Что есть презентации — благословение, или же сущее проклятие нашего времени? Об этом я лениво раздумывал, когда приходил в себя после пирушки, устроенной в центре муниципальном культурном центре «Хоккайдо-Сибирь»… Или наоборот, «Сибирь-Хоккайдо», если я, конечно, не ошибаюсь. Приходил я в себя отнюдь не дома, а, черт возьми, в квартире, по супружеской терминологии, посторонней женщины. Само по себе это, конечно, было не так уж и плохо, учитывая тот момент, что Танька все еще находилась в командировке, но вот голова трещала, будто я выпил вчера не меньше литра неочищенного самогона.

Нет, конечно, я выпил, но относительно немного; да и повод был, что называется, лучше не придумать — Игорь Сорокин, мой компаньон, генеральный директор общества с конкретно ограниченной ответственностью, наконец-то добился для нашей фирмы статуса совместного предприятия… Не так-то просто было все это устроить, но Игорь молодец. Правильно он сделал, ничего, что теперь три четверти основных фондов будут принадлежать этому японцу, зато стабильность и надежность Игорь нам обеспечил… Но и горазды же эти азиаты русскую водочку кушать! Правда, не все. Годзи, ихний босс, по-моему, даже к рюмочке ни разу не приложился. Зато другие двое, как и сам представитель фирмы «Токида» в Новосибирске, как его… Сэйго Такэути, называвший себя русофилом и неплохо говоривший по-русски, глушили родимую не хуже, чем мы…

Пожалуй, оно все ничего, и не первая презентация с выпивкой случилась в моей жизни, надо надеяться, и не последняя, вот только то, что я отправился после нее не домой, стало, наверное, ошибкой. Но, принимая во внимание отсутствие Татьяны, вполне закономерной. И вообще — горбатого, надо полагать, действительно лишь могила способна исправить, да и то сомнительно. По крайней мере, проверять, насколько эта пословица верна, мне пока что не хочется.

Идти поутру домой, ожидая неминуемого и все же довольно привычного скандала, а по появлении пред очи пусть неформальной, но практической супруги выслушивать соответствующую случаю тираду — дело одно. Заведомо знать, что Татьяна появится не раньше завтрашнего вечера и потому идти спокойно, не испытывая угрызений совести — другое. Но когда подходишь к незапертой двери квартиры и обнаруживаешь следы приехавшей раньше времени супруги — это уже нечто совершенно особенное.

…Мое вынужденное знакомство с отдельными представителями милиции поневоле научило некоторым тонкостям поведения в подобных обстоятельствах. Заметив, что между дверью и косяком имеется неширокая щель, я не стал хвататься за ручку и врываться внутрь, а всего лишь аккуратно, через носовой платок (который надо было немедленно выбросить, поскольку пятна губной помады на нем как нельзя лучше уличали меня в прелюбодеянии), взялся за краешек дерматиновой обивки, чуть выступающий за габариты двери, и потянул на себя. Одного взгляда оказалось достаточно: посреди прихожей валялась одна из двух сумок — та, что поменьше, с которой Татьяна поехала в тот город, откуда мы не так давно были вынуждены слинять… Отсюда частично просматривалось все простое убранство кухни и единственной комнаты нашей квартиры, чистоту и порядок в которых ценой неимоверных усилий поддерживала моя «гражданская супруга». Но то, что я увидел сейчас, заставило подумать о справедливости закона неубывания энтропии — замкнутая система всегда стремится к хаосу. Проще говоря, состояние внутренней обстановки вызвало невольную о том, что во время моего отсутствия в доме устроила оргию ватага шимпанзе.

Я три раза крикнул «Таня!», ощущая похмельную боль в затылке. Тишина.

Новости, однако… Я взглянул на часы. Без четверти восемь. Пятница. Не тринадцатое, но денек явно еще тот… Зазвонил телефон. Дудки! Еще не хватало входить сейчас внутрь.

Но надо позвонить куда следует. Мобильник я себе не завел, хорошо понимая, что для женатого (пусть даже граждански) человека — это средство не связи, а привязи.

Соседи, живущие по обе стороны от нашей квартиры, уже убежали вкалывать на свои заводы, да и вообще — домашних телефонов у них пока нет… Вот разве что за четвертой из выходящих на площадку дверей кто-то сейчас находится…

Мне не очень хотелось звонить в эту квартиру: там жила полусумасшедшая дамочка лет тридцати пяти с такой же, как она, дочкой, зачатой явно после хорошей пирушки. Эта тетенька постоянно таскалась к моей жене, беря «на часок» то мясорубку, то шило, то еще какую-нибудь дребедень, которую потом не приносила обратно, и Танька, когда нужная вещь срочно требовалась в доме, посылала меня за ней к соседке. Та страшно радовалась моим визитам, но искала взятые вещи очень долго; то вставала на табурет, то нагибалась, заглядывая под стол, а ношеный халат застегивала лишь на среднюю пуговицу, и потому я волей-неволей обращал внимание на ее отвислую грудь и кривоватые ноги, чем соседка постоянно пыталась меня соблазнить. Если добавить к этому почти постоянный перегар, от которого можно было окосеть, находясь в сотне метров от нее, то ничего удивительного, что эти попытки всегда оказывались более чем тщетными. На подобное создание я мог бы залезть лишь после полугодового воздержания и принятых внутрь граммов шестисот-семисот.

Она оказалась дома, одетая, как всегда, в застиранный халат с минимальным количеством пуговиц. Перегара на этот раз я не ощутил. Мы поздоровались: я, соблюдая деловитость, она, как всегда, кокетливо.

— Позвонить можно? — осведомился я. — Не могу в квартиру попасть.

— Конечно, — откликнулась соседка (черт, как же ее звать-то?) и пригласила пройти.

— Здрасьте, дядя Андрей, — промяукала ее бедолага-дочь.

— Привет-привет, — рассеянно отозвался я.

— А я слышала, как к вам сегодня ночью приходили, — вдруг сказала девочка. Я насторожился.

— Ночью? — переспросил я. — Во сколько?

— Не знаю. Темно было. Я голоса слышала, потом что-то стукало.

— Ну, может быть, примерно, помнишь? В час ночи? В пять утра?

— Откуда я знаю, — развела руками девчонка. В свои без малого тринадцать лет она все еще училась в третьем классе школы для олигофренов и, насколько я знал, не умела определять время по часам…

— Ей это приснилось, — встряла мамаша. Она поставила телефонный аппарат на тумбочку и села рядом в кресло, закинув ногу на ногу.

— А вы сами ничего не слышали? — спросил я, стараясь, чтобы мой взгляд не падал на голые ляжки. Тем более, что смотреть на них с похмелья, да еще после проведенной бурной ночки с красивой и жутко страстной женщиной было тошно вдвойне.

Соседка повела плечами.

— Я хорошо сплю, — произнесла она, изо всех сил стараясь вложить в эту фразу двусмысленность.

Я промолчал и стал набирать номер. Разумеется, не 02 — там обычно долго копаются, а напрямую — нашего райотдела.

— Ограбление, — сказал я без долгих предисловий. — Частная квартира, адрес… И исчезла хозяйка… Говорит хозяин. Да. Фамилия моя — Маскаев… Мас-ка-ев. Да… Андрей Николаевич.

Когда мы уже несколько лет жили с Татьяной вместе, завод, где я трудился в отделе снабжения, стал понемногу испускать дух. Пришлось уволиться, вытрясти

из администрации немного денег, оформить загранпаспорт и, подобно тысячам себе подобных, мотаться за тряпьем в Китай. Через полгода я открыл «точку» на барахолке и купил подержанные «жигули».

Скоро начались наезды. Нет, не рэкетирские — с этой ордой я умел ладить, тем более, что у меня почему-то всегда было немало хороших знакомых среди местной гопоты. Словом, три шкуры «контролеры» с меня драть не стали, ограничились одной, да и то не в полной мере… На меня наехала моя бывшая жена Валя Лоскутова, на которой я когда-то имел несчастье быть женатым. Она раньше получала от меня не так много (сколько может зарабатывать в наше время простой инженер?!), но вдруг вспомнила про алименты и подняла бучу. Я знал, что она живет, не будучи расписанной, с породистым бультерьером и не слишком чистым на руку следователем, который катается на «форде» и совсем не торопится с усыновлением нашего с Валькой отпрыска, а посему сделал вывод, что моя бывшая супруга просто захотела «восстановить справедливость»… Лучше уж разрешала бы мне пусть изредка, но проводить время с сыном!

Через своего сожителя она добилась-таки того, чтобы меня однажды взяли к ногтю и заставили зарегистрироваться как частному предпринимателю. Что я и был вынужден сделать.

Как и следовало ожидать, мороки у меня стало больше, а денег меньше — козе понятно, что в нашей стране заниматься легальным бизнесом, не имея близких друзей в руководящем звене мафии и правоподавительных органов — дело дохлое. Валька могла радоваться — алименты, которые ей стали переводить, оказались раз в пять меньше тех отчислений, что я платил ей добровольно.

Словом, чем дальше, тем все увереннее я катился к разорению. Но свернуть бизнес окончательно и «эмигрировать» в Новосибирск мне пришлось по другой причине.

Меня принялись натурально выдавливать из города. Сперва какая-то скотина облила аккумуляторной кислотой еще не распакованное тряпье на складе, которое нужно было как можно скорее продать; потом она же (или, может быть, другая) перебила все стекла в машине, а после этого Таньку стали донимать анонимными звонками, угрожая насилием над ее личностью. С подобным я уже сталкивался, когда пытался посредничать в торговле медью, но сейчас за меня взялись куда как серьезнее. Я практически свернул бизнес, продал гараж и тачку, но эти сволочи не унимались; то камень в окно прилетит, то на двери напишут что-нибудь относительно моего пребывания на том свете в самом ближайшем будущем. А то и относительно Танькиного пребывания в тех же самых краях и в то же самое время.

Таню можно было понять; она многого натерпелась за те годы, что жила со мной: и длительные отлучки без объяснения причин, и нередкие выпивки вне дома, а то и неприятности из-за моих делишек… Пару раз она почти что застукивала меня на другой женщине, но, поскольку и сама, в свою очередь, не являлась ангелом с нимбом вокруг белокурой головки, то эта пара случаев как-то не оказала существенного влияния на наши дальнейшие отношения. Тем более, что как мои, так и ее походы «налево» со временем вроде бы прекратились. А незадолго до этих наездов мы даже подали заявление в соответствующую инстанцию, но так и не дождались результата — пришлось уезжать. Тем не менее, с той поры я настолько свыкся с мыслью, что у нас настоящая семья, что иначе, как женой, Таньку не называл. И плевать мне было на отсутствие свидетельства о браке.

Но по причине вышеупомянутых наездов я оказался для Тани очень опасным жизненным спутником, а посему, после долгих и тяжелых разговоров, было решено уехать. Причем обоим: расставание никак не входило в наши планы; слишком уж много соли слопали мы вместе… Что ж, я считал, что оценил подобный поступок по достоинству, хотя, если подумать, у Таньки, как и у меня, не было ничего и никого, что могло бы держать нас в этом городе подобно мертвому якорю.

Новосибирск я выбрал потому, что знал его неплохо — учился здесь в Водном институте на дневном отделении. Итак, однажды мы с Татьяной купили билеты на поезд и… Не знаю, пусть это звучит достаточно смешно, но в какой-то момент я понял, что чувствуют эмигранты, отправляясь в новые места. Во всяком случае, наши билеты тоже были взяты только в одну сторону.

— Так вас ограбили? — недоумение на лице этой курицы казалось вполне искренним.

— Похоже на то, — процедил я.

— А… Танюша? Она ведь куда-то уехала?

Танюша… Хотел бы я знать, где она сейчас находится…

Я молча пожал плечами и спросил:

— Вы имеете в виду — в командировку, три дня назад?

— Ну, значит в командировку… Наверное, когда я в понедельник, кажется, столкнулась с Таней на площадке. Я хотела попросить четвертинку хлеба в долг, но Таня явно куда-то спешила с двумя сумками сразу, на ходу извинилась и сказала: «Не сейчас, Зоя, мне надо бежать, машина ждет».

Зоя, значит. З. О. Я. — «Змея Особо Ядовитая»… И любопытная — обиделась, что Таня «не поставила соседей в известность насчет своей командировки». Но правильно, машина Татьяну ждала — это я тачку поймал, чтобы отвезти ее на вокзал; не в гортранспорте же трястись супруге менеджера?

— Вы случайно, не обратили внимания, никто к нам вчера не приходил?

Змея Особо Ядовитая потупилась, увидела свои голые ляжки и попыталась прикрыть их полами халата. Впрочем, от этого движения картина скромнее не стала. Скорее, наоборот.

— Не обратила внимания… Или просто не запомнила… Вы знаете, я иногда вспоминаю подробности не сразу. Может, ближе к вечеру вспомню.

Нет, соседку можно выносить только в малых дозах. Даже трезвую.

Я поблагодарил и поднялся.

— Милиция еще же не приехала, — заметила Зоя.

— Ничего. Встречу у подъезда, — сказал я, думая, успею ли добежать до киоска и купить пива. Водка вечером и шампанское ночью — не самый лучший в мире коктейль, даже если пьешь водку на фуршете с доброжелательными японцами, а шампанское — в постели с обворожительной переводчицей…

С Игорем Сорокиным я познакомился в армии. Он был моим «дедом» и обучал меня обслуживанию капризных сервомеханизмов пусковой установки, поскольку, по разумению комроты, именно мне Сорокин должен был сдавать дела, уходя на дембель.

Армейские традиции — дело суровое. Сорокин не скрывал своей радости, что на смену ему кидают не какого-нибудь горца-джигита, а недоучившегося инженера, который отличает аккумулятор от стабилизатора, но это не мешало ему время от времени проводить со мной «воспитательную работу». Однажды, уже ближе к его дембелю, я пообещал Игорю, что не поленюсь после службы приехать в гости и порвать его физиономию на британский флаг. Обещание свое я сдержал, но драка окончилась довольно быстро — моя злость за полтора года стала какой-то бледной, а Сорокину, надо полагать, тоже не слишком хотелось воевать. Посему мы хорошенько спрыснули встречу, да так, что нас обоих потом подобрала хмелеуборочная машина и доставила прямиком в вытрезвитель.

А когда мы с Татьяной приехали в Новосибирск, обменяв квартиру и начав все с нуля, новая встреча с бывшим сослуживцем во многом решила мою судьбу. Поначалу, правда, лишь в отношении работы. Игорь Сорокин, работая на Новосибирском химзаводе, отпочковал от вялодышащего предприятия кооператив, который с течением времени реорганизовал в закрытое акционерное общество. Нисколько не сомневаясь в успехе своего дела, он затеял производство всевозможных лаков и красок, что при тотальном дефиците в период конца перестройки позволило ему развернуться и даже открыть собственный цех.

Однако, его идея насчет выпуска фирменной продукции быстро закончилась пшиком. Рынок постепенно заполнился, и граждане с куда большей охотой покупали широко разрекламированную «Тиккурилу», чем почти никому не известную краску с торговой маркой «Коршун».

В то время, когда Игорь стал работать в убыток, я уже трудился в его фирме несколько месяцев. Мы оба пахали как негры на плантации, он — будучи генеральным директором, я — в качестве менеджера, и лишь изредка позволяли себе расслабиться за рюмкой чая — либо он приходил с женой ко мне, либо мы с Татьяной навещали квартиру Сорокиных.

Производство красок мы почти свернули и взамен стали реализовывать чужую продукцию. К сожалению, в торгово-закупочный бизнес мы кинулись поздновато, и если бы не случайно встретившаяся мне бывшая однокурсница, дело для фирмы могло кончиться плохо.

Строго говоря, однокурсницей моей Лена Кирюшина была всего лишь год, обучаясь в одной группе со мной судоводительской специальности. Впрочем, насколько я знал, Лена вовсе не горела желанием получить диплом инженера-водника, чтобы потом несколько лет стоять за штурвалом самоходной баржи в воняющей соляркой робе, или сидеть в прокуренной диспетчерской какого-нибудь грузового порта, расположенного у черта на рогах. Вообще, она собиралась поступить в университет на филфак и специализироваться по восточным языкам, но не добрала, кажется, всего лишь одного балла, а в «водник» поступила, чтобы не терять времени и заодно попытаться оказаться на практике в Амурском пароходстве — попробовать проникнуть, пусть ненадолго, в Японию или, хотя бы, в Китай.

Девчонкам несколько проще выкручиваться в период между школой и последующими занятиями — парни должны лавировать чтобы увильнуть от военкомата. Потому что если уж суждено загреметь в армию, то надо сделать так, чтобы это произошло не в самый неудобный момент… Я, кстати, в точности повторил скороговорку: лавировал, лавировал, да не вылавировал: в горьковский «водник» я попасть не сумел, потом удрал на Иртыш, а оттуда меня через систему рабфака направили в Новосибирск, откуда я и загремел-таки на срочную службу, не успев толком начать учебу на втором курсе… Что касается Лены, то не попав с первого захода в универ, она решила поступить в Водный институт, куда наплыв был не слишком велик — отсутствие военной кафедры и перспектива служить рядовым прельщала не многих парней-абитуриентов. Лена всеми правдами и неправдами попала на судовождение, где женского пола всегда оказывались считанные единицы.

В отличие от меня она жила с родителями, но познакомился я с ней в общаге, на дискотеке. Мы с ней тогда несколько раз потанцевали, потом я сделал попытку затащить ее в свою комнату, но Ленка сыграла в неприступность. Впоследствии я понял, что она тогда не играла — через пару недель я имел удовольствие услышать в постели ее девичий писк, плавно перешедший в женский. Удовольствие это было тем более полным, что до Ленки у меня не было ни одного подобного случая. Дальнейшие наши отношения были недолгими, но довольно бурными. Ейный папаша, сам напоминающий не то китайца, не то японца, полушутя-полусерьезно называл меня «зятьком», да еще я случайно услышал, как ее мама сказала кому-то: «Кажется, они нашли друг друга. Я слышала, что если у двух людей одинаковые глаза, то им будет хорошо вдвоем».

Не стану утверждать, что эта фраза меня сильно задела — связывать себя брачными узами мне тогда абсолютно не хотелось, но мы с Ленкой действительно были чем-то похожи друг на друга. Наши отцы имели явные азиатские корни.

Не знаю, Ленкина ли внешность тому причина, но, как я уже говорил, она увлекалась культурой стран Юго-Восточной Азии. Еще в школе Кирюшина изучала китайские иероглифы, знала несколько японских выражений и, казалось, понимала, о чем говорят между собой населяющие общагу немногочисленные корейцы и вьетнамцы. Поскольку мы тогда крепко дружили, то и я поневоле приобщился к отзвукам Ленкиного увлечения, а однажды даже притащил ей сувенир, который в свое время выклянчил у своего бати. Это была бамбуковая лакированная трубочка, видимо, довольно древняя, с выжженными на ее поверхности иероглифами. Отец говорил, что эту вещицу ему презентовал какой-то китаец, когда батя в молодости работал на судах Амурского пароходства и волей-неволей общался с коллегами-китайцами, ходившими по Амуру на утлых пароходиках, из которых практически все носили название «Ветер с Востока» и отличались только номерами. Вот капитан одного «Ветра с Востока» и подарил бате эту штучку в обмен на что-то исконно русское: то ли набор матрешек, то ли бутылку водки…

Я попросил Лену перевести иероглифы, но она сказала, что не понимает их начертания, а спустя какое-то время в наших отношениях что-то произошло — то ли ей перестало нравиться мое поведение, то ли еще что… Словом, мы начали то и дело серьезно ругаться, и Ленка порой более чем прозрачно намекала, чтобы я отстал от нее. Дело как раз шло к летней сессии, для особо успевающих студентов готовилась первая ознакомительная практика на судах с заходом в порты Японии (куда как раз и стремилась мадемуазель Кирюшина больше, чем кто-либо на потоке). Я же, находясь в некотором расстройстве, плохо отработал зачеты, с опозданием вышел на экзамены и даже завалил самый главный по тем временам — «историю КПСС». Ну, а с такими показателями я не то что на Японию — вообще на «ознакомиловку» не мог рассчитывать, и меня, как и других «отличившихся», закинули в так называемый «стройотряд» — всю летнюю навигацию я таскал на горбу мешки и ящики в Осетровском порту Ленского пароходства за гроши. И находил юмор только в каламбуре — пока Лена купалась в Японском море, я купался в Лене.

Потом меня забрали в армию, мы написали друг другу по три-четыре бестолковых письма, и все… На какое-то время я позабыл о существовании Лены Кирюшиной, возможно, даже и не узнал бы ее, даже столкнувшись нос к носу, но не зря говорят, что любое создание слабого пола никогда не забывает своего первого мужчину и при случае радо вспомнить грешное прошлое. И не только вспомнить.

К тому моменту, когда прибыли мрачные люди в милицейской форме, я уже частично справился с похмельным синдромом. Сержант по требованию старшего оперативника пригласил понятых, среди которых оказалась и Змея Особо Ядовитая, после чего мы все прошли внутрь квартиры.

Первыми в комнату заглянули милиционеры, но почему-то замешкались на пороге. Я попытался протащить свой взгляд через их плечи, и натурально обомлел: у дальней стены, привязанная к креслу и с обмотанной каким-то тряпьем головой, сидела женщина, находящаяся явно без чувств; судя по знакомой одежде, это была не кто иная, как Татьяна.

В конце этой зимы дела в фирме шли, прямо скажем, хреново. В какой-то момент я понял, что устал от бизнеса — я действительно не получаю кайфа от подобной сумасшедшей работы, а когда она к тому же перестает приносить ощутимый доход, поневоле затоскуешь по инженерским временам. С Танькой у нас после переезда начались свары и склоки. Там у нее имелись хоть какие-то подружки, здесь же она была вынуждена все свободное время пялиться на мою физиономию, на которой явственно читались два слова «денег нет». И, честное слово, я уже на полном серьезе подумывал сказать Игорю прости-прощай и приступить к работе либо на флоте, либо где-нибудь в снабжении.

… — Привет, — вдруг услышал я женский голос, когда стоял у прилавка в гастрономе и решал непростую задачу — сколько взять: сто грамм с закуской или сто пятьдесят со стаканчиком пепси.

— Привет. — Я озадаченно взглянул на красивую высокую незнакомку в норковом свингере и шляпке из того же меха. Она чуть заметно улыбалась.

— Не узнаешь, что ли? — последовал вопрос.

Ленка!!

— Извини, действительно не признал, — произнес я, глядя на нее с изумлением. Может, норковый мех сыграл свою роль, может, что еще, но даже имея перед глазами только лицо, я готов был поклясться, что со времени нашей последней встречи Кирюшина, и тогда отнюдь не дурнушка, чертовски похорошела. Передо мной стояла женщина в самом, что называется, расцвете.

Чем бы ни была вызвана тогдашняя размолвка двух не наживших ума тинэйджеров, сегодня казалось глупым выяснять отношения. Некоторым количеством времени мы оба располагали, а посему я похоронил мысль заглотить каплю крепкого в одиночестве, предпочтя бокал шампанского в обществе бывшей однокурсницы. Итак, из гастронома мы перебрались в кафе.

— Чем занимаешься в свободное от отдыха время? — поинтересовался я, глядя на прикид собеседницы. Инженеры и филологи, работающие по специальности, в меха не одеваются. Если только не находятся у кого-нибудь на содержании, но, если так, то какой смысл вообще работать?

Но Лена работала. И при этом по специальности.

— Перевожу с восточных языков, — произнесла она. — Вернувшись с практики, где, кстати, Японию мы толком и не видели, а большую часть времени проводили в машинном отделении по уши в мазуте, я поступила-таки в универ. Закончила. Опять съездила в Японию. Побывала в Китае, Корее… Теперь пристроилась тут при центре «Сибирь-Хоккайдо», так называемом «Японском доме». Новосибирск и Саппоро все же считаются городами-побратимами. Делегации приезжают иногда, спортсмены, фирмачи… Даю частные уроки детям из относительно богатых семей, тексты перевожу, в основном, инструкции к бытовой технике. Отдыхать, словом, некогда. Иначе конкурентки все заберут.

Я, в свою очередь, рассказал, что тоже бывал на территории «великого южного соседа», только при несколько иных обстоятельствах.

— Замужем? — как бы просто так поинтересовался я.

— Нет, — ответила Лена. — Я слишком ценю свободу и независимость, чтобы вешать на шею супруга. Работа мне нравится, и зарабатываю я достаточно. Выйдешь за богатого — станешь приложением к мужчине. За бедного… Зачем, спрашивается, делить свои доходы с кем-то еще?

— А если за равного?

— С равным я и без штампа в паспорте встречаюсь, когда сама этого хочу, — недвусмысленно ответила Лена. — А ты как?

— Я в разводе, — сказал я. И это было чистейшей правдой.

Еще пара-тройка вопросов и ответов, и мы, пожалуй, разбежались бы по своим делам, но Лена неожиданно сказала:

— Кстати, о птичках. Сейчас в город приехали какие-то интересные японцы, которые ищут, как я понимаю, свободные производственные площади. Ты, случайно, с легкой или пищевой промышленностью никак не связан?

— Связан, и даже очень. Правда, не совсем чтобы с легкой или пищевой, но все же…

— А с какой именно?

— У нас с компаньоном небольшая фабрика по производству краски. — Говоря это, я несколько кривил душой, потому что захудалый цех размером с пяток капитальных гаражей фабрикой мог назвать лишь человек с очень большой фантазией. Как у меня, например.

— Ух ты, так это, может быть, то, что им надо! Давай обменяемся визитками, а завтра ты перезвони мне… Или я тебе — кто раньше успеет: или ты переговорить с компаньоном, или я со своими японцами. О'кей?

— Какие могут быть разговоры… Значит, завтра?

— Да, где-нибудь в середине дня.

Я, конечно, ни в коей мере не надеялся, что из последующих переговоров выйдет что-нибудь путное, но почему ж не воспользоваться возможностью…

Лена взглянула на часы.

— Ну, мне пора, — улыбнулась она. — Думаю, еще встретимся.

Стрельнув напоследок в меня своими черными азиатскими глазищами, Лена умчалась — преподавать, переводить, или делать что-то еще в этом духе… До ужаса деловая женщина. А я заказал еще один бокал шампанского и почти залпом опорожнил его — у меня здорово пересохло в горле.

— Так, ну а вы сами где были? — старший опергруппы, майор милиции по фамилии Виноградников, буквально буравил меня своими близко посаженными серо-стальными глазками. Татьяна, уже пришедшая в себя, внимала.

Черт! Теперь я понял, что погорячился, решив связаться с органами. Надо было позвонить Игорю, чтобы он подогнал кого-нибудь из «братвы» — тем, по крайней мере, плевать, где я мог провести ночь. Не находился дома?.. Ну и что? Засаживал «левой» бабе?.. Имеешь полное право…

— Я поехал после презентации в гости, — начал я, поглядывая на понятых, которые, сидя в нашей квартире, проявляли неподдельный интерес к происходящему. Понятым, кроме Змеи Особо Ядовитой, накинувшей по случаю такого дела странного вида ферязь, был какой-то плохо знакомый мне мужик с первого этажа. Свинья, даже не разулся! Менты на работе — им нечего в тапочках по хате ходить, а этот, понимаешь ли, гражданский долг выполняет… С Зоюшкой на пару — ишь, уши развесили!

— В гости. Так, это интересно. И, если я правильно понял, остались в гостях до утра? Так?

— По форме — верно, по содержанию — нет.

Виноградников долго напрягал мозги, пытаясь сообразить, о чем это я.

— О чем это вы? — гаркнул он наконец.

— Извините, как вас по имени-отчеству? — вежливо осведомился я.

— Степан Леонидович…

— Степан Леонидович, если вас интересуют мои свидетельские показания, то я хотел бы поговорить без понятых. — Эту фразу я произнес достаточно твердо.

Похоже, Виноградников внял. Он, к величайшему сожалению развесивших уши понятых, перестал донимать меня вопросами не по существу, и обратился к одному из своих:

— Скоро закончите?

Видно было, что ему эта история не очень нравилась. Банальное ограбление (или кража — пусть следствие разбирается) плюс угроза жизни хозяйки квартиры… Да, новосибирской однокомнатной квартирой, как и прежней, владела именно Татьяна. На всяческую жилплощадь с момента моего развода с Валькой у меня не было вообще никаких прав — потеряв сдуру комнату на подселении, тогда я кантовался по общагам, а потом приблудился к Таньке, которая точно так же, как и моя бывшая женушка, выставила своего благоверного за дверь… Если уж я настолько «прекрасный» семьянин, которого Таня терпит не первый год, то представляю, за какое сокровище она в свое время выходила замуж.

Когда Виноградникову ответили, что почти все уже сделано, он достал бумагу и ручку и потребовал продиктовать список вещей, которые исчезли из квартиры. Мы с Таней нудными голосами стали перечислять, ужасаясь своему спокойствию: золотые украшения, доллары США на сумму девять тысяч сотенными (с указанием номеров купюр, которые на всякий случай я переписал — пусть только эти суки попробуют теперь потратить хоть одну бумажку!), газовый пистолет «вальтер», набор псевдоантикварного столового серебра… Вроде бы, все. Телик и видик, автоматическую стиральную машину и импортный унитаз воры с собой не унесли, а больше ничего ценного в доме у нас не имелось — не так уж богато живут менеджеры, как это иной раз себе представляют! У нас сперли буквально все сбережения, которые мы сумели сохранить после переезда в Новосибирск (правда, штуку баксов мы уже успели потратить с той поры, и теперь я страшно жалел, что не потратили и все остальные).

…После ухода милиции мы остались вдвоем в пустой квартире. Теперь можно было прибирать — все следы эти ищейки, по их словам, прочитали. Вопрос только в том — а что они, собственно, поняли?

Таня почти не разговаривала со мной — еще бы, такой стресс пережить! И она была совершенно уверена, что во всем виноват, как всегда, именно я, и больше никто. Конечно, она-то, приехав пораньше, летела домой как на крыльях, полагая, что я, как умная Маша, уже лежу в кроватке (при этом, разумеется, один!) и, посасывая большой палец левой ноги, вижу десятый сон.

Супруги! Никогда не возвращайтесь из командировок раньше времени, если не желаете неприятных сюрпризов!.. Имей место классический случай с посторонней женщиной, то тогда, возможно, все оказалось бы проще. Но представьте ситуацию, когда вы приходите заполночь домой, а дверь открыта, и в квартире вместо «гражданского мужа» орудуют два типа в темных колготках на головах, от такого с кем угодно стресс может случиться. Особенно, если вас тут же хватают, вяжут, заклеивают скотчем рот и обматывают лицо старыми домашними штанами… А тут еще и вполне понятная тревога за мужика — уж не валяется ли он, бездыханный, в ванной? Поневоле сознание можно потерять.

Где на самом деле валялся я в этот час, об этом Тане лучше никогда не узнать. Н-да… Походило на то, что нашу хату просто некоторое время «пасли», а когда дождались благоприятного момента, «бомбанули». Хозяйка в командировке, а хозяин, будучи подшофе, скорее всего, до дому просто не дойдет — угодит, например, в трезвяк, а то и в больницу — мало ли в городе дураков, что глумятся над пьяными!.. Правда, «дураки» ко встрече со мной уже вполне могли готовиться — зачем рассчитывать на случайность… Так что вариант с Ленкой спас меня от очень серьезных неприятностей.

Вот только Таня, что вполне справедливо, с этим вряд ли могла согласиться.

Господа иностранцы не погнушались прийти в офис фирмы «Коршун». Сперва, разумеется, они изъявили желание посмотреть на нашу «фабрику» и, пока Игорь возил их за город, на старую базу дорожно-строительной организации с незапоминающимся названием, где мы пытались развернуть производство, я сидел как на иголках, будучи уверенным, что люди из страны Восходящего Солнца, едва взглянув на древние емкости и измазанных краской работяг, чей перегар не в силах заглушить даже аромат растворителей, сразу же попросятся на свежий воздух, где поспешат распрощаться с генеральным директором этого вертепа, чтобы больше никогда в жизни не иметь дел с предприятиями, подобными «Коршуну».

Как ни странно, мои мрачные предположения не оправдались. Потомки самураев оживленно болботали, а Игорева физиономия так и лучилась радостью. Не знаю, что именно настроило японцев на оптимистичный лад, но именно с того мартовского дня дела у нас стали улучшаться. По крайней мере, на бумаге. Японская фирма «Токида» быстро прибрала «Коршуна» к рукам, выкупив контрольный пакет акций и заключив с Игорем какой-то хитрый договор. Я в подобных делах смыслю не слишком здорово, но Игорь бормотал что-то о серьезных нарушениях финансовой дисциплины, которые, как водится, помогли встать предприятию на ноги. Не прошло и двух месяцев, как азиаты заявили о желании буквально с потрохами купить нашу фирму (включая потроха генерального директора и потроха последнего подсобного рабочего). Игорь долго упирался, японцы настаивали, но компромиссный вариант со временем нашелся — мы должны были переименоваться в «Токиду-С», стать предприятием со смешанным (на три четверти японским) капиталом, где по-прежнему бы заправлял Игорь, но все шаги согласовывал с приехавшим в Новосибирск представителем фирмы господином Сэйго Такэути, довольно молодым человеком, очень даже сносно говорившим по-русски.

Излишне добавлять, что все наши переговоры велись через переводчика, а нашим постоянным толмачом стала Лена Кирюшина… И с ней я волей-неволей стал все чаще общаться и беседовать на темы, которые когда-то, в студенческие годы, интересовали и волновали нас обоих.

Потерянно слоняясь по квартире, мы еще раз проверили, что именно прихватили с собой ночные посетители, не забыли ли мы чего назвать Виноградникову.

Один из ящиков, в котором мы хранили свои безделушки (в основном, конечно, Танькины), явно подвергался досмотру. Но ворюгам вряд ли показались привлекательными обломки фарфоровых статуэток, тряпочные игрушки, бронзовый якорек и тому подобная дребедень. Все это, так же как и куча прочего барахла, было на месте. Впрочем, до меня потом дошло, что куда-то запропастился Танькин несессер, используемый в качестве походной косметички, но исчез ли он именно сейчас, я не мог сообразить… Пришлось спросить, и Таня сказала, что несессер находится в другой сумке, а сумка — в камере хранения на вокзале. И как будто не хватало чего-то еще…

Телефон молчал. Молчал и пейджер, что было весьма странно — обычно этот кусок дерьма только и делает, что пищит, бомбардируя меня всякой ерундой, включая Танькины напоминания, чтобы я не забыл пообедать…

— Тань, — позвал я, — давай хоть поедим маленько, я сейчас сделаю что-нибудь.

— Ты ешь, мне что-то не хочется, — голосом умирающего лебедя сказала Таня. Мне действительно было жалко ее чуть ли не до слез, вот только когда она спросит, а где, собственно, меня черти носили всю ночь, что я буду говорить?

— За хлебом надо сходить, — сказал я. — Ты пока…

— Послушай, — перебила меня Таня, — а ты-то сам, собственно, где был?

Этого следовало ожидать…

— Ну… Я малость перебрал на этой презентации.

— Ты меня не удивил. — Танька, умеющая мгновенно переходить от одного агрегатного состояния к другому, начала распаляться.

— И потом Саня Попов привез меня к себе, чтобы я не тащился через полгорода к нам на Учительскую, а немного очухался… А этот жук вместо того и сам еще тяпнул, да и меня угостил… Так я и продрых до утра у него.

— Этот Попов еще и пьет?

— Он и героин колет, — сердито отшутился я.

— Тьфу, — с чувством сказала Таня. — Что делать-то будем?

— Так уже все сделали, — сказал я. — Единственно, может быть, не в милицию надо было звонить, а братве… Я думаю, кто-то давно пас нашу хату, а тут видят, что хозяев дома не ожидается, они и… Залезть в пустую квартиру для опытного ворья — пара пустяков.

— Все равно правильно сделал, что в милицию сообщил. Кто их знает, вдруг это та самая твоя «братва» нас обчистила… Они еще и часы мои, что ты подарил тогда, у меня с руки сдернули… — У Тани в глазах появились слезы.

— Ладно, — сказал я. — Скоро вернусь.

Я схватил сумку и помчался вниз. Меня занимал не столько хлебный вопрос, сколько нечто другое.

Подойдя к ближайшему таксофону, я набрал домашний номер Игоря. Трубку взяла Ира, супруга генерального.

— А, менеджер! — узнала она. — Вы там что — соревнование устроили, кто кого перепьет? Сроду же такого не было, чтобы Игореха в брюках спать лег!

— Так повод же… Вчера договор заключили.

— Да знаю уж… Тебе Игоря? Вон он, встает…

— Привет, — сипло сказал генеральный. — Как здоровье?

— Среднее, — произнес я. — Ты как до дому добирался?

— Как Одиссей на Итаку, — мрачно сказал Сорокин. — Но при этом очень смутно помню… На частнике доехал, свою-то тачку пришлось там, возле «Японского дома» бросить. Но эти самураи гор-разды тоже кушать…

— Не все, — сказал я. — Их главный босс ничего крепкого, даже чая, по-моему, не пьет… Погоди, ты ведь уехал уже после меня?

— Да, ты же пошел Лену провожать. Сказал, что вернешься. А я потом смотрю, тебя нет, народ расходится, ну и решил, что ты домой уже поехал. И сам тоже двинул.

— Не помнишь, кто во сколько отвалил?

— Ну, босс вместе со своим холуем ушел сразу перед вами с Ленкой. Этот тип из областной администрации уехал следом за вами, потом, кажется, корреспондента унесли… Дольше всех Такэути сидел, он еще что-то переводить порывался Григорьеву, Пырьеву и этому, не знаю, кто он… Кидзуми его фамилия. Они там вчетвером выпили больше, чем все остальные вместе взятые. Вот они как раз дольше всех оставались, еще после меня сидели.

— А Мотояма?

— Этот, вроде бы, быстро набрался… Видно, наши дозы не для его организма, вот он и ушел почти раньше всех. А ты разве не помнишь?

Я пропустил этот эпизод, очевидно, потому, что именно в тот момент решил на все плюнуть и нарваться на приглашение Лены, которая в этот вечер очень странно и даже словно бы со значением на меня смотрела… Да, мне было не до того, кто именно из японцев в какое время покинул презентацию.

— Слушай, а Сашка Попов когда свалил и куда?

— Этот жук спер со стола бутылку водки и удрал домой — у него вечером, как всегда, сеанс одновременной игры.

Сашка Попов был личностью в «Коршуне», а теперь — в «Токиде-С» незаменимой. Хотя бы потому, что он лучше нас обоих разбирался в технологии производства лакокрасочных материалов. Правда, последнее время дело шло к тому, что он вместе с цехом и работягами мог стать ненужным, но сейчас звезда его восходила, особенно после того, как японцы посулили закупить и установить в цехе новую современную линию. Один имелся у Сашки недостаток — мужик малость повернулся на компьютерных играх, по-моему, на этой почве его и жена бросила. Злые языки утверждали, что она наставляла ему рога как раз в тот момент, когда Сашка в соседней комнате рубился с коварными монстрами из «Дума» или «Дьюка», напряженно глядя в экран дисплея, давя на клавиши и азартно хрюкая; плевать ему было на то, с кем жена, главное — не попасть под выстрел виртуального киборга…

Я сказал Игорю, что дома у меня серьезные неприятности, и вряд ли смогу сейчас выехать в контору. Сорокин помрачнел — он надеялся отлежаться до обеда, отправив вкалывать меня. Затем я сказал, что мне надо изобразить так, будто бы я поехал к Сашке, с ним выпил и у него же заночевал. Игорь тут же все понял и гадко захихикал, змей подколодный.

… Дозвониться до Александра вечером было достаточно проблематично — через воткнутый в телефонную розетку модем Попов часами бился с такими же, как он, фанатиками сетевых игр, но по утрам линия, оканчивающаяся Сашкиным аппаратом, как правило, отдыхала. Так оказалось и сейчас — Попов уже встал и, видимо, завтракал — речь его поначалу оказалась невнятной. У меня отлегло от сердца, когда я услышал голос нашего главного технолога.

— А, ждорово, Андрэ! Как вчера посидели? До дому-то все добрались?

— В том-то и дело, что нет… Саш, я потому и звоню. У меня большие неприятности. Ты не можешь в случае чего поддакнуть, что я будто бы заночевал сегодня у тебя?

— В принципе, можно… Только для меня ты скажи, где был на самом деле?

— На самом деле я был у бабы.

— Этого следовало ожидать, учитывая, как она на тебя смотрела весь вечер…

— Выходит, ты понял, у кого?

— Еще бы! Только зря ты это, наверное… Уйдет от тебя Танька, как от меня Люська, будешь сам себе жрать готовить…

— Зато тебе теперь никто не мешает хоть до пяти утра резаться в твои игрушки…

— И это тоже так… В любом событии есть положительные и отрицательные стороны, как сказал один мужик, у которого умерла теща и ему пришлось раскошеливаться на похороны.

— У тебя потрясающее чувство юмора, — заметил я, думая, что насчет похорон это он зря. — Только мне сейчас не до шуток.

— Догадываюсь. Неужели твоя взбрыкнула?

— Не совсем так, но надо принять превентивные меры.

— Понял… А что — она раньше времени приехала?

— Потом объясню, не по телефону, — сказал я. — До встречи.

— Пока, — растерянно сказал Саша.

Я положил трубку. Потом набрал номер Ленки. Длинные гудки…

Мне смутно казалось, что Ленка пользуется автоответчиком, но сейчас мне было не до размышлений на тему «почему не слышно пусть даже записанного голоса моей вновь обретенной подружки?» Меня больше занимало происходящее с Таней (и с нашей квартирой, но, принимая во внимание обстоятельства, в несколько меньшей степени).

Отсчитав гудков семь, я повесил трубку. Закурил сигарету и начал думать, что делать дальше, а думалось плохо. Но позвонить Ленке придется, пусть и позже.

— … Помнишь, ты мне показывал бамбуковую трубку с иероглифами? — спросила меня Лена, когда в наших напряженных переговорах с японцами возник небольшой перерыв.

— Какую трубку? — стал вспоминать я, и тут до меня дошло. — А, эту… Китайскую, да?

— У меня есть большие сомнения в том, что она китайская, — сказала Лена. — Наверное, она все же японская.

— Но батя уверял, что ему ее китайцы подарили.

— Ну, подарить-то мог кто угодно, только, судя по описаниям, такие амулеты носили в старину не китайцы, а японцы. Самураи. Принеси как-нибудь, покажи…

Потребовалось напомнить еще раз, прежде чем я начал поиски и кое-как нашел эту штуку. Лена стала ее разглядывать, и у нее слегка поднялись брови: — Да, это не китайское начертание… Это японское. Но очень-очень старое, так сейчас никто не пишет…

— Очень-очень? — переспросил я.

— Да, — сказала Лена. — Так в Японии писали, если я не ошибаюсь, в шестнадцатом или семнадцатом веке, не позже.

— Ты в этом так уверена?

— Традиционная японская каллиграфия «сёдо» — «путь письма» — является одним из видов национального искусства. Основных типов начертания иероглифов — пять. Здесь довольно характерная из этих разновидностей — «рэй-сё». Знаки, как ты можешь видеть, немного вытянутые и вычурные. Таким было начертание иероглифов в документах позднего средневековья, иногда оно применялось для буквиц. Не самый архаичный стиль, но и нельзя сказать, что современный — уже в семнадцатом веке он был вытеснен начертанием иероглифов в стиле «кай-сё». Писал, несомненно, мужчина. Женщины в те времена делали записи иначе, в виде «онна-дэ» — «почерк женской руки» — это, так сказать, предтеча слоговой азбуки-хираганы. Женщинам негласно рекомендовалось писать азбукой, мужчинам — иероглифами… Кстати, это не выжжено. Это какая-то особая тушь, содержащая едкий компонент, а сверху трубка покрыта лаком, сваренным из панцирей крабов. Типично японская штучка.

— Я поражаюсь твоей эрудиции… И что тут написано, если не секрет?

— «Храни меня, Аматэрасу-Оомиками»… Обращение к верховному синтоистскому божеству. И, похоже, подпись: «Дзётиин Тамоцу». Видимо, Дзётиин — это фамилия хозяина. Кстати, такие трубки-омамори могли использоваться как футляры для хранения каких-либо дорогих сердцу самурая вещей.

— Удивительно… Значит, внутри что-то может лежать? Как у крестоносцев — щепка от гроба Господня? Или как у странствующих рыцарей — волос любимой женщины?

— Ну, самураи не были столь сентиментальными, как европейские рыцари. Они хранили там письменные сведения о себе или еще каких-либо важных вещах. Но довольно редко. Если хочешь, проверь. Впрочем, мне кажется, ничего там нет.

Господин Годзи Токида (или, как они там у себя говорят, Токида-сан) разразился довольно продолжительной речью, поздравив всех присутствующих, имеющих отношение к как бы новорожденной фирме, выразил надежду на процветание хоккайдских красок на сибирской земле, пожелал всем русским и японцам мира и взаимопонимания, таких же, какие имеют место в предприятии со смешанным капиталом «Токида-С».

Если честно, то в глубине души я чувствовал не то что досаду или обиду, но нечто отдаленно похожее. Как бы там ни было, в «Токиде-С» решающее слово теперь будет за японцами; маркетингом и технологией командовать начнут опять же они, нам останется, в основном, «грязь»: закупка сырья, производство продукции, упаковка, отгрузка… Экологические и налоговые проблемы, само собой, тоже наши. Зато снимались проблемы «крыши» — человек по имени Акира Мотояма очень уж уверенно говорил о том, что только честный бизнес, без взяток и отчислений в криминальный «общак», станет теперь генеральной линией в деятельности фирмы… Не знаю, не знаю… Если бы этот Мотояма, уезжая к себе в Саппоро, забрал с собой наших пожарных, сэсовцев и прочих чиновников с рэкетирами, то ему, пожалуй, можно было поверить.

— Кто такой Мотояма? — шепнул я Игорю.

— Один из руководителей их службы безопасности, — ответил Сорокин.

— Интересно, как он собирается заменить собой нашу «крышу»?

— Черт его знает…

Дальнейший ход официальной части кое-что разъяснил на этот счет. Во-первых, Годзи являлся младшим Токида — его папаше, директору фирмы, незачем было покидать головной офис для переговоров в Сибири. Во-вторых, не Акира Мотояма должен был улаживать все неофициальные дела, а некто по имени Кэнро Кидзуми, в чьей должности я не разобрался, но к словам которого явно прислушивались все японцы, даже сам Токида. Все, кроме того же Мотоямы, казавшегося наиболее самоуверенным типом среди присутствующих иностранцев.

С ответной речью выступил Игорь. В сущности, он ничего нового не добавил к сказанному Токидой. Ленка по-японски трещала бойко, практически не задумываясь. «Самураи» слушали, кивали головами и выражали положительные эмоции. Все, кроме опять-таки господина Мотоямы. Этот тип мне совершенно не нравился, и я был очень рад, что не ему Токида поручил стать своим «наместником» в Новосибирске, а вполне приятному молодому мужчине лет тридцати плюс-минус несколько, по имени Сэйго Такэути. Он совершенно не нуждался в услугах переводчика, отлично владея разговорным русским, правда, почти не выговаривая букву «л»… Посему в его устах некоторые слова звучали очень даже курьезно. «Полка», например… Или «послать». Сам он просил, чтобы мы его называли Сергеем.

…Неофициальная часть презентации пришлась по душе как японцам, так и нашим. С некоторым удивлением я обнаружил, что «самураи» больше налегают на водочку, соленые огурцы и жаркое, нежели на сакэ и закуски из морепродуктов. Впрочем, когда я попробовал ихнюю «бражку» и закусил оную фаршированной кукумарией, то удивляться прекратил.

Труднее всех в плане выпить-закусить оказалось Ленке. Во всяком случае, переводить вслух с набитым ртом она и не пыталась, а поскольку ей приходилось говорить постоянно, то нетрудно понять, почему в ее тарелке практически не убывало. Уж не потому ли у нее такая изящная фигурка?

Я после третьей не преминул заметить это. Лене, похоже, комплимент понравился, и с этого момента я перестал обращать внимание на японцев и на моих сотрудников. Говорить с ней было трудновато — она все время оказывалась занятой, но разглядывать… Черноволосая, темноглазая, с тонкими холеными руками, она была одета в фиолетовую блузку, заправленную в черные облегающие брюки, и короткую жилетку без пуговиц. Эти брючки с застежкой на боку притягивали взгляды всех мужиков без исключения, и даже у японцев глаза становились круглыми как у котов, стоило Лене привстать или пройтись рядом со столом. Не буду врать — в одежде стиля «хочу прям щас» Ленку я никогда не видел (впрочем, на ней и скафандр выглядел бы неплохо), но сегодня Кирюшина впервые оделась столь вызывающе. И, если она — сознательно или нет — нарывалась на приключение с моим участием, то ее усилия не могли пропасть втуне. Если кто и пропал, так это я.

Хотя даже и не именно сегодня. Еще во вторник я так, чтобы услышала Лена, сказал, что Татьяна укатила на неделю в командировку. Но вчера и позавчера дел оказалось столько, что ни мне, ни ей, видимо, было не до глупостей. А вот сегодня…

Презентации, тем более когда собираются деловые люди, обходятся без танцев, просмотра кинофильмов в полутемном помещении и других подобных мероприятий, повышающих уровень адреналина и прочих гормонов в крови. Поэтому подержаться за Ленкину талию мне удалось лишь разок — когда я сопровождал ее в курилку — она почти не курила, лишь изредка баловалась дамскими сигаретками. При этом у нее даже вредный процесс курения, зачастую вульгарно выглядевший у большинства женщин, смотрелся эротично. Губы мягко обхватывали фильтр, щеки, помогая делать неглубокую затяжку, слегка западали, образуя маленькие ямочки, затем сигарета за временной ненадобностью удалялась, ротик, выдыхая дымок, приоткрывался и при этом между губ почти намеком показывался кончик розового язычка… Губы покрывала помада коричневатого оттенка, но этот цвет, как ни странно, очень даже шел нашей переводчице.

— Ну что же, поздравляю, — сказала Лена. — Желаю успехов. Кажется, вы добились всего возможного.

— Не знаю, как отблагодарить тебя, — произнес я искренне. — Ведь во всем этом твоя заслуга.

— Это моя работа, — сказала Лена. Сигаретка, губки, дымок, язычок…

— Я так думаю, что устроить для нас встречу с японцами все же несколько выходило за рамки твоей работы.

— Ну, в общем, да. Но, с другой стороны, чем дольше делегация здесь пробудет, тем больше я заработаю. Но если это тебе помогло, то я тоже рада.

Сигаретка, губки, дымок, язычок…

— Все равно я тебе обязан, — настаивал я. — Хотя бы шампанским и шоколадом…

— И несколькими бутербродами, — вдруг сказала Лена. — После этих презентаций и фуршетов я всегда страшно хочу есть… И устаю. А мне же никто не готовит.

Н-да, в ход уже пошли более чем прозрачные намеки.

— Надеюсь, самураи нас скоро отпустят, — произнес я.

— Хорошо бы…

— Вот тогда я тебя и угощу бутербродами.

В общем, так и получилось: самые главные из японцев уехали в гостиницу, разошлись и наши официальные лица, развлекаться же остались те, кто был не дурак выпить, а функции толмача взвалил на себя наш японский компаньон Такэути, который не меньше того же Игоря уважал «огненную воду» сибирского разлива… Если бы не Ленка, то и я, пожалуй, остался бы в центре «Сибирь-Хоккайдо» до тех пор, пока на столе не кончилось бы горючее, но я полагал, что в доме переводчицы меня ждет куда более интересная программа. И я не ошибся.

Вот только какой кретин придумал, чтобы вслед за вечером наступало утро?

Купив полбулки хлеба, я направился домой. Подойдя к двери, вставил ключ в замочную скважину и повернул. Толкнул дверь и увидел, что Таня, вроде бы, немного пришла в себя: стала распаковывать сумку, поставила чайник…

— Как же теперь быть без заначки? — безнадежно спросила Таня, когда мы сели пить чай.

Я не преминул напомнить, что номера купюр догадался переписать, и что если кто попытается потратить или поменять наши банкноты, то неминуемо спалится.

— Ну конечно, ведь это была моя идея, — заявила Танька. — Сам-то ты не догадался бы это сделать.

Я промолчал, помня слова бессмертного Ходжи Насреддина: «Кто спорит с женщиной, тот сокращает свое долголетие».

— Надеюсь, больше ничего они не утащили? — произнесла Таня, когда мы закончили чаевничать.

— Вроде бы, нет. Только трубку эту японскую найти не смог — она вроде уже давно куда-то задевалась. Ты бы пошарила в своих безделушках…

— В «безделушках», — фыркнула Татьяна, открывая дверь в ванную, вернее, в совмещенный санузел. — Ну никакой памяти нет у тебя, Маскаев! И вообще — это у тебя безделушки, вроде этих дурацких якорей, а у меня…

Таня зажгла там свет, и в квартире повисла глубокая тишина. И, как я сразу понял, зловещая.

И не ошибся. Через секунду Таня повернулась ко мне с ужасным выражением лица, ее голубые глаза стали свинцово-серыми, как грозовые тучи, что мечут молнии по шалопутным бесам.

— Это что? — свистящим шепотом произнесла она. У меня мгновенно пересохло в горле. Идиот! Какой я все-таки идиот!

Таня брезгливо, двумя пальчиками, держала мой носовой платок, который я каким-то уму непостижимым образом умудрился обронить на пол ванной. Платок был перемазан чем-то коричневато-алым, но это была отнюдь не краска фирмы «Коршун» или даже «Токида-С», это были пятна губной помады, при этом такого цвета, который Таньке, от рождения почти нордической блондинке, даже в кошмарном сне не пришло бы в голову испробовать на себе.

А кроме помады — чужой, платок содержал еще и следы спермы — моей, в чем Танька смогла бы убедиться, если бы вздумала провести экспертизу.

— Значит, у Сашки Попова ночевал. — В голосе Татьяны звучал неописуемый гнев. — Ты, козел, всю ночь с кем-то трахался (глагол она впервые на моей памяти употребила другой), а я сидела связанная, с твоими вонючими штанами на лице и голос срывала, пытаясь хоть что-нибудь крикнуть… Ох и сволочь же ты, Маскаев! Сволочью был, сволочью и остался. Убирайся из моего дома, поддонок.

Я готов был поклясться, что Таньку разозлил не столько факт моего похода «налево» после долгого затишья, сколько то обстоятельство, что она оказалась не в самой, мягко говоря, приятной ситуации в то время, когда я действительно получал несказанное удовольствие. Мне не привыкать сочинять наспех кучи каких угодно правдоподобнейших историй, но Таня не дала мне даже и рта раскрыть.

— Убирайся! Ты слышал?!

И она швырнула мне под ноги предательский платок.

Отливающее перламутром при неярком свете ночника лицо Лены я деликатно вытер своим платком.

— Понравилось? — мягко осведомилась она.

— Понравилось — не то слово, — честно произнес я, подтаскивая сигареты. — По-французски у тебя получается лучше, чем по-японски. Во всяком случае, не хуже.

Несмотря на то, что в постели как таковой мы еще оба не оказались и даже не успели толком раздеться, но уже сумели отбабахать бурную прелюдию к дальнейшей игре. Я про себя решил, пусть будет что будет, но часа и даже двух мне нынче мало — подобного наслаждения я не испытывал по меньшей мере лет пять. Останусь-ка я до утра, тем более, что и Лена желает того же.

Собственно кровати в квартире Лены не обнаружилось. Эта эксцентричная особа, оказывается, настолько вжилась в японские обычаи, что спала на полу, правда, на широченном и довольно мягком матрасе. И вообще, всяких сувениров и атрибутов Юго-восточной Азии здесь хватало. Узкоглазые куклы, маски, какой-то соломенный жгут… Панно, несколько фривольное при этом — свирепый воин с двумя мечами на поясе как будто обнюхивал полуголую девицу.

— Интересно? — спросила Лена. Она, в одной блузке, развалилась в кресле и тоже покуривала. — Эту картину в стиле школы «суйбоку» мне подарил в прошлом году один японский поклонник…

— Как? С какого боку? — на самом деле не врубился я.

Лена засмеялась.

— Так называется традиционная японская графика… Вернее, одна из ее древних разновидностей.

— Так это очень старая картина?

— Нет. Этот парень заказал сюжет художнику, а потом прислал картину мне на память. А изобразил он, если хочешь знать, себя и меня… А вот подпись иероглифами: «Хигаси, самурай твоего тела».

— Гм, — только и мог сказать я.

— «Самурай» по-русски значит «доблестно служу». Вроде как «рыцарь». Впрочем, смысл этой подписи на наш язык адекватно перевести невозможно.

Если честно, то иероглифы всегда вызывали у меня чувство, близкое к отчаянию, поскольку я хорошо понимал, что никогда в жизни не смогу запомнить пусть даже пяток. А ведь они и читаются, бывает, совершенно по-разному… Тогда, на первом курсе института, я слышал от Ленки, что такое разночтение, особенно имен и фамилий, приводит к совершенно невозможным для европейских языков каламбурам, и поинтересовался, что получится, если записать иероглифами наши фамилии. Но тогда Лена не могла с ходу сделать такой сложный лингвистический анализ, а я, признаться, забыл напомнить.

— Ты не помнишь, я как-то спрашивал, можно ли найти смысл в наших фамилиях, если написать их по-японски?

— Помню, — неожиданно сказала Ленка. — Со мной очень просто: моя фамилия практически также и читается: «кирю-шина», и имеет очень конкретное содержание: «временно живу здесь и кокетничаю».

Я промолчал, думая, что хорошо, наверное, получилось в свое время, когда мы расстались. Вероятно, жить с такой экзальтированной женщиной оказалось бы еще труднее, нежели даже с Валькой-стервозой…

— А ты читаешься так: «ма-су-кайфу».

— «Кайфу»? Мне это нравится. Люблю, когда по кайфу…

— В переводе — «морской ветер»… А первые два слога означают «злой дух» и «мель». Вот и получается, Андрей, что ты — злой дух, севший на мель где-то на морском ветру.

— Сиживал, случалось… Только на реке, и вообще никакой я не злой.

— Охотно верю. — Лена погасила сигарету и стала расстегивать пуговицы своей блузки. Я не отрываясь следил за ее движениями, и вдруг мой взгляд переместился на эту самую «суйбоку». Неожиданно я ощутил что-то напоминающее примитивную ревность:

— Вот этот значок, похожий на паука, и означает имя Хигаси?

— Ну и ассоциации у тебя… Вообще, да, его имя записывается одним иероглифом.

— И этот самурай действительно служил… Твоему телу?

— Всякое случалось, — неопределенно произнесла Лена. По идее, у меня должна была пропасть охота к дальнейшим вопросам, но сейчас почему-то все произошло наоборот.

— У тебя, наверное, хватает поклонников среди японцев?

Лена перестала расстегивать блузку.

— Если ты об этом, то в моей квартире действительно бывали японцы. Только ты меня за гейшу не держи, я этим за деньги не занимаюсь…

— Ты что, и в мыслях не было. — Говоря это, я, надо сказать, врал, ибо действительно решил, что Ленка еще и валютной проституцией между делом балуется… Отдельная квартирка, пусть даже доставшаяся ей по наследству, меховая шубка… А хотя бы и так — мне-то какое дело до этого? Но все же спросил: — А неприятности по этому поводу не могут возникнуть?

— А от неприятностей у меня — вот, — Лена показала на соломенный жгут. — «Симэ-нава», против несчастий и всяких бед. Вроде подковы у нас, только надежней.

— И ты в это веришь?

— А он помогает, независимо от того, веришь ты или нет.

Нет, Ленка коренным образом изменилась со студенческих времен. Она стала не просто загадочной, а прямо-таки непостижимой… Рядом с соломенным жгутом висела цветная фотография довольно крупного формата — госпожа Кирюшина в роскошном кимоно, очевидно, чисто японского происхождения… Надо признать, оно ей идет даже больше, чем сегодняшний наряд.

— Твое?

— К сожалению, нет… — с явной неохотой сказала Лена. — Это я в Токио зашла в магазин, где торгуют почти исключительно национальной одеждой. Примерила, но брать не стала. Жутко дорого, но главное, что побоялась разочароваться — все они невероятно красивые, и если уж брать, так не меньше десятка…

К этом моменту я почти протрезвел, но очень хотелось пить, и я, слушая Лену, открыл вторую бутылку «шипучки».

— Да, если что, у меня еще шампанское есть, — сказала Кирюшина. Я невольно посмотрел в сторону тикающих часов, показывающих полночь.

— Ушел поезд? — в голосе Лены я услышал легкую насмешку, которая мне не очень понравилась, но я решил ее проигнорировать.

— А, гулять так гулять, — отозвался я. — Харакири мне делать некому — я же говорил, что Татьяна приедет только в субботу утром.

— Харакири человек может сделать только сам себе, — с неожиданной серьезностью произнесла Лена. — Кстати, если будешь общаться с японцами, не упоминай об их традициях просто так, всуе и не понимая сущности.

— Так харакири — это ведь архаизм… Со времен второй мировой, по-моему, только один случай в Японии был — какой-то писатель решил протест таким образом выразить.

— И все-таки. Если хочешь, чтобы японец к тебе ровно относился, не лезь в материи, которых тебе не понять…

Я немного обиделся.

— А чего тут понимать? Это же идиотизм — таким образом жизнь кончать. Застрелиться куда проще…

— Кстати, сами японцы очень редко употребляют слово «харакири». Этот ритуал называется «сэппуку» и с обычным самоубийством, как его понимают европейцы, не имеет ничего общего. Просто японский дворянин в какой-то момент осознавал, что, согласно особому кодексу чести, к слову говоря, писанному, его душа не имела больше права, возможности… По-японски это звучит вернее… Находиться в теле. Разрезая кинжалом живот, дворянин открывал «вместилище души», а секундант, чье присутствие было весьма желательно, отрубал ему голову, и не для того, чтобы человек меньше мучился, а чтобы душе было легче отлететь…

— А как же приходилось подлому сословию? — Я попытался поерничать, но не получилось. Мой вопрос прозвучал недвусмысленно и серьезно.

— Ну, кастовая иерархия в Японии до сих пор существует. Но ритуальные самоубийства совершали не только мужчины-дворяне. Правда, другими способами.

— Неужели и женщины тоже?

— Всяко бывало. Но японки такое харакири не делали; женщинам предписывались другие способы. Вот в Камбодже — да. И еще там было поверье, что если женщина, будучи примерно на пятом месяце, при этом вытащит из себя ребенка и отдаст его своему мужчине, то в качестве амулета подобный подарок сделает обладателя совершенно неуязвимым. Для европейцев все это жутко, просто немыслимо, для азиатов — пусть не повседневность, но действия вполне допустимые и объяснимые. А в Китае…

— Послушай. — Меня эта лекция стала несколько угнетать. — Может быть, хватит о смертях? Неужели это самая лучшая тема для сегодняшнего вечера?

Лена поднялась с кресла, подошла ко мне и присела рядом на корточки, положив руки мне на колени: — Я, наверное, действительно слишком глубоко погрузилась в свой Восток. Но там все очень отличается от того, к чему мы привыкли здесь. Смерть, секс, рождение там считаются явлениями обыденными и лишенными греховности. Просто одна форма сущего переходит в другую, и ничего более, за исключением, конечно, улучшения или ухудшения кармы. Понять это не все могут и не все хотят.

— А ты?

— Я стараюсь.

— И ты на полном серьезе пытаешься почувствовать себя японкой? Или камбоджийкой?

— Конечно, нет, — вздохнула Лена. — Просто я иногда жалею, что не родилась там.

Нагнав на меня тоску, Ленка и сама загрустила. Не знаю, как это принято у азиатов, но у нас выручать ситуацию в таких случаях должен сермяжный мужик.

— А если не секрет, кто лучше: наши или японцы? — спросил я, протянув руки к последней нерасстегнутой пуговице Лениной блузки.

Это был удачный ход. Глаза молодой женщины задорно заблестели.

— В настоящий момент лучше — ты.

Да, это действительно был удачный ход.

Сашка Попов иногда бывает прав: хоть и видит он перед собой при любых обстоятельствах лишь экран монитора, но прогноз его оказался близким к истине. С Танькой мы, конечно, не расстались, но пищу мне пришлось какое-то время готовить самому. Повторять произнесенное в запальчивости «убирайся!» она не стала. Понимая, что глупо требовать от меня безоговорочной верности, коль скоро еще на ранней стадии нашего знакомства мы пообещали друг другу обходиться без взаимных упреков и прочей ревности, решив, что наши отношения будут относительно свободными, Таня просто выволокла из-за шкафа раскладушку и предложила мне на ней располагаться.

Хозяйство и постель врозь — через это мы уже проходили, причем раза три, из них дважды — по причине именно моих фокусов. Но сейчас дело казалось более серьезным, чем обычно.

А с Ленкой тоже обстояло не все просто — я объяснил, что не могу пока продолжать наши встречи по причине, которую не стал скрывать; вероятно, это было не лучшим выходом, но, по крайней мере, честным. Лена тем не менее обиделась. Наверное, она не считала, что ренессанс нашей интимной связи можно ограничить лишь одним разом, но теперь, когда я подробно объяснил ей сущность наших с Татьяной отношений (а я ведь и раньше не врал, что мы с ней живем, как муж и жена), Лене открылась более полная картина… И при последующих встречах у нас в офисе я больше не замечал ни игривой улыбки, ни стреляющих глазок. И вообще, за ней вдруг начал приударять Сашка, хоть и не очень активно. Но протестов с ее стороны не последовало — поддразнивает меня, не иначе.

Совет Ленки насчет того, чтобы не бахвалиться поверхностным знанием японских обычаев, я запомнил. Сэйго, которого, как он и просил, стал называть Сергеем, это оценил, и уже к концу первого дня совместной работы я как-то и забыл даже, что Такэути — гражданин иностранного государства. Конечно, о дружеских отношениях говорить было более чем преждевременно, но скоро мы во время перекуров стали разговаривать о вещах, не имеющих отношения к делам фирмы, и перешли на «ты». Тем более, что Сэйго был старше меня всего на каких-то три-четыре года.

Рассказал я ему и о том, как нас обворовали в ночь после презентации. Такэути почесал затылок, покрытый длинными волосами.

— Надо сказать об этом Мотояме или Кидзуми, пока они здесь.

— А смысл?! Они же не будут проводить своего расследования! Кто им даст возможность что-то предпринимать?

Сэйго странно улыбнулся:

— Ты теперь наш сотрудник, и фирма должна тебе помогать.

Вот так, ни больше ни меньше. Я — сотрудник японской фирмы, а, значит, должен и работать, как японец… Без выходных и отпусков.

Но самый большой сюрприз ждал меня в конце трудовой недели, в пятницу утром. Я собирался на работу, Танька — тоже, когда зазвонил телефон. Трубку взяла она и, что-то там услышав, протянула ее мне.

— Тебя, Маскаев.

Ее голос нисколько не потеплел за время, прошедшее со дня скандала, хоть я и полагал, что скоро все утрясется.

— Алло? — сказал я.

— Вы Маскаев Андрей? — послышался незнакомый мужской голос. И довольно суровый при этом.

— Да, это я.

— С вами говорят из РУОП.

— Откуда? — Черт, этого еще не хватало.

— Из регионального управления по борьбе с организованной преступностью. Я — подполковник Владимир Панайотов. Вы можете прямо сейчас подъехать к нам?

— У меня рабочий день…

— Постарайтесь отпроситься. У вас все же не пропускной режим, да и должность имеете высокую.

Так. Они уже достаточно много про меня знают. Интересно, чем все это пахнет?

— Я постараюсь подъехать, — сказал я обреченно.

— Очень хорошо. Знаете, куда?

— В курсе…

— На вахте скажете, что вы — ко мне. И вот еще что. Об этом звонке никому не говорите. Не сообщайте, что вы едете к нам. Дело серьезное. Понимаете, да? Даже жене.

— Я понимаю…

— Жду вас. — И подполковник Панайотов положил трубку.

Видимо, я выглядел довольно растерянно, потому что Таня не удержалась и спросила меня:

— Что-то случилось?

— Вроде того… Мне сейчас нужно кое-куда съездить. Буду у Игоря отпрашиваться.

— Вечно ты попадаешь в какие-то истории, Маскаев, — вздохнула Танька. — Почему ты у меня такой брандахлыст, а?

Ну откуда же я мог это знать?..

Внешность подполковника Панайотова никак не соответствовала его суровому голосу: руоповец чем-то напоминал артиста Евгения Леонова в роли лже-Доцента из известного фильма. Конечно, внешность — штука обманчивая, и все-таки я никак не мог проникнуться серьезностью того дела, о котором мне толковал Владимир Витальевич.

— Вот смотрите, Андрей… — Этот снимок сделан там, в Саппоро. Вот он, ваш Токида вместе с Мотоямой, а это — гангстеры-якудза, по которым плачет тюрьма.

На цветном снимке в объектив улыбались два знакомых мне японца. Другие трое (один из них в очках), такие же элегантные, подтянутые и как будто лакированные, были мне не знакомы. Якудза, значит. Странно, что Токида не боится афишировать свою связь с мафией, если это все так…

— Я не спрашиваю, откуда вы знаете, что это гангстеры, — сказал я. — Поскольку тут не видно пулеметов и самурайских мечей, мне остается только поверить вам на слово. Но объясните, что все это значит.

— Японская мафия проникает в нашу страну все глубже, и это ни для кого не секрет, — произнес Панайотов. — У себя на родине гангстеры практически в открытую контролируют едва ли не половину легального бизнеса, а теперь пытаются наладить контакты и с нашими авторитетами. А поскольку в нашей стране сейчас тоже не всегда сразу поймешь, где бандит, а где предприниматель, то почва для подобных союзов более чем благоприятная. Это так сказать, краткое предисловие. Теперь конкретнее. Хоккайдская фирма «Токида» — фактически бандитское предприятие. Производят они бытовую химию, ну и отмывка денег тоже идет полным ходом… У нас есть сильные подозрения, что какие-то аферы господа якудза будут проводить и под крышей вашего предприятия… Или оно теперь японское?

— Совместное.

— Еще не лучше. В один прекрасный день вы можете очень сильно погореть, причем в полном соответствии с действующим законодательством. Вероятно, «Токида-С» — своего рода «Рога и копыта», времянка, созданная для того, чтобы прикрыть некую разовую акцию. Японские гангстеры хапнут денежки, щедро поделятся с нашими доморощенными мафиози, а сидеть придется вам. Или, в лучшем случае, долго расплачиваться.

— Так, мне нужно время, чтобы все это переварить, — сказал я, вспоминая слова Мотоямы о «честном бизнесе». — А пока скажите, почему именно мне вы рассказываете об этих делах, а не Игорю Сорокину. Все-таки генеральный директор он, а я, по большому счету, лишь исполнитель…

— Именно потому, что он — лицо, хотя бы формально — главное, а следовательно, могущее знать несколько больше вас — улавливаете мою мысль?.. Вот исходя из этого мы и решили, что лучше начать в первую очередь работу с вами. Это во-первых. А во-вторых, нам известно, что вы уже пострадали. Причем не прошло и суток после подписания соглашения.

— Вы имеете в виду ограбление нашей квартиры?

— Именно.

— Послушайте, я, конечно, не эксперт по вопросам деятельности японской мафии, но зачем ей мараться квартирными кражами? Тем более, что и украдено не так много… По бандитским меркам, конечно.

— С вами Виноградников работает?

— Да, — неохотно сказал я. — Работал. По-моему, назначили следователя.

— Возможно, что-нибудь всплывет из похищенного… Кстати, вы уверены, что из квартиры не исчезло чего-нибудь еще?

— Ценного? Ценное у нас умыкнули все, не считая аппаратуры.

— Нет… Может быть, у вас было что-нибудь такое, чему вы не могли знать настоящей цены? Картина неизвестного художника, например? Или еще какое-нибудь произведение искусства?.. Нэцкэ не собирали? Японские аферисты идут на многое, чтобы вернуть эти старинные статуэтки в свою страну — там на них цены все время растут. Кстати, ваш Мотояма, по косвенным данным, уже промышлял этим. А ограбление для отвода глаз — вполне типичная уловка для преступников любой национальности.

— Не могу даже предположить… Вроде бы все остальное на месте. Хотя… — Я вспомнил про Танькин несессер.

— Хотя? — переспросил Панайотов.

— Да нет, ничего… Просто у нас есть одна вещица, которую моя жена взяла с собой в командировку, и на момент ограбления ее не оказалось в квартире… Обычный дамский несессер, в нем моя жена держала всякие причиндалы. Вещь довольно старая, но отечественного производства…

— Значит, не заявляли о пропаже?

— Нет… Скажите, а что — все сотрудники этой фирмы, «Токида», работают на якудзу?

— Я полагаю, они могут даже не догадываться об этом. Впрочем, такое бывает и у нас. К сожалению. Сейчас у организованной преступности даже заводы свои появились. Пять цехов работают легально, ту же краску, например, делают, шестой — героин гонит.

Я вспомнил о своих приключениях на ченгирском химзаводе. Черт, а не станут ли эти самураи какую-нибудь отраву производить на нашей производственной площади? Сомнительно, но ведь ничего невозможного нет.

— Кстати, когда предприятие у вас приносило доход, вы ведь отчисляли его часть «крыше»?

Я заерзал на стуле.

— Этим я не занимался.

— Правильно. Этим занимался Сорокин. И я знаю, кому он платил — банде Цыгана, верно?.. И лучшее доказательство того, что ваша фирма стала вотчиной международной оргпреступности — отсутствие этих, так сказать, «отчислений».

Я промолчал. Откровенничать с Панайотовым мне совсем не хотелось — слишком уж он был похож на особиста в нашей в/ч: так же влезал в душу, проявлял беспокойство за твою личность… Словом, разговор у нас закончился довольно быстро. Подполковник взял с меня обещание, что я его проинформирую, если будут явные свидетельства каких-нибудь темных делишек в «Токиде-С».

Разумеется, информировать РУОП я не собирался. Для себя я решил так: если замечу действительно что-то неладное, то сразу же сделаю из «Токиды» ноги — здоровье дороже принципов. В сущности, не мешало бы их сделать прямо сейчас, но… Перспектива заработка, раз в десять превышающего мои теперешние гроши, была весьма заманчивой. Ладно, японский бог с вами со всеми. Посмотрим, что будет дальше.

А по возвращении домой я взял в руки этот самый Танькин несессер и стал его рассматривать.

— Зачем ты его схватил? — без обычной для последних дней сухости сказала Татьяна. Причем она обратилась ко мне сама едва ли не впервые с того момента, когда нашла платок, перемазанный Ленкиной помадой.

— Так, экспертную оценку надо сделать…

— Эксперт, — почти добродушно сказала Таня.

Походило на то, что наша ссора благополучно завершалась. Ну что ж, неделя, принимая во внимание обстоятельства, вполне нормальный срок. Не вспоминать же теперь, из-за чего все началось…

Помня о словах Панайотова, я осмотрел несессер. На нижней стороне обнаружил полустертую вдавленную надпись с остатками текста:»…брика, г. Москва». И плюс всякие непонятные артикулы и ГОСТы, так же мало говорившие тогдашнему потребителю, как и цифры на современных штрих-кодах нынешнему; хотя и тогда, и сейчас находились «знатоки», уверяющие, что знают, какая цифра что обозначает…

Внутри лежали Танькины пудры-кремы-помады, брелок с ее знаком Зодиака и… Черт, эта штука как сюда залетела?

Я вынул из несессера темно-желтый лакированный цилиндрик, сделанный из цельного и довольно крупного бамбукового звена со сквозным отверстием у одного конца, просверленным точно поперек оси симметрии. Длина этой штуковины составляла сантиметров двенадцать, диаметр — где-то чуть меньше двух… И десяток маленьких иероглифов одним столбиком, содержащих в себе обращение некоего Дзётиина к своему японскому богу. Вернее, богине Аматэрасу.

Отцовский сувенир с берегов Амура…

Конечно, трудно было предполагать, что именно за ним кто-то охотился — кому нужна ничего не стоящая японская безделушка, пусть даже довольно старая, если в квартиру пришли за золотом и долларами?

До беседы с Панайотовым я, пожалуй, подумал бы так же. Но теперь мне казалось, что эта невзрачная штуковина содержит в себе нечто, чего не не разглядишь невооруженным глазом. «Может быть, у вас было что-нибудь такое, чему вы не могли знать настоящей цены?», — спросил Панайотов. Но бамбук, что в нем особенного, пусть даже этой штуковине и насчитывается лет триста? Не на дело же ради этой трубки идти…

А если что-то и вправду находится внутри?.. И интересно, украли бы ее у нас или нет, если эта штука лежала на месте?

— Что ты там бормочешь? — подошла Таня. Она стояла, прикасаясь своим плечом к моему, и мне, черт возьми, это было приятно.

— Послушай, как эта вещь оказалась в твоей косметичке?

— У тебя совсем нет головы, — сказала Таня. — Помнишь, два месяца назад я собиралась в командировку, и ты просил меня просветить ее на рентгеновской установке… Когда меня наконец туда отправили я и взяла эту штуку с собой… В отличие от тебя, Маскаев, я всегда все помню. Потому и спрятала этот твой талисман-амулет в свой несессер загодя.

Признаться, только теперь я вспомнил: после того, как Лена, прочитав иероглифы и определив, что трубка не китайского, а японского происхождения, сказала, что внутри таких амулетов самураи в старину иногда хранили разные дорогие их сердцу вещи, я попросил Таню, которой светила командировка в тот город, откуда мы уехали в прошлом году, зайти на ее прежнее место работы и просветить эту трубку на предмет содержимого. Командировка все откладывалась и откладывалась, и я со временем позабыл о своей просьбе.

— Что же ты мне сразу не сказала? — спросил я. — Ну, просветила омамори?

— Просветила, представь себе… Только ничего интересного внутри нет — ни металла, ни камней… Похоже, пустышка.

— Но она чем-то залита с торцов. Интересно, насколько ценная эта штучка, кто может сказать? Что если я возьму и аккуратненько ее вскрою? Вдруг это действительно футляр-контейнер? В нем может быть что угодно, даже письменные документы, которые не взял рентген. Представь себе, это же семнадцатый век, или около того…

— Ты знаешь, Андрей, я что-то в это не очень верю. Триста лет, а то и больше… Разве может деревяшка столько просуществовать и не измениться?

— Говорят, сохранились даже части от Ноева ковчега…

— Глупости…

— И книги, еще более древние, чем эта трубка…

— В музеях, без доступа…

— А музыкальные инструменты, Таня? А? Те же скрипки. Амати когда их делал? По-моему, тоже в семнадцатом веке, и на них до сих пор можно играть; они не рассохлись, не сгнили. В рабочем состоянии, словом. А знаешь, почему?.. Лак! Хитиновый лак, который варили из панцирей креветок и всяких прочих сикарак! А восточные умельцы тоже вполне могли знать, что такой лак сохраняет поделки очень долгое время.

— Ну ладно, в это еще можно поверить… И все же, Андрей, может быть, не стоит ее ковырять? А если ты что-нибудь испортишь? Вдруг она стоит целое состояние, а ты начнешь ковырять, и все — только на помойку выбрасывать останется…

— А если внутри все же лежит что-то важное?

— Настолько важное, что из-за него ограбили нашу хату? — скептически покачала головой Таня, несмотря на то, что только сейчас говорила о «целом состоянии». — Нет, тут что-то другое.

— А что именно?

Таня пожала плечами.

Бамбук у меня всегда ассоциировался с отцовскими удочками, на которые мы по выходным дням ловили в Волге рыбу с барж, стоящих на рейде: в отличие от других «воскресных пап», мой отец никогда не таскал меня по зоопаркам и другим подобным местам, традиционно предназначенным для увеселения детей, чьи родители находятся в разводе… Я держал в руке омамори, а перед глазами стоял отец в фуражке с якорем, в полосатом тельнике под наброшенным на плечи старым кителем, с удочкой в руках и с длинной сигаретой «Ява-100» в уголке рта. Я тогда приставал к нему, чтобы он отдал мне трубку с иероглифами, вообразив, что это деталь удилища, и если ее приладить к соответствующему месту, тогда вся волжская рыба — моя… Кстати, надо будет бате позвонить — ему я и так звоню значительно реже, чем матери, да и ее не очень-то балую телефонными звонками… Стоп, а зачем откладывать?

Я позвонил в Казань. Батя в свое время, сделав меня, ушел от матери к другой женщине. Причины расставания мне были неизвестны, но, поскольку сыновья часто повторяют жизненный путь отцов, догадаться не трудно, что произошло между моими родителями однажды… Да и без того я был в курсе, что папаша всегда любил простые мужские радости, которые для хранительниц очага все равно что кость в горле вместе с зубной болью.

— Привет, пап! — сказал я, радуясь, что застал его дома. Летом он, поскольку продолжал работать на судах, неделями не появлялся на берегу. — Как жизнь?

— Да все так же. Скрипим… Когда домой приедешь?

— Не знаю, пап… Дела же.

— Дела, — ворчливо передразнил отец. — Наслышан я о твоих делах. Все спекулируешь?

— Нет, я сейчас менеджером в совместном предприятии работаю. И даже не в торговом.

— На флот не тянет?

Ну что я мог ответить? Тянет, и еще как тянет … Вот только я отлично знаю, что без практики меня сейчас хрен кто возьмет даже мотористом, тем более, что речники переживают на самые лучшие времена — свои-то кадры им сокращать приходится постоянно. И зарплаты не дождешься.

— Подожду, когда платить станут лучше… Там посмотрим.

— Все ищешь, где глубже…

Разговор стал меня раздражать. Батя, очевидно, находился не в самом лучшем расположении духа и был настроен повоспитывать меня.

Тем не менее я, насколько мог, сгладил выступы и шероховатости, а потом завел разговор об Амуре.

— Помнишь, у тебя была такая трубочка, цилиндрик бамбуковый? С иероглифами?

— Что-то не припоминаю…

— Ты еще говорил, что с Амура привез.

— А, было что-то такое… Пограничники знакомые подарили.

— Пап, а ты ничего не путаешь?

— Еще бы я путал! Начальник заставы, майор Кунцев мне ее подарил.

— Ты же говорил, что выменял ее у капитана китайского парохода! «Ветер с востока» номер семнадцать, если я не ошибаюсь.

Отец замолчал. Я почти физически чувствовал, как бьют по карману моих брюк пролетающие минуты — не так уж богато живут менеджеры, особенно недавно ограбленные…

— Папа, ты слышишь?

— Андрей, а почему ты вспомнил про нее? Что-то случилось?

— Пока нет… Но ее опознали, как японский, а не китайский талисман со словами молитвы или чего-то еще. Семнадцатый век, пап. Скажи точно, откуда она у тебя взялась?

Батя вздохнул — даже по телефону было слышно.

— Ты про своего деда, моего отца, много знаешь? — спросил он.

— Только то, что ты рассказывал, — произнес я. — А ты рассказывал всегда одно и то же: что практически не помнишь его.

— Тебе знакомо выражение «скелет в шкафу»?

— А то нет!

— Мне бы не хотелось, чтобы он вылез оттуда, сын. Я в свое время не собирался отдавать эту игрушку тебе, но ты почему-то еще со школьных времен требовал ее в подарок, вроде как чисто на память.

— Ну, да…

— Это дедова штука, Андрей. Я понятия не имею, откуда она у него, и что это такое, но знаю только, что он оставил ее мне как бы по наследству. Без комментариев.

— А при чем тут скелет, папа?

— У меня к тебе огромная просьба. Не копай тут. Я совсем не хочу, чтобы ты однажды узнал такое, отчего тебе может стать очень плохо.

— Слушай, ты меня заинтриговал! Хватит темнить, ну что за дела-то?

— Эта штука сейчас у тебя?

— Нет, задевалась куда-то.

— Надеюсь, ты не врешь… Но если вдруг наткнешься на нее, выбрось подальше или сожги. Денег она никаких не стоит, а неприятностей можешь нахлебаться.

— Но почему, пап? Что за мистика? Теперь я этого тем более так не оставлю.

— Я точно говорю: если ты вдруг все узнаешь, тебе будет очень тяжело жить…

Несмотря на странное впечатление от разговора с отцом, я не оставил мысли насчет «копания». Но сразу этой трубкой заниматься не стал — после недельной ссоры нам даже ужин пришлось отложить… А когда Таня стала сладко посапывать, я понял, что не засну, пока не вскрою японский талисман — просто руки зудели.

Я тихонько встал, взял трубку, и направился на кухню. Вытащил свой инструментарий домашнего мастера, расстелил на кухонном столе газету и поставил рядом пепельницу.

Омамори был залит чем-то черным с обоих торцов. Возле одного имелось сквозное отверстие, и я решил, что вскрывать надо с противоположной стороны.

«Надеюсь, что я делаю правильно», — мелькнула мысль, когда я зажал амулет в тиски, не забыв вставить резиновые прокладки между их стальными губками.

Сняв слой лака, я убедился в том, что черное вещество — это что-то вроде смолы: твердой и немного при этом вязкой, словно битум… Потихоньку я начал выковыривать смоляную пробку.

Цилиндрик был явно выдолблен, чтобы использовать его как футляр — в этом я убедился сразу же, как только тонкая стамеска пробила слой смолы. Расчистив отверстие, увидел внутри нечто слоистое, желтовато-серое, как будто вкладыш, повторяющий геометрическую форму амулета. Я затаил дыхание. Это походило на бумажный свиток, скрученный в трубку.

«Самураи не были столь сентиментальными, как европейские рыцари, — вспомнил я слова Лены. — Они чаще хранили там письменные сведения о себе или еще каких-либо важных вещах. Но довольно редко. Если хочешь, проверь. Впрочем, мне кажется, ничего там нет».

«Ошибаешься, Кирюшина, — про себя произнес я. — Что-то тут все равно есть. И, похоже, как раз письменный документ… Вот только как его достать оттуда?»

Я начал извлекать вкладыш из трубки, но в пинцете оказывались лишь кусочки мелкой трухи, словно хлопья пепла… Если я буду вытаскивать его такими эфемерными клочками, то от моей работы толку окажется абсолютный нуль.

Оставалось одно — расколоть цилиндрик параллельно образующей. Я снова взялся за стамеску.

«Ты уверен, что делаешь правильно?» — задал я сам себе вопрос.

Внутренний голос молчал. Значит, правильно.

Минут через десять на трубке появились две аккуратные продольные трещины, и я, положив омамори на стол, приподнял одну половинку, как крышку. Правда, вторая смоляная пробка не давала разделить трубку надвое окончательно, но я и не стал ее разбирать, а просто вставил распорку между обеими половинками амулета.

Я прокрался в комнату и вытащил из Танькиной фонотеки два компакт-диска; сам я музыку терпеть не могу, особенно эстрадную, перенасытился ею еще в те времена, когда занимался нелегальной звукозаписью. Оказалось, что схватил любимые Танькины — Валерия Меладзе и Александра Серова… Ладно, с дисками-то ничего не случится, мне только футляры из оргстекла нужны…

Я вытащил наконец содержимое омамори и аккуратно положил свиток на поверхность одного из футляров.

Сделав перекур, я принялся разворачивать бумажную трубку. Истлевшая бумага поддавалась плохо; почти невесомые кусочки свитка так и норовили разлететься в разные стороны, и потому я даже дышал вбок. И так увлекся, что не услышал, как подошла Таня.

— Послушай, эксперт-криминалист, — услышал я и, вздрогнув, едва не порвал один из наиболее крупных кусочков с хорошо сохранившимися иероглифами на нем. — Ты отдаешь себе отчет в том, что принимаешь необратимые решения?

— Отдаю, — спокойно сказал я. — Помнишь философский вопрос: можно ли приготовить яичницу, не разбив яйца?

— А если ты приготовил яичницу из золотого яйца, Маскаев?

— Не думаю… Тем более, что скорлупу я выбрасывать не собираюсь.

Танька вытащила из моей пачки сигарету и закурила. Я, сколько себя помню, всегда боролся с этой вредной привычкой (не своей, а ее), но сейчас не стал реагировать. Тем более, что Таня не стала больше комментировать мои действия, а просто уселась на табурет чуть поодаль, придвинув к себе пепельницу.

Я продолжил свой кропотливый труд. Свиток почти полностью развернулся. Лист бумаги оказался небольшим, как раз почти по размеру футляра от компакт-диска: где-то сантиметров девять на тринадцать, может, чуть больше. Часть свитка, рассыпавшуюся на кусочки, я подхватывал пинцетом и подкладывал к уцелевшему центру, словно собирал мозаику-головоломку. И скоро передо мной лежало что-то более-менее похожее на текст… Разумеется, для меня совершенно непонятный: на листке желто-серой бумаги в шесть столбцов выстроились японские иероглифы. Которые, если тоже были изображены лет триста тому назад, писал (или рисовал?!) мужчина, как тогда было принято, судя по словам Лены. Возможно даже, тот самый безвестный самурай по имени Тамоцу Дзётиин.

— Тань, где у нас пленка? — спросил я, не отрывая взгляда от таинственного письма… Я словно бы слышал звон кривых мечей и азартные выкрики свирепых узкоглазых воинов, упоенных битвой.

— Пленка?

— Полиэтиленовая, самоклеящаяся.

— Сейчас принесу.

Таня принесла рулон прозрачной пленки, и я ножницами отхватил солидный кусок.

— Куда тебе столько, жадина?!

— Молчи, женщина, — отозвался я. Потом накрыл другим футляром клочки свитка, чтобы они лежали между двух плоскостей из оргстекла и резко перевернул «сэндвич». Получилось неплохо — теперь документ лежал тыльной стороной вверх.

Я поправил пинцетом несколько съехавших клочков и, разделив пленку-самоклейку надвое, наложил липкий прозрачный лист на бумагу. Возможно, у какого-нибудь музейного деятеля и случился бы инфаркт от моей технологии сохранения древних документов, но ничего другого я придумать не мог.

Зато теперь с текстом можно было работать безбоязненно. Я перевернул его, приложил сверху пленку без клеевого слоя и обрезал полиэтилен параллельно краям документа, оставив где-то по сантиметру запаса пленки от края старой бумаги. Иероглифы можно было прочесть без всяких затруднений.

— Теперь осталось только перевести, — сказал я.

— А спать ты сегодня не собираешься? — спросила Таня. — Третий час, с ума сойти можно.

— Собираюсь. Только склею трубку…

С футляром-амулетом я справился только через час, зато теперь лишь после тщательного изучения можно было сказать, что его вскрывали. Может, я и не специалист по музейным редкостям, но инженеру, да еще умеющему работать руками, грех не справиться с подобной задачей.

А завтра мне прямо с утра позвонил Такэути:

— Андрей, приезжай в гостиницу. Кажется, Мотояма-сан сможет тебе помочь.

Ну, если так…

— Ты куда это? — спросила Таня, заметив, что я, вопреки обыкновению, не стал валяться в кровати до одиннадцати по случаю субботы, а мигом побежал бриться и, на ходу жуя бутерброд, начал впрыгивать в джинсы. Хотя и улегся спать лишь около четырех.

— К японцам в гостиницу, — сказал я. — По делам фирмы.

— Смотри, не напейся с ними… Космополит.

Собираясь уходить, я бросил взгляд на упакованный в пленку документ. Взять с собой, показать японцам? Ведь к Ленке теперь, поскольку она подчеркнуто стала высказывать ко мне не самое лучшее отношение, с этим текстом, да и вообще с просьбами лучше не подходить. А то — ишь! — нос, видите ли, задрала… Нет, японцы обойдутся. Лучше уж возьму футляр-омамори, может, они точнее оценят его, нежели Лена.

И я положил амулет в свой органайзер. Потом поцеловал Таню, которая тоже частенько любила полениться в субботнее утро, и поторопился в сторону «Сибири». Итак, я — работник японской фирмы, вероятно, принадлежащей якудза, а посему у меня и в мыслях не было проигнорировать приглашение Сэйго.

В номере (не самом, к слову, шикарном), который занимал Мотояма, оказался и Такэути — без него, пожалуй, общение с Акирой, ни бельмеса не понимавшем по-русски, оказалось бы несколько затруднительным. Длинноволосый Сэйго, как всегда, за исключением того вечера в «Японском доме», был облачен в джинсы и мешковатый свитер — точно так одеваются миллионы молодых людей во всем мире — демократично и удобно. Зато Акира… Я даже не предполагал раньше, насколько сильно упаковка меняет человека: если на деловых встречах этот джентльмен в костюме с галстуком выглядел типичнейшим средней руки служащим, то теперь передо мной предстал грозный воин; его черное кимоно с красными полосками на обшлагах широченных рукавов было перехвачено белым шелковым поясом. Окажись за этим поясом кривой меч, картина получилась бы законченной, но меча там не обнаружилось, и я, как ни странно, ощутил облегчение. Почему-то в присутствии этого человека я и раньше чувствовал себя не слишком уютно, а сейчас, когда он находился в своей стихии и на своей территории, и подавно.

Но держался Мотояма корректно и даже любезно. Он едва заметно поклонился (я последовал его примеру) и жестом предложил мне сесть в кресло.

— Если я правильно понял, речь пойдет об ограблении моей квартиры? — спросил я у Сэйго.

— Не торопись, — сказал Такэути. — Сначала, как положено, чаю попьем… — Тут в номер вошла горничная с тремя чашками на подносе. — Хотя это, конечно, пародия на чайную церемонию. Но я, если честно, и сам не все ее правила знаю.

Чай пили за невысоким столиком; с одной стороны сидели мы с Такэути, напротив нас восседал Мотояма. Если он был ярым приверженцем национальных традиций, о чем говорил его костюм, то подобное чаепитие мог воспринять даже не как пародию, а как издевательство. Впрочем, никаких эмоций Акира по этому поводу не проявлял. Якудза, черт возьми… Или все-таки нет?

Минут через семь-восемь Мотояма отставил свою чашку, кивнул сперва мне, потом — Такэути, и заговорил. Сэйго выслушал и перевел мне:

— Мотояма-сан в курсе, что твою квартиру ограбили сразу же после презентации нашей общей фирмы. Это было не просто преступное деяние. Было нанесено оскорбление тебе а, следовательно, и фирме «Токида». Поэтому служба безопасности предприняла некоторые шаги, и вот уже есть первые результаты.

— Какие именно? — тирада японца меня несколько озадачила.

Вместо ответа Мотояма встал и, вытащив из тумбочки женские часики в желтом корпусе и с желтой же браслеткой, положил их на столик. Потом что-то сказал.

— Мотояма-сан говорит: вполне возможно, что это твое золото…

Я был уверен в том, что точно такие же часы подарил Тане еще в первые недели нашего знакомства, когда я работал в порту и зашибал неплохие деньги на «левых» грузах. Тогда этот подарок, жутко дорогой, по ее разумению, настолько потряс Таньку, что через несколько дней я навсегда покинул общагу и прочно заякорился в квартире моей «гражданской супруги».

— Часы принадлежат твоей жене? — спросил Сэйго.

— Можно посмотреть?

— Конечно.

Я взял часики и приблизил их к глазам. Похоже, действительно, Танькины, «Заря». Черт побери, но если номер их совпадет с тем, что записан в паспорте, если Танька его не выкинула, то дело становится очень даже интересным… Да и без того: часы ношенные, наверняка с какими-то приметами, известными Татьяне; браслет куплен в другом месте, что уже вносит элемент случайности в возможность появления точно такой же комбинации… Доказать принадлежность можно. Но если так, откуда они у японцев?!

— Откуда они у вас?

Мотояма осклабился.

— Служба безопасности не всегда ставит в известность сотрудников других подразделений фирмы о своих методах работы. У нас достаточно личных контактов с разными влиятельными людьми в вашем городе, и мы помогаем друг другу.

Ну, так и есть! Мафия, чтоб ее…

И вот тут я понял, что влип. Если мафия оказала тебе услугу, то ты «по любому» оказываешься обязанным ей… Часы Танькины, это сто процентов. Теперь этот Мотояма добудет еще что-нибудь из пропавшего, а потом потребует, чтобы я закрывал глаза на любые их «темные делишки»… Вплоть до производства наркотиков или еще какой-нибудь гадости. Шаг влево, шаг вправо будут считаться попыткой к бегству. И тогда — короткая поездка в багажнике куда-нибудь на берег Оби, где этот Акира, одетый в национальное кимоно, отрубит менеджеру Маскаеву его тупую башку острым самурайским мечом, и поплывет сотрудник фирмы со смешанным капиталом на Север, щук кормить… Черт, уж не сами ли японцы устроили мне этот цирк с ограблением?

Последняя мысль поразила меня как громом. А что? Запросто ведь. Знали, что я либо напьюсь на презентации, либо попадусь в лапы нанятых на всяких случай «рексов» — в любом случае, до хаты я не должен был дойти. Танька в командировке — это нетрудно узнать… Или все это чушь? Неужели такое сделали только для того, чтобы затянуть меня в свои сети? Нет, наверное, чушь. Можно было все сделать гораздо проще, не прибегая к сильнодействующим средствам. Значит, просто «личные контакты» без причастности к ограблению, которое произошло очень уж кстати для японцев.

Тем не менее, я пересмотрел мой первоначальный замысел ознакомить японцев с имеющимся у меня омамори. Ничего — меньше знают, крепче спят…

— Можешь взять эти часы. Если твоя жена определит, что это — ее вещь, мы уже будем знать, в каком направлении действовать дальше, — продолжал переводить Сэйго.

А, плевать!

— Скажи господину Мотояма, — сказал я Сэйго, — что я благодарен службе безопасности фирмы «Токида» в его лице. — Это прозвучало несколько церемонно, но близко к азиатскому стилю.

Акира выслушал перевод, с серьезным выражением на лице встал и поклонился. Я сделал то же самое, полагая, что аудиенция окончена. Мой собеседник произнес еще несколько слов.

— Мотояма-сан будет рад услышать от вас, верно ли было предположение насчет часов, — произнес Такэути. — Возьми их и как можно скорее сообщи, ваши они или нет, потому что Мотояма-сан через несколько дней отбывает домой.

Акира извлек откуда-то свою визитку и, надписав на ней номер, по которому, как я понял, его можно найти в городе, протянул карточку мне. Я взял ее и сказал Сэйго:

— Переведи, пожалуйста, Мотояме-сан, что я эти часы сейчас не возьму, так как у меня нет полной уверенности в том, что они принадлежат нам… И хотелось бы договориться о том, чтобы забрать их попозже, например, завтра, когда я приду вместе с женой.

Сэйго перевел. Если «господин самурай» и был чем-то недоволен, то не подал виду. Он кивнул и убрал часы со стола. Такэути не преминул заметить, что я поступил не очень деликатно, хотя, в общем, резонно. Но мне плевать было на восточные церемонии.

Аудиенция подошла к завершению, я свистнул «молнией» органайзера, чтобы положить туда визитку Акиры. И вот тут — как подобное назвать, не знаю, но факт остается фактом — из его недр прямо на столик выскочил омамори и с глухим стуком покатился прямо под нос господину Мотояме.

Пожалуй, никто на его месте не смог бы проигнорировать подобный случай. Мотояма так и вытаращился на амулет. Такэути, похоже, заинтересовался не меньше. Но деликатностью моих собеседников бог не обидел. Мотояма, взглянув на меня, произнес несколько слов.

— Мы просим разрешения взглянуть на эту вещь, — сказал Сэйго.

Как отказать? Под каким соусом? Тем более, что за погляд, как мне приходилось слышать, денег не берут…

— Ты знаешь, что это такое? — спросили меня чуть погодя.

— Да, — ответил я. — Это японский амулет.

— И ты в курсе, что на нем написано?

— Да, мне перевели. «Храни меня»… Как там ее, забыл… И, видимо, фамилия обладателя — «Дзётиин Тамоцу».

— Дзётиин, — с каким-то странным выражением повторил Мотояма. И произнес довольно продолжительную фразу.

— У тебя в руках, Андрей, действительно самурайский омамори — талисман-оберег, служащий одновременно и контейнером для хранения каких-либо личных ценностей. Дело не в том, что этот талисман стоит больших денег — скорее всего, нет, но для истории Японии он очень ценен: фамилия Дзётиин — почти легенда. Первое упоминание о нейотносится еще к тринадцатому веку. О многих представителях этого самурайского рода есть сведения в летописях разных времен. Судя по начертанию иероглифов и историческим данным о человеке по имени Тамоцу, этот омамори можно датировать эрами от Кэйтё до Канъэй по японскому календарю… То есть, примерно, первой половиной семнадцатого века.

Мотояма покрутил трубку в руках и что-то спросил. Удивительно резким тоном.

— Мотояма-сан спрашивает, что находилось внутри?

Что ответить? Может быть, соврать?.. Стоп, а с чего он решил, что я должен об этом знать?

— Я не вскрывал этот футляр, — решил ответить я.

— Но на нем есть следы вскрытия, — сказали мне. — И притом непрофессионального.

— Мне ничего не известно о том, вскрывали его или нет, — сказал я. — В таком виде он мне и достался.

— Достался? Каким образом?

— От отца, — неохотно решил сказать я правду.

— Не в курсе ли ты, Андрей, ему подарили эту вещь? Или он где-то ее купил?

— Нет. Она ему досталась вроде как по наследству.

Тут Мотояма, услышав перевод, выпучил глаза еще сильнее, чем даже в тот момент, когда увидел подкатившийся к нему омамори.

И смотрел он на меня. Очень внимательно.

— Что значит «по наследству»?

— Я недавно разговаривал с отцом, — произнес я. — И отец сказал мне, что получил ее от своего отца, моего деда, с которым у него были очень непростые отношения.

Мне показалось, что Мотояма очень удивился моим словам. Такэути, видимо, тоже.

— Ваш дед, случайно, не бывал на Дальнем Востоке?

— Ну, отец мой родился в Хабаровском крае. Вероятно, и дед в это время был рядом. Но подробностей я не знаю.

Акира откинулся в кресле и внимательно посмотрел прямо в глаза Сэйго. Тот пожевал губами и опустил взгляд. Черт возьми, что-то сейчас происходило здесь. Но что?

Я услышал какое-то шевеление у двери номера. Обернулся. Мое движение заметили и Такэути с Мотоямой, потому что тоже посмотрели в ту сторону.

У двери стоял еще один японец, знакомый мне и, разумеется, моим собеседникам. Я его видел на презентации — этого человека звали Кэнро Кидзуми.

Кидзуми поправил очки в массивной черной оправе, коснувшись их указательным пальцем возле переносицы, и негромко что-то произнес.

Талисман лежал на столе, и вошедший, конечно, тоже увидел его. Но, если он и заинтересовался, то не подал вида.

— Ты можешь забрать этот омамори, — перевел Сэйго. — Скорее всего, эта вещь больше уже ничего не скажет.

Вот теперь аудиенция была действительно закончена.

— Ты знаешь, я всегда поражалась твоему легкомыслию, — сказала Таня, — но сейчас, по-моему, происходит обратное: ты видишь только мрачные аспекты всего дела. Посуди сам: что пока случилось? Абсолютно ничего. Ты ничего не видел, ничего не знаешь. Ничем никому не обязан.

— А часы?

— Но ведь ты их не взял? — с беспокойством спросила Таня.

— Если бы я их взял, то отдал бы их тебе…

— Иногда ты все-таки неплохо соображаешь, Маскаев. Если бы ты их взял, могло оказаться хуже. Доллары они тебе не предлагали опознать?

— Как бы я их опознал, интересно?

— Но ведь ты же переписал номера.

— Послушай, ты только что сказала, что я иногда неплохо соображаю. Ведь не такой же я болван, чтобы трезвонить об этом направо и налево. Достаточно того, что про это знает наш друг Виноградников.

Таня фыркнула.

— Завтра, говоришь, они нас ждут? — спросила она. — Вот и сходим.

…Этим же вечером у меня пискнул пейджер, что для субботы было явлением редким. Сообщение оказалось простым и коротким. «Жду сегодня. Л».

Я про себя выругался: ну не могла Ленка затосковать хотя бы позавчера, когда мы с Танькой еще спали по разным углам! Нет, строила из себя невесть что, самурайская душа!

Таня заметила, что я не в духе.

— Что-то опять случилось? — осведомилась она.

— Да нет, ничего…

— Могу точно сказать, что тебя выманивают из дома… Так, Маскаев-кот?

— Вот и не угадала…

— А ты злишься, что мы помирились, и тебе приходится играть в порядочность… Плут ты, Андрей. Да у тебя на физиономии все крупным шрифтом отпечатано… В принципе, если ты и пойдешь, сам ведь знаешь, мало что изменится. Просто мне известно, что когда в тебя вселяется злой дух, то хоть пояс невинности на тебя надевай — ничто не удержит.

Я невольно вздрогнул.

— Какой еще «дух»?

— Такой. Который тебя, как мартовского кота, таскает иной раз невесть в какие дырки, а потом ты злишься, и думаешь, какого черта это сделал… Верно ведь? Только сам себе ты никогда в этом не сознаешься.

— Да никуда я не собираюсь…

— Имей в виду, — произнесла Таня, — я тебя насильно удерживать не стану.

Вот и все. Несколько умело построенных фраз, и я уже знал, что никакая сила не заставит меня пойти к Ленке. Только заполночь, когда я уже начал засыпать после привычного раунда борьбы под одеялом, вдруг подумал, насколько все же бабы хитрее нас, мужиков, особенно если это касается дел интимных.

Но подумал без всякой досады и уж тем более, злости.

Господа японцы встретили нас в том же составе, в каком были вчера, и в точно такой же обстановке, какая имела место тогда в номере. Можно даже вообразить, что после моего вчерашнего визита и Такэути, и Мотояма не трогались с места и даже не переодевались: кимоно Акиры по-прежнему оставалась таким же угольно-черным и без единой складочки, а Сэйго, на первый взгляд, тоже не менял прикид, но вскоре я обратил внимание, что вместо «ливайсов» на нем теперь сидели «райфлы». Демократично, черт возьми…

Оба азиата показались мне то ли настороженными, то ли заинтригованными. Как показала беседа после представления им Тани и непременного чаепития, отцовский сувенир являлся вообще чем-то из ряда вон выходящим.

— Мотояма-сан убедительно просит узнать, кем и как был вскрыт талисман-омамори, — начал Такэути. — Дело в том, что мы, японцы, очень бережно относимся к истории своей страны и пользуемся любой возможностью, чтобы собрать сведения о выдающихся людях Японии, к которым, без сомнения, относятся и самураи рода Дзётиинов. Последний представитель этого рода, как узнал Мотояма-сан, когда звонил вчера в Токио, погиб во время второй мировой войны — он был летчиком. Из тех, что в конце войны получили нарицательное имя по названию одного из спецотрядов — «Камикадзе»… Пилоты-смертники вычеркивались из списков живущих еще до своей фактической гибели, но порой случалось, что они не погибали в действительности. Например, попадали в плен — японские самолеты иногда оказывали летчикам такую «услугу» — будучи легко подбитыми, те же «мицубиси» или «накадзима», вместо того, чтобы сгореть или сорваться в штопор, благополучно планировали и жестко приземлялись, оставляя пилотов в живых… Кроме того, — Сэйго слегка прищурился, — всем известно, что даже камикадзе мог в бою «потерять лицо», но об этом говорить не принято. И последнее. То, что омамори оказался в России, говорит о многом. Самурай, уходящий на заведомую смерть, передавал талисман за ненадобностью своему старшему сыну, либо он доставался тому по наследству. По-видимому, последний из Дзётиинов ушел на войну бездетным — следов этого рода в Японии нет. И теперь нам надо проследить путь талисмана в обратном направлении, от сегодняшнего дня до конца тридцатых. И в этом, Андрей, нам поможешь именно ты.

— Каким образом? — спросил я.

— Найдешь содержимое омамори. — Тон Мотоямы был весьма тверд. Сэйго бросил на него быстрый взгляд.

— Боюсь, что это будет трудновато, — сказал я. — Ведь даже мой отец говорил, что он не вскрывал трубку.

— Прискорбно, — последовала двусмысленная фраза. — Но Мотояма-сан настаивает, чтобы вы попытались найти содержимое. При этом, если вдруг придется совершить поездку, фирма ее оплатит, также как и дорожные расходы.

«Фирма оплатит»… Проклятье, похоже, дело идет к тому, что я чем дальше, тем сильнее рискую оказаться в кабале у мафиози.

— Кроме того, — продолжал переводить Такэути, — мы ведь тоже можем оказать вам услугу. Фирма должна помогать своим сотрудникам, и членам их семей — тоже. Так заведено на всех японских предприятиях, а «Токида-С» — на три четверти японская фирма… Послушайте, Таня: Маскаев-сан, наверное, говорил вам, что служба безопасности головного предприятия «Токида» нашла украденные у вас часы?.. Вот они, возьмите, пожалуйста…

С этими словами, которые, правда, произносил Сэйго, Акира поднес часы и с легким поклоном протянул их Тане. Таня взяла вещицу и стала внимательно ее рассматривать.

— Я, конечно, ценю заботу и внимание фирмы, — сказала она. — Но… Простите, это не мои часы.

Татьяна положила их на столик. Мотояма озадаченно уставился на Такэути, и когда тот перевел, у него глаза стали как у настоящего европейца.

— Но это ваши часы, Таня.

— Нет, уверяю вас, вы ошибаетесь. Это похожие часы, но не мои. У моих вот здесь, на корпусе, имелась ямка, вроде как раковина в металле. Браслетка здесь была чуть-чуть погнута… И стрелки совсем другие.

— Нет, это не могут быть не ваши часы. Возьмите их, они же принадлежат вам. Сверьте номер, наконец.

— Послушайте, господин… Мотояма. Господин Такэути. Мне не нужно сверять номер, тем более, что паспорт давно утерян. Я не могу взять не принадлежащую мне вещь. Пожалуйста, не просите меня об этом, я все равно не возьму эти часы.

Сказать, что японцы были озадачены, значило бы не сказать ничего. Но Акира не стал «терять лицо», как Остап Бендер, пытавшийся вручить гражданину Корейко украденные у того деньги. Он молча снял со стола часы и убрал их в тумбочку. Затем повернулся к нам, поклонился, явно ожидая, что мы очистим помещение.

Я, признаться, не знал, что и подумать. Неужели японцы пошли на такой дешевый трюк, не понимая той простой истины, что владелец всегда опознает свою вещь, особенно если владелец — женщина, а вещь — не столько прибор, показывающий время, сколько украшение? Или, выходит, Мотояма предлагал Тане взять именно ее часы?

Об этом я и спросил Таню сразу же, едва мы вышли на улицу. Она фыркнула:

— Послушай, ну ты точно ненормальный. Конечно же, это мои часы. Неужели я бы их не узнала?..

— Но почему ты так сделала?

— Знаешь, Андрей, когда ты мне говорил, что побаиваешься, я не очень-то верила, что тут дело нечисто. Уж очень все экзотично и как-то театрально: японцы, старинные талисманы… Но теперь я увидела этих людей воочию и понимаю: лучше держаться подальше. Ты очень зря сделал, что засветил свою трубку, ну и черт с ней. Главное — ты у них не остался в долгу.

— Может, ты и права… Но ведь они могли бы найти и все остальное… И часы теперь накрылись.

— Часы… Знаешь, как мне жалко эти часы? Но я устала жить в ожидании неприятностей. Неприятностей для тебя, в первую очередь. Надеюсь, Маскаев, ты оценил мою жертву?.. Так вот, твой завтрашний день начнется с того, что ты положишь Игорю заявление по собственному.

Я так и остолбенел.

— Это невозможно.

— Это возможно. И необходимо. И ты это сделаешь.

— Но работа! Где я буду работать? Где сейчас деньги платят? Или опять в Китай, с нуля?

— Устраивайся к нам в контору — шеф сказал, что ему зам по административно-хозяйственной части нужен. С опытом работы в снабжении. Оклад неплохой, побольше даже, чем у меня, а я и то не жалуюсь.

Я промолчал, собираясь с мыслями. Таньку понять было можно. Но устраиваться в их контору при заводе, чтобы носиться как дураку по городу, экспедируя не принадлежащие тебе материальные ценности? И плюс к тому постоянно видеться с Танькой — не только дома, но еще и там, в рабочее время?.. Да мы же из-за беспрерывного общения взвоем друг от друга через месяц — проходили ведь уже!

— Это Акира на тебя произвел такое впечатление? — спросил я.

— Своим шутовским видом? Нет, эту хламиду он для тебя надел. Но мне ужасно не понравились его глаза. Это убийца, Андрей. Я просто уверена в этом.

Я захотел усмехнуться, но почему-то не получилось.

И все же в понедельник я не стал увольняться из «Токиды-С», а решил отложить сей печальный акт на неделю. Причина была в том, что Игорь пригласил нас с Таней, а еще Сашку Попова и бухгалтершу Маришку Филиппову с мужем к себе на третью годовщину свадьбы. Дата казалась не особенно знаменательной, отметить мы ее должны были, что называется, «в узком кругу» — без родственников и тех приятелей, с кем Сорокины перестали поддерживать постоянные отношения. Словом, на дачу в поселок близ совхоза «Морской», или как он там сейчас называется, должны были приехать только представители руководящего звена фирмы (японцы, разумеется, не в счет), по возможности, с супругами. Мне очень не хотелось омрачать близкий праздник моего шефа и компаньона своим уходом из фирмы, и мы с Танькой после недолгих споров решили, что я уволюсь из фирмы после нашего возвращения в город.

Неделя прошла спокойно. Лишь однажды нас вызвал следователь, некий Константин Власьев, к которому перешло дело об ограблении нашей квартиры, но к показаниям, что мы дали в свое время Виноградникову, ни я, ни Таня ничего не добавили. Звонил мне и Панайотов, интересовался, нет ли чего нового. Я сказал, что нет.

Уехали восвояси Токида и Кидзуми; до Владивостока с ними отправился Сэйго, чтобы помочь соотечественникам, не знающим русского языка и плохо знакомым с русскими обычаями. Но Мотояма, как сказал мне Такэути в приватной беседе перед своим отъездом, почему-то отложил возвращение домой. Впрочем, приглашения в гостиницу от Акиры я больше не получал, не посещал он и офис, а поскольку в конторе у нас теперь должен был торчать японец, очень неплохо знающий русский язык, то и Лена оставалась не при делах; в офисе «Токиды-С» делать ей теперь было нечего. Да это, наверное, и к лучшему: после того, как я проигнорировал ее пламенный призыв, она, зайдя к нам на работу в понедельник, вообще не обратила на меня внимания. Ну что ж, твое дело…

Документ, извлеченный из трубки, я не торопился никому показывать, да и Таню попросил не распространяться (она, разумеется, только фыркнула). И когда в четверг приглашенный из сервисного центра мастер наконец-то наладил копировальный аппарат в нашем офисе, я потащил документ на работу, чтобы снять с него ксерокопию.

Ксерокс (вернее, если быть точным, копировальный аппарат фирмы «Кэнон»), что стоял в кабинете генерального, был одним из самых простых и дешевых, а следовательно, капризным. Он часто жевал бумагу и порой почему-то жадничал насчет тонера — копии то и дело без видимых причин получались бледными. Я спросил разрешения снять несколько копий, и Сорокин буркнул: «Валяй».

На этот раз мне повезло: я с первого же захода сделал пару приемлемых отпечатков. Правда, третий, и без того, как я заметил, пропечатанный не более чем наполовину, заело в недрах коварного агрегата. Я собрался его выковырять, но меня по какому-то срочному делу отвлекла бухгалтерша, а потом позвонил из цеха Попов, у которого возникли проблемы. Цех располагался не слишком близко от офиса, я съездил туда на тачке Игоря, а когда вернулся, генеральный уже наладил «кэнон» и вовсю штамповал какие-то бланки — в кабинете жутко воняло озоном.

Я получил устный выговор за то, что чуть было снова не загубил нежную технику, размножая бумаги, не относящиеся непосредственно к работе. В оправдание я мог сказать только то, что господин Сорокин еще не удосужился установить копировальные аппараты непосредственно в квартирах сотрудников фирмы. Игорь беззлобно ворчал, а я чувствовал себя не очень уютно, поскольку работать мне с ним в ближайшем времени уже не придется.

Я не хотел держать документ дома, поэтому отдал оригинал Таньке, чтобы она спрятала его у себя на работе, а копии, коль скоро в понедельник придет время увольняться, унес домой.

Если честно, мне иногда начинало казаться, что вся эта моя возня вокруг документа не стоит нервов. Тем более, что Мотояма больше мне не звонил и не требовал, чтобы я немедленно отправлялся на поиски содержимого омамори, принадлежавшего неведомым мне самураям из рода Дзётиинов.

Суббота выдалась солнечной, даже для июня день казался жарковатым. Ясная, теплая погода стояла всю неделю, вода в Оби наконец-то нагрелась до приемлемой температуры, и теперь, переезжая реку по Октябрьскому мосту, можно было видеть, что с каждым днем все больше пляжников вылезает на песчаный берег для принятия водно-солнечных процедур. Значит, в воскресенье днем можно будет устроить продолжение пикника на пляже.

Мы с Сашей Поповым помогли Игорю затариться, хотя сейчас этот процесс происходил куда быстрее и проще, нежели в прежние годы — достаточно оказалось объехать на Сорокинской «тойоте» пару магазинов, чтобы набить багажник пивом, водкой и всяческими закусками… Приятнее, проще и… Скучнее.

Впрочем, Игорь не хотел гнать на дачу машину. Их поселок на левом берегу Обского моря находится не так уж близко от города. К тому же отвратительная дорога, по которой гнать «карину», да еще с пятью взрослыми людьми — только гробить подвеску и кузов… Да, именно с пятью. У Маришки заболел ребенок, а посему чета Филипповых извинилась перед нами, что вот, выдалась такая незадача.

Словом, план относительно транспорта не изменился. Мы договорились встретиться на площади Маркса около половины четвертого с закупленными продуктами и сесть на автобус.

Мы с Таней подошли к остановке, когда Игорь и Ирина уже стояли там; возможно, мы прибыли бы и пораньше, но пришлось долго договариваться с соседями (в частности, со Змеей Особо Ядовитой), дабы те присматривали за нашей хатой и, в случае чего, немедленно звонили прямо в райотдел.

— Санек что-то задерживается, — заметил Игорь.

— Наверное, от своих игрушек оторваться не может… — скривив губы, произнесла Ира. Почему-то женщины часто относят увлечение компьютерами к тому же реестру мужских смертных грехов, куда включены алкоголизм, занятия опасными видами спорта, порнография и прочие хобби.

— Вон он, — сказала Таня. — И не один, с подругой какой-то…

Я пригляделся, и мне вдруг показалось, что я проглотил крупную глыбу льда: холодную, колючую и тяжелую. Сашка действительно шел с подругой. И с какой! Рядом с ним, потряхивая тяжелой гривой черных волос и сверкая голыми ногами, шагала Лена Кирюшина, облаченная в высоко обрезанные шорты и блузку-псевдоматроску. Вот это номер! Интересно, почему этот кретин даже не предупредил о том, что возьмет Лену с собой?..

Парочка подошла, мы поздоровались. Таня и Ира не были лично знакомы с нашей переводчицей, хотя и слышали краем уха о ней, поэтому пришлось выдержать небольшую церемонию.

У меня была слабая надежда, что Ленка притащилась лишь для того, чтобы проводить новоявленного приятеля. Но это, конечно, оказалось не так.

— Игорь, ты же не будешь против, если мы поедем к тебе вдвоем? — заговорщицки подмигнув, спросил Саша.

— Пожалуйста, места для всех хватит, — ответил Сорокин. И взглянул на меня. — Девушки, нам с Саней быстро поговорить надо…

Тут и я подмигнул Игорю.

— Да, Андрей, тоже подойди на секундочку. Время есть еще.

— Мужские секреты, — услышал я Ленкину реплику. Черт возьми, с какой целью она навязалась к нам?

— Саня, послушай, — начал Игорь, когда мы отошли в сторону. — Ты мог хоть бы сказать, что придешь не один?

— Ну, не люблю я быть пятым лишним…

— Саня, Саня, ведь там полно баб, кому вставить можно.

— Ну, видишь, у нас с ней что-то наклевывается…

— Болван, — влез я. — Ты же отлично знаешь, у кого я завис после презентации. Мог бы подумать о том, каково мне будет в одной компании с женой и любовницей? Причем Ленка на меня злится — она меня в ту субботу приглашала к себе на пару палок чая, а я не пришел.

— Как — в ту субботу? Она разве… — Саша вдруг замолчал.

— Вот так, — мстительно произнес я. — На пейджер пришло от нее сообщение. «Жду, раздвинув ноги».

— Че, правда, что ли? — опешил Саша.

— Конечно, нет. Но приглашение было.

Сашка, похоже, слегка расстроился. Еще бы! Видно, он вообразил, глядючи на нас с Ленкой, что наше с ней дело дальше не пойдет, а потому сам решил приударить за ней… А она, не иначе, авансы ему уже кидала еще и на той неделе. Ничего, пусть теперь попереживает, маньяк виртуальный.

Вопреки моим мрачным предчувствиям, ничего плохого на протяжении всего остатка субботы не случилось. Было довольно весело. Водка, пиво и вино явно уродились в этот вечер — настроение напитки поднимали, не бросая никого в депрессию или агрессивность, как это иногда, что греха таить, случается.

Дача Сорокина оказалась довольно старой, еще его родители в своей молодости пытались тут построить высокий двух— или даже трехэтажный дом, но вместо этого получилось одноэтажное, словно бы расплющенное по всему участку, многокомнатное сооружение с четырехскатной крышей. Подобная архитектура, несмотря на отдельные недостатки, имела и определенные удобства: в ту же баню, например, не нужно было идти через двор — она оказалась очень органично встроенной прямо в «тело» дома.

Когда застолье пошло к концу, а выпивки еще оставалось порядочно, все, разумеется, высказались за то, чтобы устроить баню. К счастью, дело оказалось довольно простым, если не считать того, что поначалу дым никак не хотел идти в трубу, норовя заполнить тесное помещение бани и распространиться по всем комнатам.

Алкоголь делал свое дело — женщины потребовали дискотеку. Игорь включил музыку.

Нам, мужикам танцевать, конечно, не шибко хотелось — не школьники, чай… И, уважив своих половин в этом плане лишь единожды, мы с Игорем уселись на диван, закурили и стали обсуждать дела фирмы, близкие и понятные нам обоим…

Зато Сашка и Ленка все топтались в обнимку по кругу, даже, по-моему, когда музыка была не та. Но Попов нагрузился сильнее обычного и потому скоро плюхнулся на диван, оставив партнершу в одиночестве. Судя по тому, как он присосался к бутылке кока-колы, даже такие медленные танцы его малость притомили.

А Кирюшина была сегодня в ударе. И по части застолья, да и общую беседу она поддерживала как надо. По-моему, даже Танька, то ли инстинктивно, то ли еще почему поначалу сторонившаяся ее, с течением времени стала разговаривать с Ленкой чуть ли не дружеским тоном, хотя, может, причиной тому был излишний алкоголь. И танцевать Лена первой выскочила, а сейчас ей хотелось продолжения немедленно. Но Сашка скис, не стоило ему налегать на белую, да еще пивком придавливать.

Мы с Игорем продолжали беседовать, у Таньки с Иркой разговор что-то не шел, обе вяло обсуждали эстрадных певиц, вернее, критиковали оных.

И неожиданно я услышал:

— Андрей, может, ты не откажешься потанцевать со мной?

Спрашивала Ленка. Ну, с ней я, возможно, и потанцевал бы, но не сейчас же, конечно…

— Нет, извини, — сказал я. — Что-то не танцевальное у меня сегодня настроение.

И быстро посмотрел на Таню. Умница, она сразу же изобразила на лице целую фразу: «Если дело во мне, то неужели я буду ревновать из-за танцулек?»

Но мне действительно не хотелось сейчас этих танцев-обжиманцев. И Ленка, перехватив наши с Таней взгляды, вдруг как-то уж очень странно заулыбалась.

— Ах так?.. Девчата, давайте веселиться сами! Ир, сделай музыку погромче, мы и без мужиков танцевать умеем!

И произошло чудо: и Ира, и Таня, видимо, уже уставшие от однообразного перемывания косточек эстрадным певичкам, вскочили и с выражением неподдельного удовольствия на лицах принялись прыгать под какую-то ритмичную мелодию.

Мы с Игорем даже позабыли, о чем беседовали сами. Конечно, у нас жены-подруги молодые, симпатичные, но, готов поспорить на что угодно, сейчас не только я, но и Саша, и Игорь, в основном, пялили глаза на Ленку, которая выделывала своим телом что-то совершенно невообразимое, немного напоминающее танец живота, если я в этом что-нибудь смыслю.

Таня и Ира явно встряхнулись: лица порозовели, глаза засверкали… Как только быструю музыку сменила медленная, дамы вновь потянулись было за кавалерами, но кавалер Игорь убежал проверять печку в бане, кавалер Саша мужественно боролся с осовением, клюя носом, а кавалер Андрей просто начал немотивированно отбрыкиваться, чем вызвал бурное негодование Татьяны.

— Ну и партнеры у нас! — воскликнула Лена. — Тань, давай еще раз покажем, что мы и без них танцевать умеем. — И, ухватив Таньку за талию, предложила покружиться вместе.

Если Таня и была удивлена, то не показала этого. Приняв предложение, она положила Лене руки на плечи, и женщины принялись медленно двигаться в танце. Таня повернулась ко мне и показала язык. Когда очередь дошла до Лены, то она мне подмигнула. Но без улыбки.

— О! — Этот возглас издал вернувшийся Игорь. — А кто из вас мужчина?

— Ну вот, пришел поручик Ржевский и все опошлил, — сказала Ира.

Танцующие, казалось, не обратили внимания на эту шпильку. Обе закончили кружиться и переступать ногами не раньше, чем прозвучал последний аккорд мелодии, а после этого вернулись к столу. Мне показалось, что Татьяне понравилась эта выходка. Вот только какую цель преследовала Ленка? Ссору между нами затеять? Непохоже. Если она баба умная (а с этим трудно не согласиться), то должна понимать, что таким способом практически невозможно вызвать ревность у мужчины, разве только у законченного ханжи и пуританина. Дурачится по-своему? Эксцентричность свою показывает? Или что-то еще?

Танцев больше не было. Игорь торжественно объявил, что баня готова и выразил мнение, что первыми туда лучше отправиться Лене с Сашей, пока Попов не заснул окончательно.

— А баня просторная? — поинтересовалась Лена. — Все мы зараз туда не поместимся?

Трудно сказать, в шутку или всерьез она это произнесла, но Игорь шутки не принял и ответил собственной.

— Может, и поместились бы, но для этого придется всех заранее намыливать… А того, кто будет возле печки, лечить потом от ожогов третьей степени. В общем, лучше не экспериментировать. Может не всем понравиться.

Лена примолкла и, потормошив Сашку, повела его в баню. Не знаю уж, что они там делали, но вернулись оба не раньше, чем через полчаса. Саша вроде бы немного протрезвел.

— Хорошая банька, — произнесла Лена, вытряхивая сигарету из пачки. — И душ весьма контрастный.

Теперь была наша очередь. Я знаю, что Таня не такая уж любительница русских и финских бань как таковых, да и любовью предпочитает заниматься при условии подушек да простынь, но сейчас произошло нечто… И вовсе не в парилке дело. Приходя в себя на средней ступеньке, я спросил:

— Вот уж не думал, что тебя танцы с женщинами так возбуждают.

— Глупый ты, Маскаев-кот. На себя бы лучше посмотрел, как ты ее глазами поедал… Я даже думала, поперхнешься.

— Чего это ты ревновать-то вздумала? И вообще, у нее же с Сашкой дела.

— А ты знаешь, она ему не дает, — вдруг сказала Таня.

— С чего это ты взяла?

— Точно тебе говорю. Потом сам можешь его спросить, увидишь, что он ответит. Если не соврет, конечно.

Ночь прошла спокойно, только из той комнаты, где расположились хозяева, долго еще раздавался скрип кровати. Оттуда же, где ночевали Саша и Лена, не доносилось вообще никаких звуков, и мне это казалось довольно странным. Но, может быть, Сашка просто вырубился, добравшись до койки…

По сравнению со следующим днем суббота казалась просто прохладной: если градусник не врал, то уже с утра спиртовой столбик подскочил до двадцати восьми в тени.

По окончании утреннего пивопития, предпринятого мужской половиной с целью поправления пошатнувшегося за ночь здоровья, вся компания решила сделать вылазку на пляж. Но картина, представшая перед нашими глазами, оказалась весьма удручающей.

Пологий песчаный берег был завален телами коров — я говорю о настоящих коровах, тех, что, по слухам, дают молоко и мясо. Разомлевший от жары крупный рогатый скот валялся на песке, лениво помахивая хвостами и ушами; разумеется, неаппетитные лепешки на пляже тоже наличествовали.

Я понимаю, что коров можно любить, как домашних животных, притом весьма полезных для человека, но это не значит, что я с радостью изъявлю желание купаться и загорать рядом с ними. Мои спутники, видимо, чувствовали то же самое, а потому помрачнели. В принципе, искупаться можно было чуть выше по течению, но обрывистый берег, отвесно уходящий в воду, по которому пришлось бы затем карабкаться, хватаясь за торчащие корни, привлекал разве что только любителей острых ощущений, к коим наши женщины не относились.

— Эх, была бы лодка, — сказал Саша. — На островок вон тот бы сплавали…

Обское море, конечно, морем называть сложно, как и любое другое водохранилище. Хотя отсюда противоположный берег казался едва заметной тонкой ниточкой, а остров, о котором говорил Саша — не намного лучше виднеющейся точкой. Несколько еще таких же точек находилось в пределах видимости, и там, надо полагать, принимающих солнечные ванны коров не должно было оказаться.

— У твоих же есть лодка, — заговорила Ира, обращаясь к мужу.

— Ну, есть… «Тюмень», тяжелый дюралевый утюг… С шестью человеками кто на весла-то сядет?

— Ну, пошли мужики слабосильные, — недовольно сказала Ира.

— Ты не забывай, что здесь какое-никакое, а течение. Пока дочапаем до острова, лодку снесет на несколько километров. А против течения тогда в этой железяке только Шварценеггер выгребет. И еще обратно ведь возвращаться…

— А мотора у тебя нет? — спросил я.

— Был где-то… Только его не заводили уже лет восемь, да и вообще я не представляю, как с ним обращаться.

— И что же ты раньше молчал?.. Так, народ! — обратился я ко всем присутствующим. — Если вы сможете обойтись без меня пару часов, то дикий пляж вам будет обеспечен…

— Правда? — с надеждой спросила Лена.

— Какие проблемы, — небрежно ответил я, хорошо понимая, что если у мотора не окажется какой-нибудь важной детали, или обнаружится, не дай бог, трещина в корпусе, то самураю на моем месте самое время было бы вспомнить о ритуале сэппуку. По причине классической «потери лица».

Мы вернулись на дачу, и Игорь открыл сарай.

— Прошу, — сказал он.

Мотор, на мое счастье, оказался не из самых плохих — «Вихрь-М». Двадцать пять лошадиных сил, два цилиндра, рабочий объем четыреста двадцать два кубических сантиметра… Знакомая техника. И, похоже, без видимых повреждений.

— Справишься? — спросил Игорь.

— Инструменты найдутся?

— Вот тут, в ящике… Еще что-нибудь надо?

— Давай-ка вытащим его на улицу и где-нибудь установим. Темно здесь.

Мы выволокли «Вихрь» из сарая и подвесили прямо на перекладину невысокого забора. Выкурив сигарету, я принялся за работу.

Уже через несколько минут мне стало ясно, что половина проблем снимается — система зажигания оказалась в полнейшем порядке. Свечи искрили как бенгальские огни. Но топливная система оставляла желать лучшего — и соединительные трубки рваные, и иглу поплавка заедает, и с бензонасосом, видимо, не все в порядке…

Когда работаешь с механизмами, время летит незаметно. Не замечаешь не только времени, но и вообще ничего вокруг. Поэтому, услышав вопрос, заданный женским голосом «ну, как?», и оторвавшись от мотора, я лишь тогда почувствовал, что голова раскалилась от солнца, и заметил, что истекаю потом и с головы до ног перемазан масляным нагаром.

Рядом стояли Таня и Лена, которая и задала мне этот вопрос. Обе уже облачились в купальники-бикини (Танька, правда, по причине чувствительной кожи надела еще и топик).

— Мы тебе пива принесли, — сказала Таня. — И надень вот это на голову, а то получишь солнечный удар, чего доброго. Целый час на таком солнце, уму непостижимо…

Я волей-неволей сравнил обеих женщин, и понял, что несмотря на почти голливудские пропорции Лены, Таня все же именно «мой тип». Она — невысокая светлоглазая блондинка, с умеренных размеров грудью, но чуть крупноватая от талии и ниже, в отличие от высокой, узкобедрой и грудастой Ленки… Которая, впрочем, если подумать (и вспомнить!), тоже очень даже ничего…

Я надел какую-то доисторическую хлопчатобумажную кепочку с пластиковым козырьком и припал к бутылке холодного «Холстена»… «Мы принесли», — сказала Таня. Ничего себе, они уже, получается, подружились. Черт! Этого мне еще не хватало!

Но теперь, если я не сумею запустить мотор, действительно останется только харакири. Взялся за гуж…

Девчонки ретировались, а скоро подошел Игорь.

— Что-нибудь нужно?

— Конечно. Канистру бензина, не выше восьмидесятого, а лучше — семьдесят второго, но его, боюсь, сейчас не найти… Литр автола и пол-литра нигрола.

— А это что за зверь? Где я это все найду?

— Поспрашивай у соседей… У кого моторы есть, те знают. Но просто так никто не даст, придется покупать.

— Да это-то понятно…

Когда Игорь притащил необходимое, у меня уже почти все было готово. Я закачал нигрол в редуктор винта, а потом снова нашел Игоря, который вместе с супругой что-то такое разглядывал на запущенном участке, где сквозь густую траву пробивались чахлые кустики виктории.

— Пойдем, — сказал ему я. — Надо засунуть мотор винтом в бочку. Думаю, его лучше будет погонять первое время на берегу. Посмотрю, как он работает.

— Так ты его в самом деле запустишь? — недоверчиво спросила Ира, тоже уже надевшая купальник. Жена Игоря Сорокина обладала неплохой фигурой, но была совсем не в моем вкусе.

— Пара пустяков…

Мы с Игорем сняли мотор с забора (тяжеленный, злодей, сорок пять кило, между прочим). Опустив дейдвуд с гребным винтом в железную бочку с водой, прикрутили агрегат к ее краю. Я смешал бензин с автолом и перелил смесь в бак.

— Ну, теперь послушаем музыку…

Игорь остановился поодаль, словно ожидал, что мотор вдруг взорвется или произойдет еще что-либо подобное. Я взялся за пусковой трос.

«Только не чихай, старик!», — мысленно попросил я у мотора, хорошо зная по опыту, что если двухтактные двигатели издают чихи, то это частенько чревато еще несколькими часами долгой и нудной работы, которая далеко не всегда оказывается успешной.

Первый рывок, как и следовало ожидать, оказался холостым. Еще бы — восемь лет мотор стоял без движения… Я рванул второй раз, третий… Пятый… Десятый… Остановился перевести дух. И обнаружил, что на меня смотрят все пятеро.

Да, понятно, что двигало самураями, решившимися на ритуальное самоубийство. Я плюнул на руки, потер их и, снова взявшись за шнур, изо всех сил рванул его на себя.

И едва не оглох — мотор взревел всеми двадцатью пятью лошадьми, сидевшими в его цилиндрах. Я схватился за румпель и спешно перевел рукоятку газа на низкие обороты. Кажется, двигатель работал относительно ровно, хотя и постреливал время от времени. Дым из выхлопной трубы забурлил пузырями в бочке. Теперь главное, чтобы двигатель не заглох: эти старые лодочные моторы — очень капризные создания, иногда они напрочь отказываются заводиться в состоянии неполной прогретости.

Кажется, мне закричали «ура». Танька с Ленкой даже запрыгали и зааплодировали. Зафиксировав рукоятку, я театрально поклонился. Похоже, харакири откладывалось.

— Игорь, готовь лодку! — воскликнула Ира. — Давайте собираться.

Проверив, насколько хорошо работают подача топлива и система охлаждения, я заглушил двигатель. В нагрудном кармане моей рубашки, висевшей поблизости, лежали сигареты, но сейчас боязно было залезть туда рукой без того, чтобы на ткани не осталось безобразное черное пятно. Тут рядом остановилась Лена.

— Андрей, ты просто волшебник.

— Гм… Лен, огромная просьба: дай, пожалуйста, сигаретку.

Лена аккуратно, без всякого намека на игривость, извлекла из моего кармана пачку и достала одну сигарету для меня, а другую взяла себе, хоть я и курил достаточно крепкий для нее «Кэмел». Щелкнула зажигалкой. И пристально посмотрела на остывающий в бочке мотор, из которой все еще выползали голубоватые жилки выхлопных газов.

— Ничего волшебного, — произнес я. — Техника. Ее понимать надо. И уважать. И не относиться, как к мертвому железу.

— Вот оно что, — без тени насмешки сказала Лена. — И ты именно так к ней относишься?

— А что? У двигателей внутреннего сгорания есть целых три из пяти основных признаков живого существа: питание, дыхание и преобразование энергии. Поглощают топливо, глотают кислород и выбрасывают выхлоп. Ну и движутся, само собой. Только вот не растут…

— А пятый признак какой?

— Воспроизведение себе подобных… Этого моторы, к сожалению, не умеют.

— А ты любишь технику, — сказала Лена.

— Я же все-таки инженер…

— А людей ты не любишь. Даже женщин.

Я промолчал. Лабиринт рассуждений Кирюшиной оставался для меня тайной за семью печатями.

— У тебя такая чудесная жена, — добавила она. — И ты, по-моему, этого просто не замечаешь.

— Послушай, давай не будем… Зачем ты так?

Тут, на мое счастье, подвернулся Саша. Поскольку шефа не было видно, вдвоем с технологом мы потащили мотор на берег. Если эта штука не закапризничает на лодке, то дикий пляж без домашних животных можно обеспечить запросто.

Лодка уже оказалась на берегу, возле нее караулила Ира.

— А где муж? — спросил я.

— Да вроде вам навстречу пошел…

Понимая, что хитрый господин Сорокин решил отвертеться от переноски тяжелого мотора, мы вернулись на дачу. Женщины уже собирали вещи и возбужденно щебетали — я даже непроизвольно поморщился.

— Игорь, — вдруг услышал я голос Лены. — Ты говорил, тут рядом телефон есть? Мой мобильник не работает.

— Мой тоже. Есть тут телефон, — отозвался входивший в калитку Игорь. — В магазине, за углом… — он ткнул пальцем куда-то себе через плечо. — Только оденься, — добавил Сорокин, оглядывая Лену с ног до головы. — Деревенские не любят, когда в пляжном по улицам ходят.

Мотор не закапризничал. В облезлую дюралевую лодку загрузилась вся наша компания вместе с остатками выпивки и закуски, я оттолкнулся от берега веслом и через пяток метров, откинул мотор винтом в воду.

— Ну, великий кормчий… — сказал Сашка.

С третьего рывка «Вихрь» запустился, и через минуту я дал ход. «Тюмень», конечно, не самая быстроходная лодка на свете, к тому же была загружена до упора, но двинулись мы довольно резво, когда я дал полный газ. Женщины даже поначалу зажали уши руками — эти моторы ревут весьма громко.

Но на тот остров, что напротив поселка, я высаживать народ не стал. Немного покрутившись, я заметил, что у пологого берега чертовски мелко и вместо песка ил. Кайфа от купания будет ноль. Поэтому я вывел лодку на стрежень и рванул вверх, в сторону, противоположную Новосибирску: если мотор, не приведи господь, конечно, откажет, по течению вернуться будет проще, чем против.

Однако, долго искать место для высадки нам не пришлось: минут через двадцать показался довольно симпатичный островок с уютным пляжем, покрытым почти белым песком. Туда я и направил лодку, снизил скорость, и скоро «Тюмень» ткнулась носом в заплесок. По тому, как корма у лодки осталась почти в покое, не потащилась сразу в сторону, я сделал вывод, что течение даже в середине водохранилища довольно слабое, хотя и более заметное, чем у самого берега. Кажется, выбор места удачен…

Лет десять тому назад найти точку для отдыха на воде было делом весьма затруднительным: по причине баснословной, как сейчас кажется, дешевизны горючего, сотни, если не тысячи, горожан на своих моторках целыми армадами перли по реке, дабы устроить уик-энд на природе. Поэтому в выходной найти уютное местечко на берегу или острове было сложно.

Иное дело сейчас. Лодочные моторы невероятно прожорливы, они съедают на сто километров в среднем две канистры по двадцать литров бензина, и далеко не каждому по карману подобный отдых… Ну, а кому по карману, те отдыхают как-то иначе.

Словом, остров оказался безлюдным. Он находился почти точно посередине водохранилища, справа проходил судовой ход, слева — не менее широкая, но более спокойная протока. Именно с этой стороны мы и устроили привал.

Компания была в восторге. Из лодки все быстро выгрузили, и у «Тюмени» враз уменьшилась осадка. Посмотрел я на это, да и сказал Игорю:

— Слушай, шеф… Ты не разрешил бы мне самостоятельно прокатиться?

Тот даже руками развел:

— О чем речь… Только найди нас потом.

— Ну уж, конечно. — Я оттолкнул лодку, прыгнул на нос и стал заводить мотор, который запустился довольно скоро. За его шумом я не слышал, что мне кричат с берега женщины, но видел, как Игорь что-то им объясняет, успокаивая.

Хорошо. Эх, сейчас дадим гари… Я включил ход, и облегченная лодка тут же резко двинулась с места. Вот это да! Конечно, «Тюмень» — утюг тот еще, но сейчас мне и такая лодка была в кайф.

Я пронесся под самым берегом, стоящие на котором немедленно замахали мне руками, а потом обогнул остров и выскочил на простор. Нет, никакой автомобиль и мотоцикл не сравнится с моторкой! Я направил лодку на волны, они с этой стороны острова были покрупнее. Ревел мотор, «дюралька» подпрыгивала, крупные брызги окатывали меня с головы до ног, и скоро я стал мокрый как мышь. А, ниш-што!

Чуть поодаль вверх по течению двигалась самоходная баржа. Я не мог отказать себе в удовольствии догнать ее, пройти в опасной близости от борта — мне хорошо были видны крепления трюмных крышек — и затем обрезать ей нос в десятке метров по ходу судна. Конечно, за такие штучки меня по доброму следовало бы канделябром по голове, но сейчас я просто упивался той свободой, какую дает мощный мотор, быстро толкающий лодку по водной глади. Почему-то вспомнились слова японцев о том самом самурае Дзётиине, летчике-камикадзе, который, наверное, вот так, низко над морем, чтобы не попасть под огонь зенитных орудий, шел в атаку на корабль противника.

Отойдя от судна, я решил обрезать ему еще и корму, но тут меня словно что-то остановило. Будто мой внутренний голос, но почему-то со знакомыми Танькиными интонациями спросил: «Послушай, а у тебя случайно не было предков среди камикадзе?.. Голову разбить хочешь?»

Нет, голову мне было жалко. Я отвернул в сторону, и тут неожиданная мысль, связавшая судно, камикадзе и предков, стала пружиной раскручиваться у меня в мозгах. И как только она раскрутилась, я даже сбросил газ — настолько эта мысль меня ошеломила. Правда, она тут же показалась мне и чрезвычайно вздорной, но когда я вернулся к месту привала, Таня, пристально поглядев на меня, сказала:

— Я очень сильно подозреваю, что ты решил затеять какую-то сомнительную авантюру.

Я привязал лодку к растущему у берега дереву, убил слепня, по ошибке принявшего меня за безобидный деликатес, и направился к Игорю и Саше, которые откупорили еще по бутылочке пива. Женщины тем временем стелили на песок пледы. Пижонки! Просто валяться на песке их, видите ли, не устраивает.

Наш дикий пляж почти сразу же превратился в сборище нудистов — с легкой руки опять же Ленки. Пример подала именно она, ему немедленно последовал Сашка, и тут я с изумлением увидел, что и Татьяна как ни в чем ни бывало сбрасывает с себя пляжную амуницию. Вот что значит влияние! Разумеется, мне ничего не оставалось делать, как подхватить «великий почин». Последними к нам присоединились господа Сорокины, по-моему, без большой охоты — у них явно имелись какие-то застарелые комплексы, а, может, сказались воспитание или принципы… Но лиха, как говорится, беда начало — через несколько минут появившийся вдруг среди нас человек в плавках и Игорю с Ириной показался бы, наверное, верхом неприличия.

Нет, конечно, подобные отдыхаловки изредка очень даже хороши; иногда полезно на какое-то время забыть, что тебя окружают взрослые и скучные люди (каким являешься и ты сам), делающие карьеру, зарабатывающие деньги и в суматохе будней пребывающие в уверенности, что на такой отдых уже никогда не найдется ни времени, ни сил…

Мне будет долго помниться этот пикник: голые тела, валяющиеся на песке недалеко от берега; восторженные вопли мужчин и женский визг; Ира, с буханьем прыгающая в воду с плеч Игоря; Таня и Лена, затеявшие соревнование, кто больше сможет выпить не отрываясь, вина из горлышка, и с хохотом проливающие кисло-сладкий напиток на ничем не прикрытые груди…

Так что ничего удивительного не было в том, что то одна, то другая парочка, прихватив плед, куда-то удалялась, а по возвращении бежала в воду, после чего, на берегу, с урчанием припадала к очередной бутылке мелкоградусного напитка. Потом — по новой… Когда на берегу не осталось никого, сбегали в лес и мы с Татьяной, а когда вернулись, то увидели, что веселью пришел конец: лодка с мотором непонятным образом отвязалась, и теперь свисающий с дерева трос печально мок в реке.

Очарование легкого греха, витающего над островом, исчезло. На берегу стояли шесть озадаченных и к тому же голых мужчин и женщин, которые не сразу, но довольно скоро все же поняли, что произошло неладное. Как-то уж очень быстро мы оделись, поспешно впрыгивая в шорты и брюки, напяливая футболки и застегивая рубашки. И все прятали друг от друга глаза; казалось, исчезновение лодки послужило своеобразным терминатором между тем воздушно-хмельным настроением, что витало в компании раньше, и появившимся состоянием растерянности из-за утери контроля над ситуацией. Словно бы поэтому резко изменились критерии приличности.

Несмотря на то, что хозяином лодки был Игорь, все смотрели на меня. Я подошел к дереву и подергал за капроновую веревку. Тут развязаться само по себе не могло — я сделал две морские удавки, даже теоретически неспособные к самопроизвольному распутыванию.

— Морской узел, — сказал я как бы в оправдание. — Это привязал я. Надо было проверить и узел на лодке, но мне и в голову не пришло, что он сможет распутаться.

Я выбрал трос из воды. Да, похоже, просто развязался узел: конец веревки характерно изгибался, даже пребывание в воде не сгладило деформации, вызванной невесть когда наложенным на трос узлом. Странно, когда я гонял по воде, изображая камикадзе, мне казалось, что и этот узел тоже вполне надежный — такие вещи бывший отличник по такелажной практике должен отмечать автоматически… Похоже, я себя, пусть немного, но реабилитировал. Правда, сидевший где-то в закоулках моего сознания немного карикатурный образ самурая ухмылялся ехидно, показывая голое пузо.

И вдруг я увидел нечто, заставившее меня крепко задуматься…

— Эта веревка всегда, сколько я помню, была привязанной к носу, — сказал Игорь. — Кто ж знал, что так получится…

— А может, лодка еще не успела далеко уплыть? — спросила Таня.

Я сорвался с места и помчался по берегу в сторону ухвостья острова. Но надежда оказалась напрасной: если едва заметное пятнышко на водной глади и было уплывшей «Тюменью», то гнаться за ним вплавь — дело более чем бессмысленное. Течение, хоть и слабое, но еще совпадающее с направлением ветра, унесло лодку уже больше, чем на полкилометра в сторону плотины. Проклятье! Еще минут двадцать назад я запросто бы ее догнал, а сейчас…

Я вернулся и доложил обстановку.

Игорь и Лена взялись за мобильники, но тщетно: оба аппарата были вне зоны действия, как и вчера.

— Так, но возвращаться все равно надо, — произнес Саша. — Плавать кто-нибудь умеет? Надо, чтобы кто-то доплыл до берега и нашел там моторку… Времени еще порядочно, может быть, даже успеем и твою лодку догнать.

Н-да. Во время нашего дуракаваляния в воде и около нее как-то сразу выяснилось, что плавать умели, в общем-то, все, но при этом весьма слабо. Во всяком случае о том, чтобы переплыть кому-нибудь из нас треть ширины Обского водохранилища, и речи быть не могло… Даже я, хоть и работал на судах, но, оказываясь в воде, когда глубина превышала пусть даже два метра, чувствовал себя куда менее уверенно, нежели спортсмен-разрядник… Километр мне не проплыть, это сто процентов. Вот если бы спасательный жилет или, к примеру, пустая канистра… тогда я, пожалуй, рискнул бы…

Но об этом я промолчал. И вовсе не потому, что ни жилета, ни канистры не оказалось на острове.

Я закурил сигаретку и, поскольку компания явно хотела видеть во мне лидера, скомандовал:

— Давайте сворачиваться. Будем перебираться на другую сторону острова, чтоб оказаться в прямой видимости у поселка. Разведем костер, может быть, кто и заметит. Теплоход, катер или лодка близко пройдет — покричим.

— И что толку? — спросил Саша. — Увидят костер, ну и решат, что просто отдыхает кто-то. А речники, даже если и пройдут рядом, подумают, что толпа дурака валяет…

— Но это пока единственно разумный выход, — вмешался Игорь. — Вдруг повезет. Соседи мои, у кого я горючку и масло брал, вспомнят, что мы мотор заводили, вдруг сообразят, что дело-то неладное…

Женщины промолчали. Они, понимая, что дебаты сейчас не к месту, уже связывали пледы в узлы и кидали туда остатки нашей провизии. А осталось всего ничего: пять бутылок пива, одна — вина, пара коробок паштета… У курящих имелись сигареты и зажигалки, да еще у меня был нож и, вроде бы, у Игоря. Впрочем, нож я незаметно бросил на песок, чтобы дать себе повод вернуться сюда, если что…

Мы двинулись напролом через колючую чащу. Остров был покрыт не очень высокой, но густой растительностью, кишащей насекомыми и, когда мы вышли на берег, откуда виднелся поселок, все оказались здорово искусанными и исцарапанными, а за нами тянулся целый рой разнокалиберных кровососов.

— Надо было идти вокруг, — проворчала Ира, с брезгливым выражением отмахиваясь от настырного слепня. Взвизгнула Лена, хлестко ударив себя по ляжке. Таня остервенело чесала локти.

Никто больше ничего не сказал. Мы выгрузились на новом месте. Берег здесь был куда менее уютным, чем тот, да и вообще — день уже не казался таким ярким и солнечным. Впрочем, дело шло к вечеру… Одно радовало — на острове, отрезанном от леса широкой полосой воды, не должно оказаться комаров, а хуже этого ничего не могло быть с наступлением сумерек.

— Трос забыли, — сказал я. — Пойду заберу. — Но о своем ножике я решил промолчать — обстоятельства и без того складывались удачно.

— Шел бы ты вокруг, — вслед мне крикнула Таня. — Сожрут же тебя…

Пусть жрут…

Я почти бегом выскочил на место, где недавно стояла наша лодка и присел на корточки.

В том месте, где мокрый песок заплеска переходил в относительно сухой грунт, я обнаружил след. След босой ноги. И он по-прежнему находился здесь.

Отпечатки на постоянно влажном заплеске сохраняются лишь считанные минуты. О том, кто именно проходил здесь около получаса назад, шлепая по самой границе воды и земли, теперь вряд ли мог сказать даже лучший следопыт из племени команчей. Но кто-то все же здесь был, и оставил след.

Злой дух, севший на мель на морском ветру…

Я попробовал приложить свою ногу к этому следу. К сожалению, отпечатки пальцев уже размылись, и мне трудно оказалось определить размер ноги побывавшего здесь человека; мужчина то был, или женщина — теперь одному богу известно.

Зато хорошо понял я одно: кто бы здесь ни был, он упирался ногой в берег, стоя лицом к воде, так как его пятка вдавилась в грунт весьма глубоко.

Потому что этот человек изо всех сил отталкивал от берега лодку.

Молча и деловито мы начали готовить большой костер. Среди нас уныние. Может быть, робинзонада поблизости от цивилизации и романтичное занятие, но день уже шел к завершению, до автобуса в город оставалось всего три часа, а завтра — понедельник, день тяжелый. Игоря, как генерального, наверняка мучили именно эти мысли: в офисе завтра окажутся только Такэути и секретарша Юля (вечером — по совместительству уборщица), в цехе — работяги и мастер Гоша, чью страсть к выпивке в рабочее время удавалось сдерживать лишь нашему технологу Сашке… Ладно, один день фирма еще сможет проработать по инерции, но послезавтра уже начнется тихий бедлам… Иру, надо полагать, перспектива жизни на этом острове лично беспокоит меньше — она не работает, детей у Сорокиных нет… Ленка — свободная художница. Всем остальным несладко… Но мне в плане работы по фиг — все равно в понедельник я собирался огорошить Игоря своим уходом.

Не о том думаю… Кому понадобилось отвязывать лодку? Разумеется, тому, кто хотел, чтобы кто-то из нас застрял на этом острове и не смог вернуться в город. Просто, как дважды два — четыре…

Если допустить, что эта оказия — очередное звено в цепи маловразумительных инцидентов, произошедших со мной в последние дни, то кому выгодно мое сидение на острове? Лене? Но что ей это дает? А что касается других, то кому и зачем все это нужно?

Да, если честно, Лену Кирюшину я подозревал в этой диверсии более всех остальных. Конечно, невозможно было предположить, что она навязалась на этот пикник, заведомо зная, что у Игоря есть моторка, что я смогу запустить мотор и что она сможет найти время, чтобы отвязать лодку и отправить ее в свободное плавание.

«Она ему не дает», — сказала Таня про Лену и ее горе-ухажера. Тогда какого черта они первыми рванули в лесок? Причем по инициативе Лены: она как бы подзуживала Сашку, стала от него удирать, хихикая… А там, в лесу, неожиданно заявила, что у нее схватило живот и, пока Сашка думал, что и как, дождалась, когда с берега удерут все, отвязала лодку, и… Ведь любому, будь то Лена или кто другой, обязательно нужно было на какой-то момент оказаться одному.

А что, если я ошибаюсь, и на острове имела место действительно несчастливая случайность? Тогда, конечно, многие вопросы снимаются. За исключением, естественно, отпечатка босой ноги.

Неплохо бы посоветоваться на сей счет с Танькой…

Костер тем временем разгорелся вовсю. Заходящее солнце грело еще довольно ощутимо, и тесный круг у огня, конечно же, никто не торопился организовывать. Супруги Сорокины сидели на поваленном стволе дерева, думая свои невеселые думы, Саша Попов, один как сыч, покуривал на песке у воды, а Таня оживленно беседовала с новоявленной подружкой. Угадайте, с кем?

Чем дальше, тем все меньше нравилась мне эта дружба. Учитывая, что наша близость с Ленкой осталась в секрете от Тани, а также и то, что Кирюшина, вроде, не оставляла мысли о том, чтобы повторить нашу недавнюю ночь, я продолжал чувствовал себя не особенно уютно в присутствии обеих. Ленка явно преследует какую-то цель, ну, а Татьяна-то что уши развесила? Всю жизнь меня учит, чтобы я поменьше доверял людям, лезущим с подчеркнуто дружескими намерениями, а сама…

А что если кому-то понадобилось спереть документ? Но кто, кроме Таньки, мог знать, что я держу распечатки дома?

Сашка, которому Ленка то ли дает, то ли нет? Или Игорь, чьи интересы бесконечно далеки от всех этих иероглифов? Или его жена (я даже усмехнулся)?

Таня продолжала тараторить с Леной. Обе сидели, тесно прижавшись друг к дружке. Я прошел мимо и услышал, что Танька рассказывает Ленке про то, как мы с ней ходили в гостиницу, и как японцы поведали нам историю самурайского талисмана-омамори, «о котором я тебе утром говорила, помнишь?.». Вот тебе и ответ, господин менеджер! Таня не могла знать, что именно Лена разъяснила мне, чем является бамбуковая трубка с иероглифами — Тане про Лену я вообще очень мало рассказывал, кроме того, что так зовут нашу переводчицу… Утром, значит, она ей говорила… А потом?.. Что произошло потом?

А потом, господин менеджер, Ленка побежала куда-то звонить. Вполне возможно, своим японским друзьям, чтобы сообщить им о том, что в квартире на Учительской лежит и посмеивается старинный документ, который Маскаев почему-то не торопится предоставить в распоряжение якудза, несмотря на их настойчивые просьбы…

Но каким, черт возьми, образом Ленка сумела так очаровать Таню, что моя жена пошла на поводу у новой подружки и все-все ей рассказала?!

Вопросик. Во всяком случае, с Танькой относительно моих ближайших действий я советоваться передумал. Во-первых, начнется истерика, во-вторых… Впрочем, хватит и «во-первых». Сашка и господа Сорокины исключаются, но по другой причине — кто они мне такие, чтобы я им рассказывал о своих соображениях и подозрениях?

Одним словом, это мое дело. И отступать от него я не намерен.

«Что же ты делаешь, а?.. Ну зачем тебе все это нужно?» — спрашивал я себя, когда безымянный остров остался позади, а до берега, куда я стремился, и который в сумерках стал совсем невидим, было по-прежнему больше километра. О том, насколько далеко отсюда плотина, мне не хотелось сейчас думать — течение небыстрое, может быть, я доплыву до берега скорее, чем увижу зловещий гребень дамбы… Но не в плотине, если подумать дело, а в шандорах водозаборных колодцев электростанции, через которые, в конечном итоге, и проходят миллионы кубов воды, двигающей турбины ОбьГЭС. Воды, где порой оказывается глушенная рыба, которую то и дело прямо сачками с берега подхватывают рыболовы, заплатившие за лицензию на право ловли ниже плотины. Надеюсь, что меня все же никто там вылавливать не будет…

Коряга, что я стащил в воду для поддержания собственной плавучести, скорости мне не прибавляла, скорее, наоборот. Хоть и нормально она поддерживала над водой мою голову, на которой безобразным колпаком торчал узел с одеждой, ставший уже через пять минут невероятно тяжелым, но сопротивлялась моим гребкам здорово. А бросать поплавок нельзя — с таким грузом на голове я не проплыву и ста метров, а если даже и брошу узел, то сил моих хватит, наверное, метров на двести-триста, но впереди еще останется целых семьсот!

И все же я двигался не только вдоль берегов, но и поперек водохранилища, весьма, черт возьми, широкого в этом месте. На острове меня еще не должны были хватиться, но, интересно, скоро ли они заметят мое отсутствие?.. Шеф, его жена и наш технолог, коротая время, затеяли игру в «сто одно» возле костра, а эти новоявленные подружки настолько заворковались, что, наверное, даже не заметили моего исчезновения… Ладно, в погоню за мной все равно никто не бросится.

Еле слышно плескала вода под корягой, с которой я наконец-то начал справляться: положил подбородок на жесткую и шершавую кору, а сам греб себе по-собачьи… Водичка холодная, но зубы еще не стучат. Так вот, об этом думать не надо, озноб мне на фиг не нужен… Хотя через полчасика, если я за это время не успею доплыть (а чего смеяться, конечно же, не успею!), то он все равно придет… Надо двигаться поэнергичнее, лучше все-таки усталость, чем ощущение холода и проклятые (ох нет, только не это!) судороги… Греби, авантюрист! Верь: все, что ты делаешь, ты делаешь правильно. Не думай сейчас о Тане, лучше думай о Лене — как она лихо тебя обвела вокруг пальца, а ты и уши развесил, не хуже, чем сейчас развешивает Танька.

Теперь я как-то иначе взглянул на то, как Ленка вела себя на презентации. Не я был ей нужен — ей было нужно, чтобы квартира осталась пустой. Момент лучше некуда — Таня в командировке, Андрей в постели у Лены, квартира свободная — шарь не хочу. Тогда талисман японцам не достался, потому что лежал в камере хранения… Надо думать, Мотояма просто офонарел, когда убедился, что ему прямо под нос выкатилась та трубка, ради которой пошли на дело неизвестные наемники-грабители. И заподозрил, что содержимое все-таки находится у меня, а если и не заподозрил, то сегодня Кирюшина ему сообщила об этом… По телефону, с превосходным токийским произношением.

Как сказал Панайотов: «Может быть, у вас было что-нибудь такое, чему вы не могли знать настоящей цены?» Знаю ли я цену этому талисману, или его содержимому, коль скоро ради него кто-то пошел под статью, взломав дверь нашей квартиры? А может, пойдет и еще раз. Сегодня ночью…

И опять — теперь я в этом почти полностью уверен — с подачи Лены Кирюшиной. Которая сама останется в стороне (на острове!), за несколько десятков километров от квартиры на Учительской.

Впрочем, Змея Особо Ядовитая должна быть на стреме. Таня ей очень доходчиво объяснила, что мы беспокоимся за нашу хату, а та заявила, что сразу же вызовет лично майора Виноградникова, и если его не окажется в этот час на месте, то кого-нибудь другого, только чтоб поскорее.

… Стукнули зубы, меня передернуло — показалось, что по ногам скользнуло что-то длинное и холодное. Конечно, опасных тварей, даже сомов, в Обском море не сыщешь — но ощущение все равно было не из приятных. Да еще это прикосновение словно спровоцировало мои челюсти на дальнейший перестук — я на полном серьезе почуял, что мне становится чертовски холодно. Сколько же минут я провел в воде?

Чувство времени мне изменило напрочь, но, поскольку сумерки сменились темнотой безлунной ночи, то выходило, что я пробыл в воде уже порядочно… Но сколько именно?.. Часы сейчас лежали в увязанных узлом джинсах на моей голове, в которой, как изредка приходится слышать, есть мозги… Есть. И пусть меня убьют, если сегодня господа якудза с присущими их национальному менталитету настойчивостью и умением рисковать не решатся повторно вскрыть дверь нашей квартиры… И пусть Танька потом попробует хоть что-нибудь вякнуть по поводу своей ненаглядной подружки… Нет, не понимаю, с чего это вдруг Танька потянулась к ней. Разве лишь потому, что, по сравнению с нашей жизнью до отъезда, в этом городе ей особенно не с кем оказалось общаться? Не с Зоюшкой же беседовать — от ее непроходимой тупости кто угодно через двенадцать минут взвоет, да и на работе у Тани, по рассказам, не оказалось ни одной ровесницы, чтобы лясы поточить, тем более, что ее загрузили делами выше крыши.

Вроде, логичное объяснение, и довольно понятное, если бы их отношения не оказались какими-то нежно-порочными… Порочно-нежными… В юности, помнится, мне, как и многим парням, казалось, что верх наслаждения — иметь двух женщин одновременно, причем обе чтоб непременно относились друг к дружке в стиле а-ля Эммануэль. Делал я подобные намеки еще Вальке, принося фильмы соответствующего содержания, за что удостоился чести быть названным кобелем, каких мало… Со временем, поняв на собственном опыте, что хорошего надо очень понемножку, чтоб избежать депрессии от пресыщения, я стал играть роль относительно порядочного семьянина вместе с Таней, которая, насколько я знал, могла скуки ради пофлиртовать с мужиком, правда, потом переживать из-за этого душевно… Черт, неужели правы психоаналитики, уверяющие, что мужчина для женщины — всегда враг-деспот-агрессор, и потому в жизни почти каждой из них, подсознательно помнящих ласковые руки матери, наступает момент, когда требуется подруга не только для души, но и..?

Словом, если именно это происходило сейчас с Танькой, то я отнюдь не был в восторге. Лет семь назад все могло стать иначе, да и сейчас, будь иные обстоятельства, я только махнул бы рукой на очередной женский бзик, но я отлично понимал, что не искренние — дружеские или еще какие — чувства к Тане движут Ленкой, а всего лишь желание использовать ее в своих целях… Стоп. Стоп, господин менеджер! А в каких целях? Чего Ленка в конечном итоге добивается?

Чего добивается Ленка? Почему она помогает этим японцам? Мотив? Деньги? Вроде бы, не бедствует — квартирка, шубка… Еще бы машина, желательно классом не ниже «фольксвагена», и программа-минимум для современной женщины, согласно журналу «Космополитэн», выполнена. А вообще-тоаппетит — штука бесконечная, если говорить о материальных стимулах.

…Зубы у меня стали уже выбивать настоящую дробь — мелкую и частую. Ничего путного на ум не приходило, видно, холод достиг уже и мозгов, которые с каждой минутой соображали все хуже. Хуже работали отваливающиеся от усталости руки. Хуже работали и ноги, особенно правая, которую уже хватала судорога, ладно, хоть не очень болезненная… Хорошо работала только фантазия, делавшая глубину подо мной все больше и больше, так же, как и расстояние между мной и берегом, чего не скажешь о расстоянии между мной и плотиной… Пару раз я даже будто слышал какой-то зловещий шум, но быстро убеждался, что это всего лишь чудится.

Поэтому, когда я увидел перед собой на темно-фиолетовом фоне небосклона совсем уже темное пятно, похожее на голову динозавра, то решил, что это мираж, но ткнувшаяся во что-то твердое коряга, которая при этом сразу же крутанулась, ободрав мне подбородок, уверила меня в материальном происхождении препятствия.

Не отпуская ни на секунду свой рогатый поплавок, я проверил свободной рукой, куда врезался. По всей видимости, это была скала, которую в хорошую погоду видно со стороны поселка — она находится ближе к Новосибирску всего на три километра… Всего… Получается, что я уже часа два в воде, если вспомнить, что скорость течения в Обском море относительно невелика… И зря я боялся плотины — до нее еще как пешком до Луны.

Но до берега тоже не близко — между ним и скалой, наверное, метров двести… Я оттолкнулся от каменной стены и поплыл по течению, помогая уставшими от непривычной нагрузки руками и ногами.

Скала кончилась, и я с величайшим облегчением почувствовал под ногами твердое дно, при этом состоящее не из острых обломков камней, а из мелкого гравия. Здорово! Теперь я просто дошлепаю по мелководью до берега…

Поднявшись на ноги (они так и подкашивались) и ощущая, что ветер отнюдь не теплее воды, я побрел к берегу, который в этом месте оказался довольно пологим; видимо, поэтому я никак не мог понять, почему не вижу вырастающего из темноты обрыва, раз приближаюсь к суше… В сотне метров от берега дно вертикально ушло вниз и, если бы я не отпрянул назад, плюхнувшись на пятую точку, то вполне мог погрузиться в воду с головой.

Вот это повезло! Я совсем забыл, что прибрежное дно водохранилища — штука коварная: в трех-четырех метрах от пологого песчаного берега может находиться глубокая и широкая котловина, которая, по мере удаления от берега, иногда сменяется продолжительным мелководьем. Именно такая котловина и была сейчас передо мной, и насколько она длинная — этого я сейчас не мог бы сказать. Может, ее длина не больше ширины. А может, несколько километров…

Эти сто метров оказались едва ли не самыми тяжелыми из всех, что я преодолел во время моего заплыва. Единственное, что хоть как-то компенсировало тяжесть узла на голове, усталость и озноб — так это отсутствие коряги, которую мне не нужно было теперь толкать перед собой. Но несколько раз казалось, что все, приехали, кранты, я выбился из сил полностью, но сбросить с головы узел мне не давало лишь сознание того, что без него мне нечего делать на берегу — голым, без денег, документов и ключей от квартиры я ни за что не смогу добраться до дома, а окажусь, в лучшем случае, в милиции.

И когда я снова почувствовал под ногами дно, то, добравшись до уреза воды, плюхнулся животом на мокрую землю, оставив ноги в воде, и совершенно серьезно собрался немного поспать…

Но расслабляться было нельзя. Кое-как поднявшись, я добрался до сухого места и, сев на бревно, стал одеваться. Зубы мои еще стучали, но на ветру я быстро обсох, а когда облачился в джинсы, сандалии и тенниску, то почувствовал себя гораздо лучше, только невыносимо ныли руки и ноги.

Часы показывали половину двенадцатого… Ну что ж, до полуночи вряд ли какая сволочь полезет бомбить квартиру, а за час, я думаю, сумею добраться… Нет, но провести больше двух часов в холодной воде… По доброму, мне сейчас надо триста пятьдесят под горячие пельмешки, потом — горячего чаю с малиновым вареньем, а после всего — в постель с горячей… Гм! Хватит!

Я абсолютно не мог взять в толк, где тут находится ближайшая автодорога, причем из тех, по которым автомобили ходят менее чем с двухчасовым интервалом, но мне все же повезло: бетонка оказалась лишь в двадцати минутах ходьбы от берега Обского моря. Увидев фары, я поднял руку и тормознул старую битую иномарку, даже не понять, чьего производства.

Водитель мне не очень понравился — за рулем сидел мой ровесник, может, чуть помоложе, коротко стриженный и с дешевыми перстнями на здоровенных лапах.

— В город? — переспросил он. — Ну, садись, по пути.

Мы двинулись вперед. Водитель, видно, допер, что я выгляжу несколько странно, и что появление в этом безлюдном месте человека без вещей довольно необычно.

— Че, проблемы? — спросил он.

— Да, — неохотно ответил я.

— Тачку подстегнули?

— Нет… Сел сдуру не в ту машину.

— Тю! — Парень неожиданно нажал на тормоз. — А деньги-то у тебя есть? Ты че думаешь, я тебя за так в такую даль повезу?

— Сам же сказал, что по пути…

— Ты мне мозги-то не парь… Стольник, или вылазь, пехом топай.

Конечно, этот тип мог заломить по случаю ночного времени и два стольника. У меня при себе было три, но не докладывать же ему об этом…

— Слушай, земляк… У меня есть немного, но, боюсь, стольника не наберу.

Водитель засопел.

— Сколько наберешь?

Я держал бабки в разных карманах и, когда извлек из одного пачку разномастных купюр, стриженый даже присвистнул:

— Дешево ты отделался, я гляжу…

Набралось почти девяносто рублей: полтинник, две десятки, пятерка и куча мелких и грязных бумажек.

— Дешево… — проворчал я. — В бумажнике зеленая сотняга была и еще бабки… Девяноста тебе хватит?

Не знаю, что щелкнуло в лысой башке у водителя, но он забрал полтинник и две десятки, оставшуюся мелочь отдал мне.

— Поехали, хрен с тобой… Терпила.

Я промолчал. Обострять отношения сейчас мог только полный идиот, а я таковым себя все же не считаю.

… Еще до того, как въехать в город, меня начало укачивать и клонить в сон. Руки и ноги ныли, в желудке было мерзко.

— Сигаретки не будет? — спросил я.

Стриженый вытащил пачку «Житан» а и нажал прикуриватель. Сигарета мне бодрости не прибавила, но не дала и окончательно расслабиться — не ронять же ее на пол!

Все же я то и дело клевал носом, хотя и не позволял сонливости побороть меня. Водитель оказался молчуном… Интересно, кто он? Судя по машине, птица не такого уж высокого полета, но и не из тех, кого кличут «лохами». Мелкий рэкетир или лавочник… Я, видимо, все-таки задремал, потому что не сразу понял, что стриженый обращается ко мне с вопросом.

— Чего?

— Пашешь где, спрашиваю?

— В речпорту, — соврал я на всякий случай. — Рулевым на рейдовом буксире.

— Тачка есть?

— Откуда?

— А че, платят хреново?

— Как везде.

Стриженый замолчал, не иначе, поверил.

— А че на дороге оказался?

— Говорю же, бумажник забрали и выкинули…

— И че будешь делать?

— Не знаю пока… С женой посоветуюсь.

Водителя, по-моему, даже передернуло от отвращения к моей персоне. Но это было и к лучшему — пусть помалкивает. Не нравился он мне, и разговаривать с ним не хотелось.

Машина тем временем въехала в черту города и, миновав пост ГАИ, двинулась к центру.

— Имей в виду, я не знаю, куда тебе надо, но дальше вокзала не поеду — у меня там дела, — сказал парень.

— Вот там и высади.

Стриженый промолчал.

До вокзала мы доехали без происшествий. Парень остановил машину возле секции коммерческих киосков, и к ней сразу же подошли двое, с рожами, еще менее приятными, чем у водителя.

— Давай, резче вытряхивайся…

Я не стал заставлять себя упрашивать и, покинув машину, двинулся прочь от вокзальной площади. Все эти мелкие гопники — существа непредсказуемые, и если «братаны» вдруг скажут, что не жалкие семьдесят «рябчиков» надо было стряхивать с лоха, а раскручивать конкретно, то черт знает, чем все это может кончиться.

Чтобы доехать до Учительской, я взял такси — хватит мне отрицательных эмоций. Усталость тут же дала себя знать, и всю дорогу я благополучно продремал на переднем сиденье.

— … Рота, подъем!

Я так и подпрыгнул. На меня смотрела ухмыляющаяся физиономия водителя.

— Не спи, замерзнешь… Приехали.

Приехали. Я вышел из машины (расплатился еще в момент посадки — видимо, моя внешность была далека от респектабельной) и направился к знакомому дому, в одной из квартир которого имели удовольствие проживать мы с Татьяной.

Первый час. Танька в ту памятную ночь заявилась примерно в это же время (бесстрашная баба!), а в хате уже орудовали. Логично предположить, что орудуют уже и сейчас… Но не меньше логики и в предположении, что орудовать начнут позже, когда убедятся, что неожиданного возвращения хозяев не произошло.

Тем не менее переть буром через двор и греметь потом ключами на лестнице было нельзя. Я прокрался к подъезду, выбирая наименее освещенные участки и иногда прямо-таки вжимаясь в стену. Если бы меня сейчас заприметили менты, то мне долго пришлось бы доказывать, что я не имею дурных намерений.

В квартире было тихо и пусто. Плотно закрытую дверь с новыми замками я отпер достаточно быстро и не наделав особого шума. Во всяком случае, такой осторожности я еще никогда не проявлял при возвращении домой. Свет зажигать было нельзя, но я убедился, что в хате полный порядок, и, самое главное, копии японского документа не тронуты: оба листка по-прежнему лежали на месте — в одном из ящиков шкафа.

В качестве орудия против жуликов мне не хотелось использовать смертоубийственные предметы — еще не хватало потом сесть за какую-нибудь падаль! Поэтому я вытащил из ванной швабру и отломал от нее перекладину: конечно, не самурайский меч, но кольями я еще с казанских времен шуровать научен.

Стоило мне сесть в кресло, как голова стала клониться на грудь. Вот еще новости!

Варить кофе нельзя — шум кофеварки может спугнуть жуликов. Я осторожно налил в стакан холодной воды и размешал в нем изрядную порцию растворимого напитка. На вкус получилось так себе, но небольшого взбадривающего эффекта я все же добился.

Жутко хотелось курить. Но запах табака мог все испортить, да и запас сигарет я по дороге пополнить не успел. Так что все было к лучшему, кроме разве того, что сидеть без движения и не иметь возможности заснуть оказалось довольно мучительным испытанием.

Через час после моего появления в квартире я подумал, что все же обманулся в своих подозрениях — вряд ли кто полезет сюда ради бумажки, имеющей не столько коммерческую, сколько историческую ценность… Кстати, завтра же надо перевести документ и начать разбираться с этими Дзётиинами; чем черт не шутит, может быть, мысль, что пришла в голову, когда я нарезал круги вокруг самоходки, не такая уж вздорная?.. Еще через час я решил, что спорол огромную глупость, решив пойти на ничем не оправданный риск, а где-то к половине третьего собрался на все плюнуть, поспать до шести-семи и отправиться на выручку товарищам.

Но тут раздавшийся из прихожей тихий скрежет дал понять, что я все-таки не ошибся, и что надо взять в руки палку. После того, как замок отчетливо щелкнул, повисла мертвая тишина.

Что за черт? Прошло пять минут, десять… Неужели воров что-то спугнуло? Проклятье! Кто теперь мне поверит, что я предотвратил попытку проникновения в квартиру посторонних?

Но вдруг я услышал тихий скрип двери и легкие шаги. Видимо, жулик ждал, поднимется тревога или нет. А тревога не поднялась…

Я отступил от дверного проема в сторону, давая типу войти в комнату. И он не заставил себя ждать: на фоне окна я увидел черный силуэт с какой-то качающейся шишкой на голове — колготки! Тип зажег фонарик и остановился, как бы в размышлении — откуда начинать? Наверное, Таня выдала Лене недостаточно точную информацию относительно местонахождения копий.

Но человек в колготках вдруг резко развернулся и направил луч фонарика прямо на меня. Ловить было нечего, и я с небольшого размаха опустил деревянную палку прямо ему на голову. Палка с треском разломилась надвое — древесина, к сожалению, высохла до предела, но и злоумышленник молча осел на пол.

И в этот момент страшный удар в затылок высек искры из моих глаз и заставил рухнуть прямо на тело человека с фонариком.

…Лишь позже я узнал, что происходило вокруг нашей квартиры, пока мы с Таней ездили на дачу к Сорокину.

Первая попытка залезть в хату, предпринятая неизвестными в ночь с субботы на воскресенье, сорвалась: очень ответственно отнесшаяся к нашей просьбе Зоя подходила к глазку даже заполночь и вызвала милицию. Как ни странно, милиция примчалась быстро — десяти минут не прошло. Но жулики уже почему-то ретировались. Милиционеры, поговорив с Зоей, от которой убийственно разило неусвоенным алкоголем, сделали соответствующие выводы. И даже когда она стала их уверять, что хозяева (то бишь, мы) предупреждали о возможном покушении, старший опер, знавший о том, что нас уже бомбили недавно, уверенно заявил, что молния-де якобы никогда не бьет дважды в одно и то же место. Чертов философ. Зоя жутко обиделась на стражей порядка, которые не преминули сделать ей замечание насчет неумеренности в спиртном — сама она себя хронической алкоголичкой, что было сущей правдой, разумеется, не считала.

Поэтому когда Зоина дочь следующей ночью услышала доносящийся из нашей квартиры шум и с трудом растолкала улегшуюся спать в обычном подпитии мамашу, Змея Особо Ядовитая даже и не подумала звонить в милицию, решив, наверное, что, в самом-то деле, зачем ей это нужно: приедут менты, опять ничего не обнаружат и начнут ее, бедную, оскорблять нехорошими словами.

… Я не сразу сообразил, что в квартире находится еще один тип, и что он меня чем-то треснул сзади, едва не попав в основание черепа. Вот козел! Я приземлился на бесчувственное тело первого злоумышленника, заехав ему локтем куда-то в область лица, и на карачках отбежал в сторону — а ну как этот гад вооружен? А у меня-то даже швабры не осталось…

Впрочем, тип, врезавший мне по затылку, счел за лучшее сделать отсюда ноги. Если это был тот же гад, который уже орудовал здесь ранее, то он понял: я — это не Таня, ошарашенная неожиданностью. Недаром его напарник уже валяется без чувств… В мои планы никак не входило отпускать мерзавцев, нарушивших неприкосновенность частного жилища. Конечно, гнаться за двумя зайцами — дело рискованное, можно не поймать ни одного, но я, к сожалению, об этом забыл.

Я бросился за вторым типом, схватил его за ногу и рванул на себя, постаравшись удержать равновесие — у меня не было преимущества по причине крайнего переутомления всех мышц после долгого заплыва. Мужик с грохотом рухнул на пол, а я тут же ударил рукой по выключателю, не забыв прикрыть свободной ладонью глаза.

Картина оказалась следующей. Всторону двери полз какой-то мужик в темно-синем спортивном костюме и коричневых колготках одним чулком на голове. Другой лежал посреди комнаты навзничь, и чулок в том месте, где у людей обычно бывает лицо, был окрашен кровью. Порывающийся удрать то ли мычал, то ли рычал — надо полагать, от неожиданности он потерял дар речи.

Не дожидаясь, когда он поднимется, я хорошенько попинал его ногами, и только когда он распластался на полу кулем, поднял трубку и набрал номер райотдела.

Меня несколько удивил тон парня, поднявшего там трубку. После бесконечных пренебрежительно-хамских «А? Чего?» я услышал, что наш адрес уже всех в отделении конкретно достал, а завершилась тирада советом проспаться. Я, естественно, озверел и сказал несколько слов, какие милиционерам лучше не говорить, если вы серьезно относитесь к состоянию своего здоровья. Там, похоже, вняли и пригрозили немедленно приехать.

Но не успел я положить трубку, как мне по уху прилетело обломком швабры. Вот черт! Пока я вел переговоры, тот парень, которого я окучил первым, очухался и решил взяться за меня как следует.

Этот противник оказался серьезнее. Некоторое время мы ходили по кругу, чуть подавшись вперед и пошевеливая направленными вниз руками, точно две гориллы, не поделившие банан. Потом он бросился на меня, но я не дремал и влепил ему прямым прямо в кровавую блямбу. Тот оценивающе хрюкнул и врезал мне слева. Я попытался дать ему ногой по голени. Мерзавец увернулся и сделал обманное движение, но я не купился.

Такой позиционный бой не мог продолжаться долго, и мой противник попер наконец вперед, повалил меня на спину и, треснув по скуле (хорошо, хоть скользом — я успел увернуться), попытался прорваться в прихожую. Но пасаран! Я подставил ногу, и вор загремел на пол, почти так же, как и его сообщник недавно… Проклятье! А тот-то куда делся? Неужели удрал, не дожидаясь, когда очухается приятель, пока я названивал в милицию?

Но раздумывать было некогда. Я схватил вора за ноги (он тут же начал лягаться), рванул его на себя, а сам перескочил через него и загородил собой выход в прихожую. Под руку подвернулась длинная металлическая «ложка» для обуви. Так себе орудие, но все лучше, чем ничего… Почему же не едут менты? Мы своим грохотом должны уже были переполошить весь дом! Пусть у них там и летят какие-то гуси по поводу того, что по нашему адресу не может быть происшествий, но Зоя или соседи снизу наверняка уже позвонили еще раз!

…Парень медленно встал, повернулся и сдернул с головы колготки. Передо мной оказался неизвестный мне молодой мужчина, немного курчавый, с небольшими черными усами под разбитым носом. Он сунул руку под куртку, и через секунду в его ладони щелкнул нож-выкидуха с весьма длинным и, надо полагать, острым, лезвием.

— А сейчас я тебя сделаю, с-сука, — прошипел он и пошел на меня.

А милиция действительно не торопилась. Причина крылась в пресловутом «принципе пастушка». Согласно преданию, один пастушок очень любил разыгрывать народ и звал на помощь, дескать на стадо нападают волки. Первое время народ с ружьями сбегался, а потом, когда и на самом деле хвостатые разбойники начали резать скот, никто не пришел на помощь, несмотря на то, что пастушок срывал голос… Вчерашний вызов Зои был расценен милиционерами как ложный, поэтому мой сегодняшний не вызвал серьезной озабоченности; дежурный передал по рации барражирующей где-то в районе ДК имени Горького машине, чтобы та заехала и проверила на всякий случай, что там за хамло звонит и ругает доблестных стражей порядка, те сказали «добро», но тут близ дороги затеялась драка подвыпивших полуночников, и экипаж автомобиля занялся более животрепещущим делом. Так что, если бы сосед снизу (по несчастливой случайности, не имевший домашнего телефона) поленился выйти из дома и сказать в таксофон несколько слов, по менеджеру Маскаеву скоро пришлось бы устраивать поминки. К слову, сосед снизу позвонил не из-за того, что заподозрил неладное, а лишь потому, что вообразил, будто наверху происходит семейный скандал, не дающий ему выспаться перед напряженной трудовой неделей.

… Когда приехала опергруппа (в райотделе теперь уже забеспокоились), возглавляемая на этот раз опять нашим знакомцем Виноградниковым, поднявшиеся на этаж милиционеры увидели, что прямо в прихожей какой-то мужик придавил к полу другого мужика и пытается воткнуть ему в горло нож. А лежащий на спине орет благим матом и из последних сил пытается отвести руку с оружием.

Увидев такое, один из сержантов (молодой, только что закончивший школу милиции), выхватил табельное оружие и сделал бабах прямо в башку моему потенциальному убийце. Потом, правда, он чуть не со слезами в голосе уверял, что «хотел лишь прострелить бандиту руку», но, по всей видимости, на дальнейшей своей карьере в органах этим выстрелом сержант поставил большой жирный крест. Впрочем, я на месте его начальства произвел бы этого милиционера прямиком в министры внутренних дел…

Но насчет сержанта мое мнение никого не волновало. Степан Виноградников был жутко зол, что один грабитель мертв, а другого поминай как звали, а также злился и на себя, поскольку не отнесся к моему звонку с должным вниманием. И на меня майор тоже злился — потому что я решил отобрать хлеб у профессионалов и устроил засаду в квартире сам, вместо того, чтобы проинформировать о готовящемся ограблении компетентных лиц…

Хотел я ему сказать насчет компетенции, но сдержался. Не настолько старший оперуполномоченный Виноградников плохой человек или плохой мент, просто ему не повезло сегодня ночью. Хотя, если бы почесался скорее, могло и повезти. Глядишь, и на повышение бы пошел.

Я сидел в кресле и курил майорские «Ту-134», хотя терпеть не могу болгарский табак. После такой встряски сон как рукой сняло, куда-то ушла и звенящая боль в мышцах. Виноградников не очень верил в то, что я действительно такой уж недоверчивый тип, раз даже рискнул переплыть половину ширины Обского моря, лишь бы оказаться дома. Разумеется, я сказал, что мои товарищи, оставшиеся на острове, вне подозрений как жена Цезаря, и что у меня просто навязчивая идея насчет повторного ограбления нашей квартиры. Как бы то ни было старший оперуполномоченный (почему, интересно, их не называют сейчас инспекторами? Чтоб труднее выговорить было простому люду, что ли?) решил отложить более обстоятельную беседу на потом. Хотя ведь мог запросто меня задержать, и сидел бы я в райотделе до посинения.

Более того, Виноградников оказался настолько любезен, что связался с Бердским УВД и договорился насчет катера, чтобы снять пятерых бедолаг с острова. Причем меня до Бердского залива должны были доставить с помпой на милицейской машине… Однако, при зрелом размышлении, я сделал вывод, что не в любезности дело, просто Виноградников боялся потерять нескольких лиц, могущих дать показания по делу; мало ли, вдруг у кого-нибудь из оставшихся на острове возникнет такая же безумная идея пуститься вплавь до берега?

…Когда мы отвалили от причала в Бердском заливе, стало совсем светло. Над Обским морем колыхался легкий туман. Остров я нашел довольно быстро, думаю, даже не окажись на нем дымящегося костра, сразу определил бы его местонахождение.

Все пятеро были на месте. К утру они довольно сильно продрогли, несмотря на костер, особенно Саша: супруги Сорокины грелись друг другом, о прочих же промолчу… Поднявшаяся на борт милицейского катера Татьяна, гневно сверкая глазами, со всего маха влепила мне затрещину. Серьезную затрещину, я бы так сказал… Ладно, не разборки же семейные сейчас устраивать.

Парни старались не встречаться со мной взглядами: то ли потому что стыдились, то ли еще по какой причине. Лишь Лена, проходя мимо, негромко сказала:

— Ты поступил прямо как самурай.

Только она еще не знала всего.

Шесть столбцов иероглифов на листке бумаги теперь будоражили мое воображение как нельзя сильнее. Несмотря на то, что копии оказались относительно удачными, капризный «Кэнон» и на этот раз сыпал тонер как бог ему на душу положит, и я, положив на стол одну из копий, шариковой ручкой обводил иероглифы, стараясь сделать знаки более удобочитаемыми.

Татьяна чем-то гремела в кухне, готовя завтрак: на работу мы оба опоздали, да я, если честно, вообще не собирался идти сегодня в офис (по крайней мере, до обеда), но у Таньки шеф признавал уважительными только подтвержденные документально причины… Я вспомнил, что к этому же крокодилу, возможно, придется идти мне с трудовиком, и почувствовал себя мерзко. Да, но как бы там ни было, увольняться надо.

Моя жена продолжала психовать. По ее словам, она за эту ночь успела несколько раз похоронить меня. «Что с того, что каким-то идиотам понадобились твои дурацкие бумажки! Зато самого чуть не убили! А если бы ты утонул, Маскаев?!.. Что я без тебя, придурка, делать буду?»

Мне совершенно не хотелось с ней разговаривать; я ждал, когда она проглотит яичницу и умчится на работу, а я смогу прилечь хотя бы на три-четыре часа — спать хотелось дико. Танька все бормотала и бормотала насчет моего показного геройства, и мне едва ли не впервые в жизни захотелось влепить ей такую же затрещину, какую впервые в жизни я получил от нее сегодня на катере. Но лень было даже тянуться. Господи, скорее бы она ушла!..

Но отдохнуть мне в этот день, видимо, было не суждено. Когда Таня одевалась, у нее под рукой загремел телефон. Сняв трубку, она произнесла несколько слов, а потом протянула ее мне:

— Тебя. По-моему, очередная любовница.

Лень было отвечать насчет любовниц, и я взял трубку. К моему величайшему удивлению, это оказалась моя первая жена, звонившая по межгороду! С ее-то патологической скупостью!

— Слушаю, здравствуй, — немного растерянно ответил я. Неужели опять насчет алиментов? Чего ей еще надо?

Но Валька звонила не насчет алиментов. И голос ее, по обыкновению, сухой и холодный, сейчас был окрашен в истерические тона, и это мне сразу не понравилось.

— Наш сын из-за тебя попал в беду, — сказала она.

Слов «наш сын» Валька никогда не произносила. Обычно я слышал «мой сын» — это когда я требовал, чтобы она разрешала мне время от времени с ним видеться, или «твой сын» — когда уверяла, будто бы я плачу мало алиментов.

— Из-за меня? — переспросил я.

Танька прекратила одеваться.

— Да, из-за тебя! Что ты там натворил? Что ты у кого украл? Сейчас мне позвонили и сказали, что если ты через пятнадцать минут не доставишь в гостиницу, в известный тебе номер, какую-то бумагу и обе — слышишь? — обе копии с нее, то нашего сына нам больше не видать! — Валькин голос стал срываться на визг.

— Понял, одеваюсь! — сказал я. — Что еще тебе сказали?

— Они дали мне твой новосибирский номер и сказали, чтобы я не вздумала никому, кроме тебя, звонить, и никуда не выходила, пока ты мне не позвонишь и не скажешь, что все отдал… И, самое главное… Андрей!!! Ты слышишь?!!

— Да-да, слышу! — подтвердил я, застегивая сандалии.

— Они сказали, что следят за тобой, и что если ты вздумаешь по дороге сделать еще хоть одну копию, либо позвонить кому-нибудь, то Алешеньке будет очень плохо. Они убьют его, ты понимаешь?!

— Я все понял, и уже еду. Я позвоню тебе сразу же, как только все отдам.

— Попробуй только сделать что-то не так! Я тебя в тюрьме сгною…

Не дослушав, я сгреб обе копии и рявкнул на стоявшую в прихожей Таньку:

— Добилась своего? Бегом поехали к тебе на работу! У меня пятнадцать минут, чтобы привезти оригинал в гостиницу.

— Ты чего орешь?

— «Чего орешь»?!! Дура набитая, да у меня сейчас ребенка убьют, если я опоздаю…

Похоже, вид у меня был очень нехорош, поскольку Танька тут же перестала задавать вопросы, и не сказала ни слова, когда, выскочив на улицу, я остановил такси и потребовал гнать на площадь Калинина, к Танькиной конторе, а потом ждать меня, пока я не вернусь, и везти меня же потом в гостиницу «Сибирь»… Это нам должно было обойтись в существенную сумму, учитывая, что я и так уже этой ночью потратил на тачки больше сотни. Но за то, чтобы с Алешкой ничего не случилось, я бы заплатил и больше. И отдал бы не только оригинал с обеими копиями, но и еще многое впридачу… С обеими копиями. С обеими, Танюша… Если я до этого момента еще мог что-то предполагать, то теперь знал точно — кроме тебя, никто из посторонних не знал, что я снял именно две копии с документа.

За исключением, надо полагать, твоей новой наперсницы.

В номер к Мотояме я ввалился с опозданием на целых две минуты — такси, как назло, попало в небольшую пробку на проспекте Димитрова. Я страшно нервничал, особенно если учесть, что еще и в вестибюле потратил время на объяснения, что мне необходимо передать постояльцу срочные деловые бумаги. Все же визитка Мотоямы сыграла какую-то роль, и к номеру меня допустили, правда, в сопровождении вышибалы.

Проклятый якудза находился в номере один. Сейчас он был облачен в обычный европейский костюм. Мотояма небрежным жестом сделал вышибале знак испариться и протянул руку в мою сторону. У меня внутри все кипело, когда я передавал все три листа этому бандиту с большой дороги. Акира глянул на них, и едва заметная улыбка зазмеилась на его губах. Японец отвесил мне церемонный поклон.

Больше всего на свете мне хотелось от души ему врезать, но… Я круто развернулся и покинул номер.

В вестибюле я, не теряя времени, набрал по междугородному таксофону номер Вальки. Ее тон стал обычным — холодно-сухим, но я этому только обрадовался ему: значит, все в порядке.

— Алешка только что позвонил, — доложила она, не вдаваясь в подробности. — Ты отдал то, что требовали?

— Конечно. Неужели я стану рисковать сыном?

— Ну, все тогда… — Послышались короткие гудки. Ни спасибо, ни до свиданья… Впрочем, принимая во внимание, что в тревогах моей бывшей жены косвенно виноват был именно я, какой смысл обижаться?

Какой смысл вообще обижаться на женщин?

Домой я возвращался на автобусе, идущем от вокзала. Настроение было препоганейшим — еще бы! Любовница снюхалась с женой, на пару они подкладывают мне свинью за свиньей, дело уже дошло до того, что под ударом (мнимым или действительным — разве это сейчас важно?) оказался мой сын. Ну как я теперь смогу с Танькой разговаривать? Про Ленку я уж вообще молчу…

И еще эти проклятые японцы! Якудза. Наверняка очень важный документ лежал внутри омамори, раз началась такая свистопляска! И не зря, выходит, мой батя говорил, что мне может стать плохо, если я начну копать — как в воду старик глядел!

Вернувшись домой, я позвонил отцу, но детский голосок внука его новой сожительницы заявил, что «Николай Владимиловиць в лейсе»…

Николай Владимирович… Кем же ты был, дедушка Владимир Маскаев, если, конечно, это твое настоящее имя? Видимо, теперь, вместе документом и всеми копиями я потерял последний шанс узнать правду. Правду о том, чей скелет сидит в нашем семейном шкафу, и почему старыми костями так интересуются японские мафиози…

Телефон и пейджер молчали — никому менеджер Маскаев не был нужен… Пойти, водки купить, что ли? Прийти домой и нажраться до поросячьего визга. Проспаться и опять нажраться… Конечно, это не лучший выход — однажды после такого «лечения» из-под дивана уже лезли голубые черепашки, но об этом я никому не рассказывал. Впрочем, рюмочку-другую можно будет пропустить. Вечером. После того, как я уволюсь из фирмы со смешанным капиталом «Токида-С».

…Когда я появился в офисе, секретарша Юля сказала, что Игорь уехал в цех. Я проворчал, что надо наконец либо контору поближе к цеху делать, либо цех переводить сюда, хотя, конечно, мне все это было теперь до фени… Маришка, когда я попросил подготовить справку о доходах, удивленно подняла на меня глаза:

— Ты что, уходить собрался?

Я кивнул, ощущая комок в горле. Черт возьми, Маскаев, ну почему тебе так не везет?.. Забрав трудовик у Юли, которая тоже задала мне соответствующий вопрос, я накарябал заявление на имя Игоря Сорокина и стал, в ожидании генерального, снимать копии со страниц трудовой книжки. Так, на всякий случай. Цифровой индикатор «Кэнона» послушно отсчитывал листы с отпечатками, и тут я вспомнил.

Выскочив из кабинета, я подошел к Юле и спросил негромко (она ужасно не любит, когда во всеуслышание трубят о ее второй должности в нашей фирме):

— Ты в пятницу мусор выносила?

— Конечно.

— Как всегда?

— Да, в наш контейнер, он стоит справа.

— Помойка не приезжала сегодня?

— Точно не знаю, но уже могла…

Я со всех ног кинулся на первый этаж здания, в котором свили гнезда несколько десятков разных контор, и выскочил на задний двор. Мне повезло: мусоровоз еще только собирался вытряхивать в свое чрево содержимое стоящих на земле контейнеров.

Мне было наплевать на то, смотрит ли кто на меня, и какие выводы при этом делает. Я запустил руку в железный ящик, куда Юля по вечерам выносила полиэтиленовые мешки со всякой дрянью (хорошо, хоть пищевых отходов в этих баках почти не бывает!) и вытащил первый попавшийся мешок, хотя это мог оказаться и не наш.

Это и оказался не наш; только с третьей попытки я извлек мешок, где обнаружились испорченные бумаги со знакомыми логотипами и печатями. Правда, в мешке оказались еще и банановые кожурки плюс содержимое пепельниц и прочие отбросы.

С мешком в руках я удалился за трансформаторную будку, что прикрывала меня от посторонних глаз — с другой стороны стояла батарея железных гаражей —, и принялся за кропотливое исследование отходов бюрократической деятельности.

Цель моих поисков была простой — я очень хотел найти бракованный отпечаток, что застрял тогда в недрах «Кэнона». Надо полагать, ему самое место в мусоре, но через сорок минут, когда я изучил буквально каждый бумажный клочок в мешке, мне пришлось убедиться в том, что именно эта бумага не попала в мусорный бак… А если и попала, то в другом мешке, который сейчас невесть куда увозит помойная машина (мусоровоз уже закончил свои дела в нашем дворе).

Я выбросил мешок с мусором обратно в контейнер — чего валяться ему, как бомжу, за трансформаторной будкой?.. Потом вернулся на наш этаж, зашел в умывальную и долго скреб руки. А когда вошел в офис, Игорь Сорокин уже сидел за своим столом и, судя по его виду, уже прочел мое заявление.

— Ты меня как серпом по… По шее, — сказал он. — Что за причина, старик?

— Причина? Личная, скажем так.

— Тебе не нравится, что в фирме стали заправлять японцы? Но ведь это же с твоей руки у нас началось.

— Дело не в японцах… Пойми, мне бы не хотелось называть тебе все причины.

— Скоро к нам придет новая линия… Старик, фирма из кризиса уже можно сказать, выбралась.

— Дело не в ней. Дело во мне, — сказал я. Так объясняет свое решение мужчина, решившийся наконец на развод с по-человечески неплохой, но постылой женой.

Игорь пожал плечами.

— Ладно, отговаривать тебя не буду. Сейчас подпишу трудовик, но имей в виду: захочешь вернуться — я по меньшей мере неделю вакансию менеджера открывать не буду.

— Спасибо за это, — сказал я почти искренне. — Но, думаю, неделя — много.

Усевшись на свободное место в вагоне метро, я открыл замок своего органайзера и почти с тоской пролистал ежедневник, в котором было расписано на пару недель вперед, что я должен сделать для фирмы. Теперь все это стало не нужным, также, как и некоторые визитки… В частности, карточка этого паука Мотоямы.

Паука Мотоямы… Я разглядывал карточку с той стороны, где все, кроме цифр, было отпечатано иероглифами и хираганой. Помнится, я раньше думал, что не в состоянии запомнить ни один из этих каббалистических символов, но после того, как своей рукой пришлось повторить непривычное начертание, так мне уже не казалось. Но конечно, я понимал, что по памяти ни за что не удастся восстановить текст документа.

А вот визитка этого бандюги… Я знал, что у японцев почти всегда, особенно в документах, принято сперва писать фамилию, а потом имя. Надо полагать, эта карточка не являлась исключением.

Я снова стал разглядывать иероглифы, и почувствовал, что эти древние знаки становятся понятнее мне и как-то ближе. Особенно иероглиф, обозначающий имя Акиры и напоминающий не то паука, не то… Мне вдруг подумалось, что эти символы можно запросто использовать вместо тестов Роршаха в психоанализе (разумеется, для незнакомых с японской или китайской грамматикой). Вполне возможно, что ассоциация с пауком возникла у меня лишь из-за определенных особенностей той личности, которая носит имя Акира… А возможно, и не только из-за этого.

Я выскочил на метро «Октябрьская» — отсюда до Ленкиной квартиры, как и до ее рабочего места, рукой подать. Позвонил из автомата в «Японский дом», но мне сказали, что сегодня Кирюшиной на месте нет и вряд ли она вообще появится. Набрал домашний — длинные гудки и молчание автоответчика. А Ленка говорила — теперь я точно это вспомнил — что иногда выключает даже и его, если устала и отдыхает, либо очень занята срочной работой.

Значит, мадемуазель Кирюшина дома. Сейчас разберемся, что, черт возьми, происходит.

Я надавил кнопку звонка у знакомой двери. Почему-то в голову мне щелкнуло нажать четыре раза, а может, я просто нервничал. Но, как бы там ни было, на четыре звонка Лена открыла дверь сразу, не спрашивая, кто там. Открыла и вскрикнула, словно увидела дракона.

Я немедленно вставил ногу между дверью и порогом. Конечно, сандалия — не кирзовый сапог, но и Лена — не командир взвода десантников, что проводит все свободное время в спортзале.

— Извини, что без предупреждения, — произнес я. — Но мне очень надо было тебя увидеть.

— Ты с ума сошел, — зашипела Лена. — Я… Я не одна.

Тут я заметил, что она стоит передо мной в коротком и довольно легкомысленном халатике, а на лице — ни грамма косметики. Но заметил я еще и то, что на одном из крючков в прихожей висит очень знакомая мне сумочка.

— Я понимаю, — широко улыбнулся я. — Я не собирался вам с Таней мешать, меня интересует совершенно другая вещь…

Ленка так и охнула. Но дверь она перестала удерживать, и я без проблем вошел в прихожую.

— Сейчас я милицию вызову, — тихо сказала она.

— Вызывай…

Не разуваясь (что по японским представлениям о приличии равносильно погрому в помещении), я прошел в знакомую комнату, которая при дневном освещении выглядела совершенно иначе, нежели при интимном свете ночника. На полу комнаты сидела Татьяна, листавшая какой-то дамский журнал. Увидев меня, она вскрикнула точно так же, как только что Ленка. Не обращая на нее внимания, я уставился на картину-суйбоку. Верно! Память тебя, Маскаев, все-таки не подводит…

— Тебе чего надо? — с удивлением, даже без гнева, спросила Ленка. — Тебя что, злой дух посетил?

Я взглянул на нее и слегка опешил: на лице ее было написано тщетно скрываемое торжество…

— Это, значит, «Хигаси»? — спросил я, указывая на паукообразный иероглиф.

— Черт возьми, да.

— А это?! — Я выхватил визитку и сунул ее под нос Кирюшиной. — Что здесь написано? Прочти вслух.

— Мотояма… — механически начала читать Ленка и вдруг ойкнула.

— То-то. Это тоже «Хигаси»?.. Нет, красавица. Тут написано «Акира». Привет тебе от твоего самурая.

— Бож-же мой… — пролепетала Ленка.

— Ты, наверное, думаешь, что тот, кто не учился пять лет в универе, не в состоянии запомнить несколько иероглифов, и ему можно чесать по ушам все, что угодно? Мне не хватало только одного звена во всей этой цепочке странных дел, но я его теперь нашел…

— Убирайся отсюда, параноик! — это сказала Татьяна.

Я сделал вид, что только сейчас увидел ее.

— О! А я думал, сегодня рабочий день… Впрочем, не имеет значения. Я смотрю, ты уже командуешь на чужой территории.

— Ты! — выкрикнула Таня. — Езжай домой, собирай свое барахло и немедленно выметайся из моей квартиры! Ты слышал?!

— Я и сам больше ни дня не буду с тобой жить… Ничего. Создадите женскую семью, это сейчас модно. Лесбиянскую, я хотел сказать.

Танька стала озираться в поисках тяжелого предмета.

— Лена, смотри, чтобы она что-нибудь не разбила… Ну ладно, адье, крошки. Таня, ключ я у Зои оставлю.

С этими словами я ретировался из комнаты, собираясь уходить. Но, прежде чем покинуть квартиру, оглянулся. Ленка смотрела мне вслед, только торжество с ее лица уже стерлось.

Не знаю, параноик я или нет, одержим ли я злым духом или чем еще, но от подобных приключений у кого угодно крыша может поехать. Я приехал в Танькину квартиру и начал собирать вещи. Говорят, что истинный джентльмен, уходя от женщины, забирает только трусы (свои) и зубную щетку, но играть в благородство я сейчас был не намерен.

Вещей у меня набралось порядочно — три объемистых сумки и один чемодан; за одну ходку не утащить. Я позвонил Сашке Попову в цех, пока он еще не ушел домой, и договорился, что поживу у него дня три-четыре, пока не найду подходящую общагу или одинокую женщину. Молодец мужик, он все понял и сказал: приезжай в любое время.

Два места багажа, чтобы не сильно корячиться и не возвращаться пред очи Таньки, я решил оставить на время у Зои.

Соседка оказалась, как всегда, дома (интересно, на что она живет и пьет?), при этом почти трезвая. Ну что ж, еще не вечер…

— Вы уезжаете?.. Какая жалость, — произнесла Зоя.

— Да… Можно, ключи для Татьяны я оставлю у вас?

— Конечно, можно.

— Сейчас тогда, занесу через пару минут… И вот эти две сумки я, если вы не против, завтра заберу.

— Конечно, конечно…

Тут до Зои дошло, что я уезжаю по причине непростых отношений с Татьяной, и что, может быть, теперь не буду хранить ей верность… Баба начала пыжиться, но при этом рассказала некоторые подробности того, что происходило в ночь с субботы на воскресенье. Я как-то не придал этому значения, решив, что все что было, то было…

А потом, когда я уже собрался уходить, Зоя вдруг якобы только сейчас вспомнила:

— А вам, Андрей, сегодня одну вещь передали. Недавно совсем.

— Какую?

Змея Особо Ядовитая стала изображать кокетку-школьницу. Смотреть на это было неловко.

— Пришел очень обходительный молодой человек и передал чемоданчик…

— Отдайте Татьяне… — Я сделал шаг по направлению к прихожей.

— Но он сказал, чтобы я передала его лично вам.

— Так и сказал?

— Да. Андрею Маскаеву.

— Это меняет дело… Давайте.

Зоя заулыбалась, повела попой.

— Может, задержитесь на полчасика? Чайку попьем…

— Мне еще кое-что забрать надо… И вообще, я сейчас тороплюсь, а завтра все равно ведь приду за вещами. Хорошо? — изобразив двусмысленность, что стоило мне немалых трудов, сказал я.

— До-го-во-ри-лись. — Змея Особо Ядовитая погрозила мне пальцем и принесла небольших размеров атташе-кейс.

Я пулей вылетел из квартиры соседки. Вернувшись в квартиру, услышал надрывающийся телефон. Машинально взял трубку. Там назвали наш адрес и спросили, кто у аппарата.

— Да, это здесь, — сказал я. И представился.

— Вам телеграмма, — послышалось в трубке. — Продиктовать?

— Я слушаю. — Неужели от папаши?

— «Маскаеву Андрею лично. Прошу встретить двадцатого аэропорту Толмачево рейс Хабаровска конфиденциально. Сергей». Все правильно?

— Вероятно, да. — Черт, а это еще что значит?

— Телеграмму положить в ящик?

— Нет, спасибо. Ни в коем случае. Выбросьте ее.

— Хорошо. — В трубке запищали сигналы отбоя.

Задачка… Двадцатое — это завтра. Надо срочно позвонить, вдруг рейс прилетает среди ночи… Но что за комиссия, Создатель? Почему Сэйго, вместо того, чтобы звонить в офис и приглашать генерального встретить его в аэропорту, отбивает телеграмму мне, да еще «лично» и «конфиденциально», что как-то не принято делать в нашей стране? Почему он летит из Хабаровска, наконец?

Понимая, что гадать можно долго, а задерживаться в Танькиной квартире мне не хотелось, я положил дипломат на стол и подумал, а стоит ли его вскрывать? Вдруг там лежит какой-нибудь бабах, и после того, как я открою крышку, Таньке придется не просто делать в квартире капремонт, но и предварительно соскребать со стен и потолка то, что когда-то было ее сожителем?

А, плевать! Мне было до того тошно, что инстинкт самосохранения несколько притупился, и я, щелкнув воронеными замками, без колебаний откинул крышку кейса.

Никакого бабаха не произошло. Да и бабахать было нечему. В дипломате лежали Танькины золотые часы, несколько других побрякушек, а также серебряные ложки и ножи плюс газовик системы «вальтер» и небольшая пачка стодолларовых купюр… Итак, благородные господа якудза решили, что мы теперь в расчете. Круг замкнулся.

Самолет из Хабаровска прибывал без опоздания. В этот утренний час прилетов оказалось немного, и здание аэровокзала было полупустым. Я стоял возле багажного отделения, у двери, куда авиакомпании выплевывают ставших ненужными пассажиров и, покуривая, пытался представить, что день наступивший мне готовит. Я по-прежнему терялся в догадках насчет странного поведения Такэути, но все же полагал, что меня ждет только одно испытанеи: предстоящий визит к Змее Особо Ядовитой за оставшимися вещами. А эта кобра, без сомнений, серьезно настроена затащить меня в постель…

Я начал вспоминать Зоины повадки, и вдруг подумал, а почему бы нет? Если уж нормальные женщины становятся со мной дурами и в конечном итоге делают мне ручкой, то, может быть, припаянная алкоголичка окажется нормальной? А если еще об этом узнает Танька, то, надо думать, это сильно ее уязвит…

Я даже захихикал, причем, наверное, громко, потому что двое встречающих посмотрели на меня с недоумением. Я оборвал смех, тем более, что почти сразу же понял: не уязвит это Таньку. Наоборот, фыркнет и скажет во всеуслышание: всегда знала, что у этого Маскаева с головой не все в порядке.

Словом, отбирать очередную честь у Зои я передумал. Конечно, придется у кого-то жить, не у Сашки же куковать в его тесной комнате на подселении, где и компьютеру-то негде развернуться, но ведь и не у Зоюшки же! Ладно, поглядим…

Из кейса я забрал три тысячи долларов из девяти, а также пистолет, о чем письменно известил Татьяну. У меня, конечно, были мысли насчет того, что она из вредности может заявить, будто бы я украл у нее эти деньги, благо список номеров купюр лежит где-то у Виноградникова (господи, ведь еще с ним придется общаться, да, наверное, не раз!), но, пораскинув мозгами, все же решил, что Таня, в отличие от Вальки, на такое не способна.

Как показало будущее, в этом я оказался прав.

Я часто оказывался в этой истории прав. В отличие от Таньки. Она что-то стала все время ошибаться. Даже в плане интима. Ведь когда вчера вечером я спросил Сашку Попова, было ли у него что-нибудь с Ленкой, тот ответил утвердительно, с интонацией типа «а как же иначе?» И в бане, и на острове. Только ночью на даче он действительно отрубился…

— … Андрей!

Во как! Задумавшись, я упустил из виду тот момент, что пассажиры с хабаровского рейса уже идут сюда, и длинноволосый Сэйго, приветливо улыбаясь, машет мне рукой.

Мы обменялись рукопожатием. Такэути мне казался симпатичным человеком, жалко было, что он связан с этими мафиози. А на них я был страшно зол, потому и с Сэйго сейчас держался суше, нежели обычно. Но если он это и заметил, то не стал ни о чем спрашивать.

Спрашивать стал я.

— Подожди немного, — попросил Сэйго, закуривая сигарету и надевая темные очки. — Узнай пожалуйста, в котором часу прибывает самолет из Владивостока. Я пока покурю здесь…

Ладно. Просьба не обременительная.

— В восемнадцать сорок местного, — сказал я, выходя из здания аэровокзала.

— Так… Сейчас почти восемь. Придется идти в гостиницу — не болтаться же здесь просто так. Тут ведь есть гостиница?

— Есть, «Лайнер». Вот она, рядом, — сказал я, по-прежнему недоумевая.

— Хорошо. Ты после работы не сможешь за мной заехать? А, у тебя же нет своей машины…

— У меня нет и своей работы. Я вчера уволился из «Токиды-С».

Такэути удивился. И, выглянув поверх очков на меня, спросил:

— Тебя уволил твой босс?

— Нет, я уволился сам.

— Погоди. Это как-то связано с твоим омамори?

— Возможно, — сказал я. — А теперь ты мне скажи, Сергей. Что происходит? Почему такая конспирация? Зачем тебе надо в гостиницу, когда в городе для тебя фирма сняла замечательную квартиру?

— Если ты не работаешь, значит, у тебя есть время? — спросил японец.

— Есть…

— Тогда пошли.

— Куда?

— Покажешь гостиницу. Сейчас я тебе все объясню.

Мы двинулись по направлению к «Лайнеру», и Сэйго негромко сказал:

— Мне нужно, чтобы никто не узнал о том, что я прилетел из Хабаровска. Главное — чтобы об этом не узнал Мотояма.

Вот это поворот! Если это так, то господа якудза далеко пойдут, раз начинают делать на чужбине секреты друг от друга.

Мы вошли в вестибюль гостиницы, и Такэути, узнав, что одноместных номеров нет, потребовал двухместный, но без подселения. Администраторша стала качать права — перед иностранцами у нас уже давно перестали стелиться, как бывало до перестройки —, и тогда я сказал, что мы займем этот номер вдвоем.

Вопрос был решен. Мы вошли в тесную клетушку, так же похожую на номер Мотоямы в «Сибири», как бабушкин погреб на бункер Гитлера, и Сэйго начал говорить.

— Ты знаешь, что Мотояма — бандит? — огорошил он меня неожиданным вопросом.

— Нет…

— Но он действительно бандит. Я случайно увидел у него здесь, — Такэути положил ладонь себе чуть ниже правой ключицы, — хоримоно. Цветную татуировку, по-вашему. Дракон. Голова красная — это символ принадлежности к клану «Акатацу», одному из наиболее древних и мощных сегодня кланов якудза. Скажу честно, мне уже давно казалось странным, как они организуют здесь фирму. Странно и то, что Мотояма откуда-то достал украденные у вас часы.

— А Мотояма не заметил, что ты увидел хоримоно?

— Если бы он это заметил, я сейчас, наверное, не разговаривал бы с тобой. Мне очень не понравилось, что он попытался, как это называется… взять тебя на крюк с этими часами. Твоя жена поступила умно.

Я молчал. Я не верил японцу. Я теперь вообще никому не верил.

— Почему ты молчишь? — спросил Сэйго.

Я вытащил сигарету из пачки и стал не спеша разминать ее в пальцах. Кто он, этот Сэйго? Может, такой же бандит, как и Мотояма? Но будь они связаны одной веревочкой, Такэути наверняка уже знал бы, что текст документа у меня изъят, и вообще, моя деятельность в «Токиде-С» бесповоротно завершилась…

С другой стороны, если поставить вопрос, а кому я сейчас могу доверять из тех, кто хотя бы частично в курсе моих дел?

Лене? Нет, однозначно. Близкая подруга Мотоямы. Доказано. И оба знают, что делают.

Татьяне? Нет. Близкая подруга Лены.

Сорокину? Нет. Во-первых, кто он мне такой, да и Панайотов говорил, будто осторожничает РУОП с нашим генеральным…

Попову? Нет. Во-первых, кто он мне такой, да и слишком уж он в рот Игорю смотрит.

Такэути… Черт, странные вещи творятся на белом свете. Во-первых, он, если, конечно, это не проявление самурайской хитрости, только что «сдал» мне истинную сущность одного из главных секьюрити «Токиды». Во-вторых, уж кто-кто, но Такэути не мог знать о том, что я добрался до содержимого омамори, а если и мог (телефонная связь и проч.), то уж количество копий в любом случае осталось бы от него в тайне. Впрочем, Сэйго и не претендует на знание всех аспектов того, что произошло в Новосибирске за время его отсутствия.

А если Такэути чист, то не значит ли это, что он остается единственным человеком, который знает обо всем этом деле достаточно, и которому я могу доверять?

— Я могу тебе доверять, Сергей?

Вместо ответа японец расстегнул ворот рубахи и показал, что татуировок у него нет.

— Пойми, человек, работающий на якудза, обязательно сделает себе хоримоно. Это не только свидетельство стойкости — накалывать краску, говорят, весьма больно, но и символ того, что человек до самой смерти принадлежит клану. Я не принадлежу кланам якудза. Я обычный служащий. И я не люблю бандитов. Но если тебе этого не достаточно, то ты послушай меня дальше.

… По словам Сэйго, он весьма заинтересовался эпопеей летчика по фамилии Дзётиин и решил затеять собственные поиски, потому как резонно предположил, что не будет Мотояма заниматься музейными экспонатами, которые вряд ли принесут ему кругленькую сумму в твердой валюте. Переводя нашу с Акирой беседу, Такэути услышал название Хабаровского края и решил, что Мотояма именно там нашел следы камикадзе, вероятно, попавшего в советский плен. Проводив Токиду и Кидзуми буквально до трапа отправляющегося в Саппоро самолета, Такэути не стал задерживаться во Владивостоке ни на секунду и вылетел в Хабаровск.

У Сэйго было всего два дня, и японец использовал их как нельзя лучше. Заказав в краевом архиве несколько подшивок документов, Такэути прикинулся потомком военнопленного и пришел напрямую в местное управление ФСБ. Там несколько опешили от подобной наглости, но Сэйго, имитируя плохое знание языка и расточая любезности, добился-таки своего. След Дзётиина он сумел найти. И назавтра в архиве ему стало легче работать.

Из обрывков сведений, которые Сэйго услышал от Мотоямы, узнал в ФСБ и вычитал в документах краевого архива, у него сложилась следующая картина (к экстраполяции данных у японца, несомненно, имелся дар).

Барон Дзётиин Кивата, представитель самурайской знати в трудно сказать каком поколении, родился в Токио в 1916 году. Примерно в двадцатилетнем возрасте его приняли в летную школу «Цутиура», где по сокращенной программе из молодых представителей дворянских семей готовили летчиков, которые умели бы хорошо взлетать и заходить на цель. Отработке посадки уделялось чисто символическое внимание, поскольку из «Цутиуры» выходили не просто пилоты, а то, что несколько лет спустя получило название «ветер богов» — летчики-камикадзе.

Летал Кивата на одноместном истребителе «Накадзима AN-1». Это была машина довольно старого поколения даже для конца тридцатых — с неубирающимся шасси. Впрочем, скорость свыше 400 километров в час, 2 пулемета, стреляющие через винт плюс бомбовая нагрузка в триста килограммов считались достаточными для самолета, который в один прекрасный день должен стать одноразовой боевой единицей. «Накадзима» Дзётиина был приписан к эскадрилье одного из шести авиаполков Квантунской армии (6-я армия), принимавшей участие в событиях на Халхин-Голе 1939 года. 24 августа, когда японцам стало ясно, что блицкриг Жукова состоялся, начался акт отчаяния. Японские летчики съели ритуальную порцию каштанов, выпили по чарке сакэ и, надев головные повязки смертников — хатимаки — ринулись в последний бой. В сущности, именно в эти дни, за четыре года до начала движения «камикадзе», в бой впервые поднялся «ветер богов». При попытке атаковать самолет противника у «Накадзимы» Дзётиина были повреждены хвост и винт, и потерявший управление истребитель спланировал на территорию, занятую советскими войсками. При посадке самолет скапотировал, но не загорелся, а потерявший сознание Дзётиин оказался в плену.

У Дзётиина было, разумеется, конфисковано личное оружие, но талисман-омамори запросто мог остаться при нем. О том, что пленных не обирали дочиста, сохранилась масса свидетельств. В частности, в известной книге «Во тьме под северным сиянием» военнопленного Итиро Такасуги, прошедшего лагеря, неоднократно упоминалось, что многие японские пленные имели при себе личные вещи, работая притом, как бесконвойные. В отличие, к слову говоря, от большинства советских арестантов.

Кивата мог, конечно, совершить харакири — для этого не обязательно применять именно ритуальный кинжал, достаточно было воспользоваться любым острым лезвием. Но, проведя какое-то время среди русских, он решил, что этот акт не вызовет у них должного понимания. И, подобно древним самураям, принял решение отложить ритуал до лучших времен — когда Сибирь захватят японские войска. Дзётиин не сомневался, что ждать ему придется не долго. И, памятуя, что в одной из главнейших заповедей кодекса чести «Хага-Куре» говорится, что самурай должен четко знать, когда ему жить, а когда умирать, выбрал жизнь. Жизнь в советском плену, в поселке Верхние Сопки, недалеко от города Комсомольск-на-Амуре.

Шли годы. Самурай с беспокойством слушал военные сводки, но надеялся до последнего. Трудно сказать, осталась ли у него надежда после того, как советские войска выбросили немцев со своей территории, в Нормандии и на островах Тихого океана высадились американцы, а Япония все не спешила с вторжением на территориюю СССР и присоединением Сибири к «Сфере сопроцветания».

…В одном из документов, с которого уже относительно давно сняли гриф секретности, так и было написано: «У доставленного в морг районной больницы трупа японского военнопленного в средней части спины имеются три входных пулевых отверстия… Повреждения внутренних органов являются несовместимыми с жизнью».

Сопоставив дату составления документа и дату гибели Киваты Дзётиина, случившейся вне барака для бесконвойных японских военнопленных (шестнадцатое апреля сорок пятого года), вывод было сделать нетрудно. По словам офицера ФСБ по связям с общественностью, ему приходилось видеть донос сексота НКВД тех времен, где был примерно такой текст: «Докладываю, что бесконвойный военнопленный японец не только бесцельно шатается по поселку, но и имеет постоянную связь с женщиной, которая прижила от него ребенка. Связь эту они скрывают, но сын женщины, черноволосый и смуглый, выдает своим видом, кто его отец…» Ну и дальше в таком духе. Разумеется, фамилий и имен офицер не помнил. Он помнил только, что в результате этого доноса, согласно другим источникам, решено было взять японца и его женщину у нее дома «с поличным». Что и было сделано, только японца после задержания застрелили при попытке к бегству. Не иначе, он пошел на побег намеренно, зная, что его ждет.

Звенья фактов уложились в стройную цепочку, и Такэути, раскладывая на столе в номере ксерокопии документов из Хабаровского архива, комментировал их все еще не верящему в происходящее российскому безработному Андрею Маскаеву.

— А теперь делай вывод, — говорил Сэйго. — Допустим, что омамори оставался у самурая до самой его смерти. Допустим, что его сохранила та женщина. Допустим, что со временем он оказался в руках их сына, русского по паспорту и толком не знающего, что это такое. А теперь, Андрей, подойди к зеркалу, взгляни на себя, и вспомни, что твой отец говорил о Хабаровском крае.

— Ты хочешь сказать, что… — опешил я, хотя слова Сэйго как нельзя лучше подтверждали мои праздные подозрения, возникшие, когда я гонял на моторке по Обскому морю.

— Я хочу сказать, что почти уверен в том, что ты, — Такэути направил в мою сторону зажатую в пальцах сигарету, — внук летчика Киваты. А следовательно, единственный наследник рода Дзётиинов. Ты — японский барон, самурай.

С ума сойти! Я даже встал со стула и сделал полукруг по комнате, нашаривая сигареты. Наткнулся на висящее зеркало.

Нет спору, что-то азиатское в чертах моего лица есть. Сейчас, может быть, это не так заметно, но в школе за глаза меня кто-то звал «китайцем». А батя? Я всегда полагал, что он — татарин по происхождению, хотя в его метрических данных я как-то вычитал, что место его рождения…

Поселок Верхние Сопки Хабаровского края!.. Правда, отец говорил, что его мать, моя бабушка, которую я тоже никогда не видел, родом из Казани. Вот почему у меня и сложилось такое впечатление… А по тому же паспорту батя — русский, я — тоже, да и фамилия…

А что фамилия? Батя мог запросто взять любую. Бабушка, насколько я помню, имела такую, с какой жить — на всю жизнь получить матерную кликуху… Черт возьми, а ведь все сходится!

— Послушай, Сергей… А что… Чем это мне может выйти?

Такэути ухмыльнулся.

— Если ты сейчас приедешь в Японию и станешь везде кричать, что ты — самурай и потому требуешь к себе почета и уважения, то добьешься лишь насмешки и прозвища «ронин»^[1]. Это в лучшем случае. Последнюю вспышку самурайского духа погасили американцы в августе сорок пятого… — Такэути помрачнел. — Крупную вспышку. Бывает, конечно, что кто-нибудь и сейчас начинает кричать «тэнно хэйка банзай», что примерно значит «ура государю-императору», но всерьез это мало кто принимает. Это первое. Второе. Потомок самураев не может рассчитывать на то, что ему вернут земли или иную собственность, которые были отобраны у дворянского сословия еще в 1871 году, когда с феодализмом в Японии покончили окончательно и бесповоротно… Правда, судя по тому, что род Дзётиинов получил в свое время всего лишь баронство, своей собственности у него, скорее всего, никогда и не было. И вообще — самурай-землевладелец — это большая редкость; большинство из них всю жизнь, из поколения в поколение служили своему даймё^[2] и жили за счет его владений. Так что на улучшение материального состояния рассчитывать нечего — в лучшем случае тебе дадут полюбоваться родовым мечом, если он, конечно, сохранился в запаснике какого-нибудь провинциального музея, возьмут интервью и, записав сведения о последнем Дзётиине на сервер, где содержатся исторические данные, и намекнут, что пора тебе возвращаться, откуда прибыл, и при этом за свой счет.

— Но мне приходилось слышать, что японцы очень бережно относятся к своей истории…

— Действительно. Понимаешь, Япония — это страна, в которой ничто не исчезает бесследно. А с другой стороны — это страна, в которой прогресс движется быстрее, чем во всем остальном мире. Бесконечные стихийные бедствия — землетрясения, тайфуны, пожары — научили японцев всеми силами сохранять свои традиции и исторические сведения. Катастрофы служат великим очистительным фактором, потому что, сметая все отжившее и вредное, помогают скорейшему возрождению на более высоком уровне. Что касается истории, то Кивата Дзётиин — личность историческая и заслуживающая внимания. Ты, как это ни печально — нет. То, что ты — внук самурая, не может, как это называется… Вывернуть… нет, перевернуть твою жизнь. Все останется по-прежнему.

Я почесал в затылке.

— Тогда почему Мотояма так вцепился в этот музейный экспонат?

— Если бы у тебя сохранилось его содержимое, мы ответили бы на этот вопрос. Я повторюсь: гангстер ни за что не возьмется за дело, которое не может принести ему больших денег. Вероятно, очень больших. Поэтому дело не в тебе, вернее, не столько в тебе, сколько в омамори твоих предков. Либо ты все-таки являешься наследником громадного состояния, либо… Либо что-то еще. Но вариант с наследством мне кажется вполне правдоподобным. Ты должен найти то, что лежало внутри омамори, и тогда, если мои предположения верны, есть шанс оставить Мотояму с носом.

— Послушай… А у тебя-то какой интерес ко всему этому?

Такэути взглянул на меня, и я увидел, что в его черных глазах пляшут чертики. Но выражение лица Сэйго было вполне серьезным.

— Как бы там ни было, я вхожу в долю. Половина расходов — моя, половина доходов — тоже моя.

И Сэйго через стол протянул мне руку.

Я внимательно посмотрел на него.

— Не спеши, — сказал я. — Вполне возможно, что твоя хабаровская эпопея оказалась пустой тратой времени.

— Почему? — насторожился японец.

— Потому что я вскрыл омамори и извлек оттуда документ… Это было еще до того, как Мотояма увидел у меня в номере пустой футляр. Только этот документ, также как и две копии, которые я успел снять, я вчера отдал Мотояме. И при этом не успел их перевести.

Если бы сейчас грянул гром и молния расколола на части столик, за которым сидел Такэути, то подобное явление вряд ли поразило бы японца сильнее, чем мои слова.

— Постой… Как — отдал? Зачем?

Я рассказал. Я рассказал Сэйго все, исключая лишь подробности моих непростых отношений с Таней и Леной. Не стал я рассказывать и о том, при каких обстоятельствах доказал связь между Акирой и нашей переводчицей — зачем? И так достаточно.

На Сэйго было жалко смотреть. Он потерянно курил сигарету, забывая стряхивать пепел и печально помаргивал.

— Вот такие дела, Серега… Сам понимаешь, когда речь идет о…

— Понимаю… Сам отец. Дважды. А может, больше… — Он вздохнул. — Теперь из Мотоямы письмо не вытрясти. Черт, ты бы хоть сфотографировал документ, что ли… Раз дома ксерокс не держишь, фотоаппарат-то у тебя должен иметься!

— Нет у меня фотоаппарата… Вообще ничего нет. Ни машины, ни видеокамеры… Ни вертолета.

— Да ну, быть не может!

— Точно. Только телик и музыкальный центр…

Стоп. Музыкальный центр. Компакт-диски. На футлярах от них я раскладывал клочки документа…

— Что-то вспомнил? — заинтересовался Сэйго.

Нет, это была не та мысль… Не везет тебе, самурай Маскаев. Ну, что, пора ехать восвояси? Искать работу — теперь ведь тем более совсем необязательно устраиваться в Танькину контору. И вот еще беда — придется к Зоюшке тащиться за своими вещами, а она ведь вцепится, и послать ее как-то неудобно: блаженная слегка и всего лишь трахаться хочет. Может, Сашку Попова с собой вечером позвать, зайти чтобы к ней вдвоем? Тогда-то она точно приставать не будет.

— В том кейсе не было никакой записки? — поинтересовался Такэути.

— Нет. Все находилось точно в том же составе, какой у нас тогда украли.

— Как понять — «в составе»?

— Ничего лишнего. И без недостачи.

— Понятно. Мотояма соблюдает свой «кодекс чести». Обычный жулик даже и возвращать бы не стал ничего. По-моему, ты прав: ограбление было инсценировкой. Я так думаю, и твоему сыну ничего не грозило. Вряд ли кто стал бы ему причинять вред. Во всяком случае, времени бы у тебя хватило, чтобы скопировать документ еще раз.

— Нет уж… Собой рисковать я еще могу, но не сыном.

— Стой! Твой сын! Ты понимаешь, что теперь не ты, а он — последний представитель рода Дзётиинов?

— А если и так? Все равно ведь ничего не изменится… Или ты хочешь сказать, что тут замешана еще и моя бывшая жена?

— Нет, но…

— Если уж текст документа якудза хотят сохранить в секрете от меня, то какой им понт делиться информацией с Валентиной?

— Понт?

— Смысл. Нет смысла во всем этом.

— Ты прав, смысла нет.

Я докурил сигарету и смял ее в пепельнице. Вот и все. Сейчас я соберусь и уйду из гостиницы. И постараюсь забыть о том, что мне сегодня говорил Такэути… Кроме, пожалуй, того, что какая-то свинья из НКВД пристрелила моего деда в сорок пятом… Кошмар! А ведь все могло оказаться иначе, может быть, дед-японец принял бы мир таким, каков он есть, дожил бы до наших времен, и знал бы я о содержимом омамори без того, чтобы расклеивать рассыпающийся документ по липкой пленке, а потом подрисовывать иероглифы на копии…

Подрисовывать на копии?! О черт!

— Послушай, Сергей, — сказал я. — Кажется, у нас есть минимальный шанс.

Когда Змея Особо Ядовитая отворила дверь, то, наверное, слегка растерялась: кроме Андрея Маскаева, державшего руку на марлевой перевязи, в прихожую вошел импозантный мужчина в темных очках, кожаной куртке и джинсах, с длинными черными волосами.

— Это Сергей, мой товарищ, — сказал я. — Вчера я растянул руку, обе сумки зараз мне не унести, вот он и предложил свою помощь.

Зоя переводила растерянный взгляд с меня на него. Возможно, внешние данные Сэйго — парня крепкого и широкоплечего, довольно высокого даже по российским меркам, произвели на нее впечатление. Похоже, сравнение было не в мою пользу.

— Здравствуйте, — сказал Такэути. Вся эта история его весьма забавляла.

— Здравствуйте, — неописуемым тоном произнесла Зоя, так и поедая глазами гостя из страны Восходящего Солнца.

— Налейте нам чайку, пожалуйста, — попросил я. — Если можно.

— К-конечно, — растерянно сказала она. — Проходите.

— Здрасьте, дядя Андрей, — услышал я голос ее дочки. — Здрасьте, дядя…

— Сергей, — подсказал Сэйго.

Девочка замолчала, не сочтя нужным повторять. Сэйго разулся прямо впритирку к порогу — японские привычки у него явно были очень сильны. Впрочем, когда не видишь характерного разреза глаз Такэути, не думаешь о его национальной принадлежности, то можно даже вообразить, будто рядом с тобой находится обычный русский парень, только с небольшим дефектом речи.

Я, разумеется, тоже достаточно воспитан для того, чтобы не тащить в комнату уличную грязь. Мы с «Сергеем» прошли в комнату, и Зоя скоро принесла две наполненные чашки, щербатые и разнокалиберные, но, вероятно, чистые. Правда, чай оставлял желать лучшего, но мы пришли сюда не для того, чтобы заниматься дегустацией.

Зоя снова принялась демонстрироваться, но уже так, чтоб ее достопримечательности бросались в глаза «Сергею». Я показал ему условный знак: «вариант-два».

— Послушай, — сказал Такэути, обращаясь ко мне, — а ты уверен, что тебе надо торопиться?

— А в чем дело?

— Может быть, ты погуляешь полчасика?

Я изобразил растерянность и посмотрел на Зою. Та даже рот приоткрыла и во все глаза глядела на Сэйго.

— Ты что, шутишь? — сказал я. — Давай заберем сумки, и — вперед…

Такэути молча хлебнул чаю. Зоя решила, что ее слово будет решающим.

— А может быть, правда? Андрей, вам ничего не нужно забрать из дома?.. Я хотела сказать, у Татьяны?

Еще бы не нужно…

— Да не то что бы забрать… С ней у нас разрыв полный. И вообще — мне нужно забрать журнал и вернуть его одной… Тут по соседству живет. А Татьяна думает, что этот журнал я ей подарил. Ну, так получилось.

Демагогия, конечно, и словоблудие, но Зоя что-то поняла и заинтересовалась.

— Но Таня сейчас дома…

Конечно! Не будь я уверен, что она дома, черта притащился бы сюда сейчас!

— Поэтому, Зоя, у меня к вам просьба: вы не могли бы попросить у Тани журнал, как бы на время? Я потом верну точно такой же… Мне нужно его срочно отдать своей знакомой, а как же я к Тане подойду-то сейчас? Тем более, журнал чисто женский.

— Какой?

— «Верена», первый номер за этот год… Так вы можете его взять, да?

— Ну, если Танюша мне его даст…

— Было бы здорово… Я тогда и сходил бы, чтоб вернуть. Как раз за полчаса смогу управиться. Значит, первый номер «Верены» за текущий год.

Короче, Зою не нужно было упрашивать. Когда она ушла, мы с Сэйго азартно пожали друг другу руки. Если бы еще журнал она притащила, и чтоб именно тот…

Через пяток минут Зоя вернулась с журналом. Я пригляделся к его глянцевой обложке, и у меня просто камень с плеч свалился: журнал оказался тот.

Пора было делать ноги. Я собрался уже открыть рот, чтобы поблагодарить Зою за чай и гостеприимство, но тут неожиданно ситуацию взял в свои руки «Сергей».

— Послушай, — сказал он. — А зачем тебе, собственно, сюда возвращаться? Бери журнал, клади его в сумку, и жди меня. Я заберу другую сумку.

План в принципе уже был выполнен, но я не понимал, что еще задумал Сэйго.

— Хорошо, — сказал я, аккуратно сворачивая драгоценный журнал. — Где тебя ждать?

— Первый подъезд у дома через дорогу, где магазин. Засекай время — через полчаса я подойду. Пива купи. Две бутылки.

— Да я бы и сам две выпил…

— Не тебе. Мне.

Я попрощался с Зоей, которая прямо-таки подпрыгивала от нетерпения, и покинул квартиру.

Пока я шел с тяжеленной сумкой к точке рандеву, все мысли смешались в кучу. Я так и не понял, какую еще цель преследует Сэйго.

Я купил четыре «Хайнекена» и, в ожидании Сэйго, выкурил сигарету и прикончил бутылку. Такэути пришел ровно через полчаса. Сел рядом, достал сигареты и снял очки. Потом совершенно «совковым» жестом открыл бутылку о край скамейки и надолго присосался к горлышку. Отцепился. Перевел дыхание. И сделал еще один глоток.

— Да, сейчас это именно то, что надо, — пробормотал он и добавил какую-то энергичную японскую фразу.

— Сергей, ты что, трахал ее там, что ли?

— Ага, — ответил Сэйго, сделав новый глоток.

— Ничего не понимаю. Я думал, у тебя вкус получше будет.

— При чем тут вкус? — удивился Такэути.

— Ты же не хочешь сказать, что она тебе понравилась?

— Ты что, издеваешься? Конечно, нет. Некрасивая и водкой пахнет. Хорошо, хоть чистоплотная… И еще спросила, сдуру, наверное, почему я так похож на китайца.

— И ты что ответил?

— Сказал, что я — кореец. — И Такэути захохотал.

Нет, я этого не мог понять. Впрочем, шутка насчет корейца до меня не дошла тоже.

— Слушай, ну ты же не настолько беден, чтобы не мог пригласить девочку на ночь…

— Да при чем тут это? И вообще, мне не нравятся русские проститутки. Во всяком случае, новосибирские. Эта женщина выполнила условия договора? Выполнила. Журнал наш. Мы ей намекали на это дело? Намекали. А раз «вариант-два», то оставаться пришлось мне. Или, подожди… По «варианту-один» ты разве бы не остался?

Так вот в чем дело…

— Боюсь, не хватило бы у меня духу на такой подвиг.

— А должно хватать. — Сэйго поднял кверху указательный палец и затем резко наставил его на меня. — Конечно, у вас другие обычаи. Но, если уж ты ввязываешься в авантюру, помни ее правила. Сейчас идет игра честная. Это значит, что никого не надо обманывать по мелочам. Даже Мотояма с тобой сыграл честно — отдал украденное… Надеюсь, журнал ты собираешься потом ей вернуть?

— Безусловно, — сказал я, хотя и в мыслях у меня не было возвращать его.

— И опять ты врешь… Ну ладно, жизнь научит. Доставай журнал.

Я вытащил «Верену» и показал на обложку.

— Здесь.

Такэути, зажав в зубах сигарету, взял журнал обеими руками и повернул его под острым углом к своим глазам.

— Ага, вижу. Хорошо пропечатались, даже сейчас можно что-то понять… — Он заговорил по-японски. — Но здесь не будем разглядывать. Поехали ко мне. Пиво только допьем.

«Сергей» передал мне журнал, и я убрал его в сумку. Японец открыл вторую бутылку, хлебнул, и протянул мне руку.

— Ну, теперь участвуем в равной доле?

— Участвуем. — Мы обменялись рукопожатием.

— И давай сразу договоримся. Играем честно. Без обмана.

— Идет, — согласился я.

Мы расположились в квартире, которую Годзи Токида снял в каком-то агентстве для своего сотрудника. Хата была ничего, к тому же в двух шагах от метро «Красный проспект». Две комнаты, раздельный санузел. Кухня не меньше четырнадцати квадратов. Меблировка так себе, от агентства, зато телефонный аппарат такой навороченный, каких я не видел даже в кабинетах высокопоставленных чиновников администрации области. Телик, скорее всего, тоже от агентства — «Горизонт». На стене почти такой же, как и у Лены Кирюшиной, соломенный жгут от несчастий.

— Симэ-нава? — спросил я.

— Саа^[3]! — поразился моей эрудиции Такэути. — А ты откуда знаешь?

— Слышал название… А это кто? — спросил я, показав на фотографию женщины с печальными глазами, видимо, японки, но в платье европейского покроя.

— Жена, — коротко ответил Такэути. — И тут же перевел разговор в другое русло. — Доставай краску. Время — деньги.

Я поставил на стол баночку сухой серебрянки, которую мы купили по дороге. Такэути вооружился кисточкой для рисования, тоже приобретенной сегодня, и мы взялись за дело.

Впрочем, делом непосредственно занимался «Сергей». Не знаю, где он там у себя в Джепэн научился подобным ухваткам, но с журналом компаньон принялся работать грамотно. Куда грамотнее, нежели я с извлекаемым из омамори документом.

Такэути высыпал на бумажку несколько граммов алюминиевой пудры и, время от времени касаясь серебристо-серой кучки кисточкой, переносил сухую краску на обложку журнала. К счастью, я сильно давил авторучкой на копию документа, и иероглифы хорошо «пропечатались» на обложке — ведь именно этот журнал я подложил под ксерокопию… Через несколько минут алюминиевая пудра обозначила выдавленные символы. Такэути, что-то бормоча по-японски, продолжал трудиться.

— Что получается? — тихо спросил я. И тут же громко чихнул.

— Пока не разобрать, — сказал Сэйго. — Вернее, прочесть-то можно, только… Только чушь какая-то получается… Это не письмо, не данные о человеке. Больше походит на какой-то черновик, памятку. Словно бы кто-то наспех набросал информацию, которая понятна только самому писавшему… Ты точно обводил иероглифы?

— Старался ни на миллиметр не ошибиться.

— Написано рукой человека, которому кисть была куда менее привычной, чем меч-катана. С искусством «сёдо» он был знаком, скорее всего, понаслышке. Да еще часть слогов записана не иероглифами, а каким-то архаичным подобием азбуки.

— Онна-дэ?

— Ну, ты специалист… Нет, рука мужчины. Но, скажем прямо, не особенно грамотного. Правда, воину-буси достаточно было и того, чтобы он умел хотя бы связно излагать мысли в письменном виде.

— И что тут написано?

— В наиболее возможном приближении этот текст звучит так: «Нарисовал на тодзимэ линию от вершины левой возвышенности до центра живота и от ее середины отсчитал половину длины лезвия кусунгобу на заходящее солнце». Слова «тодзимэ», «центр» и «заходящее» как раз и записаны азбукой. А в целом письмо весьма косноязычное.

— А что такое «тодзимэ»?

— Если бы я знал… Мусумэ, отомэ… Какие-то ассоциации с женщиной. «Возвышенность»… «Грудь», что ли? Нет, это слово записывается совершенно иначе.

— А «кусунгобу»?

— Ритуальный кинжал.

— Не о харакири ли идет речь?

— Нет, совсем не о нем, тем более, что понятие «хара» — «живот» — в японском языке очень многозначно… Тут действительно говорится о рисовании линий. Правда, кто нарисовал, зачем и почему — неясно. Но фраза построена именно так — отсутствие подлежащего в японском предложении — характерное правило… А в общем и целом получается вздор. Обидно.

— Действительно, — сказал я, с трудом вспомнив, что обозначает термин «подлежащее». — Сергей, а почему могло получиться так, что за триста лет никто не вскрыл футляр?

Такэути пожал плечами.

— Время не пришло, значит.

— А сейчас пришло?

— Видимо, да.

— А если отбросить мистику и попробовать разобраться объективно?

— Сейчас в этом объективно разобраться невозможно. Да и не нужно.

Да, вопрос философский…

— Дело в другом, — продолжал японец. — Если из-за подобной ерунды зашевелились бандиты, значит, не такая уж это ерунда. Вот что. Надо поднимать сведения о том Дзётиине. О Тамоцу. Может, появится и объективное объяснение.

— Как?

— По сетям. Все летописи уже давно перекачаны в Интернет. Еще пять лет назад для того, чтобы добраться до летописей, нам пришлось бы ехать в Токио… А сейчас, не выезжая отсюда, поищем имя, даты. В офисе компьютеры имеют доступ к вебу?

— Да, у нас выделенная линия. Но стоит ли ехать туда? Лучше к Попову, нашему технологу. Он живет в коммуналке, но телефонная пара у него собственная. Модем есть. По-моему, и по сетям он лазит, — сказал я и чихнул. Нехорошо как-то чихнул, прямо по всей башке звон разнесся, как по церковному колоколу.

— Работаю, да. Но от меня никто не требует, чтобы я стоял над душой у твоего бывшего босса. У меня несколько иные задачи… Ладно. Поехали к Попову.

Нельзя сказать, что нашему приходу Сашка Попов обрадовался до невозможности. Он вовсе не обрадовался. Даже, пожалуй, совсем не обрадовался, потому что мы своим визитом сорвали ему сеанс сетевой игры.

Я, честно говоря, с компьютерами не на «ты», умею разве только тексты набирать, да и то по-любительски, плюс еще играть в простенькие игрушки.

Кое-как удалось уговорить Сашку уступить нам место за компьютером. Технолог Попов поворчал и пошел куда-то на улицу — то ли в гости, то ли за пивом… Сэйго заглянул в свой блокнот и быстро набрал адрес сайта. Ждать пришлось долго — телефонные линии в нашей стране еще те, несмотря на то, что услуги связистов дорожают едва ли не быстрее прочих… Сашка перед уходом очень сильно сокрушался, что как только за телефон придется платить поминутно, Интернету в России придет капут… Такэути согласился и заметил, что если будет так продолжаться и дальше, коммуникации начнут пожирать сами себя. Я не стал просить перевести поточнее эту сентенцию — а зачем? И без того все понятно.

Наконец компьютер открыл нужную страницу (текст был набран по-английски), и Сэйго принялся читать.

— Ничего не понимаю, — растерянно сказал вдруг Такэути. — Как будто специально почистили… Вот, видишь, читаю: «Дзётиин Икита: 1543–1567… Дзётиин Кота: 1560–1601… Дзётиин Норими: 1604–1647… Дзётиин Сампэй: 1619–1670»… А где, черт возьми, Тамоцу?

Сэйго при этом даже руками развел.

— Может быть, имеется в виду другой род? Однофамильцы? — спросил я.

— Не было другого рода. Одна линия… И вот, пожалуйста, последний Дзётиин, о котором мы хоть что-то знаем: «Кивата, 1918–1939…» Все. Род Дзётиинов на этом закончился, но теперь ясно, что в тридцать девятом Кивата не погиб, и даже обзавелся наследником… Кстати, обрати внимание: почти каждое имя выделено гипертекстом: щелкаешь мышью по нужному имени и получаешь развернутые сведения… Где теперь искать сведения о Тамоцу?

— А был ли он? — спросил я.

— Омамори видел? Текст читал? Значит, был. Теперь, смотри, что у нас получается: в тринадцатом веке у нас есть несколько пробелов, но они и даются как пробелы — написано: «сведения о жившем отсутствуют». А тебе не кажется странным, что не обозначен пробел между Котой и Норими?

— Я плохо понимаю, что тут написано…

— Но цифры-то видишь?

— Цифры вижу.

— И подумай сам: Норими родился в тысяча шестьсот четвертом…

— … А Кота умер в тысяча шестьсот первом!

— Наконец-то до тебя дошло. Даже в те времена японцы не умели становиться отцами в отрицательном возрасте. Пропущен отец Норими, он же сын Коты.

— Чего проще: открой сведения о них!

Сэйго воззрился на меня с неподражаемым выражением на лице.

— Уже лучше, — сказал он, явно имея в виду мои умственные способности. — Сейчас я так и сделаю…

Такэути щелкнул мышью по имени Кота. Дождался, когда на экране появятся новый текст, и потом… Почесал в затылке. А я уже знал, что этим жестом мой компаньон выражает довольно сильные эмоции.

— Да что такое? Какой-то кретинизм! Написано, что сын Коты Дзётиина, умершего в тысяча… Так. Родился спустя три года после его смерти… Они там, в Токио, что — людей за идиотов считают!?

— А может человек залезть на эту страницу и поправить текст так, как он захочет?

— В принципе, может, — сказал «Сергей». — Сейчас попробую… (Прошла пара минут.) Нет, ничего не выйдет. Требуется пароль доступа.

— А пароль можно подобрать? Или… купить?

— Да все можно, все! Вот только кому это надо?

— Мы знаем, кому, Сергей.

Такэути повернулся ко мне и сказал серьезно:

— А может быть, мы этого еще и не знаем.

— А Мотояма?

— Он может оказаться лишь исполнителем.

— Значит, заказчик…

— Заказчик сидит в каком-нибудь японском городе на берегу теплого моря и только распоряжается.

Мы замолчали. И тут я спросил:

— Послушай, а ты говорил, что для того, чтобы открылся омамори, должно было наступить определенное время. Ты имел это в виду с чисто мистической точки зрения, или…

И тут Такэути поднял кверху указательный палец.

— Хорошая мысль. Кланы якудза существуют в Японии с незапамятных времен. Почему они действительно не суетились в течение трехсот лет? Слушай, слушай, в этом что-то есть! — Сэйго даже встал со стула и стал как тигр, ходить взад-вперед по тесной комнатушке. — Тридцатые годы. Может, начало сороковых… Надо копнуть там!

— А почему не девяностые? Ведь дело-то начало разворачиваться именно сейчас!

— Может, ты и прав. Но, мне думается, надо смотреть именно в тот период. Тогда Япония была кипящим котлом. Возрождение духа Ямато, самурайских традиций: «бусидо», кодекс «Хага-Куре». Даже во времена первой мировой не было такого. Шла подготовка к новой большой войне, и тогда случилось что-то такое, на что общественность вообще не обратила внимания, потому что была во власти истерии, захлестнувшей родные острова. Но случилось важное. И это заметили якудза.

— Важное на фоне войны. Только если землетрясение.

— Японцы привыкли к ним. Да, должно было произойти не просто сильное, а катастрофическое землетрясение, чтобы его заметила вся нация. А раз его не заметили, значит, оно было рядовым, какие трясут Японию едва ли не каждый год. Нет, что-то другое. Возможно, что-то стихийное, но не катастрофическое, правда, происходящее довольно редко… Что же это может быть?

— Какие-нибудь инопланетяне…

— Нет, надо думать о более реальных вещах. Вполне вероятно, что информация о том, что ты владеешь омамори, просочилась в Японию, где никогда и ничего не забывающие якудза решили добыть информацию о наследстве Дзётиинов. Заметь, кстати, до тридцатых годов нынешнего столетия талисман действительно был им не нужен, хотя, возможно, они и следили за древним родом. Поэтому вот что: подумай хорошо, кому и при каких обстоятельствах стало в последние годы известно о твоем омамори?

А чего думать? Я и так это хорошо знал.

Саша вернулся еще до того, как Такэути закончил свое блуждание в виртуальном мире.

— Ну, вы мне сегодня дадите выйти в сеть? — жалобно спросил он.

— Запросто… Сколько у вас стоит работа в Интернете? — спросил Сэйго.

— Двадцать четыре в час…

— Так, вот тебе за два часа… Моя половина. — Сэйго протянул Сашке две десятки и пятерку. — Остальное — с компаньона.

Да, с педантичностью этого типа можно далеко зайти… Черт, но ведь мы действительно договорились — расходы пополам…

Мы проводили японца до двери, и я чихнул несколько раз подряд. Потом закашлялся. Что-то мне очень не понравилось все это. Неужели простудился?

А когда закурил сигарету, то даже поморщился: многим, возможно, известно это чувство сухости в носоглотке, которое усиливается из-за дыма и становится болезненным… Я закашлялся и скривился от рези в глазах. Похоже, купание в Обском море выходит мне боком…

Саша Попов заметил это и с беспокойством произнес:

— Э, ты никак загрипповал?

— Нет, простыл маленько… — ответил я и снова закашлялся.

— «Маленько», — проворчал Саша. — Конечно, лихо ты тогда крутанулся с заплывом, но, по-моему, это тебе даром не прошло.

Ну да, я и сам это предполагал…

— Сейчас чаю заварю, у меня еще и мед есть. Но лекарств не держу, беги в аптеку.

— Куплю чего-нибудь посильнее.

Сигарету я мужественно докурил и начал собираться в аптеку. На улице было тепло, но я накинул свою джинсовую куртку, которую, кстати, очень ценил за то, что в ее карманах можно разместить целую кучу документов и прочих вещей.

Саша проживал в одном из домов по Красному проспекту в районе площади Калинина, но от собственно проспекта весьма далеко — чтобы выйти к улице, нужно пересечь массу дворов. А ближайшая дежурная аптека располагалась по-настоящему у черта на рогах: если добираешься до нее, приходится не только продираться через дворы, но еще и пересекать проспект, обходить половину площади и идти вглубь другого массива. Время шло к девяти.

Выйдя из подъезда, я обогнул дом и быстрым шагом двинулся через полуразоренную детскую площадку, когда меня окликнули. Голос показался знакомым, но тип, звавший меня, был абсолютно мне неизвестен.

И вообще, звал он меня очень нагло: «Эй ты, слышь?!»

А рядом с ним стоял еще один, а третий из ихней же шайки вдруг откуда ни возьмись нарисовался сбоку от меня и немного сзади.

— В чем дело, пацаны? — спросил я. Вот повезло, называется…

— Какие там пацаны? Ты — черт конкретный, понял, да? Ты нашего кента под пулю мусора подставил.

Все трое приблизились достаточно, чтобы не дать мне улизнуть. И вокруг, как назло, никого… Хотя, как же, будут обыватели вмешиваться в разборку! Хорошо еще, если кто-то выглянет в окно и позвонит в милицию. Которая приедет через часок и будет иметь дело с безгласным трупом.

Оставалась еще слабая надежда уладить дело дипломатическим путем…

— Мне очень жаль этого человека, но в тот момент, когда сержант выстрелил, он держал свой нож вот где. — Я показал на свой кадык. — И стрелять мента никто не просил, — добавил я, сильно кривя душой. Не выстрели сержант тогда, сейчас этим типам не с кем разборки было бы устраивать… Вот дрянь! Точно беспредел — эта «гвардия» вообще всего бояться перестала.

— Мы сами все знаем, понял, да? Ты зачем хипеж устроил? Раз сидел дома, надо было показать, что ты на месте, и кенты бы ушли. Ты плохо поступил, парень. Тебя за это поломать надо.

— Эй-эй, погоди, — заговорил я, понимая, что сейчас они точно будут делать из меня отбивную. — А вы не подумали о том, что я неслучайно оказался дома?

Похоже, они об этом не подумали. На лице главаря отразилось замешательство.

— Мне позвонили и сказали, чтобы я был готов к встрече гостей, — продолжал я.

— Ну что ж, разберемся и с этим, — произнес главный урка.

Н-да, но намерение разделаться со мной они решили не оставлять. Я зыркнул по сторонам, и увидел валяющийся на земле длинный металлический прут, отломанный от допотопного заграждения, остатки которого стояли поблизости. Я метнулся к нему и, схватив прут, встал спиной к этому забору. А трое уже стояли передо мной, образуя тесный полукруг, и у двоих правые руки находились в карманах курток.

— Ребята, — сказал я. — Давайте разойдемся без обид. Я не вор, законов ваших не знаю, а хату свою защищать должен любым способом…

Наивно, конечно, но кто в моем положении мог бы придумать что-то исключительно умное?

— Че? Ты! А ну, брось эту херню!

Ага, щас… Держа прут обеими руками, я приготовился к отражению атаки. Хрен с ним, но если увижу что-то блеснувшее у кого-либо из этой троицы, буду бить по головам — в этом случае у меня есть шанс не загреметь за превышение пределов необходимой самообороны… Потому что если они не вооружены, бить придется только по рукам… Проклятье! Поневоле подумаешь о том, что законы пишутся не для честных граждан, а для таких вот бандюг с большой дороги.

Я ждал, когда кто-то из них (или же все сразу) кинется, и дождался. Парень, стоящий справа, выхватил из кармана что-то похожее на кастет и сделал резкое движение. Прут будто бы сам собой свистнул в нескольких сантиметрах от его кулака и сразу же описал полукруг перед физиономией дернувшегося слева… Я никогда не был большим специалистом в области кулачного боя, но еще в казанские времена наша подростковая группировка, одна из тех, в каковых должны были состоять практически все старшеклассники, очень ценила меня за умение сражаться на кольях.

Мне удалось отбить не только эту пробную атаку, но и последовавшее за ней настоящее нападение. Причем нападавшие, видимо, слегка расстроились, поскольку ожидали встретить беззащитного лоха, «сделать» которого окажется без особых проблем, но оказалось, что можно и фейс поцарапать…

Главарь сделал своим какой-то знак, я приготовился к новому отражению, но вдруг в носоглотке нестерпимо защипало, и я чихнул, да так, что почувствовал, будто у меня отрывается голова. Потом, сразу же, еще раз… А третий раз я чихнул уже в тот момент, когда меня сбивали с ног. Сами понимаете, чихать и одновременно наносить удары, отражая атаку — довольно затруднительное занятие.

Не знаю уж, удалось бы мне справиться с двумя озверевшими типами (третьему я успел-таки врезать по шее, и он свалился, как подрубленный дуб), если бы неожиданно не подоспела помощь.

Чей-то выкрик, прозвучавший, как «те-сай!» раздался над моим ухом, куда только что прилетело носком хулиганского ботинка. «Это че?» — послышалась озадаченная фраза главного, который еще не понял, что остался в одиночестве — второй из его помощничков уже валялся на земле.

«Те-сай!» — и главарь тоже опустился на землю, в положении сидя, а потом безмолвно повалился набок.

Это был сюрприз: Такэути, невесть откуда взявшийся здесь, еще находился в боевой стойке, когда я, кряхтя, поднялся с земли. Правое ухо болело невыносимо, голова гудела, как растревоженный улей.

— Мне повезло, что ты оказался здесь, — проговорил я.

— Ты странно себя повел, — сказал Сэйго.

— Куда как более странно, — проворчал я. — Угораздило меня начать чихать…

— Но прутом ты действовал грамотно, — заметил японец. — Второй дан по мечу тебе, я думаю, обеспечен.

Я хотел возразить, но на меня снова напал кашель.

— Да ты, похоже, простудился? А ну-ка, поехали ко мне. Быстро.

— Ты шутишь? Я скоро свалюсь с температурой — у меня, наверное, воспаление легких. Что я там, у тебя, делать стану?

— Если ты не поедешь сейчас со мной, то точно свалишься.

— Надо хоть что-то мне взять…

— Ничего брать не надо. Поехали. Раз такое дело, тебе лучше скрыться на пару дней.

… Как оказалось, Сэйго заметил трех типов, в которых инстинктивно, по его словам, признал злоумышленников. Он, правда, поначалу двинулся дальше, но потом решил вернуться, полагая, что они как-то связаны с нашей деятельностью. И, как оказалось, сделал это вовремя: меня уже начинали месить.

Я, конечно, не вчера родился, и уже готов был задать Сэйго вопрос насчет того, не слишком ли он энергичен для простого инженера, пусть к тому же и активного участника программы русско-японского побратимства? Но в тот момент я чувствовал себя слишком худо, чтобы вообще проявлять любопытство.

Последовавшие за этим три дня мне помнятся смутно. К дому Сэйго мы подъехали, кажется, на такси. Затем я несколько раз ловил себя на мысли, что лежу на жестком матрасе, брошенном прямо на пол, трясусь от жуткого озноба и требую воды. Сэйго воды мне давал очень немного. Еды — вообще никакой. Только иногда присаживался рядом на пятки и делал надо мной какие-то пассы руками, странно раскачиваясь при этом, словно выполнял упражнения из комплекса у-шу.

На четвертый день я сделал попытку подняться с ненавистного ложа. Это произошло днем, когда в квартире никого не было — Сэйго оказался на работе.

Не буду вдаваться в мелкий натурализм своих действий и сопутствующих им ощущений, но когда Сэйго вернулся, я уже выглядел как человек, имеющий возможность самостоятельно принимать решения.

— Я у тебя в долгу, — произнес я.

— У тебя действительно начиналась пневмония, — перебил Такэути. — Но ничего страшного, мы ее задавили.

— Задавили? — вяло переспросил я.

— Да. И это единственная хорошая новость для тебя.

Гм. Начало многообещающее.

— Тебя ищет жена.

— Пусть ищет…

— Ты послушай меня внимательно, а потом будешь говорить, пусть или не пусть… Тебя ищет не только жена. Судя по тому, что происходит, тебя ищет весь город. И даже больше.

— Урки?

— Не только. Если все по порядку, то информация такая. Наш дорогой Мотояма-сан по-прежнему не торопится отбывать в Саппоро, и я успел шепнуть ему насчет того, как на тебя нападали бандиты. Словом, попытался вывести его на откровенность и проверить, будет ли он что-то делать. К сожалению, ничего у меня не вышло, а кроме того, Мотояма мне прямо сказал, что ты теперь его совершенно не интересуешь, поскольку не работаешь в фирме. Более того, он добавил, что не желает иметь дело с теми, кто увольняется по собственному желанию. То есть, он как бы дал понять, что не станет хлопотать перед бандитами за твою персону… А поскольку я хорошо знаю этих людей, то они вряд ли отстанут.

— Да, ты меня обнадежил…

— Звонила переводчица из центра «Сибирь-Хоккайдо». Тоже искала тебя, кстати. Я спросил, что тебе передать, если вдруг увижу, но она сказала, что должна поговорить лично с тобой.

Ну, еще бы… Только с ней я разговаривать совсем не хочу.

— Обойдется, я думаю.

— Слушай дальше. Позавчера прибежала в офис твоя жена и стала всех донимать: где ты. Никто ей толком ничего не объяснил, поскольку никто ничего и не знает… Уходя, она просила передать, чтобы ты как можно скорее нашел способ связаться с человеком, показавшим тебе цветную фотографию.

— Понятно, — сказал я, сразу же вспомнив Панайотова. — А Саша Попов что говорит?

— Он очень удивлен тем, что ты не вернулся. Беспокоится.

— Может, ему как-то намекнуть на то, что со мной все в порядке?

— Ну, намекнуть-то я намекнул… Сказал, что с тобой связались родственники. Зачем ему знать все?

— Действительно. Тем более, что я плохо представляю, что происходит.

— К сожалению, я тоже, — вздохнул Сэйго. — Ладно. Есть хочешь?

…Такэути сам ничего не готовил и продуктов в квартире практически не держал. Он обходился без завтрака, зато, как я потом узнал, не брезговал плотными обедами в довольно дорогом частном кафе неподалеку от офиса «Токиды-С», а ужинал как придется. Подобный режим его устраивал, но дома, в Саппоро, по словам Сэйго, у него были несколько иные привычки.

Словом, пришлось ограничиться консервами и чаем. За годы совместной жизни с Татьяной я совсем отвык от подобных трапез, хотя раньше, особенно в студенческие годы, питаться приходилось вообще как попало.

— Получается, что ты исчез очень вовремя, — говорил Сэйго, аккуратно укладывая шпротины на ломоть хлеба. — Если все, что ты мне рассказывал, соответствует действительности, то за тобой на самом деле идет не совсем понятная охота. Я попробую навести справки. Ты, если хочешь, можешь звонить кому угодно прямо отсюда. Я тебе покажу, как включать скремблер и этот, как его здесь называют, анти-АОН.

…И телефонный аппарат у японца не из простецких. Зачем такой обычному инженеру? Или это фирма расщедрилась?

Назавтра, пока Сэйго был на работе, я, выполнив все меры предосторожности, набрал номер Панайотова. Тот меня сразу узнал и с ходу потребовал объяснений.

— Вы, как я понимаю, уволились из «Токиды-С». Так?

— Да.

— А почему не сообщили мне об этом?

— По-моему, я не обязан согласовывать свои действия с вашей организацией. Я на вас не работаю. Надеюсь, что свобода действий в плане выбора работы в нашей стране имеется?

— Перестаньте ерничать. Вы где находитесь?

— Я выехал из города, — соврал я.

— Послушайте меня внимательно. Будет для всех лучше, если вы немедленно вернетесь и убедительно попросите своего шефа вернуть вас на работу.

— Я не собираюсь больше иметь с «Токидой-С» никаких дел. И вообще, не собираюсь больше проживать в Новосибирске.

— Вы рискуете нажить неприятности, — тон Панайотова стал угрожающим.

— Какие именно?

— А вы подъезжайте ко мне. Я расскажу более подробно.

— Подробности я знаю и сам. Извините, у меня нет времени. Поезд.

— Значит, вы не хотите прислушаться к голосу разума?.. Получается, что вы сами себе враг.

— Ладно, всего доброго, — сказал я и положил трубку.

Настроение он мне испортил здорово. Конечно, любопытно было бы узнать, откуда он все это почерпнул, но ему меня ни за что не ущучить. Все происходило на территории другой страны, где я находился по чужим документам, и пожар действительно уничтожил все следы — я это видел сам. И вообще, такими делами должна заниматься военная прокуратура. Какого черта туда лезет РУОП?

Но все же осадок от разговора остался очень неприятный. Не добавляет оптимизма то, что о твоих делишках знают посторонние люди. Желание позвонить Татьяне или Лене исчезло напрочь. Хватит мне отрицательных эмоций.

… Сэйго вернулся мрачнее тучи.

— Меня отзывают в Саппоро, — сказал он. — И я догадываюсь, почему. Господин Мотояма что-то заподозрил, и решил, что лучше посадить в ваш офис человека из их среды. Может быть, даже наймут переводчика, который не проявляет излишнего любопытства.

Похоже, мне действительно придется сматываться… Вот только куда?

— Значит, так, — заговорил Такэути. — Я в любом случае должен уезжать. Скорее всего, мне посоветуют поискать другого работодателя без объяснения причин, или что-то еще в этом роде. Теперь слушай меня. Я думаю, будет очень неплохо, если ты поедешь со мной.

— Поеду с тобой?

— Именно.

— Не понял. Это куда?

— В Японию.

— Ты правильно сделал, что решил вернуться, — сказала Таня. — Ничего не бойся, никто тебя тут не тронет. Я не желаю тебе плохого.

Татьяна улыбалась.

— Я очень по тебе соскучилась, — произнесла она. — Проходи…

В комнате все осталось по-прежнему, только над диван-кроватью появился какой-то конусообразный полог. Я даже не заметил, как разделся, потому что наблюдал, как избавляется от одежды Таня. Мы обнялись, сидя на краю дивана.

— Не спеши, — сказала она. — У меня для тебя есть сюрприз.

Таня откинула полог, и

я форменным образом офонарел. За пологом лежала Лена. Она тут же отбросила одеяло, и оказалось, что на ней тоже совсем нет одежды.

— Ну, чего ты ждешь? — последовал вопрос.

Кажется, я даже не понял, кто именно из них его задал. Сердце колотилось так, что его, наверное, слышали соседи. Вот это действительно сюрприз… Ощутив одновременное прикосновение двух женских тел, я вдруг услышал:

— Вот ты и попался.

Говорил, несомненно, мужчина. Резко обернувшись, я увидел, что в комнате стоят Мотояма, Панайотов и Сорокин. Я что-то забормотал, и неожиданно понял, что лежу один. Причем не на диване, а на узкой полке, которая покачивается почти в такт стуку вагонных колес.

— Точно говорю, попался, — услышал я вновь. — Нечего было жалеть козыри.

Переход от сна к яви оказался настолько резким, что пришлось несколько секунд соображать, что, черт возьми, происходит. Сердце продолжало скакать галопом, эрекция была прямо-таки железной. Ну и сны тебе снятся, безработный Маскаев…

Впрочем, в поездах я часто вижу во сне эротику, причем, бывает, такую, что ни один режиссер, специализирующийся на порно, не сумеет воспроизвести. Качка, наверное, действует на подсознание — еще Фрейд это заметил.

Итак, миновала четвертая ночь в поезде. Сегодня я окажусь на месте; если не опаздываем, то ехать осталось еще часа три. В окно уже ярко светило солнце, играя лучами на зеленых склонах сопок, мимо которых проплывал поезд. Внизу оба попутчика с утра пораньше резались в «дурака». «Доброе утро», — сказала мне молодая женщина, лежащая на другой верхней полке. Я ответил.

В поездах дальнего следования почти никто не спит в нижнем белье. Попутчица не была исключением. Но, затянутая в вышедшие из моды лиловые лосины и тесную футболку, она, будучи обладательницей роскошных форм, не могла не отдавать себе отчет в том, что серьезно будоражит воображение едущих в одном купе с ней мужиков. Вчера вечером она долго суетилась, то запрыгивая на полку, то спускаясь с нее, а я не мог не обращать на это внимания, вот и сон соответствующий под утро прискакал.

При иных обстоятельствах я не упустил бы случая познакомиться, но только не сейчас. И без того я старался как можно меньше общаться с другими пассажирами — мало ли что… Хотя, конечно, всерьез предполагать, что за мной следят руоповцы и якудза, было бы наверное, паранойей. Если бы им очень было нужно, я ни за что бы не сел в этот поезд, а если бы и сел, то валялся потом где-нибудь у насыпи на равном расстоянии от двух безлюдных полустанков.

…После совещания с Такэути мы решили принять все меры предосторожности. О самолете и речи быть не могло, а в вагон я сел не на главном вокзале Новосибирска, а доехал на электричке до Болотного, где и дождался поезда. Вылетевший на самолете до Владивостока Сэйго должен был ждать меня на станции Седанка, на которой я сойду, не доезжая города.

Поначалу идея отправиться в Японию вызвала у меня нечто похожее на истерический смех. Неужели он это серьезно?

Оказалось, да. Причин, препятствующих моему выезду, вроде бы, не имелось.

— Документы у тебя в порядке? — спрашивал Такэути. — Загранпаспорт не просрочен? Под судом и следствием не находишься?

На все вопросы я отвечал в том смысле, что у меня все в полном порядке, и никаких противоправных действий я не совершу, если попробую выехать из страны. А приглашение уже, можно сказать, готово. Приглашение частного порядка от имени Такэути Сэйго.

Все это было очень хорошо, но я слышал, что въездные документы обычно оформляют через посольство в Москве, а на это требуется порой несколько месяцев: частные приглашения рассматриваются дольше, нежели, например, служебные.

— Пусть это тебя не беспокоит, — сказал Сэйго. — Все оформим за считанные дни во владивостокском генконсульстве, там у меня хороший знакомый есть.

Ладно. С этой стороны мне все было понятно. Я не понимал, какого черта мне вообще делать в Японии?

Сэйго начал издалека.

— Последнее место, где тебя начнут искать бандиты — это Япония. Я допускаю, что они станут следить за мной, но и ты не будешь сидеть там как мышь в норе, ты должен действовать. Помни — ты в любой момент можешь узнать то, чего не знает никто, или только частично знают бандиты. Речь идет, может быть, действительно, о миллионах. Не иен, не рублей, а долларов. Я не говорю, что тебя должно греть твое самурайское происхождение — в современном мире дворянские титулы ничего не значат, но раз за дела твоих предков взялись якудза, то это означает, что там действительно пахнет деньгами… Впрочем, я уже устал тебе это повторять. Мы найдем то, что исчезло с сервера, где хранились летописи. И, поскольку теперь можем доказать, что ты являешься единственным претендентом на наследство самурая, каким бы оно ни оказалось, у нас с тобой имеется шанс обеспечить себе неплохую жизнь… Конечно, есть риск связаться с пустым номером, но, ведь, как у вас говорят, кто не рискует, тот не пьет шампанское.

Меня не нужно было долго убеждать. Я и без того оказался готовым на подобное мероприятие. К счастью, некоторой суммой денег я располагал — кроме трех тысяч долларов, я снял с книжки еще около семи штук новых рублей — по крайней мере, на дорогу их хватило с большой лихвой.

Сборы были недолгими. До отъезда я ни с кем не стал встречаться, и единственное, что предпринял для того, чтобы мои следы не потерялись, это написал письмо Таньке. В нем я предупреждал, чтобы она не вздумала меня искать, поскольку в тот момент, когда она прочтет эти строки, я уже буду входить в права наследства японского дворянина. И еще посоветовал поменьше зудеть над ухом у того (или той), с кем она собирается жить, но под конец не удержался: пожелал-таки счастья.

Во Владивостоке я уже бывал когда-то и, честно скажу, более живописных городов мне видеть почти не приходилось, хотя поездил я в общем-то, немало. Впрочем, уточню сразу: «живописный» — не значит «роскошный» или «помпезный». Лет десять тому назад Владивосток был красив той аскетичной красотой, присущей парадному мундиру морского офицера (званием не выше капитана второго ранга) со всеми честно заслуженными регалиями.

Владивосток нынешний вызывал ассоциации с формой крепко поддающего мичмана, который, согласно должности, сидел на продовольственном складе и, совершив однажды «некий промах по службе», ждал немедленного и вполне закономерного вылета в запас. Знаки различия и отличия отнюдь не горели огнем — энергетический кризис, поразивший город, проявлялся как в стоящих где попало трамваях, так и в отсутствии дымов над трубами заводов.

Кстати, о военных. В те годы на улице невозможно было ткнуть куда-либо пальцем, чтобы не попасть в служивого: флотского, пограничника, или морского пехотинца. Сейчас, конечно, военнослужащие тоже встречались, но далеко не так часто. Гражданские лица выглядели более унылыми и казались беднее одетыми, нежели в Западной Сибири; не зря говорят, что нынче чем дальше от Москвы, тем дальше от денег… Гораздо больше стало иностранцев, во всяком случае, из стран Дальнего Востока. Раньше из-за того, что во Владивосток и не всякий россиянин-то мог попасть, тут сложно было увидеть узкоглазую физиономию, зато сейчас азиатов хватало. Сэйго, сидевший за рулем «хонды-сивик», на которой приехал в Седанку встретить меня (машину он взял напрокат в какой-то фирме), поглядывал в сторону скоплений людей с характерным разрезом глаз и кривился время от времени.

— Китайцы? — спросил я, когда он скорчил уж особенно скорбную мину.

— Корейцы, — ответил Такэути.

— Ты где остановился?

— В гостинице «Владивосток», на Набережной улице. Там, кстати, сейчас есть несколько японцев, вроде бы, туристов. Но мне кажется, что лучше с ними не встречаться. Я не уверен, что они как-то связаны с якудза, но осторожность не повредит.

Двухместный номер, снятый Такэути, глядел окнами прямо на гладь Амурского залива, даль которого терялась в дымке тумана. Сейчас тут в пределах видимости стояли три небольших рыболовных сейнера и делал маневр какой-то средних размеров пассажирский теплоход. Сэйго глядел в окно словно завороженный. Я сперва не понял, что он там такое видит, но потом, когда пригляделся, до меня дошло: на мачте судна развевался флаг страны Восходящего Солнца.

— Сергей, — позвал я.

— А? — оторвался от своих размышлений Сэйго.

— Действия-то какие сейчас будем предпринимать?

— Надолго задерживаться здесь не надо. Вон тот транспорт, — Сэйго показал, — уходит из Владивостока через три дня в Ниигату через Отару. Отару — это порт буквально в сорока километрах от Саппоро, где, боюсь, меня ждет не самая лучшая встреча.

Такэути, помрачнев, замолчал, потом продолжил:

— Сегодня я сообщу своим друзьям в генконсульстве, что ты прибыл, а завтра возьмешь свой загранпаспорт, и мы с тобой сделаем все, что надо… Через пару часов, может, раньше, я вернусь, а ты… Ты пока лучше не высовывайся отсюда.

Я ничего не ответил. Чем дальше, тем все меньше мне нравилась очередная авантюра, в каковые мне, видно, на роду написано то и дело ввязываться, и все меньше мне нравилось поведение Такэути, у которого я — что греха таить — уже по многим статьям оказался в долгу.

Когда японец ушел, я почувствовал, что изрядно проголодался. Сэйго не рекомендовал мне покидать номер, но он не оставил мне и подробной инструкции о том, как питаться святым духом и какие именно блюда можно из него приготовить, а поэтому я закрыл номер на ключ и решил спуститься вниз на предмет где-нибудь перекусить.

Гостиничный ресторан я, конечно, проигнорировал: наверняка оставишь там целое состояние, а через час снова жрать захочется. В баре делать тоже было особенно нечего, разве что вливать в себя напитки, более крепкие, чем вода в Амурском заливе, поэтому я вышел на улицу, где тут же попал под удары холодного и влажного ветра… Широта крымская, но долгота колымская — так говорят про Приморье и, скорее всего, не зря.

Бродить по улицам в одной рубашке было не очень в кайф, и я не стал заниматься долгими поисками. Пройдя чуть вверх по первой Морской, я углядел в одном из переулков явно пищезаправочное заведение с надписью по-русски «Унагия» и, видимо, то же название дублировали иероглифы. Из недр «Унагии» тянуло аппетитным запахом, правда, рыбным, но если и на вкус там окажется не хуже, то можно рискнуть…

Это оказалось довольно уютное кафе с японской кухней. Первая мысль у меня все же была о том, чтобы немедленно ретироваться, но убедившись, что за несколькими столиками сидят мои соотечественники и едят не пресловутыми палочками, а вилками, я решил сделать еще один шаг и прочесть меню.

К счастью, блюда из рыбы, подвергавшейся термической обработке, оказались не из самых дорогих, в отличие от всяких там суси и сасими, не вызывающих у меня гастрономического энтузиазма. Я выбрал уху из горбуши и нечто напоминающее рыбные тефтели с рисом, а для вящего удовольствия заказал сто пятьдесят.

Пока я расправлялся с ухой, ко мне, испросив разрешения, но не выслушав ответа, подсел со стаканом водки и куском рыбы горячего копчения какой-то небритый тип лет пятидесяти в выгоревшей брезентовой куртке. Под курткой у него была тельняшка, а на руке — грубо наколотый якорь, из чего мистер Шерлок Холмс, будь он на моем месте, сделал бы вывод, что передо мной моряк, причем скорее всего, невоенный, у которого сейчас, мягко говоря, не самые лучшие времена.

— Флотский? — спросил он меня.

— Да, — соврал я зачем-то. — Моторист.

— Куда ходишь?

— Каботаж. Да и нездешний я, с Севера. Карское море, Обская губа. Сибирь, словом.

— А-а… — протянул небритый. — Но все равно, флотского я завсегда отличу… Выпьем? За тех, кто в море?

Мы чокнулись стаканами и глотнули. Водка была тепловатой и не слишком хорошо очищенной.

— А я, брат ты мой, весь Тихий океан обошел… Во фрахте под семью флагами побывал… Сингапур, Сидней, Ванкувер… Веллингтон. Эх, какие там шлюхи! Вот только беда, в те годы на них лишь глазеть можно было, а нынче… Нынче дальше бухты Перевозной мне путь заказан… Паром «Изумруд». Я там боцманю. Навоз, а не работа…

Пьяницы — народ весьма утомительный. Этот тип тоже не был исключением. Впрочем, аппетит он мне пока еще не успел испортить. Лучше уж моряк, чем грузчик, у которого образования — три класса и пять лет общего режима с соответствующим лексиконом.

Тут в кафе ввалились трое японцев. Впрочем, нет, не ввалились. Просто очень аккуратно вошли. Японцев я теперь хорошо научился отличать от других азиатов — все-таки их внешний вид и речь имеют определенные особенности.

— Во, заявились… — с отвращением пробормотал моряк и глыкнул оставшуюся водку. — Накоси-ка сена, сука на комоде. Сроду раньше япошек тут не было. Говорили, радиация в Приморье, радиация, а они ее страсть как боятся. Какая там радиация, да и не боятся они ничего… Не люблю я их. Моего прадеда они под Цусимой в плен брали… Зато дед дал им жару в сорок пятом. Отец сторожевиком командовал, гонял ихних браконьеров. А я, представь, однажды почти год под японским флагом проходил. Понимаю, о чем они толкуют, сечешь?..

Иностранцы уселись за столик за моей спиной и принялись беседовать.

— Прикидываешь, о чем они говорят?.. Владик они уже своим городом считают… А что, скоро так и будет: Москва уже не наша, там америкосы вовсю хозяйничают, Сибирь вашу чурки меж собой делят, а здесь скоро сплошь самураи с хунхузами будут… Наши-то бегут отсюда, кому охота без денег и без электричества куковать, а на месте одного нашего два китайца и один японец появляются. Скоро Москва отдаст Японии Курилы, и все — потом Сахалин пойдет, а затем — Приморья очередь. Вот тогда здесь снова электричество появится, да только светить оно уже не нам будет, чуешь?..

— Я бы не стал так мрачно смотреть на вещи, — произнес я.

— А, ты не здешний… — махнул рукой моряк. — Чтобы понять, что тут происходит, на своей шкуре все ощутить надо. И еще мафия наша здесь всех за горло взяла. Только, болтают, будто и мафия тут уже не совсем наша… Правда, в это я не очень-то верю… Но я не верил и в то, что японцам разрешат в наших водах рыбу ловить, а ты погляди, что творится! Как есть двадцатый год. Только тогда было кому интервентов из Приморья изгнать, а сейчас всем глубоко плевать.

Если честно, то на историю у меня был несколько иной взгляд, да и слушать я моего собеседника начал менее внимательно. Уж очень знакомый голос раздался сзади. И при этом он произнес очень знакомое слово…

— Извини, тебя как зовут? — спросил я.

— Василий.

— Меня Андрей… Василий, среди японцев, что сидят у меня за спиной, есть такой: в очках, с волосами на прямой пробор и с небольшим шрамом на правой щеке?

Василий слегка озадачился, но, внимательно посмотрев как бы сквозь меня, подтвердил: есть такой.

Так, значит, Сэйго был прав насчет того, что лучше не сталкиваться с его соотечественниками…

Я допил водку, доел тефтельку и сказал Василию:

— Еще выпьем?

Тот почесал пористый нос.

— Выпьем.

Я протянул ему несколько бумажек.

— Возьми себе сто пятьдесят, а мне и полста хватит.

Маримана не нужно было упрашивать. Он схватил деньги, и скоро на столе появились еще два стаканчика. Пока Василий ходил за водкой, мне то ли показалось, то ли нет, что знакомый голос произнес «Ма-су-кайфу». Другой повторил… Так, отсюда пора делать ноги, чтобы попасть в гостиницу раньше этих деятелей.

Мы с Василием выпили за «Владивосток, город русских моряков», а потом я попросил своего собеседника отвлечь внимание японцев.

— Мне бы очень не хотелось, чтобы они меня заметили.

Надо отдать Василию должное, он не стал задавать лишних вопросов. Мы тепло попрощались, а потом он встал, и, подойдя к столику позади меня, заговорил по-японски. Я в этот же момент поднялся и бочком-бочком стал продвигаться к выходу.

Сэйго пришел сияющий.

— Считай, что въездная виза у тебя в кармане. Завтра съездим вместе, и все будет в порядке.

Если учесть, что и на выезд у меня не было каких-либо ограничений, это означало, что скоро я буду в Японии. Что я там буду делать — это вопрос другой. Но не останавливаться же на полдороге, черт возьми!

— А теперь послушай, — сказал я. — Есть интересные новости. Я тут решил сходить покушать и заглянул в кафе под названием «Унагия»…

— Унагия — это не название кафе. В Японии в таких заведениях подают блюда из рыбы, преимущественно из угрей…

— Это не так уж важно. Важно другое. В городе находится известный тебе человек по имени Кэнро Кидзуми.

— Ты серьезно? — удивление на лице Сэйго было вполне искренним.

— Абсолютно. Он там тоже торчал с какими-то двумя типами. Я постарался, чтобы он меня не заметил.

— Это ты сделал правильно… Надо же, Кидзуми… — Сэйго что-то пробормотал на родном языке. — Не ожидал, что он окажется здесь. Он же улетел в Саппоро.

— Он что — тоже мафиози?

— Я не знаю, — сказал Сэйго. — Эх, надо было мне там оказаться рядом, я бы послушал, о чем он с ними говорил…

— Они бы тебя узнали скорее, чем меня.

— Верно.

— Боюсь, что я услышал свою фамилию, — сказал я. — И слово «тодзимэ».

Сэйго даже стукнул себя по лбу.

— Сегодня вечером я залезу к нему в номер, — сказал он. — И узнаю все, что этот тип задумал.

— Ты рискуешь попасть в российскую тюрьму, — заметил я.

— Кто не рискует, тот не…

— Тот не пьет шампанское, — заключил я. Хотя совершенно без всякого азарта.

К вечеру мы разными путями, независимо друг от друга, выяснили, что никакого Кэнро Кидзуми в гостинице «Владивосток» вроде бы и нет. Зато есть четверо других японцев, причем трое из них занимают один номер, а четвертый, по имени Икита Сэттай, расположился в одноместном «полулюксе» на седьмом этаже, то есть, на один этаж выше нас. Если верить описанию, которое дала мне словоохотливая горничная (я представился частным детективом и вручил ей десять долларов), именно этот Сэттай должен быть человеком, которого мы с Такэути знали как Кидзуми. Зато из той троицы, что проживала в другом номере, я не опознал никого из собеседников Кидзуми, что сидели днем в унагии, — японцы как японцы, довольно молодые и энергичные. Вот только физиономии их, как мне показалось, принадлежали людям куда более веселой профессии, нежели бухгалтер или менеджер по продажам.

Первым на разведку отправился компаньон, затем, минут через десять, к нему присоединился я.

Сэйго поджидал меня в вестибюле седьмого этажа, сидя на мягком диванчике вне пределов видимости дежурной и усердно работая челюстями — он жевал резинку, причем, похоже, несколько долек зараз. Меня это несколько удивило — я никогда не замечал за ним подобной привычки.

— Он здесь, — сказал Сэйго. Из-за жвачки его речь была не очень внятной. — И вроде бы, куда-то собирается. Подходил сейчас к дежурной, спрашивал насчет ресторана.

Так. Это было уже интересно. Мы быстро составили оперативный план.

Я тоже расположился в вестибюле и принялся читать валяющийся на столике захватанный журнал «Огонек». На обложке стоял огромный фиолетовый штамп, видно, для того, чтобы уменьшить чей-нибудь потенциальный соблазн сделать частной собственностью.

Впрочем, чтение меня не особенно занимало. Я размышлял о своем компаньоне, по инициативе которого сидел сейчас здесь и готовился к далеко не первому и, вероятно, не последнему, правонарушению в своей жизни… Но Сэйго действительно не был похож на профессионального охотника за людьми. Вряд ли бандит или сотрудник спецслужбы станет заниматься подобной ерундой. Не иначе, Такэути действительно всего лишь авантюрист-любитель, вроде меня… Но, с другой стороны, можно подумать и о том, что очень уж он хорошо для обычного инженера болтает по-русски, не так уж плохо владеет приемами рукопашного боя и биоэнерготерапии, и что наверняка не у каждого сотрудника организаций породненных городов есть приятели в генконсульстве…

Минут через двадцать хлопнула дверь, и человек, которого я знал, как Кэнро Кидзуми, сдав ключ дежурной, подошел к лифту. Я не спеша встал и, держась к нему спиной, вышел на лестницу. А как только оказался на площадке, бегом припустил вниз, чтобы как можно быстрее оказаться в баре.

Усевшись возле стойки, я заказал джин с тоником и, пока бармен, химича, булькал и звенел, повернулся к двери, мимо которой проходил любой, намеревающийся попасть в ресторан. И вовремя. По коридору прошел тот самый Кидзуми-Сэттай, причем без сопровождающих.

Замечательно. Я выпил коктейль, расплатился с барменом и покинул питейное заведение, чтобы перейти в кабак. При этом — редкий случай! — я выходил из бара совершенно трезвым. Но дело вовсе не в том, что мне захотелось более основательно потрапезничать в ресторане.

Кидзуми, видимо, пришел сюда тоже не для того, чтобы набивать желудок. Я заметил, что японец о чем-то беседует с девицами, покуривающими у одного из угловых столиков. Девицы были в ярких кофточках, а юбки, как мне показалось, они вообще игнорировали, причем вовсе не в пользу брюк. Так, ясно…

И все же походило на то, что Кидзуми не нашел пока что с ними общего языка. Оно и понятно — наверняка даже во Владивостоке не все проститутки знают японский.

Я поглядел на часы. Интересно, что там делает Сэйго?..

Кидзуми и одна из девиц долго жестикулировали, что-то объясняя друг другу, пока японец не закивал головой в знак согласия и не подошел к упакованному в элегантный костюм стриженому парню, сидевшему за другим столиком.

С тем разговор получился более обстоятельным. Кидзуми долго показывал парню два пальца, тот ему — один, что, по-видимому, взаимно никак не устраивало высокие договаривающиеся стороны.

Неожиданно музыка стихла, и я услышал, как стриженый громко и вполне отчетливо изъясняется:

— Кё ва хитори дэ, асита хока-но футари да. Ий ка?

Японцу это не очень нравилось, но все же к консенсусу они в конце концов пришли. Кидзуми кивнул и быстро направился к выходу.

По идее, нужно было его как-то опередить — на подобное я не рассчитывал. Но мне повезло: Кидзуми скрылся в баре.

Проходя мимо, я увидел, что он уже оседлал круглый табурет у стойки и что-то заказывает… Конечно, бар — это не ресторан, долго он тут вряд ли просидит, хотя, если вспомнить презентацию «Токиды-С», выпить Кэнро совсем не дурак. И все же, надо думать, в одиночку он вряд ли начнет наливаться спиртным под завязку и, скорее всего, скоро пойдет на боковую.

Ну, что ж, этого можно было ожидать. Во всяком случае, сегодня уж мы точно не полезем шарить по чужим номерам, да и завтра, наверное, тоже. Но это и к лучшему. Еще не хватало мне попасться на взломе гостиничного номера в далеком Владивостоке.

Но Сэйго, уже ждавший меня в номере, приготовил сюрприз. На куске жевательной резинки, видимо, том, который он, сидя на диване, старательно нажевывал, хорошо отпечатался слепок какого-то ключа. Я не потребовал объяснений насчет того, к какому замку подходит этот ключ. И так все ясно.

— Дежурная тоже человек, — осклабился Такэути. — Как только она отлучилась в туалет, я снял слепок… По металлу работать умеешь?

Я промолчал. Мне приходилось слышать, что есть инженеры технических специальностей, сроду не державшие в руках напильник, но к таким я, слава богу, не относился. Так что работа мне предстояла, и понятно, какая.

— Ты мне вот что скажи, — попросил я. — Что означает фраза, вроде… Кё ва хитори дэ. Асита… Асита хока-но футори да… Или футари дэ, не запомнил… Ий ка?

— Если не принимать во внимание твое произношение, то это, скорее всего, вопрос. Только скажи, в каком контексте он прозвучал, иначе может получиться ахинея.

— Кидзуми договаривался о чем-то с местным сутенером.

— Тогда понятно. «Одна — сегодня, а две другие — завтра. Хорошо?» В том плане, согласен ли, устраивает это собеседника или как?

— Ага. Я тоже теперь понял. Наш Кидзуми, по всей вероятности, решил на прощание, если он, конечно, тоже собирается скоро уезжать, провести бурную ночку с двумя шлюхами. Но сегодня ему обломилось.

— Обломилось?

— Не повезло.

Сэйго потер руки и вдруг радостно зарычал.

— Ты чего? — удивился я.

— Это значит, что повезло нам, — сказал он.

Поездка по извилистым улицам Владивостока до здания генконсульства на «хонде», взятой напрокат моим компаньоном, запомнилась мне, в основном, особенно густым туманом, спустившимся на город, из-за которого Сэйго дважды буквально чудом избежал неприятностей на дороге, хотя и ехал он довольно аккуратно. Оформление визы прошло успешно, и обратно машину вызвался вести я, но и мне едва не «повезло» впаяться в блестящий задок новенького навороченного джипа, принадлежавшего, видать, кому-то из местных крутых. Очень хорошо, что тормоза у «сивика» не подвели, а то пришлось бы мне, наверное, искать в Японии постоянное место жительства, что, надо полагать, делать гораздо проще в любой другой стране, чем в той, куда мы приобрели билеты.

Между тем Такэути не оставлял мысли залезть в номер Кидзуми и пошарить в его вещах. Отговорить японца от этой авантюры я так и не сумел (да и слова мои звучали не очень убедительно), тем более, что с утра пораньше я купил на местном хозяйственном базарчике заготовку, напильник и надфиль, и довольно быстро сделал ключ; оригинал, к счастью, оказался не очень сложным.

Теперь оставалось только ждать. Ждать, когда Кэнро предоставят двух шлюх, и он уберется хоть на пару часов из номера (после довольно напряженного совещания мы решили проникнуть в номер вдвоем, чтоб поскорее сделать дело). Существовал определенный риск, что Кэнро притащит обеих женщин к себе, но, как я успел узнать у моей знакомой горничной, в этой гостинице с недавних пор проституток поставили в такие условия, чтобы они принимали клиентов на своей территории, в номерах, которые отведены для этой цели специально. Такие требования сутенерам предъявили местные правоохранительные органы, хорошо понимающие, что валютную проституцию им не искоренить, но подобная мера создавала, по крайней мере, определенную видимость контроля.

Зато это очень помогло бы осуществлению нашего плана, в котором, если начистоту, имелось немало изъянов: не было никакой гарантии, что Кидзуми настолько все понравится, что он проторчит в объятиях продажных женщин пару часов. Такэути заметил, что японцы не очень-то падки на российских проституток из-за нахальства и хамских манер последних, по сравнению с гейшами. Но не связываться же со шлюхами и не платить им за то, чтоб они подсыпали Кэнро клофелин или еще какую-нибудь подобную гадость! Тут можно так вляпаться, что не отмоешься до смерти, и в этом Такэути, слава богу, со мной был согласен.

Но, едва ли не самое главное: как попасть незамеченными в номер? По коридору то и дело шатаются постояльцы, да и дежурная по этажу бдит… Сэйго решил даже пойти на отчаянный шаг: постричься, надеть очки, такие же, как у Кидзуми, и попробовать выдать себя за него. Я посоветовал ему сделать пластическую операцию и уменьшить рост сантиметров на двадцать: трудно было поверить в то, что дежурная настолько слепа, что не сумеет отличить одного японца от другого. Слишком уж эти два человека были разными.

И не по стене же карабкаться! Сэйго, при всем его знании приемов каратэ, все же не ниндзя, я — тем более. Такэути злился, но ничего реального придумать не мог. Будь у нас тут целая шайка гостиничных воров, можно было бы придумать, как отвлечь этого Аргуса в юбке, но нам обоим «светиться» никак нельзя. Н-да, придется уповать лишь на то, что дежурная тоже человек…

Около восьми часов вечера я увидел двух симпатичных девчонок в сверхкоротких юбках и блестящих сапожках; обе они входили в лифт на первом этаже. Судя по тому, как им спокойно позволили пройти мимо охранника, который черта лысого пропустит тебя к лифтам, не проверив всю твою подноготную, мне стало ясно, что девушки пришли на работу. Другие девушки. Вполне вероятно, что это тот самый спецзаказ японского любителя «клубнички с пряностями». Выходит, мужики на всех континентах одинаковы… Я вдруг подумал, что тоже не всегда был настолько беден, чтобы не иметь возможности устроить себе такой же аттракцион. Другое дело, что я никогда не понимал людей, заказывающих проституток — по-моему, это то же самое, что есть из того же котла, куда лазят своими (и при этом всегда ли чистыми?) ложками самые разные типы, в том числе и далеко не самые здоровые. О качестве пищи в том котле можно говорить отдельно, но не в этом суть. Ведь куда интереснее было, как сейчас помню, соблазнять однокурсницу вместе с ее неразлучной подружкой…

Я вдруг подумал про Таньку с Ленкой, и настроение сразу стало другим. Сейчас шла серьезная игра, и нельзя было отвлекаться на глупости.

Такэути на месте, то есть, в вестибюле седьмого этажа, не оказалось — он слонялся по безлюдной лестничной площадке, потому как в вестибюле на диванчике сидела сладкая парочка: некий мужчина нежно держал женщину (явно не профессионалку) за ручку и что-то такое ей нашептывал.

Мы с Такэути обменялись жестами (за последние пару дней этот эзотерический язык у нас здорово обогатился; Сэйго даже заметил, что мы со временем можем достичь высокого дана в искусстве «харагэй», когда собеседники умеют общаться лишь знаками и косвенными намеками). Наши жесты означали: «Видел двух шлюх». — «Они уже вошли к нему». — «Что делать?» — «По обстоятельствам». — «Хорошо, сейчас я сплавлю посторонних…»

Прикинувшись выпившим, я плюхнулся на этот же диванчик и начал приставать к мужчине:

— Из-звините, пжалста, вы не скаж-жете, который час?

— Десять минут девятого, — изобразив терпение, сказал мужчина.

— Сппсибо, — пробормотал я. И, как только мужчина вновь стал что-то шептать своей подруге, я снова влез:

— Из-звинте, пжалста, это не ваш жрнал? Можно, я п-почитаю?

— Да, конечно… — Мужик начал заводиться. Еще бы — я отлично понимал, насколько сильно ломаю ему кайф.

Делая вид, что читаю журнал, я принялся изображать осовение, но при этом пялился на женщину. Она начала проявлять беспокойство: заерзала, забрав свою руку из руки мужчины. Я уронил журнал, икнул и сказал:

— Из-звинте, пжалста.

Потом потянулся за журналом, неловко покачнулся и чуть не упал, задев локтем колено женщины. Это было последней каплей. Та немедленно встала.

— Женя, может, в бар спустимся? Я что-то пить очень захотела.

— Да, конечно… — Уходя, Женя бросил на меня испепеляющий взгляд.

Пока я разыгрывал эту клоунаду, появился Кидзуми-сан с давешними телками в блестящих сапожках. Те шли в обнимку, вихляя задами, а за ними семенил Кэнро, как всегда в деловом костюме. Японец был заметно ниже обеих девиц ростом. Цирк!

Сладкая троечка вошла в лифт, и коридор опустел. Такэути наконец оказался в вестибюле.

…Дежурная почувствовала, что она тоже человек, минут через пятнадцать. Едва она скрылась, как мы с Сэйго синхронно поднялись со своих мест и стремительно, но стараясь не шуметь, пронеслись по коридору. Такэути немного опережал меня — глядя на то, как плавно и быстро он бежит, как развеваются его длинные черные волосы, я невольно подумал о некоем демоне. Или злом духе.

Ключ повернулся без особой охоты, с не очень приятным щелчком, но назначение свое он выполнил. Мы оказались за дверью, и я сразу же закрыл номер изнутри. Вторжение прошло успешно.

Переглянувшись, мы принялись за дело согласно разработанной стратегии. Я заглянул в ванную и туалет, а Сэйго проверил шкафы. После этого мы начали делать обыск, стараясь, чтобы не наследить и не посеять в душе Кидзуми необоснованную тревогу — ведь красть у него ценности мы не собирались!

— Хэй! — услышал я приглушенный вопль Сэйго. — Да тут у него целое досье на фирму «Токида»!

Такэути добрался до кейса, который Кидзуми, допустив оплошность, держал незапертым. Я подошел ближе. Сэйго листал бумаги, усеянные вертикальными строчками скорописи. Попались и фотографии, и среди них я вдруг обнаружил знакомый мне снимок — тот самый, или такой же, что показывал мне подполковник Владимир Панайотов!

Сэйго что-то бормотал.

— Что тут? — спросил я.

— Погоди, это все не то, — отмахнулся он. — Нам надо найти совсем другое… Странно, выходит, что этот тип действовал против мафии… Но он явно не полицейский…

Мелькнули дискета, потом — листок из плотной бумаги, на котором я заметил вытисненный знак: две концентрических окружности, а внутри них — пять стилизованных соцветий.

— Саа! — пораженно воскликнул Такэути. — Герб Юкинага! «Настоящим Вам поручается…»

Мне это имя ни о чем не говорило, но Сэйго, похоже, знал, что оно означает, или, во всяком случае, догадывался. Он захлопнул папку с документами, касающимися «Токиды», положил на место лист с гербом и, раскрыв какой-то незапечатанный конверт, извлек оттуда сложенный вчетверо лист бумаги, также исчерченный скорописью. В этот же миг в замочной скважине что-то щелкнуло. Сэйго от неожиданности выронил конверт. Мы переглянулись, и через секунду уже сидели в шкафу, дверцы которого, к счастью, оставались незапертыми. Однажды я уже сиживал в шифоньере одной моей знакомой, когда произошел случай словно бы из анекдота, хотя мне и было тогда не до смеха; хорошо, что подруга умудрилась быстро отправить благоверного в дежурную аптеку, умело сымитировав страшную головную боль и отсутствие анальгетиков в домашней аптечке. Впрочем, происходящее сейчас казалось мне еще менее смешным, нежели тогда.

Хотя бы потому, что вместо одного Кидзуми в номер вошли целых трое.

Я их видел с трудом, глядя в щель: на город к этому часу уже опустились сумерки, но вошедшие не так сильно таились, в отличие от нас: кто-то из них включил бра, и я понял, что в номере японцы — те самые, что тоже проживали в гостинице.

Японцы довольно мирно переговаривались, но тут увидели лежащий на столе дипломат с разверстой пастью, откуда высовывалась папка для бумаг. Тон гостей номера, которых, похоже, звали сюда не настойчивее, чем нас нас с Сэйго, стал озадаченным и даже нервным. Двое из них начали уже покрикивать друг на друга, а третий, быстро им что-то сказав, исчез в ванной. И едва он это сделал, как в комнату ворвался четвертый японец — сам хозяин, Кэнро Кидзуми (или Овари Сэттай, как он зарегистрировался в гостинице). При этом не создавалось впечатление, что он только что выскочил из постели, где кувыркался с девицами: Кэнро по-прежнему был в костюме и при галстуке.

Последовал обмен энергичными фразами. Кидзуми что-то сказал несколько язвительным тоном (потом Такэути объяснил, что девиц Кэнро заказал для отвода глаз, ожидая, что к нему в номер обязательно кто-нибудь из этих типов влезет; щедро заплатил проституткам и велел сидеть тихо, а сам стал караулить в вестибюле… Получалось, что мы с Такэути пробрались в номер как нельзя более вовремя… Что-то он еще сказал про дежурную по этажу, которой вроде бы тоже кто-то заплатил, но толком смысла фразы Сэйго не уловил).

Потом началось такое… Один из незваных гостей засунул руку в карман, но Кидзуми тут же сделал стремительный прыжок, и я только потряс головой: казалось, в реальной жизни невозможно, чтобы «белый воротничок» в очках в один миг превратился в бойца каратэ — один из типов мгновенно улегся на пол.

Кидзуми, сбросив пиджак, отскочил и встал в боевую стойку, делая плавные и короткие движения руками. Один из гостей лежал без движения, второй, видимо, имеющий слабое представление о боевых искусствах родных островов, решил встать в позицию, но даже мне, неспециалисту, было ясно, что Кэнро будет легче легкого расправиться и с ним… Впрочем, где-то ведь находился и третий.

И только я вспомнил о нем, как сзади Кидзуми что-то зашумело, но не успел он развернуться лицом к новой опасности, как на него упала… обычная рыболовная сеть. Впрочем, может быть, и не рыболовная, если подумать о ее теперешнем применении, но то, что самая обычная — точно. Кэнро зарычал, пытаясь избавиться от пут, но оба гостя живо его скрутили. Не прошло и минуты, как Кидзуми-Сэттай лежал на полу, извиваясь как червяк на сковородке. Некоторое время он изрыгал энергичные фразы, видимо, проклятия, но гостям это быстро надоело, и они заткнули ему платком рот. Теперь незадачливый собиратель досье мог только злобно мычать.

Мужчина, бросивший сеть, был, похоже, главным. Он что-то сказал напарнику, а сам скрылся в ванной и пустил воду. Напарник тем временем открыл папку.

— Кио ку мицу, — с издевательским выражением произнес он какую-то фразу. («Совершенно секретно», — перевел мне потом Сэйго.)

Парень так увлекся чтением, что не заметил, как Кэнро освободил из сети сперва одну руку, потом — вторую, и тихо-тихо потянулся за валяющимся на полу конвертом. Взяв его, он почти неслышно умудрился чиркнуть колесиком обычной газовой зажигалки и поднести пламя к конверту. «Гость» опомнился только когда конверт сгорел почти полностью, превратившись в корявый листок черного пепла.

Негромко, но злобно вскрикнув, «гость» подскочил к Кидзуми и схватил его за руку. Но было поздно: легкие клочки пепла уже разлетелись по полу. Появился главарь. Он принялся энергично выражаться, а потом они вдвоем, связав Кидзуми более основательно, посадили его, обмотанного сетью, как кокон, в кресло. К этому моменту стал приходить в себя тот парень, которого Кэнро успел вырубить. Охая и кряхтя, он поднялся, затем подошел к связанному и ударил его по лицу.

Зрелище, когда бьют человека, заведомо неспособного оказать сопротивление, всегда отвратительно. Я даже шевельнулся непроизвольно, но Сэйго тут же схватил меня за локоть. К тому же главарь вдруг оглянулся, и мне показалось, что он уставился прямо на шкаф.

Понимая, что мы попались, я прижался к филенке в темноте шкафа, стараясь по мере способностей дышать тише мыши. Такэути тоже как будто забыл о дыхании. Но нам повезло.

Главарь вытащил из-под куртки пистолет (кажется, наш родной «макаров») и, наставив его на Кидзуми, что-то сказал. Тот только хрипло засмеялся.

Суть последовавшего за этим разговора мне передал Такэути, когда мы получили возможность изъясняться вслух.

— Говори, что было в конверте, — сказал главарь, наставив пушку на Кэнро.

Тот засмеялся и ничего не сказал. Главарь убрал пистолет и пообещал:

— Мы тебя утопим, если ты не станешь отвечать на наши вопросы. В ванне. Слышишь, вода набирается?.. И все будут думать, что это обычное самоубийство.

— Топите, — спокойно сказал Кэнро.

Один из «гостей» потряс папкой с досье на «Токиду»:

— Кому предназначался этот донос?

Кэнро молчал. Тогда слово взял главарь:

— Послушай. Я очень ценю твою выдержку, но подумай о том, что если ты будешь молчать, мы убьем не только тебя, но и… Такие имена, как Рэйко и Санъэмон Итиноками, тебе известны?.. Ну, не дергайся, мы знаем о твоей дочери и твоем сыне, который, несомненно, собирается занять твое место в тайной службе… После того, как ты сдохнешь…

— Тикусё, — с нечеловеческой злобой произнес Кидзуми. (Нечто вроде русского «сволочь», только гораздо грубее, — пояснил Сэйго.)

— Ты можешь догадаться, что смерть их не будет простой. И что они, прежде, чем умрут, узнают о том, как сильно подвел их отец. Если расскажешь, твоих детей никто не тронет. Ты знаешь, что люди из кланов держат свое слово. И при этом куда крепче, чем подобные тебе, кто тоскует по навсегда ушедшим временам сёгуната^[4]… Ну, я жду, знаменосец-хатамото^[5]…

— Тикусё, — повторил Кидзуми. — Спрашивай.

— Имя?

— Сэттай Овари.

— Настоящее имя, забери тебя каппа^[6]!

— Кидзуми Кэнро.

— Боюсь, что наш разговор не состоится. В ванну его! А я сегодня же позвоню в Токио…

— У меня было семнадцать имен. Какое из них настоящее, я не знаю. Просто в определенный момент мне сообщают, как я должен зваться.

— Тебе сообщает об этом лично твой даймё? Или кто-то из его окружения?.. Впрочем, это неважно. Я догадываюсь, что ты ужасно гордишься своим якобы высоким происхождением сёгунского царедворца. Годзилла! Такие, как ты, должны были вымереть больше ста лет назад!

— Я попрошу не оскорблять! — неожиданным басом сказал Кидзуми.

— Хорошо. Кто еще внедрен в наши предприятия?

— Мне известна только фирма «Токида».

— Говори.

— Кроме меня, никто.

— Слово самурая?

— Да.

— Кто такой Такэути Сэйго? (Мой компаньон вздрогнул.)

— Вы об этом должны знать лучше, поскольку не нам, а вам, вернее, самому Токиде понадобился человек со знанием русского языка.

— Кому на стол должно лечь досье о деятельности фирмы «Токида»?

— Я полагаю, в конечном итоге оно дойдет до министерства внутренних дел.

— Оно туда не дойдет… Что лежало в конверте, который ты сжег?

— Доклад моему начальству.

— Лично Юкинаге?

Кидзуми промолчал.

— О чем там шла речь?

— О том же, что и в досье. Только короче.

— Ты пользуешься тем, что мы теперь не сможем его прочесть… Ладно, придется поверить тебе на слово… Теперь так. Слушай меня очень внимательно и отвечай точно. Какой интерес у вашей тайной службы к русскому по имени Маскаев? (Тут пришла очередь вздрагивать мне, потому что бандит произнес мою фамилию на наш, российский манер — ошибиться было невозможно.)

— Этот человек неинтересен службе.

— Спрошу по-другому. Почему ты интересовался текстом, заключенным внутри оказавшегося у него омамори?

— Меня интересуют любые факты и предметы, имеющие отношение к истории Японии.

— Крепкий ты орешек… А теперь самое главное: где искать «Тайё-но Сидзуку»?

Не хочу врать, но то, что бандитам оказалось известным это название, оказалось сильным ударом для Кидзуми.

— Ты удивлен? Мы уже многое знаем. Мы давно это знаем. Наш клан несколько столетий следил за родом Дзётиинов и ждал, когда настанет время. Видимо, оно настало. Что такое «Тодзимэ»? Это название корабля? Местности? Или это чье-то имя?.. Отвечай! Вы тоже следили за Дзётиинами. И вы почему-то засуетились именно в начале тридцатых годов. Только тогда вы опоздали. И я не хочу, чтобы вы опередили нас сегодня.

— Я не знаю, что такое «Тодзимэ», — ответил Кидзуми. — А «Тайё-но Сидзуку» вам все равно не найти. Она может принадлежать либо сёгуну, либо никому.

— Да что ты говоришь!? И «Тайё-но-Сидзуку», и все, что находится вместе с ней, принадлежало клану «Акатацу» еще во времена эры Кэйтё!

— Бред, — уверенно сказал Кидзуми.

В номере повисло молчание.

— Сейчас мы уйдем, — заявил главарь. — Досье на «Токиду» забираем, уж не обессудь. Придется заключить, что ты не выполнил задание. Я повторяю, что твоих детей не тронут… Если ты поднимешь шум не раньше, чем через час.

— Не понял! Вы разве меня не убьете?

— А зачем? Иди и топись сам. Ванна наполнена. И ты отлично знаешь, что если рискнешь вернуться в Токио, тебя просто не поймут. Среди хатамото, наверное, до сих пор нет более страшного греха, чем «потеря лица». Ведь настоящие самураи всегда ставили честь — собственную и даймё — выше жизни своих детей… Прощай, ронин.

С этими словами бандиты удалились, правда, один из них, чуть задержавшись, поднял с пола зажигалку и вложил ее в ладонь Кидзуми. Уходили они, совершенно не таясь. Профессионалы, черт бы их побрал…

Но как ретироваться нам? Я решил положиться на инициативу Сэйго — во-первых, он понял суть разговора, во-вторых, лучше знает характеры соотечественников. Такэути дважды крепко сжал мое запястье — «сиди тихо и жди, когда я скажу, что можно вылезать».

Кидзуми тем временем ловко запалил зажигалку и принялся пережигать капроновые нити, которыми был связан. Не обжечь при этом рук он не мог, но я не услышал ни характерного шипения, ни ругательств. Японец все делал молча.

Освободился он быстро. Нашел на полу очки, надел их, потом свернул злополучную сеть и швырнул ее в угол. Аккуратно поднял пиджак и повесил его на спинку стула. Затем удалился в ванную, откуда донесся характерный звук извлекаемой заглушки, и быстро вернулся в комнату. Достал из кармана пиджака расческу и тщательно причесался, а после этого подтянул галстук и, усевшись за стол, принялся что-то писать.

Я вообразил, что японец, коль скоро приводил себя в порядок, вот-вот удалится из номера и даст нам возможность слинять. Но Кидзуми не торопился. Он написал, вроде бы, обычное письмо, запечатал его в почтовый конверт для международной корреспонденции, а потом достал другой лист бумаги и, держа наготове ручку, закурил и задумался. Думал он минуты три, а потом погасил сигарету и снова заработал ручкой. Отложил ее и, вытащив из кейса какой-то небольшой темный предмет, поднялся из-за стола.

Японец подошел к окну и с минуту глядел в темноту беззвездного владивостокского неба. Потом вдруг присел на корточки, опираясь на пятки, и быстро расстегнул брюки и рубашку. Звонко щелкнул зажатым в руке предметом. Неяркий электрический свет от бра блеснул на выскочившем из рукоятки лезвии ножа, которое было направлено Кидзуми прямо в живот.

Я вдруг понял, что сейчас должно произойти. Но Сэйго по-прежнему не давал сигнал что-либо предпринимать.

Кэнро недрогнувшей рукой резко погрузил лезвие ножа в нижнюю часть своего живота по самую рукоятку и, сделав движение рукой, произвел горизонтальный разрез. Раздавшийся звук был очень похож на тот, с каким на кухне обрабатывают сочный кусок мяса… Затем Кидзуми вынул из себя лезвие, поменял положение руки и вновь вонзив в себя оружие, распорол живот снизу доверху. Все это он делал неспешно, без судорожных движений и вскриков, словно рисовал иероглиф… Только рычащее дыхание, частое и судорожное, доносившееся до меня, говорило о том, что происходит нечто, мягко говоря, неординарное.

Японец сидел вполоборота к шкафу, и я видел, как из вспоротого живота стали вываливаться серые петли кишок. Кровь так и хлынула, мгновенно залив белую рубашку и синие брюки. Кидзуми пронзила длинная судорога, он издал горловой звук, и изо рта его побежала вниз темно-красная струйка. Тело стала сотрясать крупная дрожь, а через пару секунд до меня донесся ужасный запах экскрементов.

— Не вздумай пока выходить, — еле слышно шепнул Такэути. — Этот человек должен умереть, не зная, что мы здесь…

Да, много чего я видел в своей жизни, но вот как японец совершает традиционное самоубийство, этого мне как-то пока не доводилось… И, если честно, я как-то не очень стремился к тому, чтобы увидеть нечто подобное. Интересно, что сказала бы Ленка, живописавшая мне когда-то ритуал сэппуку, доведись ей увидеть такое?

Японец, сделав последнее в своей жизни усилие, справился с прыгающим в его руках ножом и направил его лезвие себе в горло. Одно короткое движение, и то, что еще несколько секунд назад было человеком по имени Кэнро Кидзуми, повалилось на пол рядом с жуткой красно-серой кучей.

…Я не сразу сообразил, что Такэути толкает меня в бок:

— Пора.

Мы покинули свое укрытие, причем я обходил лужу крови так, словно это была разлита ртуть… Мне подумалось, что Такэути сейчас скажет, что пора удирать из номера, но японец, оставаясь странно спокойным, почему-то не спешил.

— Подойди-ка сюда, — негромко позвал он.

Я подошел к столу.

— Видишь, что написано? — Такэути ткнул пальцем в лист бумаги, на котором виднелись три вертикальные строчки иероглифов.

— Я же не понимаю, — шепнул я. — Переведи.

— Охотно. Это хайку — предсмертное стихотворение. Слушай. — И Такэути произнес:

«Солнце в чужих руках,

Холодное сердце спрута.

Нет возвращения из морской пучины.» (rem — прошу выделить как стихотворные строки).

Эти три строки Сэйго прочитал с совершенно непонятным благоговением в голосе.

— Что это значит? — спросил я. Больше всего на свете мне хотелось сейчас оказаться по меньшей мере за километр от гостиницы «Владивосток» и стравить сегодняшний обед в Амурский залив.

— Пока не знаю, — ответил Сэйго. — Но советую запомнить. Самоубийцам перед смертью часто открывается то, что другие бывают не в силах понять.

— Это ясно… Но послушай, я думаю, что если нас здесь застанут, то будет весьма затруднительно объяснить, что мы не имели отношения к смерти этого джентльмена.

— Действительно. Сейчас, погоди… — Такэути прочитал вслух текст на бумажке, прикрывающей международное письмо. — «Прошу не вскрывая отправить». Ага, мы его, конечно, отправим. Только вскрыть, конечно, придется.

— Уходим, Серега, уходим, — поторопил я его.

— Еще один момент. — Сэйго наклонился над трупом, на лице которого все еще нелепо красовались массивные очки, а из горла страшным продолжением галстука торчала окровавленная рукоятка ножа, и, осторожно расстегнув верхнюю часть рубашки, обнажил грудь.

— Зачем это? — почти со страхом тихо спросил я.

— Тихо ты, — отмахнулся Такэути. — Смотрю, кто он…

Я обратил внимание, что на коже мертвеца татуировок нет. Такэути резко запахнул рубашку на трупе.

— Все понятно и все сходится с тем, что я слышал, — произнес Сэйго. — Он не бандит. Не якудза. Но и не просто современный самурай. Я боюсь ошибиться, но этот человек — потомок знаменосцев даймё Юкинага, который так и не смог сохранить звание сёгуна в тысяча шестьсот третьем году.

— Но почему он сделал себе харакири? — шепотом спросил я, с ужасом глядя то на распростертое тело, то на Сэйго, на лице которого была написана странная смесь страха и абсолютно непонятного восхищения.

— Он «потерял лицо», — коротко ответил мой компаньон.

— Не мог он где-нибудь в другом месте кишки себе выпускать, — пробормотал я.

Такэути дернулся, словно его ткнули шилом.

— Будь осторожнее в словах, когда говоришь о человеке, в котором сохранился дух Ямато, — недовольно произнес он. — Тем более о человеке, имевшем мужество умереть таким образом… Не думаю, что мы когда-нибудь решимся последовать его примеру… Да и вообще очень мало кто из современных японцев способен на такое… Уходим. Как бы там ни было, у нас в руках теперь находятся документы, которые мы увели прямо из-под носа у якудза.

Почему-то это сообщение не прибавило мне оптимизма.

Так получилось, что в номере Кидзуми мы провели в общей сложности примерно около часа. Почти половина этого времени ушла на то, чтобы дождаться, когда дежурная по этажу в очередной раз вспомнит о своей человеческой сущности — через щель в двери, которую бандиты оставили незапертой, вахта была видна хорошо. Поскольку дежурной за что-то такое заплатили не мы, то и пришлось потому провести лишнее время в компании с мертвецом. (rem — в этом абзаце я позволил себе отклонить правку).

Рано или поздно кто-то из персонала должен наткнуться на труп, поэтому было решено принять меры предосторожности, которые заключались в том, что мы станем вести себя как нельзя более естественно.

Такэути не ошибся, говоря о «документах» во множественном числе. И дело вовсе не в том письме. Я, признаться, и забыл о дискете, лежавшей в папке, но у Сэйго не было и мысли, чтобы с ней расстаться.

Оказавшись в номере, компаньон сразу же принялся за чтение документов, а я спустился в бар с намерением прикупить бутылку водки; после созерцания харакири четыреста граммов — минимальная доза. Как назло, за одним из столиков оказалась та самая парочка, что торчала недавно на седьмом этаже. Мужчина по имени Женя, похоже, узнал меня, и я тут же вошел в роль и очень нетвердой походкой приблизился к стойке и неуклюже плюхнулся на табурет. Если этот тип меня хорошо запомнил, то, в случае чего, подтвердит, что я еще до восьми часов (то есть, до смерти Кидзуми) уже был на кочерге, а после этого ходил в бар «догоняться». Лучше уж такое псевдоалиби, чем ничего.

Я заглотил пару крепких коктейлей, а потом с бутылкой водки прошествовал к выходу. При этом Женя с мрачным видом следил за мной, очевидно, напряженно думая, как поступить, если я вдруг снова начну говорить ему «из-звините, пжалста»…

Сэйго уже изучил оба письма, вскрыв конверт над кипящим чайником.

— То, что в конверте, адресовано просто на пост-оффис бокс в Токио, до востребования, — сказал Такэути. — Письмо написано явно смысловым кодом, ключ к которому нам не подобрать. Так что лучше всего выполнить волю Кидзуми и просто бросить письмо в почтовый ящик.

Я промолчал, соглашаясь.

— А это, — Сэйго помахал листом из сгоревшего конверта, — действительно донесение. Касающееся фирмы «Токида» вообще и Мотоямы со товарищи в частности, Кидзуми сообщает о том, что Мотояма вымогал у человека по имени Андрей Маскаев некий документ, который раньше принадлежал роду Дзётиинов и представляет особую ценность для господина Юкинага, так как в нем содержится косвенное упоминание о «Тайё-но Сидзуку».

— Есть что-нибудь конкретное?

— Очень немного. Если бы я знал о том, что такое «Тодзимэ»… Кэнро пишет, что омамори с информацией находился в течение трехсот лет «невостребованным» в руках самураев из рода Дзётиинов из-за полной недоступности «Тодзимэ», и что представители династии даймё Юкинага, которым, в свою очередь, традиционно служили Дзётиины, знали, что лучшего места для хранения информации не найти. Получается, за самураями следили и разбойники, но и они из-за того, что это проклятое «Тодзимэ» исчезло, не предпринимали никаких шагов… И вот он пишет, что «Тодзимэ» как бы вернулось! Вернулось в тридцатые годы этого столетия! Да вот только из-за издержек, связанных с милитаризмом, тайная служба тех времен, да и бандиты как-то прошляпили последнего из рода Дзётиинов, и тот погиб в России, правда, позже, чем об этом было объявлено официально… Кидзуми пишет, что текст он читал, но считает, что это сложный шифр, который на месте разгадать не в силах, и полагает, что с ним справятся в Токио. Текст прилагается… Представляешь, Андрей, если бы не этот случай, твое имя мог узнать человек, чей дальний предок несколько дней был японским сёгуном!

В тоне Такэути слышалась скорее ирония, нежели почтительность.

— Может, он и так узнает… — Я вспомнил о разговоре в унагии. — Кидзуми мог, не доверяя бумаге, передать этот же доклад через каких-нибудь агентов из уст в уста.

— Сомнительно. Настолько секретный доклад, что он решил любыми средствами уничтожить письмо, не зная, что сжигает пустой конверт! И такое передавать через третьих лиц?

— Но я отчетливо слышал слово «Тодзимэ»! И свою фамилию! О чем еще могла идти речь, если не об этой же истории с омамори?

— Стоп. Как прозвучала твоя фамилия?

— На японский манер. «Ма-су-кайфу».

— Так она записывается с помощью азбуки. Но любой японец сможет назвать твою фамилию так, как ее произносишь ты. Вспомни, как ее выговаривал этот якудза! Так что, может быть, речь шла вовсе не о тебе… «Ма» и «су» в разном контексте могут означать самые разные вещи, а «кайфу»… — Такэути вдруг крепко задумался.

— Ладно, с «Тодзимэ» придется пока подождать, — сказал я, откупоривая бутылку: мне страшно хотелось выпить. — А вот что такое «Тайё-но Сидзуку»?

— В буквальном переводе — «Капля Солнца».

— Опять какая-то мистика, — проворчал я, наполняя свой стакан. — Ты-то сам выпьешь?

— Конечно. Наливай. Только поменьше, чем себе.

Я стал наливать. Рука у меня дрожала, и с горлышка бутылки несколько капель упали на стол… «Капля Солнца»… «Тодзимэ», которое исчезло почти на триста лет и потом неожиданно вернулось…

— Послушай, Сергей! Если в этой истории все замешано на мистике, может, стоит подумать о суевериях? Вдруг «Тодзимэ» — это название кометы, и определенные действия можно предпринимать, только когда она появляется на небе?

Сэйго проглотил свою водку, сморщившись, жадно запил из горлышка пепси-колой, а потом уставился на меня, словно увидел в первый раз:

— С чего это тебе такая чушь собачья пришла в голову?

Я даже немного обиделся.

— Ты не о том думаешь, — продолжал Сэйго. — Этот покойный Кидзуми, по всей видимости, оставался верным самураем своего хозяина, и его цель — вернуть некий предмет под названием «Капля Солнца» по адресу, то есть, этому Юкинаге лично в руки. Зачем, почему — это нас мало интересует. Гораздо важнее знать, что это за штука и сколько она может стоить.

— Ты полагаешь, что это какая-то драгоценность? — спросил я, вновь приложившись к стакану. Водка мне казалась совершенно безвкусной, но в голове уже появился приятный шум, а в теле — расслабленность.

— Вероятнее всего. И, может быть, удастся доказать, что принадлежит она не кому-нибудь, а тебе.

Да, это могло стать интересным. Вот только если якудза не примутся шинковать потомка самураев в капусту… Или, если не якудза, то «знаменосцы» несостоявшегося сёгуна…

— Что происходит, Сергей? Кто они, эти хатамото? Почему они должны были вымереть и кто такой Юкинага?

Такэути закурил и произнес задумчиво:

— Если я, японец, не всегда понимаю того, что происходит в нашей стране, то что уж говорить об иностранных востоковедах? Еще в девятьсот втором году ваш русский ученый, кажется, по фамилии Шрейдер, называл сословие и традиции самураев «давно отжившими». А тут вторая мировая война, когда древний дух Ямато пережил такой ренессанс… Американцы потом долго кричали, что после сорок пятого года в Японии не осталось ни одного самурая… Но писатель Мисима в семидесятом году доказал, что это не так, прилюдно совершив харакири. И в те же годы отдельные японские офицеры продолжали вести партизанские действия, потому что приказы, полученные ими, никто не отменял… Слыхал про Хиро Оноду? Он тридцать лет после войны продолжал сражаться в одиночку на Филиппинах с якобы существующим врагом. Впрочем, это императорские слуги… Но, видимо, остались люди, чья верность уходит корнями в еще более отдаленное прошлое… Знаешь такую фамилию — Токугава?

— Да, слышал…

— В 1603 году Иэясу Токугава, первый из этой династии, стал сёгуном, фактически узурпировав всю власть в Японии. Он скинул династию Тойотоми, но едва не уступил одному из других претендентов — некоему Хэйхатиро Юкинаге. Я читал, что тот несколько дней все же был сёгуном, хотя есть и обратные тому доказательства. Я не великий знаток японской истории, и мне непонятно, что за тайная служба действует сейчас. Вероятно, фанатики, которых не устроила реставрация императора Мэйзди, когда сёгуны получили по рукам. Возможно, эта организация даже переродилась из какой-нибудь тайной службы времен второй мировой войны… Не знаю.

— Кэмпэйтай?

— Вряд ли. Кэмпэйтай — нечто среднее между жандармерией и контрразведкой. Действовала вполне открыто и была слишком предана императору, чтобы поддерживать безнадежное, особенно в те времена, сопротивление старых феодалов. Разве что токко…

— Как?

— Токко. Тайная полиция. Вот о ней известно куда меньше. И императору она почтение практически не оказывала, подчиняясь Тайному совету, в котором как раз и собрались потомки старой высшей знати. Когда оккупационные власти закрывали деятельность этих организаций, почти все высшие чины токко предпочли сделать харакири. Но, по-моему, можно все-таки допустить, что в настоящее время действуют правопреемники ее сотрудников. Новые хатамото. Да, вот этот Кидзуми, например, порученец Юкинаги. По-моему, в нашем правительстве есть кто-то с такой фамилией. А Кидзуми — его верный самурай… Я даже сейчас не вполне верю, что видел воочию ритуал сэппуку.

— Двум людям не может показаться одно и то же.

— Не может, ты прав… Но, мне кажется, мало кто, по крайней мере, у вас, поверит, что Кидзуми покончил с собой. Будут искать убийц. Вот увидишь.

Я сделал правильно, решив изрядно клюкнуть перед сном, иначе точно бы не уснул. И без того утром приснился кошмар: Кидзуми снова вспарывал живот, а потом вытаскивал из ужасной раны какой-то кровавый сгусток и протягивал его мне со словами: «Возьми, это тодзимэ!».

Проснувшись, я услышал, что Такэути хрипит и жалобно бормочет на родном языке — видимо, и его душили жуткие сновидения.

В окно вползал туманный рассвет, с моря доносились сиплые гудки теплоходов. Уснуть, надо полагать, уже не удастся…

Голова трещала, будто я вчера выпил вдвое больше, чем в действительности. Хотелось встать и пошарить в аптечке, но тут довольно громкий стук в дверь напомнил о последних словах нашей вчерашней беседы. Сэйго мгновенно проснулся, а я крикнул «сейчас», и мы оба быстро оделись.

В номер вошли трое: милиционер в форме капитана, какой-то мужчина в штатском, видимо, тоже сотрудник органов (только из ФСБ, как я узнал впоследствии) и две женщины — знакомая нам дежурная по седьмому этажу и еще одна — элегантная и пожилая, оказавшаяся представителем администрации гостиницы.

Тревогу подняла под утро именно дежурная — может, от скуки, может, еще по какой-то причине она решила пройтись по коридору и обратила внимание на тяжелый запах, доносящийся из номера — дверь мы не заперли, опасаясь потратить лишнее время и оказаться застуканными. Постучав и не услышав ответа, хотя свет бра свидетельствовал о том, что в номере, скорее всего, кто-то есть, она решила заглянуть внутрь.

Не знаю уж, что сообщила она о тех, кто и за что ей заплатил, да и вообще — сочла ли нужным заявлять об этом, но сотрудники органов сразу же пошли по «японскому следу». Впрочем, она при нас с Сэйго повторила, наверное, уже сказанное ею ранее, что именно Такэути она не видела ни разу, в отличие от трех других людей, похожих на азиатов, которые заглядывали на ее этаж; да еще добавила, что помнит меня потому, что я шарахался там пьяный.

То, что я вчера пил, было по мне заметно, и сотрудники, похоже, в этом не усомнились. Правда, когда они спросили, а что я, собственно, делал не на своем этаже, я начал настаивать, что я был только на своем, что могут подтвердить некий мужчина по имени Евгений и его подруга.

С этим Евгением пришлось встретиться чуть позже, и он подтвердил, что видел-таки меня на седьмом этаже; я начал спорить, но тут вмешалась женщина, бывшая вчера с ним, и заявила, что я был настолько пьян, что мог запросто перепутать этажи, и что я вообще часто попадался им на протяжении вечера, будучи в крепком подпитии.

Какое бы отношение ни вызвало у милиционера и эфэсбэшника мое неловкое алиби, от меня они почти сразу же отстали, так же как и от Сэйго. Дело в том, что три таинственных японца ночью неожиданно съехали, причем раньше времени — если судить по тому, сколько они заплатили, то должны были прожить в гостинице еще три дня. Я услышал, как об этом сказала представительница гостиничной администрации, и после этого сотрудники органов, вероятно, решили заняться более подозрительным следом.

И это к лучшему, поскольку сегодня нам с Сэйго предстояло покинуть Владивосток, а следовательно и территорию России.

Судно «Рэттоо-мару» вблизи оказалось отнюдь не таким уж красавцем, каким выглядело издалека. Это был не туристический лайнер, а типичный грузопассажирский теплоход, предназначенный не для комфортабельного путешествия, а для обычного перемещения из пункта «А» в пункт «Б». Конечно, бар-забегаловка и даже кинотеатр тут имелись, да и каюты были вполне удобными, правда, выглядели несколько аскетично.

От Владивостока до порта Отару путь довольно-таки дальний, несмотря на кажущуюся близость Японских островов. И все же, менее двух суток в морском просторе — мелочь по сравнению с нудной многодневной дорогой в тесном поезде.

Мы отошли от причала морского вокзала около восьми вечера, и не успела бухта Золотой Рог раствориться в туманной дымке, как с северо-востока потянул холодный порывистый ветер, по-разбойничьи засвистев в оснастке. Сразу же поднялись волны. Мореходные качества «Рэттоо-мару», как я сразу же понял, оставляли желать лучшего — килевая качка казалась чересчур сильной для судна, работающего на международной линии. Скоро половина пассажиров свалится с симптомами морской болезни, а это значит, что владелец судна не досчитается той части денег, что оставили бы люди в питейных заведениях.

Но японское пароходство не следовало недооценивать — каждому поднявшемуся на борт были выдали специальные таблетки от морской болезни. Я их, разумеется, проигнорировал, а Такэути, несмотря на то, что заглотил сразу три штуки, почувствовал себя скверно, как только теплоход принялся раскачиваться на волнах. Утром ему стало совсем паршиво. Злющий, позеленевший, он валялся на койке и всем своим видом показывал, что желает побыть в одиночестве: не хотел он, чтобы кто-либо видел его в таком состоянии.

Так что я пошел бродить по теплоходу. Сперва вышел на бак, где разрешалось курить без ограничений, но любителей дышать дымом на холодном и сыром ветру что-то не было видно; да и вообще, открытые пространства обеих палуб оказались безлюдными; только пару раз встретил я компании подвыпивших молодых людей — нашу и японскую.

Выпивать мне не очень хотелось, тем более, что бар на японском судне оказался безумно дорогим, поэтому я пообедал в каюте всухомятку, несмотря на стоны Сэйго, а потом отправился в кинозал, где показывали недублированный фильм из жизни обывателей Токио. Сюжет, похоже, был душераздирающим, если судить по тону, каким разговаривали между собой герои картины, но я, что вполне логично, абсолютно ничего не понял.

Время тянулось изнурительно медленно, но все же шло, да и фильм оказался достаточно долгим для того, чтобы придумывать новый способ убиения времени. И все-таки ближе к вечеру ноги сами привели меня в бар — гулять так гулять.

Бар оказался заполненным почти полностью. Японка-барменша, костлявая, но при этом круглолицая, разумеется, ни бельмеса не понимала по-русски, но названия коктейлей во всем мире, наверное, звучат одинаково, да и водка тоже многим известна… Так что стакан «кровавой Мэри» оказался передо мной на стойке довольно скоро. Стоил он куда дороже, чем подобная выпивка во «Владивостоке», но занять себя я больше ничем не мог.

Поглядывая на сноровистую барменшу и рассматривая посетителей, я поймал себя на мысли, что красивых японок, каких мы привыкли видеть на календарях и отчасти в кино, на самом деле не так уж много. Попадались, конечно, среди пассажирок девушки симпатичные… Но не более того.

И все же кое-что заслуживающее внимания я скоро увидел. Одетая в полупрозрачную блузку цвета электрик и черную жилетку, она сидела за столиком недалеко от стойки вполоборота ко мне, и о чем-то беседовала с приятельницей, или кто она там еще… Приятельница казалась так себе, в отличие от собеседницы. Прикинув типоразмер ее фигуры и пышность черных тяжелых волос, я вдруг подумал, что сейчас она обернется, и я увижу лицо, которое в момент перечеркнет уже начавший складываться в голове образ… Вот она повернулась, и я едва не выронил сигарету, осознав, кто сидит за столиком и смотрит на меня как на привидение.

Эта девушка не была японкой. За столиком сидела Лена Кирюшина, которую я, что вполне понятно, никак не ожидал увидеть на борту теплохода, идущего к берегам Японии.

Она, вполне возможно, надеялась на встречу со мной еще меньше, если Танька, конечно, не показала ей мое письмо. Хотя, стоп! Так быстро она вряд ли могла здесь оказаться, потому что, вроде бы, не собиралась никуда ехать… Ничего не понимаю. А если и собиралась, то выехала из Новосибирска раньше, чем могла получить письмо Татьяна — я ведь отправил его с тем расчетом, чтобы она получила мое послание, когда я буду уже в дороге. Очень интересно…

Подойти, заговорить? С ней, которая, будучи приятельницей, вернее, называя вещи своими именами, любовницей мафиози Мотоямы, еще и моей жене пудрила мозги?.. Что привело в конечном итоге к тому, что мы с Таней расстались, а я еще и оказался вынужденным скрываться от бандитов.

Во взгляде Лены, когда безмерное удивление немного утихло, появилось нечто похожее на отвращение… Ну и пусть! Больно нужна она мне, можно подумать!.. Еще и сама подойдет, заговорит… Как бы она сейчас ни относилась ко мне, ни одна женщина не в состоянии проглотить то, что не вызвала интерес у мужчины, пусть даже речь идет именно о нас с ней.

Что и требовалось доказать. Не прошло и десяти минут, как Лена что-то объяснила сидевшей рядом с ней японке и взгромоздилась на табурет рядом со мной.

— Ты даже не пожелал подойти, — с упреком сказала она. Но я понимал, что дело вовсе не в этом.

— Я не думаю, что нам с тобой есть о чем разговаривать, — холодно отозвался я.

— В принципе, я тоже так считаю…

— Значит, ты беспринципная, если разговариваешь…

— Во всяком случае, у меня нет привычки врываться в чужие квартиры и устраивать разборки.

— У меня тоже. Но ты отлично понимаешь, чем это было вызвано.

— Я догадывалась, тем более, что Таня мне кое-что объяснила. Но, если честно, я до сих пор не понимаю, какая муха тебя укусила.

— Это не муха, — сказал я. Все-таки морская качка не вызывала у меня положительных эмоций, да еще водка оказалась термоядерной. — Это целый бультерьер меня цапнул.

— Объясни, — каким-то холодным, даже усталым тоном произнесла Лена. — Мне надоело теряться в догадках.

— Изволь. Начнем с того, что близко знакомый тебе человек по имени Акира Мотояма оказался махровым бандитом, связанным с нашими местными уголовниками, которые дважды вламывались в нашу с Татьяной квартиру.

— Так. Давай все по порядку. Начнем с того, что в слова «близко знакомый» ты вкладываешь слишком конкретный смысл… Я поняла, что тебя смутило. В Токио живет человек по имени Хигаси Кавадзоэ, с которым, если тебя это интересует, я несколько раз спала. Имена «Акира», «Хигаси» и, по-моему, «Сигэру», хоть и звучат совершенно по-разному, но записываются одинаково! И это не просто разные формы произношения, а действительно разные имена. Спроси об этом любого японца или специалиста по их антропонимике.

Я закурил новую сигарету. Если допустить, что Лена не врет, то вся моя стройная цепь рассуждений вот-вот начнет рассыпаться.

— Я не знаю, кто такой в действительности этот Мотояма. Я никогда с ним не встречалась в неслужебной обстановке и знать ничего не знаю о том, с кем в сговоре и каким образом он строил тебе козни, кроме того, что сама слышала от Татьяны.

— А потом, на острове? Скажи честно, кто отвязал и оттолкнул лодку, чтобы я не сумел вернуться в город?

Лена взглянула на меня как на идиота.

— Ты полагаешь, что это произошло так?

— Я не полагаю. Я это знаю. Жаль, что не успел схватить за руку… За руку того, кто позвонил утром в город и что-то сообщил кому надо, и получил потом руководство к действию.

— Да, я звонила. И, если не ошибаюсь, к телефону сразу передо мной ходил Игорь Сорокин. Может, звонил кто-нибудь еще…

— Никто, кроме тебя, в этой компании не знал японского языка. Мотояма не знает русского. С большой натяжкой я допускаю, что у него мог оказаться еще один переводчик, поскольку — повторюсь — Такэути тогда отсутствовал. Но кроме тебя, я не мог заподозрить никого. В том числе и Игоря.

— Но я звонила не Мотояме! — с каким-то отчаянием сказала Лена и я неожиданно увидел слезы в ее глазах.

Поверил ли я? Может быть, частично. Но раз так, то теперь я не знал даже, что и подумать. В любом случае, все мои умозаключения, логичные и понятные, начали понемногу терять «форму». А я продолжал молчать.

— Послушай, — почти с испугом произнесла Лена. — Получается, что ты все это время считал, что я действую против тебя по сговору с японцами?

— А как я еще мог подумать?

— Боже мой, боже мой… — Кирюшина прижала ладони к щекам и несколько раз качнулась на табурете, едва не упав, потому что «Рэттоо-мару» неожиданно завалился на борт сильнее обычного.

— Слушай дальше. В конце этой истории под угрозой оказалась жизнь моего сына. Подобными вещами никто шутить не стал бы. Конечно, в тот раз угрозу могли и сымитировать, но я не рискнул проверять. Что самое интересное, Мотояма знал, сколько копий я снял с документа, и потребовал все, чтобы я никогда не смог их никому предъявить. Возможно, он допускал, что я так и не прочел их, потому что… Ах да, про нас с тобой, если так получается, он не мог знать… Но все равно полагал, что перевести текст для меня будет некому — повторяю, Такэути в то время не было в городе, а среди японистов у меня знакомых нет.

— И ты вообразил, что я, каким-то образом пронюхав о точном количестве копий, побежала докладывать об этом Мотояме? По-моему, у тебя какая-то мания преследования. — В голосе Лены я услышал откровенную горечь. — Таня мне не рассказывала об этих копиях.

— Зато, наверное, докладывала обо всем остальном, что происходило у нас…

— Она мне действительно рассказала про омамори… И потом, уже перед самым моим отъездом, она сообщила мне о том, что написал твой отец…

— Мой отец?

— Да. Я вылетела из Новосибирска позавчера… Значит, письмо пришлодва дня назад. Поскольку на конверте стоял только адрес без указания твоего имени, Татьяна его распечатала… Боже мой, чего только не узнаешь иной раз… И я ведь воображала, что люблю тебя, Андрей. — Последнюю фразу она произнесла с видимым усилием и болью.

Не было в моей жизни ни одного человека, кто удивлял бы меня так, как Лена.

— А теперь я даже и не представляю, что делать. Я не знаю, как мне жить дальше, и все из-за тебя.

— А что я тебе такого сделал?

— Ты? Ты-то как раз и ничего особенного, — снова как-то непонятно заговорила Кирюшина. — А я из-за тебя чуть не сделала ужасную глупость… — Она резко замолчала. — Я очень виновата перед Татьяной. Я извинилась, конечно, за все мои дела… Она слишком хороша для тебя, вот что я могу сказать. Не знаю, зачем ты поехал в Японию, без друзей и не зная языка, поэтому, думаю, назад поедешь скоро, и как только вернешься, тоже попроси у нее прощения. Таня ни в чем не виновата.

Я покачал головой. Я ничего не понимал. Но только сейчас до меня дошло, что Лена заметно нагружена алкоголем.

— А я, наверное, постараюсь остаться там надолго, — вдруг отрешенно заговорила она. — Очень вовремя документы пришли, единственное, в чем мне повезло за последние дни… Замуж за японца выйду, за Хигаси, если он, по крайней мере, не врет мне в своих письмах… Андрей, ну зачем ты вскрыл омамори? Тем более, что он не должен был оказаться у тебя… А, ну да, я же тебе сама и посоветовала его вскрыть… Значит, сама и виновата.

— Кстати, если хочешь знать, именно потому я и еду сейчас в Саппоро… Потому что добрался до заключенного в талисмане секрета.

— Боже мой, если бы ты знал, что написал твой отец… И что потом рассказал мне мой… Ты знаешь, мне потом некоторое время просто жить не хотелось.

— А что же такое?

— Приедешь домой, узнаешь. Я все рассказала Тане. Она теперь все знает, в том числе и то, почему и как омамори оказался у тебя.

Я это знал тоже. И меня больше занимало другое.

— Ладно, Лен. Прости, если я был не прав.

— Да ладно… Можно подумать, мне легче от этого, что ли?

— Только скажи мне одно: как информация о том, что омамори находится у меня, могла дойти до японцев?

— Андрей, пойми меня правильно, я ведь тогда ничего не знала толком… И задала одному из японцев вопрос: кто такой Дзётиин Тамоцу?

— И что же тебе ответили?

— Ничего… Ладно, прости, если тебя чем-то расстроила. Но мне очень плохо сейчас, и от того, что я общаюсь с тобой, лучше не станет…

— Подожди, Лена, один вопрос только. У кого ты об этом спрашивала?

— А у этого… Представителя фирмы «Токида» из побратимской организации. У Сэйго Такэути.

Я возвращался в каюту с самыми серьезными намерениями — пришло время для разговора с «побратимом». Не могу сказать, что я поверил Ленке, которую еще недавно считал виновницей всех моих злоключений, но Такэути я теперь доверял меньше. Ведь если Кирюшина все же не врет, или врет в малой степени, то вполне вероятно, что Такэути просто мелко двурушничает, преследуя неведомые мне цели.

Подобная гипотеза отнюдь не объясняла всего, в частности, того, каким боком Сэйго мог оказаться причастным к вымогательству, раз он находился тогда в воздухе (а с нашими порядками на воздушном флоте надо очень хорошо постараться, чтобы сымитировать прилет из того места, где ты не был), плюс он в таком случае не мог тогда знать о количестве снятых мной копий. Крылась где-то определенная неувязочка.

Дверь в каюту была плотно закрыта, но не на замок: вообще на судах определенных типов во всем мире не разрешается запирать двери кают изнутри на случай бедственных ситуаций, и поэтому я открыл ее без особых помех. И как только оказался внутри, то увидел весьма скверную картину: два типа душили Такэути на полу рядом с койкой. Один из них, всей своей тяжестью сидел на ногах у Сэйго, оттягивая ему руки назад, так, что мой компаньон изогнулся в нелепой позе аллегорической фигуры, подобной тем, какие устанавливались в прежние времена на форштевне судна. Другой, со зверским выражением лица, тянул в разные стороны скрученный жгутом кусок материи, обмотанный вокруг шеи Такэути. По-моему, это делали его соотечественники, но сейчас было не до того, чтобы определять их гражданство. Так же как и думать о степени доверия к компаньону.

Газовик я провез вполне легально, вписав его в таможенную декларацию. Меня предупредили о том, что могут возникнуть проблемы на японском берегу, но я только пожал плечами: если возникнут, будем решать…

Я выдернул «вальтер» из внутреннего кармана куртки, с которым, словно предчувствуя могущие возникнуть ситуации, не расставался, и, лихорадочно вспоминая, что и как надо делать, произвел выстрел прямо в направлении всех троих.

Сделав бабах, я сразу же выскочил из каюты и захлопнул дверь. Изнутри доносились невозможные для человеческих глоток звуки; ничего, Серега, потерпишь, это все-таки лучше, чем навсегда лишиться дыхания…

Через секунду мощный рывок двери внутрь заставил меня выпустить ручку. Один из душителей, держась левой рукой за глаза и хрипло рыча, пытался как можно скорее покинуть каюту. Я врезал ему дважды в подреберье, затем, когда он окончательно согнулся — в основание черепа. Тот рухнул поперек комингса^[7].

Но в этот момент у меня стало ужасно резать глаза и драть в носоглотке: все-таки не зря предупреждают, что палить из газовиков в закрытых помещениях может быть чревато и для самих стреляющих.

Я отбежал в сторону, чихая и кашляя; газовое облако достало меня, но лишь своей периферийной частью. Зато пока оно не рассеется, в каюте делать ничего нельзя.

Следующим оттуда выполз Сэйго. Я вздохнул облегченно — значит, с ним все в порядке.

Мой выстрел привлек внимание: из соседних кают стали высовываться любопытные, в основном, японские, физиономии, и не прошло и трех минут, как по трапу загремели быстрые шаги. В коридоре появились три человека в морской форме, при этом один из них был вооружен пистолетом и, надо думать, отнюдь не газовым пугачом.

— Throw down the weapon! — прорычал он, целясь в меня. Его глаза, и без того узкие от рождения, превратились в смотровые щели танка.

А если я вообще ничего не понимаю по-английски? Японец, видимо, не мог представить себе, что кто-то, пустившись в международное путешествие, может не знать языка международного общения. Но я сразу все понял и уронил газовик на палубу.

— Hands up! — продолжал проверять мои языковые познания человек с пистолетом.

Я поднял руки вверх.

— Face to the wall!

— I don't understand^[8], — решил я включиться в диалог, хотя бы потому что действительно не мог вспомнить, что означает слово «wall». «Потолок», вроде бы…

Но тут двое сопровождающих весьма резко и грубо завернули мне руки за спину. Вооруженный быстро похлопал меня по бокам и что-то сказал своим помощникам. Я почувствовал, что меня отпустили.

— Ит из э гэз ган, — решив, что пора смягчать ситуацию и дальше, произнес я, показывая на валяющийся «вальтер». Похоже, японцы поняли, что я имел в виду, потому что двое из них несколько раз чихнули. С трудом составив еще несколько английских фраз, я попытался объяснить сущность происшедшего.

Тут подошли еще двое, тоже в форме, причем у одного, приземистого и широкого, с громадными лапами, напомнившего мне краба, китель был увешан немалым количеством регалий. Как оказалось, тревога дошла до самого капитана, который пришел разобраться с инцидентом лично.

А спустя полчаса я и Такэути, с красными глазами, опухший, всклокоченный, сидели в капитанской каюте и имели с «первым после бога» беседу. Впрочем, я больше молчал, и лишь иногда отвечал на вопросы, разумеется, через Сэйго.

Капитан Симицу данной ему властью успел арестовать обоих типов, нападавших на моего компаньона. Возможно, он арестовал бы и нас с Сэйго, но пушка у меня действительно оказалась газовой и вполне законной, зато у тех двоих обнаружилось, как я понял, что-то неладное в документах. К моим свидетельским показаниям Симицу отнесся совершенно без эмоций, зато своему соотечественнику он явно сочувствовал. Пообещав нам, что свяжется с полицией Хоккайдо и уже та возьмется за нас вплотную, капитан конфисковал у меня «вальтер» и заявил, что если по нашей вине произойдет еще какой-нибудь инцидент, у него найдется для нас неотапливаемое помещение в трюме. Вернее, в первую очередь, для меня.

Ну о-очень обаятельный человек!

— Я нахожусь в некотором затруднении, — церемонно и задумчиво начал Сэйго, когда мы вернулись в нашу каюту. — Конечно, нельзя не признать, что ты сполна вернул мне свой долг, но, поверь, когда взорвался газовый заряд, мне подумалось, что эти кретины решили применить против меня новое секретное оружие. Я чуть не задохнулся.

Хотя Такэути был не в духе, я вовсе не собирался откладывать в долгий ящик решение ряда определенных вопросов. Но Сэйго опередил, рассказав, что произошло. Он, по его словам, лежал, отдыхая (не иначе, маясь от очередного приступа морской болезни), когда открылась дверь и тут же с треском захлопнулась. Он был уверен, что это вернулся я, хвативший где-то спиртного, однако на него тут же накинулись два незнакомца. Сэйго умудрился извернуться, но борьба на полу быстро закончилась для него полным поражением. И если бы я пришел чуть позже…

— Скорее всего, они ждали, когда я покину каюту, чтобы разделаться со мной на палубе, но никак не могли дождаться. — продолжал рассуждать Сэйго. — А так, я думаю, они выкинули бы меня в иллюминатор. Наверное, друзья Мотоямы и Токиды решили не тянуть до моего возвращения в Саппоро. Списали бы за борт, и дело с концом.

— Повезло, что дверь изнутри невозможно запереть, — сказал я.

— Еще больше повезло, что они не сразу решили навестить меня, как только ты ушел… Тебя же не было несколько часов. Ты нигде не видел их?

— Боюсь, что мне сложно их опознать, нехарактерные у них рожи… Интересно, а капитан мог проверить их на предмет татуировок?

— Ты что думаешь, он враг самому себе? Он еще жить хочет, потому что влезть в дела якудза, даже косвенно — значит подписать себе смертный приговор… Как я уже себе подписал.

Мне подумалось, что и я могу сделать относительно себя столь же обнадеживающее заявление.

— А теперь послушай, Сергей, — начал я. — Знаешь, кого я сейчас встретил?

— Кого?

— Лену Кирюшину из центра «Сибирь-Хоккайдо». Помнишь такую?

— Конечно. Ты ее во многом подозреваешь, кстати. Вообще, любопытная информация. Она тоже едет в Саппоро?

— Если я верно понял ее намек, то в Токио… Не в том дело. Ты же помнишь, из-за чего я начал ее подозревать?

— Кажется, ты что-то говорил о том, что она влезла в доверие к твоей жене, и та наболтала ей много лишнего?

— Не совсем так, но нечто подобное происходило… Когда она тебе рассказала о моем омамори?

— Так… — нимало не смутившись, начал вспоминать Сэйго. — Меня вызвали в Новосибирск в первых числах мая. Десятого я уже был здесь, как раз после того, как произошла у вас в «Коршуне» первая реорганизация, но до того, как было образовано СП…

— Это я помню…

— Мы с тобой были знакомы еще не слишком хорошо, я в основном общался с работниками центра «Сибирь-Хоккайдо»… Я уж не помню, какого числа точно, но про Дзётиина я услышал именно от Кирюшиной во время беседы в «Японском доме».

— Кто-нибудь мог слышать этот разговор?

— Запросто. Сам Годзи Токида находился тогда рядом, ваш Сорокин тут же сидел… Мотоямы не было. Кидзуми не было. Впрочем, они могли узнать об этом от Токиды… Но лично я думаю, что Кэнро обо всем узнал уже после того, как ты приносил омамори в гостиницу «Сибирь». А потом решил проявить любопытство. Текст он ведь явно прочел без ведома Мотоямы. Может быть, Кидзуми работает на кого-то в правительстве двояко: как агент по борьбе с организованной преступностью, и как верный самурай своего господина, интересы которого во многом не изменились аж с семнадцатого века.

— А почему Токиду все это настолько заинтересовало? Или его интересы тоже тянутся из далекого прошлого?

— А почему бы нет? Они с Мотоямой запросто все обсудили и обговорили. К тебе первый раз залезли сразу же после презентации?..

— Да, как раз в ту ночь…

— Трех недель с того момента им могло хватить с лихвой, чтобы все подготовить.

— Тогда получается, что и Токида, и Мотояма, и Кидзуми приехали в Новосибирск, ничего не зная ни обо мне, ни об этом омамори…

— Конечно. А ты разве считал иначе?

Я опять вспомнил Панайотова. Может быть, действительно, господа якудза преследовали совершенно иные цели, устраивая всю эту клоунаду с реорганизацией сорокинской фирмы? А ты, дорогой Андрей Николаевич, вообразил, будто являешься настолько большой шишкой, что ради тебя в Новосибирск понаехала толпа иностранцев, дабы с помощью сложнейшей интриги выманить у тебя текст, который в конечном итоге даже не содержал никакой конкретной информации… Если бы кому-нибудь понадобился твой талисман, его бы давно у тебя украли без пыли и шума, так, что ты и не заметил бы ничего, причем ни Годзи, ни Акира сами даже не подумали бы отрывать свои задницы от насиженных мест в Саппоро.

— Выходит, они, затеяв какую-то производственную аферу, наткнулись на следы Дзётиина совершенно случайно?

— Это вполне логичное объяснение. Именно поэтому получилось столько несуразных ситуаций, которые, вообще-то, совсем не в духе наших мафиози… Но они не приняли во внимание твой характер. Черт возьми, я теперь больше чем уверен, что в тебе есть японская кровь!

Я пожал плечами.

— И получается, что Лена действительно ни при чем? Или почти ни при чем?

— Может быть, и так, — сказал Сэйго.

— Сергей, ты можешь ответить мне еще на один вопрос?

— Я слушаю.

— Ты кто?

— Что это значит?

— Мы с тобой договорились, что не будем врать друг другу. Потому я прошу тебя сказать честно: на кого на самом деле ты работаешь?

— Исключительно на себя. На свой карман.

— Допустим… Тебе известно русское слово «крутой», как его сейчас используют в сленговой речи?

— Конечно.

— Не слишком ли ты крут для простого инженера?

— Я несколько лет прослужил в одном из отрядов сил самообороны, — сказал Сэйго. — Нас там многому учили, вплоть до умения управлять вертолетом. Традиционная энерготерапия, каратэ, само собой. Сначала даже хотел сделать там карьеру, но… Не сложилось. Я вообще невезучий, Андрей. Учился долго, метался от филологии к инжинирингу и обратно. Ни на одной работе не задерживался подолгу, а у нас подобное не принято. Японское общество не любит неудачников… — Сэйго закурил сигарету. — Когда я пришел в побратимскую организацию, то надеялся, что нашел наконец-то подходящую для меня работу. Поездки, общение с иностранцами… Но это в конечном итоге оказалась не работа, а хобби. Тем более, что сейчас у нас в стране непростая экономическая ситуация, и многие организации, подобные нашей, держатся на чистом энтузиазме. Это хорошо для тех, кто богат, а мне пришлось искать еще и занятие, которое дает возможность нормально жить. У меня все-таки двое вот таких… — Такэути показал. — И жена… Словом, проблемы у нее со здоровьем. Нужны деньги. Много денег. А я связался с фирмой «Токида» и, видишь, что из этого вышло. Если наша с тобой затея кончится неудачей, мне придется браться за новую… И так, пока что-то не посветит.

Сэйго замолчал, дымя сигаретой.

Я тоже закурил и уставился взглядом в переборку. Не было у меня оснований не верить Такэути, как ни крути. Но не было и причин считать его слова полной и чистейшей правдой.

Ночью норд-ост стих, а около полудня на горизонте появилась земля, покрытая невысокими горами — остров Хоккайдо. Единственная территория в Японии, имеющая статус губернии. Над заливом Исикару поднимались белесые извивающиеся полосы испарений, грозящие превратиться в густой туман. В конечном итоге так и произошло; «Рэттоо-мару» шел самым малым, то и дело давая пронзительный двойной свисток, а некоторое время спустя капитан приказал застопорить двигатели и отдать якорь — туман превратился в сплошное молоко, а со стороны японского берега доносились такие же тревожные гудки потерявших видимость судов. Над рубкой вращалась антенна радара, но Симицу не стал рисковать; может быть, у него была возможность ненадолго задержаться в пути.

Как я узнал впоследствии, после полудня арестанты удрали из-под стражи, каким-то образом обманув матроса. Капитан бушевал, но было поздно — злоумышленники сумели украсть спасательные пояса и, очевидно, бросились за борт, пока мы стояли в десятке километров от берега.

Я решил напоследок встретиться с Леной Кирюшиной — очень непростое ощущение осталось у меня от нашего вчерашнего разговора. Но, проплутав по судну и едва не заблудившись, я прекратил поиски — не по каютам же шариться! Сойдет погулять в Отару, там и можно будет с ней поговорить.

… Через полтора часа заработали двигатели. Якорная цепь с грохотом и лязгом стала наматываться на шпиль, а потом «Рэттоо-мару» медленно двинулся сквозь начавший редеть туман, который рассеялся, да и то не окончательно, лишь когда теплоход привалился бортом к причальной стенке.

Капитан Симицу не соврал: не успели матросы положить сходни, как на борт поднялись сразу четверо полицейских, рассчитывавших поживиться двумя подозрительными типами. Поскольку арестованных, как я уже говорил, и след простыл, служители порядка вцепились в нас с Такэути.

В Отару на берег сошло не так уж много народу; видимо, основная масса пассажиров ехала в Ниигату. Оно и понятно: судя по рассказам Такэути, Хоккайдо среди жителей средней и южной Японии (вернее, обывателей из тех мест) считается провинцией, малонаселенной и плохо пригодной для проживания из-за относительной суровости климата: еще бы — снег выпадает и морозы почти всю зиму стоят!

Желающих прогуляться было немного. Не увидел я у трапа и Кирюшину. Зато, оглянувшись, заметил на палубе женскую фигурку, довольно высокую для японки. Может, это стояла Лена, не захотевшая продолжения разговора со мной. Как бы то ни было, я чувствовал, что мы оставили, не желая того, друг у друга в душе неприятный осадок.

Итак, двадцать девятого июня в пять часов вечера по местному времени я впервые ступил на родную землю моего деда, барона Киваты Дзётиина. Правда, ступил в сопровождении наряда полиции, что как-то смазало всю торжественность момента.

…Сэйго постоянно проживал не собственно в Саппоро, а в его пригороде (как я для себя определил этот населенный пункт) под названием Исияма. В столице Хоккайдо он до отъезда в Россию трудился в главном офисе «Токиды» и в свободное от основной работы время принимал участие в разных акциях местного отделения побратимской организации.

Поскольку наш приезд был омрачен неприятным инцидентом, в результате которого местные власти сгоряча чуть не выставили меня из страны как «нежелательный элемент», то Сэйго не рискнул ехать домой со мной вместе после того, как нас выпустили из полицейского участка в Отару. К слову говоря, таможенники не зря предупреждали меня, что японская полиция не любит в руках иностранцев оружие, даже газовое: «вальтер» забрали у капитана стражи порядка, и больше я свой пистолет никогда не видел. Конечно, это был типичнейший произвол, но качать права я не имел никакой возможности.

Японский городовой!

Зато к заявлению Такэути, сделанное им в том плане, что он опасается за свою жизнь, полицейские отнеслись куда с меньшей ретивостью. Моему компаньону было велено обратиться в губернский комиссариат в Саппоро, поскольку местное начальство не настолько компетентно в подобных вопросах, чтобы принимать столь специфические заявления. Все же они пообещали, что доложат по инстанции про обстоятельства моего приезда, но я не принял их слова во внимание и, как потом оказалось, совершенно напрасно.

В восьмом часу вечера мы сели на электричку. Несмотря на то, что в вагоне, кроме меня, не было ни одного человека с европейской физиономией, японцы не обращали на мою персону ни малейшего внимания. Сэйго угрюмо молчал, а я размышлял о том, как могла бы повернуться жизнь, если бы мой дед не отправился на войну или сумел вернуться в Японию и завести здесь семью. Могли бы тогда все эти люди, которые окружали меня сейчас, оказаться моими соотечественниками, или я все равно бы родился в шкуре россиянина, вернее, тогда еще советского?

Сейчас я чувствовал себя не очень уютно. За границей мне уже приходилось бывать, но на рынках Маньчжурии и Чугучака не возникало подобного ощущения, может быть, потому что вокруг терлись такие же как я «челноки», да и китайцы-торговцы, уже справившиеся с непривычным для них произношением, вовсю кричали: «Эй, корефана, корефана! Падаходи, бери курка кайфовый!» А сейчас происходило иначе — только тут, в Японии, я почувствовал, что оказался в чужой стране, сиречь «за бугром». Причем отнюдь не в составе туристической или торговой группы, не для работы в какой-нибудь организации, а по приглашению японского авантюриста, о котором я далеко не все знаю, и чья жизнь находится под угрозой… А если и моя? Ведь возможно, что эти двое душителей уже сидят на квартире у местного бандюги и рассказывают о том, что задание помешал выполнить какой-то русский, едущий на Хоккайдо вместе с Такэути и неизвестно зачем?

Как бы там ни было, к Сэйго домой ехать сейчас нельзя — мы рисковали нарваться на засаду. Устраивать меня в гостиницу тоже было чревато: долго ли «знающим людям» вычислить типа, который лезет не в свои дела.

… Минут через сорок поезд замедлил ход, и в сумерках, начавших опускаться на город, засверкали огни Саппоро.

Город несколько удивил меня. В фильмах и всякого рода видеохрониках про японские города я привык видеть высоченные небоскребы, широкие многоярусные автобаны и прочие атрибуты современных зарубежных мегаполисов. Саппоро был несколько иным. Он казался удивительно похожим на крупные сибирские города с их не чрезмерно широкими улицами и умеренной высоты домами (правда, пресловутых панельных зданий тут что-то не наблюдалось). Тем не менее столица Хоккайдо была отнюдь не маленькой — все же полтора миллиона человек, насколько я знал, проживают в этом населенном пункте.

Ход поезда стал совсем тихим, и в окне появилось здание вокзала. Почти все пассажиры уже поднялись со своих мест, но Сэйго не спешил.

— Домой ехать нельзя, — сказал он. — Поедем к парку Накадзима, это не очень далеко отсюда. Там находится офис нашей побратимской организации… — Такэути взглянул на часы. — Сейчас там, скорее всего, никого может не оказаться, но мы зайдем в православную миссию. Тебе в любом случае придется где-то ночевать, а другого места я что-то не могу предложить. Я там никого не знаю, но настоятель должен говорить по-русски. Думаю, с ним мы сможем найти общий язык… Ты верующий?

— Скорее нет, чем да.

— Впрочем, это неважно.

— А ты? Где ты будешь ночевать?

— Попробую в офисе организации… Если не получится, покатаюсь в поезде. Но тебе не предлагаю составить компанию — ты все же слишком заметная фигура здесь. Пойдут потом слухи, что приезжий европеец странно себя ведет.

Офис, как и следовало ожидать, оказался закрытым, мы прошли немного вглубь квартала и оказались у невысокого забора, окружающего странного вида здание — пагоду с тускло блестящим куполом, увенчанным восьмиконечным крестом. Над двустворчатой дверью в заборе красовалась некая фраза, выполненная старославянской вязью, но я, как ни старался, не смог прочесть ни слова.

Такэути нажал кнопку звонка. Ждать пришлось долго, но наконец недовольный и скрипучий старческий голос спросил, что нам нужно. Сэйго что-то ответил, и тогда в двери открылось окошко, в котором появилась физиономия обладателя скрипучего голоса.

— Здесь русский, — сказал Такэути на моем родном языке. — Православный. Он просит разрешения переночевать в храме.

Оказалось, что главный священник местной церкви (а это и оказался настоятель собора Пресвятой богородицы) практически не говорит на современном русском языке, а изъясняется на чудовищной смеси старославянского и японского. К счастью, поп это понимал сам. Поэтому, обратился он к Сэйго, если у православного человека из России возникли проблемы, не будет ли уважаемый Такэути-сан так любезен задержаться и взвалить на себя функции толмача?

Такэути-сан согласился, и мы вошли в церковный двор. Настоятель оказался весьма пожилым человеком с типично японской физиономией, при этом куда более узкоглазой, чем мне приходилось видеть у кого-либо еще. Редкая седая борода ассоциировалась с престарелыми китайскими мандаринами, а поскольку этот человек был облачен в рясу православного попа с громадным крестом на животе, то — могу поклясться — более несуразной личности мне никогда не приходилось видеть.

Настоятеля, как оказалось, звали отец Серафим, в миру же он носил почти непроизносимое имя Хэйдзиро Ханокидзава. После недолгих переговоров поп согласился приютить меня на несколько дней и, поняв намек Такэути, молчать о появлении в церкви русского. От денег он отказался и заявил, что помощь «постояльца» на кухне при трапезной устроит его как нельзя больше.

Сэйго собрался уходить.

— Когда тебя ждать? — спросил я.

— Завтра во второй половине дня. Если я останусь жив.

Такэути говорил об этом таким будничным и почти равнодушным тоном, каким бы сказал, например: «если я успею на поезд». Я мог бы усомниться в его искренности, но теперь, узнав много нового о японцах вообще и о Сэйго в частности, только подумал о том, что самурайский дух сохранился и в Такэути, неважно, ощущает мой компаньон это или нет.

— Я собираюсь все же зайти в полицейское управление, — продолжал между тем Сэйго. — Если там ничего не добьюсь, найму частного детектива. Потом разберусь с «Токидой» и узнаю, что происходит у меня дома… Ну, и конечно, буду искать сведения об этом самом «Тодзимэ».

— Спросишь у коллег из твоей побратимской фирмы?

— Еще чего! И так слишком много людей рыщет вокруг.

… Настоятель поручил мне начистить небольших размеров чан с рыбой. Я оказался в стране, в которую ездят, чтобы приобщаться к новинкам прогресса или к проявлениям экзотики, а что я тут делаю? Чищу ножом церковную рыбу под присмотром православного попа! Рассказать кому — не поверят, скажут, приснилось это тебе, Маскаев.

Священник оказался дедом нудным — он почти все время стоял у меня над душой. Его можно было понять — видимо, я показался ему ужасно подозрительным типом, за которым следует постоянно приглядывать. Мне чертовски хотелось курить, но я понимал, что подобное здесь не одобряется. И вообще, я, наверное, вел себя странно для верующего христианина: входя в помещение, где находятся изображения святых (иконы располагались в устроенных типично по-японски нишах — токонома), надо осенять себя крестом, а я все никак не мог вспомнить всю последовательность движений при совершении этого действа.

Японский бог…

Новый день начался с сюрприза: когда я пытался улучить момент, чтобы выйти из-под перманентного контроля со стороны церковного персонала (кроме настоятеля, тут еще были два дьяка, да три послушника) и перекурить, в трапезную вошла довольно молодая и на редкость симпатичная японка, но, конечно, не девочка с календаря. Она, скорее всего, не являлась прихожанкой, поскольку к христианским иконам относилась так же индифферентно, как и я, но низко поклонилась отцу Серафиму и о чем-то заговорила с ним.

Потом выяснилось, что эта женщина — дальняя родственница настоятеля, внучатая племянница или что-то в этом роде. Она немного понимала по-русски, и поэтому настоятель позвонил ей и попросил приехать помочь, благо девушка находилась в очередном (и весьма коротком, по нашим представлениям) отпуске. Звали ее Юмико Амарино.

С помощью родственницы настоятель допросил меня самостоятельно и, когда мой рассказ совпал с теми данными, что назвал Такэути, успокоился; легенда была давно нами продумана. Юмико говорила по-русски так скверно, что я почти ничего не понимал и то и дело переспрашивал.

Молодой женщине или девушке на вид казалось двадцать с изрядным хвостиком, правда, у японок бывает трудно определить возраст. Внешность у нее была вполне стандартной для азиатки — узкие черные глаза, длинные прямые волосы, желтоватая кожа. Впрочем, овал лица показался мне очень даже приятным, также как и фигура, подчеркнутая облегающим платьем цвета хаки в псевдомилитаристском стиле.

Несмотря на то, что разговаривала она со мной вполне корректно, я понял, что ее вежливость очень даже напускная. Девушка смотрела на меня холодно и почти не улыбалась, что по местным понятиям равносильно выражению неприязни. Меня это слегка задело, и когда наша беседа подходила к концу, я рискнул спросить:

— Вы, случайно, не из японско-русской побратимской организации?

— Нет. — Ответ был тверд, а по тону выходило: «Как тебе в голову могла прийти такая глупость?»

— Вы хорошо говорите по-русски, — решил сделать я комплимент.

Юмико улыбнулась, вернее, лишь приподняла уголки губ, и церемонно поклонилась. Явно происходило что-то не то. Собравшись уходить, она приподнялась с жесткой скамьи (а ведь у нее просто чудесные бедра, Маскаев!), и я тогда сделал отчаянный ход:

— Может быть, Юмико не очень приятно разговаривать со мной?

Я слышал, что подобное обращение в третьем лице японцы ценят, когда звучит оно в устах иностранцев. Так произошло и сейчас.

— Я не большой любить русский, — недвусмысленно произнесла девушка все тем же корректным тоном. (А ведь сейчас она уйдет, Маскаев…)

— А вы знаете, что у меня дед — японец? — вдруг что-то толкнуло спросить меня.

Кажется, Юмико заинтересовалась.

— Но ведь вы приехать из Россия?

— Да. Мой дед — летчик. Он попал в плен во время войны.

— Это интересно, — сказала Юмико.

Зато настоятель забеспокоился. Его взгляд перебегал с Юмико на меня и обратно, а потом он резко что-то спросил. Девушка ему ответила, и с полминуты родственники о чем-то беседовали. Потом отец Серафим спохватился, посмотрел на часы и ретировался — начиналась заутреня. Следом за ним вышли сидевшие в трапезной послушники.

Мы остались вдвоем. Юмико, вроде, совсем забыла, что собиралась уходить — ей действительно стало интересно. Да и понимала она неплохо, даром что говорила через пень колоду. Ну что ж — не всем японцам говорить, как Такэути. Удивительно, что здесь вообще кто-то знает русский, тем более, эта женщина, при такой нелюбви к представителям близрасположенной державы.

Я рассказал ей историю Киваты Дзётиина, хотя, что вполне понятно, подробности наших с Такэути приключений оставил «за кадром». И поинтересовался, где Юмико училась русскому языку. И вот что выяснилось.

Внучатая племянница православного настоятеля, в отличие от него, не пылала любовью ни к основной русской религии, ни вообще к чему-либо российскому. Подобная неприязнь, как я понял, находилась где-то на уровне эмоций, поскольку лично против русских Юмико ничего не могла иметь: ее предки не воевали с Советским Союзом, но один из ее дедушек тоже был в те времена летчиком, правда, морским, и гвоздил американцев, которые его однажды подбили и сделали инвалидом, а потом доконали в хиросимском госпитале шестого августа сорок пятого. Так что мне повезло, что приехал я не из Соединенных Штатов — по сравнению с тем чувством, что Юмико питала к американцам, к моим соотечественникам она относилась прямо-таки с нежностью. Но русским языком ей пришлось заняться исключительно по служебной необходимости: работая в какой-то организации при администрации Хоккайдо, Юмико в составе отдельной группы специалистов изучала изменение береговой линии островов, территориально принадлежащих к губернии, а когда возникли проблемы с демаркацией и даже прибыла делегация из России, начальство выбрало почему-то именно Юмико, дав указание изучить наиболее употребительные русские слова и выражения по экспресс-методу. При этом требовалось, в основном, умение понимать чужой разговор. Юмико не стала развивать мысль дальше, но я смекнул, в чем дело: представитель губернатора явно не верил русским и хотел знать, о чем они говорят, когда думают, что если рядом с ними нет официального переводчика, то никто их и не понимает.

Но про это я уже слушал краем уха: молодая женщина мне нравилась все больше, и в голове зашевелились определенные мысли. Еще бы — столько времени без женщины, а я, надо признать, за несколько лет нашей совместной жизни с Татьяной порядком отвык от подобных перерывов.

Юмико, по-моему, была не прочь продолжить знакомство. Правда, когда я заикнулся насчет номера ее телефона, японка отказалась мне его назвать. Может, это у них не принято, может, еще какие тому причины, но, в конечном итоге, мы договорились, что как только я выберусь с территории миссии, то пришлю ей сообщение по электронной почте на адрес их организации.

Она не стала спрашивать «зачем», и это настраивало на определенные мысли. Мы тепло попрощались, а потом я, спрятавшись во внутреннем дворике, устроил-таки себе перекур. Грех, конечно, но что поделать…

Сэйго пришел примерно в два часа. Грустный. Но зато оказалось, что наши тревоги в большинстве своем напрасны. Во-первых, в полицейском управлении у него приняли заявление и пообещали, что примут все меры. Тем не менее, зная неповоротливость бюрократической системы, Такэути решил подстраховаться в частном охранно-сыскном бюро и нанял человека, который бы обеспечил ему безопасность, когда он сделает визит домой и в фирму «Токида» (эти расходы он не стал засчитывать в мою долю). Что касается трофейной дискеты, то на ней оказалась примерно та же информация о деятельности «Токиды», что забрали бандиты из папки Кидзуми, в том числе и о ее деятельности на территории России. Предположения Панайотова были верны — господа якудза действительно собрались приступить (или уже приступили) к производству синтетических наркотиков типа «экстази». Сэйго на всякий случай сделал две копии с дискеты; одну оставил у себя, другую — дал мне, а оригинал, по его словам, положил в банк.

Никакими засадами и прочими неожиданными неприятностями нигде не пахло. Настроение у Такэути испортилось, в основном, из-за того, что у жены за время отсутствия Сэйго серьезно ухудшилось состояние здоровья (я так и не понял, что с ней, но лишних вопросов задавать не стал). В «Токиде» Сэйго вежливо уведомили, что в его услугах фирма более не нуждается и, выдав расчет и документы, пожелали успеха в скорейшем трудоустройстве.

— В Исияме есть возможность снять недорогую комнату, — сказал Сэйго. — Здесь, в Саппоро, тебе денег хватит на три дня, а я не уверен в том, что мы так быстро сделаем наше дело.

Признаться, я тоже на это не надеялся. Я с некоторых пор вообще перестал рассчитывать на то, что из нашей авантюры может выйти хоть что-то путное. Мы поблагодарили отца Серафима за гостеприимство (от денег он опять твердо отказался, но заявил, что если мы пожертвуем определенную сумму, переведя ее на счет миссии в банке, он будет нам за это весьма признателен).

Словом, примерно сутки спустя я наконец обрел нечто вроде свободы передвижения. Мы с Сэйго не стали посещать офис побратимской организации (еще не хватало мозолить язык, рассказывая местным русофилам о моих приключениях!), а направились прямиком в университет, где Сэйго надеялся встретить старых знакомых и получить у них несколько справок относительно дальнейших поисков.

Нельзя сказать, что это было наивным или же просто неудачным шагом: кое-что Такэути нашел почти сразу же. И не что-нибудь, а упоминание о самурае Тамоцу Дзётиине, проживавшем на Хонсю в начале 17 века. Оказывается, какой-то неведомый нам исследователь по имени Тинами Юдзумори несколько лет тому назад добрался до данных, которые позднее таинственным образом исчезли с сервера информационной сети. Этот исследователь написал монографию о социальном положении разных слоев японского общества тех времен, а посему коснулся одного из моих далеких предков лишь походя, используя его как характерный пример представителя своего сословия. Отмечалось, что сроду не ходивший по морю самурай, как только получил приказ от своего господина пуститься в плавание, без колебаний нанял корабль с командой и отправился в некую экспедицию, из которой не вернулся.

— Он знал, что не вернется, — заметил Такэути. — Или, по крайней мере, догадывался. Во всяком случае, он уже был запрограммирован на то, чтобы отдать жизнь за своего даймё в этой экспедиции.

— Почему ты так решил?

— Омамори. Наверняка он оставил его дома.

— Тебе не кажется, что в нашей истории запахло морем, Сергей?

— Кажется.

— Я вспомнил хайку Кидзуми. Почему он упомянул «морскую пучину» и «сердце спрута»?

— Ну, «сердце спрута» — это типичная метафора. Но, вероятно, он что-то знал… Надо найти автора монографии. И как можно скорее. Пока на него не вышли бандиты.

— Или коллеги Кидзуми.

— Сложно сказать, насколько опасны методы работы этого тайного общества, — заметил Сэйго. — Но если в дело вмешаются якудза, то они следов не оставят…

— Кстати, а что ты думаешь о тех двоих?

— Или они не доплыли до родных берегов, что, в общем-то, маловероятно, — море, конечно, не особенно теплое, но и далеко не ледяное, а матросские спасательные жилеты — вещь надежная, или… Скорее всего, кто-то просто отменил приказ.

— Почему?

— Спроси лучше у них, — посоветовал Сэйго и негромко засмеялся. Если бы мы сидели не в университетской читальне, он, наверное, захохотал бы громче.

Комнату в Исияме для меня нам удалось найти без особых хлопот. Это было довольно тесное помещение в типично японском доме со сдвижными дверями-стенками, выполненными в виде деревянных рам, затянутых плотной бумагой. Назывались эти предметы интерьера «сёдзи», и они вызвали у меня некоторое опасение на предмет общей безопасности — мало ли, кто окажется у меня в соседях. Сэйго только хмыкнул:

— Это на Хонсю в таком доме, да еще в крупном городе никакой идиот жить не будет — в тех краях на хулиганов никакой управы нет. А здесь места тихие. К тому же якудзу, — он понизил голос, — и стальные стенки не остановят. Самое главное, что этому дому не страшно даже восьмибалльное землетрясение.

— А что, здесь часто трясет?

— Хоккайдо — как раз не очень. Но землетрясения — вещь непредсказуемая.

Стоимость семи квадратных метров в сутки составляла одну тысячу иен, что в пересчете на доллары — меньше десятки. По сравнению с любой гостиницей в Саппоро, где пришлось бы отваливать примерно по сто баксов ежедневно, баснословно дешево, а комфорт… Ну что ж, японцы только в этом столетии стали пользоваться столами и кроватями, да и то не все, а раньше ведь не жаловались. Чем я хуже своих предков?

На автора монографии о социальном положении японцев семнадцатого века Такэути вышел уже назавтра, по его словам, даже не выходя из дома. Несколько звонков в родную альма-матер решили дело. Пришлось, правда, немного помистифицировать собеседников, но телефон господина Тинами Юдзумори он узнал быстро, а его переговоры с пожилым профессором университета в конечном итоге привели к тому, что тот согласился принять визитеров у себя на кафедре в конце рабочего дня, в семнадцать тридцать, и уделить нам полчаса, но ни минутой больше.

— Раз он сказал, что уделит полчаса, то именно столько и будет продолжаться беседа. Если мы не опоздаем. Если опоздаем, то он все равно выставит нас ровно в шесть. Знаю я этих профессоров старой школы — бОльших педантов не сыскать среди любых других представителей нашей нации.

Конечно, Сэйго и сам был педантом до мозга костей. Расходы пополам — это условие соблюдалось строго. Разумеется, за комнату платил только я, гонорар сыщику — только Сэйго, зато на заправке за бензин пришлось частично раскошеливаться мне — я бы и позабыл, да Такэути напомнил. Он вывел из гаража свою «мазду-фэмилию», каких и в Новосибирске полно, только более старых, и теперь вальяжно восседал за рулем с сигаретой в зубах, когда мы ехали к профессору в Саппоро. Конечно, излишне говорить, что если бы Сэйго ехал по каким-нибудь делам, не относящимся к нашей авантюре, то не стал бы требовать оплаты горючего пополам.

Но до того, как посетить Юдзумори, я наведался в ближайший пост-офис и отправил на компьютер в администрации губернии короткое послание по-английски. Сэйго, когда узнал, что я познакомился с женщиной, к которой у меня возник определенный интерес, поморщился и посоветовал молчать не только о нашем деле, но и вообще не упоминать фамилию «Дзётиин». Я пообещал этого не делать, но мой компаньон, похоже, не очень-то мне поверил.

Не знаю, насколько ревностным последователем старых традиций был профессор Юдзумори, но он отнюдь не гнушался технических новшеств. Его маленький кабинет рядом с помещением кафедры был битком набит книгами, а на рабочем столе стоял компьютер с кучей периферийных устройств, с которым хозяин, надо полагать, должен был уметь обращаться. Самому Тинами, облаченному в темно-серый европейский костюм, было лет шестьдесят пять, выглядел профессор весьма неплохо для своего возраста и держался очень серьезно и корректно, не выражая никаких эмоций. Что он думал о нашем визите — одному лишь японскому богу известно.

Войдя в кабинет, Сэйго отвесил профессору поклон, я, разумеется, тоже. Мы удостоились вежливого кивка со стороны Юдзумори и получили приглашение садиться. Господин профессор, очевидно, дорожил своим временем, а потому не стал отвлекаться на церемонии и сразу же заговорил о деле.

— Если я вас правильно понял, — начал он, — вы интересуетесь династией Дзётиинов?

— Да, сэнсэй, — ответил Такэути, который потом подробно передал мне ход беседы. — В частности, человеком по имени Тамоцу.

— Не угодно ли ответить, какой интерес может быть к самураям у этого русского?

— Этот человек интересуется нашей культурой и историей. Более того, он может опровергнуть некоторые данные, касающиеся последнего представителя рода Дзётиинов, летчика Киваты, который на самом деле не погиб в 1939 году, а прожил в России до сорок пятого.

— Новая история — не моя область знаний, — заметил Юдзумори. — Но я готов вас выслушать.

Сэйго рассказал профессору историю Киваты и даже вручил ему ксерокопии документов из хабаровского краевого архива, которые догадался прихватить с собой. Разумеется, про то, какое отношение ко всему этому на самом деле имею я, он не сказал ни слова. Но о том, что последний Дзётиин оставил в Советском Союзе потомка, что не дало угаснуть древнему роду, упомянул.

— Если сейчас в России живет человек, который сумеет доказать, что он — наследник самураев, то у него не возникнет больших проблем с получением японского гражданства, — сказал Юдзумори.

— «Принцип крови»?

— Да. Известный эдикт императора о том, что все рожденные за рубежом люди японских родителей автоматически становятся японскими подданными, де-юре может считаться утратившим силу. Но де-факто он еще работает. Другое дело, сможет ли человек, утративший за несколько поколений духовную связь с родиной предков, стать настоящим японцем? Если вы хотите знать мое мнение, то — однозначно — нет.

Такэути вежливо промолчал. Профессор продолжил:

— Я должен быть вам благодарным за эти документы. Конечно, я не понимаю по-русски, но за переводом их дело не станет… Что вы хотите за них?

— Только информацию, сэнсэй.

— Спрашивайте, Такэути-сан.

— Нам бы хотелось подробнее узнать об упомянутой вами морской экспедиции Тамоцу Дзётиина.

— Извольте. Тамоцу Дзётиин был отправлен в экспедицию на северное побережье Хоккайдо своим даймё Хэйхатиро Юкинага вот с какой целью. В четвертом году эры Кэйтё, то есть, в тысяча шестисотом, пират по имени Танаэмон ограбил и потопил корабль с грузом золота — собранным чиновниками сёгуната налогом в южных провинциях страны. Официальные летописи умалчивают о том, кто именно понес ответственность за гибель корабля и пропажу груза. Но Юкинага, потерявший возможность оставаться сёгуном, впоследствии присягнул на верность великому Токугаве, который был, кстати, его злейший враг, и поручил организацию карательной экспедиции своему буси Дзётиину по причине того, что воин оказался зятем того пирата Танаэмона. Предыстория такова: овдовевший, но имеющий сына самурай Тамоцу Дзётиин спустя тринадцать лет взял дочь пирата себе в жены, не зная, кем в действительности является его тесть. Как он об этом узнал потом, и какие были обстоятельства — история умалчивает. Но, стремясь искупить вину, самурай сам явился к своему даймё и изъявил желание убить пирата и вернуть имущество сёгуна. Что произошло потом — сказать трудно, но самурай домой не вернулся. Погиб ли он в сражении, совершил ли харакири по причине невозможности одолеть пирата или найти груз — неизвестно… Но и золото во дворец сёгуна не вернулось. Вот такая история, довольно правдоподобная и, я думаю, действительно произошедшая именно так, как об этом говорят летописи… Если отбросить шелуху домыслов.

— А были и домыслы?

— А как же без них? Все штатные летописцы у даймё не могли обойтись без преувеличений. Были и опровержения. Так, есть версия, согласно которой Юкинага лишь на словах поклялся Токугаве в верности, а на самом деле рассчитывал заполучить золото, принадлежащее свергнутой династии Тойотоми, набрать наемников и дать Токугаве бой, с тем, чтобы, разумеется, занять его место. Кстати, эта версия претендует на истину. Я точно не помню всего вздора, содержащегося в первоисточнике, но там говорилось о том, что не столько в золоте было дело, сколько в некоей гигантской жемчужине под названием «Тайё-но Сидзуку»…

— «Капля Солнца»?!

— Да. Легенда гласит, что нашли ее близ Окинавы, и что обладала она якобы магическими свойствами. К слову говоря, если подобное чудо действительно существовало, то на него стоило бы посмотреть! Эта жемчужина была неправдоподобно громадной — в летописи говорится, что будто со сливу средних размеров. Ну, а поскольку такая крупная жемчужина не может быть нормальной шарообразной формы, то она и стала похожа на каплю, за что и получила свое название. Да и цвет ее был редкостным — оранжево-красным.

— Потрясающе, — сказал Такэути. — А еще какие-нибудь подробности вам не запомнились?

— Послушайте, Такэути-сан. Я ученый, а не сказочник. Единственное, что я вам могу посоветовать — это обратиться к первоисточнику. Если мне не изменяет память, то интересующая вас летопись была опубликована в историческом журнале «Рэкиси токухон» году этак в шестьдесят втором-шестьдесят четвертом. Думаю, вернее будет, если вы обратитесь в библиотеку университета, чем в Интернет.

— Скажите, сэнсэй, а такое название, как «Тодзимэ» вам что-нибудь говорит?

— Нет, — коротко и недвусмысленно ответил Юдзумори.

— «Рэкиси Токухон» — довольно известный журнал, — сказал Такэути, когда мы возвращались в Исияму от профессора. — Если бы в нем было что-то конкретное, господа якудза и господа хатамото не суетились бы в поисках черной кошки в темной комнате.

— Надо было спросить, неужели хатамото как таковые до сих пор существуют?

— Помнишь герб на поручении Кидзуми? Это герб тех самых даймё Юкинага, которым верно служили твои предки, Андрей. И предки Кидзуми — тоже. Даже мне удивительно, что весь этот антураж сохранился до сего времени.

— И плюс ритуалы, — сказал я, опять вспомнив харакири Кэнро в гостинице. — Странно, что у этих потомственных князей до сих пор в ближайших советниках остаются потомки именно тех самураев. И при этом в таких доблестных советниках. Кстати, я слышал, что сёгуны лишь формально подчинялись императору даже в древности, а на деле вертели им как хотели.

Сэйго усмехнулся.

— Хорошо, что эту гипотезу не услышал наш дорогой профессор. Его бы кондрашка хватила.

— Погоди, он же сам говорил: «великий Токугава»…

— Нет, Андрей, те европейские японисты, которые так полагают, относятся к японской истории так же объективистски, как и к своей собственной. Это неверный и несправедливый подход. Хвост не умеет вертеть собакой. Но умная собака может притвориться, что это действительно так, если ей подобное вдруг понадобится. Но и это не совсем точная аналогия. Кое-кто считает так: японский император — Сын Неба, ну и пусть и занимается своими небесными делами, а все земное оставит его верным слугам, которые в этом разбираются лучше… И, тем не менее, всегда готовы умереть за своего микадо, если понадобится.

— Ты хочешь сказать, что японское высшее общество лишь притворяется, что следует всем переменам, которые происходят вокруг?

— В 1871 году император лишь одним своим эдиктом заставил всех даймё бросить поместья и самураев, с тем, чтобы они навсегда поселились в Токио и жили на положении обычных японских граждан. В какой еще стране могло произойти такое? И, при этом, если вспомнить взаимоотношения самураев и их сюзеренов, логично было бы предположить массовую вспышку ритуальных самоубийств по всей Японии. А ведь такого не происходило. Какой вывод?

Я пожал плечами:

— Лучше подумать, с какой целью все это было сделано.

— Япония тогда открыла себя миру, — сказал Такэути, отчаянно пытаясь двигаться со скоростью хотя бы двадцати километров в час в громадной пробке, где мы имели несчастье застрять. — А теперь вспомни, как поступали так называемые великие державы со странами, где процветал феодализм и где не было сильных армий?

Я только присвистнул.

— А результат? — спросил Сэйго. — Уже в начале двадцатого века Япония имела такой мощный флот, что расправиться с вашей тихоокеанской эскадрой адмиралу Того было проще, чем расколоть орех. Или еще пример: речь императора после американской атомной бомбардировки. Казалось бы, все, полный крах духа Ямато, которым была проникнута вся японская экономика. Но что произошло на деле? Спустя не так уж много лет наши автомобильные и электронные корпорации пустили по миру многие американские фирмы, вызвав за океаном неслыханный кризис. Японии вроде бы запрещено иметь свою армию, так? А на деле наши силы самообороны подготовлены к различным неприятностям куда лучше вооруженных формирований в других странах.

Я продолжал молчать, думая над словами профессора Юдзумори о том, сможет ли человек, выросший в России, стать стопроцентным японцем, и приходил к выводу, что историк прав.

Сэйго высадил меня у дома, где я снимал комнату, а сам поехал, как он выразился, восвояси. Меня он еще ни разу не приглашал к себе, ссылаясь на сложную обстановку в доме, но показал небольшое двухэтажное здание поблизости, скромное по местным меркам, и оставил номер телефона, сказав, что если понадобится, я могу звонить ему хоть в три часа ночи.

Дома меня ждал сюрприз — открытка от Юмико. Простыми английскими фразами там было написано, что она ждет меня в сквере Маруяма у статуи Будды завтра в пять часов вечера (видимо, письменно излагать свои мысли по-русски было ей еще труднее, чем вслух). Я не понял по штемпелям с иероглифами, откуда пришла открытка, но подивился оперативной работе местной почты. А также и тому, что наше знакомство столь быстро стало приносить плоды. Пусть даже завтрашняя встреча окажется лишь просто встречей, и то здорово.

Я вышел на крыльцо покурить. Мои соседи — молодая семейная пара, в чью комнату имелся отдельный вход —, довольно громко препирались. Впрочем, вчерашний вечер у них тоже начался с ссоры, зато потом они устроили такое секс-шоу со вздохами и стонами, что я сумел уснуть лишь в третьем часу ночи. То ли им невдомек, что тонюсенькие стенки пропускают малейший шорох, то ли здесь не принято стесняться того, что является естественным…

Стало смеркаться, потянуло прохладой. Мне совсем не хотелось возвращаться в бумажную клетушку, но вариантов больше не было никаких. Разве что пойти прогуляться?

Я даже и сам не понял, как ноги вынесли меня на неширокую улицу с двух— и трехэтажными домами. Улица вела к центру городка, где сверкали разноцветные огни. Конечно, уж никак не известная всем токийская Гиндза, но наверняка то, что я найду там, окажется намного лучше тесной и темной комнаты с бумажными стенами!

Настоящих гейш (на что я так надеялся) мне тут не довелось увидеть. В дискотеке гремела европейская музыка, терпко пахло потом, парфюмерией и табачным дымом. И не только табачным, если я что-то в этом понимаю. Молодые японцы и японки (последние были одеты весьма скупо), озаряемые вспышками цветомузыки, не обращая ни на кого внимания, прерывисто дергались в танце.

И все же я понял, что меня тут заметили. Несмотря на то, что все, казалось, заняты только собой и своими ощущениями от музыки и наркотиков, стоило лишь подойти к стойке бара, как вокруг меня словно само собой образовалось пространство. Спиной я чувствовал, что на меня устремлено множество взглядов. Не враждебных, не неприязненных даже, а каких-то оценивающих. «Гайдзин»^[9], — донесся до меня чей-то голос.

Я заказал крепкий коктейль, выпил его и поспешил ретироваться, сказав себе: не твое это место, Маскаев. Правда, это относилось, если честно, пока только к этой дискотеке.

Другое заведение оказалось потише и напоминало захолустное кафе (не по российским, конечно, понятиям). Здесь вместо бьющего по глазам света царил мягкий полумрак, а грохочущему ритму предпочитали нечто спокойное, видимо, японское, хотя и стилизованное под Европу. Посетителей было немного и, похоже, в основном семейные люди.

Прикидывая, во сколько мне обойдется здесь выпить-закусить, я обнаружил, что в одном из углов зальчика сидят девушки. (А почему бы нет, черт возьми?)

Но я не стал торопить события. Взял лежащее на столике меню и тут же положил обратно: напечатано оно было по-японски. И вдруг услышал приятный женский, вернее, девичий голос:

— Does mister have a difficulty?

Рядом с моим столиком стояла девушка, одна из тех, что я приметил за угловым столиком. С профессионально сделанным макияжем, в коротком платьице, она тем не менее совсем не походила на проститутку. На вид ей было лет семнадцать, и не заметил в ней той вульгарности, что присуща нашим гулящим девицам и в более юном возрасте.

— My English isn't rich. — Думаю, мое произношение оказалось все же ничего.

— Where does mister come from?

— I come from Russia^[10].

Ни удивления, ни восхищения, ни неприязни. Только вежливая улыбка.

Дальнейший наш диалог проходил довольно странно. Девчонка, представившаяся как Хосико, помогла мне выбрать ужин и выпивку, я спросил, не нужно ли ей чего. Она, кажется, удивилась, но сказала, что любит «айс-крим».

Пока девчонка уплетала мороженое, я попробовал вкусно пахнущие кусочки мяса и убедился, что блюдо вполне съедобное. Девушка не преминула мне сообщить, что мой ужин называется «адзараси» и готовится он из морского зверя. Я не стал уточнять, из какого именно, поскольку приготовлено было очень даже неплохо.

Выпивкой оказалось чистейшее бренди, напомнившее мне средней паршивости азербайджанский коньяк, который, как известно, коньяком не является. Девчонка, неуловимыми и ненавязчивыми движениями превосходно манипулировавшая посудой, помогая мне (даже пойло в рюмку она мне налила сама!), начала уверять, что бренди — это якобы национальный напиток русских. Ладно, пусть так считает…

Вот только в какую сумму мне обойдутся ее услуги, если и в постели она такая же ловкая и умелая, как и за столом? Я начал думать, что сорю деньгами как пьяный матрос, и при этом еще даже неизвестно, принесет ли вообще хоть одну иену наша с Такэути затея? Но не гнать же теперь девчонку!

— Я живу в доме сто тринадцать, квартал Тосии, вторая комната, — составил я фразу на английском, когда приятная трапеза завершилась и я оплатил счет. — Хосико пойдет ко мне в гости или у нее есть свои апартаменты?

— Конечно, свои, — сказала девушка. И замолчала, глядя на меня явно по-деловому. Ясно, пора рассчитываться за застольные услуги.

Я полез в карман за бумажником. Сколько же ей дать, черт возьми?.. Деньги у меня были двух видов — очень мелкие и довольно крупные. Ладно. Ведь можно, наверное, дать аванс за постельные услуги — уже обговорили вроде бы… Я состроил улыбку и протянул девчонке две купюры достоинством в десять тысяч иен каждая. «This is for everything», — произнес я. «Это за все». Если уж мне суждено начать отсчет связям с проститутками, пусть первой окажется японка.

У Хосико брови взлетели вверх, когда она увидела банкноты. Она схватила их и тут же куда-то спрятала. Кажется, я несколько переплатил, но не забирать же деньги обратно и не требовать сдачу!.. Наговорив мне кучу благодарностей и даже комплиментов, из которых я не понял и половины, девушка выскочила из-за столика и, игриво махнув мне рукой, исчезла в недрах служебного помещения. Черт разберет, какие тут порядки!

Я поспешил выйти на улицу, полагая, что Хосико уже ждет меня на задворках. Девушка действительно оказалась там. Она усаживалась на небольшой мотороллер, который едва слышно гудел двигателем. Увидев меня, она заулыбалась, а потом неожиданно дала газ и пронеслась мимо — только я ее и видел!

По-моему, минут пять я простоял столбом как истукан. Догонять? Идти разбираться с персоналом кафе? Прийти и потребовать объяснений в другой раз? Или просто на все плюнуть и утешить себя тем, что ты не единственный лох в мире, «кинутый» ушлой проституткой?

Именно последнее решение я и принял. Я чувствовал себя очень странно, возможно, поэтому не догадался купить выпивки на вынос. И зря. Потому что домик сотрясался и ходил ходуном от неистовой любовной схватки моих соседей — куда там землетрясению в восемь баллов! Спать было невозможно, несмотря на то, что хотелось. И при этом, что вполне понятно, не в одиночестве.

— Опять в университет? — спросил я, когда Сэйго взял курс на Саппоро.

Такэути кивнул.

— Сегодня мы будем знать не меньше, чем наши конкуренты, — заявил он. — А то и больше, потому что посмертной информацией Кидзуми обладаем только мы.

Я промолчал. Хотелось спать. Просто спать, без всяких там поползновений. И, пока мы ехали, я решил рассказать Сэйго о моем вчерашнем «приключении».

— Не понял, — сказал он, высматривая на автостраде полосу, откуда можно было бы перестроиться в левый ряд, где разрешалось снижать скорость (не надо забывать, что у этих японцев все наоборот). — Сейчас я приторможу, и ты мне, пожалуйста, расскажи все сначала.

Я рассказал. Сэйго нашел место для парковки, дал по тормозам и принялся ржать. Хохотал он долго и буквально до слез. Я сперва почти обиделся, но потом и мне стало смешно. Выяснилось, что смеялся мой компаньон вовсе не над тем, что меня «кинули», а над тем, что я принял обычную «хостэс» за шлюху и заплатил раз в десять больше, чем обычно полагается давать на чай юным «хозяюшкам» в разного рода забегаловках.

— Послушай, да я же знаю эту Хосико, она живет через дом от меня! Ей всего шестнадцать, она учится в колледже, а вечерами подрабатывает в кафе, развлекая беседами посетителей и оказывая им мелкие услуги. Но только за столиком, не дальше. Ну, насмешил, молодец, Андрей!

Теперь и я понял всю комичность ситуации. Действительно, не зная местных обычаев, можно в такой просак попасть! Хорошо еще, что я приставать не начал к этой девчонке!

— Черт возьми, Серега, но я даже предположить не мог, что у вас есть такой сервис!

— Это чисто японское изобретение, компаньон! И, кстати, больше нигде оно не прижилось, обрати внимание.

— Можно подумать, что я весь земной шар объездил…

— Какой еще шар?

— Земной.

— Не понял! Чушь какая — земной шар!

— Ты еще скажи, что земля плоская!

— А какая же еще?

Так, выходит, в этой стране, несмотря ни на что, все еще бытуют допотопные представления! Если бы я не сталкивался с некоторыми странностями в последние несколько недель, то, пожалуй, решил бы, что это какая-то непонятная шутка.

— Сергей, ты же университет окончил!

— Ну и что из этого?

— Разве вам не объясняли… — И тут я заметил, что Такэути вот-вот лопнет от еле сдерживаемого приступа смеха. Очевидно, он пришел в настолько хорошее настроение, что решил продолжить вечер юмора (вернее, утро) на автостраде. «Мазда» опять содрогнулась от гомерического хохота.

Просмеявшись (причем, у меня, как ни странно, тоже улучшилось настроение), Такэути вновь вывел машину на дорогу. Закурил сигарету и совсем другим тоном заметил:

— Если ты любитель ночной жизни, имей в виду: в маленьких городишках ты ее не найдешь. Здесь если что и имеется, то лишь для своих, проверенных годами. Захочешь снять проститутку, езжай в Саппоро. Только у меня к тебе просьба — сделай это после того, как наша затея окончится. Это я прошу тебя как компаньон. Мне бы очень не хотелось, чтобы ты попал в полицию, откуда тебя придется потом вытаскивать. Или — что еще хуже — в больницу. Ты все-таки иностранец, и на тебя разрешена охота всем, кому не лень. Если тебя изобьют, то изобьют сильно, и будь готов к тому, что отберут все, что имеешь, а чтобы суметь потом самостоятельно передвигаться, придется отдать врачам остальные деньги до последней иены, так что тебе не на что будет добраться до причала и уехать домой. Это ты усвой хорошо.

Я пообещал, что постараюсь усвоить.

Если вам приходилось видеть людей, которые листают журналы с конца, а заканчивают просмотр первой страницей обложки, знайте: это все скрытые японцы! Японские журналы сделаны таким образом, что нам они кажутся сшитыми задом наперед. Тот самый номер «Рэкиси Токухона», вышедший в шестьдесят четвертом году, не оказался исключением. Другое дело, что, являясь скучным научным журналом для яйцеголовых джентльменов, он не был иллюстрированным, а потому для меня представлял собой филькину грамоту. И пока Сэйго жадно читал изложения летописей, я разглядывал японский аналог то ли «Плейбоя», то ли «Пентхауса» — Сэйго купил его для себя, чтобы полистать на досуге. На глянцевых красоток сейчас почему-то было тошно смотреть, и я вглядывался в надписи, выискивая знакомые иероглифы. Надо признать, у меня это уже стало получаться.

— Послушай, это же настоящий сюжет для забойного романа! — вдруг произнес Сэйго. — Я просто поражаюсь, как работает людская фантазия, если, конечно, правды здесь действительно так мало, как это полагает профессор Юдзумори.

— Прочтешь?

— Конечно. Слушай. «В раннее лето четвертого года эры Кэйтё судьба оказалась благосклонной к морским разбойникам, предводителем которых был беспощадный Танаэмон. Он стяжал славу человека, который, грабя, никогда не оставляет в живых ни одного моряка с взятого на абордаж судна. Именно в то лето верные слуги сёгуна Тойотоми, собрав налог в южных провинциях страны, получили от Корэдзуми, главного поставщика жемчуга, гигантскую жемчужину, формой и цветом напоминающую оранжево-красную каплю. Весила она пятнадцать моммэ и размером была со спелый плод сливы. «Это и есть «Капля Солнца», — произнес хатамото Фунаи, любуясь игрой света на поверхности чуда. — Боги знают, что нашему господину угодно начать великое дело, и потому дали знать, что помогут ему во всех его начинаниях». В этот момент жемчужина неожиданно засверкала как само солнце, что подтвердило правоту слов, сказанных знаменосцем. В то время коварный Танаэмон уже поджидал корабли Фунаи. Тридцать тысяч рё золотом — за то, чтобы завладеть подобным богатством, Танаэмон готов был рискнуть всем. И в жестокой битве злой разбойник победил Фунаи, перенеся золото и дар Корэдзуми на свой корабль, а суда хатамото — потопил.

И если бы не спасшийся с корабля Фунаи один из его верных самураев, никто бы не узнал об ужасном преступлении. Самурай был принят сёгуном, где рассказал все подробности случившегося, а потом, с соблюдением всех правил бусидо, совершил харакири, поскольку не смог защитить в битве с разбойниками своего господина, и не в силах был оставаться опозоренным ронином.

Танаэмон, сумев завладеть неслыханным богатством, решил покончить с преступным промыслом. Он зарыл награбленное на острове Увасима, что далеко на севере, а своих верных помощников убил. После этого возвратился на берег и стал жить, словно обычный купец. За золотом на остров Танаэмон не наведывался, надеясь устроить себе роскошную жизнь позже, когда страшное преступление немного забудется, а чтобы не забыть, где спрятано сокровище, вытатуировал условные знаки на теле своей единственной дочери.

Когда дочери пирата исполнилось пятнадцать лет, ее взял в жены овдовевший самурай Дзётиин Тамоцу. Его заинтересовала таинственная татуировка на теле молодой жены, и самурай, обладая острым умом, понял, что она означает. Заподозрив, что его тесть — сам Танаэмон, Дзётиин решил проверить свою догадку и с ужасом понял, как опозорил честное имя своих предков. Явившись к даймё Юкинага Хэйхатиро — своему повелителю, самурай заявил, что разыщет золото и, главным образом, жемчужину, дабы вернуть сёгунату то, что принадлежит ему по праву. Только так благородный воин мог поступить, чтобы спасти карму и сохранить лицо, пусть даже в эти дни сёгун Тойотоми остался лишь в памяти людей. Танаэмон, узнав о грозящей его сокровищу опасности, неожиданно исчез. Но Тамоцу теперь знал и об острове Увасима, и о месте нахождения клада. Он немедленно бросился в погоню за разбойником и настиг его уже на самом острове. Там произошло ожесточенное сражение, в результате которого пират убил своего зятя. Но боги, не вынеся подобной несправедливости, устроили землетрясение, и остров Увасима затонул, поглотив и Танаэмона, и остатки его команды.

И теперь находящийся в пучине вод клад сторожит по указанию богов бессмертный «тако», чтобы «Капля Солнца», коль скоро она вызывает лишь смерть и страдания, вечно покоилась на дне моря». Конец цитаты. Каково?

— Впечатляет. А кто такой «тако»?

— Так раньше называли гигантских осьминогов. Спрутов.

— Приятные зверюшки, — пробормотал я, опять вспомнив хайку. — Но дело, наверное, не в них.

— Конечно. Если летопись не врет, а я, в отличие от Юдзумори, верю этой легенде, то делать нам нечего. Остров утонул. Я, признаться, подумал, что «Тодзимэ» — это его название, но теперь — сам видишь, не то.

— Делать, говоришь, нечего?

— Похоже… Смотри, что получается. Допустим, что все эти легенды и мифы знаем не только мы, но и конкуренты. Так?

— Так.

— Текст документа из омамори известен тоже всем?

— Бандитам — да. Но насчет хатамото — не могу утверждать.

— Пусть так. Это смахивает на правду. Якудза вполне могут знать больше конкурентов. Мы, видимо, тоже. Но ты в курсе, что объединяет нас с бандитами?

— Нет.

— То, что мы не знаем, что такое «Тодзимэ».

— А хатамото, выходит, это знают?

— Выходит, знают.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что нам надо объединить усилия с господином Юкинагой?

— Ни в коем случае. Хотя бы потому, что тогда нам придется объединяться и с бандитами.

— А это еще почему?

— Потому что, — Сэйго поднял указательный палец вверх, — у них тоже есть какой-то монопольный секрет, не известный ни нам, ни хатамото.

— То есть?

— Место, где затонул остров. Может быть, они там уже развернули водолазные работы.

— Даже так?

— Но я могу и ошибаться…

— «Тодзимэ» как бы вернулось, Сергей. И я почти уверен, что это нечто такое, с чем должен ассоциироваться остров… А вдруг этот остров тоже вернулся? Всплыл?

— Перефразируя кого-то из физиков, можно сказать, что эта идея достаточно безумна, а потому вполне может оказаться истиной. Что же теперь делать?

— Надо вернуться к нашему документу. Это, скорее всего, расшифровка знаков с тела дочери Танаэмона. Вдруг мы что-то пропустили?.. Подумаем снова. Потом ты продолжай искать «Тодзимэ».

— Замечательно. А ты будешь продолжать наслаждаться ночной жизнью?

— Нет. Я буду искать остров и, кажется, я знаю, кто мне в этом поможет.

— «Нарисовал на тодзимэ линию от вершины левой возвышенности до центра живота и от ее середины отсчитал половину длины лезвия кусунгобу на заходящее солнце».

Сэйго в очередной раз прочел вслух текст по-японски и по-русски, а потом отшвырнул листок.

— Я ничего не понимаю. Пусть «Тодзимэ» — это действительно второе название того острова, что мог всплыть в начале тридцатых. Ладно, я согласен, что пират изрисовал тело своей дочки всякими точками и линиями. Пусть самурай Тамоцу и сумел их расшифровать. Но что значит «половина длины лезвия кусунгобу на заходящее солнце»?

— Это значит «на запад».

— Согласен. Длина клинка ритуального кинжала — двадцать пять сантиметров. Половина — двенадцать и пять десятых. Что за расстояние? Каков масштаб?

— Была, вероятно, карта, составленная самим Дзётиином, с указанием сторон света. Вот если бы она сохранилась вместе с текстом!

Мы сидели на крошечной терраске у Сэйго дома, куда он меня наконец пригласил, курили как два паровоза и вот уже битый час напрягали извилины над проклятым письмом. Да, пра-пра-пра… много раз прадедушка Дзётиин, и задал же ты задачку наследнику… Который, конечно, на золото и жемчужину-монстра вряд ли имеет какие-то права… Но!

Но премия! Сумма спрятанного сокровища — тридцать тысяч золотых рё. Сегодня это почти миллиард иен, то есть, больше, чем десять миллионов долларов! Плюс «Капля Солнца», которая вообще не имеет цены, вернее, рыночной стоимости. А цена у подобной вещицы весом в 15 моммэ или в двести восемьдесят каратов^[11], если определять стоимость по методу 17 века, практиковавшемуся в Англии, не знавшей тогда инфляции, для алмазов и жемчуга (квадрат массы драгоценного материала в каратах), то получается около восьмидесяти тысяч фунтов стерлингов. Это для 17 века. А сколько будет сегодня? И это при совершенной уникальности жемчужины? Те же десять миллионов, решил Сэйго. Может быть, двадцать… Или тридцать?

Ну-ка, сказал я, а сколько выплатит нам на двоих японское правительство, когда мы заявим о своих правах на клад?

По японским законам, нашедший получает половину стоимости сокровища, другая же половина достается землевладельцу. Землевладельцем, скорее всего, окажется губерния Хоккайдо, администрацию которой все равно придется ставить в известность. Придется также сдать драгоценности властям, иначе тело кладоискателя, если он, конечно, не является родственником ямагути-гуми^[12] или министра внутренних дел, могут обнаружить в заливе Исикару. Но тогда, сказал Сэйго, дело может повернуться так, что власти заявят, будто имеет место случайная находка: тогда нашедшему может быть выплачено за счет обнаружившегося владельца от пяти до двадцати процентов ее стоимости. Придется еще ой как много общаться с юристами. Но не надо жадничать. Сэйго сказал, что все это он возьмет на себя (тем более, что с иностранцем, который ищет клады на родных островах, власти особенно церемониться не будут), и будь он проклят, если мы не получим до конца этого года от японского правительства по меньшей мере по миллиону долларов на каждого!

Пиратский клад… Сразу возникают в памяти мрачные корсары и флибустьеры на королевской службе, грабящие суда враждебных держав, да свирепые «отморозки», как бы их назвали сейчас, плавающие под «веселым Роджером». Карибское море. Ямайка и Тортуга. Генри Морган. «Как Копли Бэнкс прикончил капитана Шарки». Одноногий Джон Сильвер… Дальше — уже персонажи из оперетт и комиксов. Но нет в этом ряду представителей Юго-Восточной Азии (за исключением разве что современных, вроде мадам Вонг), бравших корабли на абордаж у берегов Японии, Китая и Кореи — не доходили как-то подобные вещи до сознания европейцев, к коим вполне справедливо причисляют себя и россияне. А Японское море — вот оно, под самым нашим боком, тогда как острова Вест-Индии — на почти диаметрально противоположной стороне планеты.

… Сэйго положил на столик бумагу и фломастер.

— Есть вот какое предложение, — заговорил он. Сигарета запрыгала в его зубах, и пепел посыпался на белый листок. — Рисуй абстрактную фигуру — замкнутую кривую линию.

Я изобразил, сам того не желая, нечто напоминающее холерный вибрион.

— Замечательно. Теперь рисуй компас. Тоже сориентируй его как попало.

Я нарисовал две перекрещенные прямые линии и отметил стороны света.

— Но на этом, по-моему, все, — скептически заметил я.

— Конечно. Теперь будем думать дальше. Этот рисунок поможет направить наши мысли в нужном направлении. Значит, как ты уже решил, с помощью своей новой знакомой ты узнаешь об островах, которые могли подняться на поверхность моря?

— По крайней мере, я надеюсь, что это так. Если остров один, и его появление совпадет с тем моментом, что мы вычислили, вопросов будет меньше.

— А если поднялась целая гряда?

— Давай пока не будем об этом. Тем более, что у нас все равно останется по меньшей мере один вопрос, и к тому же решающий.

— Масштаб и карта?

— Именно так, Сергей.

Около пяти вечера я приехал в Саппоро. Поскольку у меня имелся путеводитель для иностранцев (читай — для англо-американцев, французов, немцев и испанцев), то было не так уж сложно ориентироваться в столице губернии Хоккайдо. Во всяком случае, сквер Маруяма я нашел скоро и, в ожидании Юмико, стал прогуливаться вокруг бронзового Будды, с усмешкой поглядывавшего на прохожих… Надо мной он, наверное, посмеивался особенно ехидно — ишь, потомок самураев, в натуре, выискался…

В голову лезли мысли о бандитах. Я был уверен в том, что якудза вряд ли оставили нас с «Серегой» в покое, и что сейчас «джентльмены удачи» просто перешли к тактике пассивного выжидания — что эти два лоха, русский и японский, предпримут дальше? Видимо, когда на «Рэттоо-мару» я пришел Сэйго на помощь, незадачливые душители доложили, что Такэути возвращается не один, а в сопровождении компаньона, причем, выяснилось, что того самого, у которого удалось выцыганить древний документ, и господам бандитам стало ужасно интересно — а вдруг эти двое приведут их прямиком к пиратскому кладу?..

— Коннити-ва, Маскаев-сан! — услышал я вдруг.

— Коннити-ва, Юмико-тян^[13]! — ответил я.

Юмико даже покраснела, видимо, ей понравилось такое обращение. Сегодня она облачилась в узкий брючный костюмчик и немного поработала над лицом, чтобы, наверное, выглядеть более по-европейски. Впрочем, Юмико нравилась мне в любом виде.

Думаю, нет большого смысла описывать, как мы бродили по дорожкам сквера и завернули потом в кафе, болтая на жуткой смеси двух языков и не всегда правильно понимая друг друга, что нас обоих здорово веселило. С этой японкой было очень приятно и легко общаться, к тому же, я довольно скоро понял, что пришла она на встречу с той же целью, что и я. Но когда я деликатно поинтересовался, как насчет того, чтобы провести со мной ночь в Исияме, Юмико удивилась:

— Нет смысл. Я работать здесь рано утром. Долго ехать.

— Значит, Юмико приглашает меня в гости?

— Нет, зачем? Дом не великий, родители, брат, две сестра.

Опять начались загадки.

— Ты гость, не знать, куда женщина пригласить. Да?

— Да. — Я развел руками.

Юмико засмеялась.

— Пойдем.

Так я познакомился еще с одним японским изобретением — заведением под названием «рабу-хотеру», что являлось искаженным английским «love hotel»… Замечательная, конечно, вещь, если у тебя есть подруга, которую некуда привести. У нас в таких случаях, как поется в известной песне, «остается подвал». Правда, если бы кто и рискнул организовать подобное «хотеру» для всех желающих, а не только «для своих», то из этого наверняка вышел бы жуткий бардак в полном смысле слова. С драками, пьяными рожами и полной антисанитарией. И, разумеется, с уголовщиной. Здесь же все было чинно и благородно. Платишь денежки (по местным меркам не столь уж большие) и получаешь тесный, но уютный двухместный номер на короткий срок. Звукоизоляция в нем, как, наверное, и во многих других японских домах, была еще та, но мне это не мешало. К тому же, Юмико оказалась настолько замечательной партнершей по этому делу, что лучшего я просто и ожидать не мог. То ли это талант, то ли просто у них национальная черта такая — любой процесс возводить в степень искусства — не знаю. Во всяком случае, я мог теперь убедиться в правоте Ленкиных слов относительно того, что секс в Азии не считается делом греховным. По-моему, многие из моих соотечественников чувствуют нечто похожее на угрызения совести, когда ложатся в постель с новым партнером. А сейчас, с Юмико, я не ощущал ничего подобного; просто было очень хорошо и приятно. Думаю, не ошибусь, если скажу, что и она получила массу удовольствия.

Но не надо думать, что я позабыл, зачем собственно приехал в Японию. Когда наутро мы встретились с Такэути, я его слегка огорошил:

— Вроде бы, оправдываются самые мрачные прогнозы.

— Что случилось? — насторожился Сэйго.

— Юмико сказала, что в тридцать первом году недалеко от Хоккайдо и Кунашира после подводного землетрясения поднялись сразу три острова. Вопрос в том, есть ли среди них тот, что утонул триста лет назад, или это совершенно новые образования? А если даже один из них когда-то и назывался Увасима или, если угодно, Тодзимэ, то насколько после этих катастроф все изменилось?

— Дела, — Сэйго потрепал свой затылок. — А откуда, собственно, у нее такие сведения?

— Я же говорил, они тут занимались демаркацией совместно с нашими…

— И острова эти сейчас японские? Или российские? Догадался спросить?

— Догадался. Все три — японские. Но два из них — только наполовину. Демаркационная линия проходит как раз через них.

— Значит, где-то в Нэмуро. Пролив Забвения… Очень интересно.

— У нас он называется проливом Измены. Я все время удивлялся, почему его раньше никак не обозначали на географических картах.

— Все это весьма символично, — сказал Сэйго. — К тому же, Кунашир — это одна из наших «северных территорий», за возврат которых голосует больше половины населения Японии, хотя многие вряд ли сумеют найти Курилы на карте.

— У меня, Сергей, несколько иной взгляд на эту проблему. Давай не будем об этом, нам сейчас нужно думать о другом. Острова вроде бы необитаемые. И без наших или ваших пограничных отрядов. По крайней мере, так было года четыре тому назад.

— Уже лучше…

— Но больше ничего хорошего нет. Правда, Юмико обещала узнать, где можно найти точную карту этих мест… Я поинтересовался, нельзя ли позаимствовать у них на работе, и выслушал небольшую лекцию о порядочности.

— А что ты хотел?.. Кстати, как называются острова?

— К сожалению, она не знает. Я спрашивал, говорят ли ей что-нибудь названия Увасима или Тодзимэ, она сказала, что нет. Ей кажется, что названия острова имеют, вот только такие, как было принято называть их в начале века — длинно и витиевато.

— Вот только чем ты мотивировал свой интерес к такой специфической области?

— Ты знаешь, я ведь сказал ей про Дзётиина, — произнес я виновато, — но еще до того, как ты просил меня не делать этого.

— Ты готов на все, лишь бы залезть на женщину, — проворчал Сэйго. — Наверное, даже поделиться всей известной нам информацией.

— Ну зачем ты так?.. Не забывай, если бы я с ней не познакомился, мы бы вообще ничего не узнали об этих островах!

— Справедливо. Но мы узнали гораздо меньше, чем нам нужно.

И все же скудный ручеек информации, взявший начало в Новосибирске, и превратившийся в речушку после Владивостока, стал в один прекрасный день целым потоком. Карты прибрежных островков можно было с легкостью найти в одном из сайтов Интернета, адрес которого сообщила мне Юмико. Сэйго заказал несколько цветных распечаток нужного участка моря, и теперь можно было готовиться к обстоятельной экспедиции. Наша авантюра вступала в решающую фазу.

Мы изучали карту и пытались разобраться, какой из трех островов — наш искомый. Один из них, Тораносиппо, очертаниями здорово смахивал на тот «вибрион», что случайно получился у меня, но это было не более чем простым совпадением. Этот находился полностью на территории вод, принадлежащих Японии. Другой, походивший на грубое лицо с широким раздвоенным подбородком, носил название Уэнимиру, а третий, именуемый Танукикодзю, напоминал две подошвы, соединенные тонким перешейком. Два последних острова частично принадлежали Японии, частично — России.

Какой из них — наш? И к какому из них можно применить странный текст из омамори?

Пока мы ломали наши головы на терраске у Сэйго, из комнаты вышла женщина, чье фото я видел в новосибирской квартире моего компаньона, и про которую Такэути сказал, что это его жена. Я впервые увидел ее воочию, в отличие от однажды встретившихся мне обоих сыновей Сэйго, лет пяти-семи. Супруга Такэути выглядела неважно, похоже, ей трудно было передвигаться по квартире.

Я, поклонившись, поздоровался, она слегка улыбнулась и, ответив мне тем же приветствием, обратилась к мужу. Тот сказал «сейчас подойду» и исчез.

Я продолжал разглядывать карту. Какой из трех? У нас не имелось точных координат того острова, Увасима-Тодзимэ, следовательно, отождествить его ни с одним из появившихся было невозможно. И вообще, вдруг это действительно вынырнули совсем иные острова, а тот по-прежнему находится под водой, и клад сторожит зловещий осьминог?

Вернулся Сэйго. Он был угрюм.

— Плохи наши дела, Андрей, — заговорил он. — Врач говорит, что нужна операция, возможно, не одна. Денег на счету у меня почти нет. Я не могу допустить продажи дома с молотка. Если через десяток дней мы ничего не добьемся, мне придется устраиваться на работу «повеселее». То есть, на такую, которая будет занимать больше двенадцати часов в сутки.

— Через десяток дней и у меня останется денег лишь на то, чтобы вернуться домой, — заметил я.

— Ну да, если швыряться ими, как это делаешь ты, переплачивая хостэс и снимая номера в секс-гостиницах.

Сэйго был, конечно, не прав, особенно насчет номеров, но он выглядел настолько расстроенным, что мне не захотелось спорить. Лучше, подумал я, отвлечь компаньона от черных мыслей.

— Переведи названия островов, — попросил я.

Он вяло глянул на карту.

— Слоговая азбука, — сказал он неохотно. — Хирагана. Не вижу смысла. Может быть какое угодно толкование. Вот если бы было написано иероглифами…

— Пиши. — Я подвинул Такэути фломастер и бумагу. — Записывай иероглифами. Как у вас раньше писали мужчины, зачем нам эта бабская азбука!

Он удивленно взглянул на меня, потом на карту. Взял фломастер в руку, прочел название, шевеля губами и вникая в его смысл…

И отбросил фломастер.

— Ну?

— Это же современные названия!

— А я тебе что говорил?

— Послушай, но парень, дававший им имена, большой поэт был! Вот эта загогулина должна записываться так: «Тора-но сиппо», что значит «хвост тигра»!

— Вот видишь! Стоит только вдуматься…

— «Тануки-кодзю». «Барсуки из одной норы».

— При чем тут барсуки?

— Это то же самое, что по-русски «два сапога — пара».

— А, вон оно что!.. А третий?

Сэйго долго шевелил губами, щурясь от сигаретного дыма и роняя пепел на карту. Взял фломастер, нарисовал несколько символов…

— «Уэни», — забормотал он. — Ничего не понимаю… «Уэ-ни миру»… «Смотрящий вверх». Ну да, действительно, похоже на лицо. Вон, как будто глаза выпучены… Да, но какой из них наш? Ни названия, ни очертания ничего не говорят!

— Придется исследовать все, — предложил я, хотя и понял сразу же, что это абсурдная мысль.

— Это невозможно, — сказал Сэйго. — Острова не такие уж маленькие. Все равно нужна карта! Без нее нам не под силу будет прокопать даже за год уйму квадратных километров неизвестно какого грунта! Даже если у нас на хвосте не будут висеть конкуренты.

Я с досады стукнул кулаком по столу.

— Неужели тупик?

Кто-то, кажется, пришел в гости к Такэути. Из недр квартиры донеслись чьи-то голоса. Сэйго поднял голову, прислушался… И перевернул карту изображением вниз.

На террасу выглянула его жена, сказав что-то с беспокойством.

— Полиция, — растерянно произнес Сэйго.

Все, что угодно, пронеслось у меня в голове, но только не то, что «японские городовые» явились по мою душу. А это было именно так. Они тщетно ждали меня возле дома, где я снимал комнату, пока кто-то не сообщил, что единственный русский в Исияме гостит по такому-то адресу…

Полицейских жена Такэути в дом не пустила, а посему мы с Сэйго вышли объясняться на улицу.

Приехали, в общем-то, не рядовые служаки. Один из троих в форме церемонно отдал нам честь и отрекомендовался заместителем комиссара полиции Саппоро. Вручив мне какую-то бумагу, чиновник разразился речью. Перевести ее на английский язык пытался один из полицейских, но я ровным счетом ничего не понимал. Тогда в разговор включился Сэйго, и вид у него сразу же стал довольно растерянный. Выяснилось, что меня выдворяют из страны, объявив персоной нон грата, совсем как нашкодившего сотрудника дипкорпуса. Но гордиться было совершенно нечем.

Да и причина, по какой местные власти решили, что мое дальнейшее пребывание в Японии нужно прервать, заключалась в том, что я провозил запрещенные к ввозу предметы и посему являюсь подозрительным и нежелательным элементом.

«Предметом», естественно, оказался тот самый злополучный газовик, с помощью которого удалось избавить моего компаньона от многих неприятностей. Я попытался объяснить, что ввозил отнюдь не оружие как таковое, а средство самозащиты, на что полицейский буквоед ответил, «что раз газовое оружие называется оружием, то оно, следовательно, оружие и есть. И вообще, парень, тебе здорово повезло, что пистолет у тебя конфисковал капитан судна. Если бы его забрали на берегу, то очень возможно, что ты не отделался бы так дешево, а схлопотал года три принудительных работ в джунглях Рюкю».

Что я мог на это ответить? Сэйго сказал, что просто кому-то был нужен повод придраться ко мне формально, вот и придрались. Не окажись пистолета, придумали бы что-нибудь иное — японские власти не любят, когда приезд иностранцев сопровождается инцидентами, подобными тому, что произошел на борту «Рэттоо-мару».

Но факт остается фактом — спустя двадцать четыре часа после получения предписания (а я его получил) мне надлежало находиться вне японской территории. В противном случае я объявлялся нарушителем закона со всеми вытекающими отсюда последствиями. А поскольку всем хорошо известно, как «беспокоится» российское правительство о своих гражданах, угодивших на чужбине за решетку, то я ни минуты не сомневался, что сейчас же пойду покупать билет. Если завтра не будет теплохода, придется лететь на самолете, хоть это и безумно дорого. Но свобода дороже.

А в общем и целом это был серьезный удар по нашей затее. Как Сэйго ни подбадривал меня, на душе у него, похоже, скребли кошки. У меня, естественно, тоже. И не только из-за преждевременного краха нашей авантюры и скорого расставания с другом — а Такэути уже давно для меня стал больше, чем просто «сэмпай» — старший компаньон.

…Юмико отнеслась к моим словам вполне спокойно. Что же, значит, все в порядке — ведь речи о том, что я навсегда останусь здесь, не было. Напротив, еще вчера я говорил, что, скорее всего, скоро уеду. Правда, не так скоро — этого действительно нельзя было предположить.

И все же ночь, которую мы опять провели вместе, оказалась едва ли не лучше предыдущей… А под утро я проснулся оттого, что японка тихо плакала, отвернувшись к стене… Эх, Маскаев, видно, тебе действительно на роду написано приносить женщинам одни лишь душевные расстройства.

Самолет начал снижаться. Его двигатели, жадно пожирающие оплаченное пассажирами (в том числе и мной!) дорогущее топливо, сменили звук. Конечно, это не «мару»^[14] (нужна сноска) какое-нибудь — только успел «боинг» взлететь, как уже пришла пора садиться… Садиться в аэропорту Артем близ Владивостока. Да, на самолете совсем не чувствуется расстояние, тем более, что пролетел он меньше тысячи километров. То ли дело лететь из Новосибирска, скажем, в Магадан! Правда, когда выходишь из самолета, все равно оказываешься среди людей, говорящих на одном с тобой языке.

… Такэути проводил меня едва ли не до трапа. Пожимая на прощание друг другу руки, мы договорились не бросать наше дело, и что я позвоню ему в самое ближайшее время.

Но сколько времени мне еще торчать во Владивостоке, и будет ли это времяпрепровождение полезным? Скоро кончатся деньги, и тогда придется в любом случае ехать в Новосибирск. В плацкартном вагоне пассажирского поезда, что тащится туда почти пять суток, останавливаясь у каждого столба…

А рассчитывать на то, что в ближайшие дни у нас появится определенность насчет островов: какой из них — наш, и откуда-то с неба свалится его карта с масштабом, было более чем наивно. К тому же у Сэйго дома большие проблемы, и он не может все свое время посвящать активным поискам.

Итак, возвращаться домой? А я знал, что там меня особенно ждать некому (кроме Таньки разве что, да еще местных бандитов!) И очень было тошно думать о том, что приходится бросать погоню за золотым призраком на полпути, но я отдавал себе отчет, что если буду торчать в Приморье до бесконечности, ничего не добьюсь. Но не на Курилы же мчаться, не зная конечного пункта!

Самолет наконец приземлился, и я, пройдя таможенный контроль, оказался на территории России. Настроение было совершенно неопределенным. Можно хоть сейчас брать в кассе билет до Новосибирска, но… что-то меня удерживало. Сев в автобус, идущий до города, я еще раз прикинул все свои возможности, в том числе и количество наличных денег. Не так уж здорово сходились «сальдо и бульдо», я вытащил бумажник и начал заглядывать в его отделения. Тут автобус, как назло, крепко тряхнуло, бумажник упал на пол прохода, и из него выскочило несколько долларовых бумажек. Выругавшись про себя, я поднял свое «состояние», но засунул его не в карман, а в сумку, и приготовился подремать, пока автобус не подъедет к конечной остановке. Полуразвалившись на сиденье, которое я занимал монопольно, подложил сумку под загривок и тут же провалился в полудрему, иногда выныривая из нее, когда автобус подбрасывало на неровностях шоссе.

Доехав до Вокзальной площади, автобус начал выплевывать немногочисленных пассажиров. Я вошел в здание морского вокзала, сдал сумку в камеру хранения и пошел по кассам и справочным железнодорожного.

Нет, уезжать домой не хотелось. Тем более, поездом. Может, узнать (чисто для информации), по каким дням вылетают до Новосибирска самолеты?

Справки и билеты за отдельную плату приобретались, естественно, не здесь, а в здании бывшего агентства «Аэрофлота», и я отправился на Посьетскую улицу, расположенную неподалеку от Вокзальной площади.

Улица от трамвайного кольца до очередного квартала была перегорожена вялотекущими ремонтными работами и я, протиснувшись между забором и глухой стеной какого-то здания, стал продираться напрямую — буду я еще тратить время на обход!

Это оказалось ошибкой. Едва я стал двигаться вдоль этого коридора, как услышал сзади приближающийся топот ног и сопровождающее его сопение. Оглянуться уже не успел — страшный удар в затылок кинул меня вперед, и я упал, да так неудачно, что впечатался мордой в какой-то бетонный выступ. Из глаз посыпались искры, словно от электросварки, и тут же те, кто поддавал мне сзади, принялись за меня всерьез. По-моему, один из них прыгал по моей спине, пока другой бил по голове, а также по пальцам, которыми я кое-как пытался ухватиться за выступы на стене или заборе, чтобы хоть немного приподняться и не быть больше в роли безответно избиваемого.

Но все было втуне. Я проигрывал вчистую и с абсолютно «сухим» результатом.

К счастью, эти шакалы торопились. Один из них живенько засунул лапу мне под куртку и стал проверять карманы.

— Ну, че?

— Нету…

— Ищи, падла! У него же баксы с собой были…

«Наверное, это те, что ехали со мной в автобусе, и заметили как я выронил свой бумажник», — вяло шевельнулось в голове.

— Ты прикинь, ниче нет!

Что-то поиски затянулись… А, ну да, я же засунул бумажник в сумку, а сумку сдал в камеру хранения… Вот смеху было бы, сунься я сейчас покупать билеты!..

Но мне было не до смеху. Особенно худо стало, когда эти шакалы поняли, что бумажника у «карася» при себе нет. В неописуемой ярости они обрушили на меня град таких ударов, что свет в моих глазах померк, а в голове стало путаться. Еще немного — и боль исчезла. Но исчезло и все остальное.

… Мне позвонили и сказали, что «Пентагон» опять собирается наехать на наших. Они, вроде бы, уже собрали толпу и движутся по Усманова. Ближний свет, но не в этом дело. Накинув куртку, я натянул спортивную шапочку, как всегда, проигнорировав меховую ушанку, купленную мамой за изрядную сумму на барахолке и, сказав «я скоро», выскочил из квартиры, чтобы избежать ненужных разговоров — мама вечно провожает меня по вечерам, словно я собираюсь на войну… А в общем, не так уж она и не права. Разве не в Казани живем?!

У подъезда уже собралось человек двадцать. Ильяс и Валера заявили, что на помощь должны подскочить еще по меньшей мере десять таких же, как мы, «мотающихся»… Жить здесь и не «мотаться», участвуя в драках — значит, прослыть «чушпаном» и «морёхой», а следовательно — постоянно платить отступного местному авторитету — «автору» и все равно быть регулярно битым. А так у тебя есть шансы существовать нормально — иногда все же драки заканчивались, не успев начаться, временным замирением.

Но сейчас, по ходу дела, конкурирующий район был настроен на побоище. Одни из наших имели при себе кастеты, другие — велосипедные цепи, я же, как всегда — обитую жестью клюшку с отпиленным крюком и сохранившейся надписью «Titan», которую мне повезло поймать на стадионе, когда ее, немного треснутую, выбросили через бортик. Хотя, куда там хоккеистам до наших баталий!

Махач должен был произойти недалеко от стройки, чтобы не привлекать нездорового внимания ментов и мирных жителей. Туда мы и двинулись, желая опередить «пентагоновцев».

Те не заставили себя ждать, а обещанной подмоги все не было. Врагов насчитывалось человек тридцать, но была надежда на то, что удача сегодня будет на нашей стороне. Впрочем, коварства, на которое пошел противник, никто не ожидал. Приблизившись на пару десятков метров, «пентагоновцы» по команде главаря резко взмахнули руками. «Шары-ы!!!» — разнесся чей-то истошный вопль.

«Шары» — это страшно. Подобное средство считалось в наших кругах оружием массового поражения и применялось в случаях исключительных, когда у «авторов» назревал передел сфер влияния. А расплачиваться за их амбиции были вынуждены мы, подростки — старшеклассники и пэтэушники. Эти «шары» представляют собой стальные шарики из подшипников, диаметром каждый примерно по пятнадцати миллиметров. Нетрудно представить, что происходит, когда полусотенный рой этих шариков врезается в плотную толпу. Тут уже не помогают ни колья, ни цепи, ни кастеты.

Кто успел пригнуться, тем повезло. Но после залпа почти десятеро наших с криками боли упали на землю (потом, как я узнал, трое на всю жизнь стали инвалидами). С оставшимся десятком «бойцов» врагам удалось справиться без особых проблем, также как и с запоздавшей подмогой, которую «пентагоновцы» встретили вторым залпом шариков.

Мне тогда еще повезло — ни один из шариков не угодил мне в голову, но два очень чувствительно ударили в спину, а один, скользом, по пальцам правой руки, из-за чего я сразу же потерял статус боевой единицы: одной рукой сражаться с превосходящими силами противника — дело бессмысленное. В общем, меня отметелили без подручных средств, но так, что я очухался только в больнице, а вышел оттуда лишь пять дней спустя. Возможно, эта уличная битва, оказавшаяся самой страшной в моей жизни, и сыграла свою роль в том, что, закончив той весной школу, я уехал из Казани без всякого сожаления — поступать на учебу в вуз в любом другом городе. Хватит — местными обычаями я был сыт по горло.

В общем, когда я стал приходить в себя в больнице Владивостока, то самочувствие было примерно таким же, как и тогда. От боли я и очухался, увидел побеленный потолок с висящими под ним шарообразными плафонами, и сразу все понял… А рядом с моей кроватью сидела очень знакомая молодая блондинка с грустными, усталыми глазами. Я хотел к ней обратиться, но тут же снова потерял сознание — поколотили меня эти сволочи здорово. Но, видимо, отключился не надолго, потому что, когда опять открыл глаза, блондинка все еще находилась рядом.

«Таня», — попробовал позвать я, но не получилось. Она все же поняла, наверное, по движению губ, что я обращаюсь к ней, потому что ее лицо сразу приблизилось. В Таниных глазах блестели слезы. Но этого я перенести не смог и зажмурился, якобы снова «провалился».

… Поговорили мы лишь на другой день, и то сестра постоянно прерывала нас репликами типа «врач велел не беспокоить». Оказалось, что меня обнаружили лишь под вечер и повезли в больницу «скорой помощи». Кто-то из сердобольного персонала больницы, обнаружив мою «пьяную карту», позвонил Таньке. Эту карточку, выполненную типографским способом как бланк, купила мне Таня и сама же ее заполнила, после того, как я однажды, будучи сильно под мухой цеце, забрел в чужой район города и никак не мог объяснить прохожим, куда мне надо идти — в Новосибирск мы переехали недавно, и я плохо ориентировался в нем. На бланке был текст следующего содержания: «Прошу прощения, я сегодня пьян. Убедительная просьба доставить меня по адресу (следовал пропуск), а если это невозможно, то позвонить по телефону (то же самое). Прошу также меня не кантовать и не сдавать в милицию. Спасибо». Танька своей рукой вписала адрес и телефон, а мне велела никогда не расставаться с этой карточкой.

И вот она, по ее словам, вылетела во Владивосток первым же рейсом, как только узнала о том, какая беда со мной приключилась… Неужели я действительно не ценю свою жену, черт возьми? Получается, так.

Несмотря на то, что я попал в паршивую ситуацию, последствия ее оказались не настолько уж страшными. Я отделался легким сотрясением мозга, многочисленными ушибами и кровоподтеками. Обошлось без переломов, только вывихи двух пальцев на левой руке. Плюс разбитый нос, сломанный зуб и прочие мелочи. Радовало и то, что деньги, документы и вещи благополучно пролежали все это время нетронутыми в камере хранения морского вокзала. Могло быть хуже.

Это мне повторила Таня, когда, уговорив врача, забрала меня из больницы в гостиницу «Золотой Рог» на Светланской, где мы сумели взять двухместный номер, несмотря на то, что по паспорту не являемся супругами. Таня надеялась, что пробудем мы в гостинице не более суток, и скоро вылетим домой…

— Я должен немедленно позвонить, — сказал я.

— Куда?

— В Саппоро.

Таня долго соображала, о чем это я.

— Зачем?

Я объяснил. Тане я еще не успел рассказать о том, что умудрился-таки побывать в Японии и вернуться оттуда, она была уверена, что я провел все это время во Владивостоке. Она не так уж сильно удивилась, тем более, что я написал в письме о предстоящем путешествии на родину предков. Но Таня не стала читать нравоучения на тему «хватит болтаться где попало, и так чуть шею не свернул», а перевела разговор на тему «родины предков».

— Так ты до сих пор мнишь себя внуком самурая?

— Что значит «мнишь»?

— А то. Я получила письмо от твоего отца и, поскольку оно пришло на наш адрес, вскрыла… И прочла, ты уж извини. Ведь перед этим ты написал, что уезжаешь в Японию за каким-то мифическим наследством твоего деда, и я не могла не дочитать, потому что именно об этом в письме шла речь. А потом Лена…

— А ты знаешь, я с ней встретился на теплоходе, который шел в Японию.

— И что, неужели она тебе ничего не объяснила?.. Впрочем, она могла и не объяснить — я уже знаю, насколько она двуличная.

— Это ты о своей подруге так?.. Нет, она просто была выпивши, а с пьяными, сама знаешь, тяжело разговаривать, я и не стал выспрашивать подробности…

— Во-первых, давай не будем о том, что она — моя подруга.

— Так, это уже интересно…

— Во-вторых, если ты до сих пор ничего не знаешь, можешь прочесть письмо. Я догадалась захватить его с собой.

— Ты серьезно? И что, неужели отец, не зная о том, что я собрался в Японию, уже принялся меня отговаривать от этой затеи?

— Ты прочитай, а потом сам делай выводы. — Она протянула мне конверт.

Я достал листок линованной бумаги, исписанный знакомым почерком отца.

«Здравствуй, Андрей! Я передаю это письмо с борта оказией, потому что никак не удается выбраться на берег — в этом году работы случилось намного больше, чем все мы ожидали. Меня действительно беспокоит твой живой интерес к истории того бамбукового сувенира, и я боюсь, что ты можешь нажить себе врагов, если начнешь искать следы его прежних хозяев. Мне, конечно, уже давно следовало рассказать всю правду — ведь ты уже давно вырос, а я все думал о тебе как о мальчишке-школьнике и, помня, каково мне пришлось самому в детские годы из-за того, кем был мой отец — твой дед, не хотел ничего говорить.

Но пишу тебе об этом сейчас и, думаю, что поступаю правильно. Мой отец в годы войны жил в Хабаровском крае и служил в НКВД. В том самом, которого тогда все боялись, и о котором впоследствии пошла настолько дурная слава. И, я думаю, если в той организации служили такие люди, как мой отец, это действительно жуткая контора. До сих пор не понимаю, чем можно объяснить, что он, всегда добрый и заботливый дома, занимался такими страшными вещами на службе.

Вот какая история. В поселке Верхние Сопки, где отец обзавелся семьей, жили военнопленные японцы. Они пользовались небольшой свободой, но за ними был постоянный надзор. И когда один из них стал потихоньку ухаживать за местной женщиной, кажется, звали ее Ксения, и у них родился сын, в органы кто-то донес, и твой дед, старший лейтенант Маскаев, получил определенное задание — арестовать обоих. По-видимому, женщину решили обвинить в шпионаже, японца, наверное, просто этапировать подальше вглубь Сибири. В момент ареста пленный протянул женщине какой-то предмет со словами, дабы та берегла его как зеницу ока, а когда мальчику исполнится пятнадцать лет, чтобы отдала ему как вещь, требующую вечного хранения. Это, кстати, и была та самая бамбуковая трубка — амулет, или что-то в этом роде. После этого японец попытался бежать. Мой отец застрелил его, надо полагать, согласно всем правилам, предписываемым Уставом.

Женщина потеряла сознание, а спустя несколько минут пленный умер. Поэтому вместо тюрьмы японец попал в морг, а женщина — в больницу.

Отец после обыска в доме забрал трубку себе — ему чем-то приглянулась эта вещица. Впрочем, дело о якобы имевшем место шпионаже в пользу Японии было решено возбудить. И как только Ксения не скоро, но все же оправилась от потрясения, больничная койка сменилась нарами. К счастью, в этот момент закончилась война, Япония перестала быть державой-противником, из-за чего и дело кончилось, в общем-то, ничем.

К тому времени наша семья уже переехала в Казань, что было довольно удачно: моя мама ведь родом оттуда. Отца туда перевели с повышением, он получил капитанское звание, а должность у него теперь стала — старший следователь. Ну и к столице поближе. Но тут случилось несчастье. Твой дед был очень уж ретивым служакой, и однажды у него в кабинете умер подследственный во время допроса. Случись это чуть раньше — подобное сошло бы ему с рук, но на дворе уже стоял пятьдесят четвертый год. Отец схлопотал немалый срок за свою рьяность, а пока он сидел, в стране произошли известные перемены, и я, уже когда учился в школе, здорово натерпелся — ведь даже взрослые со злорадством называли меня «сыном палача».

Про таинственную трубку, которой я и в глаза-то не видел, узнал немногим позже: когда мне было лет четырнадцать, к маме приехал незнакомый молодой человек, бывший лет на пять старше меня, немного похожий на китайца или японца. Он довольно корректно рассказал маме о трагедии, произошедшей в поселке недалеко от Комсомольска-на-Амуре, и о том, что после визита старшего лейтенанта НКВД Владимира Маскаева у них исчез из дома некий сувенир. Молодому человеку рассказала об этом его мать, которую звали Ксения. Он настойчиво просил вернуть сувенир, как память об отце. Мне тогда, как и маме, ничего не было известно об этой вещице.

Мать не дождалась возвращения твоего деда из мест заключения. А он, освободившись, интересовался, может ли вернуться жить ко мне. Поначалу я отказывал ему, говоря, что хватит, натерпелся позора… И вообще, единственная причина, по которой я продолжал носить отцовскую фамилию, заключалась лишь в том, что мне совсем не нравилась мамина девичья — Хубайдуллина. Ну, это ты знаешь.

К тому времени я забыл о визите молодого человека, но отец опять напомнил о себе, прося похоронить его в скором времени как какого-никакого, а человека: из лагерей он вернулся с необратимо подорванным здоровьем и быстро угасал. Ну, тут что-то дрогнуло у меня в душе: отец все-таки. А незадолго до смерти он отдал мне трубку; талисман, оказывается, все эти годы пролежал в сейфе у начальника администрации лагеря, ждал освобождения твоего деда.

У нас состоялся примерно такой разговор: «Отдай этот предмет, если найдется хозяин… Ты знаешь эту историю?» — «Знаю, отец. Приезжал, кажется, хозяин трубки откуда-то, но имени его не знаю». — «А я не помню фамилии, но вещь принадлежит женщине по имени Ксения из Верхних Сопок. Лучше отдай — мне этот предмет явно принес несчастье».

Хотел я сказать, в чем именно заключается его несчастье, как следователя НКВД, но сдержался.

Когда я заканчивал горьковский Водный, то добился распределения на Амур — туда с Волги мало кто стремился, а мне всегда хотелось повидать те места. К тому же, пока я отрабатывал там три положенных года, все пытался разыскать хозяев странной бамбуковой трубки, да впустую — ни о какой Ксении, жившей с японским военнопленным, в Верхних Сопках никто не помнил, но не в архивы же КГБ было мне тогда обращаться! Словом, так и лежала у меня эта трубка, пока ты не увидел ее и не вообразил, будто стоит ею нарастить бамбуковое удилище, и вся волжская рыба — твоя.

Вот такая довольно мрачная история, Андрей. Я думаю, ты еще не начал раскапывать чужие тайны, а поэтому надеюсь, что выбросишь этот сувенир так, что его никто не найдет. Ни к чему ворошить прошлое. Ну ладно, а чтобы не заканчивать письмо так мрачно, вот тебе рыбацкий анекдот: Удит мужик рыбу, к нему подходит милиционер: «Здесь ловить рыбу запрещено!» — «А я не рыбу ловлю, а червяка купаю». — «А ну, покажите». Вытаскивает мужик червяка. «Ага! — обрадовался милиционер. — Сейчас вы мне заплатите штраф за то, что он у вас без купальника!»

Ну, вот и все. Приезжай как-нибудь, сто лет не виделись. У нас тут и с работой получше вроде бы стало.

Папа».

Сказать, что это письмо меня шокировало, значит, не сказать ничего. Словно рушилось здание, которое я долго и бережно складывал. Так в одночасье превратиться из внука самурая во внука его убийцы — это действительно могло хоть кого вывести из равновесия.

Но приправа к этому была еще впереди.

— В тот день ко мне пришла Лена, — сказала Таня. — Она собралась лететь во Владивосток, потому что неожиданно пришло разрешение на въезд в Японию, о котором она и думать уже забыла, и просила назавтра ее проводить. И я, ты уж прости, рассказала ей, как ты вообразил, будто являешься внуком того японца и некоей Ксении, а на деле все обстоит не так, и что ты вроде бы собрался ехать в Японию и доказывать какие-то свои права. Больше я не сказала ничего. Но Лена ужасно заинтересовалась, особенно, когда я назвала имя Ксения. Потом она быстро засобиралась, хотя сначала мы хотели немножко поболтать. Назавтра она мне не позвонила, я очень удивилась, и приехала к ней сама. Мало ли что… Смотрю — а она уже из дома выходит. Одна, сама не своя какая-то. Меня увидела — словно и знать не знает. Я ей: «Что случилось?» Она долго что-то мямлила, а потом и говорит таким прямо срывающимся голосом: «Ты знаешь, что дед Андрея убил моего? И я поэтому вообще знать никого из вас не хочу. Я вчера приехала к своему отцу и потребовала объяснений — он ведь рассказывал мне, что мою бабушку звали Ксенией, и что она имела какие-то неприятности из-за близкого знакомства с японскими пленными во время войны. Отец ходил вокруг да около, да потом и рассказал мне все».

— Подожди-подожди, — заговорил я. — Что-то у меня башка пухнуть начала. Ну не может же быть таких совпадений!

— Лена приехала в Новосибирск с родителями из Хабаровского края, если хочешь знать.

— Да я, вообще-то, знаю об этом…

— Это ее дед был японским пленным по имени Кивата Дзётиин, которого, как получается, застрелил твой дед — Владимир Маскаев, старший лейтенант НКВД. А бабушку Лены так и звали: Ксения Кирюшина. Ей, как я поняла, инкриминировали знакомство с человеком, который теоретически мог поддерживать связь с другими японцами, и приговор она действительно получила, правда, гуманнейший по тем временам — пять лет исправительных работ с поражением в правах. Впрочем, сына своего она не потеряла и рассказала ему впоследствии о том, как умер его отец. И о том, что некий предмет исчез из дома после обыска, устроенного чекистами. Илье Кирюшину, отцу Лены, как оказалось, было многое известно. В детстве он постоянно требовал от матери все новых и новых рассказов об отце, потом увлекся культурой и искусством Японии, пусть все это и не стало для него делом жизни, в отличие от Лены, которая, как она сама говорила, всегда мечтала стать японисткой. Но, разумеется, за пределы семьи сведения о том, чьей внучкой была Лена, не выходили, да и самой Лене отец рассказал всю правду только сейчас. Она, по-моему, была очень расстроена. Просто жутко. Пожалуй, сильнее, чем расстроилась бы на ее месте я. Почему — не понимаю.

Пока не понимал этого и я. Ясно было только то, что хозяйкой омамори должна считаться Лена Кирюшина, черноглазая и черноволосая Ленка, похожая на азиатку, еще больше, чем я, и уверенная в том, что родилась в России по трагической ошибке… Ну что ж, теперь понятно, почему ее постоянно тянет в самую восточную из всех восточных стран, и почему я там чувствовал себя так неуютно… Мистика, конечно, но теперь я воспринял факт моего выдворения из Японии как закономерный — не твое это место, Маскаев!

Я повалился на кровать в номере. На душе было пусто и пакостно. Скелет, высунувшийся из шкафа, нагло ухмылялся, лязгая челюстями и гремя косточками.

— Устал? — участливо спросила Таня. Я пожал плечами. — Плохо себя чувствуешь? — Я лениво кивнул головой. — Водочки хочешь?

У нее действительно была припасена четвертинка. Господи, я совсем не ценю свою жену!

Когда в бутылочке осталось на два пальца, я уже был почти в себе. Мы сидели за столом на двух поставленных рядом стульях и обнимались. Скелет обиженно убрался в шкаф, хотя и не торопился закрывать за собой дверь.

— Таня, — сказал я. — Я вот еще чего не понял. С Ленкой-то вы вроде задружили, а потом она вот так себя повела, и вообще, ты называешь ее двуличной… И ты ведь тоже не поняла, с чего это она расстроилась.

— Поняла уж, — вздохнула Таня. — Она ведь готова была на все, чтобы украсть у меня такого балбеса, как ты.

— С чего ты взяла?

— Что ты балбес?

— Нет… — Тут до меня дошло, и я даже усмехнулся. Засмеялась и Таня. — Зачем это я ей понадобился?

— Когда вы вместе учились, у вас ведь было что-нибудь?

— Ну, было.

— Вот и думай. Такое случается, что спустя несколько лет люди встречаются и снова прыгают друг к другу в постель.

— Но…

— Не надо. Она мне напоследок сказала, как ты напросился к ней, пока я ездила в командировку. Я все-таки этому не поверила.

— Что я был с ней?

— Нет, что ты напросился. Она сама тебя, балбеса, затащила в постель. И решила, что все это продолжится. Но тут вернулась я. Ленка, скорее всего, думала, что раз мы не расписаны, то тебя окрутить будет проще пареной репы… Не вышло. И тогда она затеяла настолько сложную интригу, что сама в ней едва не запуталась. Даже Сашке Попову так запудрила мозги, что он забыл, как его самого-то зовут.

— Он говорил, что у них кое-что было…

— Вранье это все, — сказала Таня, и я ей вдруг сразу поверил.

— Погоди. А как же тогда с японцами? На теплоходе она мне не рассказывала о событиях прошлого, зато всячески пыталась реабилитировать себя и уверяла, что не строила козней против меня.

— Она их против тебя и не строила. Ты что! Она же в тебя как мартовская кошка втрескалась.

Гм… Чем дальше, тем я все меньше понимал Татьяну.

— Тогда кто и откуда узнал, сколько копий снято с документа?

— Послушай, ведь даже я об этом не знала точно! Ты же не сказал мне, сколько всего их сделал. Просто отдал, и все…

Так. Совсем интересно.

— Сто-ой, — вдруг протянула Таня. — Ты на работе их делал?

— Да. Только над душой у меня никто не стоял. Кто мог видеть, сколько штук я отпечатал?

— Когда я приходила к вам в офис, уже после того, как получила письма от тебя и твоего отца, то видела там «Кэнон». У нас точно такой же в конторе. Ты на нем копировал?

— На нем.

— Если бы узнать, кто работал на нем после тебя, то все стало бы ясно. У него индикатор показывает, сколько было подряд сделано копий.

Так, постойте, все. Индикатор должен был показать три. Потому что один листок машина зажевала, и он потом куда-то исчез. Исчез, да так, что я не смог найти его даже в мусорном контейнере. Значит, он оказался где-то в другом месте — смятый, не полностью пропечатанный. А потом… После того, как я сделал свои копии, на «Кэноне» работал Игорь Сорокин. Игорь Сорокин, которому, по словам подполковника Панайотова, не доверяет РУОП, и который, по словам Лены, тоже ходил кому-то звонить в то утро, когда мы отдыхали у него на даче. Конечно, мало ли кому он мог звонить, но теперь картина стала куда более ясной.

Если только допустить, что он общался не с японскими бандитами, а с нашими. Но это вполне разумное допущение: ведь свет не сошелся клином лишь на двух переводчиках — Кирюшиной и Такэути!

Значит, Сорокин… Получается, девчонки ни при чем?

— Тань, а зачем Ленке понадобилось закручивать интригу?

— Она решила нас поссорить, неужели непонятно? Для этого она мне в подружки набилась, да так, что я даже сама не поняла, как это произошло. Для этого она и ждала удобного момента, чтобы сказать, как это там у вас происходило… А может быть, просто накрасилась бы коричневой помадой — ты ведь ей наверняка рассказал про платок?.. И добавила бы, что у вас уже все решено, вот только Андрюша такой деликатный, что не хочет меня огорчать… А ты к этому моменту уже давно бы обвинил меня во всех смертных грехах — у нее уже начало кое-что получаться. Правда, странно, что узнав о том, что произошло в прошлом, Лена так резко переменилась. Кстати, уезжая, она передо мной извинилась. Сквозь зубы, но извинилась.

Тане было не очень приятно об этом говорить — я это видел. Еще бы, она ведь считала, что Лена дружит с ней искренне…

— Странно, что она вообще сумела вызвать у меня нечто вроде ревности, — сказал я. — Я и подумать раньше не мог, что ваше поведение мне вдруг станет неприятным. А вы танцевали тогда очень эротично.

Таня усмехнулась, но не очень весело.

— Если бы мы оказались все втроем в одной свалке, у тебя не возникло бы такого чувства. А так ты ощутил себя собственником, которого нахально водят за нос.

— Втроем в одной свалке, говоришь? А я был уверен, что у вас с ней дело очень далеко зашло, и вам обеим уже вообще мужчины не нужны.

— Нет, брось, с этой женщиной у меня ничего не было.

— А что, было с какой-то другой?

— Ох, и все тебе знать надо, Маскаев-кот! Ведь ты сам изменщик!

Но теперь глаза у Тани смеялись. По-моему, она была рада, что все так повернулось, и что она опять вместе со мной.

— Ты мне раньше ничего об этом не рассказывала!

— Ну, мало ли что в жизни могло случиться! Я тогда еще в десятом классе училась…

— Так, может быть, сейчас расскажешь?

— Может быть, расскажу… Чуть попозже, ладно? — Таня опустила ресницы.

Вот хитрая девчонка! Я забыл и про недопитую четвертинку, и про то, что у меня все болит и мне лучше не делать резких движений. Но делать их и не пришлось. Все за меня делала Таня, причем так, что будь на моем месте какой-нибудь менее деликатный тип, то он живенько бы поинтересовался: «А где ты этому, собственно, научилась?»

Впрочем, я все-таки считаю себя достаточно деликатным.

Но еще один разговор, и тоже не сказать, что шибко приятный, у нас произошел назавтра. Это когда я без восторга отнесся к скорому возвращению в Новосибирск, поскольку еще не закончилась наша с Сэйго авантюра.

— Вот именно — авантюра, — сказала Таня. — Ни к чему хорошему она не приведет, поверь мне. Тебе тут-то чуть голову не раскололи, а что будет, если встанешь на пути у бандитов?

— Неважно. У меня есть шанс не просто разбогатеть, а разбогатеть сказочно, и я не могу этот шанс упустить. Ничего, что я не внук самурая: это все равно не сыграло бы никакой роли — клад принадлежит тому, кто его найдет.

— Если ты попытаешься заграбастать его один, у тебя могут возникнуть большие проблемы…

— Я не буду один его грабастать. Мне хватит премии, вернее, ее половины, потому что другая часть по договору — Серегина. Мы не пираты, которые отрицали дележ, а люди цивилизованные.

— «Цивилизованные»… Цивилизованные люди сидят дома, а не мотаются дикарями по свету, нарушая законы и попадая в больницы…

— Они ходят по замкнутому кругу «дом — работа — дом», по вечерам пялятся в телевизор и иногда пьют с тоски… А я телик уже почти месяц не смотрю и чувствую себя великолепно.

— Если бы ты еще пить прекратил…

— Можно подумать, что я алкоголик!

— Ты сексоголик, Маскаев, вот что я знаю! Если ты, не дай бог, разбогатеешь, то ведь заведешь себе в первую очередь гарем! А мне в нем будет отведено место на одном уровне со всеми…

— Вовсе не на одном… — начал я, но вдруг понял, что опять попался. — Ну ладно, хватит софистикой заниматься. Мне нельзя останавливаться, понимаешь, нель-зя! Это хуже, чем подразнить собаку костью а потом ее спрятать.

— Кобеля, так будет точнее…

Нет, Таньку точно ничем не изменить!

— Ну, хватит, а?

— Ладно. Хочешь ехать на свои Курилы — езжай. Только я поеду вместе с тобой.

— Ты с ума сошла!

— Ничуть. Это ты хочешь, чтобы я тут осталась одна и сходила с ума.

— Можешь улететь в Новосибирск. Тем более, у тебя работа.

— Я в отпуске, Маскаев. И вернемся мы в Новосибирск только вместе.

— Но ведь… Билеты наверняка дорогущие, — пустил я в ход последний аргумент.

— Ничего, ведь украденные деньги нашлись.

— Но ведь это последние…

— Вовсе нет. Еще заработаем. К тому же, и так истрачено немало.

Что верно, то верно. Правда, куда ехать — я пока еще не знал. Одна была надежда — на то, что Сэйго все-таки сумеет самостоятельно найти остров и карту.

Но надежда весьма и весьма слабая.

В трубке долго свистело и завывало, но наконец раздались длинные гудки и женский голос что-то спросил по-японски.

— Такэути Сэйго, — сказал я.

Женщина (наверное, его жена) принялась что-то объяснять. Я не стал ее прерывать, но потом спросил:

— When does he come home?

— Who are you^[15]? — тон говорившей со мной стал озадаченным.

Я, как мог, объяснил, что говорит Андрей, и что мне надо обязательно и как можно скорее связаться с Сэйго. На таком же ломаном английском я получил ответ, что Такэути-сан появится поздно вечером, а может быть, в полночь — у него сегодня срочная работа.

Значит, уже устроился…

Я сказал, что перезвоню завтра рано утром и, отойдя от междугородного пункта вестибюля гостиницы, поплелся наверх — в номер. Ближе к вечеру я почувствовал себя совсем хорошо, причем настолько, что заявил о своей готовности взять «реванш» за вчерашний раунд борьбы под одеялом, который провел тогда до невозможности пассивно. Вызов был принят. Мы прокувыркались довольно долго, пока Таня не запросила пощады. Может быть, в шутку, но спать-то ведь тоже надо. Мне же спалось плохо. Снились не очень приятные сны, а в шестом часу я проснулся окончательно и бесповоротно.

Татьяна, совершенно обнаженная, крепко спала рядом, разметавшись во сне. Мне стало завидно — я не чувствовал себя отдохнувшим, но спать не мог… Таня лежала на спине, грудь ее мерно вздымалась в такт дыханию. На простыне, залитой голубовато-серым светом, проникающим в номер извне, ее тело казалось лежащим на морской воде… Женщина, лежащая на воде… И словно глядящая в небо. Вверх… Женщина, СМОТРЯЩАЯ ВВЕРХ?! О черт!

Меня словно пружиной подбросило на кровати. Я теперь не мог ждать, а потому вмиг оделся и, покинув номер, спустился в вестибюль, совершенно безлюдный в этот ранний час. К счастью, международная связь в гостинице работала круглосуточно.

Я быстро набрал номер Такэути. Тот ответил сонным голосом, но, видно, обрадовался, поскольку уже начал беспокоиться, что я долго не звоню.

— Здравствуй, Андрей.

— Привет, Сергей! Мне сказали, что ты работаешь.

— Да, на поденной оплате в Отару. Рыбный причал. Инженер с филологическим уклоном взялся за разделочный нож.

— Ничего, у меня тоже бывали подобные времена… Но я тебя вот почему так рано поднял. Я только что понял, что такое Тодзимэ!

Сэйго даже не сразу въехал.

— Ты серьезно?! Что это?

— Вернее, не что такое, а кто такая Тодзимэ. Ведь это же могло быть имя женщины?

— Запросто. Но…

— Так звали дочь Танаэмона и вторую жену Тамоцу Дзётиина.

— Понял. Послушай, но что это нам дает? Я что-то не могу тебя понять…

— Да погоди ты… Дзётиин нарисовал на теле Тодзимэ какие-то линии, соединяющие условные знаки-татуировки, верно?

— Возможно. Это, конечно, очень интересно, но с масштабом или хотя бы островом мы все равно не разобрались.

— Ошибаешься. Разобрались. Серега, понимаешь, я ведь несколько минут назад нашел карту этого острова…

Утром я отправился на морской вокзал, чтобы разведать, каким образом сейчас быстрее и проще попасть в Южно-Курильск, а еще лучше — в самую южную точку на Кунашире — Головнино, если там, конечно, еще хоть кто-то живет… В противном случае ехать туда не имело смысла — я надеялся лишь на то, что там удастся добыть катер. А препятствий впереди должно было оказаться с избытком — вдруг местные рыбаки заломят столько, что проще будет повернуть обратно? Что если я попадусь в лапы наших пограничников или японской береговой охраны (неизвестно, что хуже)? Наконец, может «повезти» и с погодой: Тихий океан — не Новосибирское водохранилище, тут дело может повернуться так, что не удастся вернуться даже без вмешательства человеческого фактора.

Сведения были малоутешительными. Рейсовые суда ходили в эти богом забытые места в зависимости от наполнения, а поскольку сейчас не такие времена и цены, чтобы праздные люди ездили на Курилы за романтикой, да и те, кто там работает, не особо расположены мотаться между островом и материком за бешеные деньги, то все это значило, что я могу проторчать во Владивостоке еще по меньшей мере неделю, а то и не одну. И вообще, Кунашир — остров в первую очередь военный, несмотря на все разговоры о грядущем совместном с Японией управлении, и там не очень-то приветствуют гражданских лиц, хотя и обходятся без репрессий, как это могло быть раньше. Но за последний месяц ни один человек не записался загодя как пассажир до Южно-Курильска, не говоря уже о поселке Головнино. «Оттуда в основном сейчас выезжают, — сказали мне. — И здесь не задерживаются, едут дальше на запад».

Н-да, похоже, что в словах моряка Василия какая-то доля правды есть…

Я почесал в затылке (не иначе, перенял у Сэйго!) и стал прикидывать, что делать дальше. Может быть, туда летают самолеты?

Оказалось, что пассажирские самолеты на Курилы не летали сейчас вообще из-за отсутствия денег у немногочисленного местного населения и нехватки горючего.

И тут меня осенило. Ведь есть же еще наши Вооруженные силы, в коих сейчас не бедствуют разве только московские генералы! А что, если сунуться в какую-нибудь комендатуру и договориться, чтобы они взяли меня (вернее, нас с Татьяной) до Кунашира?

Я не слишком хорошо представлял себе, куда именно лучше соваться и к кому обращаться, но вдруг навстречу мне попался матрос с надписью на бескозырке «Морчасти погранвойск». Почему бы не воспользоваться случаем?

— Извини, братан, — обратился я к нему. — Тут у вас комендатура или еще что-нибудь подобное далеко?

Матрос оказался парнем отнюдь не самым бесхитростным.

— А зачем тебе?

— Вот, думаю договориться о переезде кой-куда… Туда, где пассажирские суда не ходят… Куришь? — Я достал пачку.

— Не курю, я спортсмен… Сходи лучше в управу… В управление погранвойск. Там есть один офицер, думаю, он тебе поможет. Вот только фамилию забыл, черт…

Я понял и достал десятку.

— Ага, вспомнил. Капитан третьего ранга Стрекалов Иван Ильич. Правда, сразу говорю — он мужик вредный, может и послать, если ты ему не понравишься.

— А рекомендацию если спросит?

— Тогда зайди сперва к помощнику коменданта, сержанту Володе Шведову. Только к нему без полтинника лучше не заходить. Зато тогда будет надежнее — вроде бы ты не с улицы пришел.

Дело пошло на лад. К помощнику коменданта — ушлому сержанту-сверхсрочнику — меня не пропустили бравые погранцы-дежурные, пришлось ждать его в вестибюле. Зато этот Володя Шведов быстро разобрался, в чем дело и, незаметно получив от меня бабки, снял трубку внутреннего телефона.

— Здравия желаю, товарищ капитан третьего ранга… Помощник коменданта сержант Шведов… К вам по делу просится гражданский человек. Думаю, да… Есть.

Сержант положил трубку и, бросив «жди», исчез.

Минут через десять я решил, что меня попросту «кинули». Однако, вскоре в вестибюль спустился морской офицер с одной звездой и двумя просветами на погонах с зеленым пограничным кантом.

— Ты? — спросил он меня.

Краткость — сестра таланта. Ну что ж, поглядим…

— Я, — ответил я.

Офицер усмехнулся. Был он довольно крупных габаритов, с одутловатой физиономией и выглядел где-то на сорок три-сорок четыре.

— Иди сюда, — он отозвал меня немного в сторону. — Браконьер? Нерест уже кончился.

— Никак нет, — отозвался я. Проклятье, стоит начать общаться с человеком со звездами на погонах, как откуда-то обязательно вылезает этот армейский уставной жаргон!

— Охотник?

— Тоже нет.

— Хм, ко мне только за этим обращаются… Какого черта тебе нужно от меня?

— Мне нужно срочно попасть на Кунашир, — сказал я. — По личному делу.

— На Кунаши-ир? — протянул офицер таким тоном, что я решил: накрылись мои шестьдесят «рябчиков». — Это, парень, сложновато будет.

— Да уж догадываюсь. Если бы туда ходили теплоходы и летали самолеты, разве я стал бы вас беспокоить?

— Стой, погоди. Завтра в бухту Провидения отправляется наш транспорт с пополнением.

— Это на Чукотку?

— Именно. Пойдет, наверное, через пролив Лаперуза. То есть, будет относительно недалеко от того места, куда тебе надо.

— Так это совсем здорово…

— Погоди, здорово… Я, конечно, могу пару слов черкнуть для командира, но с ним договариваться придется тебе. Потому что делать остановку там явно не входит в планы.

— Ну что ж, придется…

— Транспорт военный, кают для пассажиров нет. Двое суток на палубе и свои харчи. Один едешь?

— С женой.

— Жену придется оставить. Там, на корабле, сплошь мужики, которые женщин месяцами не видят — это раз. Матросский гальюн — это два, женского туалета нету… Ты представляешь, что это такое — матросский гальюн?

— Представляю.

— А твоя жена?

Я пожал плечами.

— Ладно, я тебя предупредил. А ты предупреди жену. Впрочем, командир скорее всего не согласится.

— Но вы же шепнете ему пару слов? К кому и куда мне обращаться?

Капитан третьего ранга Стрекалов прищурил левый глаз. Я понял.

— Сколько? — шепотом спросил я. Тот показал два пальца. Сердце у меня екнуло. Это какую же сумму запросит командир?

— Двести? — осторожно спросил я. Офицер кивнул. Слава богу…

К счастью опять же, это оказалось двести нашими, а не американскими. Иначе я не мог даже и представить, что произошло бы, скажи я Таньке о моих расходах. И без того я с ужасом подсчитывал, во что обходится мне моя дальневосточная эпопея. Офицер удалился с моими денежками, но когда вернулся, взамен двухсот рублей протянул мне запечатанный конверт.

— Вручишь капитан-лейтенанту Каштанову. Где находится база, знаешь?.. — Я не знал, он объяснил. — Желательно ехать туда прямо сейчас, вечером ты его можешь не найти, а завтра утром будет поздно… И помни насчет гальюна.

Советом я пренебрегать не стал и уже через полчаса оказался на КПП базы флота Тихоокеанского пограничного округа. Матрос согласился сообщить о моем визите капитану Каштанову (на этот раз обошлось бесплатно), и скоро я увидел человека, от которого зависело — попаду ли я в обозримом будущем на Курилы.

Сей офицер выслушал меня очень внимательно, а потом начал выставлять встречные требования, среди которых первым было, чтобы я не дурил и не тащил жену на военный транспорт.

— Ладно, парень, считай, что ты уже на Кунашире. Но только один. Я не желаю никаких эксцессов, а они запросто могут возникнуть, например, когда женщина зайдет в гальюн — дверь изнутри не закрывается! На баке будет холодно, а в кубриках я вас разместить попросту не могу. За свой экипаж я отвечаю, но у меня на борту будет пятьдесят человек солдат, которые уже по полгода оттарабанили, получили военную специальность и уверены, что они теперь самые крутые. Возможно, среди них окажется какой-нибудь кретин, который станет провоцировать матросов на драку… Ладно, это уже наши дела.

Получается, что проблема гальюна все-таки основная.

— Хорошо, капитан. Давайте говорить теперь как деловые люди. Сколько вы возьмете за то, чтобы доставить меня в Головнино?

— Сотню.

— Баксов?

— А ты как думал?

— Это с человека?

— Естественно… Э, нет. Твою жену я не повезу ни за какие деньги.

— Послушайте… А как выходят из положения, когда, допустим, на борту жена кого-нибудь из офицеров?

— Она находится с мужем в каюте, чего тут непонятного… И почти никогда оттуда не высовывается.

— А не получится договориться с кем-нибудь из офицеров, который согласился бы потесниться?

Каплей взглянул на меня, как на идиота.

— Это действительно твоя жена?

— Ну да, а что?

Он хмыкнул.

— Я бы не рискнул оставить свою супругу в каюте наедине с морским офицером.

— У вас в команде имеются потенциальные насильники?

Каштанов вдруг рассвирепел.

— Кончай херню собирать! Баба на корабле — всегда к неприятностям. Если ты едешь — жду тебя здесь завтра в десять ноль-ноль. Опоздаешь хоть на полминуты — твои проблемы. Все, у меня дела.

Пора было возвращаться в гостиницу: во-первых, я чувствовал, что еще надо отлеживаться, а во-вторых, и без того уже сделано почти невозможное, и довольно быстро при этом.

Однако, я еще посетил барахолку, где практически в открытую торговали военным имуществом (разве что оружия и боеприпасов тут не было видно, да и то, если поспрошать, наверняка найдешь), где приобрел несколько вещей, которые посчитал необходимыми для навигации и поисков.

Татьяны в номере не оказалось; в записке она сообщала, что ей надо пробежаться по близлежащим магазинам. Женщина есть женщина. Впрочем, я отлично знал, что ничего она тут не найдет из того, что нельзя приобрести у нас дома. Это раньше, говорят, кто на Дальний Восток ездил в командировки, счастливчиком был — красная рыба и икра на столе у тех редко переводились. А сейчас кого этим удивишь?

Таня купила не очень красивые, но прочные сапожки — себе и десантные ботинки — мне («неизвестно ведь, по каким горам придется лазить, верно?») Она оценила ту быстроту, с какой мне удалось устроить дело. Правда, ей совершенно не понравились условия, поставленные мне моряком-пограничником. Те, согласно которым на Кунашир я должен ехать один.

— Еще чего! А как же я?

— Но ведь это же не я придумал! А другого выхода нет. Надо действовать быстро, иначе мы оставим во Владике все наши сбережения и пойдем домой пешком.

— Ладно. Пусть это придумал не ты, но завтра мы пойдем вместе. Если уж у меня самой не получится уговорить твоего капитана, значит, я возвращаюсь домой одна. И при этом тоже завтра.

Ну до чего хорошо иметь дело с разумной женщиной!

Капитан-лейтенант Каштанов, наверное, не поверил своим глазам, когда вопреки нашему уговору мы явились-таки вдвоем.

— Послушай, парень, я ведь ясно тебе сказал, что повезу только тебя одного… Что за новости?

Я развел руками. Момент был опасный, офицер сейчас мог послать меня на три буквы и, развернувшись, уйти, но он успел взглянуть на Татьяну.

А она сейчас не была похожа сама на себя: одетая в длинную и мешковатую мужскую куртку, в обычные джинсы, с волосами, тщательно убранными под шапочку, натянутую почти до глаз, без грамма косметики, Таня выглядела как существо, у какого не сразу можно определить пол. Перед выходом я ей сказал, что она стала похожа на гомосексуалиста, но шутка не получила высокой оценки.

Похоже, офицер слегка растерялся. Видимо, услышав от меня слово «жена», он вообразил, что со мной едет сексуальная красотка, из-за которой любой корабль вмиг пойдет ко дну, либо деспотичная мегера, но тоже с выраженными половыми признаками.

Во всяком случае, он не стал сразу отдавать нам команду: «Кру-гом! Бегом — марш!», а немного задумался. Я все еще был уверен, что Таньке светит только одна дорога — в аэропорт, а оттуда — в Новосибирск, но у моей супруги язык подвешен не хуже, чем у меня, а порой даже лучше. Плюс жуткое упрямство, которого ей не занимать.

…Словом, славный командир даже и сам не заметил, как согласился приютить почти на двое суток хода настырную и обаятельную особу.

В собственной каюте.

За те же сто долларов, что и меня на главной палубе.

Нет, Танька никогда, наверное, не перестанет меня удивлять. Может быть, именно поэтому я и живу с ней столько времени, поскольку не знаю, что она еще может выкинуть, а узнать хочется?

Трудно сказать, насколько комфортно чувствовала Татьяна себя в капитанской каюте, но для меня постоянное торчание на главной палубе и при этом отнюдь не на теплом ветру стало сущим наказанием. Непонятно, почему командир так против размещения гражданских пассажиров мужского пола в матросском кубрике, но все пограничники-срочники — что матросы, что солдаты, которых везли на Чукотку — оказались вполне нормальными ребятами, несмотря даже на то, что предстоящая служба в этом суровом крае представлялась многим настоящим адом. Не случайно, видимо, бухту Провидения, куда их везли, не без толики богохульства солдаты называли «бухтой Привидений».

Не буду подробно описывать это не особенно приятное путешествие — оно было нудным, скучным и холодным. То и дело вокруг клубился туман, довольно плотный, почти как у берегов Хоккайдо, а когда он рассеивался, вверху оказывалась белесая пелена, а внизу — угрюмо-серые волны. Я очень люблю море, разумеется, не такое, каким его воспринимают валяющиеся на песочке ленивые пляжники, а каким его видно с судна, движущегося вдали от берегов, но здесь оно навевало тоску зеленую. Нет, наверное, пиратские клады в Карибском море искать куда приятнее!

Беспокоился я и за Таньку, которой капитан вообще запретил высовывать нос из каюты, дабы не вызывать пересудов в команде. Мы с ней понимали, что окажись Каштанов мелкой сволочью, и Танька окажется в полной его власти, а я ничего и узнать не смогу, не то что сделать.

Но все-таки они минули — два изнурительных дня и две не менее изнурительных ночи — когда транспорт, войдя в воды Охотского моря, оказался на траверзе острова Кунашир.

Головнино встретило нас неожиданно солнечной погодой. Когда транспорт причаливал к свободному дебаркадеру, со стороны причалов слышался сочный мат — очевидно, по какому-то разумению местных жителей, сюда приставать было нельзя. Впрочем, капитану Каштанову было по фигу — он получил свои двести баксов и, будучи человеком чести, насколько это возможно в наши дни, выполнял условия договора.

Мы, нагруженные двумя не особенно легкими сумками, перескочили на палубу дебаркадера, и транспорт тут же начал отваливать. Я увидел Каштанова на мостике и помахал ему: пока, мол. Танька не придумала ничего лучше, как послать ему воздушный поцелуй. Каштанов скрылся в рубке.

— Он к тебе приставал? — спросил я.

— Подмигивал…

Бухта поселка, глубоко вдающаяся в остров, удушливо и терпко пахла водорослями. По берегу бухту окружали многочисленные домики, среди них было немало унылых утлых лачуг… С этим зрелищем неустроенного быта совершенно не гармонировали красавцы вулканы, высившиеся в разных частях острова — Менделеев и гора Отдельная.

Карабкаться от пирса вверх по неровной дороге к поселку Тане не захотелось. Лучше уж пройти по ровному песку пляжа немного вокруг… Песок был плотный как асфальт и… горячий. Геотермальные источники на Кунашире сплошь и рядом, тут во многих поселках дома отапливаются природным паром. А в качестве «батарей» используют старые железные бочки, которым в других местах одна дорога — на свалку. Бедность, черт возьми. Здесь и раньше-то ничего толком не было, а сейчас… Странно даже думать о том, что всего лишь в нескольких десятках километров отсюда в таких же небольших населенных пунктах имеются телефон и канализация. И деньги. Но это уже Хоккайдо — почти что другой мир…

Меня настораживало, что в непосредственной близости от острова торчал ПСКР — пограничный сторожевик. Ясно, что никакого удовольствия от морской прогулки мы не получим, если эта посудина поползет следом за нами. А ведь завтра днем Сэйго покинет Отару на взятой напрокат моторке. Ему, кстати, до острова Уэнимиру поближе будет, нежели мне… Словом, нельзя терять время. И вообще, на Кунашире, где не так уж мало военных разных мастей, задерживаться казалось неблагоразумно.

Нам нужен был моторный катер, на котором можно без помех добраться до нужного острова, но найти такой было делом почти безнадежным. То, что давали даром, нуждалось в многодневном ремонте, а то, что обладало надежным двигателем и не грозило потонуть через пять минут после отплытия, стоило запредельно дорого. Но нам сказочно повезло — мы обзавелись довольно неплохой посудиной «Прогресс-4» с двумя подвесными моторами, за которую отвалили три тысячи рублей ее хозяину — крепко запившемуся рыбаку с застарелым перегаром дешевого одеколона. Хоть и считается «Прогресс» «катером», но на деле это обычная моторка, пусть даже вполне пригодная для недалеких прогулок по морю. Туда мы побросали наш нехитрый скарб, состоящий из походного инвентаря, пресной воды и консервов и, не теряя времени, покинули остров. Можно было, конечно, подождать более позднего часа, тем более, что где-то поблизости крутились пограничники, но они отошли куда-то к северу, а сегодня на море дул довольно легкий ветер, тумана практически не было, и я решил, что лучшего момента не подгадать. И вообще, Кунашир мне сильно жег пятки.

Обогнув длинный скалистый мыс Весло (страшно подумать, что творится здесь во время прибоя!), я направил лодку на юго-восток. Кунашир оставался слева, Хоккайдо, берега которого я сейчас отсюда не видел — справа. Охотское море плескалось сзади, а прямо по курсу был…

Тихий океан! Он, словно оправдывая свое случайное название, выглядел словно бы ленивым и не таким уж страшным. В сущности, для маломерного судна длинные и пологие океанские волны считаются менее опасными, чем короткие и крутые озерные. Конечно, смотря какой ветер. Но дело не в этом. Океан! И я выруливаю на его простор в утлой «дюральке»…

Танька притихла. Разговаривать из-за рева двух работающих на полную катушку моторов было почти невозможно, и я только наблюдал, как она испуганными глазами смотрела по сторонам, и как поеживалась, когда соленые брызги залетали из-за борта в кокпит.

Но мне было не до того, чтобы праздно пялиться по сторонам. Вспоминая полузабытые штурманские навыки, я то и дело сверялся с компасом и, время от времени сбрасывая газ, нажимал кнопки калькулятора и рисовал линии на импровизированном планшете — в качестве карты я использовал свой экземпляр распечатки, сделанной в Саппоро. За подобную прокладку курса меня запросто могли бы лишить диплома, но сейчас я отвечал только перед самим собой.

Впрочем, заблудиться я не боялся. Наш остров, называвшийся когда-то Увасима, а сегодня — Уэнимиру, располагался всего лишь в семидесяти километрах от Кунашира, в пятидесяти — от необитаемых островков Малой Курильской гряды, что сейчас в прояпонски настроенной прессе именуются как Хабомаи, и примерно в сорока — от мыса Нэмуро, откуда завтра должен отправиться и Такэути. Я не хотел думать о том, что произойдет, если его задержит береговая охрана сил самообороны, также как если возле острова вдруг окажется наш ПСКР. Не хотелось думать и о том, что будет, если остров окажется неприступной скалой, и неожиданно разыграется шторм. И уж конечно, я гнал прочь грустные мысли о возможном (и весьма реальном при этом!) бесславном конце нашей затеи.

Уэнимиру… «Смотрящий вверх». Вернее, «Смотрящая вверх»! Никакое не лицо с выпученными глазами и раздвоенным подбородком представлял из себя этот остров, а подобие торса женщины, лежащей на спине! Это меня осенило, когда я увидел спящую Таню поутру в гостинице. Ну конечно! При определенных обстоятельствах и развитом воображении женское туловище может вдруг стать похожим на чье-то загадочное лицо. Но не надо заблуждаться — не «глаза» то, а «груди», и не «раздвоенный подбородок», а «бедра»… Уж кому, как не мне, кого Танька справедливо называет то «Маскаев-кот», то «сексоголик», то еще покруче, следовало абстрагироваться от этого «смотрящего вверх»! Конечно, масштаб той «карты», какой являлось тело женщины по имени Тодзимэ, сегодня можно прикинуть лишь приблизительно, но это все же лучше, чем ничего! Главное — теперь я точно знал направление условных линий, упоминавшихся в записке Тамоцу Дзётиина.

…Но не зря, наверное, пролив, по которому мы двигались, носил имя Измены. Я в этом сумел убедиться очень скоро. еще до того, как была пройдена половина пути. Здесь, на границе Охотского моря и собственно Тихого океана, насколько я знал, вечно борются два течения — теплое и холодное, образуя не очень приятные для судовождения круговороты. И время от времени эта борьба дает испарину — стоит теплой воде оказаться там, где только что была холодная. Туман поднялся резко — в считанные минуты торжественная и жутковатая картина плещущихся океанских волн исчезла в густой мгле. Даже звук моторов стал словно бы глуше. Танька испуганно взглянула на меня.

Мне тоже стало не по себе. При такой видимости можно запросто пройти в сотне метров от острова и не увидеть его. А что потом? Разворачиваться? Тыкаться во все стороны, пока не кончится бензин (а его у нас от силы на две сотни километров)? И вообще, насколько точно я прокладываю курс по карте сомнительного происхождения?

Заблудиться в лесу где-нибудь в пяти километрах от дачного поселка, где страшнее лисы зверя нет — малоприятное дело. Но заблудиться в океане, за несколько сотен километров от материка, где вокруг тебя только волны и почти безжизненные или просто чужие острова — по-настоящему страшно… А ну, как если еще и моторы закапризничают?

Волнение усиливалось. Ветер был попутным, юго-западным. «Прогресс» стал вести себя немного странно — я чувствовал, что он отваливает с курса влево. Сделав на своем планшете поправку, я прикинул угол и стал держать примерно тридцать градусов вправо, продолжая гнать лодку вперед. Мне казалось, что я иду правильно — остров все же примерно восемь километров длиной на пять в поперечнике, а возможная ошибка в моих вычислениях не должна вроде бы превышать размеры острова.

Танька подергала меня за рукав. Я наклонился ухом к ней.

— Ты уверен, что все делаешь правильно?

Очень своевременный вопрос!

— Конечно! — крикнул я, чтобы перекрыть рев моторов. — Еще минут двадцать, и мы будем на месте.

— Андрей!

— Что?

— Я боюсь…

Можно подумать, я не боялся! Но Таньке было хуже — во-первых, она подключилась к моему пути не с самого начала, следовательно, той одержимости, что тащила меня иногда словно бы против воли, не испытывала; во-вторых — я держал в руках штурвал, а общеизвестно, что даже при кораблекрушениях команда испытывает куда меньший стресс, нежели пассажиры; а в-третьих, она — все же женщина… Я уже несколько раз за последнюю пару дней проклял себя, что не убедил ее вернуться домой, но надо знать Таньку, которую чем больше разубеждаешь, тем с большим сопротивлением сталкиваешься. И все же сейчас не тот случай — можно было даже пойти на смертельную обиду. С ее стороны, разумеется. Хотя, конечно, если наша авантюра все же закончится благополучно, то уверен, что больше она никогда не станет пытаться влезть в историю, где женщине ну явно никак не место. Да и я теперь хорошенько подумаю чем влезть в какое-нибудь сомнительное дело. Правда, как правило, я берусь за них не иначе как под давлением обстоятельств — но не надо себя обманывать — чаще всего можно избежать авантюры. Но я почему-то так никогда не поступаю …

Стрелка компаса вдруг заметалась как сумасшедшая. Этого еще не хватало! Я не успел по-настоящему испугаться, как она неожиданно успокоилась. Что это такое? Подводная Курская магнитная аномалия?

Так, если верить карте, я уже двигаюсь по суше. Проклятый компас! Да и вообще, похоже, я переоценил свои способности как штурмана.

Таня еще ничего не предполагала. Я сбросил газ, как всегда, когда собирался произвести вычисление, но вычислять уже было нечего — судя по тому, как я проложил курс, мы находились прямо посередине острова.

Но под днищем лодки плескалась вода. У меня мелькнула мысль: что, если за последние года три тут произошел очередной катаклизм — а вулканическая деятельность в этих водах очень даже неслабая! — и Увасима затонул в очередной раз?

— Что-то случилось? — спросила Таня.

— Пока нет…

Я переключил моторы на холостой ход, но останавливать их не стал. Взял тяжелый лот и бросил его за борт. Линь с марками, отмечающими метраж, начал разматываться… И вдруг погружение прекратилось. Если верить маркам, то глубина под нами не превышала двадцати метров!

Конечно, дно в районе Курильской гряды может оказаться каким угодно, и подводные пики запросто могут соседствовать с глубочайшими трещинами. Но, поскольку я все же был уверен в том, что остров рядом, показания лота меня весьма обнадежили.

Теплый юго-восточный ветер к этому моменту стал разгонять туман. Температура воды почти сравнялась с температурой воздуха, и испарение прекратилось. Попутный ветер, не иначе, отнес меня чуть дальше к востоку, чем это можно было предположить. Развернув лодку, я прошел метров двести (компас опять заметался), а затем снова бросил лот.

Глубина оказалась примерно такой же, может, даже чуток побольше. Однако, это могло ровным счетом ничего не значить. Я продолжал двигаться на восток. Ничего толком не было видно в проклятом тумане, как вдруг Танька истошно закричала:

— Сто-о-ой!

Я среагировал мгновенно — сбросил газ и дал задний ход. Вообще-то эти подвесные моторы лишь теоретически способны тащить лодку назад — на практике у них просто начинает выскакивать из воды винт. С левым мотором так и случилось — визжа на высокой ноте, он принялся судорожно качаться на подвеске. Зато второй дал-таки обратную тягу. И вовремя. Не знаю, как Таня умудрилась что-то разобрать в этой коварной пелене, но если бы я с разгону попал в торчащий из воды полукруглый камень, веселого было бы мало.

Наивно предполагать, что этот камень, словно непомерной длины палец, вдруг вырос из морского дна сам по себе, а вокруг него — бездна. Так и оказалось, что до острова отсюда — рукой подать.

Туман по-прежнему редел. Волны ритмично покачивали «Прогресс». Береговая линия острова все четче просматривалась метрах в тридцати. Я пригляделся — слава богу, берег был пологим. Вроде бы, сейчас шел отлив.

За островом дуновение зюйд-веста ощущалось меньше — мы находились с подветренной стороны, то есть, с северо-восточной, а стало быть, российской. Впрочем, если бы какой-нибудь ушлый тип запеленговал нашу лодочку, то все равно не стал бы гнаться за нами в таком тумане. Все-таки сейчас не советские времена, когда за каждым въезжающим в погранзону следили так, словно он уже являлся потенциальным предателем родины. Вполне вероятно, что сейчас пограничникам по большому счету наплевать на тех, кто на свой страх и риск пускается в плавание близ берегов Японии. Всем уже давно известно, что бежать туда бессмысленно, да и опасно. Не знаю, насколько правдивы слухи, что в первые годы перестройки, когда через пролив Измены сигануло несколько человек, японские власти даже и не подумали предоставлять этим якобы неодиссидентам эфирное время или газетную площадь; более того, не стали возиться с выдворением, а наказали согласно своим порядкам: несколько лет «терапии» в джунглях Рюкю кому хочешь вправят мозги и научат, как незаконно проникать на чужуютерриторию!

Я заглушил оба мотора, поднял их из воды и, перебравшись на бак, сел на весла. Кто знает, какое тут дно — еще не хватало пропороть днище или потерять винт!

И только когда снизу донесся скрежет, свидетельствующий о том, что «Прогресс» причалил к острову, я почувствовал, насколько вымотался за этот час с небольшим; ощущение было таким, словно я проболтался в океане по меньшее мере полсуток.

Плохо зная особенности отливов и приливов, я постарался затащить лодку как можно дальше и выше на берег, пользуясь якорным шкивом как блоком.

— Вот теперь перекур, — произнес я.

Дневное солнце, проклюнувшееся наконец сквозь жидкую пелену тумана, стало ощутимо пригревать. Ветер почти совсем стих и потеплел. Океан имел неожиданно веселый цвет ультрамарин, в какой его любят раскрашивать дети. Но остров…

Несмотря на то, что берег был пологим, он никак не манил поваляться на нем, как на пляже. Вместо песка или хотя бы гальки грунт был черно-серым, покрытым крупными булыжниками странной формы. Нижняя часть их оказалась скругленной, почти гладкой, верхняя — грубой, потрескавшейся. Неужели эта суша еще недавно действительно была дном?

Никакой растительности, за исключением каких-то чахлых кустиков поодаль, тут не виднелось. Единственное, что как-то оживляло этот мрачный пейзаж — чайки, которые носились над кромкой берега и покрикивали, обсуждая какие-то свои проблемы. Птицы были тощими, не чета городским. Но пугаными.

— Странный цвет у воды, — сказала Таня. — На Черном море и Балтике совсем другой. Да и в Японском море… Там оно какое-то зеленоватое, теплое. А здесь…

— Вода здесь должна быть теплой, — возразил я. — Это от Японии течение идет, забыл, как оно называется. А воздух здесь обычно холоднее, потому и туманы такие зверские. Можно купаться, я думаю… Нет, лучше не стоит, — поспешил я сказать, потому что Таня сразу же подошла к накатывающимся на берег волнам и нагнулась, чтобы проверить, так ли это. — Это тебе не Сочи. Мало ли, что там, на дне. Может и медуза — крестовичок ужалить.

Танька так и отскочила.

— Да, вода на самом деле теплая… Градусов двадцать. Удивительно. А кажется, что должна быть ледяной.

Я опять посмотрел на компас. Стрелка его дрожала, словно бы нервничая.

— …Остров действительно похож на тело, — заметила Таня, когда мы двинулись, чтобы осмотреть место, куда прибыли. — Вернее, туловище. Без рук, без ног, без головы. Торс.

— Точно — вот они, эти два холмика, как бы груди, — сказал я, увидев две полукруглые возвышенности, находящиеся на небольшом расстоянии одна от другой. Если мы верно посчитали, то искомая точка находится где-то здесь, — я обвел рукой местность. Плюс-минус пятьдесят метров. Остров сориентирован почти точно с запада на восток. Если бы у него была «голова», то она глядела бы на восток с отклонением к северу градусов на пятнадцать…

— Мне только непонятно, как можно копать такую землю, — произнесла Татьяна, топая сапожком по каменистому грунту, покрытому выбеленными осколками панцирей моллюсков и крабов. — И что делать, если Сэйго не появится?

— Начнем сами, как договаривались. У нас есть возможность провести на этом острове неделю или около того. Может, больше, если удастся найти ключ. На этих вулканах встречаются иногда минеральные источники.

— Мы на вулкане?

— Вероятнее всего. Все Курильские острова — вулканы, почему этому быть исключением?

Мы стояли на склоне довольно пологого холма, казавшегося высотой вровень с «грудями». В его центре находился неглубокий провал, похожий на древний кратер, сглаженный временем, также как и сам вулкан, придав ему не внушающую опасения округлость, ставшую «животом» острова. Кратер наверняка можно было считать «пупком», откуда к левой «груди» следовало провести воображаемую линию длиной примерно в три-четыре километра. А по правой «груди», если верить карте, шла линия границы между Россией и Японией… (переписать более внятно)

— Но если это и вулкан, то такой старый, что не нужно бояться, что он вдруг забурлит, — озвучил я вслух мысль, которую мне очень хотелось произнести.

— Смотри, — вдруг сказала Таня. — Дым. Может, твой Сэйго уже здесь?

Дымилось где-то у южного берега, как раз там, где располагался «низ живота», переходя в «бедра». Но на дым это было не очень похоже. Гейзер?

— Пошли-ка, проверим…

Мы двинулись туда. Ходить по этому чертову острову было почти невозможно из-за предательски выворачивающихся из-под ног камней, словно нарочно подставляющих под ботинок самые острые свои грани.

Впрочем, полтора километра мы отмахали бодро. Здесь берег оказался куда менее уютным, чем то место, куда мы высадились. Из моря там и сям торчали очень неприятные камушки, на которые сесть днищем лодки — хуже, чем без штанов на ежа… Только сейчас до меня дошло, насколько сильно я рисковал, предприняв это плавание по неизведанной воде.

Пар (а никакой не дым) поднимался из неширокой расселины, где склон «живота» становился крутым, и лучше было по нему не ползти вниз, потому что существовала опасность загреметь метров с десяти на торчащие из воды камни. Зато в расселину спуститься оказалось нетрудно, и на ее дне мы обнаружили целое озерко горячей воды. И, к счастью, пресной — теперь не нужно беспокоиться об экономии каждой капли из наших запасов.

Мы вылезли из расселины, и Таня предложила:

— А что, если устроить привал здесь? Вода под боком, и ночевать можно как в пещерке.

— Наверное, не стоит, — сказал я. — Лучше переночуем в лодке, все-таки, мало ли что… А за водой я схожу разок, и всего делов. Канистра одна у нас уже пустая, прополощем ее хорошенько, чтобы бензином не воняла, и наберем полную.

— Ну, тоже неплохо…

Мы вернулись к лодке, и я убедился, что отлив продолжается: «Прогресс» теперь лежал метрах в пятнадцати от воды. Все было в порядке.

— Ну, что? — спросила Таня. — Теперь можно и отдохнуть?

— Можно, — произнес за моей спиной чей-то голос.

Таня приглушенно вскрикнула. Я обернулся. Недалеко от нас стояли четыре человека, одетые вполне по-походному. Четыре японца. Они, очевидно, поджидали нас здесь уже давно, и услышав, что мы возвращаемся, прижались к обрыву. Трое из них, довольно молодые люди — нехорошо и как-то плотоядно ухмылялись. Четвертый же, старший, был очень серьезен — он не мигая смотрел на нас, вернее, на меня, взглядом борца сумо, каким, если верить легенде, обычного человека можно свалить наземь без помощи рук.

Я знал этих людей. Более того, со старшим мы даже общались несколько раз, правда, при помощи переводчиков. А звали его Акира Мотояма.

Вот так встреча! Стоило забираться на край света, чтобы нос к носу столкнуться с этим бандюгой! И с его друзьями, которые устроили незабываемые разборки в гостинице «Владивосток», в номере их соотечественника, известного мне как Кэнро Кидзуми…

— Здравствуйте, оку-сан^[16], — Акира церемонно поклонился Татьяне. — Не ожидал вас здесь увидеть. Надеюсь, вы не будете против, если мы вас обыщем?

Таня промолчала. Догадываюсь, что она чувствовала.

Один из бандитов обыскал сперва меня, забрав при этом нож, а потом — Таньку. Долго, сволочь, обыскивал…

Мотояма спокойно следил за процессом и, когда он завершился, дал какой-то знак вооруженному человеку. Тот сноровисто скинул с плеча пистолет-пулемет в виде трубы зловещего вида, прицелился, и… «Прогресс» вмиг обзавелся цепочкой некрасивых дырок ниже практической ватерлинии.

— Ладно, еще не все в сборе, — сказал затем Акира. По-русски он говорил неплохо, но заметно хуже, чем Сэйго. Вот, значит, и ответ, каким образом могли они с Сорокиным общаться без посредников. — Пойдемте-ка с нами.

Что оставалось делать? Мы пошли следом за Мотоямой, а за нами двинулись его сообщники. Вот уж повезло!

— Я так и знала, что произойдет что-нибудь подобное, — проворчала Танька. Ее трясло. Да и у меня душа сидела в пятках — кажется, придется-таки рыб кормить… Конечно, бандиты могли запросто пристрелить нас обоих уже двадцать раз, но пока почему-то не торопились. Надолго ли эта отсрочка?

Идти пришлось долго — до ложбинки между «грудей». Там оказался еще один японец, который на какой-то хитрой газовой плите жарил красную рыбу. Тут же стояли две палатки, а над всем этим «лагерем» была натянута маскировочная сеть.

Походило на то, что бандиты живут здесь уже по меньшей мере со вчерашнего дня.

— Садитесь. — Мотояма небрежным жестом показал на широкую соломенную циновку.

Мы уселись. Я достал сигареты, предложил Таньке. По-моему, я это сделал едва ли не впервые в жизни.

— Заждался я вас, — сказал Мотояма, усевшись напротив. — Уже начал подумывать, а не помочь ли вам… Когда тебя выставили из Японии, я даже решил, что все пропало. Но потом мы засекли твой звонок в Саппоро и поняли, что наши пути должны пересечься здесь… Где карта?

— Какая карта?

— Карта, которую ты нашел! Карта этого острова с указанием места, где Танаэмон зарыл золото и «Каплю Солнца»!

— У меня нет этой карты как таковой…

— Что у тебя есть?

— Только вот это. — Я протянул Мотояме распечатку карты пролива Измены с изображением трех островов, по которой прокладывал курс.

Бандит уставился на нее, потом не спеша извлек из-под куртки древний «кольт» сорок пятого калибра, какие, вроде бы, до сих пор еще со времен американской оккупации находятся на вооружении в японских силах самообороны.

На меня наставляли «пушку» не впервые в жизни, но к этому привыкнуть, наверное, невозможно.

— Где клад? — рявкнул Мотояма.

— Я понятия не имею…

— Ты что, за дурака меня считаешь? Тут ведь ничто не отмечено! Давай, выкладывай.

Мотояма отвернул от меня ствол револьвера чуть вправо. Теперь оружие смотрело на Татьяну, а подобная мера очень хорошо развязывает язык.

— Если ты слышал разговор, то знаешь теперь, что Тодзимэ — это имя женщины? — спросил я.

— Да.

— Ее тело и было картой. Дзётиин расшифровал вытатуированные знаки, а ключ к шифру запечатал в свой талисман. Масштаб получается простым, но приближенным: размеры этого острова относятся к размерам женского тела, как расстояние между условными точками на его местности к половине длины лезвия ритуального кинжала.

— Ты умный парень, — сказал Акира. — Уж не для этого ли ты привез с собой женщину?

Я счел за лучшее промолчать.

Мотояма перекинулся несколькими словами со своими сообщниками. Те что-то забормотали.

— Когда должен появиться Такэути? — спросил потом он у меня, держа револьвер в прежнем положении.

— Завтра…

— Чудесно. Ты его встретишь. И если он вдруг заподозрит неладное… — Акира сделал какой-то жест.

Один из бандитов с усмешкой прицелился из своей «трубы» в Татьяну и сказал:

— Пух.

— А потом начнем поиски, — сказал Мотояма. — Мы как-то не привыкли к тому, чтобы собственноручно ковыряться в такой твердой земле. Найдется дело для тебя и для твоего приятеля. Будешь плохо работать, будет плохо Татьяне… Кажется, так вас зовут, оку-сан?

Таня промолчала, закуривая вторую сигарету. Со стороны мы, наверное, напоминали праздных туристов, решивших высадиться на необитаемом острове и вкусить романтики…

— Кстати, металлоискатели вряд ли сразу понадобятся, — сказал Мотояма. — Весь остров звенит от железа — видимо, его полно было в лаве. Иначе уже давно кто-нибудь обошелся бы и без карты… Э, но они могут пригодиться потом.

— А что будет потом, Акира? — спросил я.

Тот усмехнулся:

— Вы же с нами поделитесь, когда найдете клад, верно?

— Придется, — сказал я.

Японский гангстер посерьезнел:

— Я думаю, никто не будет в обиде. Мы получим то, что нам принадлежит по праву, а вы… Мы дадим вам шанс остаться в живых. Удрать отсюда вы не сумеете. Никаких лодок тут больше нет. Просто, когда мы найдем наши деньги, я вызову вертолет с Тораносиппо. Мы улетим на нем, а вы останетесь здесь и будете ждать, когда за вами пришлют катер береговой охраны. Ты знаешь, мы всегда держим свое слово.

— Но моего сына ты зря решил превратить в козырную карту…

— В козырную карту?.. А, вот ты о чем… Ты очень упрям, Маскаев-сан. И храбр, надо отдать тебе должное. Из тебя мог бы получиться неплохой японец. — Мотояма чуть заметно улыбнулся, как-то совсем не по-бандитски. — Я советую вам не бояться и надеяться на лучшее. Мне нет нужды вас убивать. Нет и желания. Вот мои мальчики — те все еще относятся к оружию как к игрушкам, поэтому не надо делать глупости.

Поверил ли я этому бандиту? Скорее нет. Я все же был уверен, что как только мы найдем клад (если еще найдем, конечно!), остров Уэнимиру украсится тремя трупами. А может быть, у этих якудза не принято самим убивать. Оставят нас тут без средств передвижения, и всего делов… От жажды мы, скорее всего, не помрем, рыбу ловить можно, следовательно, на острове можно запросто прожить хоть несколько месяцев. До зимы. Зимой будет тяжко, тем более, что на крепкий лед, по которому можно добраться до обитаемых мест, рассчитывать сложно — скорее всего при наличии теплого течения и завихрений тут плавают лишь редкие льдины…. Итак, что остается делать? Выполнять распоряжения бандитов, подчиняясь грубой силе и угрозам насилия над Татьяной (какой я все-таки дурак, что не оставил ее во Владивостоке!), а также на всякий случай молчать о гейзере с пресной водой — только тогда останется надежда на то, что японские бандиты оставят нас в живых.

Конечно, надо молчать и о дискете, которую Сэйго стащил из дипломата Кидзуми. Во всяком случае, пока…

Из ближней палатки донесся писк явно электронного происхождения. Один из бандитов сорвался с места, скрылся в палатке и скоро вышел оттуда с рацией, которую почтительно подал Мотояме. Тот быстро и отрывисто заговорил в микрофон, приложив один из наушников к правому уху.

Я дорого бы дал за то, чтобы знать, о чем он говорит! Хотя, если бы он даже рассказал все о своих планах, мне от этого вряд ли стало холодно или жарко. Я полностью находился во власти японских гангстеров, и они это понимали так же хорошо, как и я.

Мотояма закончил свои переговоры в эфире и опять обратился ко мне. Он явно пребывал в неплохом настроении и имел желание побалагурить, а заодно попрактиковаться в русской разговорной речи.

— Ты несколько переоценил свои силы, так же как и твой приятель Такэути. Вы еще плохо представляете, в чьи интересы попытались залезть. Я говорю даже не о нас, я имею в виду динозавров, называющих себя «хатамото», которые заинтересовались тобой, Маскаев-сан… Ты ведь знаешь историю «Капли Солнца»?

— Только то, что было в журнале, — ответил я. Разговаривать мне с ним не хотелось, но злить его было опасно. И вообще — не сидеть же истуканом! Идет игра, в которой мне грозит неминуемый проигрыш, но она еще идет, и я не имею никакого права, что называется, бросать карты.

— Так вот, у Танаэмона было прозвище. Знаешь, какое? Акатацу — Красный дракон. А такое прозвище просто так не дают, его заслужить надо. Этот человек сумел умыкнуть из казны столько золота, сколько не удавалось никому ни до него, ни после. И мы по ряду причин считаем это золото нашим.

Я не стал радостно поддакивать, говоря, что вот, значит, откуда пошло название вашего клана! Зачем? Пусть рассказывает ровно столько, сколько считает нужным. Не любят бандиты, когла «лохи» много знают, ох как не любят!

— Никто не ожидал, что следы рода Дзётиинов приведут в Россию. По всем документам выходило, что последний самурай, носящий эту фамилию, погиб еще в тридцать девятом, как раз примерно тогда, когда удалось узнать, что всплыл тот самый остров Увасима! Тебе этого не понять, Маскаев-сан. Почти четыреста лет мы ждали этого момента. Почти четыреста лет его ждали хатамото, которые еще столько же и даже больше будут стремиться к тому, чтобы доставить «Каплю Солнца» в Токио. Они верят, что как только это случится, вернутся времена сёгуната и Япония наконец-то займет положенное ей место в центре крыши мира… Знаешь, что такое «хакко-итиу»?

— Нет.

— С этими словами ложатся и встают несколько десятков очень влиятельных лиц в нашей стране. «Восемь углов мира — одна крыша» — так очень приблизительно можно перевести эти слова на русский язык. Но! Это все вздор и бессмысленные мечты. Никогда и никто не сможет создать мировую империю, даже имея талисман, якобы обладающий магическими свойствами… А попытаться захочется. Чувствуешь, в какой благородной миссии участвуешь? Мы не дадим «Капле Солнца» попасть в руки националистов. Она по праву должна и будет принадлежать только нам, потомкам «Акатацу» Танаэмона.

В припадке воодушевления Мотояма даже стукнул себя кулаком в грудь.

— Послушай, Акира, — сказал я. — Ты можешь ответить мне на один вопрос?

— Смотря на какой, — ответил японец.

Так, он осторожничает… Может быть, эта авантюра все же закончится лучше, чем я могу это предполагать?

— Каким образом ваша мафия узнала про омамори?

— «Мафия?» — неприятно скривился Мотояма.

Я готов был откусить себе язык.

— Так сейчас у нас называют почти всякие группировки, которые, скажем так, живут удачей.

— Удачей? Мне это нравится, — сказал Мотояма. — А то «мафия»… А что касается омамори, то я тебе дам один совет — поменьше рассказывай женщинам о серьезных вещах. Ваша переводчица очень болтлива, и про омамори не узнал бы только глухой.

— Тогда и ты ничего бы не узнал, — заметил я.

— Пусть я сейчас бы ничего не узнал, — спокойно заметил Мотояма. — Пусть прошло бы еще несколько сотен лет. Разве это главное?

Восток есть Восток, черт возьми…

— Но хатамото тоже должны были наверняка знать об этом кладе. Об острове.

— Конечно. Они даже и узнали о нем раньше нас.

— Тогда почему же они не сидят здесь?

— Они не знают одного очень важного момента. Им неизвестен текст документа из омамори.

Я мог бы заявить, что это отнюдь не так, но… Зачем опять-таки выказывать осведомленность?

— Но если их организация существует при правительстве, разве Япония не может официально приступить к поискам? По идее, можно было перелопатить этот остров еще несколько десятков лет тому назад?

— Ты ошибаешься. Эта организация существует не при правительстве. Среди правительственных чиновников есть хатамото. Но не более того. И, если хочешь знать мое мнение, то я уверен, что далеко не все они являются единомышленниками. Чем выше к вершинам власти, тем больше интриг и секретов, которые часто выходят боком самим интриганам. Поэтому те, кто знает, что к чему, просто ждут. Я вот иногда тоже думаю — а не лучше ли и нам тоже повременить?

— Сиди спокойно, и мимо тебя пронесут труп твоего врага?

— Примерно. Но мы все-таки ждать больше не можем… Ладно. Хватит философствовать — так, кажется, будет по-русски?.. Пора ужинать. Надеюсь, вы составите нам компанию? — И Мотояма бросил несколько слов орудующему со сковородками повару.

А как еще мы могли поступить? Я заметил, что Татьяна вроде бы успокоилась, пока мы беседовали с гангстером. Хотя причин для самоуспокоения я не видел — Мотояма, несмотря на свой имидж, запросто мог посворачивать нам шеи, если бы это ему понадобилось. Впрочем, в Японии, наверное, даже бандиты вежливы и обходительны. Не иначе, тамошние разборки начинаются с поклонов. Но заканчиваются они, надо полагать, во всем мире одинаково.

А рыба была ничего — форель или семга, выловленная, надо полагать, прямо здесь. Несмотря на все злоключения, у меня разыгрался аппетит. Татьяна от меня не отставала. Это было хорошим признаком — по крайней мере, паниковать и впадать в отчаяние она не собирается.

Бандиты действительно оказались до невозможности корректными. Они даже предоставили нам с Татьяной отдельную палатку и не держали нас под непрерывным надзором. И то правда, куда мы денемся с подводной лодки? Будь я один, то еще прикинул бы все за и против насчет того, чтобы удрать с острова, держась за какой-нибудь поплавок. Но Танька воды побаивается, да и никакого удовольствия нет в том, что тебя подхватит мощное океанское течение и начнет потом мотать в сотне километров от Курильской гряды по бесконечному кругу. К тому же, у этих есть вертолет. Долго ли поднять машину в воздух и обшарить небольшую площадь вокруг острова?

Ночь мы провели трудную, но относительно спокойную. Татьяна была на удивление тихой, так, что я даже встревожился. Со мной она почти не разговаривала, во всяком случае, обращалась только по необходимости, и лишь когда мы залезли в палатку и завернулись в одеяло, Таня судорожно прижалась ко мне и произнесла: «Андрей, мне страшно»…

Но уснула она раньше меня. А я долго еще лежал на жесткой циновке, прислушиваясь к отдаленному плеску волн и беседе двух дежурных на чужом языке. В голову лезли скверные мысли. Причем было не так даже страшно то, что меня могут пристрелить — нет. То ли я настолько проникся тем самым духом наплевательского отношения к собственной шкуре, пока общался с японцами, то ли еще какая тому причина, но гораздо больше я беспокоился за Таньку, которую ведь можно было не втравливать в эту беду, да еще чувствовал сильнейшую досаду. Вспомнилась восточная притча о шакале и соколе. Та самая, в которой шакал, захотевший полакомиться вишней, висящей высоко на дереве, долго лез туда, весь ободрался, а как только разинул пасть, чтобы слопать ягоду, откуда-то налетел сокол и, схватив вишню, улетел прочь. А упомянутый шакал кое-как начал спускаться, ободрался пуще прежнего и наконец сорвался, горько думая о том, что вишни на деревьях растут вовсе не для таких, как он.

И все же малодушные размышления уступили место более прагматичным. Самым интересным моментом во всей этой истории было то, что Мотояма полагал, будто господам хатамото ничего не известно о тексте из омамори. Очевидно, мне не следовало даже намекать на то, что я осведомлен об истинном положении дел… Современные самураи, безусловно, могли отлично знать текст той легенды и о татуировках (rem — мне кажется, надо оставить множественное число) на теле дочери пирата. Более того, они даже знали ее имя. Значит, они, если не дураки (а это, надо полагать, именно так!), (rem — мог бы поспорить с удалением частицы «то») давно уже в курсе, что Уэнимиру — это затонувший триста восемьдесят лет лет тому назад остров Увасима. Почему же они не перекопали его вдоль и поперек — у них ведь было почти шестьдесят лет, чтобы проделать эту работу!

Мне неожиданно пришло в голову, что клад и жемчужина давно уже выкопаны, а господа хатамото только хихикают, когда получают информацию о том, как якудза и отдельные авантюристы мечутся в поисках информации о кладе Танаэмона. А ведь и Кидзуми, чтобы запудрить бандитам мозги, мог не только дать им ложную информацию, но и совершить харакири, проявив недюжинную твердость духа, как это делали его предки.

Меня даже в жар кинуло, когда я подумал об этом. Но… поразмыслив еще немного, я решил, что далеко не все и в этой версии правдоподобно.

Может быть, сам Такэути работает на хатамото? Подобное допущение многое объясняло, но многое и запутывало. Неужели Мотояма прав, и неосамураи действительно сидят сложа руки в ожидании, когда же эти архаровцы выкопают золото и его можно будет просто отобрать. Ну и что же, что могут быть жертвы? Азиаты все равно куда меньше дорожат человеческими жизнями, нежели европейцы. Зато копать не надо… В грунте сплошь камни и металлические вкрапления от древней вулканической деятельности. Это ж сколько работяг надо сюда пригнать, чтобы вскрыть поверхность острова хоть на два штыка лопаты? Двадцать пять, или около того, квадратных километров… Или двадцать пять миллионов квадратных метров! А если не два штыка лопаты, а больше? А работяги, как известно, тоже люди, и имеют свойство потом болтать о своей работе… Да ведь им еще и платить надо — в Японии, кажется, почти не практикуются каторжные работы, чтобы гонять на подобные мероприятия заключенных… Правда, есть еще и техника. Пара-тройка карьерных экскаваторов… Хотя, нет, экскаваторами клады не добывают. Это кропотливая ручная работа, которой притом должен заниматься весьма ограниченный круг лиц, дабы не привлекать излишнего нездорового любопытства. В этом Мотояма действительно прав — без точных координат тут можно ковыряться годами и совершенно без толку. При этом в конечном итоге о кладе узнают все авантюристы в Японии и России — остров-то поделен почти пополам границей!

Но ведь все это значит, что кроме нас с Сэйго и гангстеров за островом пристально наблюдают и эти самые хатамото! При этом они уже должны знать и содержание документа из омамори, и догадаться о масштабе карты — им-то было лучше нас известно, кто такая Тодзимэ и как выглядит искомый остров! Почему же их здесь нет?

Если даже допустить, что клад зарыт на российской стороне острова (а это, похоже, действительно так!), то будут ли они столь щепетильны, чтобы принимать подобное во внимание? Если уж гангстерам плевать на демаркацию — шастают, понимаешь, по всему острову — то неужели это может стать помехой для тех?.. Или… Или все-таки произошла ошибка, которую допустили как мы с Сэйго, так и якудза, и клада на этом острове нет и никогда не было?

Догадок море, какая из них верна — можно думать до бесконечности, к тому же я догадывался, что и Мотояма несколько озадачен. Ведь он тоже может карабкаться по дереву за лакомой вишенкой, при этом понимая, что сокол где-то рядом, и готов при случае побороться. И это — пока единственно возможный ответ на все вопросы.

К появлению Сэйго Такэути мы начали готовиться с утра. Вернее, не столько «мы», сколько Мотояма со товарищи. Погода была не хуже вчерашней, туман был довольно редким, ветра почти не чувствовалось. Один из бандитов засел с биноклем и рацией на южной «груди». Как только он заметит приближающийся объект, то даст сигнал, по которому мне придется идти на берег… Для того, чтобы Такэути ничего не заподозрил, были предприняты все меры предосторожности, вплоть до того, что повару запретили даже зажигать газ.

Не будь здесь Татьяны, я, может, рискнул бы как-то сообщить Сэйго о том, что на острове угнездились якудза. Но сейчас это было невозможно. Наверняка это понимал и Мотояма.

Гангстер сохранял внешнее спокойствие. Покуривая, он рисовал на чистом листе бумаги карту острова, сверяясь с моей распечаткой. Один из бандитов тем временем куда-то сходил, и вернулся, таща нивелир — делал съемку местности, геодезист, понимаешь ли… На ходу он что-то сообщил Акире, и тот кивнул головой.

Закончив свои труды, Мотояма подозвал меня и дал взглянуть на творение рук своих.

Как топограф, Акира оказался неплохим специалистом. Он довольно точно зарисовал как береговую линию острова, так и снятые отметки высот, которые соединил горизонталями, проведенными через каждые пятьдесят метров. Остров теперь действительно больше напоминал женский торс, нежели «лицо», привидевшееся мне поначалу. Демаркационная линия, проведенная строго с запада на восток под 43°40′ северной широты, пересекала северный склон правой «груди» и левое «бедро». А от вершины левой «груди» до центра кратера-«пупка» Акира провел на карте прямую линию, которую аккуратно разделил пополам. Точка, делившая отрезок, оказалась на территории России. А линию от этой точки, идущей параллельно границе, Мотояма довел до самого берега.

— Клад зарыт на нашей стороне, — сказал я.

— На какой это «вашей»? — поднял бровь Мотояма.

— На российской.

— Тут нет российской стороны, — словно изрекая бесспорную истину, произнес гангстер. — Эта демаркационная линия — не более чем временная условная черта. Все Южные Курилы, включая и этот остров, принадлежат Японии, и то, что по ним ходят без японской визы твои соотечественники — лишь недоразумение. Притом тоже временное. Просто у земель, так же как и у людей, есть своя карма, и карму этих островов не нам переделывать. Все произойдет естественным путем.

Я промолчал, не собираясь спорить. Пусть думает, как хочет.

— Длина этой линии — почти пять километров, — продолжал Акира. — Всю ее перекапывать мы, конечно, не станем. Как ты думаешь, что надо сделать, чтобы соблюсти точный масштаб?

— Надо представить, какое телосложение было у Тодзимэ, — сказал я и даже усмехнулся. — И сопоставить ее габариты с размерами твоего рисунка.

Если бы я знал, что задумал этот тип, то вряд ли стал бы усмехаться.

— К сожалению, хоть у меня и было множество женщин, — начал Мотояма, — я никогда не испытывал желания измерять их тела линейкой или еще чем-либо подобным. А ты?

— Естественно, я тоже никогда этим не занимался.

— Да, боюсь, что и мои ребята никогда не делали такого… Вот, хочу с тобой посоветоваться. Ты давно уже влез в это дело, возможно, даже прочувствовал «ками» — дух давно ушедших… Верно?

Я опять счел за лучшее промолчать.

— Что ты думаешь о внешности дочери Танаэмона, раз недавно овдовевший самурай мог не просто польститься на нее, сделав наложницей, а взял в жены, да еще не стал сразу уточнять, кем в действительности является ее отец?

— Думаю, Тодзимэ была красивой женщиной, — сказал я, прикуривая от зажигалки, которую поднес Мотояма. Совсем вежливым бандит стал, а я, придурок, уже начал едва ли не дружеские чувства к нему испытывать. — Может быть, даже очень красивой.

— Согласен с тобой. О красоте ее лица нам сейчас судить трудно, да и не нужно, поэтому лучше подумаем о теле. Итак, суровый воин потерял голову, а потом, как выяснилось, и лицо… Значит, у нее тело должно быть близким к совершенству, как его понимали в те времена. Тодзимэ была женщиной чуть выше среднего роста японок, не тощей, но и не расплывшейся, с аккуратной грудью, тонкой талией и относительно крупными бедрами…

— Я не знаю эстетических канонов Японии семнадцатого века, — заметил я, — но пока все довольно логично.

— Да, конечно… Что самое удивительное, Андрей, так это то, что мы с тобой знаем женщину, которая должна быть похожа телом на Тодзимэ. Причем ты ее знаешь лучше меня.

— Не понял…

— Нам повезло, что она находится на острове. Я говорю о твоей жене, Андрей.

За вежливостью и корректностью этого человека крылось нечто ужасное. Я еще не понял, что он задумал, но сразу же догадался, что нечто, мягко говоря, не очень приятное.

— Ты это о чем?

— Нам придется снять с нее мерку. Конечно, это не даст нам высочайшей точности, но сэкономит по меньшей мере несколько недель работы.

— Ты, наверное, шутишь? Какую такую мерку?

— Нам придется повторить то, что сделал Тамоцу Дзётиин. Нарисовать на Татьяне линию от вершины левой возвышенности до центра живота и от ее середины отсчитать половину длины лезвия кусунгобу на заходящее солнце.

Мотояма хорошо помнил текст и неплохо знал перевод…

— Ты этого не сделаешь, — сказал я.

— Сделаю, Андрей.

Глаза японца зияли точно такой же бездонной чернотой, как револьверные стволы.

— Для этого у нас, — продолжал Мотояма, — есть все, в том числе и компас, при этом получше, чем твой. Конечно, мы знаем, что половина длины лезвия кусунгобу — это двенадцать с половиной сантиметров, но в определении масштаба у нас и без того может быть немало погрешностей…

И резким жестом Акира выхватил из-под куртки тонкий кинжал. Блеск утреннего солнца заиграл на клинке, покрытом заметными темными пятнами.

— Этим кинжалом кто-то уже вскрыл себе живот, — задумчиво произнес Мотояма. — Но мы не самураи. Больше по своему прямому назначению этот кусунгобу, возможно, никогда не будет использован. Считай, что это всего лишь линейка, которой мы воспользуемся при снятии мерки… Ничего страшного при этом с ней не случится.

Меня при этих словах подбросило как пружиной. Но Мотояма оказался резким типом: не успел я даже сообразить, что происходит, как оказался лежащим на спине, а перед моими глазами вспыхнули разноцветные искры.

— Не советую тебе даже думать об этом, — произнес Акира.

Кряхтя, я поднялся и, поймав взгляд бандита, стал неотрывно глядеть прямо в глубину его «оружейных стволов». Меня хватило, наверное, на полминуты. Потом я отвел глаза, потому что почувствовал, что если не сделаю этого немедленно, то свалюсь на землю прямо перед этим типом, а «потерять лицо» из-за такого пустяка я не мог. С волками жить — по-волчьи выть.

— Тридцать секунд, — с заметным уважением произнес Мотояма. — Нет, парень, в тебе точно погиб японец… Зови Татьяну.

— Не много ли ты хочешь?

— Ладно, — усмехнулся Мотояма. — Пошли.

Мы вернулись к палаткам. Таня уже вовсю обучала повара русским выражениям. Тот, ловко шинкуя рыбу, готовил какое-то блюдо, не иначе, пресловутое сасими и, не отрываясь от работы, пытался выговорить почти невозможную для японца скороговорку: «корабли лавировали, лавировали, да не вылавировали»…

Мотояма строго глянул на повара, и тот перестал отвлекаться.

— Оку-сан, — обратился Мотояма к Тане. — Не будете ли вы так любезны нам помочь?

Меня уже трясло от его показной вежливости. Нет, не понять мне японских обычаев. Привычное «Ты, короче, в натуре» сейчас для меня прозвучало бы куда приятнее.

Таня, видимо, еще меньше меня ожидала подвоха.

— Акира, — сказал я. — Зачем это?

Тот только осклабился. Ладно, подумал я. Будь что будет, но я попытаюсь не допустить этого.

Впрочем, Мотояма резонно предполагал, что я начну пытаться мешать ему. Он бросил какую-то команду своим, и оба типа тут же встали у меня за спиной.

— В чем дело? — встревожилась Таня.

— Оку-сан, — продолжал тем временем якудза, — Андрей, наверное, вам уже успел в общих чертах объяснить историю с островом и масштабом?

— Да.

— Я допускаю, что вы можете отличаться телосложением от Тодзимэ, но не думаю, что намного. Она была красивой женщиной, такой же, как вы.

— Не слушай ты его! — не удержался я, но тут же получил удар по почкам. Не сказать, что очень уж сильный, но чувствительный — для порядка.

— Не будете ли вы так любезны снять часть вашей одежды, чтобы мы сумели вычислить нужное место?

— Не поняла.

— Я ведь уже объяснял, что металлоискателем на этом острове невозможно пользоваться? А траншею длиной в пять километров кто будет копать? Вы? Ваш муж? Или, может быть, прикажете заняться этим лично мне?

— Так что надо сделать?

Мотояма объяснил. Повисла тишина.

— Не вздумай делать этого, — сказал я. — Они не…

Стоящий сзади бандит снова врезал мне по спине. Уже не просто для порядка, а хорошенько. Затем я почувствовал у горла что-то тонкое и холодное.

— Если вы, Таня, не станете нам помогать добровольно, мы просто убьем его. И помогать вы нам все равно станете. Причем только от вас зависит, сами вы разденетесь и ляжете, или же нам придется обращаться с вами как с куклой. Просто я не люблю лишней крови, иначе вы уже давно оба кормили бы крабов…

— Акира! — сказал я. — Пусть твои шестерки отойдут, а я сам измерю расстояние.

Но Мотояма со скорбным выражением на физиономии покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Я должен все измерить сам… Таня, разденьтесь и лягте на циновку. Сделайте это, иначе Андрею отрежут голову.

Таня пробормотала сквозь зубы явно что-то непечатное, свистнула замком куртки… Под ноги ей упал свитер, затем — водолазка. Таня тряхнула волосами и спросила:

— Надеюсь, этого достаточно?

— Нет. Снимите лифчик и немного приспустите брюки.

— Это издевательство, вам так не кажется?

— Ни в малейшей степени. Будь вы моей женой, я поступил бы точно так же.

— Но я не могу! Уберите хотя бы этих типов!

— Если Андрей пообещает, что не будет бросаться на меня, они уйдут… Но если он станет плохо себя вести, знайте, что его тут же пристрелят, так же, как и вас, оку-сан… Снимать мерку можно ведь не только с живого человека, верно?

Я промолчал. Таня — тоже.

— Хорошо. Значит, вы не согласны…

— Согласны, — сказала Таня. — Андрей, ничего страшного, если он меня измерит, верно? Это лучше, чем когда при этом на тебя пялятся всякие похотливые физиономии… Не делай глупостей, хорошо?

— Ладно, — голосом, которого не узнал сам, сказал я. — Не буду делать глупостей… Но пусть он только попробует сделать что-нибудь лишнее!

Мотояма улыбнулся:

— Я уже не в том возрасте, когда вид женского тела означает для меня приглашение… Тем более, что в Японии нагота не является таким уж редким зрелищем — мы все-таки не арабы-варвары…

Он что-то сказал по-японски, после чего нож сразу убрали от моего горла, а оба бандита тут же повернулись на сто восемьдесят, словно два солдата по команде «кру-гом!»… Таня, немного все же поколебавшись, сбросила лифчик и, приспустив джинсы, улеглась на циновку.

— Спасибо, оку-сан. — Мотояма достал компас и, присев на пятки, попросил Таню немного повернуться, чтобы точно соответствовать ориентации острова. — Замечательно. Вы не боитесь холодного металла?

— Делайте свое дело и не задавайте лишних вопросов, — вне себя от злости, произнесла Таня.

— Хорошо. — Гангстер поднял с земли длинный алюминиевый уголок и положил его на Таню. Она непроизвольно пискнула. Затем достал черный фломастер и одним быстрым движением прочертил на коже прямую линию от пупка до соска. Вид у него был при этом столь же невозмутимый, как у геодезиста, занимающегося камеральными работами. Мне глядеть на все это было тошно, но не глядеть я не мог…

Мотояма продолжал. С помощью несложной геометрической операции он поделил проведенную линию пополам, затем достал кусунгобу и так же быстро нашел на нем середину длины клинка. Еще раз сверился с компасом и положил кинжал Тане на живот… Короткое движение фломастером… Все, Акира потянулся за своей картой, на какой-то момент оставив Таню без присмотра. С ритуальным кинжалом на животе.

Речи о том, чтобы предпринять какие-то действия, и быть не могло. Мотояма это понимал. Он не спеша повернулся к лежащей на циновке женщине, сделал пометку на своей карте и только тогда убрал с ее живота кинжал.

— Можете одеваться, оку-сан. Спасибо.

Таня вскочила и принялась натягивать одежду. Разумеется, ей хотелось, чтобы эта позорная процедура как можно скорее завершилась, кроме того, воздух был довольно холодным, а солнце вновь затянула белесая пелена.

Я подошел к Мотояме.

— Ты знаешь, Акира, если бы я мог, я убил бы тебя.

Он ответил уже без улыбки:

— Самурай на твоем месте давно попытался бы это сделать. Или совершил бы харакири. Но Таня — не жена самурая, чтобы понять такой поступок.

Я не стал развивать дискуссию. Мы с Таней не смотрели друг на друга. Даже когда Мотояма пригласил нас завтракать, ели в полном молчании. Сасими — и без того далеко не самое вкусное, на мой взгляд, кушанье, а после всего происшедшего кусок вообще с трудом шел в горло.

… Часа через полтора запищала рация. Мотояма надел наушник, выслушал сообщение и сказал мне:

— Иди, встречай своего сэмпая. На горизонте моторка.

Сегодня волны были повыше, чем вчера, а лодка у Сэйго (в ней, кажется, сидел именно он) размерами немногим уступала «Прогрессу». Походила она на корабельную шлюпку и приводилась в движение одним подвесным мотором, но, видимо, довольно мощным. Человек в лодке управлял им довольно ловко — без всяких дистанционных управлений, держа в руке румпель.

Такэути заметил меня, потому что помахал рукой (я тоже поднял одну руку — левую, думая, что наш с Сэйго «харагэй» сработает). Лодка проскочила взад-вперед под берегом, я подошел к наиболее безопасному, как мне показалось, месту, годному для высадки и развел руки в стороны. Теперь Сэйго в любом случае должен был догадаться, что происходит неладное.

Такэути направил лодку перпендикулярно урезу воды, снизил скорость и через несколько секунд суденышко ткнулось носом в берег. Набегающая сзади волна крепко поддала в корму, и лодка буквально выскочила из воды на сушу, цепляясь винтом заглушенного мотора за камни.

Я подскочил к носу, потянул его на себя, мешая отступающей волне потащить лодку обратно в море, и тут Сэйго, широко улыбаясь, выскочил на берег. Мы обменялись крепким рукопожатием и даже обнялись. При этом я успел произнести: «Здесь Акира, Таня под угрозой. Извини, не могу иначе». Сэйго, не меняя довольного выражения на лице, сказал: «А я уже все понял… Против кармы не пойдешь…»

Мы втащили лодку так высоко, как только могли и, когда Сэйго извлек из нее рюкзак со своим инвентарем, двинулись к лагерю бандитов. Такэути делал вид, что он ничего не подозревает, неся какую-то ерунду и размашисто жестикулируя, а у меня, признаться, на душе скребли уже не кошки, а сущие тигры.

Когда из ложбинки, к которой мы подходили, вышли три бандита во главе с Мотоямой, Сэйго даже отшатнулся. Играл он свою роль, надо сказать, здорово.

— Это ты чего? — спросил он меня, словно бы не ожидал подобного подвоха. И принялся громко браниться по-японски, поминая «тикусё» почем зря.

Приблизился Мотояма.

— Здравствуй, Сэйго. Я думаю, ты не будешь возражать, если в присутствии наших гостей мы будем говорить по-русски?

Теперь Такэути опешил по-настоящему.

— Твои русские приятели тоже попались. Они прибыли вчера, и мы уже разобрались с точным местом нахождения клада. Так что не придеться терять время. Ты и Андрей, вроде, оба инженеры? Думаю, вам будет полезно сменить умственный труд на физический. Я уже кое-что объяснил Андрею, но могу повторить и тебе: то, что мы сейчас сделаем, пойдет на благо в первую очередь Японии… Если ты голоден, сасими и чай готовы. Если нет — идем на место прямо сейчас.

Когда со своего наблюдательного поста спустился сидевший там бандит, мы всемером двинулись строго на запад — в лагере остался только повар. Татьяну, конечно, никто специально не звал, более того, я даже попытался намекнуть на то, что незачем бить ноги на каменистом грунте, но она лишь дернула плечом.

Пройти предстояло больше четырех километров. Примерно на полпути, когда пологий подъем к вершине древнего вулкана стал совсем плоским, Мотояма остановился и что-то сказал одному из своих сообщников, показывая пальцем на землю.

— По-моему, здесь они будут принимать вертолет, — негромко произнес Такэути.

Спустя еще какое-то время Мотояма что-то сказал парню с канистрой в руках, и тот быстрым шагом направился к югу. Уж не в сторону ли гейзера, черт возьми?

Чем дальше мы шли, тем чаще Акира сверялся с картой и компасом. Он удовлетворенно кивал головой и подавал нам знак идти вместе с ним дальше.

Не так уж мало идиотских ситуаций можно было насчитать в моей жизни, но теперь происходило нечто особенное. Сейчас я видел, какой цепью ошибок, ложных выводов и припадков паранойи представляла собой вся эта история с омамори, который действительно ни мне, ни вообще кому бы то ни было не стоило вскрывать. И уж конечно, дедушке Владимиру Маскаеву совсем ни к чему было забирать этот сувенир себе. Бог судья следователю НКВД, тем более, что мой дед выполнял свой долг так, как он это понимал, но зариться на чужое ему, конечно, не следовало. И вот оно, духовное наследство многих поколений самураев, вернее, то, что сами японцы иногда называют «ками», достало-таки сейчас всех нас: и меня, и Татьяну, и Сэйго, и даже Лену Кирюшину, поехавшую к своему Хигаси залечивать душевные травмы… И зря Татьяна удивляется — Ленка, коль скоро она так тонко чувствует зов своей азиатской крови, узнав правду о том, где и как пересеклись пути наших предков, конечно, больше не может испытывать ко мне теплых чувств. Даже если в глубине души и хочет…

— Где-то здесь, — сказал Мотояма по-русски и что-то добавил для своих.

Оба его помощника разошлись в разные стороны и двинулись параллельно нашей основной группе. Мотояма решил обозначить окружность, внутри которой нам с Сэйго придется вести раскопки, чтобы обогатить клан «Акатацу».

— Кусо кураэ!^[17] — послышался вдруг вопль одного из бандитов, шедшего справа от нас. В этом крике слышались одновременно дикая злоба, досада и что-то похожее на ужас — так мне, во всяком случае, показалось.

Все повернулись в его сторону. Молодой якудза, изрыгая энергичные фразы, показывал пальцем на землю впереди себя. Что за черт?

Разумеется, все, не исключая и нас — троих невольников — подошли к тому месту, на которое показывал бандит.

Да, не удивительно, что этот человек так завопил. Трудно даже передать, что почувствовал я, когда увидел, на что наткнулся он.

Перед нами была яма. Довольно широкая и глубокая: примерно шесть метров на полтора, аккуратной такой формы, вроде как воронка от бомбы. Но с первого же взгляда стало ясно, что яму вырыли с использованием более мирных средств. Рядом с ней аккуратным отвалом возвышалась куча вынутого грунта. На дне лежал серовато-белый бумажный клочок.

Немая сцена длилась где-то с полминуты. Потом Мотояма негромко сказал что-то своему помощнику. Тот спрыгнул в яму, поднял обрывок и вылез на поверхность с трофеем, который держал двумя пальцами — бумажку кто-то использовал по очень конкретному назначению.

— «Асахи», — сказал он, — протягивая бумажку Акире. Тот побрезговал ее взять, но, прочитав что-то еще, вдруг негромко засмеялся. Сообщник швырнул клочок обратно в яму.

— Ну, господа, — произнес Акира. — Мы опоздали. Эта газета, — показал он нам в сторону ямы, — вышла в свет ровно одиннадцать дней тому назад.

— Что это значит? — спросила вдруг Таня.

— Это значит, что наши конкуренты — хатамото, или как они там сейчас называются, здесь уже побывали и оставили нам такой своеобразный привет… Если верить масштабу, яму вырыли как раз в том самом месте, где мог находиться клад Танаэмона. Они его выкопали, оку-сан.

В лагере царило уныние. Вернее, унывали в основном бандиты, нам троим от того, что клад достался тайной службе, было как-то ни холодно, ни жарко.

Мотояма нервно курил, глядя вдаль. Я полагал, что в этой затее далеко не он главный — его босс сидит где-нибудь в Саппоро или даже в Токио и ждет доклада об успешном завершении предприятия. Интересно, что ждет этого типа?

— Кажется, я ошибся, когда сказал, что кусунгобу больше никогда не будет использован по своему прямому предназначению, — мрачно сказал Акира, обращаясь к нам. — Такэути-сан, вам никогда не предлагали быть секундантом при сэппуку?

— Нет, — отозвался Сэйго. — Я не дворянин. Вот мой друг Андрей — тот барон Дзётиин. Но я не думаю, что он согласится.

— Как — барон Дзётиин? — удивился Мотояма. И перевел взгляд на меня. — Неужели это правда?

— Это ошибка, Сергей, — сказал я. — И почти что роковая. Мой дед не был японским летчиком. Омамори оказался у него совершенно случайно.

Мне не хотелось вдаваться в подробности той истории, да еще при Мотояме. Какая бы ни была сейчас обстановка, но то, что Сэйго назвал меня своим другом, меня просто поразило — от азиата такое, как мне было известно, не часто услышишь.

— А я, признаться, не удивился бы, — сказал гангстер. — В нем есть что-то самурайское… Впрочем, мое происхождение не позволяет мне прибегнуть к харакири, поэтому оставим это.

Вдруг послышались торопливые шаги, и в ложбинку вбежал парень с канистрой, которого Мотояма послал, как я подумал, к гейзеру. Канистра была явно пустой, парень встревоженно что-то болботал.

— А, плевать… — лениво произнес Мотояма. — Он говорит, что источник воды неожиданно иссяк… Мы случайно нашли на острове гейзер с горячей водой, пресной и очень чистой. Теперь он закрылся. Ну, нам он все равно теперь ни к чему…

Акира поднялся и удалился к палаткам, чтобы посовещаться с сообщниками.

— Господа якудза в серьезном затруднении, — сказал я.

— Похоже на то… Они разве не пользуются металлоискателем?

Я объяснил. Сэйго пожал плечами.

— Это очень плохо, что источник иссяк, — заметил он. — Сейчас они, наверное, вызовут вертолет и улетят. А нас оставят здесь умирать от жажды. В таких случаях, как я слышал, у них принято экономить патроны.

Таня тяжело вздохнула.

— Ну, а если бы источник остался? — спросил я.

— Тогда бы нас пристрелили. А ты как думал? Якудза свидетелей не оставляет. Конечно, Мотояма — сам уже мертвец, жить ему остались считанные дни, но нам-то от этого не легче…

— Погоди, — сказал я. — Это наоборот, к лучшему. Можно ведь попробовать удрать отсюда…

— Лодок нам не видать как своих ушей. И даже если бы и были у нас были спасательные жилеты, что с того? Когда я плыл сюда, то видел вот такой плавник. — Он показал. — Считается, что на севере Японии не бывает опасных акул, но когда эта тварь кружила вокруг, мне проверять подобное утверждение совсем не хотелось…

Вдруг вернулся Мотояма. Да не один, а с помощником, у которого имелся пистолет-пулемет. Акира присел на циновку рядом с нами, стрелок встал поодаль.

— Мы подумали и решили, что стали жертвами ошибки. Причем не только мы, но и наши конкуренты. Видимо, они каким-то образом узнали содержание текста из омамори, но он ввел их в заблуждение точно также, как и нас. Скорее всего, они поняли, что потратили время и средства впустую, и ушли… Скажу вам честно: если я вернусь с острова с пустыми руками, мне конец. Поэтому нет никакой несправедливости в том, если чуть раньше к предкам отправитесь вы. Но у меня возникла одна неплохая мысль. Можно сделать так, что никто из нас не отправится к ним. Вполне возможно, что клад по-прежнему здесь, только мы не видим моря за волнами. Мои друзья уже думают. Если они ничего не придумают через час, этот симпатичный молодой человек пристрелит одного из них — повара. Еще через час — следующего. Впрочем, он будет думать и сам, потому что тоже стоит в очереди — его застрелю я. Думать будете и вы, господа. Если через час ничего не будет придумано, вы, Такэути-сан, отправитесь туда, где водяные демоны делают отпечатки лиц утопленников на панцирях крабов… Вместе с поваром. Еще через час придет ваша очередь, Андрей. Еще через час… Но, я думаю, до этого не дойдет.

Мотояма вдруг резко повернулся и отошел в сторону. Усевшись на циновку, спиной к нам, он уставился куда-то вдаль и замер.

— Он сумасшедший, — сказала Таня.

— Нет. Он якудза, — возразил Сэйго. — И он верит, что не пройдет и часа, как кого-то озарит идея. Причем, он в первую очередь полагается на кого-нибудь из вас.

— Почему? — спросила Таня.

— Мы все, кроме вас двоих, японцы. А у представителей нашей нации из-за известных исторических особенностей ее развития притуплен страх смерти, присущий европейцам. Поэтому на вас больше надежды. Ладно. Вы можете думать вместе, но я буду думать сам. И, пожалуйста, не отвлекайте меня — мне ведь отпущено меньше времени, чем вам.

Сэйго закурил сигарету, захватил с собой одну из циновок и не спеша отошел метров на двадцать. Там он улегся на спину и принялся думать.

— Не могу… Не могу… — пробормотала Таня. — Ведь они же не люди, Андрей… Все, даже твой Сэйго. Это какие-то автоматы, роботы! Без души, без эмоций даже!

— У них у всех есть душа, Таня, — возразил я. — Правда, такая, которая нашему с тобой пониманию недоступна. Они в самом деле проявляют гораздо меньше эмоций чем мы, но при этом действуют как будто нелогично, что, вроде бы, противоречит одно другому. То ли это такая своеобразная диалектика, то ли просто притворство.

— Ладно, хватит. Дай-ка мне сигаретку, я тоже хочу подумать, что тут может быть.

Я тоже закурил (хотя известно, что перед смертью не надышишься!) и стал напрягать мозги. Но в голову лезли мысли, совсем не имеющие отношения ни к кладу проклятого Танаэмона, ни к наследству самураев… Точнее, прямого отношения. Вспоминалось, как мы с Сэйго выманивали журнал у моей соседки (сейчас это казалось детсадовской игрой), как заглядывали в Интернет, наивно полагая, что там можно получить ключ к любой загадке, как просиживали штаны в библиотеке университета в Саппоро…

Но все это были не те мысли. Я взглянул на часы и вздрогнул. Прошло уже двадцать минут! Время словно пустилось в галоп. Через каких-то сорок минут бандиты убьют моего друга Сэйго, а через сто очередь дойдет до меня…

— Андрей, — вдруг позвала Таня. — Что ты говорил о притворстве?

— Ну, я полагаю, что притворство — это одна из характерных черт японской нации. А что? О чем ты?

— Нет, я подумала, что ты говоришь о притворстве вещей.

— Погоди, я не понял.

— Когда видишь одну сторону, а на самом деле это — другая. Помнишь, ты мне объяснял, что такое левый и правый борт у теплохода?

— Ну, и?

— Когда он идет ночью тебе навстречу, справа горит красный огонь, а слева зеленый. Так?

— Верно. Я тебе сказал, что легко запомнить по ключевой букве в слове: кр-р-расный — спр-рава, зел-леный — сл-лева…

— А теперь послушай. Запомнить-то я запомнила, а вот как удивилась, когда мы с тобой плыли по Иртышу, помнишь? Я еще к тебе подошла и спросила: не перепутал ли капитан чего: почему это на левом борту красный светильник вывешен?

— Все правильно. На самом-то деле красный фонарь находится на левом борту теплохода, а зеленый — на правом…

— Вот о чем я подумала, когда ты сказал о притворстве. Вещи, явления — они ведь тоже могут притворяться. Может быть, и остров тоже? Ведь левое у него и левое у меня — это разные вещи, верно? Смотря с какой стороны посмотреть…

Я буквально взвился в воздух.

— Что? Повтори, что ты сказала?!

— Что вот эта моя левая… — Таня коснулась своей груди, и тут по тому, как изменилось ее лицо, я увидел, что эта светлая мысль, вокруг и около которой она ходила, наконец дошла и до нее самой. — Совсем не то, что левый холм на карте и на острове!.. Этому Мотояме, — закричала она, едва не задыхаясь, — надо было вести линию от правого холма! От правого! От правого! Иди, растолкуй этому тупому ублюдку, в чем его ошибка!!

Шум двигателей вертолета донесся с юга. Несколько секунд — и винтокрылая машина неизвестной мне модели появилась над океаном. Еще минута — и она зависла над островом, над самой плоской его частью, в трехстах метрах от ложбинки, где находился замаскированный лагерь. Под брюхом вертолета на тросе висел какой-то агрегат на двух колесах. Еще полминуты — и вертолет завис, поставив агрегат на землю. Трос дал слабину.

— Ну, чего встали? — обратился к нам с Сэйго Мотояма. — Давайте отцеплять.

Вертолет доставил компрессор с приводом от бензинового двигателя, довольно компактный, но, естественно, тяжеленный. Мы отшвартовали агрегат, вертолет отлетел в сторону, а затем, совершив посадку, стал замедлять вращение винтов. У отсека, расположенного за кабиной, открылась сдвижная дверь.

Последние полчаса с того момента, как Татьяна сделала свое великое открытие, на острове Уэнимиру царила настоящая эйфория. Все теперь смотрели на Таню влюбленными глазами, но можно было не обманываться: бандитам, неважно какой национальности, чувство благодарности несвойственно Однако, еще неизвестно, окажется ли клад на месте, и что последует за тем, когда его выкопают. Мотояма по-прежнему не обещал ничего конкретного.

В процессе мозгового штурма, предпринятого обитателями острова под угрозой смерти, кто-то из бандитов выдвинул гипотезу, согласно которой Танаэмон делал татуировку на коже Тодзимэ, когда дочь была еще ребенком, поэтому масштаб изначально был взят нами неправильно. Правда, это предположение вызвало большие сомнения у Мотоямы, но если гипотеза Татьяны вдруг окажется неверной, то, сказал он, придется рассмотреть и это допущение.

Из вертолета были выгружены пластиковая фляга с водой и десяток канистр с бензином. Появились и две бухты шланга высокого давления и два отбойных молотка.

— Не кирками же ковырять, — сказал Мотояма.

Вертолет ушел. Мы вчетвером (я, Сэйго и два младших бандита) впряглись в компрессор и покатили его к обозначенному вешками кругу, внутри которого где-то под землей должны были находиться сокровища на сумму двадцать с лишним миллионов долларов…

Когда все было доставлено на место, Мотояма распорядился возвращаться в лагерь. Все правильно: война войной, а обед — по распорядку…

Хоть одно было утешение — на обед подали чертовски вкусную штуку из, в общем-то, традиционных, рыбы и риса, такая, что даже Танька похваливала, а она у меня отнюдь не любительница подобной пищи.

Иногда я ловил себя на мысли, что более странные отношения в подобной компании невозможно представить. Восемь человек сидели возле палаток, уплетали рыбу и перешучивались на двух языках, при этом, казалось, все друг друга понимали. Ни дать ни взять — интернациональная группа «дикарей»-туристов… И все же смех казался натянутым, некоторые шутки словно повисали в воздухе — словом, нельзя было забыть, что трапезничают люди, отнюдь не связанные одной целью.

После обеда Мотояма расписал план действий. Повару, как всегда, было велено ловить рыбу и заниматься своими прямыми обязанностями. Мне, Сэйго и двум бандитам — выдвигаться на раскопки, причем с нами собрался идти и сам Акира. Татьяна оставалась в лагере под присмотром ближайшего помощника Мотоямы.

Что ж, это было разумно. Даже не будь Мотояма гангстером, а управляй он группой обычных работников, этот человек умел руководить, при этом быстро и пока что правильно (смотря с какой колокольни смотреть, конечно) принимая решения. Впрочем, интересно, а как бы поступили наши рядовые бандюги, прикажи им авторитет придумать выход из создавшегося положения на таких же условиях, какие поставил своим помощникам японец?

Двигатель компрессора был заправлен и запущен. Отбойные молотки с дробным треском начали вгрызаться в каменистый грунт, еще относительно недавно бывший морским дном, а до того — опять-таки сушей… Я работал в паре с одним из бандитов, в то время как Сэйго и второй «джентльмен удачи» откидывали в сторону обломки камней и давно застывшей лавы, твердой и одновременно вязкой. Так решил Мотояма, чтобы у невольников не было возможности лишний раз переброситься словечком.

Работа была не из легких. Не знаю уж, чем пользовался Танаэмон, пробиваясь вглубь, но корку из спекшихся горных пород с трудом брал даже отбойник. Впрочем, она оказалась не такой уж толстой, и дальше дело пошло живее. Через час Мотояма скомандовал нам меняться, и я уступил свой молоток Сэйго, также как и мой напарник-бандит другому бандиту.

Лихо, конечно, якудза нас «припахала», ничего не скажешь…

Первый день раскопок, ничего не принес. Второй — тоже, кроме ноющей боли во всем теле и особенно в покрытых волдырями руках, почти целый световой день державших вибрирующий пневматический молоток. Так вкалывать мне приходилось только в армии, на молодом году и «дембельском аккорде». Разумеется, под дембель работалось куда веселее. Сейчас же настроение было больше похоже на «духовское». Когда вкалываешь, за что — неизвестно, а впереди — все беспросветно и безысходно…

Вечером второго дня один из молодых бандитов встревоженно что-то объяснял Мотояме, но тот только отмахивался.

— Зря он отмахивается, — произнес Сэйго.

— А что он говорит?

— Его очень беспокоит, что неожиданно закрылся гейзер.

— Ну и что? С водой, по-моему, проблем нет…

— Дело не в воде, — загадочно произнес Сэйго. — Ладно, может и обойдется. В конце концов, не это сейчас самое плохое…

Чтобы свести до минимума возможность заговора с нашей стороны, Мотояма установил и график дежурств по ночам. Причем вахту пришлось нести и нам с Сэйго, только в разные смены, вместе опять-таки с нашими напарниками-якудза.

Утром третьего дня, как всегда, ровно в половине девятого по местному времени мы выдвинулись к месту раскопок, которое, к слову, находилось на японской стороне и располагалось куда ближе к кратеру, нежели точка, где опередившие нас кладоискатели потерпели фиаско… Если, конечно, это действительно было фиаско. Но об этом на острове не говорил никто.

Снова затарахтел компрессор, затрещали отбойники. Яма, которую мы начали копать позавчера, углублялась и расширялась. Мотояма время от времени требовал прекратить долбление, брал в руки металлоискатель и тщательно проверял дно и стенки ямы. Он даже не надевал наушники. Они болтались у него на шее, и мне было хорошо слышно, что пищат они почти все время. Иногда Акира обозначал место, по его мнению, подозрительное, и туда начинали вгрызаться молотки, рукоятки которых теперь все время были липкими от крови и гноя… Гангстер, исследуя яму, не обращал внимания на то, что творится сзади. Он был уверен в своей безопасности. По договоренности со своим ближайшим помощником, остававшимся в лагере, он во время каждого сеанса связи произносил в эфир некое кодовое слово, обозначающее, что с ним все в порядке. Если бы он это слово не произнес, через несколько секунд Тани уже не было бы среди живых… Этот тип хорошо мне объяснил, чем грозят мои возможные поползновения.

…Во время очередного спуска в яму Акира очень уж долго шарил по склону ямы рамкой искателя, даже нацепил наушники. Потом что-то прикинул, отошел к противоположному краю и начал исследовать грунт визуально. Потом неожиданно потребовал:

— Обозначайте вот этот квадрат. Там что-то есть.

Сэйго и бандит нажали на молотки. Мотояма стоял в шаге от них, пристально глядя вниз, но не рискуя наклоняться, чтобы мелкие осколки не попали вдруг в глаза. И вот он махнул рукой. Треск прекратился, слышался только шум двигателя.

Жест, который затем мы увидели, был более чем красноречив: «Отойдите все!» Сам Акира присел на корточки, запустил руку в кучу обломков и вдруг извлек…

Ей-богу, монету! На его ладони лежала монета размером примерно с доперестроечный железный рубль. Мотояма что-то азартно выкрикнул, потер ее об рукав, и она засияла тем глубоким солнечно-желтым блеском, что нещадно жжет сердца авантюристов всех времен и народов.

Золото!

Крики восторга огласили окрестности ямы. Но вопили, разумеется, не мы с Сэйго. Один из гангстеров приплясывал, словно укушенный ядовитым насекомым, другой ни с того ни с сего заколотил себя ладонями по голове и заорал: «Банзай!»

Мотояма полюбовался монетой, затем кинул ее нам. Один из бандитов поймал ее на лету, другой подскочил поближе. Оба они возбужденно залопотали.

— Наверное, это одна из тех самых монет, — произнес Сэйго. — Надо же, нашлись…

Восторга в его голосе я не услышал.

Через пару минут снова затрещали отбойные молотки. Правда, чем было глубже, тем земля казалась мягче. Скоро мы откопали еще несколько монеток, а к вечеру добрались до хрупкого и рассыпающегося под руками кожаного мешка. Мотояма собственноручно собрал все монеты и ссыпал их в свою сумку, напоминающую офицерский планшет, только побольше. Сумка сразу же стала почти неподъемной.

Смеркалось. Копать дальше пока не имело смысла — скоро ничего не будет видно. Мотояма дал команду сворачиваться.

Бандиты, у которых руки болели не меньше, чем у нас с Сэйго, пребывали в приподнятом настроении. Еще бы! Я на их месте тоже бы радовался. У Мотоямы на плече и так уже висело целое состояние, а недра острова хранили в себе по меньшей мере в пятьдесят раз больше, если я хоть что-то в этом понимаю.

Мы вернулись в лагерь, где уже готов был ужин. Татьяна сразу же принялась обрабатывать мои ладони. Она предлагала помощь и Сэйго, но тот вежливо отказался. Все японцы «лечились», опуская кисти рук в соленую воду океана; я по достоинству оценил их выдержку после того, как сам решил сунуть лапы в набегающую волну… Бандит, остававшийся в лагере, взял с разрешения Мотоямы одну из монет, долго ее разглядывал, даже постанывая от наслаждения… Скоро мы уселись ужинать. Монета ходила по рукам, Акира пытался шутить даже с нами, все время путаясь в обращениях «вы» и «ты».

…Но не успел никто поднести ко рту первый кусок, как Мотояма вдруг громко воскликнул:

— Рёри-нин ва доко-ни иру ка? Табэтэ ва дамэ^[18]! — И тут же добавил для нас по-русски: — Не вздумайте прикасаться к пище!

Старший помощник Мотоямы забормотал, крикнул что-то через плечо…

Мотояма встал во весь рост.

— Никому не притрагиваться к пище! Мы будем искать повара. Вам, господа авантюристы, не вставать с места!

Потом он сказал что-то одному из наших напарников, дал ему пистолет-пулемет, и тот остался стеречь нас. Остальные, тоже вооруженные, двинулись искать повара.

Есть хотелось невмоготу, но Мотояма, видимо, резонно предполагал, что лучше не рисковать. Как мы поняли, повар, приготовив ужин, куда-то сбежал. Причем буквально несколько минут назад.

Мы долго терялись в догадках, когда вернулся Мотояма. Он быстро что-то передал по рации, очевидно, на базу, а потом сел и выстрелил в воздух из револьвера.

К нам подошли оба гангстера. Разводя руками, они что-то говорили. Акира приказал им молчать, потом велел старшему сесть рядом и принялся сурово его допрашивать, каким это образом повару, человеку, казалось бы, не постороннему, пришло в голову куда-то исчезнуть, и почему за этим должен следить он, Мотояма, а не тот, кому поручено.

Тот оправдывался, но Акира велел ему заткнуться и, протянув провинившемуся блюдо с кусками рыбы, скомандовал:

— Табэро^[19]!

Тот что-то заговорил, но Мотояма быстро показал ему «кольт». Поколебавшись, бандит начал уплетать рыбу.

В лагере повисло молчание. Когда порция рыбы была съедена, Мотояма спокойно закурил сигарету. Решил последовать его примеру и единственный поужинавший из нас, но вдруг выронил сигареты, схватился за живот и зарычал, видимо, от страшной боли. Прошло еще несколько секунд — и стало ясно, в чем дело. Симптомы сильнейшего отравления были налицо. И ужасные при этом.

— Фугу, — коротко произнес Мотояма. Он поднялся, приставил «кольт» к уху дико кричащего и захлебывающегося содержимым собственного желудка бандита и нажал спуск. Выстрел оборвал мучения несчастного.

Татьяна впервые с момента появления на острове (да и впервые, кажется, на моей памяти) лишилась чувств.

Акира приказал сообщникам унести тело из лагеря.

— Если есть желание, можете поужинать консервами, — спокойно сказал он нам. И зевнул.

— В чем дело? — спросил я у Сэйго.

Тот пожал плечами.

— Кажется, повар оказался человеком из конкурирующей организации. Он хотел накормить нас ужином из рыбы фугу, одной из самых ядовитых на земле. В данный момент он может оказаться где угодно, может быть, даже плывет с аквалангом туда, где его ждут друзья… Черт! Теперь, если даже бандиты нам ничего не сделают, хатамото наверняка постараются никому не дать уйти с острова…

— Боже, как я устала, — послышался голос очнувшейся Тани. — Андрей, я больше не могу…

Утро четвертого дня выдалось тяжелым, даже если не принимать во внимание вечерний инцидент. Погода была более пасмурной, чем обычно, и какой-то давящей. Татьяна проснулась с ужасной головной болью, да и мне казалось, будто ночью какая-то скотина натянула мне на череп металлический обруч. Кое-кто из бандитов тоже морщился.

— Не нравится мне все это, — сказал Сэйго.

— Думаешь, будет шторм? — спросил я.

— Шторм?.. Ладно, будем считать, что это из-за пониженного давления.

Барометра ни у кого не было, так что подтвердить или опровергнуть факт падения атмосферного давления не удалось. Солнце по-прежнему тускло светило на белесом небе, ветер слабо тянул с юго-запада, туман сгущаться вроде бы не собирался.

На раскопки идти сегодня хотелось еще меньше, чем обычно: тошно было даже подумать о том, как вибрация от отбойника начнет грызть ладони и поддавать в свод черепной коробки. Этим-то что: они уже почти сидят на сокровищах! Во всяком случае, часть его уже находится в сумке у Мотоямы… Интересно, какова его ступень в тамошней иерархии и на какую долю он претендует? Ясно, что львиную долю, хапнет ямагути-гуми — главарь клана «Акатацу»… Исполнитель всегда получает меньше, несмотря на то, что он и рискует непосредственно.

Не прошло и часа, как в куче вынутого грунта засверкало еще несколько увесистых монет. К полудню мы откопали около двадцати истлевших мешков с золотом.

Миллионы долларов!..

Впрочем, как бы ни радовался Мотояма, я уже понимал, чтО было главной целью поисков. «Тайё-но Сидзуку»! Легендарная жемчужина, которая, если я правильно понимал «структуру момента», японцам дороже всего золота, когда-либо украденного у богачей разбойниками.

Сегодня мы ковырялись в яме втроем: одного из молодых бандитов Мотояма назначил старшим и велел тому сидеть безвылазно в лагере, выходить на связь и караулить Таню. Я отлично понимал, что несмотря на то, что именно я, а не она, корячусь на этих раскопках, ей должно быть в несколько раз тяжелее: физический труд не давал мрачным мыслям стать основой моего мироощущения на сегодняшний день, а вот Татьяна, похоже, уже находилась на грани нервного срыва. Действительно, поскорее бы вся эта канитель закончилась…

Отбойник неожиданно провалился в мягкий грунт и мгновенно прекратил трещать. Акира потребовал остановиться, подошел к углублению и принялся ковыряться в нем: сперва — каким-то небольшим орудием, вроде того, каким дачницы равняют грядки, затем — руками.

На поверхности вновь появились обрывки кожи, а потом на разрытой земле обозначился ровный прямоугольник, примерно десять на пятнадцать сантиметров. Мотояма поднял голову и потребовал от нас собраться в кучу и отойти на пять шагов так, чтобы он видел одновременно всех нас троих.

Скоро стало ясно, что в земле находится небольшой сундучок, вернее, шкатулка, сделанная, скорее всего, из золота, или какого-то сплава благородных металлов. Выглядела она совсем не помпезно, без всяких там вкраплений драгоценных камней или гравировок, если исключить рельефное изображение стилизованного цветка на откидной крышке. Акира наконец извлек шкатулку из земли и, вертя так и сяк, стал прикидывать, как ее лучше вскрыть. Не придумав ничего лучше, он достал из-под куртки кусунгобу и подцепил клинком замок. Послышался звонкий щелчок… Крышка подалась не сразу, словно бы древний сундучок отказывался показывать бандиту свое содержимое. Но тот сделал еще несколько движений кинжалом, и крышка наконец откинулась.

Мотояма издал гортанный звук, запустил лапу внутрь и извлек оттуда… жемчужину!

Она была действительно размером со сливу и имела грушевидную форму. Ее приглушенный перламутровый блеск оказался точно такого цвета, как он описывался в легенде — красно-оранжевого.

Вот она, «Капля Солнца»! Даже мы с Такэути смотрели на гигантскую жемчужину, словно зачарованные, и поэтому, когда в яму рядом с нами упал какой-то небольшой предмет, никто не заметил, откуда он прилетел. Но когда наше внимание наконец переключилось на черную штуку овальной формы, было уже поздно.

Грохнул негромкий взрыв, без пламени и разлетающихся во все стороны осколков. До меня донесся странный запах, и в следующую секунду я потерял ощущение собственного тела. Только глаза, которыми я не мог пошевелить, отметили, как упал на землю Мотояма, и как шлепнулись рядом со мной Сэйго и молодой гангстер.

Я почувствовал себя, словно видеокамера, упавшая боком на землю, зафиксировавшаяся в этом положении и продолжающая снимать один и тот же никому не нужный участок земной поверхности и кусочек белесого неба. В поле зрения моего «объектива» оказались еще ноги Мотоямы, обутые в десантные ботинки, почти такие же, как у меня.

А тела своего я не ощущал. Невозможно было шевельнуть ничем, не то что руками или ногами, но даже веками или языком. Очевидно, кто-то, воспользовавшись тем, что кладоискатели, позабыв обо всем на свете, разглядывают баснословный трофей, бросил в яму гранату, начиненную нервно-паралитическим газом. Эх, Мотояма, гангстер ты хренов! Вот и потерял ты лицо, только теперь уже окончательно…

Долго ждать не пришлось. На рев работающего компрессора, перемежающийся шипением стравливаемого воздуха через клапан баллона, наложился гул приближающегося вертолета. Это, наверное, летят конкуренты… Сейчас они высадятся здесь, перестреляют нас как хмельных зайцев, заберут жемчуг и золото… А лагерь? Что там происходит? И что будет, когда Мотояма не выйдет на связь со своим помощником и не скажет ему кодовое слово? Таня!

Перед моими глазами, которыми я по-прежнему не имел возможности двигать, появились еще чьи-то ноги. Если судить по знакомой расцветке камуфлированных штанов, это, скорее всего, повар. Значит, он подкрался к нам и швырнул свою чертову гранату. Интересно, где же этот жук хоронился всю ночь? А Мотояма тоже хорош — ну разве трудно было выставить наблюдателя?! Или это золото ему мозги отшибло?

Сознание мутилось. Очевидно, газ, воздействуя на нервную систему, тормозил функции организма. Этак ведь и помереть, наверное, можно…

И вдруг я понял, что уже в состоянии следить взглядом за передвижениями повара. Я с трудом повернул слезящиеся глазные яблоки так, чтобы разглядеть этого человека во весь рост. Да, несомненно, это был тот тип, который вчера приготовил нам кушанье из ядовитой рыбы фугу. А если бы он догадался, что лучше посидеть с нами и подождать, когда накормленные им свалятся в корчах на циновках? Сейчас, наверное, половина из нас уже отдыхала бы от трудов праведных на том свете, другая половина — собиралась следовать за ними…

Гул вертолета неожиданно стал невыносимо громким. Аппарат пронесся над нами, очевидно, те, кто находился в нем, решили визуально проверить, все ли в порядке. Краем глаза я успел заметить, что номер вертолета тот же самый. Машина была та же, что доставила сюда компрессор. Если так, то господа якудза глубоко в дерьме. Трудно сказать, что произошло на острове Тораносиппо, но если вертолет захватили хатамото, это значит, что и Мотояма оказался-таки тем самым шакалом, что полез за вишней на дерево, но так и не сумел ни съесть ягоду, ни свернуть шею соколу.

В голове что-то гремело, словно удары колокола. Я подумал, что это следствие нехватки кислорода, но вдруг почувствовал, что могу свободно дышать. А затем увидел, что повар вдруг повалился на землю, нелепо дрыгая ногами. Пока я соображал, что, собственно, происходит (стреляют в него, что ли?), как меньше, чем в полукилометре отсюда что-то ярко полыхнуло, и раздался страшный грохот, словно бабахнули атомной бомбой.

Я ничего не понимал. Уж не встряли ли в дело еще какие-нибудь деятели, покруче бандитов и новых самураев? Но тут невыносимый жар окутал меня со всех сторон, а прямо перед носом упал булыжник, осыпав меня градом мелких частиц грунта (я непроизвольно успел закрыть глаза, к счастью, веки уже слушались). Приглядевшись к булыжнику, я увидел, что он не просто лежит, а дымится и при этом распространяет зловоние.

И тогда до меня дошло. Вот чего боялся Сэйго! Мне приходилось слышать, что когда неожиданно закрывается геотермальный источник или горячий грязевой котел, это, как правило, означает образование пробки неглубоко внизу, закрывающей выход жару мантии.

И тогда эта пробка спустя какой-то промежуток времени с треском выбивается. Начинается извержение вулкана…

Теперь я уже отчетливо ощущал, что земля подо мной буквально ходит ходуном. По-доброму, отсюда надо смываться, пока нас не пришибло вулканической бомбой или не поджарило лавой, но если б я мог хоть немного пошевелиться!

Повара, кстати, в яме уже не было — спасая шкуру, он сделал ноги сразу же, как только грохнуло первый раз. А мы — я, Сэйго, Акира и бандит, чьего имени я так, наверное, никогда и не узнаю, лежали, парализованные, среди вырытоых нами сокровищ…

Пошел дождь. Это был настоящий ливень. Что-то гремело и полыхало в небе, но я не мог понять — то ли это продолжается извержение, то ли началась гроза. А, может быть, все вместе.

Быстро темнело. Теперь я уже понимал, что это не в глазах моих стало темно, а просто солнце закрывает туча дыма из кратера. Вдруг снова загрохотало, и через несколько секунд неподалеку опять упал булыжник, покрупнее прежнего. Мне было слышно, как он шипит под струями дождя. Опять завоняло сернистым газом, тем, что у наших предков называлось просто «запахом серы» и ассоциировалось с преисподней.

Все происходило как в кошмарном сне, когда за тобой гонится нечто ужасное, но убежать ты не можешь, потому что тело тебя не слушается, и нет сил даже крикнуть от ужаса. Снова затряслась земля, но теперь я уже чувствовал, как елозит по жесткой и мокрой земле моя кисть руки. Оставалось только ждать… чем бы ни грозило мне нахождение в двух шагах от кратера, сюда теперь вряд ли кто сунулся бы по своей воле. Во всяком случае, мне так хотелось думать.

Дождь не переставал, только теперь его струи были черными, как тушь, от взлетевшего в воздух пепла. Послушай, Маскаев, дух ты злой, уж не притягиваешь ли ты всякие катастрофы и прочие стихийные бедствия?

В рычании вулкана чудился рев всех демонов и чертей ада — более страшной музыки мне еще не доводилось слышать. Близкий кратер урчал, свистел, завывал и хлюпал одновременно, воняя сернистым газом. К счастью, больше пока ничего не взрывалось, бомбы-булыжники не падали. Но зловещее хлюпанье рисовало мне очень красочную картину: раскаленная лава, жидкая и текучая из-за обилия в ней металлов, выплескивается красным языком из «пупка» Уэнимиру и стекает в яму, где валяются четыре человека — неподвижных, но сознающих все, что с ними происходит.

Когда я сумел пошевелить языком и мышцами лица, земля подо мной вновь зашаталась. Снизу послышался грохот и треск, словно лопались железобетонные сваи. Я ждал, что сейчас вулкан снова даст выброс, но пока этого не происходило. К страху, оказывается, все же можно привыкнуть. Четыре дня на острове сумели доказать мне эту простую истину.

Я совершенно потерял счет времени и считал его условные отрезки лишь по своему состоянию. Вот стали шевелиться пальцы, теперь можно немного подвигать шеей… Зудящими от пепельной жижи глазами я видел, как пытаются пошевелиться и мои товарищи по несчастью. Вот Мотояма задергал ногой, начал подавать признаки жизни и Сэйго. Стали сжиматься и разжиматься пальцы у молодого бандита… Похоже, у нас еще оставался маленький шанс.

Ползти мы все стали пытаться лишь примерно через четверть часа, когда заглох двигатель компрессора. Вулкан клокотал громче, и мне казалось, что вот-вот через хлынет лава. Но стало посветлее, видно, пепла в воздухе уже было меньше. Подземные толчки больше не ощущались.

Первым на карачки встал Сэйго. Несмотря на протестующее мычание, которое издавал Мотояма, Такэути не обратил на бандита никакого внимания и попытался помочь мне (мы оба еще были не в состоянии говорить). Сэйго был черен как негр, следовательно, и я выглядел не лучше… Кое-как мы доползли до склона ямы, но вскарабкаться на полутораметровую высоту грунтовой стенки оказалось нам не по силам. Молодой гангстер, наплевав на своего босса, тоже подобрался к низкому обрыву.

Некоторое время мы напоминали тараканов, пытающихся вылезти из банки. Акира, похоже, тоже почувствовал себя лучше: он начал перекатываться, но не к краю ямы, а к сваленному на полотно золоту, почерневшему от пепла.

И в этот момент в недрах земли шарахнуло по-настоящему.

Я весьма смутно помню, что произошло сразу же вслед за этим, и восстанавливаю события по обрывкам, оставшимся в памяти. Вначале я почувствовал, как страшной силы толчок отшвырнул нас троих от склона ямы. Я упал навзничь метрах в четырех от Акиры, с упорством маньяка набивавшего карманы золотыми монетами. Еще я заметил, что когда он упал, часть монет и жемчужина — единственный светлый предмет среди инфернально-угольной черноты — вылетели из рук гангстера и рассыпались по грунту. Мотояма рванулся за «Каплей Солнца», но в этот миг земля опять зашаталась и со страшным грохотом раскололась как раз в том месте, где копошился Акира. Трещина стала быстро расти в ширину. Мотояма, схватив жемчужину, попытался отскочить назад, но, скованный остаточными последствиями воздействия газа, не сумел преодолеть расщелину в земле, достигшую уже почти метровой ширины. Молодой бандит кинулся на выручку своему боссу, у которого ноги уже болтались в воздухе. Выпучив глаза, Акира цеплялся одной рукой за камни, а другой, где была зажата жемчужина, бессмысленно крутил в воздухе. Бросившийся к нему помощник, уже не ползущий, а почти бегущий на четвереньках, что-то крича Мотояме, попытался схватить его за ту руку. Но у Акиры алчность, или что-то, близкое к ней, оказалась сильнее инстинкта самосохранения. Он резко убрал руку за спину, несмотря на то, что беспрерывные толчки и тяжесть золота в карманах увлекали его вниз, и на поверхности оставалась лишь верхняя половина туловища. Тогда сообщник попытался ухватить ту руку босса, которая цеплялась за камни, но еще один толчок, такой же силы, как и прежний, попросту сбросил Мотояму в трещину. Секунду за ее край еще цеплялись черные от пепла пальцы, а спустя какой-то момент до меня дошло, что Акиры среди нас больше нет… Об этом я подумал как-то совсем отрешенно, потому что, когда увидел трещину, то мозг обожгла страшная мысль: если трещина достаточно глубока, чтобы в нее могла ворваться вода Тихого океана, то остров может в любой момент оказаться разнесенным на куски! Толчки тем временем прекратились, но им на смену пришла неприятная вибрация, словно бы где-то рядом работали гигантские механизмы… И вдруг со стороны кратера донесся громкий хрипящий плеск…

— Это лава! — крикнул я, поражаясь тому, что как-то в один миг сумел обрести речь. И в этот же миг нас обдал страшный жар. Не знаю, каким уж образом мы сумели выскочить из этой ямы, потому что со стороны кратера уже текла, приближаясь к ней, темно-красная жижа.

Этот прыжок отнял у нас те силы, какие успели к нам вернуться. Стоя на карачках, мы втроем наблюдали, как дымящаяся лава приближается к яме. Поток шел параллельно трещине, и туда стекала часть его с гудящим грохотом. А края трещины медленно, но верно смыкались, хотя один из них теперь был заметно ниже другого.

Над кратером, который, как мне показалось, слегка подрос за счет подъема прилегающей к нему части склона, стоял столб черно-серого дыма. Он поднимался к сгустившимся тучам, низвергавшим потоки дождя, и там, высоко вверху, то и дело сверкали молнии, сопровождаемые громом, впрочем, не перекрывающим рев, несущийся из кратера.

Лавовый поток начал заливать яму с той стороны, где валялось разбросанное золото. Бандит даже дернулся было, увидев, что драгоценные монеты вот-вот накроются раскаленным красным языком. Жар становился все нестерпимее, и мы стали отходить прочь, обдирая ладони и колени об острые камни, потому что встать на ноги сил еще не было…

Рядом с компрессором валялась здоровенная глыба, которой тут раньше не наблюдалось. Она дымилась и испаряла падающие на нее капли дождя. Из-под каменюки торчали ноги в камуфлированных штанах, и я содрогнулся, представив, что могло случиться, если бы эта бомба шлепнулась к нам в яму.

Чем дальше отходили мы от кратера, тем легче было идти. Скоро мы уже ковыляли на полусогнутых, как вдруг кто-то из японцев (кажется, бандит) сообразил, что мы ползем в сторону, противоположную лагерю. Действительно, мы тащились к юго-западу, в направлении расселины с закрывшимся гейзером. Назад двигаться было опасно — там нас ждали лавовый поток и трещина, посему мы решили обогнуть вулкан с западной стороны и двинуться к лагерю по южному берегу…

Это был самый кошмарный поход в моей жизни (rem — без абзаца)Японцы с тревогой поглядывали в сторону моря, но оно, хоть и стало довольно бурным, вроде бы не внушало опасений. Наверное, раз извержение сопровождалось лишь локальными толчками, настоящего цунами можно было не ждать — вода пока что не собиралась отступать от берега и обнажать дно, чтобы потом вернуться многотонной и многометровой массой, сметающей все на своем пути. Вот тогда взрыв вулкана будет неизбежным. Только мы его уже не увидим.

Опасаясь неприятных сюрпризов со стороны природы, мы как-то позабыли о вертолете. И только когда из-за камней послышался треск выстрелов и нам пришлось залечь, стараясь вжаться в землю. Вспомнили о конкурентах.

Бандит повел себя странно. Он весело рассмеялся. Я подумал было, что у него слегка двинулась крыша, но он перекинулся парой слов с Такэути, и мой компаньон согласно кивнул головой. Как оказалось, японец смеялся над конкурентами, еще не знавшими и даже не подозревавшими о том, что «Каплю Солнца», также, как впрочем, и золото, им уже вряд ли удастся найти и забрать себе…

Гангстер достал револьвер (пистолет-пулемет, видимо, остался в яме), проверил барабан и, припадая к земле, пополз вперед. Я и Сэйго его не интересовали. Он знал, что мы ему не опасны, также как и то, что не в состоянии ему помочь.

Из-за валунов затявкала автоматная очередь, высекая искры из камней рядом с распластавшимся телом молодого якудзы. Тот лежал не шевелясь, и я уже подумал, что его пригвоздили, как вдруг он извернулся и, откатываясь в сторону, произвел два выстрела. После этого очередью из-за валуна уже никто больше не поливал.

Зато из-за другого укрытия принялись палить без передышки. Мне показалось, что бандита задело, но он успел переместиться поближе к мертвой зоне и произвести несколько выстрелов. Наконец автомат замолк, но японский мафиози продолжал лежать рядом. Выстрелов более не было слышно, только ревел вулкан позади нас.

— Задело его, — произнес я.

— И при этом сильно, — заметил Такэути. — Если он их пришиб, значит, там есть автоматы. Надо вооружаться!

И двинулся на четвереньках вперед. Я последовал за ним, полагая, что если кто-то из противников остался при оружии, то нам будет однозначный каюк.

Якудза еще дышал, когда мы к нему подошли, но уже находился без сознания. Похоже, в него попало не меньше четырех пуль: две — в грудь, две — в живот.

— Не жилец, — сказал Сэйго.

За ближайшим камнем лежал труп японца в летном комбинезоне, сжимающий в руке пистолет-пулемет, такой же или очень похожий на те, какими были вооружены и мафиози. Рядом с другим мертвецом, одетым по-походному, валялась автоматическая винтовка неизвестной мне модели.

Отсюда хорошо просматривалась низина, рядом с которой Мотояма выбрал площадку для посадки вертолета. Сейчас вертолет лежал в этой низине, завалившись набок. Лопнувшие, искореженные лопасти несущего винта как нельзя красноречивее указывали на то, что трудно рассчитывать на скорый подъем аппарата в воздух. Ни одной живой души не находилось поблизости.

Мы вооружились (я — пистолетом-пулеметом, Сэйго — винтовкой) и побежали в сторону лагеря. Мне было страшно обнаружить, что с Таней случилось непоправимое, но я старался об этом не думать.

Однако, мы не преминули подойти к вертолету и заглянуть внутрь. Сэйго довольно воскликнул, когда увидел какой-то увесистый сверток оранжевого цвета с четырьмя черными иероглифами на поверхности.

— Это что? — спросил я.

— Спасательный плот. Такие я видел во время службы в силах самообороны. Подобными вещами нельзя пренебрегать, когда у тебя земля под ногами горит…

Когда до обоих холмов осталось рукой подать, а демонический рев вулкана превратился в отдаленное рокочущее ворчание, я положил оружие на землю и попросил Сэйго прикрыть меня в случае чего… Сам пошел в ложбинку, надеясь на то, что дисциплинированный бандит-японец никуда не ушел, но и не счел, принимая во внимание творящееся на западе, отсутствие вызова по рации сигналом к убийству заложницы…

В лагере не никого не было. Я несколько раз крикнул «Таня!», но пустые палатки только лишь разевали пологи, не сообщая о том, куда делись обитатели.

Вот теперь я точно понял, что значит отчаяние. Ни разу еще с того момента, как я увидел на острове Мотояму со товарищи, не приходилось мне испытывать такого ужаса пополам с безысходностью… Из транса меня вывел Сэйго:

— Они могут быть только в одном месте.

Я как-то сразу понял, что он имеет в виду. Лодка! Лодка Сэйго, которую бандиты не удосужились прострелить также, как нашу!

Я за этот кошмарный день вымотался до предела, Сэйго, надо полагать, не меньше. Но эти три километра до берега мы преодолели меньше, чем за полчаса.

Здесь был примерно такой же берег, как и на противоположной, северной, стороне острова. Невысокий обрыв сменялся пологим участком суши, плавно уходившим в море. На этом участке находилась сейчас моторка Сэйго, которую изо всех сил, раскачивая и тряся, пер к воде единственный из оставшихся в живых бандитов.

Но где Таня?!

Я уже готов был закричать, но тут Сэйго легко тронул меня за плечо и показал вниз. Я немного высунулся и посмотрел с обрыва туда, куда показывал компаньон.

Таня была там. Она сидела на земле, связанная капроновым тросом и смотрела, как бандит пытается стащить лодку. Не иначе, у бедолаги не выдержали нервы из-за всех этих катаклизмов, к тому же еще вертолет прилетел совсем в неурочное время… Босс на связь не выходит, да и на базе не все в порядке. Надо давать деру, ну а чтоб не скучно было, почему бы не взять с собой попутчицу?..

Гангстер остановился, чтобы вытереть пот со лба, а я, дурак, настолько потерял бдительность, что позволил ему себя обнаружить. В мгновение ока он выхватил из лодки свою «трубу». Но направил ее не не меня, а на Таню. И сделал приглашающий жест рукой: иди сюда, мол…

Я замешкался. Тогда чертов якудза дал короткую очередь по обрыву. Мне все стало ясно. Как только я привстану, он меня тут же и прикончит, а если я вставать не буду, то следующую очередь он выпустит по Татьяне… Я стал приподниматься, думая, что ни за что не успею перехватить свое оружие и выстрелить, и гангстер уже направил на меня ствол пистолета-пулемета. Но тут коротко треснула очередь из винтовки. Сухо так, будто кучка валежника в лесу под ногой. Якудза не успел нажать на спуск. Словно подрубленный, он рухнул рядом с лодкой.

А я еще несколько секунд, наверное, стоял, упираясь руками в грунт, не веря, что с гангстерами на этой части суши наконец-то покончено.

Когда мы скатились с обрыва, и я оказался возле Тани, то испытал не просто облегчение, когда, что называется, гора с плеч падает, а целый горный кряж… Татьяна была жива-здорова, только до ужаса перепугана. Причем, как я понял, не столько тем, что бандит тащил ее в лодку, сколько тем, что началось стихийное бедствие, а от нас — ни слуху, ни духу…

— Сергей, я ведь опять у тебя в большом долгу, — произнес я, когда мы все втроем начали сталкивать лодку.

Тот только усмехнулся.

— Поменьше думай об этом, — произнес он. — Теперь главное — отъехать отсюда подальше, пока эта штука не вздумала взорваться…

Вулкан продолжал грозно ворчать, извергая черный дым. Высоко в небе дым смешивался со свинцово-серыми тучами, по-прежнему льющими потоки грязной воды.

Такэути принялся заводить мотор, пока я отгребал от острова, борясь с крутыми волнами. Японская техника не подвела, запустилась почти сразу, и Сэйго, не теряя времени, взял курс на восток, подальше от вулкана, но так, чтобы остров оставался в пределах видимости.

За вершинами холмов-«грудей» раньше не было видно кратера — вулкан находился в мертвой зоне. Но теперь его раскаленная вершина словно бы вспучилась, поднявшись, и даже приобрела характерную коническую форму. Зрелище дымного столба, клубящегося над видимым теперь отсюда кратером, просто потрясало воображение. Сэйго заглушил двигатель в паре километров от острова — здесь уже не было дождя и волны казались поменьше — и бросил с носа плавучий якорь.

— Уэнимиру совершил харакири, — произнес он.

Да, остров погибал, корчась в конвульсиях. Как будто поиски клада и нахождение «Капли Солнца» спровоцировали такую реакцию. Я, конечно, понимал, что это, мягко говоря, не совсем так, но… Как бы там ни было, сокровище осталось погребенным под слоем лавы, которая уже, наверное, залила и раскопанную нами яму, и трещину в склоне вулкана. И теперь оно, скорее всего, погребено уже навсегда. Золотые монеты расплавились и спеклись в единое целое с лавовой массой, а «Тайё-но Сидзуку»… Теперь ее тоже никому уже не найти…

— Смотрите! — воскликнула Таня. — Что это?

В ложбинке между «грудей» что-то коротко вспыхнуло, появился дымок, видный даже отсюда. Сэйго вытащил из сумки бинокль.

— Все, — сказал он. — Лава дошла до лагеря. Мы вовремя удрали с острова.

Тонкая струйка темно-красного цвета остывающей массы скользнула вниз по восточному склону берега, и скоро вверх начал подниматься клубящийся столб пара.

Мы почти с суеверным чувством (я, во всяком случае, точно) разглядывали зрелище разбушевавшейся стихии, поэтому не сразу заметили приближающееся с севера какое-то судно.

Такэути навел на него бинокль.

— Кажется, это ваш сторожевик, — произнес он. — А мы находимся на самой границе. Как бы чего не вышло — вам же нельзя со мной на Хоккайдо.

— Плот! — сказал я. — Придется тебе нас высаживать здесь…

Несколько секунд мы молчали.

— Мы очень дешево отделались, — произнес Такэути.

Он достал оранжевый сверток, осмотрел его, а потом, дернув за какой-то шнурок, бросил сверток в воду. Тот, словно живой, принялся раздуваться, разворачиваться… Скоро на волнах закачалась резиновая лодка с пологом в виде оранжевой палатки.

— Жаль только, что ничего нам не досталось, — сказал я. — Ну, что?

Таня только вздохнула.

— Не беда, — заговорил японец. — У нас в таких случаях просто говорят: «карма»…

— У этого типа что-то находилось в сумке, — вдруг вспомнила Таня. — Тяжелое. А сумка была не его, а Мотоямы. Плоская такая, кожаная…

Плоская, тяжелая?..

Я уставился на Татьяну.

— Ты ее видела?

— Он бросил ее в лодку. Андрей, по-моему, ты на ней сидишь…

Я поднялся с банки, на которой сидел, и заглянул под нее. Там действительно валялся брошенный «планшет».

Вот это да! Я взял его и потащил. Сумка действительно оказалась тяжелой, поболее семи кило, наверное…

Еще не веря в происходящее, я расстегнул ремень и откинул клапан.

В сумке были монеты. Старинные золотые кругляки с вязью иероглифов по краям. В моих руках был тот самый, первый, «улов» Мотоямы…

— Получается, что нам хоть что-то досталось, Сергей, — сказал я. Странно, я не чувствовал ни радости, ни удовлетворения. Ну, золото и золото…

— Поделим сейчас? — деловито осведомился Такэути.

Я с сомнением посмотрел на приближающийся пограничный катер.

— Нет, — сказал я. — Вези с собой и делай с ним что хочешь. Бери себе, сколько сочтешь нужным, хоть две трети, хоть три четверти… Думаю, мы еще увидимся. Тебе до дому сорок километров, а мне — четыре тысячи… Боюсь не довезти. К тому же это японское золото, мне с ним будет трудно.

— Как знаешь. Но половина — твоя. Где бы ты ни был, помни, что эти деньги тебя ждут. Конечно, это не то, на что мы рассчитывали, но наш уговор по-прежнему в силе.

Катер приближался…

— Ну, что, Сергей… Удачи тебе. И извини, если что не так.

— И вам обоим удачи.

Оставив Сэйго в его моторке, мы полезли в спасательный плот. Такэути запустил двигатель, и лодка, оставляя на волнах пенный след, качаясь и подпрыгивая, устремилась к невидимому отсюда берегу Хоккайдо.

Таня некоторое время смотрела ему вслед, потом без сил повалилась навзничь на прорезиненные слани.

— Маскаев, — произнесла она, и я, хоть и терпеть не могу, когда Танька называет меня по фамилии, даже обрадовался, услышав в ее голосе знакомые, совершенно домашние, нотки.

— Чего?

— Обещай мне, что больше никогда не станешь заниматься подобными делами…

— С тобой вместе — не стану.

— Невозможный ты человек, — вздохнула она.

Гул мотора Сэйго растворился в рокоте вулкана, на смену ему пришли какие-то хрипы, несущиеся из репродуктора, установленного на приближающемся сторожевике.

— Ты ему веришь? — спросила Таня.

— Этот человек прилюдно назвал меня другом. Он японец, Таня. Они могут притворяться, убивать и при этом кланяться, лицемерить всячески… Но есть определенные границы у этого притворства. А для азиата понятие «друг» значит куда больше, чем для европейца. Я, если честно, до сих пор не знаю истинного «послужного списка» Сэйго, но сейчас он мне не лжет, и я ему верю. В отличие от некоторых… — Я вспомнил Игоря Сорокина и дискету, лежащую сейчас в надежном месте. Погоди, дорогой, дай только вернуться…

А ведь я и сам давно уже считал Сэйго другом, по-прежнему плохо понимая характер этой нации, и то, что я однажды вдруг возомнил себя внуком летчика-камикадзе, теперь казалось мне попросту смешным.

— Хорошо, что так получилось, Андрей.

— Это ты про золото? Конечно…

— Нет. Это я про то, что ты вовсе никакой не японский барон. Ты, наверное, тогда точно удрал бы туда навсегда.

— Очень сильно сомневаюсь, — сказал я, вспомнив категоричное «нет» профессора Юдзумори насчет того, сможет ли человек, утративший за несколько поколений духовную связь с родиной предков, стать настоящим японцем. — Боюсь, и Ленка Кирюшина там не приживется.

— За нее не беспокойся, — возразила Таня. — А вот ты бы точно там пропал. Ты обязательно влез бы в какую-нибудь историю, которая кончилась бы для тебя печально.

— Это может произойти где угодно…

— Так ты уймешься когда-нибудь, Маскаев, или нет?

Ну что я мог на это ответить? Я глядел на приближающийся борт сторожевика, на столпившихся у планшира матросов, и ловил себя на мысли, что, похоже, вряд ли когда-нибудь «уймусь». Уж по своей воле — точно.