводов Хильду и Пауля и когда затем писал срочное донесение Шелленбергу в Берлин. Для Эссена, офицера старой немецкой школы, долг и служба были превыше всего, однако в силу особенностей характера эти священные понятия удивительным образом уживались в душе Вернера с эгоистическими стремлениями. Вероятно, он искренне удивился, если бы кто-то упрекнул его, что он пользуется своим положением и правами в корыстных целях. Эссен просто не понял бы этого. И уж тем более не могли разобраться в истинных побуждениях шефа его агенты.

Обсуждение закончилось, как только резидент, приняв решение, отдал приказ. С Адамом он поговорил лишь минуты две, наказав полностью изолировать дочь Кинкелей от внешнего мира: не возить девочку на прогулки, запирать обязательно на ключ комнату с телефоном и звонить ему, если будет необходимость, в любой час дня и ночи. Паулю же, принимая во внимание его агрессивный темперамент, Эссен напомнил о служебной дисциплине и категорически запретил какие-либо самовольные действия против русского связного: ни ему, ни Францу с виллы Кинкелей никуда не отлучаться, дабы не выдать своего присутствия в доме, — при осторожности Шардона-Ришара не исключено, что он для профилактики установит наружное наблюдение за радиоквартирой. Вот почему вся работа по дезинформации возлагается с настоящего момента лично на Франца, без контрольного просмотра радиограмм резидентом (про себя Эссен решил, что даст Францу на сей счет отдельные указания, а также о присмотре за Паулем): связь — только по телефону, с максимальным ограничением: на личные контакты, если они понадобятся, в каждом случае будет особое распоряжение: после дежурства агенты докладывают ему обо всем, происшедшем за время данной смены.

Прежде чем переговорить со своей помощницей, Эссен намеревался отпустить Адама и Пауля, чтобы те покинули его дом пораньше и порознь, но, взглянув на часы и на расписание поездов, понял, что Пауль доберется до Лозанны в машине Хильды гораздо быстрее, чем электричкой. Поэтому Адам уехал на своем автомобиле, а Пауль остался.

— Для вас, Сюззи, у меня есть другое поручение, — сказал Эссен, когда дверь за Адамом захлопнулась и на дворе послышался шум заведенного мотора. — Пока я освобождаю вас от дел, которыми вы занимались до сих пор. Появляться сейчас на вилле Кинкелей вам нельзя. Переписку между матерью и дочерью придется временно прекратить. Пауль сообщит фрау Кинкель, а Адам — девочке, что вы заболели, но как только поправитесь, они опять смогут обмениваться письмами. Ближайшая неделя покажет, как будут развиваться события и что нам следует делать. А с сегодняшнего дня вам надлежит установить наблюдение за Шардоном-Ришаром в гостинице, где он проживает.

— Мне?! — Такого Хильда не ожидала.

— Да, прелестная Сюззи, вам вкупе с Нарциссом. Мне некому больше это поручить. Гном, к великому сожалению, отпадает. Он мастер по сыску, справился бы лучше другого, но слишком приметен. Чем позже наш подопечный обнаружит слежку — а он ее, уверяю вас, обязательно как профессионал обнаружит, — тем будет легче нам и труднее русскому связному.

— Значит, по-вашему, у меня это получится хуже, нежели у вашего любимца карлика? — проговорила задетая Хильда. Она еще пребывала в растерянности: с одной стороны, поручаемая роль рядового филера ее оскорбляла, но, с другой стороны, из чисто женского любопытства и тщеславия она желала быть в гуще острых событий, жаждала собственными глазами увидеть, каков он, этот особо доверенный посланец московского Центра, и помериться с ним силами, как агент с агентом. Быть может, такой случай первый и последний в ее жизни?

Словно читая по растерянному лицу Хильды, какие борются в ней чувства, Эссен иронически произнес:

— Как у вас получится, это вы нам покажете. Я надеюсь, что вам удастся провести наблюдение, не привлекая к себе внимания. Вряд ли русский агент вас заподозрит: красивая обеспеченная женщина, ищущая развлечений. Таких в Швейцарии множество. При необходимости я подключу к вам в помощь Нарцисса, но это в крайнем случае. Боюсь, что Шардон-Ришар засек его, когда он тащился за ним от кафе к отелю. Ни с кем из наших в контакт не вступать! Связь будете держать только со мной по телефону. Полагаю, вы понимаете важность задания и не наделаете глупостей.

Хильда вспыхнула, лицо стало злым, красным.

— Ну, знаете, шеф! Надо знать меру! Можно подумать, что я только и делаю одни глупости, а вы за них расплачиваетесь. Хочу напомнить вам, что у меня есть определенные заслуги в этой операции…

— Ваши заслуги! — тоненьким голосом закричал Эссен: напряженная бессонная ночь и самомнение этой грудастой бабенки вывели его из равновесия. — Вам ли говорить о заслугах! Да вы едва не провалили всю операцию! Я могу напомнить тот счастливый день, когда вы подарили вермахту несуществующие тридцать тысяч танков, рассчитывая, что такая невежественная дезинформация будет принята разведывательным Центром русских за чистую монету. Не этому ли «ловкому» трюку с танками мы обязаны появлению в Лозанне русского ревизора?! Я уж не говорю о том случае, когда ваше неумение владеть собой оттолкнуло от вас и озлобило ребенка Кинкелей. Или это тоже нужно причислить к вашим заслугам?!

Бледная Хильда сидела неподвижно, уставившись на разгневанного шефа сощуренными глазами, только пальцы в красном маникюре быстро-быстро мяли нитку жемчуга на шее. Сейчас она его ненавидела и не стремилась скрыть этого.

Поостыв и помолчав, недовольный собой за внезапный срыв. Эссен сухо сказал:

— Возлагающееся на вас задание состоит в следующем. С сегодняшнего дня вы поселяетесь в отеле «Централь-Бельвю» под видом богатой скучающей дамы, которая после неудачного брака — это вы сумеете изобразить натурально, — желая заполнить душевную пустоту, ищет новых знакомств и развлечений. Вы должны быть поэтому максимально общительны. И с женщинами, проживающими в гостинице, и с мужчинами. Возможно, вам удастся познакомиться с господином Шардоном. Это позволило бы вам наблюдать за ним открыто, а не украдкой, что он быстро заметит. Так или иначе, в отеле он будет у вас на виду. Главное, что вам надлежит выяснить, — нет ли у мсье Шардона сообщников. Я не думаю, что, выполняя такое задание, он действует в одиночку. У него должны быть помощники. Запоминайте всех, с кем он соприкасается в отеле, не исключая прислуги, присмотритесь к этим людям, прислушайтесь к разговорам. За пределами гостиницы наблюдение возьмут на себя другие наши люди. Они выследят места явок и связных, если таковые имеются. О ваших наблюдениях будете докладывать мне по телефону ежевечерне в двадцать два часа, не считая экстренных сообщений, которые вы обязаны доводить до моего сведения немедленно, отыскав меня, где бы я ни находился. На сегодня это все. У вас есть ко мне вопросы? Отлично… Желаю успеха, и поезжайте! А мне еще предстоит срочная работа.

Хозяин дома примиряюще улыбнулся, но обиженная гостья словно бы не заметила. Холодно простившись, она быстро накинула на себя плащ и вышла в сопровождении Пауля. Когда автомобиль с ними выехал за ограду, Эссен запер ворота, вернувшись в дом, сварил кофе и сел за доклад для Шелленберга.

В этот же ранний утренний час из подъезда лозаннского отеля вышел низенький крепыш с квадратными плечами и рыжевато-седыми прокуренными усами. На сгибе руки у него висел плащ, во рту торчала кривая дымящаяся трубка. Мужчина постоял на пустынной мостовой, пощурился из-под рыжеватых кустиков бровей на яркое солнце, поднявшееся над дальними горами за озером, потом быстрой валкой походочкой пересек улицу.

Фонтэн спешил на женевский поезд, везя с собой написанный ночью Леонидом доклад для Центра. В Женеве капрал пошлет это сообщение через своего радиста и дождется из Москвы инструкций.

Ночью, когда Рокотов пришел к Луи в отель, они мучительно размышляли над тем, как вытащить Кинкелей из капкана, как парализовать действия германской агентуры и сохранить лозаннскую группу. Хотя общая задача им была ясна, однако положение было сложным, силы и возможности противостоящих сторон столь неравны, что в своем донесении руководству Леонид наряду с конкретными предложениями по делу откровенно высказал и сомнение в успехе операции. Без дополнительного подключения людей Папаши Рокотов считал борьбу обреченной и просил у Центра помощи.

Свое ночное свидание с Папашей Леонид провел с предельной осторожностью. Прежде чем подойти к отелю Луи, он покружил по улицам, проверяя, нет ли кого позади, — синий сумеречный свет маскировочных фонарей помогал не только ему, но и преследователю. Возвращаясь к себе уже на рассвете, он опять мобилизовал весь свой опыт и внимание — ничего подозрительного не заметил. По-видимому, ночью наблюдения за ним не было. Теперь Рокотов знал, чье задание выполнял тот красивенький хлыщ, крутившийся возле кафе на набережной, а потом тащившийся за ним всю дорогу до «Централь-Бельвю». Следить незаметно этот тип явно не умел, и Леонид, решивший после того, как его сфотографировали на вилле Кинкелей, что им заинтересовалась швейцарская полиция или контрразведка, подивился, до чего непрофессионально их агент ведет наблюдение. Наверно, новичок. Уйти от него не составляло труда, но Рокотов не стал этого делать. Пусть следят — главное, что он это знает. Все равно он обязан остаться в Лозанне.

Сообщив Фонтану о начавшейся слежке, Рокотов решил сократить с ним контакты до минимума. А чтобы сбить противника с толку, он еще накануне завел знакомства с постояльцами «Централь-Бельвю»: с пожилым приветливым господином, оказавшимся юристом из Берна, и привлекательной молодой дамой, поселившейся в номере на том же этаже, что и Леонид. Пусть агенты гадают, кто из них его помощник. Главное — полностью изолировать от слежки Папашу.

Позавтракав в ресторане, Рокотов зашел в бар, в бильярдную, прогулялся по улице. Давешнего красавчика, которого он засек по пути от кафе к гостинице, не было. Значит, наблюдение передали другому. Если он еще не появился, то вскоре появится. Природная наблюдательность, отточенная за годы работы, почти никогда не подводила Леонида: «хвосты» за собой, если они были, он обнаруживал безошибочно. Надо постараться «наколоть» их агента, как только тот начнет наблюдение.

Около часа дня Рокотов позвонил Кинкелям. В двенадцать Вера Сергеевна должна была встретиться с курьером для получения свежей информации и теперь, очевидно, уже дома. Трубку, однако, взял «заболевший» Герберт: в университет профессор, конечно, не ездил. Леонид справился о его здоровье, Герберт поблагодарил, сказав, что чувствует себя гораздо лучше, жена вернулась из города, выполнив поручение, вечером они ждут господина Шардона, как условились. Леонид обещал быть ровно в восемь вечера. Учитывая, что подслушивающая аппаратура на вилле не только записывает их диалог слово в слово, но и фиксирует интонации, они провели разговор в нужном ключе. Рокотов знал, что сведения, принесенные сегодня Верой Сергеевной от Хосе, уже выхолащиваются теми, кто сидит в подвале, ценная военная информация превращается в дезинформацию, и пока этому помешать нельзя. Вечером Зигфрид покажет ему уже измененный немцами текст, они оба притворятся, что все в порядке, и отправят по радио всю эту чушь в Москву. Сознавать такое было горько. Одно утешало: теперь Центр знает, что его обманывают, что враг руками Зигфрида ведет с ним радиоигру.

Они столкнулись лицом к лицу в холле гостиницы. Она стояла у конторки портье, подав свой паспорт и ожидая, пока служащий впишет в книгу регистрации ее фамилию. А он подошел, чтобы вручить портье ключ от своей комнаты. Они смотрели друг на друга несколько дольше, чем позволяли нормы приличия для незнакомых людей. Какие-то секунды. Потом оба отвернулись. Он направился к выходу из отеля, она протянула руку за своим паспортом.

Хильда-Сюззи задержала взгляд на мужчине потому, что сразу узнала в нем Шардона-Ришара: точная копия фотографии, лежавшей у нее в сумочке. Она прекрасно запоминала лица. Хильда успела заметить, на какой гвоздик повесил ключ портье: ключ с бляхой еще покачивался под № 83. Да, так и есть — комната господина Шардона. Без сомнения, это он! Высокий брюнет, густая шевелюра волос. Лицо худое, смуглое, темные смелые глаза. Зевнув, Хильда обернулась, как бы рассматривая холл и посетителей. Ее «объект» широким энергичным шагом пересекал вестибюль, приближаясь к выходной двери. Вот и руки — длинноватые даже для такого роста, узкие в запястьях, отметила Хильда. Да, конечно, он! Сфотографировал его Франц, правда, в другом костюме — в спецовке электромонтера, но это один и тот же человек: господин Шардон-Ришар. Хильда обрадовалась: зверь выбежал прямо на ловца! Хотя в первое мгновение она испугалась: только вошла в отель, а он тут как тут — нос к носу. Мелькнула даже мысль, не следят ли за ней его люди. Пустяки, просто удар по нервам…

Внутренне возбужденная, довольная удачей, Хильда в сопровождении горничной, подхватившей с готовностью ее новенький чемодан, поднялась в лифте на третий этаж, и тут судьба одарила ее новым приятным сюрпризом. Предназначенный для нее № 80 оказался на той же стороне коридора, что и комната Шардона, почти рядом — через две двери. А когда вошла к себе и, растворив балконные двери, выглянула, то от восхищения рассмеялась: внизу сияла под солнцем голубая чаша Женевского озера, а через два балкона от нее находился балкон ее подопечного. Нынче ей необыкновенно везет!

Отблагодарив горничную чаевыми, Хильда достала из чемодана платья, купленные сегодня, и попросила девушку как следует отутюжить. Заперев дверь, Хильда вынула из сумочки фотографию Шардона-Ришара и, убедившись, что не ошиблась, сожгла карточку на огне зажигалки. Так спокойней. Потом заказала разговор с Берном, назвав номер телефона загородного дома господина Эссена: вероятней всего, шеф еще там. Она доложит, что приступила к выполнению задания и что начало успешное. Но что-то беспокоило Хильду, словно предчувствие какой-то опасности. Она ходила по комнате с сигаретой во рту, расставляла по-своему мебель, выкладывала из чемодана туалетные принадлежности, примеряла новое белье, шелковый ночной халатик (пижам она не терпела). Руки привычно делали свое дело, но прежнее ощущение радости пропало. Что же ее тревожит — ведь все идет хорошо? Ах, вот оно что! Его взгляд, когда он посмотрел на нее там, у конторки портье. Почему он посмотрел так внимательно? Что было в его глазах: вопрос, удивление? Может, я на кого-то похожа? Или понравилась? Нет, этого в его взгляде не было: Хильда безошибочно угадывала, произвела ли она впечатление на мужчину. Допустим, он «наколол» нашего Нарцисса, когда тот шел за ним до отеля, и он сейчас насторожен. Вполне возможно. Но при чем здесь я? Он видит меня впервые! Ах, глупости! Морочу сама себя… Но тогда почему в его глазах мелькнуло удивление? Просто я напомнила ему какую-то знакомую женщину, а я воспринимаю все обостренно. Нет причин волноваться!

Так рассуждала, успокаивая себя, Хильда. Но если бы она могла знать то, о чем думал сейчас, выйдя из гостиницы, мсье Шардон, то поняла бы, что проиграла свою партию уже после первого хода. Но не по своей вине.

Рокотову же показалось, что внешность встреченной им в холле ярко накрашенной молодой особы удивительно совпадает с обликом немки, нарисованным супругой профессора. Госпожа Кинкель называла ее Магдой. По словам Веры Сергеевны, это рослая крашеная блондинка, с пышным бюстом, довольно вульгарная, косметикой пользуется сверх меры. Похожа, очень похожа… Дама явно не жительница Лозанны (объемистый чемодан, паспорт для регистрации), видимо, только что приехала. Во всяком случае, в «Централь-Бельвю» Леонид ее не видел. Конечно, может быть, это и не Магда. Разве мало высоких крашеных блондинок с дурным вкусом? Явление довольно ординарное… Почему-то у нее в глазах был испуг. Когда он подошел и она взглянула на него из-под наклеенных ресниц, в ее голубых глазах метнулся испуг. Чем мог напугать случайный мужчина незнакомую женщину? Женщины никогда меня не боялись, скорее наоборот… Посмотрела она пристально. И что-то еще было в ее глазах… Узнавание, что ли… Да! Узнавание знакомого. Вот что было! Впрочем, у меня, наверно, был такой же взгляд. Ну, я — другое дело: почудилось, скажем, что встретил близкую знакомую… бывшую любовницу, обознался… А вот она напугалась. Если это Магда и ее приставили ко мне, внезапность встречи, да к тому же лицом к лицу на миг ошеломила ее. Выдержки не хватило. Вполне… Агент она, судя по рассказу Веры Сергеевны, не из лучших: нервна, вспыльчива… Итак, нужно установить, действительно ли это Магда. Как? Ну, это не так уж сложно, если показать ее госпоже Кинкель. Если удастся… Значит, сделаю так… Познакомиться с ней, максимум внимания, ухаживать — выложиться целиком, но добиться благосклонности. Погулять, повезти в город, к озеру, в ресторан. Где-нибудь там показать ее госпоже Кинкель. Только с предельной осторожностью: Магда не должна ничего заподозрить, тем паче увидеть Веру Сергеевну. Ну, а если это не Магда, — найти того, кому поручено наблюдать за мной в отеле.

— Что вы предпочитаете пить? — спросил он.

— Я бы предпочла в данную минуту бокал шампанского, — в тон ему, с легкой усмешкой сказала она.

Он улыбнулся.

— Вы совершенно правы. Мне надо было самому догадаться.

Они сидели в баре, куда он пригласил ее, вдвоем за маленьким столиком. От круглых крутящихся кресел у стойки она отказалась. «Не люблю, когда мне смотрят в спину», — сказала она. «Я тоже», — согласился Леонид.

Их знакомство состоялось полчаса назад. На этот раз случай благоволил мсье Шардону. Он поднимался по лестнице на свой этаж (лифт был занят), а она спускалась вниз. И вдруг споткнулась (длинный каблук туфли зацепился за ступеньку) и упала бы, не успей он поймать ее. Если б не кровоточащая ссадина на колене, можно было подумать, что блондинка намеренно выкинула этот фортель: почти прыгнула в его объятия. На секунду она прижалась к нему телом, судорожно схватившись рукой за шею. Но ее испуг был так натурален, а стукнувшаяся о перила нога так болела, что об умысле не могло быть и речи. Господину Шардону, однако, это было на руку. Дама, хромая, едва ступала, и он, предложив помощь и крепко поддерживая ее под руку, отвел пострадавшую в медпункт отеля. Разумеется, как истинный джентльмен, он подождал, пока сестра промыла ей рану и наложила повязку. Когда молодая женщина вышла, господин спросил, не желает ли мадам снова воспользоваться его услугами — он с удовольствием выполнит любую ее просьбу. Она ответила, что хотела бы полежать, и он помог ей дойти до номера, А минут через десять в его дверь постучали. На пороге стояла улыбающаяся потерпевшая. Так они познакомились.

Искренне поблагодарив. Герда Дижон, как она назвалась, посидела у него в номере, ведя разговор в том ключе, в каком проходят все разговоры желающих познакомиться людей. Она рассказала что-то о себе, он о себе. Говорили по-французски, как это принято в Лозанне и во всей французской части Швейцарии, хотя мадам Дижон не скрыла, что она немка, сказав об этом с оттенком горечи.

«Ее французский сильно хромает, особенно на мягких согласных», — отметил Леонид и сказал с веселой улыбкой на губах:

— По-моему, нам надо отметить это событие — выпить за столь счастливое ваше спасение на лестнице! Тем более что спасать пришлось такую красивую женщину!

Герда лизнула кончиком языка полные ярко-красные губы и рассмеялась.

— А вы, мсье Жан, как видно, большой поклонник женщин! Я это заметила еще у конторки портье, когда мы столкнулись с вами.

— Вы преувеличиваете мои возможности, мадам. — Он смущенно потер ладонью гладко выбритую щеку. — Я не пользуюсь успехом у женщин.

Она игриво погрозила ему пальчиком с лакированным ноготком.

— Так я вам и поверила! Такой интересный мужчина…

— Знаете, Герда, вы удивительно похожи на одну мою приятельницу, — сказал он, касаясь рукой ее руки. — Я был изумлен! Согласитесь, встречаются поразительные сходства лиц…

Болтая, они спустились в бар. Шардон вел прихрамывающую даму под руку, но теперь уже на правах знакомого. Мужчины в вестибюле, расступаясь, оглядывали статную голубоглазую блондинку.

В баре, наполовину уже заполненном любителями горячительных напитков, среди которых были и женщины разных возрастов, на них также сразу обратили внимание. Дамы придирчиво разглядывали туалет и драгоценности на мадам Дижон, кривили губы и усмехались, наблюдая, какой всеобщий интерес вызвало ее появление у представителей сильного пола. Два соседа, сидевших с рюмками за стойкой бара, развернув свои поворачивающиеся кресла, тупо уставились на нее осоловелыми глазками.

Они пили шампанское, стараясь не замечать взглядов подвыпивших посетителей.

— Мужчины бывают очень навязчивы, — сказала мадам Дижон, делая маленький глоток из своего бокала. — Это меня раздражает! Мой бывший супруг, хотя у него была масса недостатков, учтивый и деликатный человек. В интимных отношениях он был рыцарем. А большинство мужчин смотрят на женщину, как на скаковую лошадь! Поверите ли, мсье Шардон, стоило мне переступить порог этого отеля, как здешние ловеласы воззрились на меня такими глазами, словно я появилась перед ними голая! Как хорошо, что случай свел меня с таким приятным и предупредительным господином, как вы, мсье Жан.

— Благодарю, мадам. Мне это слышать так же приятно, как быть возле вас, — ответил Леонид.

Герда подарила ему одну из своих коронных улыбок, которые обычно действовали на избранного мужчину неотразимо. Их знакомство развивалось стремительно: они уже многое рассказали о себе. Он знал подробности ее бегства из нацистской Германии, о ее замужестве и причинах развода. Она — о его жизни во Франции и о том, что сюда, кроме некоторых коммерческих интересов, он приехал отдохнуть и полечиться. Поэтому их беседа постепенно обретала ту свободу, которую позволяют себе доверившиеся друг другу люди.

— Вы долго пробудете здесь, мсье Шардон? — спросила она с оттенком смущения, опустив вниз острые искусственные ресницы.

— Еще не знаю. Покончив с делами в Лозанне, займусь собственной персоной. Врачи, наверное, назначат лечение в какой-нибудь курортной клинике.

— И как продолжительно будет ваше лечение?

— Это зависит от курса лечения, который они сочтут нужным определить.

«Трудным будет для тебя это лечение, дорогой ты мой! — усмехнулась про себя Хильда. — Не думаю, что тебе и твоим друзьям удастся выздороветь. А жаль, честно же, жаль: такой эффектный мужчина! Мне он даже нравится. Любопытно, кто он по национальности — русский, француз? На русского вроде не похож. Лицо смуглое, глаза темно-карие, волосы черные, как у южанина. Может быть, испанец — из тех красных ублюдков?»

— Я бы хотела, чтобы курс вашего лечения затянулся. — с легким кокетливым смешком произнесла Герда. — Тогда мы смогли бы иногда видеться с вами. Здесь или в вашей клинике, или у меня, в Женеве, где угодно… Я вовсе не хочу, чтобы вы болели, но…

— Мое желание целиком совпадает с вашим, мадам. Поправлюсь я или нет, свидания с вами будут для меня наградой, поверьте!

«Эта болтовня о лечении у нее явно двусмысленная, я это чувствую, — подумал Леонид. — Так многозначительно может говорить только Магда, знающая, кто я и чем озабочен. Или я настроил себя? Впрочем, она это или не она, мне все равно нужно следовать этой версии насчет приезда для лечения. В гостинице кое-кто уже знает об этом, ну, и отлично, тем более медицинское свидетельство у меня с печатью и подписью известного лионского врача».

Когда они вышли из бара, спутница вдруг предложила: если мсье Жан располагает временем, она покажет ему прелестнейшие уголки Лозанны. Можно поехать хоть сейчас — у нее свой автомобиль, «Ну, что ж, — подумал он, — прекрасно, она сама идет мне навстречу. Это будет началом наших прогулок по городу».

— Отличная идея! — воскликнул он. — Правда, в восемь вечера у меня деловое свидание, но до этого времени я свободен. С удовольствием принимаю ваше предложение, мадам.

Обрадованная, Герда крепко сжала его руку выше локтя и потащила к лифту, чтобы переодеться в своем номере для прогулки. Пока они плыли в лифте, мадам Дижон не спускала с мсье Шардона сияющих голубых глаз, а ее высокая грудь взволнованно поднималась и опускалась, упорно касаясь его груди. «У шефа челюсть отвиснет от изумления, когда я сообщу ему, что пила шампанское и каталась на автомобиле с Шардоном-Ришаром! — с восторгом думала Герда. — Каков успех!»

Рокотов вышел из своего отеля в девятнадцать тридцать и сразу увидел лощеного молодого человека с лицом витринного манекена. «А вот и мой знакомый, — отметил Леонид. — Значит, снова наблюдение поручено ему». Этот «хвост» неумело плелся за ним вчера от кафе у озера до гостиницы «Централь-Бельвю». Франтик стоял на противоположной стороне улицы у газетного киоска, листая журнал, Днем, когда Леонид и мадам Дижон садились в автомобиль, чтобы ехать на прогулку, его не было. Что ж, правильно: зачем две пары глаз, коль «объект» под присмотром напарницы в ее машине? Еще одно доказательство, что крашеная блондинка их человек.

«Мне надо вести себя так, чтобы этот хлыщ видел, что я строго соблюдаю конспирацию в сношениях с Кинкелями, как будто нет никакого провала». И Леонид вошел в телефонную будку, дабы продемонстрировать перед агентом разговор с радистом из уличного автомата. А чтобы донесение «хвоста» не расходилось с записью подслушивающей аппаратуры на вилле, мсье Шардон перекинулся несколькими словами с Гербертом, подтвердив, что прибудет с визитом, как условились, ровно в восемь. Он нарочно добавил, что звонит из телефонной будки и, чтобы не опоздать, постарается взять такси. С помощью этой фразы Леонид делал два обманных трюка. Он косвенным образом убеждал противника в версии, якобы радист и его связная не знают номера его телефона и не могут позвонить ему. Во время ужина за столом мсье Шардон громко сказал, что не сообщает по понятным причинам Кинкелям, где живет, и своего номера телефона, а будет при надобности звонить сам. А упоминание же о такси, на котором за оставшиеся полчаса до встречи можно не только успеть к Кинкелям, но и объехать всю Лозанну, поэтому машина в действительности не требовалась, давало возможность Рокотову подготовить второй обманный ход, к которому он решил прибегнуть.

Войдя в остекленную будку и набирая нужный номер, Рокотов, ощущая спиной взгляд охотника полуиронически комментировал: «Наблюдаешь? Ну, наблюдай, наблюдай! Смотри и хорошенько запоминай все, что я делаю. — И тут вдруг вспыхнула четкая мысль: — Стоп, стоп! Какой же я к черту профессионал, да еще доверенное лицо Центра, если не замечаю слежки и привожу за собой „хвост“ к радиоквартире?! Ненатурально. Фальшиво, совсем фальшиво. Ни один дельный сыщик не поверит. А надо, чтоб верили, чтоб в каждый мой шаг они верили. Значит, как?.. Мне не нравится этот модный щеголь, который уже вторично появляется у меня за спиной. Похоже на слежку. Неважно, чей это человек — швейцарской полиции или контрразведки, — для меня и моего дела он одинаково опасен. Возможно, мне это кажется от напряжения или усталости, но я разведчик, я послан сюда с важнейшей ревизией и обязан быть максимально осторожным. Следовательно, я должен сначала непременно избавиться от „хвоста“ и только потом явиться на конспиративную квартиру. Вот это будет убедительно! Значит, я хватаю такси…» — И Леонид сказал Герберту в трубку про такси, — пусть они там, в подвале, запишут на пленку, а потом «хвост» подтвердит, как «объект» заметил слежку и удрал от него в такси.

Этот тонкий ход Рокотов сыграл блестяще. Пройдя с внезапными поворотами несколько улиц, он вскочил в появившееся из-за угла такси и умчался на глазах у растерявшегося агента. Леонид отпустил машину в районе пригородных дач и дальше пошел пешком: до назначенной встречи оставалось еще пятнадцать минут, а вилла Кинкелей была рядом.

Отворить калитку вышла Вера Сергеевна. Она была спокойна, но бледна, серые прозрачные глаза усталы, тени под глазницами. Она слабо улыбнулась, пропуская Рокотова, и на его вопрос о здоровье ответила, что плохо спала всю ночь, кроме того, исписала с десяток страниц — подробности к рассказу о случившемся, которые ей вспомнились и которые были упущены в их переписке вчера за ужином, это дополняет общую картину и, наверное, будет полезно для господина Шардона. Леонид поблагодарил, сказав, что любая частность в этом деле может оказаться важной, и попросил госпожу Кинкель и в дальнейшем сообщать ему обо всем происходящем как можно детальней.

Шагов полтораста, отделявших уличную калитку от дома, они могли говорить свободно, зная, что их никто не слышит. Они шли медленно, сберегая время, а Вера Сергеевна еще проявляла чисто женскую находчивость. Она увлекалась разведением роз, вырастив прекрасные экземпляры разных сортов. Останавливаясь то у одного, то у другого куста, мадам Кинкель показывала яркие крупные цветы гостю, призывая его полюбоваться их несравненной красотой и гордясь плодами своего труда. Любому чужому взгляду — агентам из окна виллы или прохожему с улицы — такое поведение хозяйки не могло показаться умышленным, и они успели кое о чем поговорить открыто.

Вера Сергеевна сообщила, что полученная ею новая информация уже обработана, выхолощена Францем и отдана Герберту для зашифровки. А второй агент, по кличке Пауль, угрюмый тип с медвежьими глазками, о котором мсье Шардон тоже знает, явился откуда-то около семи утра пьяный и о чем-то ругался по-немецки со своим напарником, разбудив ее и мужа. Впрочем, нет, еще раньше их разбудил долгий звонок междугородной станции. Вера Сергеевна сняла трубку, телефонистка соединила с Берном, послышался незнакомый мужской голос и смолк: дежуривший в подвале Франц переключил телефон на себя. А уже потом, вероятно, спустя час или больше, затрезвонил электрический звонок в передней, и сам Франц, опередив хозяйку, открыл уличную калитку тому пьяному медведю — прежде посетителей всегда впускала Вера Сергеевна.

Это заинтересовало Рокотова, он спросил, не расслышала ли госпожа Кинкель, о чем говорили агенты.

— Окна в нашей спальне были растворены, — ответила Вера Сергеевна, склонившись к розовому кусту и делая вид, что рассматривает бутоны, — но, когда они шли по саду, лаял Джозеф, слов нельзя было разобрать. А когда вошли в дом, Пауль бранился, Франц его уговаривал не шуметь и быстро затолкал в подвал, но отдельные фразы я слышала. Упоминали шефа, видимо, какого-то их начальника, называли какую-то «бабенку Сюззи», город Берн, да, да! Пауль еще сказал что-то вроде: «Этот ублюдок Ришар-Шардон свое получит»… А из подвала голосов не слышно, потом они спать, видно, легли. Медведеподобный спал до середины дня. А Франц перед моим уходом за информацией, около одиннадцати, как-то подозрительно на меня поглядывал через свои золоченые очки и пригрозил: если я, мол, сегодня что-нибудь выкину, то очень пожалею потом.

Войдя в дом, госпожа Кинкель нарочно громко произнесла: «Прошу вас, мсье Жан, проходите, пожалуйста, муж наверху, в кабинете», — предупреждая об осторожности тех, кто в подвале: эта игра была равно опасна для всех — для немцев потому, что ошибка поломала бы их планы.

Герберта Кинкеля Рокотов нашел в лучшем состоянии, чем накануне. Профессор продолжал симулировать болезнь и не ездил в университет, и, хотя вчера по понятным причинам он действительно чувствовал себя плохо, испытывая душевную муку, теперь вид его внушал Леониду уверенность, что он не спасует в начавшейся борьбе. Он не мял от волнения пальцев, как в прошлый раз, умные глаза, страдавшие и растерянные тогда, смотрели за стеклами очков спокойно и прямо. Герберт был с гостем вежлив, предупредителен, но на лице не скользило и тени улыбки. За все время свидания оно было строгим, почти суровым. Леонид понимал его: ноша была слишком тяжела, а на карту поставлено все. Впоследствии Рокотов убедился, что в этом мягком, интеллигентном человеке сокрыто большое мужество.

Пока они беседовали о делах (в пределах уже известного немцам) и Шардон просматривал якобы подлинные тексты сообщений от Хосе, сетуя вслух на худосочность данных, не идущих в сравнение с зимней информацией, Вера Сергеевна, занявшись приготовлениями на кухне, изредка появлялась в кабинете, вступая в разговор мужчин, и это давало возможность ей и гостю обмениваться записками.

Леонид прочел исписанные госпожой Кинкель прошедшей ночью страницы с добавлениями к уже известному ему и в некоторых подробностях обнаружил недостающие прежде звенья в цепи минувших событий. Одновременно он получил ответы на свои вопросы, которые не успел задать хозяйке по пути к дому.

«Вчера вечером, сразу после вашего ухода, мсье Жан, часов, по-моему, в одиннадцать, — писала Вера Сергеевна, — кто-то говорил по телефону с „нашими“ немцами. Я не успела подойти, они быстро переключили связь на свой аппарат в подвале, но, судя по длине звонка, вызывала междугородная. Потом, примерно через час, был обычный звонок, через городскую АТС, кроме того, звонили сослуживцы Герберта по университету, справлялись о его здоровье, и моя бывшая ученица, но один звонок предназначался им. Я сняла трубку и услышала женский голос — это была Магда, она извинилась за позднее время, и тут они отключили мой аппарат. После этого звонка Пауль сразу же ушел, я слышала, как хлопнула дверь и залаял Джозеф. Как вы знаете, Пауля не было всю ночь, а в семь утра он появился».

За всем этим крылось что-то важное. А чтобы понять действия противника, важно было учесть каждую мелочь, и Леонид решил поразмышлять над сцеплением всех этих звонков на виллу, уходов и приходов позднее, в гостинице. Однако ответ на следующее сообщение Веры Сергеевны он написал немедленно.

«Чуть не забыла еще одну вещь. — писала она. — Дело в том, что вчера, как раз перед вашим приходом, Герберту позвонила Магда и повторила свое прежнее предложение. Это предложение они уже делали нам до вашего приезда. За молчание и помощь в обмане Центра они обещают вернуть нам дочь сразу же после окончания радиоигры с Москвой. Сулят щедрое вознаграждение. Конечно, они требуют подписку о сотрудничестве. Как поступить, Жан? Ведь мы не предатели, вы это знаете. Что же делать? Словом, как вы скажете, так мы и сделаем».

Вера Сергеевна, отдав листок, сразу ушла — слишком была взволнована. Ее волнение передалось Леониду. Он стиснул челюсти. Да, хитрая задачка! Но в данной ситуации решать ее нужно однозначно. Дать подписку, дать! Объясняться с Центром будешь потом. Там поймут. Слишком важен конечный результат. Ради конечного результата… Ради жизни наших людей… Ведь Кинкели идут на все… Дать!

Он острым, летящим почерком набросал: «Герберт, согласие на предложение немцев необходимо дать. Это убедит их в вашем молчании лучше всего другого. Скажете Магде так: вы всесторонне обдумали их предложение, вы понимаете, что положение ваше безвыходное, русские, мол, теперь вам не простят двойного предательства — дезинформации Центра и обмана его представителя, — вы боитесь мести и готовы сотрудничать с ними до конца. Для убедительности торгуйтесь насчет денег — требуйте побольше, их это впечатлит. Согласие дайте завтра, а саму бумажку — подписку о сотрудничестве — только при выполнении гарантий. Это докажет им серьезность вашего шага».

Исписанный листок Рокотов положил перед Кинкелем. Тот прочел, внимательно посмотрел в глаза гостя и энергично кивнул головой.

Затем они покончили с подготовкой свежей информации для Москвы. Полученные от Хосе листки с машинописным текстом (искаженным и наново отпечатанным в подвале немцами) сложили вместе, зажав скрепкой. К ним Герберт присоединил сообщение Ришара для Центра. «Сегодня днем, — писал Леонид, — связная имела очередную встречу со связным Хосе. Встреча прошла нормально. Просмотренная мной информация, принесенная Анжеликой, по ценности невысока, носит общий характер, полезных сведений почти не содержит. Радиохозяйство Зигфрида в полном порядке, в помощи он не нуждается. На радиоквартире все благополучно. Считаю проверку здесь законченной. Жду дальнейших указаний. Ришар».

По инструкции Анфилова, если бы в лозаннской группе действительно все обстояло благополучно, фразу «на радиоквартире все благополучно» Ришар должен был повторить дважды. Написанная один раз, как это сделал Леонид, она означала тайный сигнал бедствия. Рокотов не сомневался, что руководство в Москве уже получило его сообщение о случившемся: при всех условиях у Папаши хватало времени отправить из Женевы радиограмму не позднее середины дня, помешать этому могли лишь поломка передатчика либо какое-то иное маловероятное событие. Поэтому сигнал бедствия, хотя и был полезен как подстраховка для предупреждения Центра, в большей степени выполнял теперь другую важную функцию: слова «все благополучно» снова убеждали агентов в подвале, а также службу радиоперехвата в Германии, имевшую шифр Герберта, что русский ревизор не обнаружил ничего подозрительного на конспиративной радиоквартире. Это давало определенный выигрыш. Через несколько часов Зигфрид свяжется с Москвой, отстучит ключом свои радиограммы, и немцы проглотят горькую пилюлю в обманной обертке.

За ужином и гость, и хозяева вели оживленную беседу на разные отвлеченные темы, почти не касаясь деловых вопросов. Мсье Жан был в веселом настроении и давал понять, что не хочет серьезных разговоров. Он рассказывал всякие курьезные случаи из своей жизни, Вера Сергеевна слушала с интересом, смеялась, и даже деликатно-молчаливый Герберт несколько раз улыбнулся краешками четко очерченных губ. Сегодня Леонид действительно чувствовал духовный подъем, бодрость и старался отвлечь Кинкелей от тревожных мыслей, внушить обоим уверенность в собственных силах, вернуть утраченный из-за страданий вкус к обычной жизни. И это в известной мере ему удалось, в особенности после того, как он, продолжая болтать, написал и дал им прочесть записку, где говорилось, что он известил Центр о происшедшем, предложил план действий и запросил необходимую помощь: сегодня ночью или утром он получит из Москвы инструкцию, что надлежит предпринять в первую очередь.

Герберт одобрительно покивал головой, потом, посмотрев в глаза Шардона, взял карандаш и написал: «Вы полагаете, Центр поддержит нашу радиоигру?» «Иначе и быть не может, — черкнул Леонид. — Радиообман немцев — ключ к нашей операции, а в Центре есть большие мастера такого дела».

И с этого момента в душах хозяина и хозяйки что-то переломилось: исчезла нервная настороженность в глазах, появилось спокойствие в жестах. Очевидно, мучившие Кинкелей сомнения в возможности вырваться из капкана уступили место надеждам, приобретающим теперь реальные очертания. Присматриваясь к супругам, Леонид про себя порадовался такой перемене, ибо период изучения противника заканчивался, приближалось время схватки, а в бою больше всего необходима уверенность в своих силах.

В течение застольной беседы Рокотов, следя за тем, чтобы хозяева не сказали чего-нибудь лишнего, направляя разговор, перебрасывался записочками с госпожой Кинкель. Сообщив о том, что его персоной интересуется в отеле некая Герда Дижон, удивительно похожая, по описанию Веры Сергеевны, на немку Магду, Леонид попросил помочь ему удостовериться, верно ли его подозрение. Получив согласие, он объяснил госпоже Кинкель свой план опознания этой женщины, написал условные фразы для последующей телефонной связи с ним и предупредил, чтобы Вера Сергеевна была на месте раньше назначенного часа. «Будьте предельно осторожны, — черкнул в заключение Рокотов, — она ни в коем случае не должна вас узнать».

Проводив гостя до калитки, Вера Сергеевна вернулась в дом, и почти сразу же позвонили по телефону. Это была Магда (агенты в подвале — Пауль или Франц, — видно, известили ее об уходе гостя). Она потребовала дать ответ на сделанное утром предложение.

— Что ж, у нас нет выбора, — тихо произнесла Вера Сергеевна (голос у нее дрогнул, и для игры это было кстати). — Мы с мужем решили принять ваше предложение. Сейчас я передам ему трубку.

Она не стала больше слушать льстиво-ласково заворковавшую о чем-то Магду, позвала Герберта. Он подтвердил, что согласен, но, памятуя о советах Шардона, сказал, что у него есть ряд условий, в том числе о значительном увеличении суммы, о чем необходимо договориться заранее и иметь твердые гарантии. Взвинченным тоном победительницы Магда заверила профессора, что его условия, несомненно, будут приняты ее начальством. Она проконсультируется и завтра же с позволения дорогих хозяина и хозяйки заглянет к ним на полчасика для окончательного разговора.

Положив трубку, Герберт взглянул на свою «Омегу». Почти ночь — половина двенадцатого, время пронеслось, как одна минута. Но до сна надо еще кое-что сделать. Вера Сергеевна занялась уборкой со стола, а профессор отправился в кабинет готовить передатчик для работы: через четверть часа начнется сеанс радиосвязи с Центром.

Вера Сергеевна сидела за столиком в кафе, расположенном на открытой бетонной площадке над набережной. От площадки вверх и вниз шли чередой каменные лестничные марши, по которым можно подняться на одну из лозаннских улиц или спуститься к Женевскому озеру.

Одеться Вера Сергеевна постаралась как можно малоприметней: зеленое платье бледного тона из тонкой шерсти и шляпка с опущенной на лицо вуалью.

Она покрутила муфточки окуляров принесенного гарсоном бинокля, приспособив их к своим глазам, посмотрела вдаль на горы и озеро, перевела бинокль на прогуливающихся по набережной людей и убедилась в четкости изображения. Сильные линзы позволяли рассмотреть даже морщины на лицах. Теперь не прозевать появление Жана Шардона с его спутницей. Шардон должен пригласить Герду Дижон на утреннюю прогулку и привести сюда, к озеру, они позавтракают в плавучем ресторане, походят по набережной, возможно, дама захочет покататься на лодке. Если прогулка почему-либо не состоится, Жан постарается устроить ее завтра.

Вера Сергеевна отлично сознавала, что грозит ей и Шардону, всей задуманной операции, если немецкие агенты узнают, чем она тут занимается. От дома она шла пешком, осторожно проверяя, нет ли за ней «хвоста». Как бы бесцельно прогуливаясь, то останавливаясь у витрин, то забредая в магазины, госпожа Кинкель слежки не обнаружила. В кафе она вошла одна, лишь спустя минут двадцать появились новые посетители: седой господин и девочка — оказалось, дед с внучкой. Вера Сергеевна успокоилась.

Кавалер с дамой вышли к набережной недалеко от нее, слева, и госпожа Кинкель, наведя бинокль, тотчас узнала в высоком черноволосом мужчине мсье Шардона. Светлый костюм в полоску прекрасно сидел на его высокой сухощавой фигуре. Белый платочек, торчащий из нагрудного кармана, и лакированные штиблеты придавали Жану вид завзятого франта. Придерживая под локоть свою спутницу, он что-то говорил, улыбаясь и поглядывая на нее. Сквозь стекла бинокля виделось, как шевелятся его губы, как чисто выбрито худое энергичное лицо. А даму Вера Сергеевна никак не могла разглядеть: ее лицо полностью скрывала широкополая белая шляпа с вызывающе-претенциозным страусовым пером. Прекрасно просматривались все детали нарядного туалета женщины, обтянутые шелковыми чулками стройные ноги, локоны крашеных волос, крутые бедра и большая грудь, ритмично колышущаяся в глубоком вырезе платья. Дама чрезвычайно похожа на Магду, но, чтобы окончательно удостовериться, нужно увидеть лицо.

«Ну, поверните ее, Жан, поверните, чтоб я могла рассмотреть, — твердила про себя Вера Сергеевна. — Пока я вижу только ее шляпу». И в этот миг, будто повинуясь ее просьбе, мсье Шардон, останавливаясь, мягким движением развернул свою спутницу лицом к лестнице, по которой они спустились. Магда! Без сомнения, она! В испуге госпожа Кинкель быстро опустила бинокль, сбросила на лицо вуаль. Как не стыдно, сказала она себе, от тебя ждут помощи, а ты струсила! Ей удалось погасить вспышку страха, унять волнение. Она опять поднесла к глазам бинокль.

Он хорошо ее повернул: физиономия Магды будто в двух шагах. Разукрасилась, как кукла. Что за взгляд! Влюбленные голубые очи! Но она-то знает, какие они бывают, эти глаза, жестокие и холодные глаза садистки.

Время приближалось к двум — часу условленной встречи, когда Рокотов подошел к старому пятиэтажному дому с тремя подъездами и множеством квартир, которые за высокую плату сдаются внаем на длительный срок. Таких доходных домов в центре Женевы насчитывалось немало. Хосе назначил ему свидание в этой пятиэтажке. Наверное, у него здесь конспиративная квартира.

Хотя Рокотов точно знал, что за ним нет слежки, он не стал сразу заходить в подъезд, прошагал дальше, посматривая на номера домов, пересек улицу, вернулся назад. Прохожие как прохожие: спешат, озабоченные лица, некоторые прогуливаются, просто глазеют. Но вот тот коренастенький господин в спортивном костюме, уже вторично продефилировавший по тротуару против пятиэтажного дома, похоже, неспроста здесь. Слишком профессиональный взгляд. Но это не из моих опекунов, нет, подумал Леонид, скорее это человек Хосе. Что ж, пора! Полчаса назад хозяин сказал по телефону, что ждет. Итак, средний подъезд, третий этаж. Но глядеть в оба! Если спортивный пиджак — не человек Хосе и пойдет за мной, можно подняться выше, позвонить в любую квартиру, извиниться, сказать, что ошибся адресом. Луи — молодчина, справился с делом отменно: связь с Хосе установлена.

Вчера Фонтэн, вернувшись электричкой из Женевы, позвонил ему с Лозаннского вокзала около четырех часов дня. Рокотов тотчас отправился в отель к Луи. Они заперлись с Фонтаном в его номере и тщательным образом изучили предлагаемый Центром план операции, ответы на вопросы Ришара, инструкцию по связи с Хосе и прочее, что принял на исходе минувшей ночи радист Папаши.

И весь остаток этого славного дня Рокотову везло. Навестив вечером Кинкелей, он получил подтверждение от Веры Сергеевны, что она прекрасно рассмотрела у озера его спутницу и что та не кто иная, как Магда. Леонид ни словом не обмолвился о привезенных Папашей плане контроперации и инструкциях Центра. Конечно, Герберт и Вера Сергеевна будут посвящены в замысел в той мере, в какой это необходимо, но пока еще рано. Очень многое зависит теперь от результатов поездки Фонтэна, который в этот вечерний час, когда Шардон сидел в доме Кинкелей, находился на пути в Люцерн. Там Папаша должен увидеться с Хосе.

Они не сразу пришли к такому решению. В инструкции Центра подключение к операции Фонтэна разрешалось лишь при крайней необходимости. Руководство возлагало на Рокотова особую ответственность за обеспечение полной конспирации Папаши, равно как и Хосе. Луи же доказывал, что если кому-то ехать к Хосе, то только ему. Леонид колебался. Вступить в контакт с майором контрразведки Анри Бурже (Хосе) должен именно Рокотов, так как план Центра основывался на прямом взаимодействии обоих, а для этого нужно познакомиться лично и установить надежную связь. Поэтому-то московское руководство дало и пароль для связи с Хосе, и его телефоны. Но звонить из Лозанны на квартиру Бурже вряд ли разумно: разговор по междугородной линии может быть подслушан кем-то — время военное. Мало ли что покажется странным в этой беседе некоего приезжего иностранца с офицером контрразведки! Конечно, Бурже по роду службы встречается с самыми разными людьми; господин Шардон, скажем, его агент либо связной, прибывший из оккупированной Франции. И все же рисковать при первом контакте с Хосе никак нельзя. Неизвестно к тому же, как он вообще воспримет попытку Центра установить с ним личную связь — такая связь обусловлена лишь при чрезвычайных обстоятельствах. Что он за человек? Не напугать бы. Нет, телефонный разговор не годится. Надо ехать к Хосе в Люцерн. Лучше всего это сделать Фонтэну: за ним нет слежки. «Ладно. — сказал наконец Леонид, — ответственность за нарушение инструкции Центра беру на себя. Поезжай!» «И правильно, — ответил с ухмылкой Луи, — только ты не нарушаешь инструкцию, а действуешь по обстановке. Поехать тебе — значит, совершить глупость: ты под наблюдением, а я чист». Через четверть часа Фонтэн ушел на вокзал.

От Кинкелей Рокотов вернулся в гостиницу на этот раз пораньше, в десятом часу. В светлых майских сумерках где-то на полдороге к отелю он засек за собой «хвост». Опять тот же хлыщ с личиком витринного манекена. Агентов, видно, у них негусто: могли бы заменить, ведь знают, что этого он уже «расколол». А может, не хотят раскрывать других? Действительно, было бы глупо тащить за собой «хвост» к Хосе. Ну, этого смазливого красавчика он бы крутанул, как тот раз, когда схватил у него перед носом такси. А если его дублирует второй, более ловкий агент? Никто не застрахован от ошибки.

Вернувшись из Люцерна, Фонтэн подробно рассказал о свидании с Хосе. Оказывается. Хосе привез Луи на автомобиле, высадил его, а сам отправился дальше, в Женеву. Он произвел на Луи весьма благоприятное впечатление. «Смелый, толковый парень. — попыхивая кривой трубочкой, сказал капрал, — считаю, не подведет. Тут нам с тобой повезло». Леонид с облегчением вздохнул: Луи в проницательности не откажешь. Хосе согласился — это уже половина успеха! А ведь если взвесить строго, он многим рискует, другой бы на его месте, наверное, отказался.

Едва они с Бурже встретились, Луи так и въелся, как он выразился, глазами в лицо майора: важно было уловить самую первую реакцию. Нет, этот человек не дрогнул — ни малейшего испуга. Он просто разразился бранью на чистейшем французском (потом выяснилось, они земляки — оба из южной Франции). Бурже очень эмоционален, ругался отборными словами: поносил немцев, а заодно и своих швейцарских коллег из контрразведки. Разговор происходил в доме Бурже — отдельный коттедж, в котором живет только его семья. Взрыв гнева у хозяина погас так же мгновенно, как и вспыхнул.

Не расспрашивая подробностей, Анри начал действовать. «Время сейчас дороже всего! Об остальном, мсье, вы расскажете мне в машине, мы сейчас же едем!» — решительно бросил он, выскочил из комнаты и очень живо, несмотря на свою грузную комплекцию, сбежал по лестнице вниз, в гостиную. Переговорил с женой, вернулся, позвонил своему подчиненному, отдав кое-какие распоряжения, потом вывел из гаража автомобиль — все это заняло не более десяти минут. «Такой быстрый, как бильярдный шар. — усмехнулся Луи. — Динамичная натура!» Выехав за пределы Люцерна, Бурже развил скорость на пределе возможного. Автомобиль он водит как гонщик. За время пути до Лозанны они успели обо всем переговорить. Конечно, Анри очень встревожен, но не сомневается, что удастся ликвидировать немецкую группу. «Он просил не предпринимать пока ни единого шага, — сказал под конец. Фонтэн. — Я его насчет этого успокоил. Теперь, Жан, ты с ним должен все обсудить в Женеве. Главное, не приведи на квартиру „хвост“, а там его люди, он сказал, будут страховать тебя».

В прихожей горело бра, но после яркого уличного света помещение казалось полутемным, а лица виделись смутно. Отворивший дверь рослый парень, отступив назад, молча смотрел на гостя.

— Вы ко мне, мсье? — Низенький толстый человек быстрыми шагами шел к Рокотову по коридору.

Леонид сказал пароль. Хозяин взмахнул короткими ручками.

— Очень, очень рад, прошу, мсье, прошу, проходите! — Толстячок крепко стиснул гостю руку и тотчас подхватил под локоть, потянув за собой. — Мы знакомы, правда, заочно, рад, очень, очень… Ваше посещение делает мне честь, прошу, прошу… — Он улыбался, блестя зубами, держась за согнутый локоть Рокотова и лукаво поглядывая снизу ему в лицо. Хозяин был импульсивен, необычайно подвижен. Его круглое, грузное тело словно каталось на маленьких ножках. Леонид улыбнулся, вспомнив слова Луи: «Действительно как бильярдный шар». Увлекаемый крепкой рукой толстяка, гость в два счета очутился в мягком кресле посреди просторной гостиной с наглухо зашторенными окнами. Бурже галантным жестом подкатил к самым его коленям сервированный столик с разной снедью и бутылками, молвив: «Прошу прощения, мсье», — и исчез, бесшумно скользнув по толстому ковру. Рокотов услыхал, как хлопнула в коридоре входная дверь, и Бурже тотчас вернулся, сияя крупными белыми зубами. «Он отпустил агента, это правильно, — с одобрением отметил Леонид. — Значит, мы одни, можно говорить свободно».

Хозяин стоял в дверях гостиной, уперев кулаки в бока, молча весело улыбался и разглядывал гостя с откровенным любопытством. Леонид тоже улыбнулся: этот толстяк нравился ему.

— О, прошу прощения, мсье, — будто спохватившись, воскликнул хозяин дома, — мы так давно не виделись, что я уже забыл ваше имя!

В самой этой шутке и в произношении слов было столько чисто французского, что Рокотов с удовольствием подыграл:

— Увы, мсье, безжалостное время не щадит нашей памяти. Но я все-таки помню свое имя и могу вам твердо сказать — меня зовут Жан Шардон, так значится и в моем паспорте.

Толстяк хлопнул себя по бедрам и захохотал. Одним махом сбросив с себя пиджак на спинку кресла, он подскочил к гостю, протягивая для рукопожатия обе руки. В белой сорочке и брюках с подтяжками он выглядел еще более круглым, чем в пиджаке.

— Превосходно! Рад, коллега, очень, очень!.. Будем знакомы: Анри Бурже. А вы, значит, Жан Шардон — как в паспорте! Рад, очень, очень…

Смех у него был легкий, приятный. Блестели плотные зубы, черные с крупными белками глаза. «Какой заразительно веселый человек»: Леонид невольно улыбался, разглядывая хозяина. Он очень походил на цыгана: черная, с блеском, копна волос, брови тоже черные, толстые, даже короткие мускулистые руки до пальцев густо заросли черным волосом. «Видно, большой любитель Бахуса и чревоугодник», — подумал Рокотов, наблюдая за подвижным толстячком с красными щечками и мясистым носом в лиловых капиллярах, который, подтянув рукава рубахи до локтей, словно катался туда и обратно по толстому ковру, что-то резал еще и размещал на столике, где уже почти не было места от обильной снеди. «Прошу прощения, мсье, — приговаривал хозяин, — еще минутку, минутку…» Ему явно доставляло удовольствие этим заниматься. А угощения были столь аппетитными, свежими и изысканными, что у Леонида выступила слюна во рту: черная икра и сардины, ломтики розовой ветчины и жареной телятины, форель в стрелках зеленого лука, маслины, дольки лимона, ноздреватый швейцарский сыр, брусок желтого сливочного масла… По военному времени царский стол!

Хлопоча над закуской и ловко откупоривая бутылки, Бурже как бы мимоходом, невзначай, задавал гостю вопросы: на каком языке мсье предпочитает разговаривать — на французском, английском или немецком, где он живет во Франции, о семье, хорошо ли устроился в отеле, заметил ли за собой «хвост» по дороге в Женеву. Отвечая, Рокотов ловил порой его косящий взгляд, быстрый и изучающий.

— Да снимайте пиджак! По-моему, тут довольно жарко. Сбросьте пиджак, галстук, вам будет удобней, прошу, мсье Жан, — вы позволите вас так называть? — Хозяин радушно улыбался, с любопытством рассматривая худощавого гостя, его смуглое продолговатое лицо с темно-карими смелыми глазами, шевелюру черных волос. — Повесьте пиджак сюда, на это кресло, вот так! Вам удобно, мсье?

— Вполне. В таких случаях говорят: как дома! — Улыбка не сходила с губ Рокотова. — Вы позволите называть вас по имени?

— Да, да, конечно, Жан! Мне будет приятно: ведь мы не только коллеги, но и друзья по борьбе, единомышленники, не так ли? Что вы курите — сигареты, сигары? Вот крепкие турецкие, превосходные, аромат бесподобный, попробуйте. Что вы будете пить, Жан? Такую встречу надо непременно вспрыснуть! Коньяк? Виски? Хотите красного бургундского? Мне привезли контрабандой из Франции полдюжины старого бургундского, я предпочитаю его любым другим винам — отменный вкус! Давайте выпьем! И надо обязательно поесть — икорка, ветчинка, советую кусочек телятины, очень нежная, свежая форель, попробуйте, только вчера выловлена, пальчики оближете, да берите же! С вашего разрешения, Жан, я положу вам это, это и вот это…

— Вы просто сирена, Анри, я уже соблазнен! — рассмеялся Леонид, оглядывая вазочки и тарелки с редкими деликатесами, которыми был заставлен весь столик.

Хозяин захохотал, откидывая назад курчавую голову и блестя крепкими белыми зубами. Его мясистый нос и толстые щечки налились кровью.

— Какая сирена, Жан? Я поклонник веселого Бахуса: люблю, черт возьми, как следует прополоскать желудок, когда сажусь есть! Я ведь родом из Гаскони, из Мон-де-Марсана — знаете такой город? — все французы любят выпить, а у нас особенно: всегда на столе вино.

— Во Франции и теперь пьют не меньше, а вот с продовольствием в городах туго: почти все вывозят в Германию. Не то что здесь. Хотя у вас тоже карточная система, в магазинах, я посмотрел, какие угодно продукты, были бы деньги.

Беспечная веселость сползла с лица Бурже, толстые черные брови нахмурились.

— Знаете, что я скажу вам, Жан. Конечно, мы здесь не живем впроголодь, как люди во Франции или в других оккупированных странах: карточные нормы у нас гораздо выше, да и по коммерческим ценам в городах либо в деревне можно купить любые продукты. Но наш достаток вкупе с сельской идиллией и суверенитетом давно бы исчез, если бы не наши хитрые толстосумы. Швейцария, вы знаете, — это всемирный банк! Здесь накапливают денежки все, кто может: наши друзья и наши враги — и демократы, и фашисты. Поэтому влияние здешних банкиров распространяется практически на все страны, в том числе и на верхушку германского рейха. Эти толстосумы способны договориться с кем угодно: с Муссолини, с Гитлером, с самим дьяволом! Лишь бы сохранить, свои барыши! Наши денежные мешки делают нацистам уступку за уступкой, а правительство конфедерации вынуждено вести политическую игру: страх перед вторжением у нас очень велик. Мы находимся под прессом германской мощи — угроза с севера висит над Швейцарией постоянно. В итоге мы имеем, так сказать, зависимую независимость, а Германия — немалые для себя выгоды. Мы поставляем ей отличные зенитные орудия, точные приборы, кое-какое оборудование; немецкие промышленники приобретают у нас патенты на уникальные станки, немецкие грузы идут железнодорожным транзитом через страну в Италию и Францию, а оттуда в Германию. Но и наши толстосумы во всей этой купле-продаже своего, конечно, не упускают: заключают выгодные сделки с немецкими, итальянскими, французскими и испанскими фирмами, и, хотя немцы строго контролируют учет продуктов питания в оккупированных странах, им удается вывозить оттуда в Швейцарию крупные партии продовольствия. Это весомая добавка к нашим внутренним ресурсам. Получается, что фашисты — хозяева Европы! — нас как бы даже подкармливают!

— Что-то вроде экономического альянса, выгодного обоим, — заметил Леонид.

— Да, но выгоды не только экономические, Жан. Для нас это независимость, свобода, пусть даже временные. Как ни покажется странным, для Германии наш суверенитет также полезен. Ведь, кроме нейтральной Швеции, Швейцария — единственный в Европе островок мирной земли среди клокочущего океана войны. Наш традиционный нейтралитет, нормальное функционирование ряда международных организаций, деятельность которых, как вы знаете, мы всегда поощряли, плюс удобное местоположение Швейцарии в Центральной Европе — все это по-прежнему используют для связей с европейскими государствами правительства почти всех других стран мира, воюющих, полувоюющих, нейтральных. Поэтому наш нейтралитет необходим самой Германии как воздух. Нацистские бонзы широко используют здесь связи с иностранными представительствами для самых разных целей, причем делается это и официально, и тайно. У меня есть множество подтверждений таких контактов. Есть среди них очень и очень любопытные! Кстати, о них как раз я давал сведения вашему Центру. По-видимому, эта информация представляла большой интерес для руководства вашей разведки: меня даже поблагодарили через Зигфрида… Ах, черт, я совсем заговорил вас, Жан! Вы ничего не едите и не пьете, прошу прощения. Ешьте, пожалуйста! С вашего разрешения, мсье, я налью вам еще этого чудесного коньяка… Салют!

Бурже опрокинул в рот свою рюмку, потер волосатым пальцем мясистый нос.

— Болтовня, Жан, мой большой недостаток, прошу прощения… Прочел лекцию о политике! Я понимаю, какими заботами полна сейчас ваша голова. Вряд ли вам интересно…

— Очень интересно, Анри! — возразил Рокотов и подумал: «Неужто он так спокоен, зная, что случилось? Или играет, присматриваясь ко мне? Так или иначе, его выдержка мне нравится». И сказал: — Многое из того, что вы рассказали, Анри, я просто не знал. Это очень полезно мне для уяснения общей ситуации в Швейцарии именно в интересах нашей работы. Но ведь военно-политическая обстановка для Швейцарии может измениться, Анри, если…

— Вот-вот! Дело обернется совсем скверно и для Швейцарии, и для всей Европы, если Германия победит. Натиск ее мощи сдерживает одна Россия. Никаким серьезным вооруженным сопротивлением в Европе пока и не пахнет! Англия не в счет, она полностью блокирована. А эти барышники-американцы только болтают о втором фронте! Африканский театр военных действий ничего не может решить, хотя наци там уже обкакались, прошу прощения… Так вот, Жан. Если ваша Россия… прошу прощения, вы, наверное, не уроженец России?

— К сожалению, нет, — усмехнулся Рокотов.

— Да, да, я так и думал, хотя вы и не француз. — Бурже широко растянул рот в улыбке, круглые красные щечки надулись, а большие цыганские глаза лукаво блестели. — Знаю, знаю, коллега, я не должен вас расспрашивать, не беспокойтесь!.. Так вот, я говорю, если Россия не устоит и одолеет Германия, тогда — вы понимаете — на всей Европе можно будет поставить крест: ее уже ничто не спасет. Развязав себе руки в России, вермахт сокрушит Англию в две недели! А Швейцария просто перестанет существовать как суверенное государство: вряд ли Гитлер потерпит, чтобы в его империи была хоть одна свободная страна. И мое отечество навсегда… да, Жан, навсегда будет порабощено, съедено этими нацистскими свиньями, черт бы их всех подрал! Но, слава богу, катастрофа еще не произошла, есть еще силы, есть надежда! Это русские, их фантастичная стойкость. Мощь их армии растет, а вермахт уже не тот, что был… идите сюда, Жан, смотрите!.. Вы помните обстановку в России в сорок первом году? — С этими словами толстячок выскочил из кресла и покатился по ковру к стене, где висела огромная картина — горный швейцарский пейзаж. Нажал что-то, и полотно в раме опустилось, открыв большую карту, при виде которой у Рокотова сразу пересохло во рту. — Идите, Жан, посмотрите… Это у меня вроде личного штаба… Вот она, Россия, вот линия фронта по сводкам за истекшую неделю.

Рокотов встал и, унимая волнение, приблизился к карте страны, занимающей с севера на юг и с запада на восток почти все поле листа. Леонид ощущал в горле шершавость и сухость, будто долго бежал. Как давно он не видел такой прекрасной большой карты Родины! Только названия написаны латинскими буквами. Линия фронта,' означенная вколотыми флажками на булавках, находилась уже далеко от Москвы, выгибаясь в сторону немецких войск крутой широкой дугой за Орлом, Курском и Белгородом. Черные флажки (вермахт) плотно смыкались с красными (Красная Армия). Крошечные лоскутки, противостоя друг другу, шли от Курско-Орловского выступа то ломаной, то извилистой линией на юг через Восточную Украину к Черному морю и наискосок устремлялись на северо-запад к Ладожскому озеру и Ленинграду. Ленинград все еще в блокаде: черные флажки зажали здесь красные со всех сторон. Из сообщений радиостанций Леонид знал, какие тяжелые бои идут у стен непокоренного города и какие муки испытывают его жители.

— Да, здесь пока плохо, — услышал он за спиной голос Анри, — а в центре, смотрите, Жан, совсем иная картина! Эта вмявшая немецкую линию фронта Курская подкова — прекрасная стратегическая позиция для русского наступления! Здесь бошам наломают хвост, я убежден, они получат второй Сталинград! По сведениям берлинских источников, вермахт собирает сюда большие силы — мы регулярно информируем ваш Центр о всех передвижениях немецких войск в этом направлении. Думаю, что советское командование уже накопило на Курском выступе несколько армий. Будет большая схватка! А позиция русских, посмотрите, Жан, здесь гораздо предпочтительней. — И Бурже, водя толстым волосатым пальцем по карте от одного черного или красного флажка к другому, под которыми были написаны номера армий и дивизий, пункты сосредоточения резервных соединений, увлекшись перспективой победы русских над гитлеровцами, стал развивать свою мысль о том, где и в каком направлении, на его взгляд, советскому командованию следовало бы нанести удары по германской обороне. Кадровый офицер, Рокотов с интересом слушал; он видел, что Бурже прекрасно осведомлен в оперативной обстановке и количестве войск вермахта в районе Курского выступа. По выкладкам швейцарского контрразведчика на этом участке фронта, несомненно, вырисовываются контуры нового грандиозного сражения, и произойдет оно, очевидно, в самое ближайшее время. С побагровевшим лицом, энергично размахивая обнаженными до локтей волосатыми руками, майор упорно доказывал, что преимущество стратегической позиции русских над позицией противника безусловно, хотя его гость не возражал ни словом. Должно быть, это было невольным продолжением недавнего спора Бурже с кем-то.

— Ах, прошу прощения, Жан, — внезапно оборвал свой монолог хозяин. — Я совсем заболтался — оторвал вас от более приятного занятия за столом!

— Напротив, Анри, я слушал с большим интересом. У вас очень подробно нанесена обстановка на фронте — давненько я не видел такой карты. Плюс ваша превосходная осведомленность…

— Благодарю, Жан, благодарю! Приятно слышать от коллеги… Только, знаете, мы, европейские военные, проигравшие немцам одно за другим все сражения, теперь мним себя стратегами. Когда сами дрались, думали, прошу прощения, задницей! А теперь от иного умника слышишь: русские не так обороняются, русские оперативно неграмотно наступают! Поглядел бы я на этих наших стратегов, доведись им попасть в этакую гигантскую кровавую мясорубку, в какой оказалась Россия! Ну, хватит. За стол, коллега, за стол! Ведь нам еще предстоит деловой разговор, времени мало, не так ли, дорогой Жан? — Бурже, обхватив долговязого гостя одной рукой за талию, посмотрел снизу лукавым изучающим взглядом.

«Ах, дьявол, — мелькнула догадка у Леонида, — так ведь он испытывает меня — проверяет на выдержку! Внешней беспечностью прикрывает свою озабоченность. Ситуация-то и для него очень опасна: оплошность может стоить ему головы. Что ж, в хладнокровии ему не откажешь. Но мне своего нетерпения показывать не надо. Мне тоже полезно присмотреться к нему».

Усаживая гостя за столик, Бурже, всплеснув руками, воскликнул:

— Вот досада! Есть замечательный тост, но у меня кончилась русская водка! Не пробовали? Нет? Царское зелье! Мне как-то привезли из Парижа, но нет уже, кончилась. Ничего, ничего, мы сейчас иначе выпьем этот тост. — Вскочив, он быстренько побежал к карте, отколол два красных флажка, вернулся, сверкая черными глазами, разломил пополам ломтик хлеба, воткнул в каждый кусочек по флажку и положил один перед собой, второй перед гостем. Довольный выдумкой, он полюбовался на сотворенные им символы, сложив на круглом брюшке волосатые руки, поправил флажки, чтоб они стояли прямо, потом разлил по рюмкам коньяк.

— С вашего разрешения, мсье Жан… — Хозяин встал с рюмкой в руках. — Я предлагаю, дорогой коллега, выпить за окончательную победу вашей Красной Армии! Не так? Я не совсем точно выразился? — уловив нечто в глазах гостя, Бурже ухмыльнулся. — Ну, конечно, прошу прощения, мсье, ведь вы не служите в этой армии. А я бы хотел служить в ней! Да и вы тоже. Тогда скажем так: выпьем этот французский коньяк за победу нашей Красной Армии — единственной силы, способной спасти Европу! А? Так вас устраивает?

— Замечательно, — тихо произнес Леонид. — И за возрождение Франции.

— Благодарю, благодарю, мсье.

Осушили рюмки, помолчали.

— Эта война… Она принесет еще много горя, — разглядывая донышко рюмки, пробормотал Бурже. — После нее в Европе останутся миллионы несчастных семей… А ваши родные, Жан, — с ними все в порядке?

— Моя жена и дети в Южной Франции, Анри, но после оккупации этой зоны я с ними не виделся. Не позволяют обстоятельства, вы понимаете…

Бурже покивал головой. Его большие черные глаза, недавно брызжущие весельем, были печальны.

— Моя семья, к счастью, здесь, со мной. А мой брат погиб в Париже: его расстреляли боши. Он работал по нашему ведомству, был связником, не знаю, как они его раскрыли, думаю, что угодил в засаду на проваленной явке. Потом я узнал — перед расстрелом его пытали. Затем арестовали мою сестру, упрятали в концлагерь. Сначала я предполагал — из-за брата. Оказалось, гестапо схватило ее по другой причине. Через друзей во Франции мне удалось получить сведения из уст самой сестры: там, в лагере, есть наш человек, он переговорил с ней. На допросах от бедной женщины допытывались, где я, чем занимаюсь сейчас и прочее. А ей, разумеется, ничего не известно. Я никогда ни во что ее не посвящал. Но немцы, вероятно, располагают обо мне какими-то данными. Думаю, я был у них на подозрении, еще когда работал до войны под прикрытием корреспондента «Фигаро» в Берлине. Слежка, во всяком случае, за мной велась. И вот итог: они схватили и мучают ни в чем не повинного человека. Мне-то ясно — они держат сестру как заложницу, если им понадобится меня шантажировать.

Из ориентировки Центра по Хосе Рокотов знал про сестру. Чтобы как-то смягчить печаль симпатичного ему человека, Леонид сказал:

— Они ненасытны, как вампиры. У них в заложниках миллионы людей. Можно сказать, все будущее Европы у фашистов в залоге, Анри.

Бурже быстро вскинул голову, глаза сверкнули.

— Ах, как верно вы сейчас сказали, Жан, как это верно! Да, да, именно: будущее Европы у фашистов в залоге. Что судьба каждого из нас в сравнении с этой великой трагедией! Если они победят, мы станем рабами на долгие времена: и наши дети, и внуки — и кто знает, сколько это продлится. Будущие поколения проклянут нас, если мы обречем их на рабство под пятой этих варваров! Значит, мы должны победить, Жан, чего бы нам это ни стоило — любой ценой и кровью!

— Любой ценой и кровью, Анри, — повторил Леонид. — И каждый из нас, сознающий свою ответственность, готов заплатить любую цену за нашу победу. Во Франции, вы знаете, сражаются уже тысячи партизан. Дерутся с гитлеровцами повстанцы в Югославии. Поднимается подпольное сопротивление во многих оккупированных странах — я имею некоторые сведения. А с успехами русских на Восточном фронте надежды растут, люди убеждаются, что военная машина Германии не всесильна, все больше верят, что фашистов можно победить. Во Франции, например, об этом открыто говорят многие, чего раньше не было.

— Да, да, мне это известно. Стойкость и вооруженная мощь русских произвели такое впечатление, что теперь в головах многих произошла коренная переоценка перспектив войны. Да, у людей появилась надежда! По каналам нашего ведомства мы специально изучаем эти настроения, и не только в Швейцарии, а и в оккупированных странах.

Бурже шлепнул пятерней по колену гостя.

— Ах, Жан, мне так приятно, что мы понимаем друг друга!

— Мне также, Анри.

— Вы не сердитесь? Я должен был понять, с кем имею дело.

— Теперь вы мне доверяете?

— Вполне, Жан.

— Я понимаю щекотливость вашего положения, Анри. Вам предстоит заняться не тем, чего требует от вас долг службы. Если ваше начальство узнает, кому вы помогаете… К тому же игра будет опасной… Но без вашей помощи…

— Не беспокойтесь, Жан. Риск есть, но я приму меры, чтобы меня ни в чем не заподозрили. Ваш связник изложил мне ситуацию в общих чертах, сообщил о предложениях Центра, в принципе такой план приемлем. Но я хочу внести некоторые поправки, кроме того, конечно, могут быть изменения при развитии операции. Вы понимаете, Жан, что самое главное для меня — обеспечить надежное прикрытие предстоящей операции. Втайне от начальства провести ее, конечно, не удастся: будет задействована служебная техника, подключена группа наших сотрудников, разумеется, по моему специальному выбору, самые преданные мне люди, знать они будут минимум необходимого. Но, чтобы получить разрешение моего патрона, версия операции должна быть правдоподобной. Идея у меня уже есть! Лучшие легенды, как вы знаете, Жан, — вранье, густо замешанное с правдой. Ну, вот, ваша улыбка знатока это подтверждает! Правда для ушей моего начальства будет состоять в том, что я выражу тревогу в связи с поступающими сообщениями: какие-то подозрительные типы ведут слежку за моими сотрудниками, крутятся возле здания нашего управления. Мне это не нравится, скажу я, необходимо срочно установить, что за личности околачиваются возле нас. Если — не дай бог! — это германская агентура, то она может выйти на одного строго законспирированного сотрудника, пронаблюдав наши контакты с ним. Вы догадываетесь, Жан? С человеком, известным вам под именем «господин ИКС». Как поставщик информации по Германии этот человек, вы понимаете, цены не имеет для нашей национальной безопасности! За охрану господина ИКС — говорю вам доверительно, Жан, — отвечают работники моего отдела и персонально я. Конечно, такое сообщение очень встревожит патрона, и он потребует осуществления срочных защитных мер. Официальное разрешение на операцию будет моим лучшим прикрытием. Ну как?

— По-моему, вполне надежно, Анри, — согласился Рокотов.

— Теперь о вас, Жан. Поскольку нам предстоит действовать совместно, вам тоже нужно прикрытие. Если понадобится, придется объяснить начальству, кто вы такой и версию вашего появления здесь. Я остановился на такой вполне правдоподобной легенде: вы мой новый секретный агент, вернувшийся из-за границы после выполнения специального задания. Подробности вашей легенды мы сейчас проработаем.

— Хорошо, Анри, — сказал Леонид. — Давайте как следует это обдумаем.

— Конечно, нам нужно тщательно обдумать и взвесить все наши возможности. А также постараться угадать шаги, которые предпримет в том или ином случае наш противник. Это очень важно, вы согласны, Жан?

— Разумеется. Я рад, Анри, что вы полны уверенности…

— А как же! А как же! Тогда и начинать не стоит. Мы ведь обязаны их победить — это наш долг. Мы будем побеждать их везде, Жан, везде, вот увидите! — Бурже отхлебнул из бокала бургундского, легко вскочил с кресла и, семеня, покатился по толстому ковру от стены к стене. — Так, так… Значит, они похитили дочь Зигфрида, девятилетнюю девочку, ее, кажется, зовут Эрика? Боже мой, бедный ребенок — еще одна заложница! Это почти символично, Жан: ведь миллионы других детей — дети всей Европы, наше будущее, как вы очень глубоко сказали, — в залоге у этих извергов!

— Освобождение девочки — одна из главных трудностей, в известной мере ключ ко всей операции, Анри. Судя по всему, ее надежно стерегут, и где содержат, точно неизвестно.

— Да, да, ваш связник мне говорил. — Сев в кресло, Бурже озабоченно потер пухлой ладонью лицо с красными щечками и мясистым носом. — Обрисуйте мне, пожалуйста, Жан, ситуацию от начала и до конца. Максимум подробностей. Что, где и когда. Причина провала. Сколько немецких агентов выявлено, кто из них вам известен визуально и по сведениям Кинкелей. Кстати, каково ваше мнение о радисте и его супруге? Ну, впрочем, вы сами знаете, коллега, что меня может интересовать. Словом, побольше подробностей, прошу вас…

Леонид рассказал все, что знал, опуская лишь те детали, о которых не стоило сейчас говорить или которых он не имел права касаться по конспиративным соображениям, в частности о Папаше. Когда он упомянул о Магде и ее роли, Бурже воскликнул:

— Дижон?! Разведена с фабрикантом Дижоном? Знаю! Один из наших миллионеров — владелец сыроваренных заводов. Превосходно, Жан! Это уже не ниточка, а целая веревка, за которую можно крепко ухватиться. Сегодня же я запрошу данные на эту так называемую Герду Дижон. Видите, у нас уже есть козырь, Жан!

После обсуждения с Рокотовым ситуации Бурже изложил свой план. В нем учитывались предложения Центра, но вносились некоторые изменения, предусматривались запасные варианты по отдельным этапам операции.

Днем Леонид встретился с приехавшим из Лозанны Фонтэном. А поздно ночью радист Папаши послал в Центр донесение о плане, разработанном Хосе и Ришаром.

Вернер фон Эссен сел за письменный стол, включил лампу с зеленым абажуром и положил перед собой два листа с отпечатанным текстом. На одном столбиками располагались группы цифр — сообщение, посланное Ришаром в Москву. Не имея ключа, прочесть его было невозможно. На другом — записанная Зигфридом инструкция Центра о назначенной встрече Хосе с Ришаром. Эта радиограмма поступила два дня назад. О, каким подарком для Эссена оказался этот клочок бумаги! А одна из фраз в инструкции таила в себе такой соблазн, от которого бросало в жар!

«Приступайте к следующему этапу проверки, — снова перечитывал Эссен. — Установите личный контакт с Хосе. При встрече выясните у него причины резкого снижения ценности информации берлинских источников господина ИКС. Чем, по мнению Хосе, это можно объяснить и есть ли надежда получать сведения такого же качества, как это было до апреля месяца? Передайте ему, что мы снова подтверждаем, как об этом уже неоднократно извещали, что совершенно не удовлетворены поступающей сейчас информацией. Если от Хосе вы не получите ясного ответа, то, возможно, придется потребовать, чтобы Хосе связал вас непосредственно с господином ИКС. По договоренности с Хосе ваша встреча назначена в Женеве, парк Мон Репо, на набережной Женевского озера возле дебаркадера, у газетного киоска. Хосе будет ждать вас в условленном месте 12 и 14 мая с 10 до 11 часов. Приметы Хосе: шатен, выше среднего роста, очки в металлической оправе, светло-серый костюм в крупную клетку, в руках будет держать портфель из светло-коричневой кожи. Ваши приметы мы Хосе сообщили. У вас в руках должен быть зонт. Пароль при встрече: „Простите, вы не подскажете, как добраться до улицы Нант? Говорят, она на той стороне озера? Я приезжий, из Цюриха“. Ответ Хосе: „Понятия не имею! Представьте, я тоже из Цюриха и тоже ищу улицу Нант. Давайте вместе поищем. Мне сказали, надо переправиться через озеро с этого дебаркадера“. Затем Хосе угостит вас сигаретой. О результатах встречи срочно доложите и ждите дальнейших указаний. Центр».

Эссен с досадой хлопнул ладонью по листку. Вот она, золотая фраза, ей цены нет! «…если от Хосе вы не получите ясного ответа, то, возможно, придется потребовать, чтобы Хосе связал вас непосредственно с господином ИКС». Если бы Хосе связал Ришара с этим господином, если бы это произошло! Тогда, без сомнения, цель операции «Ловушка» была бы достигнута. Уж я сумел бы вытряхнуть из этого ИКСа все о его единомышленниках в Берлине! А если бы стал упорствовать, передал бы Паулю — тот большой любитель по части пыток. Заговорил бы как миленький! Но пока это мечта, хотя и не такая несбыточная, как прежде. Теперь мы совсем близко к цели. Личность Хосе установлена, а он рано или поздно все равно выведет нас на господина ИКС. Если… Что же сообщил в Москву в отдельной радиограмме Ришар?

Вернер фон Эссен взял листок, где напечатаны аккуратные колонки цифр, повертел его и отложил в сторону. Вряд ли даже самые опытные криптографы СД в Берлине, куда он тотчас же послал шифровку, смогут ее прочесть. У русских шифры — крепкий орешек. Впрочем, одна непрочтенная радиодепеша — не столь уж важно. Есть задачки более серьезные, вот над ними надо подумать, найти верные ответы… Пожалуй, нужна чашка кофе.

Вернер упругим шагом прошел на кухню, помолол зерна кофе, сварил его по собственному рецепту и налил в фарфоровую чашечку — бархатно-черный, пахучий, с пузыристыми пенками. Он любил пить кофе без сахара, чтобы чувствовать его натуральную горечь. Маленькими глоточками, смакуя, Эссен отхлебывал горячий напиток.

Что же, пока все идет, как он предвидел. Хотя намечаются кое-какие осложнения, но когда серьезные операции в разведке обходились без осложнений?

Засечка контакта Хосе с Ришаром-Шардоном была проведена блестяще! Эссен послал в женевский парк Мон Репо самого опытного и ловкого агента Гнома, снабдив его фотокамерой, вмонтированной в портфель, фотокарточкой Шардона и известными приметами Хосе. За час до назначенной встречи туда же прибыл С-2 — тайный агент Шелленберга. Нужные сведения Эссен сообщил ему, как обычно, через связного. На палубе дебаркадера в сутолоке прибывающих пассажиров Гном сумел-таки скрытой камерой сделать четкий снимок Хосе. Проследовав затем вместе с «объектами» наблюдения на моторном пароме к противоположному берегу озера, карлик видел, как Хосе передал Шардону несколько листков, тот прочел и вернул их владельцу. Несомненно, это была очередная информация господина ИКС, с которой ревизор Центра должен был ознакомиться прежде, чем предпринять следующие шаги в расследовании. Конечно, никакой проверки больше и не требовалось: уже на этом этапе их радиообман московского Центра был полностью раскрыт. Но где именно произошел провал или измена, Москве нельзя было понять, не проверив еще одно звено цепочки — Эмиля, связника Хосе, передающего сведения мадам Кинкель. Поэтому-то Хосе и ознакомил коллегу с подлинным текстом сообщений ИКСа. Теперь Шардон сравнит его с информацией, которую принесет связник. Встреча назначена на завтра, и пойдет на нее не Анжелика, а сам ревизор.

На месте проверяющего Эссен поступил бы точно так же. Завтра обман окончательно раскроется, и Зигфрид с Анжеликой, таким образом, выбывают из игры. Сейчас, однако, это уже не имеет значения: они исполнили назначенную им роль, как, впрочем, исполнил свою роль и Ришар-Шардон. Ведь с их помощью удалось выявить Хосе — главного и, вероятно, единственного связника ИКСа, через которого последний сносится с советской разведкой. А что человек, явившийся на встречу с Шардоном, действительно Хосе, не вызывает сомнений. Во-первых, его портрет в точности совпадает с приметами, указанными Центром: высокий шатен с очками в металлической оправе, на нем светло-серый костюм в крупную клетку. Во-вторых, он принес Шардону сведения в открытом виде, что весьма опасно доверять даже родному брату, и теперь ревизор намерен встретиться со связником Хосе, как он заявил об этом Кинкелям, будучи у них дома. И, наконец, в-третьих, что исключительно важно: агент С-2 у дебаркадера опознал в высоком шатене офицера, работающего, как и сам осведомитель, в управлении швейцарской контрразведки. Агент сразу же сообщил Эссену по телефону, что лицо ему знакомо, скорей всего он сталкивался с интересующим человеком на общих служебных совещаниях. (Понимая, что люди Хосе страхуют его, С-2 наблюдал в бинокль, укрывшись среди деревьев парка.) А затем сегодня, получив от Эссена фотографию, отснятую Гномом, С-2 опять позвонил и подтвердил, что знает шатена и теперь постарается исподволь узнать, в каком отделе тот работает, и собрать о нем нужные сведения.

Одно обстоятельство Эссена очень тревожило. Каким образом московский Центр, находясь отсюда за тысячи километров, сумел быстро и подробно обговорить с Хосе все детали явки: час и место, в чем будет одет Хосе и прочее, а также сообщить приметы Шардона? Осуществлено это, конечно, по радио и скорее всего через неизвестного ему и Шардону человека Центра. Разумеется, у Хосе нет прямой радиосвязи с Москвой. Значит, у Центра есть какой-то другой канал связи, по которому велись переговоры с Хосе. Возможно, тот самый передатчик, засеченный ранее службой радиоперехвата абвера в районе Женевы. Правда, новых подтверждений о его работе не поступало; позывные этой станции вообще исчезли из эфира: либо изменена программа связи, либо она временно прекратила передачи. Но ведь нельзя исключить существование иной станции, сносящейся с Москвой, еще не обнаруженной. Что из этого следует? А следует то, что перестройка связей от Хосе и затем пересылка полноценной берлинской информации может быть налажена по совершенно неизвестному Эссену каналу, даже без участия Ришара-Шардона. Такой запасной канал у Центра непременно должен быть! Иначе, произойди лишь единственный обрыв в цепочке Хосе — связник — Зигфрид, и движение информации полностью прекращается. Москва лишается ценнейших военных сведений. Ну, какая же разведка допустит такую оплошность? Вот какие дела… Выходит, что ловушка может и не захлопнуться… Значит, остается один путь — схватить Хосе и выпытать, кто такой господин ИКС… Нет, пока рано, эту акцию нужно как следует подготовить — ведь в поисках пропавшего офицера спецслужбы примутся прочесывать всю страну. Лучше всего вывезти Хосе в Германию — на границе у нас есть «окна», но это потребует тщательной подготовки. Да и похитить офицера контрразведки будет непросто: он, конечно, уже принял меры защиты… Надо точно все рассчитать. И прежде всего решить относительно Шардона и Кинкелей.

Ревизор теперь не доверяет супругам. Ему остается сделать последний шаг, чтобы подозрения превратились в уверенность, что они изменники. По докладу Франца Шардон после свидания с Хосе в женевском парке прибыл поздно вечером к Кинкелям. Ожидая его, супруги очень нервничали, в особенности мадам. Поэтому до прихода ревизора Франц приказал ей симулировать недомогание и лечь в постель, а профессору пригрозил, велев взять себя в руки. Пусть они не боятся, сказал Франц, безопасность их обеспечена: если что, они с Паулем мигом расправятся с красным ублюдком. Но ничего страшного не произошло. По записи на магнитофонной пленке и затем по рассказу супругов, гость не угрожал и ни о чем их не расспрашивал. Он был сумрачен и необычно молчалив. Сказал только, что ему еще не все ясно, требуется дополнительная проверка. Обеспокоился нездоровьем Веры Сергеевны и предупредил, что очередную встречу с Эмилем, связником Хосе, проведет лично, сам возьмет информацию, ей ходить не надо. А после полуночи, когда наступило время сеанса связи, отстранив Герберта, сам сел за передатчик и отстучал радиотелеграмму в Центр собственным шифром, не известным никому. Герберту он не стал ничего объяснять, лишь сказал, что это необходимо. Эссен вспомнил, как обеспокоен был приехавший к нему с докладом Франц.

— У супруги профессора истерика, — озабоченно рассказывал старший агент. — Она страшится мести. Кричала на весь дом: «Нам не нужно никаких денег! Отдайте дочь, и мы уедем, скроемся: в Швейцарии найдется для нас убежище, где нас не отыщут люди Центра!»

— Но вы пытались успокоить ее, убедить, что все это чепуха, им нечего бояться? — нетерпеливо прервал Эссен.

— Конечно, шеф! Но она ничего не слушает. Она в таком состоянии, что способна выкинуть любой фортель… Когда я к вам поехал, мы отключили на всякий случай их телефон, а Пауль запер входную дверь, стережет их: мадам может сбежать и позвонить в полицию — ведь она в полном безрассудстве… Что-то надо делать, шеф. — Франц нервным движением пальцев подвигал свои позолоченные очки на остром носу. — Пауль предлагает пристукнуть ее, но… это не выход.

— Что за глупость?! — взбешенно заорал Эссен. — Что он себе позволяет?! Я ему сейчас позвоню, он мне ответит за это, свинья эдакая! Под суд отдам! Что я вам твердил: ни шагу без моего приказа! Смотрите, Франц, вы, как старший на вилле, отвечаете мне за полный порядок, головой отвечаете, вам ясно?!

Это происшествие очень разволновало тогда Вернера. Помолчав и успокоившись, он сказал:

— Как только вернетесь, Франц, передайте госпоже Кинкель дословно следующее… Мол, наш руководитель понимает ее состояние, но страхи мадам преувеличены. Подчеркните: пока они под защитой наших людей, им ничто не грозит. Но стоит им лишиться нашей защиты, их уже никто не спасет. А ревизор постоянно под нашим контролем — каждый шаг его нам известен, мы, вероятно, вообще его скоро ликвидируем. Это подчеркните особенно! Далее скажите: я высоко ценю их помощь и согласие на сотрудничество и щедро отблагодарю. В ближайшее время Эрика вернется в семью, они получат, как условились, большую сумму в американских долларах, в германском посольстве им выдадут въездные визы во Францию — визы уже заказаны, — а из Франции они отправятся куда им заблагорассудится: в Испанию, Англию, Америку. Передайте, что я прошу профессора и мадам Кинкель потерпеть несколько дней, всего несколько дней. Вы все запомнили, Франц? Передайте слово в слово. И, пожалуйста, Франц, прошу вас, — уже совсем мягко прибавил Эссен, — проявите к ним максимум внимания, доброго участия — лично вы, на Пауля с его замашками я не надеюсь. Помните, Кинкели в будущем очень понадобятся германской разведке.

Приказав Францу быть готовым к демонтажу и эвакуации с виллы подслушивающей аппаратуры, Эссен затем позвонил в Лозанну Паулю и резко отчитал его.

— То, что я не мог сказать по телефону, передайте ему сами, Франц, от моего имени. Передайте: если Пауль хотя бы еще раз позволит себе малейшее самовольство, я сообщу в Берлин и потребую его судить. А до этого передам здесь в руки гестапо — там мигом перевоспитают! И запомните оба: до тех пор, пока Кинкели помогают нам, вы обязаны уважать и любить их. Да, да, уважать и любить! — выкрикнул резидент. — Вам всем давно пора понять — только так можно успешно работать с завербованными агентами, будь они хоть красные, хоть черные!

И сейчас, размышляя над событиями минувших двух суток и проблемами, поставленными перед ним этими событиями, Эссен пришел к заключению, что в целом операция развивается благоприятно. Конечно, Кинкелей пора выводить из игры, но не спешить… Шардона, видимо, придется ликвидировать… или подождать? Как бы не спугнуть Хосе в случае, если он договорился с ревизором о встрече по перестройке связи, а тот не явится. Это надо обдумать. И не спешить…

Ночью радист в подвале ресторана, принадлежащего Эссену, отправил в Берлин срочное шифродонесение резидента на имя бригаде фюрера СС Вальтера Шелленберга.

Рокотов шел на встречу. В двенадцать часов на условленном месте он повидается с Эмилем, связником Хосе, и возьмет у него информацию якобы для проверки этого звена цепи путем сличения данного текста с тем, что показывал ему мнимый Хосе в парке. Эту часть операции, как и встречу в парке, противнику надо дать пронаблюдать во всех деталях. Но сыграть без ошибки.

Леонид не сразу обнаружил слежку. Когда он вышел из «Централь-Бельвю», у подъезда стояли два автомобиля, а на противоположной стороне улицы, в отдалении, — третий, такси. По тротуару возле гостиницы, болтая и смеясь, прогуливалась молодая парочка, спешили прохожие. В стороне одиноко маячил, глядя по сторонам, какой-то субъект, но Леонид почему-то решил, что агент на сей раз сидит в одной из машин, и чутье не подвело: как только он повернул за угол, сзади появилось такси с тем же номером, что стояло у отеля. Он остановился, изобразив, что роется в записной книжке, автомобиль проехал вперед и тоже остановился.

Рокотов пересек мостовую и, не оглядываясь, продолжал путь своим широким, энергичным шагом. У витрины галантерейного магазина остановился, сделав вид, что рассматривает мужские галстуки. В толстом зеркальном стекле он увидел собственное отражение, а за плечом — медленно катящееся по той стороне улицы такси со знакомым номером. Ну вот, так и есть, с удовлетворением отметил он, это мой «хвост», все в порядке. Теперь надо обязательно показать, что я заметил слежку и пытаюсь оторваться.

Леонид вошел в магазин, стал кружить от прилавка к прилавку, поднялся на второй этаж и опять спустился в нижний торговый зал. Он понимал, что «хвост» непременно потащится за ним, потому что побоится потерять в толчее покупателей, а также потому, что место сегодняшнего свидания, сообщенное Хосе, немцам неизвестно, — магазин, к примеру, вполне подходит для встречи со связником. Однако Леониду никак не удавалось засечь агента. Бродя от отдела к отделу, он вдруг резко оборачивался и шел назад, выходил на улицу покурить, вновь возвращался в торговые залы, но наметанный глаз не отмечал ничего похожего на слежку. Или меня водит первоклассный агент, решил Рокотов, или сегодня они сняли наблюдение — это странно!

Он начал беспокоиться. Если они не наблюдают, то задуманный трюк пойдет насмарку, придется срочно перестроить игру. Когда Леонид сел в подъехавшее к магазину освободившееся такси, он уже чувствовал себя в роли обманутого обманщика. Конечно, ехать на встречу все равно надо — связной ждет, ехать хотя бы для того, чтобы убедиться в промахе. Что могло случиться? Что мы с Хосе не учли? Разгадать этот ход нельзя. Или, может, моя встреча со связным им уже неинтересна?

Машина тронулась и пошла, набирая скорость, и Рокотов в последний раз, оборотясь на сиденье, взглянул в заднее стекло. И вмиг увидел то, что так желал увидеть; и улыбнулся. Ну вот, совсем другое дело, спасибо! Он успел заметить, как вдали, у магазина, к таксомотору кинулась и юркнула в него фигурка крошечного человечка, которого он узнал бы даже в темноте. Тот самый агент-карлик, кто, по рассказу Веры Сергеевны, выследил ее встречу с Эмилем, а потом вел наблюдение за ним, Леонидом, и мнимым Хосе в парке Мон Репо. Забыть внешность такого ублюдка просто невозможно: несоразмерно большая, на коротком туловище, курчавая голова, детские ручки и ножки да к тому же «заячья губа». С таким обликом вести наблюдение нельзя, но вот посылают, значит, ущербность агента компенсируется высокими профессиональными качествами — вон как скрадывался, «водя» его по магазину! Где же он там прятался?

«Очень ловко „водил“, — подумал Рокотов, повидавший немало всяких сыщиков. — Хоть он действительно ловок, я бы на месте резидента не рискнул, пожалуй, послать его на повторную слежку за тем же „объектом“. Объяснить это можно только одним: карлик видел в лицо на дебаркадере Хосе (подставного, конечно, вместо Хосе пришел другой человек, но они-то об этом не ведают), он знает также в лицо Эмиля и сможет доложить резиденту, с кем у меня состоялось свидание на самом деле, — с Эмилем, как я сказал Кинкелям, или с Хосе, или, возможно, еще с каким-то третьим, если я конспирирую от Зигфрида и Анжелики. Ведь я могу, допустим, тайно встретиться с тем, кто займется по указанию Центра, поскольку я под наблюдением, обеспечением связи между Хосе и новым радистом. А выявить и затем взять под контроль, как Зигфрида, и эту радиоквартиру ох как заманчиво!»

У здания городского почтамта Рокотов отпустил такси. Подъезжая следом, агент Гном видел, как его подопечный — высокий, спортивного сложения муж чина с черной шевелюрой — вылез из автомобиля, вывернув кисть, посмотрел на часы, прошелся по тротуару, словно ожидая кого-то, потом быстрым, размашистым шагом вошел в здание почтамта. Кар лик, привстав с сиденья, наблюдал сквозь ветровое стекло машины. Подождал немного, затем выскочил, хлопнув дверцей, и живо засеменил к почте. Войти туда Гном не решился. Поднявшись на носки, он дотянулся подбородком до окна первого этажа и заглянул внутрь, надеясь отыскать «объект» здесь, и ему повезло. Да, господин Шардон стоял у прилавка, покупая конверты и марки. В просторном зале почтовой корреспонденции сидели и передвигались множество посетителей, но карлик быстро нашел знакомое лицо связного: зрительная память еще не подводила бывшего полицейского сыщика. Маленький, худенький, как подросток, Эмиль сидел за столом, рядом лежала раскрытая книга (он вечно не расстается с книгами, читает даже на ходу), но сейчас он писал письма, наклеивал на конверты марки, подписывал адреса. Эмиль занимался этим так усердно, что не поднимал головы от своих бумаг. «В одном из конвертов у него находится информация для Шардона, — подумал Гном, рассматривая рассыпанную стопку белых прямоугольников. — Старый, надежный способ: обменяться конвертами можно совсем незаметно». У карлика затекли мышцы лодыжек, он опустился на пятки и немного прошелся.

Когда он снова, привстав на цыпочки, заглянул в окно, на соседнем стуле возле Эмиля уже сидел его «объект». Свои конверты ревизор бросил рядом с бумагами связного и тоже писал письмо. Оба не обращали никакого внимания друг на друга. «Вот сейчас они перебросятся конвертами и кто-то из них уйдет первым», — отметил Гном, зная наперед все, как в хорошо знакомом фильме. Шардон, засмеявшись, что-то сказал соседу, показывая свои конверты, Эмиль ответил с улыбкой, подняв свои, словно бы сличая их, и карлик уловил момент — один миг, когда в руках долговязого очутился чужой конверт. «Все, надо сматываться». Гном оглянулся — его такси стояло на прежнем месте. И он тотчас же быстро-быстро засеменил к своему укрытию.

Но забравшись на переднее сиденье и свесив короткие ножки, сыщик едва глянул в ветровое стекло, как онемел от изумления (лишь на повторный вопрос шофера: «Куда поедем?» он, не отводя устремленных вперед глаз, нетерпеливо бросил: «Постоим, постоим здесь!»). Ибо то, что Гном увидел, было слишком внезапно и непредсказуемо. Из дверей почтамта в сопровождении людей в штатском выходили его подопечный и связной (они что-то говорили штатским, размахивали руками, видимо, протестуя). А к ним, устремившись с разных сторон, почти бежали двое мужчин, рослые, пружинисто собранные, и у каждого правая рука была одинаково сунута в карман пиджака.

«Неужели арест? — еще не веря происходящему, думал Гном. — Да, это группа захвата, но чьей службы — федеральной полиции или контрразведки? Прием у них один и тот же. Вот это номер! Нужно срочно звонить шефу!.. Ах, вон как — он даже пытается сопротивляться!»

Слившаяся в одну группу шестерка топталась на тротуаре, двое подталкивали вперед Шардона, а Эмиль, худенький, маленький, что-то выкрикивал с гневным лицом, размахивая руками, двое других хватали его за локти, усмиряя. Вокруг скопились прохожие. Эмиль уже совал старшему агенту свое удостоверение, но тот отмахивался. «Это он напрасно, — сочувствуя связному, как своему, подумал Гном, — сейчас никакое удостоверение не поможет, пока не проведут допроса: ведь взяли с поличным, и конверт с информацией у Шардона, конечно, изъяли. Кого из них агенты раньше поймали „на крючок“ — связного или долговязого? Когда начали слежку? Э, да что там! Чертовски скверное дело! Шеф, наверное, запаникует…»

Провожая глазами удалявшихся агентов с задержанными (старший группы захвата добился подчинения), карлик быстро обдумывал, какими условными фразами лучшим образом доложить резиденту о происшествии, чтобы получилось кратко, вполне ясно, а для чужих ушей имело иной смысл, если телефон шефа, допустим, прослушивается секретными службами.

К почтамту подкатили два больших лимузина, толпа зевак распалась, уступая дорогу, и агенты торопливо затолкали в автомобили Шардона и Эмиля. Резко набирая скорость, машины понеслись, переливчато сигналя и проскакивая на красный свет перекрестки.

Бывший полицейский сыщик знал, как опасна поспешность в критические минуты, поэтому он не стал звонить резиденту из почтамта — лучше заказать разговор с Берном в другом пункте междугородной связи. Отпустив из предосторожности такси и расплатившись с его владельцем, Гном взял другую машину и, миновав несколько кварталов, вылез у дома, в нижнем этаже которого помещалось отделение связи. Проверив, нет ли за ним слежки, карлик вошел туда.

* * *

После прогулки (ежедневный моцион, укрепляющий здоровье) Вернер фон Эссен пребывал в отличном расположении духа. Вчера он засиделся допоздна, шифруя донесения в Берлин, и утром встал с тяжелой головой. Он решил сначала пройтись, чтоб освежиться, а потом позавтракать. И тут задребезжал теле фон: связник от агента С-2 (осведомителя в контрразведке) срочно просил аудиенции — он должен вручить письмо господину. Понимая, что дело важное (С-2 еще никогда не присылал писем), Эссен, отложив прогулку, позавтракал и стал ждать.

Связник передал хозяину виллы запечатанный конверт и уехал. Адреса на конверте не значилось, а письмо было напечатано на машинке и начиналось с безличного обращения «Дорогой друг!». Две страницы содержали описание увлекательной поездки автора письма в горные курортные уголки Тессина и приглашение другу присоединиться к подобной же экскурсии в следующий раз. Однако подлинный текст сообщения (Эссен знал это) вписан между строчек невидимыми чернилами, его надо проявить с помощью горячего утюга и специального порошка. Спустя пятнадцать минут Вернер прочел и повторно перечитал донесение. От радости у него дух перехватило:

«Вчера вечером мне посчастливилось лично познакомиться с интересующим вас сотрудником нашего ведомства. Он, как и я, оказался приглашенным на банкет в ресторан по торжественному случаю — награждению высшим орденом конфедерации начальника нашего управления. Среди гостей я увидел моего нового знакомого. При наблюдении выяснилось, что с ним на короткой ноге один мой хороший приятель: дружески пожал ему руку, подсаживался к нему за стол, болтая о чем-то. Когда основательно подвыпили, я спросил у приятеля, кто этот человек, он сообщил мне фамилию (назову при встрече, чин — капитан), работает в шифровальном отделе нашего ведомства. Мы с приятелем пригласили капитана за наш столик и познакомились, как сослуживцы. Из разговора с ним я почерпнул много полезного для нашего дела. Мы обменялись телефонами и расстались друзьями. Вчера же я получил приказ сверху (от шефа) вступить в личный контакт с вами на конспиративной основе. Места явок назначайте не в моем городе. Канал связи вам известен — он тот же. С-2».

«Какой сюрприз! — думал Эссен, сжигая в большой медной пепельнице клочки письма. — Этот С-2 — счастливейшая находка! Работает вместе с Хосе, а теперь даже установил с ним личное знакомство. Если бы С-2 удалось хоть однажды засечь контакт Хосе с господином ИКС, тогда полный успех! А Шелленберг, стало быть, уже отреагировал на мою просьбу о связи с С-2 очень оперативно… А я-то полагал, шеф будет колебаться: рисковать таким ценным агентом… Значит, он по-прежнему придает операции „Ловушка“ большое значение. Тем выше моя ответственность. Видимо, сегодня бригаде фюрер пришлет и мне разрешение на связь с С-2 и инструктаж…»

В приподнятом настроении Вернер совершил свою обычную утреннюю прогулку (всякий раз тем же маршрутом) по тихим тенистым улочкам дачного поселка. Воздух был чист, прозрачен, майское солнце мягко пригревало сквозь молодую листву. Поигрывая тонкой тростью, он шел неторопливо, размеренно дыша в такт шагам, и прикидывал, как наилучшим образом организовать тайное наблюдение за Хосе. Нет, размышлял он, самому С-2 ходить по пятам за Хосе нельзя — может угодить под контрнаблюдение охранников: несомненно, Хосе сопровождают агенты, когда он отправляется на конспиративные свидания. Я подключу для этого новых людей из бюро «Ф», которых мне, безусловно, выделят, а С-2 лишь даст им наводку. Только так, только так… Тем более что выявление ИКСа — дело долгое и непростое: ведь искать его придется среди множества людей, с кем так или иначе контактирует Хосе. Задачка сложная, думал он, хмурясь…

Но когда Эссен вернулся в дом, он был полон уверенности в успехе, ибо у него уже созрела интересная идея. И оттого, что его осенило, и оттого, что это прекрасное весеннее утро одарило его столь важными и приятными известиями, Вернер ощущал подъем духа. Повесив на крючки трость и шляпу, мурлыкая легкую мелодию, чему удивился сам, усмехнувшись, он энергично прошел к телефону, намереваясь позвонить своему радисту, дабы справиться, не поступала ли сегодняшней ночью шифровка из Берлина.

Едва протянув руку к молчащему аппарату, Эссен вздрогнул — так оглушающе резок был звонок междугородной. И то, что он услышал, сразу повергло его в смятение. Он не поверил. Попросил Гнома повторить. Выслушал еще раз и велел ему немедленно приехать.

Сообщение об аресте Шардона-Ришара и связника Хосе ошеломило Эссена… Что это? Как могло случиться? А причина ареста? Что же теперь делать?! Он предвидел, что противник, уже зная о провале и слежке, будет хитрить, совершать внезапные ходы, чтобы ускользнуть от наблюдения, конспирируя пере стройку связей, и резидент был готов к контрмерам. Но такое не отвечало логике событий, выпадало из расчетов Эссена.

Что это, в растерянности думал он, случайность? Или швейцарская служба безопасности давно ведет слежку — и вот итог? Кого они взяли «на крючок» — связника или ревизора? Если швейцарские агенты подцепили Шардона, то почему мы этого не видели? Мои люди не могли не заметить — невидимок не существует. Выходит, «на крючке» был связник Хосе. Почему? Возможно ли это? А почему бы нет? А если у них, предположим, давно под контролем Хосе и они проследили его встречу с Шардоном в женевском парке? Нет, если бы Хосе давно был на подозрении, они вышли бы на радиоквартиру Зигфрида, возможно, раньше нас — через Эмиля. Значит, наблюдение ими установлено только в последние дни… Кто же все-таки из троих был взят «на крючок» — связник, Шардон или Хосе? Ах, как скверно!..

Непрерывный пронзительный звонок спутал мысли. Эссен подскочил к телефону, схватил трубку, предчувствуя, что не услышит ничего хорошего. Вызывала Женева. Он ждал, гадая, кто бы это мог быть. Когда в трубке раздался приглушенный расстоянием женский голос, он понял, что говорит Сюззи. Голос был высокий, дрожал. На ее призывные «Алло! Алло!» он поспешно и громко прокричал: «Я вас слушаю, я вас слушаю, мадам Дижон!» Оказывается, ушедший утром из «Централь-Бельвю» Жан Шардон обратно не вернулся, но, хотя он не выписался из отеля, его номер занял новый постоялец. Сюззи видела, как по коридору в сопровождении администратора гостиницы проследовали двое незнакомых мужчин, открыли комнату Шардона и вошли туда. Пробыли там минут десять, вынесли чемодан — похоже, был обыск. Сейчас один из незнакомцев в номере, второй сидит в холле гостиницы.

Не объясняя причины, Эссен приказал Сюззи немедленно покинуть «Централь-Бельвю» и вы ехать к нему, но чтобы позади, сказал он, все было чисто!

Положив трубку, он заметил, что у него дрожат пальцы. Он закурил крепкую сигару и стал ходить по комнате. Нужны срочные контрмеры! Ясно, что, схватив ревизора с поличным, швейцарцы поведут расследование и постараются взять под наблюдение всех, с кем он соприкасался. Шардон, конечно, будет молчать, но, если слежка за ним установлена раньше ареста, они могли засечь его посещения виллы Кинкелей, прогулки с мадам Дижон, встречу с Хосе и, наконец, даже наши «хвосты» за Шардоном. Если так, это очень опасно! Разумнее исходить из худшего и действовать, действовать сию минуту! Итак, сегодня же демонтировать и вывезти с виллы аппаратуру; Кинкелей вместе с дочерью убрать из города, лучше сегодня же ночью — этим займутся Адам и Гейнц. А Сюззи надо отправить в Женеву, пусть посидит дома. Запретить С-2 контактировать с Хосе — только наблюдать. Ход операции временно приостановить. Выждать до тех пор, пока не прояснятся последствия ареста Шардона-Ришара.

Справа от выхода из Пайернского вокзала Вера Сергеевна увидела газетный киоск и подошла к нему. Поставила на асфальт большую хозяйственную сумку, набитую сладостями и фруктами, и, взглянув на свои ручные часики, с удовлетворением прерывисто вздохнула: не опоздала, почти двадцать минут в запасе. Ей велено прибыть сюда к девятнадцати часам и ждать Магду. Сегодня они обещают отдать Эрику. Боже, только бы все прошло хорошо!

Днем, около пяти, немка позвонила по междугородной (неизвестно откуда, так как агенты в подвале, как всегда, сами приняли вызов телефонистки) и дала понять Вере Сергеевне, что сегодня они вдвоем поедут за Эрикой, назначила время и место встречи, велела быть в пути осторожной и, кроме того, приказала надеть платье потемней и обязательно шляпу с вуалью. Вере Сергеевне был ясен смысл этих указаний, и на вопрос Магды, все ли ей понятно, ответила, что да, все понимает.

Наскоро собравшись и сложив в сумку любимые Эрикины сладости и фрукты, мадам Кинкель помчалась на вокзал. Взволнованная до слабости в ногах, она боялась, что пропустит ближайший бернский поезд и тогда может опоздать к условленному часу. Ведь чтобы попасть в Пайерн — месту встречи, ей необходимо сделать пересадку во Фрибуре. К тому же надо было успеть позвонить по данному ей Шардоном телефону, а времени оставалось очень немного. Но, слава богу, все обошлось!

На вокзале, купив билет, Вера Сергеевна вошла в будку автомата, плотно прикрыла дверь и набрала нужный номер. Когда в трубке раздался мужской голос, попросила позвать к телефону мсье Пьера.

— Я вас слушаю, — ответил приятный баритон.

— Мсье Пьер, — торопливо произнесла мадам Кинкель, — я звоню по поручению мсье Жана, нахожусь на Лозаннском вокзале.

— Да, я понял, слушаю, слушаю вас!

— У меня мало времени до отхода поезда — несколько слов. Моя приятельница позвонила около пяти часов. Мы поедем за моей дочерью. Приятельница будет ждать меня на вокзале в Пайерне, возле газетного киоска, в девятнадцать часов. Я сейчас еду в Пайерн с пересадкой во Фрибуре.

— Мне все ясно. Как вы одеты?

— Как я одета? — с удивлением переспросила Вера Сергеевна, бросив взгляд на свое платье и машинально коснувшись пальцами шляпки: от волнения она не сразу поняла, о чем идет речь. — Ах, да, простите, мсье Пьер! На мне платье темно-зеленого тона, шляпка с черной вуалью, волосы на затылке собраны в узел и заколоты шпильками. Да! Еще в руках большая хозяйственная сумка с карманчиками, цвет коричневый. Что еще?..

— Вполне достаточно, мадам. Я вас уже вижу: у меня есть ваше фото, но это тоже нам очень поможет, благодарю вас! И, прошу вас, не волнуйтесь, поезжай те спокойно: мы будем с вами рядом, но, я гарантирую, ваша подруга ничего не заметит. Все будет в порядке, не беспокойтесь!

До города Пайерн госпожа Кинкель добралась благополучно: поезда курсировали без задержек, с пересадкой во Фрибуре она управилась быстро и приехала к сроку. И теперь, стоя возле газетного киоска в шляпке с опущенной на лицо вуалью, Вера Сергеевна озиралась, выискивая в привокзальной круговерти людей и машин белокурую голову Магды. Немка не сказала, каким транспортом она прибудет — автомобилем или поездом, — поэтому Вера Сергеевна попеременно посматривала и на распахнутые вокзальные двери, и на подкатывающие автобусы и лимузины. Сквозь сетку вуали виделось хуже, но она не смела поднять ее, нарушив предписанные условия. От волнения ладони потели, приходилось вытирать их платком. Майское солнце сильно прогрело воздух, и полнеющая госпожа Кинкель в своем темно-зеленом платье с узким вырезом на груди и длинными рукава ми ощущала на коже влажную испарину. Выполняя требование Магды, дабы еще больше изменить внешность, она заколола свои русые локоны шпильками на затылке. Издали даже знакомым, наверное, трудно ее узнать. «Господи, а как же наблюдение? — испуганно спохватилась она. — Ведь люди Хосе должны узнать меня! Что, если они меня потеряли? На фото, которое взял Шардон, я выгляжу совсем иначе».

Обеспокоенная, Вера Сергеевна решилась покинуть условленное место с тем, чтобы, пройдясь по привокзальной площади, показаться. Она проделала это с озабоченным видом, словно разыскивая кого-то, и возвратилась к киоску. И сразу к ней сбоку быстро подошла рослая женщина в темных противосолнечных очках и белом плаще.

— Милочка моя, здравствуйте! Извините, ради бога, я, кажется, немного опоздала! — воскликнула женщина, хватая за руку Веру Сергеевну, и потянулась к ней лицом, но та отшатнулась, не узнавая. — Вот те раз! Не узнала? Это я, Магда, Магда, — хриплым шепотом добавила незнакомка, коснувшись щекой ее щеки.

Да, эта жгучая брюнетка в белом плаще совершенно не похожа на ту крашеную белокурую стерву, которая выкрала Эрику. Широкий плащ скрыл ее пышные формы, а коротко стриженные черные волосы и темные очки окончательно преобразили Магду.

— Мы должны поспешить, мадам Вера, нам еще далеко ехать, — поторопила немка. — Что у вас там? Сумка? Ну, берите — и поехали!

«Она так изменила внешность, что даже вблизи я с трудом узнала ее, — думала Вера Сергеевна, идя следом за Магдой. — Агенты Хосе верно предусмотрели, что засекать ее надо через меня, при контакте. Теперь они знают — немка перекрасилась».

— Забирайтесь на заднее сиденье, вам будет удобней, — предложила ласковым тоном Магда, отпирая ключом дверцу автомобиля. Госпожа Кинкель плохо разбиралась в марках машин, но обратила внимание, пока Магда доставала ключ, что этот черный автомобиль выпущен немецкой фирмой «Опель» (никелированными буквами на капоте сияло название «Опель-капитан»), запомнила номерной знак: 17–22.

Заведя мотор, Магда посмотрела в зеркальце.

— Отодвиньтесь, пожалуйста, в сторону, — сказала она, — я должна видеть, что позади.

Набирая скорость, машина понеслась, обгоняя по путный транспорт. Магда сняла темные очки и внимательно смотрела вперед, время от времени бросая взгляд в зеркало заднего вида.

— Мадам, вы ничего подозрительного не заметили в пути? — спросила она, не оборачиваясь. — Может быть, за вами следили, когда вы вышли из дома, в поезде или здесь, на вокзале?

— Нет, я все время проверяла и ничего похожего не заметила.

— Вы в этом уверены?

— Думаю, да. Я была осторожна. Делая пересадку во Фрибуре, я не сразу села в пайернский поезд, а вышла из вокзала и проехала две остановки на автобусе по направлению к городу, потом вернулась на вокзал. «Хвоста» не было. А что… что-нибудь случилось?

Затормозив у светофора, Магда не ответила, подозрительно покосилась на подкатившую слева машину с тремя мужчинами в кабине, посмотрела через зеркальце на скопившиеся автомобили позади.

— Да, случилось… — сказала она, включая рычаг передач и плавно трогаясь. — Жан Шардон сегодня в двенадцать ноль-ноль должен был вместо вас, мадам Вера, встретиться со связным Хосе, так?

— Да, он сказал, что пойдет сам взять сведения…

— А вы знаете, где он сейчас? Он не звонил вам домой или, возможно, вы с ним виделись, а?

— Нет, нет, он не звонил, и мы не виделись… Вы же знаете, что теперь он… — запинаясь, проговорила Вера Сергеевна.

— Я все знаю. Теперь вы для него изменники, и пути назад для вас нет. Но не надо его бояться, тем более сейчас… Нам известно, что он арестован. — Магда обернулась и через плечо пристально взглянула в лицо спутницы.

— Господи, не может быть! — с неподдельным испугом воскликнула та. — Кто же его арестовал?! За что?!

Немка хрипло рассмеялась.

— Кто же может арестовать человека, как не полиция или служба безопасности! А за что, известно!

Она в нескольких словах сообщила то, что считала нужным сообщить, чтобы посильнее напугать эту профессоршу, и добавила:

— Теперь вы понимаете, мадам Вера, почему я потребовала от вас строгой конспирации. Нам надо быть предельно осторожными, всем нам, а вам с господином профессором в особенности, иначе вы навлечете беду на свою семью. Поверьте, мадам, я отношусь к вам с сочувствием, как женщина к женщине. — Цепкие руки немки быстро крутили ба ранку, выводя машину из очередного виража. — Теперь, когда мы сотрудничаем вместе, я стараюсь помочь вам, чем могу. И вот доказательство: вы со мной едете за дочерью. А ведь мой шеф возражал против этого, считая, что девочку должна привезти я одна. Но мне удалось переубедить шефа. Ребенок, сказала я, будет очень волноваться и плакать, не зная, куда его увозят, ребенок может не поверить, что его везут домой, станет кричать — не силой же его сажать в машину, надо пожалеть девочку. Если у вас есть сердце, сказала я, разрешите матери самой забрать дочку, мадам Кинкель будет так благодарна вам! А безопасность поездки я беру на себя. И вот, как видите, мы в пути, — в такт своей речи Магда то кивала черной стриженой головой, то кидала через плечо на спутницу самодовольный взгляд.

— О, вы очень добры, мадам! Я вам так благодарна! — взволнованно проговорила Вера Сергеевна, и ее чувство, вызванное на самом деле близким свиданием и освобождением Эрики, показалось немке искренним.

Затем Магда умолкла — опять забеспокоилась: что-то позади ей не нравилось. Госпожа Кинкель, оборотясь, посмотрела в стекло. Шедшие за ними от вокзала автомобили либо отстали, либо свернули в сторону, но один продолжал следовать за «Опелем» на значительном расстоянии. Магда погнала сильнее, лишь притормаживая на поворотах. Задняя машина отстала, но вскоре начала нагонять. Тогда немка резко сбросила скорость и остановилась на обочине. Преследующий автомобиль — синий «Мерседес-Бенц» — промчался мимо, взвихрив воздух. Кажется, в нем никого не было, кроме шофера за рулем.

Шоссе позади было пустынно. Заводя мотор, Магда что-то пробормотала.

— Вы мне что-то сказали? — осторожно спросила Вера Сергеевна.

— Да нет… Не понравился мне этот «Мерседес», я говорю. Наверно, показалось… Надо проверить, не появится ли он снова.

Через несколько минут «Опель-капитан» вынесся к перекрестку на автомагистрали Берн — Женева, и, поскольку путь был свободен, Магда, повернув в сторону Берна, стрелой пролетела мимо стеклянной будки службы движения. Но немка успела заметить у инспекторского поста и двухцветный полицейский автомобиль, и рядом стоящий мотоцикл, и беседующих патрульных в кожаных крагах и белых касках. По профессиональной привычке полицейские проводили взглядом черный «Опель» и вернулись к своему разговору — в заднее стекло было видно, что они не проявили интереса к машине Магды. Синий же «Мерседес-Бенц» вообще исчез.

«Где же люди Хосе? — встревоженно думала госпожа Кинкель. — Неужто они потеряли нас? Правда, тот человек, которому я звонила, сказал: „Мы будем рядом с вами, но я гарантирую, ваша подруга ничего не заметит“. Что значит рядом? Ну, ладно, они знают свое дело… Лишь бы они не напугали ее. Если Магда заметит преследование, что она сделает? Продолжит поездку или прекратит ее? Какой ей дан приказ? И куда мы все-таки едем — в Берн или дальше? Где они держат Эрику? Конечно, эта стерва, если спросить, ничего не скажет».

По-видимому, немка совсем успокоилась, потому что перестала поглядывать в зеркальце и сказала почти заботливым тоном:

— Устраивайтесь поудобней, мадам Вера, мы по едем быстро, однако дорога займет не меньше часа. И выкиньте из головы все мрачные мысли: вас ждет встреча с дочерью, с вашей маленькой Эрикой. Что может быть радостней для матери? — И Магда, пожаловавшись, что у нее нет детей, пустилась в расспросы об Эрике — ее характере, способностях, привычках, явно пытаясь установить с госпожой Кинкель доверительные отношения.

На скорости в машине стало прохладно: садившееся солнце, освещая кабину сбоку, уже не припекало, через опущенное стекло рвался ветер, теребя на шляпе Веры Сергеевны подколотую вуаль. Слышался гул бешено вращающихся колес. Широкая магистраль неслась навстречу серо-бетонной лентой. А по сторонам мелькали машины, деревья, дома, люди, собаки и медленно кружились, как на огромном патефонном диске, поля и дальние рощи. Рассеянно наблюдая проносившийся пейзаж, Вера Сергеевна вежливо и односложно отвечала на расспросы Магды об Эрике, понимая, что ей вовсе не интересно, что это сплошное лицемерие. Она не сомневалась, что эта лживая баба также врала ей, когда рисовала себя в роли гуманной покровительницы обиженного ребенка, яко бы спорящей с шефом о прольющихся детских слезках, если мать не поедет…

Но тут Вера Сергеевна угадала лишь отчасти. Нет, спор между резидентом и Магдой, надо ли везти мать, действительно был. И о «детских слезках» тоже говорилось. Но все эти споры-разговоры, однако, имели вполне жесткий деловой смысл и, разумеется, напрочь были лишены сентиментальной окраски. Проблема, как в условиях предполагаемой слежки безопаснее передать маленькую заложницу родителям, обсуждалась на даче у Эссена, когда Сюззи-Магда прибыла туда по его требованию из Лозанны. Резидент не хотел подключать к этому делу свою помощницу, так как боялся, что общавшаяся с Шардоном мадам Дижон уже засечена швейцарской секрет ной службой и приведет за собой «хвост» в Берн. Можно было выбрать два варианта: либо кто-то из присматривающих за Эрикой агентов (Адам или Гейнц) привезет девочку (в автомобиле или поездом) в Лозанну и там передаст ее в условленном месте матери, либо госпожа Кинкель сама отправится в Берн и, скажем, на вокзале, куда подъедут агент с Эрикой, заберет дочь. Первый вариант действительно, был сопряжен с опасностью «детских слезок»: девятилетний ребенок в пути (если даже мать заранее переговорит с дочерью по телефону и подтвердит, что Эрику вправду везут домой) способен выкинуть любой каприз, например, обратиться к полицейскому или прохожему и с плачем просить, чтобы его освободили из рук противных дядек-сторожей (поэтому предпочтительней автомобиль, но и он полностью не гарантировал тайны поездки: что, если девочка закричит и привлечет внимание дорожной полиции?). Второй вариант исключал опасные хлопоты с ребенком — напротив, Эрика с радостью помчится на Бернский вокзал (или в другое место), как только мадам Кинкель, приехав, позвонит дочери. Однако и в том, и в другом случае угроза раскрытия еще одного по крайней мере агента резидентуры одинаково сохранялась: ведь Адаму или Гейнцу неизбежно придется вступить в контакт с человеком (матерью Эрики), за которым следят. А реальность слежки Эссен уж никак не мог сбрасывать со счетов после ареста московского ревизора.

Свои соображения Эссен высказал Сюззи и ввиду особой опасности предложил ей отключиться на время от операции — уехать в Женеву, домой, либо в другое по ее выбору место, дабы сбить со следа ищеек. Сюззи, однако, воспротивилась. Ее тщеславие и самонадеянность взбунтовались против такого решения.

— Вы учили нас, — сказала она с обиженным лицом. — что бывают ситуации, когда разведчик обязан пойти на заведомый риск — пробраться по узкой тропочке над пропастью с тем, чтобы достичь главной цели. Главная цель операции «Ловушка» сейчас перед нами открыта. А я хочу взять на себя риск пройти по узкой тропинке, чтобы мои товарищи дошли до конца, чтобы дело увенчалось полным успехом. Неужели вы откажете мне в этом?! Раз оба варианта с передачей ребенка Кинкелям все равно выводят швейцарскую контрразведку на наших людей, давайте осуществим третий вариант: пусть лучше следят за мной, которая им известна уже, чем ставить под удар других наших сотрудников.

И Сюззи-Магда стала излагать резиденту, какие меры защиты против слежки она намерена принять, дабы исключить возможность раскрытия бернской конспиративной квартиры-дачи и находящихся там с Эрикой Адама и Гейнца.

Разрешив своей помощнице выполнить задание, Эссен одобрил предложенные ею меры маскировки: изменить внешность; вместо «Паккарда», на котором она обычно ездит, взять напрокат машину в Берне; свидание с мадам Кинкель назначить где-нибудь на полпути между столицей и Лозанной. В дополнение он поставил два обязательных условия: в случае обнаружения слежки Сюззи немедленно прекратит поездку — будет использован иной вариант с передачей ребенка; не показывать мадам Кинкель конспиративной квартиры, где находится девочка, — остановиться подальше от этой дачи, мать пусть позвонит из автомата, переговорит с дочерью, а затем Адам приведет ее в назначенное место. Учтите, добавил Эссен, времени у вас в обрез: сегодня ночью мы перевезем семейство профессора Кинкеля из Лозанны, с неделю они поживут в другом месте.

Как только черный «Опель-капитан» с номером 17–22 стрелой мелькнул мимо служебной будки и стал удаляться в сторону Берна, Анри Бурже легко, как пружина, вскочил со стула и подбежал к панорамному окну будки. Живо обернувшись, он ткнул пальцем в стекло.

— Старший инспектор, именно эта машина меня интересует! Черный «Опель-капитан» под номером 17–22, в автомобиле — две дамы: крашеная брюнет ка и русая блондинка. За рулем — брюнетка, глаза голубые, может надеть темные очки, шоферские права на имя Герды Дижон.

Высокий сутулый малый с немигающим пристальным взглядом и крепкими руками, в форме дорожной полиции — бывший мотогонщик — повторил, делая пометки в своем блокноте:

— Черный «Опель-капитан», номер 17–22, в машине две женщины. Я записал, майор. Какие еще указания? — Он посмотрел на низенького толстячка в распахнутом пиджаке, с черной шевелюрой волос и отечным, с красными щечками лицом.

Толстяк быстро подкатился к нему, словно на роликах.

— Ваша задача такова, старший инспектор. Поскольку мне неизвестно истинное направление и конечный пункт поездки прелестных дам, оповестите все посты на Бернской автомагистрали и всех прилегающих шоссе, сообщив полученные от меня сведения. Куда бы ни повернула машина под номером 17–22, я должен знать, в каком она месте находится.

— Так точно, майор! — Молодой исполнительный полицейский кинулся было к аппарату селекторной связи, но Бурже, ловко сцапав его под руку и придержав, ласково сказал:

— Секундочку, мой дорогой инспектор. Еще одно: пожалуйста, категорически запретите постам останавливать или преследовать черный «Опель».

Пока старший инспектор, включив селектор, отдавал распоряжения постам дорожной полиции, Бурже выскочил к стоявшему у будки бело-голубому патрульному автомобилю. Майор попросил включить рацию. Когда водитель сделал это и вручил ему микрофон на шнуре, он негромко произнес:

— Квадрат-один. Я — Вексель. Слышишь меня? В приемнике тотчас отозвалось:

— Я — Квадрат-один. Слушаю вас.

— Через пару минут мы выезжаем. Следуй за нами. Все!

Синий «Мерседес-Бенц», что стоял в укрытии в километре отсюда, заклокотал мотором и выехал с проселочной дороги на прилегающее шоссе. Тот самый «Мерседес», который сопровождал от Пайернского вокзала черный «Опель» и который так напугал Магду, что она остановилась. Бурже и его люди предвидели подобный прием и, когда их опытный шофер, намеренно наращивая скорость, пронесся мимо «Опеля», все трое пассажиров, согнувшись, почти легли на сиденьях.

— Поехали, поехали! — махал короткими руками Бурже, призывая через стекло будки старшего инспектора, еще что-то говорившего по селектору.

И когда залезли в бело-голубой служебный «Форд», Анри, с пыхтением устраиваясь на сиденье, юмористически произнес:

— Как вы невежливы, старший инспектор: забыли о дамах. А ну-ка, в наказание садитесь сами за руль и покажите, чтоб я поверил, какой вы классный гонщик.

За считанные секунды бывший мотогонщик, одновременно связываясь с постами, разогнал «Форд» до ста километров в час. Гудели по бетону шины, мотор ныл на высокой ноте. Из приемника послышались хрипящие от радиопомех голоса:

— Докладывает дежурный поста номер пять. Черный «Опель-капитан» номер 17–22 проследовал в сторону Берна в девятнадцать часов двадцать одну минуту. Машину в зоне поста не задерживали.

— Пост номер четыре, мсье. «Опель-капитан» 17–22 прошел пост в направлении Берна две минуты назад.

— Так где же они, инспектор? — нетерпеливо бросил Бурже.

Держа баранку по-гонщицки, разведя в стороны локти, сутулый малый кинул взгляд на майора; его немигающие глаза были напряжены.

— Они прошли Аванш и только что, как нам сообщили, Муртен. Отсюда — двадцать два километра. Мы быстро нагоним, майор.

— Впереди развилка на Керцерс?

— Да. Не считая прилегающих второстепенных дорог. Но если они пройдут Мюлеберг, значит, возможно, едут в Берн.

Сюззи-Магда, осмотревшись, нет ли кого поблизости, вошла в телефонную будку, бросила в аппарат монетку и, вставив в дырочку диска острый лакированный ноготь, набрала номер.

— Адам, — сказала она, услыхав знакомый голос, — мы прибыли. Ждем вас на третьей улице, справа от вашей дачи, здесь стоит телефонная будка, понял, да? Теперь передай трубку Эрике, с ней поговорит мадам Вера. И сразу приходите. Мы будем в машине: черный «Опель», номер 17–22.

Магда передала трубку госпоже Кинкель, а сама вышла из будки понаблюдать. Хотя ничего подозрительного в пути немка не заметила и тревога почти покинула ее, она не сняла плаща и, приехав, еще в машине надела темные очки. Стоя возле будки, она с легким презрением слушала прерывающийся от спазм голос швейцарки: распустила нюни, ну, ты еще зарыдай, корова. Ведь она почти кричит, нет, так нельзя! Они с девчонкой устроят здесь концерт, сбежится весь поселок, этого недоставало! Магда рывком открыла дверь, но сказала сдержанно:

— Мадам Вера, прошу вас, кончайте, больше нельзя. Идемте к машине!

Бурже сказал в микрофон:

— Квадрат-два! Я — Вексель. Нахожусь в Квадрате-один. Слушаешь меня?

— Вексель, — ответил в приемнике голос, — я — Квадрат-два. Слушаю вас, патрон.

— Полное внимание! Начинаем. Даю корректировку. Наши дамы, позвонив по автомату, не пошли к вилле, а вернулись назад, к своей машине. Это черный «Опель-капитан», номер 17–22. Мы «вели» его от Пайерна. Агента в «Опеле» после передачи девочки берет на себя Квадрат-один. Думаю, ребенка они приведут сюда, к «Опелю», так как мать тоже говорила по автомату, конечно, с дочерью. Но посмотрим, если что изменится… Когда выведут девочку, пропустите их — полагаю, с ней будет один сопровождающий. — а затем выдвигайтесь к вилле. Брать будете сначала тех, что в доме, а того, кто сопровождал ребенка. — по его возвращении. Что у вас тут произошло с момента наблюдения?

— В дом не входил никто, патрон. Девочку не видели. Из дома дважды выходил один и тот же тип. Прогуливался за оградой, по саду, курил. Выходил минуты на две-три и возвращался. Их людей у виллы нет, осмотрели, как надо. В доме тихо.

— Вы звонили туда?

— Извините, патрон. Так точно!

— Соберитесь, Люсьен, я не узнаю вас. Ну и что?

— Звонили дважды, извинялись за ошибку. Судя по голосу, трубку брал один и тот же человек.

Бурже помолчал, облизал языком пересохшие губы.

— Странно… — сказал он, — там должны быть двое по крайней мере. Ну, ладно… Напоминаю о главном: обеспечить полную безопасность девочке.

— Ясно, патрон!

— Тогда с вами все, — заключил Бурже и, не изменяя радиоволны, спросил в микрофон: — Квадрат-три. Я — Вексель. Хорошо нас слышали?

— Отлично, патрон! — Приемник будто вздрогнул от сильного голоса. — Я даже испугался: вдруг «объект» подслушает!

— Веселишься, сынок?

— Простите, патрон… У нас все в ажуре. Ведем наблюдение и ждем вашего приказа. «Объект» не выходил из дома, но он там. Для проверки позвонили, как вы велели, только один раз. На вилле ответил мужской голос. Прочесали в округе — их людей нет. Ничего настораживающего. В дом никто не входил и не выходил.

— Ну ладно, порадовал. Но помните: если «объекту» вздумается уйти или уехать, брать немедленно, и только живым!

С примыкающей улицы, из-за угла кирпичной ограды, вышла Эрика в сопровождении непримечательного молодого человека, с бесцветным лицом, который держал девочку за руку. На Эрике было белое платьице, начищенные ботинки и белые гольфы на тонких ногах. На макушке, в русых «маминых» локонах, торчал большой красный бант. Она все время вертела головой, высматривая маму, и бант болтался, как красный флажок. Они приблизились к «Опелю». Сидя в машине (немка запретила ей выйти), Вера Сергеевна видела через стекло, как Эрика остановилась, упершись, не желая идти дальше, несмотря на уговоры мужчины. В расширенных серых глазах застыл страх. Магда, стоявшая у автомобиля в темных очках, поняла, что девочка не узнала ее и испугалась.

— Вылезайте! — нагнувшись, приказала через опущенное стекло Магда. — Она боится — покажитесь ей!

Госпожа Кинкель вышла из машины и откинула вуаль на шляпку. Эрика с криком «мамочка!» бросилась к ней.

— Поехали, поехали, садитесь! — подталкивая обе их, с раздражением приговаривала немка. Она махнула рукой Адаму, он кивнул, и Магда села за руль. Поворачивая назад, за угол ограды, молодой человек еще раз оглянулся и исчез. «Опель-капитан» тронулся, набирая разгон.

Агент, наблюдавший издали из-за кустов, метнулся к ближайшему перекрестку и подал сигнал рукой. Синий «Мерседес-Бенц» с заведенным мотором рванул с места и понесся к перекрестку. Под прямым углом по другой улице к нему быстро приближался черный «Опель». «Мерседес», затормозив на перекрестке, преградил ему путь. В сотне метров впереди Магда увидела синий автомобиль — тот самый! Тот самый! Но это произошло столь внезапно и страшно, что отреагировать нужным образом она не сумела. Машинально притормаживая, она с возрастающим ужасом, как парализованная, взирала на синий «Мерседес», из распахнутых дверей которого выскочили и бежали к ней двое, и лица их казались тоже ужасными. На миг Магда ощутила полную слабость в теле, воля покинула ее, но затем она в панике завертела рулем, надеясь проскочить мимо «Мерседеса», — лазейки не было: она глянула в зеркальце, туго прижав тормоза и переключая заднюю передачу, и услышала шумное дыхание уже подбегающего сбоку к машине третьего агента.

— Прошу выйти, мадам! — отворяя дверцу, приказал агент. — Вы арестованы по подозрению в похищении дочери госпожи Кинкель. Предъявите свои документы.

Эти слова вывели Магду из шока: она попыталась протестовать.

— Выходите, мадам! — настойчиво повторил агент. — Все объяснения вы дадите старшему. — И он защелкнул на запястьях Магды никелированные на ручники.

Подбежали двое других и встали по бокам «Опеля», держа руки в карманах (никто из них не доставал оружия, чтобы не напугать девочку). От синего «Мерседеса» не спеша шел полный низенький человек в распахнутом пиджаке.

— Все в порядке, патрон! — отрапортовал первый агент, протягивая майору шоферские права Магды. — Мадам утверждает, что паспорта не захватила с собой.

Бурже лишь покосился на брюнетку в наручниках, открыл дверь и заглянул в салон автомобиля. С заднего сиденья, бледные, обнявшись, на него молча смотрели русоволосая женщина в шляпке с вуалью и такая же русоволосая девочка в белом платьице, с красным бантом.

— Прошу прощения, мадам Кинкель, за волнения, причиненные моими людьми вам и вашей дочери, — ласково сказал Анри. — Теперь все позади! Ну как, мадемуазель? — улыбаясь, обратился он к Эрике. — Все в порядке, не так ли? Как вы себя чувствуете?

— Ответь же господину. Эрика, — сказала Вера Сергеевна. Видя, что мать улыбается и протягивает руку толстяку с веселыми черными глазами, девочка тоже слабо улыбнулась и тихо спросила:

— А вас как зовут, мсье?

— Меня зовут Анри, дорогая.

— Благодарю вас, мсье Анри! Я чувствую себя неплохо. Спасибо вам, — и посмотрела на мать, ища в ее глазах подтверждения, достаточно ли хорошо она разговаривает с этим симпатичным дядей. Госпожа Кинкель обняла ее за плечи, рассмеялась.

Анри пухлыми пальцами коснулся щеки девочки.

— Она у вас храбрый ребенок! Совсем не испугалась, не так ли, мадемуазель?

Эрика смущенно прислонилась лицом к плечу матери.

— А теперь, дорогая, — сказал Бурже, — ты поедешь вместе с мамой домой, в Лозанну. Папа ждет вас. А вот этот дядя — его зовут Раймон, познакомься с ним — будет сопровождать вас до самого дома. Счастливого пути, маленькая!

Пока они устраивались в «Опеле» — Раймон за рулем, а мать с дочерью сзади, — уже совсем осмелевшая Эрика торопливо, по-приятельски рассказывала дяде Анри о гадкой обманщице тете Магде и противных дураках Адаме и Гейнце, которые держали ее под замком. «Вот спасибо, дорогая, теперь мне многое ясно, — бормотал, щуря лукавый глаз, Анри, — теперь я займусь этими гадкими людьми, и, уж поверь, им не поздоровится!» Он помахал пухлой ладонью вслед отъезжающему «Опелю», в заднем стекле которого светилось улыбающееся лицо и любопытные глаза Эрики, и повернулся к брюнетке.

— Ну, а теперь займемся вами, фрау Фюбинг, — сказал Бурже, взял из рук агента ее шоферские права и, заметив удивленный взгляд немки, добавил: — Да, да. Герда Фюбинг! И вы напрасно перекрасились из блондинки в брюнетку. Нам известны, фрау, не только ваша прежняя фамилия, до замужества, и ваши приметы (и это было правдой), но и ваша подлинная немецкая фамилия, когда вы жили и работали в Германии (а эта «утка» была рассчитана на удар по нервам). Мы многое знаем, фрау Фюбинг. И, для вашего сведения, вы арестованы не только по подозрению в похищении ребенка и шантаже, вы занимались шпионской деятельностью в нейтральной стране. Понимаете, фрау, чем это для вас пахнет?

В «Мерседесе», когда все расселись — немка с агентами позади, — майор спросил шофера, разворачивающего автомобиль на дороге:

— Какие известия?

— Квадрат-два закончил операцию. Квадрат-три пока молчит.

Взглянув на часы. Бурже произнес в микрофон:

— Квадрат-три. Я — Вексель. Что там у вас?

— Я — Квадрат-три. Пытаемся дозвониться — «объект» не отзывается и дверь не открывает.

Лерн возится с отмычками, не получается: видимо, дверь на предохранительной цепочке. Придется, наверное, проникнуть в дом через окно. За виллой — круговое наблюдение. Там есть еще две двери, откуда можно выйти, — позади дома и на веранде, — но «объект» пока не появлялся.

— Хорошо. Продолжайте. Все! Квадрат-два, слышите меня? Как у вас?

— Наши люди в доме, обыскали все уголки, но там никого нет, патрон. Агента по кличке Адам взяли при его возвращении на виллу. Девочку сопровождал он один. Спугнуть других мы не могли: наши проникли в дом до захвата Адама, за виллой велось круговое наблюдение. Агент Адам — кстати, он напуган до смерти, — утверждает, что, кроме него, в доме никого больше не было. Второй агент, по кличке Гейнц, по словам Адама, выполняет задание резидента — уехал на автомобиле еще днем. Продолжаем допрос, этот Адам совсем раскис, думаю, мы выжмем из него все. Какие указания, патрон?

— Оставьте на вилле засаду и выезжайте в район действия Квадрата-три. Продолжайте допрос, пока он горяченький! Сведения, полученные от Адама, сообщите мне потом, при встрече. Все!

— Я понял, патрон!

— А ну-ка, давай быстро к ближайшему автомату! — бросил майор шоферу. — Тут телефонные будки на каждой улице. Надо связаться с Морисом.

— Да, мсье! — отозвался шофер.

Пока шофер крутил баранку, выискивая в прилегающих улицах поселка телефон-автомат, майор, закинув локоть за спинку сиденья и грузно повернувшись назад, говорил немке:

— Прошу выслушать меня внимательно, фрау Фюбинг, или, если вам угодно, мадам Дижон. От того, насколько хорошо вы осмыслите сказанное мной, будет, в сущности, зависеть ваша судьба. Как вы, очевидно, поняли, мы знаем многое о вашей резидентуре и сейчас проводим операцию по ее ликвидации. Поскольку мы держали под контролем ваши телефонные разговоры плюс другие источники информации, нам известны ваши тайные цели, известны методы работы и состав группы. Могу назвать: вы, Адам. Гейнц, Пауль. Франц. И еще двое, кличек которых мы не знаем. Но зато, фрау, мы точно знаем, кто возглавляет резидентуру — владелец немецкого ресторанчика! Не так ли, фрау?! В эту минуту мои люди берут его на собственной вилле. Ну, вот вы и побледнели! Не надо так расстраиваться. Свою партию вы уже проиграли, а поэтому обязаны сообщить все, что вам известно. Мы найдем время побеседовать в тихом уголке, где никто нам не помешает. А сейчас я хочу, чтоб вы ясно поняли: мера наказания независимо от степени вашей вины зависит от меры вашей искренности и меры сотрудничества с нами, да, да, сотрудничества, фрау Фюбинг! Вам ведь известно, что за шпионаж в Швейцарии сурово карают: несколько человек были отправлены на виселицу — вы слышали? — об этом писалось в газетах. Я же могу добиться для вас, если вы нам все расскажете, конечно, минимального срока наказания и содержания в тюрьме с ослабленным режимом или же просто выдворения из страны. Вот так!

— Слушаю, слушаю! — с легким раздражением повторил Эссен. — Кто это «я»? Как вас зовут?

В телефонной трубке слышалось шумное дыхание и сглатывание.

— Это я, Гейнц, шеф. Гейнц! — произнес сдавленный голос.

— Что у вас? Вы давно вернулись? Встретились с секретарем посольства? Откуда вы звоните?

— Да, шеф, задание я выполнил, все в порядке. Звоню из автомата… очень спешил… бежал… У меня экстренное сообщение, шеф, только… не знаю, как сказать…

— Что вы там мямлите. Гейнц, говорите же! — требовательно сказал резидент, ощущая тревогу.

— Беда, шеф! Только что арестован Адам! — выпалил без пауз агент.

— Что?! Где? Говорите же, черт вас подери!

— Я вернулся… я подъезжал на автомобиле к нашей даче и увидел Адама на улице, его обыскивали двое в штатском… Я сразу остановился и наблюдал из машины. Они надели на него наручники, а еще один стоял за оградой, возле виллы, дверь в дом была распахнута… Потом те двое увели Адама в дом. Я развернулся и помчался прочь… Звоню вам из телефонной будки. Что делать, шеф? Алло, вы меня слышите, алло!

Удар был слишком силен. «Они в Берне, рядом! — мелькнула ослепляющая мысль. — Беги! Беги же скорей, беги, потом будет поздно!» Из зажатой в руке трубки верещал торопливый голос. Еще не владея собой, скованный. Эссен спросил:

— А где девочка? Где Сюззи и… Впрочем, ладно. Слушайте меня, Гейнц, подождите минуту. — Эссен прервал разговор, потому что в прихожей зазвонил звонок.

Он подбежал к окну и сразу увидел по ту сторону чугунных ворот двоих мужчин в штатском — звонили оттуда. «Они здесь, здесь!» — Эссен с ужасом перевел взгляд на выступающую часть крыльца — нет, возле входных дверей никого. «Все пропало! Они начнут взламывать дверь. Бежать, бежать!» Он бросился в кабинет, к потайному сейфу, потом, вспомнив об оставленной трубке, — к телефону.

— Гейнц, вы слушаете? — В мембране быстро и тревожно пульсировали короткие гудки. Он кинул на аппарат трубку, метнулся опять к сейфу, прихватив большой портфель, выгреб все бумаги и пленки, свалил в портфель.

В прихожей непрерывно трезвонил звонок. Острое чувство опасности сосало сердце, в висках стучало, но того, первородного, животного страха уже не было: напряжением воли он подавил его. Было ощущение какой-то легкости, пустоты в теле. Движения стали четкими, точными. «Я успею: им еще придется взламывать дверь». Он побежал в прихожую, накинул на дверь вторую предохранительную цепочку, проверил замки, застопорив их «собачками». На бегу задернул на окнах глухие шторы. Роясь в письменном столе и вспоминая, что еще нужно обязательно взять, он твердил себе: «Успокойся, ты успеешь, успокойся». И тут Эссен вспомнил о не вывезенной из дома Кинкелей спецаппаратуре. Рассовывая по карманам пиджака документы, он бросился к телефону. «А вот это ты не успеешь», — твердо сказал ему голос. «Ничего, попробую, — возразил Эссен. — Надо попытаться, еще есть время…»

Нет, времени уже не было. В дверь и окна стучали, слышались голоса, требующие именем закона немедленно отворить.

Телефонистка междугородной сказала, что Лозанна не отвечает. Тогда Эссен потребовал старшую дежурную и объяснил, что ему необходимо связаться сию же минуту: речь идет о жизни больного близкого человека. Но старшая телефонистка ответила, что не может ничего сделать: вызовы на Лозанну не проходят, очевидно, повреждена линия, пусть господин попробует позвонить через полчаса.

От двери, снаружи, доносились металлические щелчки и звяканье цепочек: агенты пытались применить отмычки. У Эссена мелькнула мысль — они могут проникнуть через окна, разбив стекло, или через заднюю дверь: ее взломать проще. Успеть! Скорей!

Схватив туго набитый портфель, он бросился на кухню, сдвинул в сторону буфет, поднял линолеум, обнажился прорезанный в досках квадрат. Рванул за кольцо люка, крышка откинулась. Из темного зева подпола пахнуло холодом. В гостиной послышался звон разбитого стекла. Они полезли в окно! Страх опять охватил его. Скорей же, скорей! Эссен неловко опустился на колени, сполз на ступеньку лесенки в люк, кинул вниз портфель и, сходя, закрыл за собой крышку, а потом прочно задвинул под ней засов. Дрожащими руками нащупал в кармане зажигалку, язычок пламени бледно осветил камеру кладовой со стеллажами, заставленными винными бутылками, консервными банками, коробками с припасами. Найдя выключатель, Эссен зажег свет, отодвинул от стены старый, облезлый шкафчик и отпер ключом находящуюся за ним дверцу. Из черного прямоугольника потянуло земляной сыростью. Сунув руку в кирпичную нишу, он извлек обернутый в целлофан электрический фонарик. Длинный острый луч пронзил тьму, заскользил по стенам далекого хода. «Боже мой! И это приходится делать мне! Боже мой!» — шевельнулась горькая мысль. Эссен поспешно вошел в подземелье, повернул в двери ключ и с портфелем и фонарем в руках устремился почти бегом по черному туннелю.

Потайной ход привел его в просторную остекленную теплицу, одним боком вплотную примыкающую к кирпичной ограде. За ней сразу начинался большой лес. Прикрытый разросшимися цветниками с гвоздиками, каллами и флоксами, Эссен, пригибаясь, посмотрел сквозь стеклянные рамы назад, в сторону виллы. Хотя счет шел на секунды, это было неодолимое желание — посмотреть назад. Он увидел одного V тотчас второго агента, снующих вокруг дома. Мгновение он глядел на них с ненавистью. Затем решительно повернулся к железной дверце в кирпичной стене.

— Ну что, Морис? Он пытался связаться с Лозанной или еще молчит? — спросил Бурже, сжимая телефонную трубку волосатой пухлой рукой.

— Нет, патрон, пока молчит. Прошло несколько вызовов в Лозанну и оттуда, но это другие абоненты. Вилла Кинкелей не выходила на связь.

— Спасибо, Морис. Будь внимателен.

Спокойствие и юмор покинули Бурже. Он нервничал: события, ломая его расчеты, начинали выходить из-под контроля. Казалось, все предусмотрено, операция развивается чисто, в хорошем темпе, но потом пошло. В 21 час 10 минут люди майора — Морис с помощником, дежурившие на бернской телефонной станции и прослушивающие все разговоры между резидентом и его агентами, — сообщили о звонке Гейнца. (Бурже связался с Морисом по автомату тотчас же после захвата автомобиля Магды.) Гейнц, возвращавшийся откуда-то после выполнения задания, увидел, как арестовали Адама, и сразу же известил резидента. По требованию Мориса телефонистка отключила аппарат на вилле резидента, но с опозданием. Спустя три-четыре минуты после разговора с Гейнцем сам резидент пытался связаться по междугородной с виллой Кинкелей — ему было отказано под предлогом неисправности телефонной линии.

Предупредив Мориса, чтобы он блокировал повторные попытки резидента соединиться с Лозанной, Бурже помчался к посту полицейской дорожной службы, где имелись надежные аппараты связи. В пути рация «Мерседеса» приняла доклад от Квадрата-три.

— Вексель! Вексель! Я — Квадрат-три. Слышите меня? — раздался в приемнике быстрый говорок.

— Я — Вексель! — живо схватив микрофон на шнуре, отозвался майор. — Слушаю, что у вас?

— Патрон, сообщаю… — Голос запнулся. — Наш «объект» исчез, патрон!

— Как это исчез?! Куда он мог исчезнуть? Где ваши люди?

— Мы проникли в дом, но никого не нашли. «Объект», похоже, бежал через люк в подполе кухни. Сейчас там взламывают доски, одновременно ведем поиск потайного хода вокруг виллы.

— Черт побери! Ищите хорошенько! Вы должны его найти!

Едва «Мерседес» подлетел к дорожному посту и Бурже, выскочив из машины, взбежал по ступенькам к распахнутым дверям будки, как его позвали обратно. Шофер протянул майору микрофон.

— Ну что, Жак, нашли его?

— Нет, патрон, — хмуро ответил старший агент Квадрата-три. — «Объекту», по-видимому, удалось бежать через подземный ход. Мои ребята прошли его до конца. Он начинается за подполом кухни и выводит в теплицу, теплица примыкает к внешней кирпичной стене — ограде участка. В этой стене, в теплице, — железная дверь. Была заперта, мы открыли ее. Сразу за оградой начинается большой лес, наверное, «объект» бежал в лес. Мы прочесали поблизости — ничего. Как быть, патрон?

— Втроем вам его в лесу не найти. Он уже далеко ушел… Прекратите поиск… Что нашли в доме?

— В комнатах разбросаны вещи и бумаги. Сейф открыт. Вероятно, ему удалось прихватить самое ценное. Мы сейчас роемся в бумагах, кое-что нашли… Полагаю, патрон, он не мог уйти очень далеко: вся наша операция заняла не более пятнадцати минут, ребята действовали быстро. Надо бы, патрон, я думаю, известить автодорожные посты и Дать его приметы, как вы считаете?

— Ладно, ладно, я подумаю… Вы там поройтесь как следует!

По требованию Бурже инспектор дорожной службы связался со всеми постами дачного района и сообщил приметы мужчины, которого надлежало задержать. Хотя майор не хотел широкого оповещения, к этому пришлось все-таки прибегнуть. С каждым шагом дело осложнялось, и обойтись силами только своих особо доверенных сотрудников Бурже уже не мог. Он не слишком рассчитывал, что полицейские посты сумеют схватить резидента: словесный портрет ненадежен, кроме того, тот может изменить внешность или пройти лесом подальше и спрятаться там до темноты. А пускать на поиск своих контрразведчиков, имевших фотокарточки резидента (скопированные с фото из досье этого господина в отделе полиции для иностранцев), — пускать их по многочисленным дорогам района в неизвестном направлении — было практически бессмысленно.

Поколебавшись, майор решился прибегнуть к помощи столичной полиции, с которой контрразведка имела постоянный контакт. По селектору поста дорожной службы Бурже связался с префектом полиции Берна, с которым был знаком лично, и, скупо информировав его о сути дела, попросил перекрыть этому швейцарскому подданному немецкого происхождения все транспортные каналы в городе и окрестностях: вокзалы, шоссе, аэропорты. Кроме словесного портрета резидента, майор обещал в течение двадцати — тридцати минут прислать префекту со своим агентом фотографию «объекта» и отдал по радио соответствующее распоряжение Квадрату-два, пока свободному от поисков.

Бурже понимал, что схватился с опытным противником, располагающим к тому же, без сомнения, разветвленными тайными связями. Резидент, если ему удастся миновать кордоны, вполне может затаиться на одной из своих конспиративных квартир, однако когда-нибудь он все же выйдет оттуда. Тут шанс был. Хуже, если тот изберет другой вариант побега — укроется в германском посольстве, чего никак нельзя исключать. Хотя префект также обещал, что его подчиненные заблокируют посольство, проверяя въезжающие туда частные машины, но ведь резидента может провезти немецкий дипломат в служебном автомобиле, который не контролируется полицией.

Пока же майору не оставалось ничего иного, как ждать, имея под рукой аппараты связи дорожного поста. А перед тем, как окунуться в это томительное, вязкое состояние ожидания, Бурже осуществил одну довольно рискованную проверку.

По плану операции, чтобы избежать вооруженного сопротивления, от которого пострадают жители соседних вилл и прохожие, Пауля и Франца на вилле Кинкелей решено было брать не в доме, а после того, как они погрузят спецаппаратуру в машину и выедут за пределы дачного поселка. Со слов Герды Фюбинг-Дижон, которая стала весьма говорливой и отвечала на любые вопросы, Анри знал, что, согласно приказу резидента, Франц и Пауль имеют задание под прикрытием темноты вывезти и захоронить в тайнике демонтированную подслушивающую аппаратуру. Еще при разработке плана Рокотов и Бурже сошлись на том, что в кульминационный момент операции профессора Кинкеля не должно быть в доме: любая непредсказуемая случайность поставит его жизнь под угрозу — немецкие агенты не стали бы церемониться. Поэтому, дабы покинуть виллу, Герберт воспользуется таким убедительным мотивом: поскольку семья надолго якобы уезжает в горный пансионат для лечения больной дочери, профессор должен сегодня же официально оформить свой отпуск в Лозаннском университете, где он преподает. И Кинкель по указанию резидента получил такое разрешение. После захвата Магды-Сюззи Вера Сергеевна подтвердила это, сообщив Бурже, что муж должен был уехать в университет сразу после того, как она отправится в Пайерн на свидание с Магдой. Герберт хотел подвезти ее до вокзала на своем «Ситроене», но немцы воспротивились. «Вы покинете дом порознь, — сказал Пауль, — так безопаснее».

Именно тревога за Кинкеля подтолкнула Бурже проверить, что происходит в Лозанне. Часы показывали без четверти десять, майское солнце уже село, сгущались сумерки, Морис на бернской телефонной станции соединил майора с Лозанной дважды, и оба раза мгновенно. Сперва Анри переговорил со служебной квартирой — со своим помощником Пьером и находящимся там Жаном Шардоном; от людей, наблюдавших за виллой Кинкелей, ничего чрезвычайного не поступало, беспокоило только молчание Герберта: он давно должен был позвонить Пьеру.

— Мне это тоже не нравится, — сказал майор. — Неужели он еще дома? Ладно, я сейчас попытаюсь выяснить. А вы там не отходите от телефона.

Потом, объяснив Герде Фюбинг, о чем она должна говорить, когда их соединят с виллой Кинкелей, Бурже передал ей трубку. Вопреки его опасениям немка провела разговор хорошо — ровным, спокойным тоном (Анри, слушая по спаренному аппарату, готов был отключить ее немедленно).

— Франц, дорогой, как у вас там?! — воскликнула Герда, услыхав в трубке знакомый голос. — Это я, Сюззи!

— Все в порядке. А ты зачем звонишь? Ты где?

— Мы уже на пути в Лозанну. Я звоню из Люсана, с почты, пришлось остановиться по надобности — девочка попросила. Кроме того, она очень хочет поговорить с отцом. Эрика рядом со мной, плачет, ты можешь позвать профессора к телефону? — Немка вопросительно взглянула на майора. Бурже покивал головой, держа палец над рычагом: в случае, если Франц захочет сам поговорить с девочкой или подойдет Герберт (ведь Эрики не было здесь), то майор тотчас разъединится, а телефонистка междугородной по указанию Мориса сообщит о перерыве связи. Но трюк не понадобился.

— Я не могу, к сожалению, выполнить твою просьбу, Сюззи, — помедлив, отозвался Франц. — Профессор уехал в университет и пока не вернулся. Мы ждем его с минуты на минуту…

Бурже, удовлетворенный результатом проверки и успешным испытанием фрау Фюбинг, позволил себе расслабиться — он чувствовал в этом потребность: так сильно было внутреннее напряжение.

Теперь он сидел, приятно расслабившись, в «Мерседесе», возле постовой будки и расспрашивал Герду о том о сем — не допрос, а так, беседа, — и поглядывал на сумеречное, с красно-желтым мазком на западе небо…

Все перевернулось, лопнуло за считанные секунды! Когда Анри добежал до трезвонящего телефона и, выхватив трубку из рук инспектора, услышал голос Мориса, недоброе предчувствие охватило его. Да, так и есть! Резидент все же связался с Лозанной! Голос Мориса прерывался от волнения — он не снимал с себя вины. Заказ бернского абонента прошел как раз в то время, когда помощник Мориса ненадолго покинул помещение дежурной. На беду, заболела хорошо проинструктированная Морисом телефонистка, и сменная новенькая соединила бернского абонента с лозаннским домом Кинкелей. Новенькую ввело в заблуждение то, что заказ подал не мужской голос, а женский и в особенности что абонент назвал код германского посольства, требующий, по инструкции швейцарского департамента связи, внеочередного и срочного включения в сеть. Сам разговор дамы с агентом Францем на вилле занял менее минуты. «Начался сезон охоты, — сказал женский голос. — Ваш хозяин уехал в горы. Он приказал применить вариант „Кентавр“ сейчас же». И дама, ничего более не объясняя, отключилась.

Бурже скатился с бетонных ступеней постовой будки и бросился к своему «Мерседесу»: он уже…

Трубка стукнула: ее положили. Спустя немного послышалась перебранка — два голоса, что-то тяжело упало, вскрик. Сопение в трубку.

— Ты что там тявкаешь? Это я, Пауль, ты что нам предлагаешь? — Грязное ругательство. — Я ему съездил по роже, свинье! Жаль, тебя не могу достать, ну ничего, я с тобой еще посчитаюсь! Шеф отдал приказ — и он будет выполнен! — Хриплый кашель, сопение. — Мне наплевать на твоего офицера и на всю их дерьмовую контрразведку!

— Пауль, Пауль, это глупо! — Герда истерическим жестом хваталась рукой за лоб, щеки, губы; лицо ее горело; она заплакала. — Я умоляю тебя! Сопротивление бессмысленно! Вы заплатите жизнью за эту глупость!..

— Тут один уже заплатил… — Пауль хрипло рассмеялся. — Этот красный ублюдок заложил нас всех! Я его пришил пером, как цыпленка! Вот он лежит, ваш профессор, вместе со своим псом, — гад, изгрыз мне руку…

— Что-о-о?! — заорал в свою трубку Бурже, вскакивая со стула. — Вы убили Герберта Кинкеля?! Отвечайте: вы убили его или лжете?!

— Это какая, какая еще там сявка пасть дерет?! — взорвавшись, завопил Пауль. — Ах, это ты, герр офицер! Подслушиваешь? Ну, послушай еще: да, я его пришил, эту суку! — От бешенства бывший уголовник сыпал воровским жаргоном. — Вон он лежит, пусть теперь закладывает архангелов на небе! — Хриплый смех пополам с матом. — И ты, фараон, приезжай, нарублю из тебя котлет: люблю повеселиться!

— Мерзавец! Уголовная шваль! Ты у меня, сволочь, на виселице будешь болтаться — это я тебе гарантирую! — Анри с грохотом бросил телефонную трубку.

Герда, тихонько всхлипывая, со страхом смотрела на майора. Инспектор и дежурный полицейский молча уставились в пол. Двое агентов, выскочившие из «Мерседеса», с хмурыми и решительными лицами стояли в распахнутых дверях будки в ожидании приказа. А Бурже, опустившись на стул, сидел в полной неподвижности: словно заведенная стальная пружина внутри него, энергично вертевшая им в эти часы, фазу лопнула.

— Ну-ка, давайте Лозанну, — сказал он тихо.

Инспектор торопливо вызвал междугородную станцию. Когда соединили с Лозанной, Бурже назвал номер служебной квартиры.

Трубку снял помощник майора.

— Они убили профессора Кинкеля, — усталым голосом проговорил Анри. — Я только что говорил с одной этой нацистской сволочью… Что предприняли наши, Пьер? Где мсье Шардон?

— Пятнадцать минут назад опергруппа донесла, что слышали рычание собаки и выстрел. До этого на вилле было тихо. Попыток вывезти аппаратуру немцы не предпринимали. Мсье Шардон уехал туда несколько раньше, чем пришло сообщение о выстреле, — он очень волновался, полагая, что профессора удерживают силой в доме, потому что до сих пор телефонного звонка от него не было. С мсье Шардоном поехали Бернард и Жорж. Три минуты назад они сообщили, что достигли района дач. Какие приказания, патрон?

Бурже грузно поднялся с трубкой в руке.

— Ах, какая беда, какая беда, — будто про себя пробормотал он. — Слушай меня, Пьер… Приказываю: надежно блокировать виллу, чтоб они не проскочили, и взять живыми. Если применят оружие, уничтожить. Уничтожить на месте! Главное, Пьер, чтобы не по страдал ни один житель поселка — это под твою ответственность, имей в виду!

Поручив одному из агентов держать связь с бернским управлением полиции и дорожными постами, занятыми поисками резидента, Бурже, забрав с собой Герду Фюбинг, пошел к машине.

— Едем в Лозанну, и быстро, как сможешь! — сказал он шоферу.

— Есть, патрон, побыстрей! — Шофер снял с фар маскировочные щитки с узкими щелями.

Синий «Мерседес», взревев мощным мотором, ринулся в сгустившуюся мглу. Небо застилали тучи, лишь кое-где блестели звездочки. В окнах проносившихся по сторонам придорожных домов — ни огонька. Навстречу по шоссе ползли светлячки маскировочных фар автомобилей. Шофер майора вел «Мерседес» на предельном режиме с открытыми фарами и, периодически включая дальний свет, что запрещалось приказом о светомаскировке, бросал в ночь длинные, как ножи, белые лучи. Но старший инспектор, понимая чрезвычайность момента, невозмутимо наблюдал из своей стеклянной будки, как вдали на автостраде вспыхивает и гаснет, вспыхивает и гаснет яркий свет.

Франц метался по комнатам, выплескивая из канистры на пол последние капли бензина. Спецаппаратура, которую не удалось вывезти, сваленная грудой в гостиной, была уже облита. Рядом лежали в лужицах крови тело профессора Кинкеля и убитый пес. Франц торопился покончить с этим; он старался не смотреть туда, где лежали трупы, отвращение и страх овладели им; сердце гулко стучало, пот прошиб его, очки в золоченой оправе все время сползали на нос. Из наделенного всеми полномочиями старшего агента он под натиском Пауля превратился в его подручного. Он всегда побаивался этого бывшего грабителя (Пауль не утаивал, что был приговорен к виселице за «мокрое дело», даже похвалялся), но старался скрыть свою боязнь под личиной насмешливости, к тому же резидент назначил Франца старшим на вилле, и Пауль вынужденно подчинялся, хотя прежде, пока резидент благоволил к своему телохранителю, Пауль помыкал коллегой, как хотел. И когда поступило телефонное сообщение о провале резидента, потребовавшего применить вариант «Кентавр», Пауль словно взбесился: уничтожать — это была его стихия, а участие в диверсиях научило, как делать подобные дела.

Еще до катастрофического известия Пауль проявил первое неповиновение. Он воспротивился, нарушив приказ резидента, отпустить профессора в университет, где тот должен был оформить свой отпуск. «Ты, очкарик, чем думаешь? — прорычал Пауль. — А если этот тип не вернется к вечеру, на чем мы вывезем аппаратуру? Другой машины, кроме его „Ситроена“, ведь нет. Пускай эта свинья побудет здесь, пока мы не отвезем в тайник наши игрушки, а он успеет получить свой отпуск — хоть завтра, хоть послезавтра, не все ли равно». Тогда Франц сказал, что доложит шефу. «Попробуй только! Я тебе башку сверну!» — пригрозил Пауль.

А потом он просто подавил Франца физически и морально со свойственной ему жестокостью. Сперва угрюмый уголовник ударил его в пах ногой только за то, что Франц выразил несогласие с его предложением перенести трупы в дом, чтобы сжечь вместе с виллой: Франц считал, что после выстрела, который, несомненно, всполошил обложивших их агентов и жителей соседних вилл, некогда возиться с перетаскиванием, надо поджечь дом и удирать, пока не поздно. От сильной боли в животе Франц не мог встать с земли, но пара страшных ударов ботинком под ребра заставила его подняться. Он взял в охапку обвисшее тело собаки и, шатаясь, потащил. А Пауль, обладавший огромной силой, следом легко нес на плече тело убитого Герберта Кинкеля. Спустя несколько минут, когда из Берна позвонила Сюззи, медведеподобный опять избил его за то, что Франц поддержал предложение Сюззи о сдаче властям. Пауль кинулся на него с кулаками, сбил с ног. С той минуты Франц ни словом не пытался ему перечить, только поддакивал, мгновенно выполняя приказания этого жестокого ублюдка. И вот теперь по распоряжению Пауля он заканчивал обливать бензином пол и лестницы в доме.

Сам же Пауль, скрытый ночной темнотой, караулил с оружием в руках в зарослях сада: агенты контрразведки вот-вот могли появиться. Он уже успел распахнуть настежь ворота, чтоб без задержки выехать на улицу, завел мотор профессорского «Ситроена» и направил лучи фар на створки ворот, которые теперь были ярко освещены, тогда как сам Пауль виден не был и находился, таким образом, в более выгодном положении по сравнению с нападающими. Он стоял, прислонившись спиной к стволу дерева и уперев в напружиненный живот складной приклад немецкого автомата, смотрел и прислушивался, озираясь по сторонам на малейшие шорохи в полутемном саду, освещаемом кое-где пятнами синего света от уличных фонарей. Автомат он держал левой рукой, так как забинтованная правая почти отказала и сильно болела, искусанная до кости собакой.

Пауль клял себя за такую оплошность: сгоряча забыл о собаке! Надо было сперва втихую прикончить пса надежным ударом ножа в печень, благо тот был на цепи. Балда! Лишился руки в такой момент! Профессор понял, чем это пахнет, как только они с Францем начали выгружать из «Ситроена» и перетаскивать обратно в дом демонтированную аппаратуру. И эта сука что-то задумала! Потому что, когда Пауль, бросив на пол в гостиной очередную ношу и не найдя профессора, заглянул в кабинет, то увидел у телефона хозяина, набиравшего номер. Пауль вышиб у него трубку и заорал: «Попробуй подойти еще раз к телефону, красная гнида, дух выпущу!» Он приказал Кинкелю сидеть в гостиной и не двигаться: заниматься им пока не было времени. И этот дохлый интеллигентишка с впалой грудью послушно сел, только все мял свои пальцы, хрустя суставами и уперев очки в пол. Но он, оказывается, лишь прикидывался покорным и чуть не сбежал, а недоглядел опять этот лопух Франц — белоручка, генеральский сынок! Хорошо, что Пауль был начеку! Он вынимал из багажника машины канистру с бензином и тут увидел Кинкеля. Если бы он обогнул дом с противоположной стороны и прокрался садом вдоль забора, где было совсем темно, то удрал бы. А он, дурак, побежал к воротам напрямик. Пауль, кинувшись наперерез, перехватил профессора в два счета: эта немощь и бегать-то толком не умела. Остальное было делом сноровки: подсечка ногой и в падении — отработанный удар ножом в сердце. Он и не пикнул даже.

А вот пса упустил из виду! С наступлением темноты профессор, как всегда, посадил своего Джозефа на привязь у будки. Уже лежа ничком на опрокинутом Кинкеле, Пауль услышал звон цепи и жуткий рев. Он сразу осознал опасность и вскочил, но опоздал: пес оборвал цепь. Большое мохнатое тело с прыжка тяжело ударило в грудь, свалило наземь, еще миг — и страшные клыки вонзились бы ему в горло, но Пауль успел подставить правую руку. Мощные челюсти сомкнулись, нож выпал. Испытывая животный ужас, Пауль напрягал силы, борясь с разъяренным зверем. То он подминал под себя собаку, то, вывернувшись, сильный пес набрасывался на него. Счастье, что револьвер был в кармане! Паулю удалось выдернуть его левой рукой и выстрелить в пса. Выстрел в тишине ночи прогремел, как гром. А что оставалось делать? Этот идиот Франц прибежал на помощь, когда все кончилось. Нарочно выжидал или в штаны наложил со страху. Ну, эта сявка за все у меня поплатится!

Пауль издали заметил, как из-за опорного столба ворот на секунду высунулась голова и скрылась, но как только двое с револьверами выскочили с улицы в проем ворот и, попав в свет фар, метнулись в стороны, пытаясь достичь спасительной темноты, он дал длинную очередь из автомата. Брызнула красная пыль от кирпичной стены, взвизгнули, рикошетируя об асфальт, пули. Один агент юркнул назад, второй в плаще остался лежать у ограды, не добежав трех шагов до полосы тьмы. В ярком белом свете виднелись скатившаяся с головы шляпа и револьвер возле полусогнутой руки. И сейчас же со стороны ворот раздались выстрелы. Звон стекла — одна фара автомобиля потухла. Отброшенный вспять, враг решил лишить Пауля этого преимущества. В бешенстве он выпустил в ответ пару очередей по опорным столбам ворот. «Чего он там возится, сволочь, чего он возится?!» — Пауль глянул в зашторенные окна виллы. Одно из окон изнутри светилось багровым светом: огонь уже полыхал в доме. Услышал, как хлопнула дверь, и понял, что Франц закончил.

— Беги к машине! — заорал Пауль. — Садись, быстро! Я сейчас! — Он выпустил серию пуль влево, во тьму: почудилось, там кто-то спрыгнул с наружной стены в сад. В окнах виллы металось пламя, стекла с треском лопались, косматые желтые вихри, вырываясь наружу, лизали рамы.

Франц уже сидел за рулем «Ситроена». Подбежав, Пауль, не целясь, хлестнул очередью в проем распахнутых ворот и влез в машину.

— Давай, давай, давай! Гони! — заорал он на Франца.

Машина тронулась. Грохнул выстрел — погасла вторая фара. Франц резко затормозил.

— Ты что?! Убью, гад! — Пауль стукнул его автоматом в плечо. — Гони, гони!

Силясь разглядеть, что впереди, Франц в полутьме повел машину к воротам, и в этот момент поверх ограды вспыхнул белый свет, и автомобиль с горящими фарами ворвался с улицы в открытые ворота. Лучи ударили по глазам, ослепили. Машины, тормозя, едва не столкнулись.

Еще на ходу приоткрыв свою дверцу, Рокотов распахнул ее и ловко выпрыгнул, ничком упав на землю: он ждал выстрелов. Леонид видел, как из «Ситроена» неуклюже вывалился здоровенный детина с коротким автоматом, и тотчас дробно ударили выстрелы. Автоматная очередь прошила кабину вверху, но никого не задела: его друзья успели пригнуться. Верзила — несомненно, Пауль — бросился в темноту, в сад. Вилла Кинкелей, объятая огнем, горела. Высокие пляшущие языки пламени освещали сад дрожащим багровым светом, и в бликах этого света Рокотов разглядел широкую спину убегавшего и белый бинт на правой руке. Леонид кинулся следом за немцем.

Он сам хотел рассчитаться с этим мерзавцем: уже зная, что Герберт Кинкель убит (эту весть Пьер сообщил им по радио вместе с приказом Бурже), Леонид догадывался, чья подлая рука это сделала. Немец бежал в глубь сада, рассчитывая, наверное, перелезть через дальнюю стену ограды и скрыться где-нибудь в роще. Леонид уже настигал его, различая его фигуру по мелькавшему бинту и шумному пыхтению. Рокотов вскинул пистолет, нажал спуск — осечка, еще осечка. Где-то позади слышался топот бегущих людей Бурже. И вдруг перед Леонидом, почти в лицо, задрожали короткие язычки огня и разнесся грохот автоматной очереди. Его сильно ударило в левое плечо, будто хватили наотмашь палкой. Он качнулся, но, сильный, жилистый, устоял и, нагнав врага, стукнул рукоятью пистолета по голове. Пауль тушей рухнул под дерево, автомат отлетел в сторону. Еще не чувствуя в горячке боли, Леонид навалился на немца. Но бандюга был очень живуч и силен. Мощным взмахом левой руки он отбросил Рокотова, и, как медведь, подмял под себя. Сипло рыча, немец схватил горло противника железными пальцами и сдавил. Раз-другой Леонид дернул головой, но хватка была мертвой. Он почувствовал удушье, невыносимую боль в плече и стал проваливаться во тьму. Теряя сознание, он ткнул ствол пистолета куда-то в бок хрипящей туши и спустил курок.

Леонид, открыв глаза, посмотрел на белый потолок. Какой был ужасный сон… Кровь, много крови, дрались какие-то странные люди, немые страшные крики… Он бежал и не мог никак убежать, кто-то настиг его и душил… Проснувшись, он чувствовал, что задыхается. Хотел даже позвонить дежурной сестре. Это уже второй раз такой скверный сон.

Как и кто привез его в больницу, Рокотов еле помнил: сознание то возвращалось, то исчезало. Но после операции, очнувшись от наркоза, он довольно ясно вспомнил все, что произошло. Потом он уснул и спал очень долго. А через сутки, когда совсем пришел в себя и стал есть — сперва с помощью сестры, — врач-хирург, веселый, довольный делом своих рук, сказав, что теперь все будет в порядке, похвалил его крепкий организм и сообщил о том, что извлек из его плеча три пули, причем одна была весьма опасна. И крови потеряно изрядно. Так что полежать ему придется, пока раны затянутся.

А потом начались телефонные звонки: друзья через дежурных сестер справлялись о его самочувствии. Леониду ежедневно передавали приветы от Анри и Луи (своих фамилий Бурже и Фонтэн не говорили). Были еще два звонка, особенно взволновавшие его. Сказали, что женщина, назвавшая себя мадам Вера, интересовалась исходом операции и просила передать мсье Шардону пожелание скорейшего восстановления сил и бодрости. Затем вчера вечером позвонил неизвестный мужчина, сообщил, что господин Трюбо знает о несчастье, случившемся с его родственником, и желает ему полного выздоровления. Трюбо — псевдоним Анфилова, но кто же звонил по поручению Центра? Больничные сестры передавали приветы, приносили ему в палату от друзей фрукты и соки, однако посещения лечащий врач запретил, хотя Рокотов чувствовал себя неплохо и даже пытался садиться в постели.

И потому он очень обрадовался появлению в дверях палаты Бурже. Наконец-то! Ведь Леониду так нужно поговорить с ним, расспросить о многом. Анри, сияя во все лицо, быстренько подкатился к кровати и, с опаской оглянувшись назад, приложил толстый палец к мясистым губам.

— Тс-с, я проник тайно, без позволения, — вполголоса пробормотал он. — Так хотелось повидать тебя, дорогой Жан! — Пухлые руки мягко сжали кисти раненого. — Там мой парень присмотрит, чтоб доктор нас не засек. Мы недолго, я буду рассказывать, а ты молчи, тебе нельзя переутомляться. Ну, как? Молодчага! Раз улыбаешься, значит, здоров! Рад, рад, дорогой мой! Я ведь однажды уже приходил к тебе, но ты спал. В сущности, я могу пройти к тебе, когда захочу. Тут день и ночь дежурят мои ребята, вроде охраны. Им приказано никого сюда не впускать, кроме врачей и сестер, конечно. Когда ты был без сознания, мои ребята запирали тебя на ключ — сестры входили в палату только вместе с ними: мало ли что ты мог наговорить в бреду! Охраняют они тебя, как короля: дважды вытурили этих пройдох-репортеров, полицейских чинов тоже не допускают. Чем меньше огласки, тем лучше. Я принял все меры, ты не беспокойся, дорогой. Ну, как тебе здесь — врачи, персонал? Уход хороший? Я так и знал. Кстати, главный врач — мой давнишний приятель, тоже француз, я знал его еще в Париже, после поражения он с семьей эмигрировал сюда, как и я. По моей просьбе он распорядился положить тебя в отдельную палату, пригласил для операции лучшего хирурга тот у них светило!

Этот монолог Анри выпалил скороговоркой ради экономии времени, не дав Леониду вставить словечка: он только кивал, улыбаясь. Придвинув к кровати стул и склонившись к изголовью, насколько позволяла его комплекция, Бурже рассказывал, прихлопывая ладонью по руке товарища, тихонько посмеивался, его цыганские глаза и крепкие белые зубы блестели.

— Прошу прощения, Жан, что-то я не о том… — Толстое лицо Бурже омрачилось, глаза погасли. — Я знаю, о чем ты хочешь узнать в первую очередь… Прости, дорогой, это я от радости…

— Ничего, Анри. Только расскажи подробней, как и что, как они пережили это страшное известие… — Рокотов смежил веки, узкое худое лицо осунулось еще больше.

— Тебе плохо? — встревожился Анри. — Может, я лучше потом?.. Они вполне здоровы, даю слово!.. Ну, ладно, если тебе не повредит… Какое горе! Я в этом виноват, что там говорить… С чего же начать…

— Дом сгорел? Нашли… что-нибудь?

— Дом сгорел, Жан… Пожарники опоздали. Остался один кирпичный остов, все сгорело дотла. Но… знаешь, вилла была застрахована. Она, вдова, получит солидную компенсацию. В доме, когда разгребли все — рухнувшие балки, доски, — обнаружили тела: труп собаки и… тело профессора, они были обуглены… Ну, давай я расскажу теперь про них — про мать и дочь. — Отвернувшийся Бурже покашлял в кулак.

— Да, расскажи про них. — Леонид с суровым лицом глядел куда-то за окно. Там виднелись голубое небо и краешек пушистого облачка.

— Ты знаешь, что мадам Кинкель с дочерью, как мы намечали с тобой, не должны были появляться на вилле до окончания операции. Ну, вот… Мой друг Раймон привез их из Берна сразу на нашу служебную квартиру, к Пьеру. Поэтому девочка ничего не знала до последних дней — из Лозанны ее увезли; я устроил их обеих в хороший пансион в Монтрё. Но Эрика была очень беспокойна, плохо спала, просилась домой, каждый день ждала звонка от отца, мы страшно волновались за нее! Удивительно еще, что после таких потрясений она не заболела! Матери пришлось сказать ей, что они не могут вернуться домой — случился пожар и вилла сгорела, а лапа немного пострадал от огня и находится в больнице, когда-де врач разрешит, они навестят папу; про пса Джозефа, которого девочка очень любила, ей пока ничего не говорили — разве можно все сразу?! Ужасно! Я не знаю, что будет, когда ей расскажут про все! — Бурже закрыл лицо руками и замолчал.

Немного погодя Леонид спросил, не отрывая остановившегося взгляда от окна:

— А как сама Вера… госпожа Кинкель?

— Знаешь, она очень стойкая женщина! Удивительно стойкая — пережить такое и не сломаться. Она зарыдала, когда я ей сообщил, потом попросила отвезти ее к дому… Походила вокруг пепелища — и ни слезинки, поверь! Я наблюдал за ней, почти через день езжу к ним в Монтрё, — удивительно держится эта женщина: спокойна, приветлива, даже улыбается. Правда, по сравнению с тем днем, когда я ее впервые увидел, постарела как-то лицом, возле губ резкие складки. Когда я заговорил о Герберте Кинкеле, попытался выразить сочувствие, она сказала: «Не надо, мсье Анри, его все равно не вернуть, мы ведь добровольно вступили в эту борьбу, а борьба, вы знаете, без жертв не бывает». Вот как она сказала.

— Спасибо тебе, Анри. — Леонид перевел взгляд на товарища и положил горячую ладонь на его руку. — Навещай их, пожалуйста, пока я тут валяюсь.

— Что ты говоришь, Жан! Они мне как родные! Знаешь, у меня такое чувство, как будто это случилось в моей семье. Я все для них сделаю, можешь не беспокоиться. Помнишь наш разговор о детях Европы — заложниках фашизма? Мы в долгу перед ними… Кстати, мадам Кинкель сказала, что очень хочет познакомить тебя с Эрикой, а про тебя столько лестных слов мне наговорила!..

— Мне бы хотелось остаться здесь, чтоб быть возле них, но… это невыполнимая мечта, ты сам понимаешь. Передай госпоже Кинкель большой привет. Скажи: как только я выйду отсюда, в первую очередь приеду к ним. А теперь, Анри, расскажи немного о наших делах, если это, конечно, возможно. — И Рокотов выразительно повел глазами вокруг, по стенам и потолку.

— А-а, ты про это? Не беспокойся. Мои ребята перед тем, как тебя положить, все здесь облазили и обнюхали. Никаких микрофонов нет. Мы можем разговаривать о чем угодно. Ты ведь в забытьи мог все наши тайны разболтать. — Бурже хохотнул, зажал рот ладонью и оглянулся на дверь. — Я проинформирую тебя о главном, что произошло во время ликвидации резидентуры и позднее, кое-что тебе будет полезно знать. Об остальном — в следующий раз, а то ты, по-моему, уже утомлен. Сперва — самое важное: от господина ИКС опять поступает ценная информация, надо поскорей пересылать. Меня связали с Папашей, часть информации отправлена, но кто-то должен возглавить все это дело — заменить Герберта Кинкеля. Может быть, ты что-то предложишь, подумай.

Бурже извлек из толстого портфеля банки, ловким движением взрезал одну из них консервным ножом и налил в стаканы себе и Леониду густой оранжевый сок.

— Хотел прихватить что-то посущественней, да побоялся, что доктора заругают: тебе, наверное, нельзя. Мы с тобой нашу победу потом непременно вспрыснем, а как же! А пока, прошу прощения, пей этот полезный сок… Так вот, слушай… Расскажу о наиболее существенных деталях. Начало операции прошло успешно: я арестовал немку, освободил девочку, ребята взяли Адама. И тут случился прокол! Второй агент — Гейнц, уезжавший на задание, видел, как наши брали его напарника, и сразу позвонил резиденту, их разъединил Морис, но главное Гейнц успел сообщить. Затем произошли еще два промаха, которые привели к трагической гибели наших товарищей в Лозанне — профессора Кинкеля и моего агента Энрико, жаль его, хороший был парень.

Бурже отпил из стакана сок.

— Об этих двух тяжелых промахах, или, точнее, о двух ударах, которые нанес противник, ты не все знаешь: резидент сумел улизнуть от облавы и через посредство другого лица — это была женщина — пере дал агентам на вилле приказ уничтожить все улики и скрыться, а этот приказ развязал руки садисту Паулю. Второй агент, Франц, сразу сдавшийся моим ребятам, когда ты бросился за этой сволочью, на допросе рассказал подробности убийства Герберта и поджога виллы. Беда в том, что, точно разработав операцию, мы почти ничего не знали о свойствах характеров наших врагов.

Худое смуглое лицо Рокотова было строгим, темные глаза стали почти черными и мрачно светились.

— Это верно, Анри. Но времени и возможности изучать их характеры у нас, к сожалению, не было. А они имели огромное преимущество: ребенок находился в их руках… Горько, но…

— Оставим это, Жан. — Бурже пожал руку друга, лежавшую поверх одеяла. — Давай-ка я расскажу тебе, в чем мы преуспели. Нам удалось за это время разыскать и арестовать, кроме взятых раньше, остальных агентов — Нарцисса, Гнома, а также сбежавшего Гейнца. Сведения о составе резидентуры, ее задачах, словесные портреты агентов, в том числе господина Эссена, нам любезно предоставила Герда Фюбинг-Дижон. Фрау оказалась очень покладистой. К сожалению, самого резидента задержать не удалось, а мне хотелось на него взглянуть: по описанию немки, прелюбопытный тип! Он так здорово затаился, что наши не могли его найти, а затем каким-то образом проник в германское посольство. Думаю, его тайком провез в машине немецкий дипломат, но бог с ним! В сущности, резидент нам и не нужен: давать громкую огласку этому делу нельзя. Как, разумеется, это невыгодно и самим немцам. Резидент, оказывается, имел также германское подданство. По немецким документам он — Вернер фон Эссен, про это я узнал еще раньше от Герды Фюбинг. Она рассказала кое-что о его прошлом и настоящем: агент из старых кадров абвера, потом перешел в аппарат СД, любимчик Шелленберга, штандартенфюрер СС, за операцию «Ловушка» — тебе это неизвестно, так в СД закодирована их швейцарская операция против русских, — вот за первый успех в этой операции Эссен получил от самого Гиммлера железный крест с дубовыми листьями, да вот беда: поспешили праздновать-то! — Бурже тихонько рассмеялся, прикрывшись ладонью. — Между прочим, Жан, эти чистокровные арийцы раскалывались на допросах, как орешки! К дьяволу их всех, это дерьмо! Лучше сообщу, как мы завершили нашу операцию.

Бурже помассировал толстыми волосатыми пальцами веки, и Леонид только сейчас заметил, как воспалены и сухо блестят от недосыпаний его черные цыганские глаза.

— Принятые нами меры по прикрытию операции себя оправдали. Я уже говорил тебе, как реагировал мой патрон, когда я сообщил ему о своих опасениях насчет господина ИКС. А после захвата немецких агентов я доложил, что подозрения подтвердились. Тогда патрон приказал держать все это в строжайшей тайне, изолировать арестованных, никого к ним не подпускать — ни прокурора, ни адвокатов, ни следователей. Я сказал, что допросы буду проводить сам, без протокола и без свидетелей. Патрон согласился. Тут все сложилось хорошо. Но могли быть другие каверзные штучки… — ухмыльнувшись, Бурже помял толстыми пальцами пухлые щеки. — Нет, не насчет тебя! Придуманная для тебя легенда сработала: я объяснил, что ты мой человек, вернулся из-за границы после выполнения спецзадания, а когда возникла необходимость, я подключил тебя к операции. Беспокоился я за мадам Кинкель. Нет, никаких улик против Герберта или Веры Сергеевны не было. На вилле сгорело все: передатчик, звукозаписывающая аппаратура, документы, а сам Эссен с магнитофонными пленками сбежал. Шантаж с кражей ребенка тоже не мог навести на подозрения: я доложил патрону, что Кинкелей угрозами расправы с дочерью пытались завербовать в интересах германской разведки, это же подтвердила их расписка о сотрудничестве, обнаруженная при обыске среди бумаг на даче Эссена, вероятно, он обронил ее впопыхах. Кстати, в его немецком ресторанчике, в подвале, мы обнаружили радиостанцию и кодовые книги. Я обеспокоился за мадам Кинкель, когда патрон выразил желание побеседовать с ней: он был озабочен тем, не станет ли она рассказывать о случившемся и требовать суда над преступниками — ведь у нее такое горе! Тогда я сказал, что не стоит пока тревожить ее расспросами: она в тяжелом состоянии, — я сам берусь переговорить с мадам Кинкель, попрошу ее ничего не разглашать, так как дело касается национальной безопасности. С этим обошлось… Но главное, немцы! Если бы арестованные рассказали кому-то из наших о русских агентах и господине ИКС, сам понимаешь! Нужно было их как следует припугнуть, но предъявить только обвинение в краже ребенка и шантаже. Это я и сделал. Допрашивал каждого в отдельности, в своем кабинете. Никаких подозрений у немцев насчет нашей игры и возникнуть не могло, они знали, что действия контрразведки были направлены не только против них, но и против русских: тебя-то схватили с поличным на глазах агента, а связать меня с личностью Хосе было невозможно — ведь мы им подсунули ложного Хосе! Разумеется, на допросах я ни словом не обмолвился ни о слежке за нашими сотрудниками, ни об их поисках господина ИКС, вроде нам совсем об этом неизвестно. Так вот… Я им сказал, что за шантаж с ребенком в целях вербовки и за участие в убийстве Герберта Кинкеля им обеспечены либо виселица, либо как минимум многолетнее тюремное заключение. Ты знаешь, они сразу наложили в штаны! Тогда я сказал, что постараюсь облегчить им наказание при условии, если они ответят на все мои вопросы. А дальше пошло как по маслу: я спрашивал только то, что мне было выгодно, а они, конечно, и не заговаривали ни о чем для нас опасном — кому охота увеличивать меру своей вины, и без того тяжелую! Ведь только заикнись они про русских, про радиоигру с Москвой, это неизбежно повлекло бы новую серию моих вопросов. Им пришлось бы ответить, с какой целью они следили за сотрудниками нашей секретной службы, а это уже статья о подрыве национальной безопасности. Это-то они понимали… А жаль! Жаль, что мы не можем судить их по всей совокупности преступлений — этим мерзавцам следовало бы болтаться на виселицах! Но…

Бурже, сцепив в замок руки, тяжело вздохнул.

— На днях по настоянию немцев резиденту Эссену, как германскому подданному, разрешили покинуть страну. Высланы в Германию также Хильда — Сюззи — Дижон, Франц, Адам и Гейнц. Разумеется, я этому всемерно способствовал! Как видишь, дорогой Жан, заключительная часть дела окончилась успешно. А герру Эссену и фрау Дижон я не завидую — представляешь, как их встретят в Берлине, в РСХА, после провала такой операции! А?

— Да уж, наверно, здорово встретят. — Губы Рокотова дрогнули в усмешке. Бурже вскочил со стула.

— Нет, это еще не все! — воскликнул он, энергично взмахнув руками. — Не все! Знаешь, что нам удалось?! Мы поймали у себя в управлении тайного нацистского осведомителя, завербованного Шелленбергом. Он также работал на резидентуру Эссена. Представляешь, какая змея заползла в наше гнездо! Он мог бы такое натворить… А попался на контакте с Хосе, фальшивым, конечно, тем самым, да! Мы ему устроили хорошенькую провокацию, и он клюнул! Но об этом я расскажу тебе в следующий раз. Теперь спи, больше спи, дорогой, надо поскорей выздоравливать!

Анри чмокнул Леонида в колючую щеку.