Стоял сентябрь, ясный, теплый. Редко выпадает на Урале такое нарядное «бабье» лето. Дни держались безветренные, задумчивые, прозрачные. Казалось, кинь наверх камень, и бездонная небесная голубизна зазвенит, как стекло. Загорелись в палисадниках гроздья рябины, и в подрумянившейся листве деревьев засеребрилась тонкая осенняя пряжа-паутина. По утрам над рекой Еланкой клубился густой туман, и в садах, где еще рдели уральские ранетки и буйно цвели желтоглазые астры, выпадали обильные росы.

А вечером городок окутывала золотисто-лиловая мгла, предвестница ночи, что приходила темно-синяя, и тогда по небосводу высыпали звезды. Яркие, отчетливые, они казались гораздо крупнее и ближе, чем обычно.

После работы, управившись по хозяйству, Таисия Рогова гасила свет и, распахнув окно спальни, выходившее во двор, ложилась в постель. Слышала по радио, что сон на чистом воздухе сохраняет молодость, и летом всегда спала при открытом окне. Однако в эти дни ей плохо спалось: мешали мысли и чувства, вертевшиеся все вокруг письма Андрея, в котором он сообщал, что на днях вернется с военной службы домой.

И Таисия ждала Андрея. Ждала страстно, нетерпеливо, как ждут только очень дорогого, близкого человека. На все решилась, лишь бы не упустить своей доли. Тридцать три года — лета для женщины не малые, а Таисия до сих пор, словно заколдованную жар-птицу, не могла поймать свое счастье. Все оно у нее меж пальцев, как вода, убегало. И кто знает по чьей вине?

Родилась и выросла Таисия на берегу Днепра в Смоленске. Семья была хоть и не очень большая, а все же: без Таисии еще три мальчишки. Всем хозяйством в доме заправляла мать, высокая ширококостная женщина с некрасивым рябым лицом. Служила она за квартиру в дворниках, а в свободное время промышляла еще стиркой белья. И выносила на своих могутных плечах все многочисленные заботы о детях и муже, слабом, безвольном человеке, которого без памяти любила за его «андельскую красоту». Работал он в сапожной мастерской и в дни получки, если жена не успевала вовремя прийти за деньгами, пропивал все до копейки. В такие дни дворничиха отыскивала «благоверного» в одной из ближайших пивных и маленького, толстенького приволакивала под мышкой домой; при этом он отбивался руками и ногами и истошно вопил:

— Не баба, жандарма! Отпусти душу на покаяние! Р-р-разорву!

— Ладно, ладно, аника воин! Повоевал и хватит. Только этим и похож на мужика, — благодушно успокаивала она супруга и пеняла сама себе: — И за что я тебя такого дурака люблю, сама не знаю.

Она раздевала его, точно ребенка, и, уложив спать, строго шикала на детей:

— Цыц, вы, галмоны! Гулять идите, пущай отец продрыхается.

Детей своих дворничиха держала в ежовых рукавицах. Из последних сил тянулась всех выучить, вывести в люди. И стоило кому выйти из родительского повиновения, в ход пускалась бельевая веревка.

— Ничего, ничего, поори, — спокойно поучала мать провинившееся чадо, зажатое между колен. — Я тебя не по башке бью, по мягким местам. Это для просветления ума пользительно.

Таисия же с малых лет составляла исключение. То ли потому, что была старшей и единственной дочерью, то ли потому, что сильно походила лицом на отца, мать никогда пальцем ее не трогала, прощая ей многое такое, чего бы никогда не простила сыновьям. Часто сама потакала, когда та проявляла характер.

— Грызись, грызись за свое, дочка. Это тебе от меня дадено. Не то жизнь в порошок сотрет. Особливо нашего брата, баб глупых.

Даже к тому, что Таисия училась из-под палки, мать относилась снисходительно, ограничиваясь увещеваниями:

— Гляди, Таисья, как мы с отцом, неучи, с вами бьемся. А кто грамоте горазд, куда хошь подайся. Хоть в актерки, хоть в докторицы. Работа чистая, деликатная, не то, что целый день по мостовой метлой шаркать. Постарайся, доченька, а я тебе к Октябрьской платье справлю.

И почти к каждому празднику покупала для дочери на барахолке какую-нибудь обнову. Ночей не досыпала, чтоб лишнюю копейку для того заработать, дочку порадовать. А Таисия год от года становилась все своевольней. Уж что задумает, ни за что от того не отступится.

— Смотри, мать, вконец девку извадишь. Вокруг пальца тебя обведет, — не раз пробовал вмешаться отец, но дворничиха только посмеивалась.

— Когда и побаловать ее, ежели не теперича. Замуж выйдет, слез нахлебается.

К шестнадцати годам Таисия закончила шесть классов и решила, что этой грамоты на ее век за глаза хватит. Как ни уговаривала Таисию мать, хотя бы семилетку одолеть, та уперлась на своем:

— Убейте, а в школу не пойду больше. Силом заставлять станете, убегу.

Побушевала, побушевала дворничиха, да ведь плетью обуха не перешибешь, устроила дочь ученицей в продуктовый магазин, где сама частенько прирабатывала стиркой белья.

Работа Таисии понравилась, весь день на людях, а как привыкла она к ней да освоилась, от клиентов отбоя не стало. Иные по несколько раз в день бегали то за спичками, то за папиросами, на самом деле для того, чтобы лишний раз на Таисию взглянуть, потому что уродилась она дивно как хороша. Высокая, стройная, с пышно развитой грудью, она тогда казалась гораздо старше своих лет. Двигалась легко, пружинисто, чуть покачивая тонким, гибким станом и округлыми бедрами. Всем видом своим будто собой полюбоваться заставляла, дескать, «поглядите, вот я какая!» Ее свежее овальное лицо играло нежным румянцем юности, но яркий чувственный рот и страстный взгляд огромных зеленовато-серых глаз под темными вразлет бровями придавали ему чуть непристойное и в то же время неизъяснимо притягивающее выражение. Золотисто-рыжие густые волосы Таисия забирала узлом высоко на затылок, нарочито оголяя стройную, точно стебель цветка, шею и маленькие розовые уши, в нежных мочках которых сверкали поддельными камнями крохотные серьги, купленные в первую получку.

— Ох, и глазища у тебя, Тайка! — тревожно вздыхала мать, провожая ее на работу. — И в кого они у тебя такие зеленющие? Ровно у ведьмы. Утопнуть можно. — И строго наказывала: — Ты хоть на людях-то ими не шибко ворочай, не позорь мать-то.

Таисия только усмехалась, сама знала, что хороша, недаром парни за ней с тринадцати лет гужом бегали, и лелеяла на сей счет особые планы. Надоело ей пустые щи каждый день хлебать, да чужие обноски донашивать, хотелось пожить в свое удовольствие. И решила она, что если выходить замуж, так с расчетом.

А тут как раз вскоре и выгодная партия подвернулась — сам директор магазина. Правда, был он немолод и неказист, зато человек с положением, к тому же бездетный вдовец.

— Господи, Тася! — заплакала мать, узнав о новом безрассудстве дочери. — Да что же ты над собой делаешь? Ведь не люб он тебе. Одумайся, пока не поздно.

Но Таисия и слушать ничего не хотела.

— Сказала пойду, и пойду. Не вам с ним жить. Про любовь только в книгах пишут. Надоело мне щи пустые хлебать, да чужие обноски донашивать.

Дворничиха аж побагровела от такой дочерней дерзости и неблагодарности и давай Таисию первый раз в жизни за волосы таскать, добра ей желая.

— Белены ты, что ли, окаянная, объелась! Прокляну!

— Ну и кляните. Ничего от того не будет, — не сдавалась Таисия.

Тут уж дворничиха не вытерпела. Собрала ее пожитки и швырнула к порогу.

— Иди, иди. Спытай ласку жизни, коли родительской трудовой копейки стыдно; узнаешь, где козам роги правят.

Рассчитывала, что дочь все-таки уступит. Но коса нашла на камень. Взяла Таисия свои вещички и в тот же день перешла жить к мужу.

Однако с первых же дней замужества все мечты о вольной, беспечной жизни лопнули, как пузырь мыльный. Муж оказался черствым, прижимистым человеком, каждую копейку на учете держал. Любимой его присказкой было:

— Копейка рубль бережет, а денежки, они колдунчики, всех святых умолят.

К тому же он постоянно изводил Таисию ревнивыми подозрениями. Стоило покупателю замешкаться возле весов, муж тут как тут. Глаза выпучит, словно пуговицы оловянные, нижнюю губу оттянет и цедит сквозь гнилые, прокуренные зубы:

— Не задерживайте продавца, гражданин. Здесь вам не театр, работать мешаете.

А вечером дома — скандал. К чему только не придирался, чем только не попрекал, а пуще всего тем, что из нужды ее вытащил. Накричит, накричит, а то и руки в ход пустит, потом с любезностями лезет.

Попробовала Таисия как-то с матерью о том поговорить, посоветоваться, но та одно твердила:

— Сама кашу заварила, сама и расхлебывай. — Хоть и жалела дворничиха дочь, а обиды простить ей не могла. — Своей волей шла.

Однажды муж Таисии так разъярился, что и будущего своего ребенка не пожалел.

Таисия и рада в душе тому была, ребенок связал бы ее по рукам и ногам, а она не теряла надежды пожить так, как хочется. Взломала она ящик письменного стола, где муж деньги прятал, но там оказалось всего пятьсот рублей. Забрала она эти деньги и вещички, что поценнее да полегче, и, никому ничего не сказав, даже с отцом, матерью не простившись, подалась на Урал искать новой доли, говорили, говорили, заработки там высокие.

В уме Таисия уже составила новый план своей дальнейшей жизни. Поработает годик — другой, оденется с иголочки, может, замуж вторично выйдет, один раз обманулась, теперь умнее станет, тогда и вернется домой, докажет матери свое.

Но еще в пути Таисию настигла весть, что началась война с Гитлером. Так и пришлось Таисии обосноваться в небольшом старинном городе Еланске, что раскинулся по берегу неширокой речушки Еланки в живописной долине между седых Уральских гор. Сняла она комнату, устроилась в швейную мастерскую, так как не нашла работы по специальности, и написала матери письмо, звала всех к себе, потому что фронт к Смоленску подходил. Ответа на письмо Таисия не получила.

— Скорее всего эвакуировались твои. Розыски подать надо, — посоветовала ей Ольга Пяткова, у которой Таисия квартировала.

Муж Ольги в первый же день войны ушел добровольцем на фронт. Осталась Ольга одна с двухлетней дочкой Светланой на руках. Работала медсестрой в городской больнице. Общее горе сблизило женщин.

Таисия, как посоветовала ей Ольга, разослала письма в эвакуационные пункты. Но розыски ничего не дали.

Поплакала, поплакала она, да не в ее характере было долго убиваться, слезами горю не поможешь. А тут прошел слух, что всех женщин одиноких весной мобилизуют на работу в колхоз. Война многих мужчин прибрала, а фронт кормить надо. Таисия испугалась, что ее могут послать, а там и голодом и в холоде насидишься. Избавить от того, по ее расчетам, могло только новое замужество, а она давно примечала, как поглядывает на нее закройщик мастерской Федор Степанович Дорохов, молодой красивый мужчина тихого, спокойного нрава. На работе слова грубого от него никто не слыхал. Жил он в собственном доме вдвоем с племянником, шустрым девятилетним парнишкой, круглым сиротой. Звали парнишку Андреем. От него Таисия и выведала, почему Федора на фронт не взяли. С детства страдал он пороком сердца. Подумала, подумала Таисия, где в такое время лучшего жениха сыщешь: холостой, красивый, а с пороком сердца, слыхала, люди до глубокой старости живут. Но главной причиной, что прельстила ее в этом замужестве, был дом. Стоял он недалеко от мастерской на Базарной улице, что под уклон сбегала от городского рынка к реке Еланке. Дом был хотя и старый, но совсем еще крепкий. Ни одна матица, ни одна половица не покосилась от времени, только на дубовых резных воротах краска местами пооблупилась. Окна парадной горницы и спальни, одетые в голубые наличники, выходили на улицу в небольшой палисадник, густо заросший персидской сиренью, а окно кухни, половину которой занимала широкая русская печь, — в чистый, мощенный кирпичом дворик; боковушка, смежная с кухней, глядела прямо на реку.

Комнатки были небольшие, но светлые и уютные. Таисия всем сердцем припала к ним. Однако после свадьбы вдруг узнала, что дом-то совсем не Федора, а малолетки Андрея, над которым Федор опекунствует…

Таисии до того как-то в голову не приходило разузнать об этом раньше, она и в мыслях не держала подобной ситуации. Расстроилась, конечно, но делать нечего. К тому же Федор оказался добрым, покладистым человеком, мастером на все руки. Он в молодой жене души не чаял, и Таисия как хотела, так и вертела всем хозяйством. Мальчишка и подавно в ее дела никогда не вмешивался, соскучился по женской заботе и ходил за Таисией, словно теленок за маткой. Он не доставлял ей особых хлопот, рос здоровым, послушным, учился хорошо, охотно. И Таисия как-то незаметно к нему привязалась. Зажили ладно, дружно, правда, не так, как когда-то мечталось, но по военным временам — в достатке. Федор никогда не сидел без дела и в свободное от работы время шил потихоньку дома. Таисия, которой хотелось покрепче утвердиться в жизни, тоже не ленилась, помогала мужу. От него и научилась своему будущему мастерству. Так наловчилась кроить да шить, что сама диву давалась: мастера не раз за советом к ней на работе обращались. Кроме того, у Таисии был еще один постоянный доход и довольно порядочный: за домом Дороховых простирался большой огород, соток пятнадцать, и она ежегодно засаживала его овощами и картошкой для продажи.

— Ох, Тася, не по той дорожке ты идешь, — не раз предупреждала подругу Ольга, частенько забегавшая к Дороховым на огонек. — Люди на фронте не на жизнь, на смерть бьются, а ты только о собственной выгоде думаешь. Ведь и так у тебя все необходимое есть. Хоть бы Федора пожалела. Больной он, а ему больше всех приходится с картошкой твоей возиться.

Но Таисия на своем стояла.

— Чего же зря земле пустовать. Лишняя копейка в доме не помеха. Да и разве неволю я Федора. У самого голова на плечах.

На другой послевоенный год урожай выдался на славу. Целую неделю Таисия с Федором в огороде возились, подсчитывая будущую выручку. Таисия давно мечтала купить себе хорошую пуховую шаль, да все денег не хватало. Начали картошку в яму таскать. Федор тоже за мешки взялся. Мешка три снес — ничего, а четвертый поднял и тут же упал. Кинулась к нему Таисия.

— Феденька, родненький! Что с тобой?

Он только два слова и вымолвил:

— Врача скорее, — и глаза под лоб закатил.

Когда скорая помощь приехала, все было уже кончено.

Как ни корыстна была Таисия в своих действиях и побуждениях, за пять с лишним лет совместной жизни она искренне привязалась к мужу и тяжело переживала эту утрату. Она четверо суток ходила сама не своя, никого и ничего не замечая, а на пятые к вечеру слегла в постель. То ли ноги где промочила, то ли сквозняком где ее продуло, только еще на работе почувствовала себя совсем плохо. Кое — как добралась до дома, легла, не раздеваясь, на кровать и будто в темноту провалилась.

Очнулась она далеко за полночь от сильной жажды и попросила пить. Кто-то осторожно и настойчиво приложил к ее губам стакан с водой.

— Ну, пей, чего же ты? Какой раз просишь, а не пьешь?

Открыла Таисия глаза и увидела прямо перед собой низко склоненное лицо Андрея, его тревожные темно-карие глаза и плотно сжатые губы, в уголках которых затаилась недетская скорбь. Приподнявшись, Таисия с жадностью напилась и заплакала вдруг.

— Осиротели, осиротели мы с тобой! Как жить-то станем? Дом-то как же?

— Как жили, так и будем, — поспешно заверил ее Андрей, радуясь, что та заговорила наконец. — Ты не думай, я тебе на шею не сяду. Весной паспорт получу и работать пойду. А насчет дома я в райисполкоме был. Сказали, теперь сам не маленький, но если хочу, тебя могут вместо Федора опекуном назначить…

— Ну, а ты что… Андрюшенька? — встрепенулась Таисия.

— Попросил, чтоб назначили. Чего я один-то без тебя сделаю?

По его откровенной улыбке и по мягкому свету в глазах Таисия поняла, что слова эти шли от самого сердца Андрея, и, облегченно вздохнув, снова легла.

За время второго замужества она так сжилась с ролью хозяйки в этом маленьком домике с голубыми ставнями, что все ее мечты о своем благополучии ассоциировались только с ним. Таисия уже не мыслила жизни без привычных, милых ее сердцу забот о нем и страшилась, как бы ей не пришлось со всем этим распроститься. Вдруг не ее, а кого другого Андрею в опекуны назначат после смерти Федора. Тогда ей придется начинать все сначала. А сколько сил, здоровья ухлопано в этот дом? Сколько связывалось с ним надежд и желаний! Эти опасения больше всего занимали последние дни все ее мысли и чувства, но слова Андрея немного успокоили Таисию. За два года до совершеннолетия Андрея много воды утечет, а пока она здесь хозяйка. Исподволь можно что-нибудь придумать. Возможно, подходящий человек какой найдется. Годы ее не ушли, красота тоже. В общем, там видно будет.

Так началась их жизнь вдвоем.

После восьмого класса, получив паспорт, Андрей действительно хотел заступить на работу, но Ольга посоветовала Таисии устроить его в ремесленное училище.

Предложение товарки пришлось Таисии по душе. Во-первых, в училище Андрей будет на всем готовом, следовательно, с нее спадает часть забот о его содержании и можно будет за этот счет кое-что отложить себе на черный день. Во-вторых, Андрей получит хорошую специальность, никто не посмеет ее, Таисию, упрекнуть в том, что она не довела парня до дела.

Все свободное от занятий время Андрей проводил дома. То копался в сломанных часах, то мастерил радиоприемник. И по-прежнему ходил за Таисией по пятам. Стоило ей после работы взяться за ведро или топор, недовольно ворчал:

— Мне почему не скажешь, — и заготовлял растопки на целую неделю.

Он никогда не садился ужинать один без нее и, когда она задерживалась на работе, шел встречать.

Таисию начало раздражать это.

— И чего ты за мной ходишь по пятам? Ел бы да ложился, ведь знаешь, где что, — недовольно выговаривала она ему и как-то насмешливо поинтересовалась: — Ну, а если я на свиданку пойду, и ты за мной попрешься?

Андрей исподлобья взглянул на Таисию, желая угадать, шутит она или нет, потом упрямо тряхнул вихрастым чубом:

— И попрусь. Я ему ноги переломаю.

В его ломающемся баске было столько неподдельной искренности и решимости, что Таисия невольно рассмеялась.

— Что же мне: весь век возле тебя в няньках сидеть, добро твое сторожить? Мне и свою жизнь устроить хочется.

— А чего тебе не хватает? — прежним тоном перебил ее Андрей. — Я ведь тебе, кажется, ни в чем не перечу.

— Это верно, Андрюшенька, дурачок ты мой! — согласилась Таисия и вздохнула. — Если бы всегда так было, а то женишься, переменишься… Что мне тогда делать? Нет, заранее тебе говорю, найдется подходящий человек, мешкать не стану. Да к тому времени ты и сам за мою юбку держаться не будешь.

Но годы шли, а подходящего человека все не находилось. Правда, нравился Таисии один парень, но за душой у него ни копейки не было, и, выжидая лучшей партии, она отклонила все его ухаживания, не хотела без толку заводить «романов».

А Андрей между тем окончил ремесленное и поступил работать в ремонтные мастерские автобазы. Он вырос, возмужал, превратился из нескладного, голенастого подростка в стройного юношу. Голос его окреп, плечи налились силой, над верхней губой затемнел мягкий пушок. Теперь уж Андрей не бегал за Таисией, как привязанный, не сидел по вечерам дома, то в кино, то на танцы с ребятами побежит. И не приметила Таисия, когда и как, кроме простой человеческой привязанности к Андрею, в ней стала пробиваться непонятная щемящая нежность к нему. Так на каменистой, казалось бы, мертвой почве вдруг прорежется из трещины бледный росток занесенного ветром семечка и наперекор всему начнет зеленеть, крепнуть, тянуться к солнцу. Внешне это ни в чем не проявлялось. Но Таисия чувствовала, что заботилась теперь об Андрее не только в силу необходимости, как это было раньше, а и по собственному желанию. То хотелось справить ему хороший костюм, то ботинки, накормить его повкуснее. Андрей очень любил рыбные пироги, и она стала чаще баловать его своей стряпней.

Заботы об Андрее настолько тесно переплелись с заботами о доме, что Таисия сама не замечала, как жизнь ее постепенно приобретает новое содержание, новую цель.

Однажды Таисия и Андрей, как всегда, ужинали вместе на кухне. Смеркалось. Электричества не зажигали. Мимо рта ложку и так не пронесешь. Таисия суетилась возле печи. Красивые полные руки с закатанными до локтей рукавами ситцевой голубой кофты проворно мелькали в красном отблеске пламени, игравшем на ее лице и высокой, статной фигуре.

— Ух, и красивая ты все-таки! — с простодушным мальчишеским восхищением вырвалось у Андрея, когда Таисия поставила на стол блюдо с разварной картошкой. — Я и то одно время в тебя был влюблен.

Таисия обтерла рукавом раскрасневшееся лицо и невесело усмехнулась.

— Ты тоже вымахал, дай боже. Девчонки вон все глаза промозолили, мимо окон бегая. Обкрутит которая-нибудь, и женишься.

— Ну, с этим спешить некуда. После армии я в техникум учиться пойду, а там, может, в институт.

— Одно другому не мешает, — вздохнула Таисия, присаживаясь к столу. Ей вдруг взгрустнулось.

Двадцать девять лет — года для женщины не малые, а жизнь-то не устроена. Вот возьмут через месяц, другой Андрея в армию, заживет парень своим умом, глядишь, и, правда, женится… Неизвестно еще, какая жена достанется. Вдруг не захочет жить с ней, Таисьей, заберет мужа в руки? Муж — голова, жена — шея, куда захочет, туда и повернет. А если и согласится, захочет ли она сама, Таисия, жить у молодых не то в прислугах, не то в экономках? Скорее всего нет. Она так привыкла к положению хозяйки, что потакать какой-то соплюхе нелегко будет. Вот скинуть бы с плеч десяток лет, что отделяли ее от Андрея, тогда бы не ушел, не отпустила бы.

Мысли эти были так новы и неожиданны, что Таисия вздрогнула и, стараясь освободиться от них, полезла в подвал за огурцами.

— Ты зачем это? — удивился Андрей, переставая есть. — Давай я достану.

Но та раздраженно остановила его:

— Сиди уж! Опять чего-нибудь разобьешь, как тот раз, сама управлюсь.

Однако освободиться от этой мысли ей не удалось.

Она с тех пор постоянно навещала и тревожила ее. Ради кого и ради чего она, Таисия, должна будет попуститься всем, что эти годы составляло ее радость, ее утешение, смысл ее жизни? Разве мало случаев, когда жена старше мужа? И живут. Да, как еще живут, другим завидно! Почему бы и ей не попытаться таким образом закрепить, узаконить свое счастье?

И чем больше она об этом думала, тем реальнее казался ей этот план. Теперь уж она сторожила каждое движение Андрея, и по вечерам, чтоб удержать его дома, выискивала зацепку по хозяйству. То надо было забор починить, то крышу на сарайке залатать, то у крыльца сменить сгнившую ступеньку.

— Да ведь я же менял? — удивлялся Андрей.

Но Таисия не терялась.

— Ты верхнюю менял, а теперь нижнюю сменить надо. Уйдешь в армию, кто будет за тебя все делать? Мой дом-то, что ли?

— Да что ты меня все время домом попрекаешь? Дался он тебе. Вон, говорят, скоро всю нашу улицу сносить будут, — сердился Андрей.

И когда он все-таки уходил, Таисия ревниво плакала от сознания своего собственного бессилия и страха перед будущим. За ужином она со злым раздражением кидала на стол посуду.

— Совсем от рук отбился! Шляешься по ночам неизвестно где. Хоть бы в армию взяли тебя скорее.

— Ну чего опять раскричалась? — пробовал успокоить ее Андрей. — Кричишь каждый день, а толком ничего не скажешь.

— Много будешь знать, скоро состаришься! — грубо обрывала его Таисия. Она и себе не могла ответить на такой вопрос, сама еще не сознавала, что с ней происходит.

…Андрея действительно вскоре призвали в Армию. Но это не принесло Таисии облегчения, так как после его отъезда она вдруг со всей ясностью поняла, что никто никогда не был ей так дорог, как он.

Три года Андрей прослужил в далекой солнечной Астрахани, и все это время Таисия жила его письмами, которые аккуратно приходили раз в неделю. Были они длинные, обстоятельные, со всеми подробностями солдатских будней, с многочисленными вопросами о ее здоровье и жизни. И этот их привычный тон действовал на Таисию успокаивающе, не было в письмах и намека на то, чего Таисия боялась больше всего на свете: ведь там, в Астрахани, Андрей встречается не только с приятелями, но и с девчатами. Вдруг какая-нибудь загородит ей, Таисии, дорогу к сердцу Андрея? Что тогда? Только при одной этой мысли Таисия вся холодела. С каждым новым письмом бежала к Ольге, стараясь лишний раз увериться в обратном.

— Господи, Оля, боюсь как бы не окрутила его там какая вертихвостка. Парень молодой, глупый, долго ли до греха! Почитай-ка.

Ольга еще до отъезда Андрея начала замечать, что с Таисией творится что-то неладное: стала злой, раздражительной, по малейшему поводу набрасывалась на Андрея, чего раньше не было.

— Подменили тебя, что ли? — удивлялась Ольга. — В толк не возьму, с чего ты на парня взъедаешься?

— А то, что надоело мне его дом сторожить! — огрызалась Таисия. — Для кого, для чего я, спрашивается, это делаю?

— Кто ж тебя неволит? Замуж иди, — отвечала Ольга. — Андрей сам себе голова стал. Надоест дом сторожить, сам решит, что с ним делать.

Но Таисия нетерпеливо ее перебивала, противореча сама себе:

— Хорошо тебе рассуждать, «сам решит»! Тебе он кто, чужой? А сколько сил, здоровья я в его дом ухлопала? Лучшие годы из-за него потеряла. И не говори мне никогда больше об этом.

— Тогда чего же ты попусту нервничаешь, мальчишку баламутишь? — не отступалась Ольга.

Она хорошо знала характер Таисии и боялась, чтоб та не наделала глупостей. Опасения Таисии насчет Андрея, которые та высказывала при получении его писем, укрепили в Ольге это подозрение, и она решила поговорить с приятельницей начистоту.

— Давно, Тася, хочу тебя спросить, да боюсь, не так поймешь меня, — деликатно начала Ольга.

Но эта ее деликатность сразу же насторожила Таисию.

— О чем же таком особенном твой вопрос, что и понять даже невозможно? — усмехнулась она.

— О том, как дальше жить думаешь? — вздохнула Ольга и, чувствуя, что без крупного разговора тут не обойтись, продолжала уже более смело: — Не дело, не дело ты задумала. Андрей мальчишка еще совсем, жизни не видел, а ты дважды замужем побывала.

— Ну, а если я его люблю? — вспылила Таисия, тоже решив сразу поставить все точки над «и». — Тогда что?

— А то, — спокойно возразила ей Ольга, — что тебе даже и думать о нем не следует. Не пара вы.

Однако чувство, к сожалению, часто бывает слепо, и справедливые доводы Ольги не достигли цели. Они лишь больно уязвили женское самолюбие Таисии, вызвав безудержное раздражение и желание во что бы то ни стало добиться своего. Таисия грубо вырвала из рук приятельницы письмо, которое приносила читать, и, не в силах сдержаться, закричала:

— И что ты словно котенка, меня носом везде тычешь? Сама знаю, как жить, не маленькая! Иль боишься, что у твоей Светки жениха отобью?!

— Опомнись! Что несешь-то? — растерялась Ольга, не ожидавшая такого упрека. — Светка — девчонка еще совсем.

Таисия прекрасно сознавала все безрассудство своего предположения, вырвавшегося у нее сгоряча, но это только еще сильнее распалило ее.

— Девчонка! Оно и видно, а за Андреем, ровно пришитая, бегает! — Сощурив разъяренные рысьи глаза и подбоченившись, Таисия совсем перестала соображать, что говорит. — Что же, губа не дура! Женишок завидный — домик, хозяйство и свекровка сноху грызть не будет! Только напрасно надеетесь! Не дам вам я его! Слышите, не дам!

— Я думала, ты умнее, — огорченно вздохнула Ольга.

— Индюк думал, да в щи попал! — от бессильной ярости Таисия даже взвизгнула и, хлопнув дверью, выскочила на улицу. «Ноги моей у тебя больше не будет, учительница нашлась», — ворчала она, свет белый перед собой не видя.

После этого приятельницы почти не встречались, а у Таисии появилась новая советчица Клавдия Хорькова, напарница по работе, легкомысленная, чернявая бабенка лет тридцати пяти. Надо же было Таисии отвести с кем-то душу, а Клавдия в сердечных делах собаку съела.

— И чего же тут думать-то? — искренне удивилась она, узнав про все опасения и переживания Таисии. — Счастье само к тебе к рукам льнет. А на людей чего глядеть, на каждый чих не начихаешься. Ольга твоя, небось, и ухом не повела, когда ты обшивала, обстирывала мальчишку. Как приедет Андрей, поставь ему рюмочку, другую, да приоденься получше и все.

И Таисия послушалась ее совета, так как он целиком и полностью отвечал ее мыслям и желаниям. К приезду Андрея она сшила себе несколько нарядных платьев, отрезы давно уж в сундуке лежали, купила настоящие золотые серьги с маленькими рубиновыми глазками, научилась у знакомой парикмахерши, которой шила платья, укладывать свои густые волнистые волосы в модную прическу, что еще больше подчеркивала ее незаурядную внешность и очень молодила.

Не забыла Таисия и про дом. Она выбелила комнаты, покрасила полы, на окна купила длинные тюлевые шторы с кистями, застелила кровать китайским шерстяным одеялом, а стол — камчатой скатертью. Ей хотелось, чтобы Андрей с первого взгляда понял, как она его любит, как тосковала о нем все эти три года. Ей казалось, что это ее последняя ставка на счастье, и, не мучаясь больше сомнениями, теперь вот страстно, нетерпеливо ждала Андрея.

Но приехал он не в субботу, как предполагала Таисия, а в понедельник. В этот вечер ей было как-то особенно тоскливо. От нетерпения она начала тревожиться, уж не случилось ли чего плохого с Андреем в дороге, и долго сидела у окна, чутко прислушиваясь к каждому шороху, стараясь уловить знакомые шаги самого дорогого ее сердцу человека. Откуда-то с противоположного берега реки доносилась задушевная песня:

«В скверике у стадиона вовсю еще гуляют, — подумала Таисия. — А я вот сижу жду. Видно, и сегодня не приедет».

Она поднялась и стала готовиться ко сну.

Сняв платье, Таисия заплела на ночь волосы в одну тугую длинную косу и легла, закинув руки за голову на подушки. По противоположной стене комнаты медленно полз лунный луч. Он ощупал рамку с фотографиями, спустился ниже на комод, застланный вышитой крестом дорожкой, заглянул в большое старое зеркало да так и остановился там, завороженный собственной красотой. Таисия следила за его движением, а сама все думала, думала о своей жизни.

Во дворе неожиданно громко грохнула щеколда и остервенело залаял Жук, черный без единой отметинки пес. Как-то весной притащил его Андрей за пазухой, маленького, тощего и грязного.

— В канаве нашел. Посмотри небо у него какое черное, злой вырастет.

Таисия не любила собак, но щенка оставила, может, действительно хорошим сторожем станет. И Жук оправдал ее надежды. Не то, что во двор, к воротам никого не подпускал.

Кто-то перемахнул через запертую калитку, Таисия испуганно вскочила с кровати.

— Кого принесла нелегкая в такой поздний час? — прошептала она, прислушиваясь.

— Уж не чужой ли кто?

Но Жук еще раз нерешительно тявкнул и тоненько-радостно заскулил.

— И хозяина не узнал, стервец! — ласково заговорили с ним, и Таисия, щелкнув выключателем, в одной рубашке бросилась к двери.

— Андрюша! Родной ты мой! Наконец-то!

Он остановился у порога, весело щурясь от яркого света, и, оглядев горницу, задержал искрящийся радостью взгляд на Таисии.

Она зарделась, спохватившись, что стоит перед ним в одной сорочке, и поспешно накинула цветистый фланелевый халат. Андрей тоже смутился. Красота Таисии привела его в замешательство. Сняв с плеча рюкзак, он достал из него красную шерстяную кофту.

— Это тебе. Не знаю, понравится ли. Сказали, блондинке к лицу будет.

— Я давно такую хотела, — соврала Таисия, желая доставить ему удовольствие, и по привычке пожурила: — Только зачем деньги тратил? — В душе у нее все пело. «Нет, не забыл он, не забыл».

— Помыться бы мне. Грязный я больно, — попросил Андрей, стараясь окончательно избавиться от неожиданного чувства неловкости.

— Сейчас, сейчас! — засуетилась Таисия по кухне, хватая то таз, то мочалку. — Вода в печке горячая. Какой день грею.

Она достала из комода чистое махровое полотенце, да так и осталась стоять в горнице. В проем двери ей хорошо был виден Андрей. Раздевшись до пояса, он с преувеличенным наслаждением плескался в тазу возле печи.

«Настоящий мужик стал. Раньше, бывало, у всех купленных рубашек приходилось ушивать воротнички на три пальца, — с нежностью думала она, — а теперь шея крепкая, загорелая, и плечи, что у борца. Ни один старый пиджак, поди, не налезет. Брюки тоже коротки будут. Придется новый костюм покупать». — Она любовалась Андреем, как скульптор любуется творением своих рук. Ведь это она вырастила его таким сильным, здоровым, красивым, и после этого взять и отступиться от него? Нет, никогда и ни за что на свете.

Зима в том году наступила как-то вдруг сразу, злая, вьюжная, видимо, потому, что осень долго не хотела уступать ей свои права. Вскоре после октябрьских праздников снега за одну ночь по колено навалило, а затем ударили такие лютые морозы, каких и в глухозимье иной раз не бывает. Каждое утро Андрей шел по заснеженным, скрипучим улицам города в мастерские, где так дружелюбно его встретили. И пропадал на работе до позднего вечера. У станка он чувствовал себя совсем другим человеком. Когда брал в руки готовую деталь — маленький кусочек металла, еще не остывший после обточки, — он забывал обо всем на свете.

Дома же, особенно когда оставался один со своими мыслями, в душе снова начинал копошиться червячок сомнения, и Андрей невольно вспоминал Лину такой, какой видел ее тогда на мостках, — тоненькую, легкую, точно сотканную из солнечных лучей и света. Он видел ее глаза, голубые — голубые, как небо в тот летний день над Волгой, слышал ее звонкий, подзадоривающий голос: «Догоняй!» — и весь замирал от тоскливой, почти физической боли. Но стоило появиться Таисии рядом, приласкаться к нему, и Лина отходила а прошлое.

Таисия не строила никаких иллюзий насчет чувства Андрея, вернее просто не придавала тому значения, ведь любой бы мужчина, по ее мнению, на месте Андрея считал бы себя счастливым, и с эгоистичностью любящей женщины хотела лишь одного, чтобы он всегда был с ней рядом, чтобы она могла его слышать, видеть, могла бы заботиться о нем. Она вся так и светилась радостью своего собственного чувства. Весь мир для нее воплотился в одном Андрее, теперь уж она сама потакала всем его слабостям, всем его желаниям и что бы ни делала, где бы ни была, думала только о нем. Во всем ее облике, во всех движениях появилась та неизъяснимая женственность, которую придает женщине только большое, сильное чувство.

постоянно напевала она куплет полюбившейся ей песни, и сердце ее таяло в груди от полноты жизни.

— Ну как, поешь? — подшучивала над ней самодовольно Клавдия. — Я мужиков как облупленных знаю. — И неожиданно полюбопытствовала: — Расписываться-то думаете?

— Не говорили мы еще о том, — отозвалась с готовностью Таисия, спешившая закончить срочный заказ.

— Ну и зря, — авторитетно заявила Клавдия.

Она сидела на табуретке толстая, обрюзгшая раньше времени, и поминутно заглядывая в кастрюльку, что стояла рядом с ней на электрической плитке.

— Что-то сосиски наши долго не закипают. Есть охота, сил нет! — и прежним назидательным тоном добавила: — Знаешь пословицу: «Куй железо, пока горячо».

— Господи, Кланя! — перебила ее Таисия, откладывая в сторону шитье и мечтательно потягиваясь всем своим сильным красивым телом. — Я бы, кажется, за ним теперь и так на край света пошла! Сроду не думала, что так сильно можно человека полюбить.

— Вот то-то, что все мы, бабы, такие, — не то с осуждением, не то с сожалением вздохнула Клавдия. — Я и сама сколько раз зарекалась ультиматум Петьке насчет загса поставить. — Петькой она фамильярно величала своего последнего дружка, торговского экспедитора, рыжего и страшного, как все семь смертных грехов, — а как прижмет покрепче, так и сомлею. — Она снова вздохнула и после некоторого молчания посоветовала:

— А ты все-таки со своим Андреем поговори. С документами-то насчет дома, и насчет всего надежнее.

Однако говорить с Андреем на эту тему Таисии не пришлось, дальнейшие события сами пошли ей в том навстречу.

В середине ноября Андрей получил первую заработную плату, и Иван, потребовав с него по этому поводу магарыч, затащил его в ближайшую чайную.

В чайной было шумно и многолюдно, привезли недавно пиво.

— Эх, и закусим сейчас! — Иван довольно потер руки и, с видом завсегдатая устроившись за свободным столиком, поманил пальцем молоденькую официантку. — Дорогуша, парочку пива, пельмени на двоих, остальное как всегда.

Через несколько минут перед ними стояли кружки с пенистой янтарной влагой, бутылка «Московской» и пельмени. Выпили, закусили. Еще пропустили по стаканчику. И Андрея, который с самого утра ничего не ел, сразу разморило. По телу разлилась приятная расслабляющая теплота. Пьяная, слезливая жалость к себе охватили вдруг сердце, захотелось вот сейчас же поделиться с Иваном тем, что мучило его все это время. Как-никак он для него не чужой человек. И к тому же женатый, может, и что подскажет.

— Дурак ты еще, потому и переживаешь, — усмехнулся Иван, выслушав его бессвязную исповедь. Он тоже изрядно захмелел и покровительственно похлопал Андрея по спине: — Я тебе скажу, бабы — они слаще… Они все тридцать три удовольствия, как другу только говорю. Ну сам посуди, зачем тебе ехать куда-то? Бросать дом? А дом, это такое, брат, дело, с ним не пропадешь. Хоть и говорят: собственник, мол, отживающий элемент, а по мне — человек все равно свой сундук прежде всего набивает. Вот так-то. — Он нагнулся к самому уху Андрея и, оглядевшись вокруг, доверительно зашептал:

— Нет, мой тебе сказ: женись и точка. Сейчас мы это дело заодно обмоем.

Из чайной они ушли самые последние и в прекрасном расположении духа. Все, что до того казалось Андрею трудным и неразрешимым, теперь стало простым и ясным. Все вокруг было мило и дорого ему, особенно Таисия.

— Ты, Тась, не сердись, — глупо ухмыляясь, начал он, переступив порог кухни. — Раз такое дело случилось, распишемся. Ты только не сердись… Мы с Ванькой Сорокой это дело маленько… Надо же… мы честь по чести.

У Таисии от сердца отлегло. Вернувшись с работы, она все глаза проглядела, поджидая Андрея. Сегодня как никогда что-то задержался в мастерских. И решила для острастки закатить ему сцену. Пусть домой пораньше приходит. Она, Таисия, ему жена, а не какая-нибудь там потаскушка. И тут в ее душе впервые зародилась смутная внутренняя тревога, почему за последнее время Андрея в дом не тянет… Но признание Андрея успокоило ее и охладило.

— Сама себе всякие страхи выдумываю, — решила она и, усадив Андрея, стала его раздевать.

Он, точно котенок, беспомощно тыкался губами то в ее щеку, то в шею и бубнил благодушно:

— Что уж тут думать. Сказал, значит все. В субботу пойдем и запишемся.

— Запишемся, запишемся, Андрюшенька, — ласково и нежно ворковала она.

— Факт. Чего нам резину-то тянуть, — согласился Андрей и, уткнувшись головой в ее теплое, упругое плечо, тотчас уснул.

А Таисия, боясь спугнуть его близость и сон, долго сидела так, неподвижно. Заживут они теперь, как все порядочные люди, спокойно, семейно. Обзаведутся ребятишками. Мальчик будет в Андрея, смуглый, крепкий, как боровичок, а девочка светленькая, ясноглазая, что «анютины глазки». Они так и назовут ее Анютой. Таисия никогда раньше не мечтала иметь детей и не хотела обзаводиться ими. Зачем они ей при больном муже? А тут представила себе, как прикладывает к груди маленькое, беспомощное существо плоть от плоти Андрея, кровь от его крови, и млела от счастья.

В субботу Таисия, как всегда, встала чуть свет. Она накануне еще тщательно прибралась в комнатах и поставила с вечера тесто, теперь затопила печь и начала разделывать пироги. Ей хотелось, чтобы в этот день было все особенно торжественно и красиво.

Пироги удались на славу, по вкусу Андрея, пышные, румяные, с тонкой хрустящей корочкой. К десяти часам у нее все было уже готово, и она разбудила Андрея.

— Вставай, засоня! Пора уже.

После завтрака Таисия хотела прибрать посуду, она не любила беспорядка в доме, но Андрей заторопил ее.

— Давай одевайся, а я пока за папиросами схожу. — Ему не терпелось покончить со всеми своими сомнениями и от волнения страшно хотелось курить. — Я мигом. — Надев пальто, он вышел во двор и тут же заметил в почтовом ящике у калитки письмо. «Наверное, от Тольки», — подумал Андрей. Он давно ждал ответа от друга на свое письмо. Но письмо было из Астрахани. Сердце Андрея забилось с такой силой, что стало трудно дышать. Первым порывом было не вскрывать конверта. Все же решено. Выбор сделан.

Но человек часто сам не знает силу своего чувства. Ему кажется, что оно заглохло, а оно, словно угли, присыпанные пеплом, тлеет в тайниках сердца, и достаточно подкинуть в эти угли сухого хвороста, как вспыхивает новое пламя ярче и горячее прежнего.

Андрей, разорвав поспешно конверт, достал из него небольшой плотный листок бумаги, исписанный мелкими аккуратными буквами, что низались в ровные убористые строчки.

«Здравствуй, Андрюшка! — писала Лина, — Что с тобой? Почему ты нем, как мои рыбы? Ты же обещал по приезде в Еланск сейчас же написать нам с дедушкой и до сих пор ни строчки. Прошло два месяца! Не знаю, как тебе, а мне они показались двумя годами. В голову лезет всякая чепуха, и настроение мое под стать погоде, сплошная осенняя мокрота. Мне все кажется, что с тобой обязательно случилось что-то плохое. Возможно, я бы не решилась написать тебе это письмо, но дедушка постоянно ворчит. Он, видимо, сильно к тебе привязался. «Чем, говорит, реветь да на кофейной гуще гадать, лучше б написала. Может, человек болен, может, наша помощь требуется. Коли уж сговорились всю жизнь вместе пройти, нечего гордость свою выставлять». Поэтому я спрятала ее в карман, гордость-то свою. Ну ладно, хватит об этом. Я узнала, что с первого января объявляется набор студентов на вечернее отделение машиностроительного техникума, в который ты, кажется, имел твердое намерение поступить. Так вот, если оно не изменилось, поторопись. Времени осталось в обрез. Мне хотелось бы написать тебе много, много, но боюсь показаться смешной и назойливой. В общем, до свидания. И знай, что бы там у тебя ни случилось, как бы ни изменились твои планы, они мне не безразличны, потому что я по-прежнему люблю тебя. Целую, Лина».

Прочитав письмо, Андрей уткнулся в него лицом и долго стоял так.

«Лина, Линочка! Какой я подлец! Какая я дрянь, Линочка!»

Жизнь без Лины показалась ему вдруг ненужной, как, например, ход часов, у которых потеряны стрелки. Ведь это она, Лина, сама того не подозревая, научила его любить цветы, солнце, землю, по которой ходит, воздух, которым дышит…

До армии Андрею казалось, что все люди живут и работают одинаково. Но там, в Астрахани, он понял, что это не так.

Одни живут для себя, как Таисия, Иван, другие помнят о том, что надо что-то после себя на земле оставить. Ищут и находят радость в труде, творят, мечтают.

Андрею вдруг припомнился рыбоводный завод, где Лина проходила производственную практику. По воле человека тысячи радужных икринок оживают там юркими мальками. Что за чудо искусственные водоемы? А какая чистота! Как бережно пестуют, выращивают рыбную молодь люди, работающие на том заводе! И с какой любовью! Какие белоснежные халаты на них, точно это не завод, а детские ясли!

— Если бы не наш завод, — как-то с гордостью воскликнула Лина, — в Каспии давно бы перевелись осетровые! Волгу-то плотинами перекрыли, им нереститься негде… А мы вот на помощь им пришли.

«На помощь» — какое слово сильное! Самому Андрею захотелось тогда сделать что-нибудь нужное, полезное людям. Решил во что бы то ни стало выучиться…

«Выучился, — горько усмехнулся он про себя, — понял. Все понял… А на какой дорожке оказался?»

Спрятав письмо в карман, Андрей вышел на улицу и долго бродил бесцельно по городу, потом свернул через мост к Шадринским землянкам, где жил Иван. Выполнить сейчас обещание, данное Таисии, было для Андрея сверх сил…

Когда-то до революции на правом берегу реки стоял небольшой кирпичный заводик неудачливого предпринимателя Шадрина. За заводом по взгорью возле кладбища тянулась свободная земля, где селились не только кирпичники, но и всякий пришлый и безработный люд. Рядом в обилии пропадал даровой строительный материал — тальник и глина. Землянки лепили без всякого плана, где кому вздумается, одну к одной, низенькие, наполовину ушедшие в землю, чтоб теплее было.

В конце концов Шадрин разорился и прикрыл дело. Как воспоминание о заводе на берегу остался пустырь с многочисленными ямами, откуда когда-то брали глину, да название местечка «Шадринские землянки» или просто Шадринка.

Слободка славилась зловонием, которое распространяли ямы, заваленные нечистотами, беспробудным пьянством и подозрительными притонами. За годы советской власти Шадринка, как и большинство рабочих поселков, вылезла из земли и раскинулась чистыми, светлыми кварталами многоэтажных домов вплоть до лесопильного завода, преобразованного в пятьдесят пятом году в огромный лесокомбинат. Улицы слободки выпрямились, раздались вширь и закурчавились веселыми зелеными скверами, засверкали зеркальными витринами новых магазинов. Каждое утро по этим улицам тянулось к школе, что, точно белокаменный дворец, стояла теперь на пустыре в окружении молодых тополей, новое поколение шадринцев, розовощекое, неугомонное с портфельчиками в руках и ранцами за плечами. Шадринка молодела и хорошела с каждым годом, и только на ее окраине возле самого кладбища еще сохранились маленькие, трухлявые, точно гнилые грибы, землянки. Но и их вот-вот по решению горисполкома должны были снести, сравнять с землей. Как раз в одной из таких землянок жил Иван и держался за нее потому, что имел справное хозяйство: кур, поросенка и даже собственного «Москвича». Правда, машина была не новая, купленная по случаю на барахолке, но все-таки машина.

— Без своих колес с хозяйством далеко не уедешь, — любил повторять Иван.

Андрей застал его за приготовлением к отъезду.

— Ты какими это судьбами? — удивился Иван, наливая из канистры бензин в бачок машины.

— Да так! — нехотя ответил Андрей и поинтересовался: — Далеко ли собрался?

— К теще. Харчишки кое-какие подбросить. — Иван сделал выразительный жест рукой и предложил: — Если желание есть, поехали. Прямиком через Никольский бор. Тут рукой подать. К вечеру вернемся.

И Андрей, не раздумывая, принял предложение Ивана. До деревни они добрались уже затемно. Иван остановил машину возле добротного рубленного в лапу дома под новой шиферной крышей.

— Ты посиди. Я по-быстрому: одна нога здесь, другая там, — наказал он Андрею и, захватив мешок с продуктами, вылез из машины.

Он действительно не заставил себя долго ждать и тотчас вернулся.

— Ты бы, Иваша, по тракту обратно ехал, — посоветовала полная, рыхлая женщина, вышедшая из дома проводить гостя. — Вроде как вьюжить начинает. Засядете еще где.

— Ничего, мамаша, не впервой. Да и в вдвоем мы, — успокоил ее Иван, снова садясь за руль. — В дом идите, а то простыните еще.

Женщина, наказав передавать всем привет, ушла, а Иван вытащил из кармана пластмассовую флягу.

— Подвезло нам, — весело подмигнул он Андрею, отворачивая крышку стаканчика. — Погрейся перед дорогой. У мамаши для зятя всегда найдется.

Погреться и в самом деле не мешало, Андрей изрядно закоченел, сидя в машине.

— Первый сорт! — одобрил Андрей, чувствуя, как по телу расходится приятная теплота.

— Ну вот, полный порядок, — удовлетворенно констатировал Иван, пряча пустую фляжку обратно в карман. — Он захлопнул дверцу машины и нажал кнопку стартера: — Поехали.

«Москвич» резко дернулся с места и прытко стал набирать скорость.

Иван гнал машину по самой середине извилистого узенького проселка, не опасаясь встречного транспорта. Кто в такую пору поедет по этим ухабам! Все больше придерживаются тракта. Выпитое вино веселило душу и наводило блаженную дремоту. Андрей поминутно клевал носом, а Иван разглагольствовал:

— Дорога здесь ничего. Зря мама волновалась. А по тракту наверняка на милиционера нарвешься. Я на этот счет ученый. Один раз совсем было влопался, да добрый дядька попался. Обошлось.

Машину сильно занесло на повороте. Андрея качнуло. Он встрепенулся, открыл глаза и прямо перед собой увидел огромные светящиеся фары, в лучах которых, точно бабочки-поденки, вились снежинки. Фары эти стремительно неслись навстречу. Андрей инстинктивно схватился за ручку дверцы, чтоб выскочить из машины, но тут почувствовал страшный толчок, острая боль ударила в ноги. Все завертелось, закружилось перед глазами, и он потерял сознание.

…Больница находилась на самой окраине городка, возле соснового бора. Таисия всю дорогу бежала бегом, в голове, точно в тесной клетке, мучительно билась только одна мысль: «Живого, живого бы застать».

В приемной дали ей халат, тапочки и проводили к заведующему хирургическим отделением Виктору Викторовичу Бушуеву, высокому седому мужчине с умным усталым лицом. К счастью, он сам дежурил в тот день и сам сделал Андрею операцию.

— Не буду скрывать, состояние больного тяжелое, сильное сотрясение мозга и открытый перелом правого бедра, — объяснил он. — Можете побыть возле него, но помните, больному нужен покой. Вот сестра вас проводит.

Андрей лежал в одиночной палате в самом конце коридора, куда совсем не доносился уличный шум. Сначала, когда Таисия подошла к кровати, ей показалось, что все уже кончено, настолько безжизненна, неподвижна была вся фигура, распластанная на постели. Зажав зубами платок, чтобы не разрыдаться, она села рядом на стул, не спуская взгляда с лица Андрея, мертвенную бледность которого еще резче подчеркивали белоснежные бинты. Таисия следила за его дыханием, и ей казалось, что ее собственное сердце не бьется, а дрожит где-то в груди. Но вот дыхание Андрея постепенно выравнивалось, делалось заметнее, глубже, и сердце Таисии в такт ему стало биться ровнее, спокойнее.

Андрей очнулся утром, когда сменились дежурные сестры. Глаза его долго блуждали по Таисьиному лицу, и чувствовалось, что он не узнает это лицо.

— Что болит-то, Андрюшенька? — трепетно спросила она, склонившись к нему.

Кто-то предостерегающе тронул Таисию за плечо.

— С ним сейчас нельзя разговаривать, — чуть слышно сказали у нее над ухом.

Таисия вздрогнула от этого прикосновения, узнав голос Ольги.

— Идем, тебе тоже отдохнуть надо. Всю ночь сидела ведь…

И то душевное участие, с которым Ольга произнесла последние слова, сразу обезоружило Таисию. Нервы ее не выдержали того чрезмерного напряжения, что выпало на их долю за эти сутки. Выйдя в коридор, она припала головой к плечу Ольги и разрыдалась.

— Оленька, милая! Что же теперь будет, что будет!

— Ну, полно, полно. Хорошо, живой остался. Врачи вылечат, — успокаивала ее Ольга. — А второй-то совсем. Тоже в мастерских работал, наверное, знаешь его? На операционном столе умер. Белобрысый такой.

Она увела Таисию в приемную, где не было сейчас ни единой души, попросила:

— Посиди, я сейчас одежду Андрея тебе отдам. Домой снесешь.

Через несколько минут она вернулась с вещами Андрея, завязанными в казенную простыню.

— Простыню обратно вернешь. Вот еще письмо в пиджаке было.

Таисия взяла из рук Ольги конверт, повертела в руках и, не отдавая себе отчета, неторопливо достала из него письмо, подчиняясь простому любопытству.

— «Здравствуй, Андрюшка!» — начала она читать вслух, потом вполголоса, и по мере того, как читала дальше, голос ее становился все тише и тише, переходя в шепот. Письмо выпало из ее рук.

— За что же мне такие адские муки? — застонала она, сжав ладонями виски.

Сразу вдруг стало ясно, почему Андрей последнее время задумчив был, почему в дом его не тянуло…

— За что, за что, господи? И все, все разом!

Потом, как бы не помня себя, выкрикнула:

— Не любит он меня, не любит!

До сих пор она жила лишь своими чувствами, своими желаниями, и желания и чувства других, даже самых близких ей людей интересовали ее постольку, поскольку соприкасались с ее собственными. Ей казалось, раз Андрей сам предложил ей пойти в загс, значит он хотел этого, а то, что он иной раз немного хандрил, проходило мимо ее внимания. А тут ей вспомнилось много мелочей, которые лишний раз подтвердили ее страшное открытие. Андрей, например, никогда сам первый не поцеловал, не обнял ее, ни разу не пошел с ней в кино, хотя она часто приглашала его.

Только тут Таисия по-настоящему оценила, как был дорог ей этот человек. Как она его любила! Приказали бы ей сейчас умереть ради его спасения, не задумываясь пошла бы на смерть, но узнать, что он любит другую женщину, после того, как ей, Таисии, было дано испытать всю глубину сердечной привязанности, — это для нее страшнее смерти, в тысячу раз страшнее.

— Да что у вас было-то? Толком скажи, — спросила Ольга, не зная, что делать, как успокоить ее.

— Все, все было! Чего уж тут, — отчаяние Таисии было так велико, что она не могла больше плакать и только монотонно покачивалась на стуле, продолжая сжимать ладонями виски. — Расписаться хотели. Не жить, не жить мне без него!

Ольга не утешала Таисию. Письмо и признание последней на многое открыло ей глаза. Значит, все-таки случилось то, чего она когда-то опасалась. «Ведь ты видела, видела, к чему клонится дело, — мысленно упрекала она себя, пряча письмо обратно в пиджак, — и отступилась. Не захотела портить себе нервы, горбатого, мол, могила исправит. А теперь вон что вышло…»

Искреннее, глубокое отчаяние Таисии убедило Ольгу в том, что та действительно любит Андрея. И Ольга, хотя по-прежнему не одобряла поступка Таисии, от души жалела ее. Она и сама перенесла много горя в своей жизни и сама до сих пор любила давно погибшего мужа. Это был веселый, жизнерадостный человек, и Ольга всегда думала о нем, как о живом.

В тридцатом году вышла она замуж за своего Сергея. Было им по двадцать лет. И жили они душа в душу. За десять лет ни разу не поссорились. Через год Ольга подарила мужу сына. Имя для первенца выбирали долго.

— Назовем Павлом в честь деда, — предлагала Ольга, но Сергей упрямо крутил лобастой светловолосой головой.

— Жизнь наша новая, и имена должны соответствовать, а Павлами всех царей звали. Мы такое имя придумаем, чтоб по нему сразу было видно, что за человек растет. Вот хотя бы Урал? — он расправил широкие плечи, грудь и гордо посмотрел сверху вниз на жену. — Чем плохо Урал Сергеевич? Главное, соответствует рабочему человеку.

Ольга уступила, имя, правда, не русское, но звучное.

— Теперь тебе сестренку купить, Урал Сергеевич, и полный будет семейный комплект! — довольно басил Сергей, играя с сыном после работы.

А работа у него была трудная — пильщик на лесозаводе, механизация примитивная, все вручную. Но Ольга никогда не видела мужа раздраженным, сердитым. Бывало, сама подойдет, когда он умывается, потрогает на спине рубашку — хоть выжми.

— Устал, Сережа? Две смены отбухал.

Он только улыбнется и обнимет жену крепко, крепко.

— С чего это я устал. Не на живоглотов робим, на себя, на детей наших и на все общество. Это понимать надо. Погоди Ольга, год, другой минет, заживем, хорошо заживем.

И такой он был Ольге особенно дорог.

После ужина он сам одевал сына.

— Айда на лекцию, Урал Сергеевич. Рабочему человеку сызмала к обществу и наукам надо привыкать. — И втроем они отправлялись на лекцию или в кино.

Чаще же на стол выкладывались старые потрепанные учебники.

— Без грамоты сейчас никак нельзя.

Учили сообща, подряд нужное и не нужное. Экстерном за семилетку сдали. Ольга потом на курсы медсестер поступила, а Сергей на курсы механиков. Жить бы им да радоваться. Но беда чаще приходит оттуда, откуда ее не ждешь. Шестилетний Уралка, ходивший в детский сад, заразился где-то скарлатиной. Ольга сама несколько дней не отходила от сына, но мальчик на седьмые сутки умер. Ни Ольга, ни Сергей места себе не находили от горя, и только рождение дочери немного утешило их. Девочка росла здоровая, спокойная. Снова жизнь вошла в свою колею. Сергей работал там же на лесозаводе механиком, заработок имел достаточный и премии частенько получал. В тридцать восьмом году на месте полуразвалившейся хибарки, доставшейся им в наследство от родителей, новый домишко поставили. А следом в семью вошло еще одно радостное событие: Сергея избрали секретарем партийной организации лесопильного завода. Ольга гордилась мужем и в то же время была им недовольна, целыми неделями на заводе пропадал. Днем иногда забежит проведать семью.

— Ну как, бабочки мои, соскучились без меня? — и тут же с дочкой возню поднимет.

— Ты хоть бы пообедал, — вздохнет Ольга. — Неужели все секретари не евши живут?

— Потерпи, потерпи, Оленька! — засмеется Сергей и встряхнет жену за плечи. — Наладим производство, тогда и обедать и ужинать дома будем… — только его и видели.

И на фронт Сергей ушел одним из первых.

— Не могу, душа горит. Не уберечь свое счастье за чужими спинами.

Ольга и сама знала, что не уберечь, и молча собрала мужа в ратный путь. Оставив дочь под присмотром соседей, Ольга одна провожала мужа. Она не плакала и лишь спросила:

— Сереженька, береги себя. Дочь у нас.

Но когда дали сигнал отправления, Ольга охнула и упала на грудь мужа. Он жадно целовал ее бескровные губы, глаза, руки.

— Славная моя! Хорошая… Вернусь я. Обязательно вернусь. Не может того быть, чтоб не вернулся. Мы с тобой только жить начали.

Но он не вернулся и даже не успел прислать с фронта ни одной весточки, и только две его открытки, написанные с дороги, хранила Ольга, как реликвии, а в середине зимы пришло извещение о его гибели.

С тех пор Ольга всю себя отдавала дочери и любимой работе. В них она находила свою радость, цель своей жизни. «Не на живоглотов робим, на себя, на детей наших и на все общество. Это понимать надо!» — вспоминала она слова мужа в тяжелые минуты, и ей казалось, что он по-прежнему идет рука об руку рядом с ней.

— Ну, вот что, — после долгих раздумий наконец решилась заговорить Ольга с Таисией. — Иди домой, отдохни. Сейчас самое главное, чтоб Андрей на ноги встал. Тебе много сил для того потребуется. Ни слезами, ни словами тут ничего не сделаешь. Ты сама должна во всем разобраться.

В декабре установилась ровная зимняя стужа. Хмурые, тяжелые облака, осаждавшие небо весь ноябрь, рассеялись, и заснеженные крыши старых домишек засверкали всеми цветами радуги в лучах бесстрастного холодного солнца, закурились белыми столбиками дыма, что медленно таял в тихом колючем воздухе. Угомонилась, успокоилась старуха-зима, сорвав первую злобу, и, уверившись в своей силе, задремала, пустив на землю внучку-снегурочку. Пусть позабавляется с ребятишками, в снежки поиграет.

К концу подходил старый год. На улицах Еланска запахло смолистой хвоей, и вездесущие мальчишки стайками носились по городу в поисках елок, разбрасывая под ноги прохожих, точно кусочки южного солнца, мандариновые корки.

Во всех магазинах царило предпраздничное оживление. Люди готовились к новому году, а Таисия по нескольку раз в день бегала через весь город в больницу отнести Андрею передачу и узнать новости о его здоровье. Первые полмесяца, пока Андрею было особенно плохо, она, взяв отпуск без содержания, ни на шаг не отходила от его постели. Но когда ему полегчало, как-то сам сказал:

— Ты бы не сидела около меня больше. Посмотри, сама на кого похожа стала.

— Как же ты один-то будешь? — испугалась Таисия. — Ни повернуться, ни подняться еще не можешь…

Но Андрей настоял на своем.

— Не маленький, спрошу, если что понадобится. Народ кругом. Лучше же мне. Нечего и беспокоиться.

Однако улучшение оказалось недолгим. Рана на ноге, с первых дней беспокоившая врачей, несмотря на все принятые ими меры, воспалилась и начала гноится. Температура то падала, то резко поднималась вверх. Андрей потерял аппетит, и Таисии возвращали каждый раз обратно все, что она с особой старательностью и любовью готовила для него дома.

— Да что же он ничего не ест? — тревожилась она.

Ей все казалось, что без нее за Андреем недостаточно хорошо ухаживают и что она сама сделала бы все гораздо лучше.

— Пусти, пусти меня к нему, хоть на минуточку! — выпрашивала она у Ольги в дни ее дежурства. — Может, со мной он и поест чего-нибудь.

И Таисии снова разрешили посещать Андрея, кормить его. Но это не принесло ей желанного успокоения. В ее присутствии Андрей делался еще более угрюмым, на все ее вопросы отвечал односложным «да» или «нет», но чаще, когда она приходила, притворялся спящим.

Ему было тяжело видеть Таисию, тяжело с ней разговаривать. Он не мог и не хотел теперь принимать ее заботы. Все его переживания сгрудились вокруг собственной болезни. И хотя врачи щадили Андрея, не высказывали ему пока своих опасений, он сам отлично знал, чем может кончиться подобное осложнение, и во всех своих несчастьях с болезненным раздражением винил только Таисию. Временами он даже ненавидел ее. Неужели она до сих пор ничего не понимает? Ведь из-за нее попал в эту нелепую катастрофу и останется вот калекой на всю жизнь… Разве теперь без ноги он вернется к Лине, даже если она его простит? Да и кому он вообще тогда будет нужен? Он настолько упал духом, что жизнь потеряла для него всякую цену.

Таисия видела, что ее присутствие тяготит Андрея и возвращалась из больницы еще более расстроенная и встревоженная. Работа валилась у нее из рук: то изнанку с лицевой стороной спутает, то правый рукав в левую пройму вошьет…

— Ну чего ты себя раньше времени изводишь? — на свой лад пробовала успокоить ее и Клавдия. Она тоже искренне желала приятельнице добра, но по своей природной глупости и легкомыслию, как всегда, говорила не то, что надо. — Теперь уж ничего не сделаешь. Пусть лучше помрет, чем хромой останется. Дом все равно тебе отойдет. Я у юриста справлялась.

— Мне бы твою красоту! — завистливо вздыхала она, потряхивая перед носом товарки крепко сжатыми кулаками. — Во бы где все мужики-то были!

За то время, что находился в больнице Андрей, Таисия как-то совершенно перестала думать о доме. Она хотела лишь одного, чтобы Андрей поскорее поправился и остался с ней рядом, и ради этого она согласна была на любые муки. Ведь у нее будет ребенок, его, Андрея, ребенок!

Вскоре после болезни Андрея Таисия приметила в себе некоторые изменения, но ничего ему не говорила, желая покрепче в том убедиться. И открытие это вошло сейчас в ее жизнь большой светлой радостью. Что бы ни случилось, никто уже не имеет на Андрея столько прав, как она, Таисия, а та — Лина и подавно. Что связывало ее с Андреем, одни лишь обещания. И она, Таисия, сделает все возможное, чтобы Андрей забыл ту девушку. У той все впереди, жизнь, любовь, молодость, а ей, Таисии, осталось цвести считанные годы. Она уже вряд ли сумеет полюбить кого другого. Андрей должен выздороветь, должен остаться с ней. Поэтому суждения Клавдии о случившемся только раздражали Таисию, и однажды, когда Клавдия вечером пришла к ней в роли утешительницы, та резко оборвала ее.

— Заладила сорока Якова одно про всякого. Дом… дом… дом… Да на черта он мне сдался без Андрея-то? Клопов в нем, что ли, разводить? — и запальчиво передразнила Клавдию, которой как-то открыла тайну. — «От ребенка избавься, пока не поздно!» Сама живешь день да ночь — сутки прочь и других с толку сбиваешь.

— Это я-то сбиваю? — в свою очередь возмутилась Клавдия, тараща на нее глупые темные глазки. — Сама ночь-полночь ко мне бежит, и я же виновата стала? Да плевать я на тебя хотела в таком разе! — зло сплюнула она и уже от двери крикнула: — Верно говорят, не трожь дерьмо… Сама же опять прибежишь.

— Не беспокойся, не прибегу, — заверила ее Таисия, закрывая за ней калитку, и с тех пор избегать стала приятельницу свою, хотя та не раз пыталась помириться. Таисия не держала сердца на бывшую наперсницу, а просто к ней охладела. При виде Клавдии невольно вспоминала, с каким душевным теплом и участием отнеслась Ольга к ее горю, и, сравнивая их, удивлялась про себя: «И как это я раньше не замечала, что у Клавдии одни шуры-муры на уме. Пустоцвет, как есть пустоцвет».

События последних дней постоянно заставляли Таисию оглядываться на свое прошлое, на людей, связанных с ним, и побуждали анализировать и их и свои поступки. Пока это было еще не прозрение, а лишь робкая попытка понять смысл жизни. Но вместе с размышлениями в душе Таисии все чаще и чаще стала появляться какая-то непонятная неудовлетворенность собственной жизнью, сомнения в правильности своих стремлений и целей. Часто бывает так: живет, живет человек и никогда не думает, зачем, для чего живет окруженный лишь узеньким мирком мелких личных интересов, и вдруг какое-нибудь событие, иной раз самое незначительное, словно молния ударит в эту сонную, поросшую тиной заводь его мыслишек и желаний, всколыхнет их, очистит и не даст уже опять заснуть, застояться…

За последнее время и Ольга замечала, что свиданья с Таисией угнетают Андрея и при случае осторожно посоветовала:

— Может быть, Тася, повременить тебе к Андрею ходить. Нервничает он. От того температура поднимается. С Бушуевым поговори.

Однако Таисия не спешила следовать этому совету, боялась Бушуева, вдруг запретит ей вовсе с ним видеться, а она еще ничего не сказала Андрею о ребенке, на которого возлагала теперь все свои надежды в отношении будущего. Она понимала, что своим признанием может сейчас окончательно все испортить, поэтому молча выжидала. Полегчает Андрею, и тогда она ему все выложит. Но Бушуев сам вызвал Таисию к себе.

Случилось это уже после нового года, когда солнце повернуло на лето, а зима — на мороз. Однажды в обед Таисия, как всегда, пришла в больницу. В коридоре ее встретила дежурная сестра.

— Виктор Викторович просил вас, как пойдете домой, зайти к нему, — сказала она.

У Таисии от страха ноги подкосились. Зачем это он ее вызывает, что скажет ей?

Накормив Андрея, она с сильно бьющимся сердцем постучала в кабинет Бушуева.

— Да, да! Войдите! — Виктор Викторович заполнял очередную историю болезни, но, увидев Таисию, отложил работу.

— Самочувствие вашего мужа внушает серьезные опасения, — начал он. — Если в ближайшее время процесс не локализуется, ногу придется ампутировать.

Таисия хоть и не очень разбиралась в медицинской терминологии, но что такое ампутация — знала.

— Неужели… Неужели ничем больше нельзя помочь? — спросила она срывающимся голосом и заплакала. — У меня есть деньги. Что надо, вы скажите. Я ни за чем не постою.

— Мы и так делаем все возможное, чтоб избежать такого исхода, — уверил ее Бушуев, постукивая по столу тонкими, выразительными пальцами. — К сожалению, не все еще зависит от нас. Судя по всему, больного сильно тревожат какие-то личные переживания. А они не только тормозят его выздоровление, но и помогают болезни развиваться дальше.

— Что же я-то могу? — заломив в тоске пальцы, плакала Таисия, стараясь поскорее выяснить, чего хочет от нее Бушуев.

— Вы самый близкий больному человек, — со спокойным доброжелательством перебил ее Бушуев и спросил: — Вспомните, не было ли у больного перед несчастьем каких неприятностей? Сходите к нему на производство, там узнайте, посмотрите дома, не скрыл ли он каких известий, писем. Мало ли что могло быть. В общем, надо немедленно выяснить, что его тревожит, что беспокоит.

Таисии не надо было доискиваться этой причины. Она знала ее с тех пор, как обнаружила письмо. Андрей тосковал о Лине. Но Таисия надеялась, что со временем вся эта его тоска пройдет, ведь время — самый лучший лекарь, и не думала, что душевное состояние Андрея может оказать на его здоровье такое влияние. И слова Бушуева ударили ее в самое больное место. Это, пожалуй, был самый сильный, самый жестокий удар из всех, что пришлось пережить Таисии.

Она отлично сознавала, что если кто и сможет сейчас помочь Андрею, так это только Лина. Но для этого ей надо дать знать о случившемся, а это значило добровольно отказаться от Андрея. Такая жертва показалась Таисии вначале просто невозможной. Зачем, для чего тогда жить? К тому же случайное упоминание Бушуева о письме, показалось Таисии намеренным и вызвало в ее душе сомнения: «Это, наверное, Ольга ему языком натрепала. Может, они нарочно сговорились в один голос петь, а Андрею на самом деле не так уж плохо. Вчера даже температура немного понизилась!»

Таисия не помнила, как оделась, как вышла из больницы и добрела до дома. Вернуться в мастерскую у нее не было ни сил, ни желания.

Первым ее порывом было сейчас же уничтожить это проклятое письмо, разбившее ее счастье, чтоб и следа от него не осталось. Нет, не будет она писать той девчонке. Если бы она любила Андрея, давно бы сама приехала узнать, в чем дело.

«Пусть лучше Андрей без ноги останется, чем уйдет к ней», — думала Таисия, разрывая конверт на части. Она сама согласна ходить за Андреем, как за маленьким ребенком, согласна выполнять каждую его прихоть, лишь бы он остался с ней.

Но здесь услужливое воображение с необыкновенной ясностью почему-то нарисовало ей вдруг образ безногого Тишки-пьяницы, что жил когда-то в Смоленске недалеко от родного дома Таисии, промышляя милостыней. Тишка передвигался на самодельной тележке от крыльца к крыльцу, отталкиваясь от земли руками, и гнусаво канючил: «Подайте несчастному копеечку на пропитание, Христа ради!» Затем он отправлялся в ближайшую чайную, куда мать частенько посылала Таисию за отцом, и пропивал там всю дневную выручку. Напившись до бесчувствия, Тишка засыпал где-нибудь под забором, жалкий, омерзительно грязный, и по его красному, в сизых прожилках лицу ползали мухи.

«А если Бушуев все-таки сказал правду, и Ольга тут ни при чем?» Таисия живо представила себе на месте Тишки Андрея и точно во сне начала собирать с пола обрывки письма. Положив их на стол, она долго думала свою нелегкую думу. Может ли она решать судьбу Андрея одним махом? А если после всего она вконец ему опротивит, тогда что? Тогда уж ничто не удержит его, даже ее красота, даже ребенок! А если и не бросит ее Андрей, будет жить из милости ради ребенка, сам же каждый день будет вспоминать ту, другую, и проклинать в душе ежечасно ее, Таисию, как она проклинает теперь своего первого мужа… А того хуже, начнет пить, гулять начнет? Разве этого она добивалась? Лучше уж тогда первой, самой отказаться от него. Она не хочет, чтоб на нее люди показывали пальцем: вот, мол, мужик бросил! Ведь она и сама кого хочешь бросит. Вот возьмет и уйдет от Андрея! Что, она не проживет без него, ребенка не воспитает? На работе ее вон как ценят, если попросит — и квартирой обеспечат. Профсоюз ее без внимания не оставит.

Мысль эта сразила Таисию своей суровой справедливостью. Она упала головой на стол и так замерла, точно смертельно раненная птица, поняв, что разлуки с Андреем ей так и так не избежать. Однако сердце Таисии не принимало еще того, что принял разум, и искало надежду, пусть слабую, но за которую можно было бы ухватиться. Может, после этого Андрей поймет, как она, Таисия, его любит, оценит то, что потерял, и захочет сам к ней вернуться. И тогда ей не придется дрожать за свое счастье каждую минуту, не придется бояться всяких девчонок. Смогла бы та, его Лина, решиться на такое, будь она на ее месте?

Аккуратно сложив на столе обрывки конверта, Таисия достала из комода конверт и тщательно переписала на него адрес Лины. Потом взяла чистый листок бумаги и села за письмо. Нечего откладывать, если уж решилась. Разом, разом вырвать из сердца болячку, чтоб не терзаться больше.

«Здравствуйте, многоуважаемая Лина, — начала Таисия и остановилась. Что же дальше-то писать? Может, все, как есть? Зачем девчонке голову зря морочить, пусть сразу правду узнает. Если любит Андрея, все равно приедет, а нет, так ему такая и не нужна будет. — Извините, не знаю вашего отчества, — продолжала Таисия, и ей казалось, что каждое слово она пишет кровью своего сердца… — Сообщаю вам, что Андрей два месяца как лежит в больнице. Попал в автомобильную катастрофу, и ему теперь собираются отнять ногу. А не писал он вам потому, что я сама того не хотела, надеялась забудет он вас, да, видно, ошиблась. Из всего этого понять должны, из-за чего все это произошло, и как Андрею сейчас трудно. И пишу я вам это не для того, чтобы разжалобить вас или оправдаться, не в чем мне перед вами оправдываться, я Андрея больше жизни своей люблю, а чтоб знали вы всю голимую правду и не попрекали его потом. Если вы его тоже любите, как сказано в вашем письме, которое я случайно нашла в кармане его пиджака, то сами догадаетесь, что дальше делать. Я мешать вам больше не стану. Остаюсь Таисия Рогова».

«Вот и все», — подумала Таисия, вкладывая исписанный лист в конверт. «А как же ребенок без отца будет? — тоскливой болью заныла в голове новая мысль. — Что, если все-таки сказать Андрею о ребенке. Может, эта весть обрадует, успокоит его, даст силы справиться с болезнью. Вот прямо сейчас, прежде чем бросить письмо в почтовый ящик, взять и пойти к Андрею. Ольга сегодня дежурит. Она пустит».

Спрятав письмо за пазуху, Таисия быстро оделась и снова побежала в больницу.

Шел уже десятый час вечера, и дверь в приемной оказалась закрытой. Но Таисия знала теперь в больнице все ходы. Она обошла здание и шмыгнула через служебный ход в вестибюль. Там никого не было. На вешалке белел чей-то халат, косынка, под ними шлепанцы. Таисия запихала свое пальто и валенки в шкафчик, подальше от глаз, натянула халат и, сунув ноги в шлепанцы, юркнула в коридор. Она опасалась одного, как бы ее не заметили и не вернули. В дальнем конце коридора, как раз против палаты Андрея, горела единственная лампочка под матовым плафоном, в остальной части царил полумрак. Таисия прошмыгнула мимо полуоткрытой двери процедурной, где оживленно шушукались две молоденькие санитарки, и, стараясь ступать как можно тише, направилась в палату. Здесь ее и увидела Ольга, вышедшая с грелкой в руках из ванной.

— Это кто же тебя пустил сюда? — удивилась она.

— Сама я, сама! — созналась Таисия, до боли в пальцах сжимая ее руку. — Оля, милая, поговорить мне с Андреем надо!

— Да ты с ума, что ли, сошла? — с раздражением зашикала на нее Ольга. — Другого времени не нашла? Полночь скоро. Завтра поговоришь, а сейчас не разрешу его будить. Весь вечер в жару метался.

— Ну хоть взглянуть только на него. Сил моих нет больше терпеть такую муку! Решилась я той девчонке написать, пусть приезжает. Может, и правда ему легче станет.

В голосе Таисии и ее огромных глазах было столько отчаяния, что Ольга невольно уступила.

— Ладно, пойдем.

Они на цыпочках зашли в палату. Андрей спал.

Ухватившись за Ольгу, Таисия через ее плечо с жадностью вглядывалась в лицо Андрея, желая отыскать в нем хотя бы малейший признак отступления болезни, и не находила. Черты его еще больше заострились, глазницы, обведенные синевой, запали, придавая ему неживое, пугающее своей неподвижностью, выражение. Таисия уверилась, что сообщение о ребенке не принесет Андрею пользы, и даже почувствовала некоторое облегчение от того, что сами обстоятельства воспрепятствовали их объяснению.

«Чужие люди ночей не спят из-за его здоровья, — вдруг подумала Таисия, — а я сама хочу его калекой сделать?»

Она, не отрываясь, продолжала смотреть на это самое дорогое ей в мире лицо, словно прощалась с ним и хотела запечатлеть в памяти каждую его черточку, каждую морщинку, и крупные редкие слезы медленно ползли по ее щекам. Сильное, глубокое чувство, так нежданно завладевшее ее сердцем, сделало ее жизнь целомудреннее и осмысленнее. Таисия больше не думала о себе. Она готова была на любую жертву, лишь бы спасти Андрея, поднять его на ноги. Ведь его радость — это ее радость, его горе — ее горе.

Прижимая руки к груди, где за лифчиком лежало письмо к Лине, Таисия, боясь разрыдаться, выбежала в коридор. На улице она спохватилась, письмо пройдет слишком долго. Да и зря она написала Лине правду, надо было просто попросить ее приехать, сами бы здесь разобрались, а то еще заартачится. Девчонки, они глупые, любит, да не поедет, а для Андрея каждый час дорог. И она побежала на почту отбить в Астрахань телеграмму: «Приезжай немедленно Андрей в больнице».