Интересно, какие мысли должны приходить в голову молодому человеку, когда он видит в полуметре от своего носа две стройные женские ножки, выглядывающие из-под короткого белого халата и обтянутые золотистым капроном? Лично я, например, в последнее время отлично понимаю, что вслед за этим зрелищем меня ожидает сперва боль в сгибе локтя, а после этого — черный провал в памяти и ощущение невероятного расслабления, граничащего, наверное, с тем, что индуисты называют нирваной. Я теряю чувства пространства, времени, положения своего собственного тела, и испытываю только одно желание — чтобы это продолжалось как можно дольше.

Такое состояние ощущаю довольно долго, пока вдруг не наступает время обеда или, может быть, ужина — кто их разберет?.. Жру, как изголодавшийся тираннозавр, а когда начинаю потом соображать, что происходит явно не то, вдруг снова появляются женские ноги в капроне. И так изо дня в день. Изо дня в день… Изо дня в день… До того самого вечера, когда вдруг вместо женских ног неожиданно появляется сердитое мужское лицо. Оно мрачно. Губы на этом лице кривятся, выбрасывая в окружающее пространство непонятные звуки. Кажется, я слышу человеческую речь, но почему-то не понимаю ни одного слова. Да и как понять, если сперва я вижу дергающиеся губы, а только потом до моих ушей долетают слова. Впрочем, долетает кое-что еще: хлесткие удары по щекам. Требуется не то пять минут, не то пять часов, прежде чем осознаю, что получил несколько ударов по физиономии. Вроде бы что-то начинаю понимать.

«Вставай, симулянт», — слышу я. Пока пытаюсь сообразить, что такое «симулянт», ощущаю новую серию обжигающих пощечин. Теперь слово «симулянт» пробуждает во мне ряд ассоциаций, и я вспоминаю, что сердитое лицо принадлежит врачу по фамилии Ландберг, а я нахожусь в известном заведении, которое неофициально именуется «Сорбонной». Пока я перевариваю все это, доктор Ландберг говорит:

«Быстро подымайся. Я ввел тебе амфетамин. У тебя четыре часа времени, чтобы спрятаться. Одежду найдешь в ларе возле котельной. Там тебя ждет Вова, назовешь свое имя, и он скажет тебе, что делать».

Пока Ландберг произносит свою тираду, из которой до меня доходит лишь одно слово из трех, я кое-как сползаю с койки и нащупываю на полу шлепанцы. Каждый из них кажется мне громадным, как троллейбус, и тем не менее только с четвертой попытки мне удается запихать ноги в тапки; при этом пол в палате, возмущенный тем, что его так топчут, вдруг загибается вверх и изо всех сил ударяет меня по лбу. Из глаз вылетает сноп искр, и я еще яснее начинаю осознавать свое положение, которое мне все больше кажется, мягко говоря, нехорошим.

Ландберг берет меня за шиворот, ставит параллельно вектору силы тяжести и рычит сквозь зубы:

«Тебя месяц держали на наркотиках. К утру тебя начнет крутить, поэтому за ночь ты должен найти такое место, где тебя никто не найдет и где ты сможешь долго отсиживаться. Торопись…»

Ужас ледяной рукой хватает меня за горло. Я уже достаточно в себе, чтобы понимать, что это такое — попасть в «Сорбонну»… Стараясь держаться ровно, я, двигаясь в кильватер Ландбергу, выхожу из палаты в коридор. Пол под ногами качается, стенки коридора извиваются самым фантастическим образом, словно я иду внутри удавьего пищевода.

Ландберг что-то говорит, я делаю попытку ответить, но это удается с трудом. После каждого произнесенного мною звука череп пронизывает дикая боль, будто какой-то садист вбивает мне в темя пятидюймовый гвоздь.

Врач выводит меня в тихий полумрак улицы, показывает, куда нужно двигаться дальше, после чего неожиданно исчезает. Я натыкаюсь на здоровенный дощатый сундук неподалеку от подвальной двери, открываю его и выволакиваю оттуда какое-то мятое тряпье. С удивлением узнаю свой костюм-тройку, правда, без жилета и галстука. Тут из полумрака выходит санитар Вова из нашего отделения.

«Ты кто?» — спрашивает он меня.

Я открываю рот, чтобы ответить, но вдруг с ужасом понимаю, что з а б ы л  с в о е  и м я.

— Андрюша, — пропела Лида, — открой форточку. Душно.

Я, оторвавшись от калькулятора, вытащил из-за сейфа длинную трость и, зацепив ею крючок фрамуги, отворил окно. Сразу стало шумно. В кабинет ворвался лязг портальных кранов, стук колес и чьи-то вопли.

— Спа-асибо, — сладко проворковала Лида.

Стараясь не глядеть на нее, я уселся за стол и уставился в окошко калькулятора, где машинка высветила совершенно несуразное число. Наверняка сбой. Я нажал сброс и снова принялся за расчеты, зная, что Лидочка сейчас поглядывает в мою сторону и приторно улыбается. Улыбайся, улыбайся. Теперь, когда угроза сокращения благополучно миновала, можешь улыбаться. Я-то помню, как ты шипела, когда стоял вопрос — тебе или мне оставаться здесь. А теперь все «Андрюша», да «Андрюша», и улыбнешься лишний раз, и ручкой сделаешь, и попкой вильнешь при случае… Можешь не стараться. Не таких видали…

Рявкнул динамик громкой связи, и я чуть не подпрыгнул от неожиданности. Мою фамилию динамик никогда раньше не выкрикивал, обычно начальник обращался к моему патрону: «Василий Фомич, поднимитесь, пожалуйста…» Но Василий Фомич Сошников, начальник коммерческого отдела, уже минут пятнадцать сидел там, на втором этаже, на диспетчерском совещании.

— Слушаю вас, — я нажал и отпустил кнопку селектора.

— Поднимитесь ко мне. — В баритоне Папы мне почудилась легкая озабоченность.

Выключив калькулятор, я поймал себя на мысли, что Папе неожиданно понадобилась моя помощь. Видимо, случилось что-то такое, в чем даже мой патрон не в состоянии разобраться… Хотя нет, конечно, вздор. Скорее всего, отдел допустил некий промах, наверное, опять Сошников что-то схимичил, а стрелки решил перевести на меня… Ну конечно, в том месяце стрелочницей была Лидочка, теперь, стало быть, моя очередь.

Подходя к двери, я все-таки не удержался, посмотрел на Лиду. Она, разумеется, улыбалась. Причем сочувственно и вполне доброжелательно. Кажется, даже искренне. Я почувствовал, что мои губы тоже разъезжаются в идиотской улыбке, и поспешно отвернулся. Лидочка хихикнула.

Я потопал по лестнице и, пока поднимался, решил, что беспокоиться особо не о чем. Сошников мне доверял и, думаю, не стал бы крепко подставлять. Тем более, если вспомнить, как он требовал, чтобы у него ни в коем случае не сокращали инженера. Я знал, что патрон имел в виду меня, а никак не Лидочку, и Лидочка это знала… Не такая уж, кстати, дура эта Лидочка. Институт все же закончила, пусть заочно, но закончила. И на причале торчала недолго — года полтора. Сошников кого попало в отдел к себе не берет, это всем известно… А с Лидочкой неплохо было бы побеседовать в неофициальной обстановке, не в кабинете, конечно, а где-нибудь еще… Кто ее разберет, глазки вроде строит, авансы кидает, думаю, не обломится… Однако, вот и кабинет с надписью «Приемная».

Я миновал секретаршу, открыл дверь в кабинет начальника порта и вошел. Поздоровался и быстро оценил обстановку.

На своем месте восседал сам Папа, на стульях вдоль приставного стола расположились мой патрон, начальник района Молодцов, и начальник ночной смены Павлюченко в своей знаменитой кожанке, которую в прошлом году защемило грейфером. Как раз тогда Павлюченко и перевели временно в мастера, а меня поставили сменным, после чего я и попал на глаза Сошникову… Василий Фомич сидел сейчас с таким видом, будто проглотил живую крысу. С патрона, похоже, снимали стружку, а с меня, наверное, сейчас будут драть три шкуры…

— Садитесь. — Папа показал пальцем на стул. Я сел рядом со сменным, напротив Молодцова и Сошникова.

— Я вас вот зачем вызвал, Андрей… А-аа… Николаевич. — (Если Папа вспомнил имя-отчество, значит все обстоит не так уж плохо). — Вам тоже никто не сказал, что сегодня ночью мастер Знобишин составил эту бумагу?

Папа показал коммерческий акт общей формы.

— Нет, Аркадий Палыч, — ответил я, соображая, чем же это дело может пахнуть.

— Ладно… И все же, Сошников. — Папа строго взглянул на моего патрона. — Почему вы уговаривали Знобишина забыть об этом акте?

Патрон поднялся и начал обреченно говорить:

— Утром возле кабинета меня встретил этот самый Знобишин и рассказал совершенно непонятную историю. Будто бы ночью после обеда во время погрузки контейнеров он обнаружил сорванную пломбу. Поднял шум, позвал капитана…

— Капитана? Грузили в судно?

— Нет. Из судна в вагоны…

— А почему капитана? Он что — сам сдавал и принимал груз? А представители МПС где были?.. Павлюченко?

Павлюченко встал.

— Н-на причале, там же, — неуверенно произнес он.

— Точно?

— За выгрузкой наблюдал Знобишин, — ответил сменный. — Говорит, что все были на месте.

— Судно какое было?

— «Беломорский-60».

— Ага. Там капитан Климов… А почему, собственно, на акте нет его подписи, Павлюченко? И вашей?

— Ну, Василий Фомич сказал, что…

— При чем здесь Василий Фомич?! — Тон Папы был зловещ. — Я вас спрашиваю, Павлюченко.

— Знобишин же сам подписался. И обеих приемосдатчиц подписать заставил. Они что — девчонки…

— Девчонки, — повторил Папа. — Знобишин, насколько я знаю, тоже студент-практикант. Как же это получается, товарищи, что студенты лучше вас знают, где есть коммерческий брак, а где нет?

— Знобишин позвал капитана, — произнес Сошников, — и ткнул пальцем в пломбу. Капитан заявил, что ничего страшного, и к тому же, Аркадий Палыч, то же сказала и Серикова, эта смежница с железной дороги. Ну, и перегрузили, а Знобишин расшумелся, позвал приемосдатчиц, и они тут же составили акт…

— Действительно, странная история… — Папа казался озадаченным. — Василий Фомич, мне уже доложили, что фактура составлена на нестандартном бланке. Кто отправитель?

— Сургутский ОРС, — неохотно ответил Сошников.

— Чушь какая… Неужто у них бланков нет… А что по накладной?

— Тара возвратная, — еще более неохотно ответил Сошников.

— Получатель?

— Кисловодск, завод безалкогольных напитков.

— Аркадий Палыч, — подал голос Молодцов. — Это, конечно, не столько наше дело, сколько смежников из МПС, но я хочу сказать, что подобные странности происходят уже не в первый раз.

— А что? — насторожился Папа.

— Уже три или четыре раза, — продолжал начальник грузового района, — из Сургутского ОРСа отправляют тару в Кисловодск по фактурам на каких попало бланках. Потом, мои приемосдатчики не раз замечали исправления в дорожных ведомостях. И, что самое интересное, все контейнеры с возвратной тарой оттуда шли именно в шестидесятой «Беломорке».

— Вот как? Сошников! Почему я об этом слышу не от вас?

Сошников засунул пальцы за воротник и не очень ласково взглянул в сторону Молодцова.

— Мне об этом его приемосдатчики не докладывали, — подавив вздох, сказал мой патрон.

— Сочувствую, Сошников… Ладно. Сургут, значит, вот оно что… Жаль, что там сейчас все начальство сменилось, никого пока еще не знаю… Так… — Папа собрал на лбу пять прямых морщин; это означало, что начальник принимает решение. — Вот что, товарищи. Придется сделать так. Дело мне это нисколько не нравится, с коммерческим браком шутки плохи, кто бы там чего ни говорил. В общем, надо провести служебное расследование. Отправить человека в Сургут, пусть проследит, как там у них в порту происходит погрузка и отправление груза. Если что, пусть под любым предлогом вскроет контейнер… Отчет — лично мне. Если все будет нормально, акт можно будет уничтожить… Василий Фомич, возьмите его себе… Кого отправим? Я думаю, возражений не будет, если поедет Маскаев? Человек он молодой, наблюдательный и работу знает прекрасно… Согласны, товарищи?

Товарищи были согласны. Я тоже, в общем, не имел ничего против, но был слегка удивлен, потому что инженер Маскаев — это я.

Я сбросил тапки и повалился на диван. Придвинув табурет со стоящей на нем пепельницей, закурил. Вообще-то, Танька не разрешала мне дымить в комнате, но до ее прихода времени было еще порядочно, и я особенно не беспокоился.

Вытащив из кармана билет на самолет, я покрутил его так и сяк — вечно мне кажется, что в кассе что-нибудь да напутали — и начал прикидывать, сколько времени придется проторчать в Сургуте.

По-видимому, послезавтра вечером я уже буду на месте, а «Беломорка» придет в порт… Так, до Сургута километров тысячи две с гаком… Кажется, две двести. За сутки «Беломорка» проходит километров четыреста, значит, всего ей шлепать… Суток пять… Пусть даже чуть больше, учитывая всякие непредвиденные задержки. В общем, тридцать первого мая, к вечеру, думаю, все и выяснится…

Я посмотрел в сторону работающей аппаратуры. Через пару дней припрутся заказчики, а у меня еще восемь бобин не записанных… Сказать Таньке, чтоб следила повнимательнее. Бабки пусть возьмет и не тратит… Хотя все равно ведь купит что-нибудь, не удержится. Знаю я ее… И чтоб ничего там не перепутала. Оригиналы вернуть дяде Геворгу, «Летний сад» — Генке из вокзального киоска, Аллегрову — Володе, Мадонну — Ларисе Ивановне… Не перепутать, только не перепутать… Танька, вообще-то, не должна перепутать, это только я никакой разницы в этих псевдомузыкальных «творениях» не нахожу…

Докурив сигарету, я отправился в кухню и, пока обедал, подумал, что перед выездом обязательно нужно повидаться с этим мастером-студентом, как его… Знобишиным. Надо узнать, как все происходило на самом деле…

Я решил, что Знобишин живет в нашей портовской общаге, и не ошибся. Войдя в подъезд мрачного кирпичного сооружения, я поздоровался с вахтершей, которая, как всегда, мне не ответила, и начал спрашивать про Знобишина. Тетка поначалу проговорилась было, что живет такой в семьдесят шестой комнате, а потом сразу же начала уверять, что этот Знобишин-де сейчас на работе. Я посоветовал ей придумать что-нибудь другое, так как отлично знаю, что он сегодня работал в ночь, и тетка тут же заявила, что нужный мне человек вышел, а куда — неизвестно.

Поняв, что эта старая карга меня наверх не пропустит, я сел ждать на один из стоявших в вестибюле стульев.

Вскоре мимо меня к выходу пробежал какой-то паренек.

— Эй, земляк! — позвал я.

Тот остановился и вопросительно взглянул на меня.

— Слушай, — сказал я, — мне бы увидеть студента Знобишина. Не поможешь?

— Знобишин — это я, — был ответ.

Демонстративно не глядя в сторону вахты, я продолжил:

— Прекрасно. Меня зовут Андрей. — И протянул руку.

— Женя.

Мы обменялись рукопожатием.

— Ты не торопишься? — спросил я.

Он глянул на часы.

— В общем, нет. А что?

— Да поговорить бы кое о чем… Но только не здесь. Здесь есть посторонние, — сказал я достаточно громко.

— Добро. Зайдем ко мне. Сосед умотал куда-то.

— Хорошо.

Мы направились к лестнице, и тут вахтерша завопила:

— Документ, документ оставьте!

Я положил на стойку пропуск.

— Только чтоб не до ночи, — зло шипела тетка. — Опять, наверное, водку жрать, да? Телевизор кто ночью с вахты уволок? Дружки твои, да?

— Ага, дружки, — желчно ответил Знобишин. — Не надо спать на дежурстве.

Оставив бабку пыхтеть и клокотать, мы поднялись в комнату.

Комната номер семьдесят шесть была мне знакома. Когда— то я пару раз переночевал здесь после того, как списался с толкача. С тех пор комната эта, предназначенная, как и раньше, для всяких временно проживающих, практически не изменилась, только стала еще более грязной и ободранной.

— Чай будешь? — спросил Женя.

Я не большой любитель чайных церемоний, поэтому заверил, что не испытываю никакого желания и, угостив студента сигаретой, закурил и сам. А потом завел разговор, начав сразу с дела:

— Я работаю у Сошникова. Мне поручили разобраться с этим дурацким контейнером и с этим актом. Так что, Женя, расскажи-ка мне, как было дело.

Женя затянулся сигаретой и произнес:

— Ночью, в обед, пришла «Беломорка». Я поставил ее к причалу, после двух пришли Клавка с Ленкой, двое мужиков Генченковских, и начали перегружать. Кэп там уже на мостик вылез.

— Это точно капитан был?

— Точно.

Странно, подумал я. Обычно кэпы, особенно по ночам, грузом не занимаются. Может, штурманок неопытный у него? Или еще что-нибудь?..

— Тут подняли контейнер, — продолжал Женя, — поставили его на стенку, и Клавка как завопит: «Пломба сорвана» Я, значит, туда. Смотрю, пломба не то чтобы сорвана, а просто проволочка дрянь была, оборвалась, и все дела. Я и говорю кэпу и смежнице: контейнер вскрывать придется, по фактуре проверку делать. А они посмотрели и потом в один голос: ничего не нужно, грузите как есть. Вообще-то видно было, что проволочка случайно сломалась, внутрь никто не лазил, бирка на месте. Я прикидываю: а вдруг что будет? Ясно, что при случае влетит-то кэпу, а вдруг и мне достанется?.. Ну, Андрей, я же еще ничего пока тут не знаю… Короче, пока они меня убеждали, Клавка уже акт накорябала. И подписала вместе с Ленкой. И им тоже сует — давайте подписывайте тоже. Они — ни в какую. Кэпу-то вроде пофиг, а эта стерва, как ее… Серикова, вообще разъярилась, девок облаяла. Ну, они тоже не промах, выдали ей такое, что у той уши в трубочку свернулись. Я тогда сам подписался, крикнул крановому — грузи, пес с ним, и все. Погрузили. К утру состав ушел, посудина отчалила. Я девчонкам говорю — зря связались, а они тут уже собрались Молодцову идти докладывать. Ну, думаю, беда. Я акт забрал, пообещал, что поговорю с Сошниковым, а им посоветовал держать язык за зубами, если не хотят неприятностей.

— А чего сменного не позвал?

— Ивана-то? Павлюченко? Да его после обеда и до шести утра нигде не найдешь!

Мне подумалось, что я нашел бы Ивана. Или в котельной, где в секу играют, или на складе, где трахаются. Но Знобишину этого пока знать не требуется.

— И что тебе сказал Сошников?

— Сошников?.. — У Жени на лице что-то промелькнуло. — Сошников, кажется, даже испугался.

— Испугался?

— Ну… Может быть. Он сразу же пальцы за воротник засунул.

Тю-тю… Симптом знакомый. Похоже, этот акт патрону, как гвоздь в заднице.

— И что потом?

— Он сразу же в акт вцепился, давай допрашивать, как там все было, а тут начальник проходил мимо…

— Какой начальник?

— Начальник порта. Господин Попов.

— А-а, Папа… И что дальше?

— Ну, влез в разговор… Забрал акт, мне велел топать…

— Так… — Я погасил сигарету в банке из-под консервов и сказал: — Ну что, спасибо, Жень… Да, ты говорил, проволока там дрянная была. Что — латунная или алюминиевая?

— Стальная. Видно, в это место все время вода стекала, дожди же шли… У контейнера крыша была прогнута, как раз посередине — сток получился. Ну и проволочка здорово проржавела.

— Андрей… Андрей… Спишь?

— М-м-м? — пробормотал я. Кажется, я и вправду начал дремать.

— Слушай, Андрюшка, — продолжала Таня. — Не нравится мне все это.

— Что не нравится?

— Ну, эта… Командировка твоя.

— О Господи… Что, опять предчувствия?

— Не ехидничай. Да, я чувствую, что тебя опять хотят подставить.

— Что значит «опять»?

— А в прошлом году как? С арбузами с этими?

— Ну и что? Дали выговор, и всего делов… Помнишь, часики подарил?.. Так вот, не было бы тех арбузов, — не было бы и часиков… Не могу же я жить на одну зарплату, мне еще шестнадцать лет четверть ее выплачивать… Давай спать, тебе вставать рано.

— А здесь ты ни за что погореть можешь, Андрик… Слышишь?

— Танюш, прошу тебя. Прекрати. Ты это говорила и когда я с кооператорами связался, и когда дачу этому орлу строил. И ничего ведь. Главное — осторожность. Зато телевизор купили… Спи. Это всего лишь служебная командировка.

— Ох, Андрюшка, что-то мне и правда не по себе…

Вот, опять. Пришлось повернуться на сто восемьдесят, обнять ее, погладить, как кошку, поцеловать… И еще раз. И хватит, уже второй час, наверное.

Я снова начал дремать, но вдруг почувствовал, как Танька выползает из-под одеяла и шлепает на кухню… Свет зажгла. Спичкой чиркнула. Так и есть — курит! Значит, и вправду чего-то боится, а не демонстрации устраивает.

Я нащупал тапки и тоже вышел из комнаты. Таня сидела возле кухонного стола, тянула мою сигарету и жмурилась. Сидела в одной только майке — она терпеть не могла спать в чем-либо другом, даже если в квартире было довольно прохладно, как сейчас. Я взял ее за руку, вытащил из пальцев сигарету, затянулся пару раз сам и погасил окурок в пепельнице.

— Таня, — сказал я. — Я тебя очень люблю и хочу, чтобы ты завтра не опоздала на работу. Пошли.

Она молча встала и направилась в комнату. Мне захотелось легонько поддать ей по голой попке, но сейчас был не тот случай. Я погасил свет, а Таня так же молча улеглась и отвернулась к стене, уткнувшись носом в подушку. Не то обиделась, не то и вправду переживает. Никогда я, наверное, этих баб не пойму — что у них там в мозгах творится?

Я улегся рядом и про себя выругался — Танька перебила сон напрочь. Неужели она действительно что-то чувствует? Но какой может быть подвох в обычной служебной командировке? Это всего лишь простое ведомственное расследование, не более того… Но если Таньку что-то так беспокоит — значит, мне нужно поменьше проявлять инициативу. Все-таки, черт возьми, иногда ее тревоги бывают небеспочвенными.

Широкая спина санитара Вовы маячит шагах в трех— четырех впереди. Он изредка оглядывается и то и дело шипит: «Быстрее». Я иду за ним, краем сознания отмечая и мерзкую изморось, падающую с черного неба, и яркие лучи автомобильных фар на дороге. Теперь я хорошо все воспринимаю и почти уже все помню… Но когда мы миновали контрольно-пропускной пункт, где сидящий за окошком тип в фуражке даже не покосился в нашу сторону, мне опять все стало непонятно. Раз меня кто-то сюда сдал, значит, мне тут и надо сидеть. А если бы меня вдруг решили отпустить на свободу, то я, наверное, вышел бы отсюда при дневном свете, как добропорядочный гражданин…

Вова вдруг остановился на безлюдном перекрестке.

«Адрес помнишь? — спрашивает он. И уточняет: — Адрес твоей подруги, или кто она там…» Я киваю. Вова удовлетворенно фыркает и произносит: «Немедленно дуй туда и сиди там тихо. Лады?» И, не получив ответа, бесследно исчезает за пеленой измороси, совсем как недавно доктор Ландберг.

Желтые глаза светофора периодически вспыхивают, освещая пустое пространство по обе стороны дороги. Мокрый асфальт отражает и эти желтые вспышки, и свет редких уличных фонарей. На улице — ни души.

Я трясу головой, убеждаюсь, что более или менее в норме, если не считать того, что мой костюм промок почти насквозь, а в ботинках хлюпает. Странно, я совсем не помню, когда успел переобуться…

Ловлю себя на том, что почему-то иду в сторону дома, где живет моя бывшая жена. С ней, однако, то есть, с гражданкой Лоскутовой В. И., я давно разведен и, надо полагать, она меня не ждет. И вообще, у меня сейчас новая семья, если можно так сказать…

Несколько минут стою под светофором, соображая, в какую сторону нужно идти, и делаю несколько шагов по направлению к тому дому, в котором находится квартира, где я временно проживаю у гражданки Томилиной Т. А. Слава Богу, это рядом…

Поворачиваю за угол дома, оглядываюсь назад и замечаю быстро исчезнувшую неуклюжую фигуру. Чувствую противный, скользкий страх и быстро забегаю в знакомый подъезд. Только здесь до меня доходит, что это был Вова.

Медленно перевожу дыхание. Мокрые волосы слиплись, капли воды стекают с них на лицо и за шиворот. Чувствую, что меня начинает бить озноб. Скорее наверх, разбудить Таньку, может быть, она не слишком перепугается. Горячим чаем, во всяком случае, напоит…

Я делаю несколько шагов к лестнице, но вдруг останавливаюсь. Я вспоминаю, что меня долгое время накачивали наркотой и, как предупреждал Ландберг, скоро может начаться ломка. Быстро убираю ногу со ступенек. Что угодно, только не это! Пусть Танька увидит меня с разбитой мордой, пьяного в дрезину, с вокзальной шлюхой в ее постели, но только не то, каким я буду через несколько часов! Я слишком хорошо помню, как еще на первом курсе с моей тогдашней подружкой Риткой мы делали «лесенку» ее брательнику, умудрившемуся сесть на иглу, и как он выл каждый вечер, и как ему приходилось связывать руки и ноги, и как он грыз ножку стула… Выбегаю из подъезда и, оглянувшись — не стоит ли где поблизости Вова? — стараюсь побыстрее скрыться в темноте двора.

Самолет вышел из полосы облаков, в иллюминаторы ворвался ослепительный солнечный свет, и я, устроившись поудобнее в кресле, приопустил затемняющую шторку и посмотрел влево, на своих соседей. Рядом маялся какой-то старый боров, видимо, он ужасно перенес взлет, надо полагать, при посадке ему станет совсем худо. У прохода, небрежно забросив ногу на ногу в бежевых брючках, уткнулась в книгу симпатичная девчонка. Студентка, наверное. Отличница. Черт, неужто нельзя сделать так, чтобы они поменялись местами?..

Я страшно люблю летать на самолетах, жаль только, что не часто приходится. Хорошо, если в процессе полета рядом окажется хороший собеседник, а еще лучше собеседница. Кстати, с Танькой я познакомился именно в самолете…

Ладно. Все-таки не на курорт лечу. Я открыл папку и начал просматривать документы. Передо мной лежали три копии — накладной, дорожной ведомости и этого чертова акта общей формы. Ну, акт меня пока мало интересует, «дорожка» — тоже, а вот с накладной можно ознакомиться и посерьезнее.

Так, форма междуведомственная, погрузка, скорость перевозки, прочая шушера-мушера. Упаковка — контейнер № 599 074 126, наименование груза — тара возвратная… Тарифные отметки, отметки водного транспорта… Стоп. Почему не указано, что составлен акт? Непонятно, однако. Ладно, это меня не касается, не мое дело. Пусть у патрона голова болит.

Краем глаза я увидел, что старый боров наклонился к уху девчонки и стал что-то ей нашептывать. Ага, местами меняются. Бедолаге, наверное, совсем плохо.

Усаживаясь в кресло «Б», девчонка взглянула в мою сторону, и, по всей видимости, моя улыбка, которую я постарался изобразить, произвела на нее какое-то впечатление. Она сразу — в книжку. Ах, какая интересная книжка! Особенно верхняя строка левой страницы. Даже уши малиновые стали. И щеки. Интересно, живет она в Сургуте или в гости к кому собралась?

Раздумывая так и уже начав строить планы, я вдруг вспомнил про Таньку. Хорошо бы знать, чем она вздумает заняться, пока меня нет? Разумеется, она отлично знает, что, кроме нее, у меня никого нет, а тот случай в поезде, конечно, не в счет, и та поездка в Красноярск, — тоже, и она об этом тоже знает. И догадывается о том, что я все знаю про нее. У нее тоже, кроме меня, никого нет, если не считать какого-то там троюродного, по ее словам, брата. Но я, правда, отлично знаю, что никакой это не троюродный брат, а третий штурман с «Плотовода» — зимой я с ним водку пил… В конце концов, я тебе не муж, ты мне не жена, но я от тебя уходить не хочу, да и ты меня не захочешь отпустить, так что пусть пока так все и остается. Связываться нам официально — пустой номер. Об этом красноречиво свидетельствуют штампы в моем паспорте, и такие же точно штампы в твоем. Правда, с меня еще и высчитывают, а ты оказалась осторожнее…

— Девушка, — обратился я к соседке, — у вас случайно не найдется еще какой-нибудь книжки? А то я с собой что-то не догадался прихватить.

Ее ушки стали совсем огненными. Бумажку поднесешь — вспыхнет. Я немного сменил тактику:

— Первый раз в жизни повезло: самолет вовремя вылетел.

Девчонка молчала, по-прежнему читая ту же строчку.

— Это, наверное, потому, что пилоты заметили вас, — начал я напрямую, — и решили: будь что будет, а доставим девушку вовремя…

Девчонка повернулась в мою сторону. Взгляд ее говорил: «Не знаю, кто там кого доставляет, но меня эти постоянные заигрывания в транспорте достают здорово». Сама вслух все же сказала:

— Да?.. А я-то думала, это потому, что погода хорошая…

Банальщина, но что поделаешь? Я тоже похвалил погоду и меньше чем через десять минут уже знал, что девчонку зовут Наташа, что живет она вообще-то в Сургуте, а в том городе, откуда мы летим, она жила у своей старой тетки, пока были занятия в институте. Домой она долго не могла дозвониться, наверное, родители на даче или еще где, так что теперь она летит в Сургут на свой страх и риск. Я, конечно, посочувствовал и предложил свою помощь. Она не стала говорить ни «да», ни «нет», я сменил тему разговора, и так мило мы протрепались почти весь полет, пока не вспыхнуло табло с известной надписью.

Толстый боров сразу же стал наливаться зеленой краской, и я поинтересовался у Наташи, как она относится к посадке.

— Ой, замечательно! — воскликнула она. — Знаешь, как здорово!

— Абсолютно согласен.

Нас попросили пристегнуть ремни, теперь уже в устной форме, и вскоре самолет начал проваливаться.

— Ух! — выдохнула Наташа.

— Тащишься? — спросил я.

— Ага! Давай тащиться!

— Давай… — согласился я.

В Сургуте я провел три чудесных дня. Пять раз сходил в кино, то есть ровно в пять раз больше, чем за год жизни дома. Встретил двух приятелей, знакомых еще по рабфаку, попил с ними пивка и даже водочки, хорошо зная, что вечернего скандала, учиняемого женской стороной, ждать не нужно. Кайф! Пришлось, правда, проглотить не меньше кубометра едкой желтой пыли, тучи которой постоянно носятся по этому городу, вызывая вполне заслуженные проклятия. А что касается Наташи, то, проведя у нее одну ночь, я решил больше с ней не встречаться. Слишком хорошо мне было известно, чего можно ожидать от таких вот студенток-отличниц, которые любят тащиться…

Порт я пока что обходил за версту. Правда, сразу же по приезде, вернее, по прилете, позвонил из проходной, не представляясь, диспетчеру и выяснил насчет «Беломорки». Посудина прибывала в Сургут тридцать первого мая, часов около шести вечера; так что после пяти в этот день я уже дежурил на территории. Большие и средние начальники к этому времени отправились с работы восвояси, а я, не привлекая лишнего внимания к своей персоне, сидел и покуривал в тени здания районной конторы. Какое-то предчувствие подсказывало мне, чтобы я не лез на рожон с документами.

Тут мне повезло: мимо продефилировала знакомая личность — Гена Бражников по прозвищу Брашпиль, который, подобно мне, когда-то списался на берег. Вон, значит, куда его черт занес…

Мы потолковали за жизнь, за работу, поругали правительство и начальников, после чего я ему кое-что рассказал (конечно, далеко не все) о том, что привело меня в этот порт. Гена всегда был парнем толковым и совершенно нелюбопытным, и эти его черты характера устраивали меня как нельзя лучше.

…Грузовой теплоход «Беломорский-60» финской постройки, очень, кстати, симпатичное и надежное судно, причалил только в половине восьмого, когда с реки начало тянуть свежестью и принялись кусаться летучие звери. В этих местах водится настоящий комар: бывает, схватишь его, в кулак зажмешь, так ноги его внизу болтаются, а клюв сверху торчит.

Началась погрузка. Гена Брашпиль, маленький подвижный и. о. начальника смены, суетился и лез во все щели, чем вызывал усмешку у бывалых докеров. Похожий на гигантского жирафа портальный кран поочередно снимал с площадки контейнеры и ставил их для проверки на причальную стенку, опуская затем в судовые трюмы. Я прохаживался рядом, отмахивался от комаров и ждал. Наконец появился Гена.

Он подмигнул мне и протянул скушенную с контейнера пломбу вместе с проволокой. Я спрятал ее в карман, после чего мы вместе двинулись к причальной стенке.

Кран пронес над нашими головами очередной контейнер и поставил его на край стенки. Тут и зашумел какой-то молодой парень из экипажа капитана Климова — пломбы на этом контейнере номер № 572 431 212 не было — она лежала в моем кармане.

Дальше все происходило как нельзя лучше. Гена тут же вызвал бригадира докеров, подвел ближе двух приемосдатчиц и того парня с «Беломорки», оказавшегося вторым штурманом, и вскрыл контейнер. Истошно завизжали шарниры дверей, и я увидел аккуратно составленные полиэтиленовые ящики из-под бутылок. Все в порядке. Гена составил акт, который тут же на месте подписали все присутствовавшие, кроме, разумеется, меня, затем мой приятель закрыл контейнер и запечатал его своим пломбиром. Контейнер пошел в трюм, погрузка продолжилась своим чередом и дело мое было вроде бы закончено.

Но почему-то мне вся эта история не нравилась — от нее явно тянуло какой-то каверзой.

Когда мы уходили с причала, Гена сказал:

— У меня пломбир с дефектом — вот тебе образец пломбы, такой же, какую я повесил на контейнер. Потом дома сравнишь, если что. Но я не совсем понимаю, кому могут понадобиться пустые ящики из-под бутылок.

Я ответил, что тоже этого не понимаю, а потом стал благодарить и прощаться.

— А ты в общагу или в гостиницу? — спросил Гена. — В общагу?! Тебя там заживо сожрут клопы. Лучше оставайся здесь — сейчас отправим «Беломорку», возьмем портвешка да гуднем чуток — до утра еще много времени…

Черт возьми, за это и стоит любить командировки — за полное отсутствие контроля и возможность оттянуться на всю катушку.

— Годится, Генк! Вспомним студенческие годы, — согласился я. _

В промозглой ночной тишине слышу наконец знакомый лязг и визг грейферов. Над территорией блестят лучи высоко поднятых прожекторов, и мне впервые кажется, что их слишком уж много.

К проходной приближаться совсем не хочется, поэтому выхожу на набережную и в кромешной тьме, прижимаясь к бетонному забору, начинаю его обходить. Холода не чувствую, но всего трясет — наверное, начинается реакция. Чуть не сваливаюсь на торчащие из воды штыри арматуры и наконец оказываюсь на территории района. Рядом тихо стоит угрюмого вида рейдовый буксировщик с потушенными огнями. Еле слышно шлепают о его днище мелкие волны. Я спрыгиваю на плиты откоса и поднимаюсь на стенку набережной. Теперь можно сесть и немного перевести дух… Чертовски хочется курить!

…На кой черт понесло меня сюда?! Еще несколько часов — и уже некуда будет деваться. Все мужики в порту, надо полагать, отлично знают, что я уже давно тут не работаю. А если еще начнет ломать, тут-то мне и будет обеспечена прямая дорога обратно.

Перспектива вновь встретиться с доктором Ландбергом и женщиной в капроновых колготках меня совсем не радует, и я начинаю вглядываться в темноту, окутывающую причалы… Кажется, мне повезло.

Пригибаясь, как под обстрелом, быстро пробегаю по подкрановым путям два причала и останавливаюсь возле трапа, ведущего под стенку. У причала стоит загруженная углем здоровенная, как футбольное поле, трехтысячная баржа-площадка. Вспомнив Риткиного брата и его обглоданный стул, поднимаю с земли какую-то деревяшку, спускаюсь по трапу вниз и, придерживаясь руками за железные ребра шпунта, перепрыгиваю на борт.

Здесь, под стенкой, темно, как в известном месте, но крановые прожекторы ярко освещают противоположный борт баржи. Я прислушиваюсь. Наверху, на территории, гробовая тишина, очевидно, только что начался ночной обед. Я пробираюсь к освещенному борту и быстро смотрю осадку. Судно загружено по верхнюю ватерлинию, а если учесть, что бак и ют уже зачищены, то баржа скоро должна отчалить, и ее поведут куда-нибудь к черту на рога… Сойдет.

Перехожу на бак, нащупываю люк трюма и поднимаю крышку. Тьма в трюме еще более густая, чем под стенкой, но выбирать не приходится. Я спускаюсь вниз по вертикальному ржавому трапу, закрываю за собой люк и оказываюсь в душном мраке. Сажусь на шпангоут, определяю, что под ногами булькает вода, и кладу свою деревяшку на какой-то выступ повыше… На меня нападает икота, мучительная, болезненная икота. Пытаюсь задерживать дыхание, заглатывать воздух, но это ни к чему не приводит. Судороги продолжают сводить желудок, озноб усиливается, и я уже не сомневаюсь в том, что это вовсе не последствия холода, а признаки начинающейся ломки.

Сошников воззрился на меня с плохо скрытым отвращением.

— Какого черта? — спросил он.

— Вам что-то не нравится? — стараясь быть любезным, поинтересовался я, уже догадавшись, что во всей этой афере мой патрон принимал самое непосредственное участие. — Может быть, мне стоило вмешаться и поднять на уши весь порт?

Сошников смотрел на меня с прежним выражением на физиономии.

— Забери свой меморандум, — сказал он, — и перепиши его заново. Твои догадки здесь никого не интересуют, и в первую очередь — Попова. Ему вовсе ни к чему знать твое особое мнение.

Слова «особое мнение» патрон выплюнул с той же брезгливостью, с какой Гена Брашпиль в ночь нашей попойки выплюнул таракана, невесть как оказавшегося в его стакане с портвейном.

— Василий Фомич, — настаивал я из чистого упрямства, хотя мне уже надоел этот разговор. — Пусть меня убьют, если мы у себя перегрузили тот же ящик, что был отправлен из Сургута.

— Слушай, Андрей, дорогой мой… Номер контейнера тот же?

— Тот же. Пятьсот семьдесят два четыреста тридцать один двести двенадцать.

— Оттиски на пломбе совпадают с оттисками в накладной?

— Совпадают.

— Так чего тебе еще надо?

— Сделать проверку по фактуре, пока вагоны далеко не ушли. Я же говорю, в Сургуте контейнер закрывали при мне. И пломба была немного другая и с дефектом — ее навешивал на моих глазах сам сменный начальник. И…

— Но документы-то все в порядке?

— Все. Но…

— Так какого же… — Патрон засунул пальцы за воротник рубашки и покрутил толстой и короткой своей выей. И тут его взорвало: — Убери свою филькину грамоту! И чтоб больше таких штучек не было!

Что мне оставалось делать? Тоже взорваться? Или выскочить из кабинета и хлопнуть дверью? Но я просто молча встал, скомкал бумагу и продефилировал в смежный кабинет, где Лидочка отчаянно делала вид, что занимается работой. Видеть ее совсем не хотелось, и когда она послала мне свою традиционную сладкую улыбку, я, наверное, так свирепо на нее взглянул, что надолго отбил у нее охоту флиртовать.

Вот чертов патрон! Наверняка это он сам тут и химичит. Интересно, много он на этом загребает?.. Видеодвоечку вон купил недавно, «Хитачи». Полгода ему работать надо, чтобы купить такую, и, между прочим, не кушать… А мне за такие бабки сколько машин щебня нужно налево отправить?..

Я нажал несколько кнопок на калькуляторе. Результат получился астрономический. Раздумывая о том, какими путями можно заработать на видео, я полез в карман за сигаретами. Лидочка, вообще-то, просила меня не курить в кабинете, но сегодня мне было плевать. Шаря в кармане, я вдруг наткнулся на что-то жесткое и колючее. Это оказалась пресловутая пломба с того контейнера, обмотанная проволокой. Разглядывая пломбу, я вспомнил про мастера Знобишина. Взглянул на календарь — сегодня он заступает в ночь. Ладно.

После работы («Беломорка», конечно, снова ушла на север, вагоны, наверное, тоже уже катились куда— то) я заглянул в общагу. Достал пропуск, положил его на стойку вахты, будничным тоном произнес: «В семьдесят шестую, к Знобишину», и направился к лестнице. Но не тут-то было.

— Э-эй! — послышалось с вахты. — Молодой человек! Вернитесь, его нет!

Начинается, подумал я. Вахтерша сегодня была другая, но любому ведь известно, что все они одним миром мазаны.

— Только не говорите мне, что он в порту или в магазине, — сказал я. — У него скоро начнется смена, и он должен быть здесь.

— Его вообще нет, — заявила вахтерша. — Он съехал.

Я, естественно, не поверил ни одному ее слову, забрал пропуск и уселся в вестибюле.

— Подожду, — сказал я тетке. — Мне не к спеху. Одно мне только не нравится — что-то режим здесь стал ужесточаться. Стало уже, как при коммунизме. Учтите, я тоже работаю в порту. В управлении. И завтра поинтересуюсь, что это у вас тут за самодеятельность такая.

— Интересуйтесь, — пожала плечами тетка.

Терпения у меня хватило минут на двадцать. Как назло, никто не проходил мимо, и я лениво поднялся с места.

— Пойду покурю, — как бы невзначай сказал я, доставая сигареты.

Выйдя из здания, я огляделся. Поблизости не было никого, только на скамейке сидела молодая женщина, а вокруг нее носился чумазый пацан, видимо, ее сынишка. Пришлось класть сигареты обратно в карман. Я подошел, поздоровался и сел рядом.

— Извините, — сказал я, — вы здесь живете?

Женщина кивнула и с ненавистью посмотрела в сторону общаги. Видать, такая жизнь ей давно уже осточертела.

— Может, вы знаете… Хотя не думаю… Студента такого, Знобишина Евгения?

— Студента? Это практиканта, что ли?

— Ну да. Он мастером работает.

— Знобишина не знаю… А вот две девчонки приезжали, студентки, как их… Лена и Клава. Они рядом с моей комнатой жили.

— Что значит «жили»?

— Они уехали. Вчера.

Дела, думаю. Я поблагодарил и стал чесать шевелюру. Похоже было, что вахтерша не соврала. Я поплелся обратно в порт, чтобы выяснить все на месте. Дождавшись сменного помощника, к которому перебросили в качестве мастера неизвестного мне типа, я так и поинтересовался, куда это пропал Женя Знобишин.

— А, — протянул Павлюченко, — неужто не слышал? Пока ты разъезжал, всех студентов быстренько рассчитали и отправили обратно.

— Черт знает что! А что они в институте-то скажут?

— Могут не беспокоиться. Я сам слышал, как Папа говорил, что это согласовано с институтом. Может даже их просто отозвали. Мало ли что? Жаль только, что Женька тоже укатил — работу подсекал здорово, да и выпить не дурак был…

В общем, называйте как хотите, но я успокоился и решил в эту историю больше не лезть. У меня и без всяких таинственных контейнеров забот было выше крыши — работа, Танька, дома там дела всякие, плюс еще пару тонн цемента надо было пристроить, да и дядя Геворг свежих записей для заказчиков подкинул — пришлось еще один магнитофон доставать.

Беда в том, что после всех этих перипетий патрона моего словно подменили. Какой-то нервный он стал, дикий. К нам с Лидой придирался по поводу и без повода, по телефону начал разговаривать чересчур громко и по— хамски… Раз даже пришел на работу небритый, а что касается своей дурацкой привычки засовывать пальцы за воротник при душевной неустойчивости — то он готов был запихать туда руку по локоть. Нервный начальник — горе для подчиненных… Однажды, когда я выполнял один сложный расчет, Сошников вырос перед моим столом и потребовал пересчитать вчерашнюю сводку. Я, как всегда, кивнул и продолжил работать. В таких случаях минуты через три-четыре я сам подходил к начальнику, брал у него нужные бумаги и исправлял ошибки, буде таковые найдутся. Сегодня же патрон ни с того ни с сего пробормотал какое-то проклятие и прошипел:

— Я сказал: срочно.

Это было что-то новенькое. Я понимал, что у Сошникова продолжается депрессия, ни слова не говоря взял бумаги, которые тот держал в руке, и начал проверять результаты. Проверил раз, другой. Третий. Все правильно, чего он мне голову морочит…

— Василий Фомич, здесь нет ошибок…

И тут началось… Не стану приводить дословно наш диалог, скажу лишь, что происходил он на весьма повышенных тонах, и такие, прямо скажем, непоэтичные слова, как «тариф», «грузополучатель» и «ведомость», могли бы в нашем исполнении вдохновить какого-нибудь поэта на создание батального произведения.

Это оказалось первой ласточкой. Патрон, похоже, забыл, что «безмозглой дурой» раньше у него была Лидочка (в глаза ей такое, правда, он не говорил), теперь же «самонадеянным балбесом» стал я. Главное — было бы из-за чего! Все эти препирательства провоцировал сам Сошников, причем по самым смехотворным поводам.

Я смекнул, что эти его придирки — не что иное, как операция под кодовым названием «выживание». Видимо, нашему начальству я стал гвоздем в заднице, как и те студенты, которых уже отправили домой. Похоже, афера с контейнером была еще более сомнительной, чем я раньше предполагал, если портовские боссы решили избавиться от всех, кто так или иначе соприкасался со злополучным грузом.

Если бы патрон не начал выживать меня из отдела, я скоро бы забыл об этой командировке в Сургут — меня мало волновали чужие махинации, дай Бог не погореть на своих собственных. Теперь же я понял, что дела так не оставлю, на что прозрачно и намекнул патрону в пятницу, после того, как выторговал у него три дня за свой счет. Надо было видеть его реакцию!

В ночь с этой пятницы на субботу я уже трясся на верхней боковой полке плацкартного вагона. Никого не предупредив, кроме Таньки, конечно, я решил снова сгонять в Сургут, чтобы на месте все окончательно выяснить. С собой я взял ксерокопии тех грузовых документов, которые успел переснять… Конечно, жаль было денег на билеты, еще больше — времени, но, как известно, дурная голова ногам покоя на дает. Ведь можно же было в тот раз просто зайти в отдел рабочего снабжения, чья контора находится сразу за воротами грузового района! Так нет, надо было водку да портвейн кушать… Но не ехать сейчас в Сургут я не мог — думаю, меня понял бы всякий, кого без объяснения причин пытались выжить с работы.

…После утомительной дороги с пересадкой в Тюмени (только в тех вагонах, где ехал я, было украдено четыре сумки и разбито шесть физиономий) я наконец добрался до Сургутского порта. Первым делом решил навестить Гену и обговорить с ним кое-какие детали. Придется, видимо, раскошелиться на портвешек, но дело, конечно, того стоит.

Первое, что я увидел, когда вошел в вестибюль управления порта, была улыбающаяся физиономия Гены Брашпиля. Он улыбался мне и всем, кто бы ни входил в здание, не меняя при этом выражения лица, потому что смотрел в пространство с большой фотографии. До меня не сразу дошло, какого черта здесь вывесили портрет парня с нашего курса, одного из основных моих собутыльников студенческих времен, и долго я вникал в смысл слов, выведенных черной тушью по белому ватману: «Трагически погиб на рабочем месте…»

Но когда до меня дошло, что трагически погиб не какой-то там мужик неизвестный, а Генка Брашпиль, у меня, скажу честно, подкосились ноги, а сердце съежилось и ухнуло куда-то вниз. Эх Генка…

Вскоре я выяснил, что похороны уже состоялись. Идти за более полной информацией к Гениной жене мне совсем не хотелось, и я отправился на территорию района.

Там я нашел бригадира докеров, попытался посредством сигареты разговорить его, и скоро мы уселись на уже знакомую мне скамейку возле конторы грузового района.

Беседа поначалу шла вяло, но все же я узнал кое-что интересное. И, скажу честно, страшное.

— Знаешь, зема, — наконец произнес бригадир доверительно, — мужики говорят, что Генке помогли…

— Что значит «помогли»? — не сразу понял я.

— Короче, дело было так. Мусора пришли к выводу, что Генка сорвался с трапа между стенкой и бортом парохода, упал в щель, а тут-то его пароход и придавил. Это, кстати, правда, беднягу здорово расплющило. Говорят, пьяный был, но это чушь собачья — он если и пил на работе, то после этого по трапам никогда не ходил. Зато когда его вытащили, видели, что у него весь рот глиной был забит. Вот мужики и говорят, что Генку по башке тюкнули, рот глиной набили, чтоб не орал, если в воде очухается, ну и скинули…

— А в милиции, значит, сказали, что это несчастный случай?

— Конечно. На хрена им тут копать? Докопаются до убийства, так ведь, — бригадир невесело хохотнул, — работать придется. А работать кому нынче охота? Тебе охота? Или мне охота? Я три месяца зарплаты не видел. Мусора, в какой-то степени, тоже ведь люди, думаешь, им так уж хорошо платят? И вот — несчастный случай, и всего делов…

Сначала у меня возникло большое желание сходить в милицию или прокуратуру. Потом я передумал — бригадир все же был прав, да и кто тут со мной, приезжим, всерьез разговаривать будет? Так что вместо органов я направился в ОРС, то есть туда, где мне нужно было оказаться еще с месяц назад. Там я разыскал женщину-экономиста, работающую по возвратной таре. Звали ее Домна Потаповна, и выглядела она подстать своему имени. С ней разговор тоже оказался небезынтересным.

— Ты в своем уме? — загудела Домна Потаповна, когда я поинтересовался, что за массированная отправка порожней тары идет в Кисловодск. — Кому сейчас нужна минеральная вода? Да еще из такой дали?

— Так вы что, не получаете оттуда минералку? Или еще какие-нибудь напитки?

— Не получаем. Почитай, уже лет семь-восемь не получаем. Как эта перестройка поганая все закрутила, так и не получаем. И сокращают нас всех тут…

— Но как же это так, — не сдавался я, — что вы все время отгружаете Кисловодску бутылочные ящики? Да еще контейнерами?

— Ты в своем уме? — опять прямо спросила Домна Потаповна.

Вместо ответа я протянул ей копии фактур.

— Ваши? — спросил я.

— Конечно, нет, — ответила Домна Потаповна. — У нас свои фирменные бланки… И вообще, чьи это подписи? У нас так никто не подписывается. Если бы эти ящики были действительно наши, я сама бы подписала фактуры… Нет, не наши это отправки. Не пьют у нас сейчас минералку, водку только все жрать горазды… Тем более, Кисловодск. Это же Кавказ, там им вообще не до этого.

— Но ведь написано же, что это ваши отправки, — гнул я свое тупо и упрямо. — И печать ваша — вот, видите? — «Отдел рабочего снабжения»…

— Да это фальшивка! Знаешь, что я думаю? Это наверняка коммерсанты, спекулянты всякие под нас работают… Ничего, придет еще наша власть, сметут их всех…

Я в полной темноте. Сижу, лежу или стою — не могу понять. Я не чувствую своего положения, потому что не воспринимаю ничего извне. Только слушаю, как кто-то, страшный и многорукий, не торопясь отслаивает мясо со всех костей моего скелета и одновременно давит эти кости, не забывая сдирать то с одного, то с другого места кожу. Слышу какой-то жалобный вой — Господи, неужели это я завываю? — и, чтобы хоть маленько заглушить себя, впиваюсь зубами в уже изрядно разлохмаченную деревяшку. Деревяшка хрустит — а, может, это трещат мои зубы, которые, едва я перестаю кусать дерево, пытаются выскочить из десен и разбежаться по углам трюма.

Во мраке, несмотря на полное отсутствие даже намека на свет, я вижу множество невероятно жуткого вида тварей, мокрых, обросших косматой шерстью. Твари шевелятся. Они раскачиваются, подпрыгивают, исполняя какой-то мерзкий танец. Каждый их прыжок отдается тяжелым ударом где-то внутри меня, и желудок начинают выворачивать судороги, хотя выворачивать уже давно нечего — все уже вывернуто, и я, наверное, три дня ничего не ел… Неужели я здесь всего три дня? Не может быть, я здесь уже три месяца… Или три года… Каких три года, я вообще всю жизнь сижу в этом гулком вонючем трюме, я здесь родился, и здесь я, наверное, оставлю свои расплющенные кости…

Иногда меня на некоторое время отпускает, и я с ужасом думаю, что от нового приступа либо сдохну, либо сойду с ума, и испытываю дикое, нечеловеческое желание вернуться в «Сорбонну», к Ландбергу, и пусть меня снова колет эта женщина… Я пытаюсь вскарабкаться к люку по узкому осклизлому трапу, но не могу, даже цепляясь за него, встать на ноги. Я обрушиваюсь вниз, стукаюсь головой о шпангоут и плюхаюсь мордой в грязную воду… Меня постоянно мучает жажда (мучает — не то слово), и я начинаю хлебать эту, отдающую ржавчиной и тухлятиной жижу. Меня немедленно выворачивает, и начинается все сначала. Зубы опять потихоньку принимаются вывинчиваться из десен, и я ничего не чувствующей, кроме внутренней боли, рукой судорожно пытаюсь нащупать плавающую где-то рядом деревяшку.

Вернувшись после краткого отпуска на работу, я прошел в наш с Лидой кабинет (напарница уже была на месте), поздоровался и уселся за стол. Пока включал калькулятор, доставал из ящиков бумаги, появился патрон. Он, не задерживаясь у себя, прошел в смежный кабинет, к нам, и сделал остановку возле моего стола, нависнув над ним, как портальный кран над теплоходом.

— Ты, говорят, ездил в Сургут? — спросил он.

— Ездил, — нахально произнес я.

— Лида, выйди, пожалуйста, — обратился Сошников к моей коллеге. — Сходи к технологам, или к диспетчерам, или куда хочешь…

Патрон выглядел еще более неприятно, чем обычно, и Лидочка, не задавая вопросов, выпорхнула. Некоторое время мы с Сошниковым смотрели друг на друга в упор.

— Ты чего добиваешься? — прошипел патрон.

— Всего лишь хочу остаться здесь… Не стоит, Василий Фомич, со мной так обходиться. Не переходите мне дорогу, и я не буду переходить вам… А то, знаете, я могу вспомнить и про арбузы, и про баржу для узбеков, и про этот контейнер…

Не успел я закончить свою тираду, как патрон вдруг выбросил вперед руки, схватил меня за грудки, и буквально выдернул опешившего инженера Андрея Маскаева из-за стола, так, что он даже пикнуть не успел. Перед самыми моими глазами оказалось перекошенное от злости лицо Сошникова, его налившаяся кровью шея, весь в красных прожилках нос и сверкающие яростью глаза за стеклами бифокальных очков.

— Мальчишка… — громким шепотом проговорил патрон. — Гаденыш… А если я вспомню про твои фокусы? Про щебень и про цемент? Про то, как ты выдавал пиломатериал за дрова? Я даже знаю про тот мешок сахара, который ты вывез, запихав его в капот погрузчика… Понял?! Тебя, дурака, укатают не меньше чем на пять лет, если ты будешь рыпаться!

Патрон швырнул меня на место. Я приземлился на жалобно взвизгнувший стул и треснулся затылком о стенку. Признаться, такой хватки от Сошникова я не ожидал. Мне ужасно хотелось — прямо руки чесались — вдарить ему что есть силы по роже, но козе понятно, что это было бы глупейшим поступком. Поэтому я только выругался в адрес своего начальника.

— Напишешь заявление по собственному, — с видом безразличного спокойствия произнес патрон. — И чтоб больше я тебя здесь не видел. Не нравится — жалуйся хоть в ООН. Но предупреждаю, что ты у меня вот где, — Сошников сжал свой кулак.

Сами понимаете, я больше не мог ни минуты находиться в кабинете. На душе было до того погано, что хотелось повеситься. Ай да Сошников! Ай да патрон! Действительно, обошелся со мной, как с сопляком — снял штаны и выдрал… Но ничего, Василий Фомич, ничего. Я вам и это как-нибудь припомню, и «гаденыша» — это уж точно.

В этот же день я уладил все формальности, а через сутки мне уже нужно было заступать на смену — меня все— таки оставили поработать до конца навигации в должности мастера. Попал я не к кому-нибудь, а к Ивану Павлюченко, который был страшно рад, что будет работать вместе со старым приятелем. Мне, однако, радоваться не очень хотелось — не было, как говорится, повода. Да и по порту поползли слухи один другого вздорнее. Правда была только в одном — в том, что инженер Маскаев решил уволиться по собственному. Но по чьему, конкретно, собственному, — об этом не знал даже я. На этот счет меня мог бы, наверное, просветить Сошников или тот, кто стоял над ним во всех этих авантюрах. Я не исключал того, что решение о моем изгнании возникло у Сошникова из-за того, что на него просто кто-то надавил.

Да и черт с ним тогда, с портом! Если дело принимает такой поворот, то я могу загреметь под статью. Действительно лучше забыть о коммерческом отделе да и вообще о речном флоте. Самое главное — не лезть больше в дело о подмененном контейнере. А ведь если Гену Брашпиля и вправду утопили, то мне сам Бог велел не дергаться… Хотя не может быть, что все это дерьмо кипит из-за каких-то пустых ящиков!.. Но, как бы там ни было, с меня хватит. Я все-таки не Дон Кихот и не три мушкетера.

Дома телефона у нас не было, я спустился вниз и из будки начал обзванивать приятелей на предмет водкопития — мне здорово хотелось сегодня надраться.

Как назло, до основных потенциальных собутыльников дозвониться не удалось — одни, как мне сказали, пребывали на работе, а у других никто не поднимал трубку. Пришлось возвращаться в квартиру и угощать самого себя.

Я нашел бутылку «лечебного» коньяка и потихоньку выкушал почти половину, надеясь, что Таня не будет сильно ворчать. Мне уже не хотелось и вспоминать о заварившейся в порту каше, я действительно решил не лезть не в свое дело, но, видимо, те, кто стоял за этой аферой, решили довести дело до конца.

После приема «лекарства» я немного вздремнул, потом, когда пробудился, включил телевизор и, в ожидании Тани, принялся смотреть все передачи подряд. Ничего другого делать мне не хотелось.

Шли часы. По телевизору долго болтали какие-то политиканы о том, как им лучше жить, затем промелькнул полузнакомый фильм тридцатилетней давности, а Тани все не было и не было.

Я начал беспокоиться. Когда Танька оставалась на дежурство или уходила на сабантуй к кому-либо из сотрудниц, она всегда предупреждала меня с утра или же находила время забежать домой и написать записку.

Мне в голову лезли всякие нехорошие мысли и, в первую очередь, о том, что между моей деятельностью и долгим отсутствием Тани есть какая-то связь. Я очень хотел, чтобы это было не так, но увы, дело, как скоро выяснилось, обстояло именно таким образом.

Только около полуночи, когда я уже собрался идти и звонить во все возможные места, раздался звонок. Я бросился в прихожую, открыл дверь и…

Да, это была Таня. Но в каком виде, Бог мой! Я, как увидел ее, так и застыл с разинутым ртом, сумев захлопнуть только входную дверь. Таня, также не говоря ни слова, всхлипнула, упала мне на грудь и принялась реветь.

Вообще-то, Танька у меня была девчонкой с крепкими нервами и с сильным характером. И на моей памяти она ревела всего раза три, причем во всех случаях просто устраивала сцены. Но сейчас Таня плакала по-настоящему, отчаянно, со слезами, громко всхлипывая и содрогаясь крупной дрожью. Такой я ее еще не видел и поэтому некоторое время стоял в растерянности, лихорадочно соображая, что делать. Наконец принял, возможно, правильное решение: поднял Таню на руки, перенес на кровать и, уложив поверх покрывала, сел рядом на краю и стал ждать, когда она успокоится.

Успокоилась она скоро. Всхлипнув еще несколько раз, вытерла слезы, села, поджав под себя ноги, и рассказала весьма неприятную историю.

После работы, когда она шла по улице, к ней подканал какой-то тип и спросил, как проехать к стадиону. Таня начала объяснять, но вдруг подскочили еще двое и в считанные секунды запихнули ее в стоящий у обочины автомобиль. Синяя «шестерка», вспомнила Таня. И добавила, что скорее всего угнанная.

Машина долго колесила по восточной окраине, а затем эти мерзавцы, всю дорогу говорившие гадости, вытащили Таню из автомобиля, вымазали ей лицо губной помадой, разорвали на ней одежду, столкнули ее в кювет, а сами снова сели в машину и скрылись. Больше ничего, по словам Тани, эти козлы с ней не сделали, только намекнули на прощание, что если я не успокоюсь, следующий раз будет для нее последним. Но если бы даже ей сделали и большую пакость, мы, думаю, смогли бы пережить и такое. Однако дело было, конечно, совсем не в физической расправе. Просто кому-то стало необходимо припугнуть меня. И крепко припугнуть.

Кажется, я потихоньку прихожу в себя — начинаю чувствовать волчий голод. Мне так же кажется, что баржа движется, причем, по всей видимости, до недавнего времени она стояла на рейде, а вот в состав ее учалили недавно.

Теперь, если я не хочу помереть с голоду или от жажды (в ржавую трюмную воду я даже рукой уже боюсь залезть), придется выбраться наверх и перейти на буксир. Интересно, сейчас день или ночь? Если день, то лучше пока не высовываться.

По трапу, все время оскальзываясь и срываясь, поднимаюсь к люку. Чтобы преодолеть каких-то полметра, мне требуется, наверное, десять минут или около того.

Я упираюсь одной ногой в перекладину трапа, другой — в переборку и начинаю толкать вверх крышку люка. Она не поддается. Ощупываю задвижки и убеждаюсь, что люк не задраен. Снова пытаюсь поднять крышку и опять без особого успеха. Очевидно, у меня просто не хватает сил сделать то, что в состоянии сделать даже десятилетний ребенок… Во всяком случае, в тринадцать лет, когда отец взял меня с собой в рейс и я впервые ступил на палубу баржи, люк открыть я мог — правда, крепко поднатужившись и обеими руками… А ну еще раз!..

На какой-то миг крышка чуть-чуть приподнимается, и в трюм проникает по-сумеречному мягкий свет. Тем не менее для моих глаз это оказывается достаточно сильным ударом, я невольно отпускаю крышку и опять оказываюсь в темноте.

…Приподняв крышку еще раза два, я чувствую, что выбиваюсь из сил, и поэтому начинаю действовать иначе. Я снова спускаюсь на дно трюма, разыскиваю свою обгрызанную палку и, когда мне удается оторвать крышку люка от комингса, быстро просовываю эту деревяшку в образовавшуюся щель.

Кроме света, в трюм начинает проникать свежий речной ветер. Я на некоторое время забываю обо всем и чисто физиологически наслаждаюсь светом и воздухом. Скоро, правда, начинает кружиться голова и я, как ни стараюсь, больше не могу приподнять крышку ни на сантиметр.

Что ж, приходится возвращаться вниз. Я снова сижу на дне трюма, наблюдаю за быстро темнеющим полумесяцем приоткрытого люка и собираю силы. Мне нужно порядочно сил, чтобы выкарабкаться наверх, пройти через всю баржу, перебраться на буксир и разыскать там пищу и воду. И, самое главное, не попасться бы на глаза кому— нибудь из экипажа. Впрочем, на толкачах, особенно на двухтысячных, есть довольно много мест, где можно скрываться хоть целый месяц. Мне, конечно, столько и не потребуется — я просто дождусь первого же порта и сойду на берег. А там… А там, как говорится, видно будет.

У меня хватило ума соблюдать осторожность, тем более, что еще два дня я практически не выходил на улицу, да и у Таньки началась жуткая депрессия. В таком состоянии она могла натворить черт знает что, и мне приходилось почти все время сидеть с ней дома.

Но через несколько дней Таня понемногу пришла в норму, я опять начал ходить на работу, но уже в должности мастера. Опять, как и несколько лет назад, пришлось привыкать к постоянному грохоту, грязи и к опасности поймать макушкой какой-нибудь груз.

Повторяю — я соблюдал осторожность, кроме того, нутром чувствовал, что нахожусь под «колпаком». Мне вовсе не хотелось подвергать Таню опасности, да и свою шкуру я ценил все-таки довольно высоко. А Таню я теперь постоянно встречал после работы. Она, конечно, догадывалась, что я влип в какую-то историю, но разговоров на эту тему не заводила. Правда, в наших отношениях появилась небольшая напряженность, но я полагал, что это явление временное.

Честно говоря, мне очень хотелось отомстить Сошникову и его приятелям, которых я, увы, не знал, за то, что они вынуждают меня уйти с работы, и в первую очередь за то, что они поиздевались над ни в чем не повинной девчонкой. Но как это сделать — я решить не мог.

Впрочем, я мог бы обратиться к одному знакомому прокурору по фамилии Лоскутов. О нем, вернее, о его дочери, у меня остался на память штамп в паспорте. Валька сама ни с того ни с сего подала на развод: дескать, я алкоголик и совсем не занимаюсь семьей. Разумеется, мой тесть всегда верил ей, а обо мне до сих пор, наверное, думает, что днем я постоянно торчу у ларьков со спиртным, а ночую в вытрезвителях.

К тому же, обратись я к нему, не получится ли так, что я полечу в места не столь отдаленные раньше, чем Сошников и Ко? А ведь мой бывший шеф много чего обо мне может рассказать…

— Андрей! Маскаев!

Я обернулся. Ко мне со стороны причалов ускоренной походкой приближался Иван Павлюченко.

— Что случилось? — спросил я.

— Слушай, старик, не в службу, сходи к эмпээсникам, отдай им эту бумагу. — Иван сунул мне в руки какую— то накладную. — Я бы сам сходил, да некогда.

— Как скажешь. — Я взял документ, взглянул на него — так, ерунда какая-то, а Иван уже мчался обратно на причал.

Было начало пятого вечера, управление порта вовсю разбегалось восвояси, поэтому я припустил с территории довольно быстро.

Но дверь в кабинет к смежникам была уже закрытой. Я чертыхнулся, хотя чего удивительного — кому в наше время охота дуплиться за гроши больше положенного, да еще в пятницу, но тут вспомнил, что представительница железной дороги должна работать вместе с нами до восьми вечера. Только где ее сейчас найдешь? Может, вернуться на территорию, заглянуть к нам в районную контору?

И тут мне пофартило. Я увидел знакомую фигуру — в другом конце коридора мелькнуло черно-белое в полоску платье мадам Сериковой. Я направился в ту сторону, но ее не догнал — она скрылась в коммерческом отделе, том самом, откуда я не так давно был изгнан. Какого черта она там делает?

Я подошел к двери. Стучаться? Открыть так? Вдруг по коридору потянуло ветром, сквозняк приотворил дверь, и я услышал слово «контейнер». А это слово в последнее время сразу же вызывало во мне ряд не слишком приятных ассоциаций.

— Из Кисловодска звонили, — сказала отчетливо Серикова. — Груз пришел. Все в целости.

Я затаил дыхание и, сняв каску, приложил ухо к щели.

— Кто звонил? — раздался голос Сошникова. — Джафаров?

— Нет, Сулейманов… Фомич, я боюсь.

— Господи… Чего?

— Да всего… Что-то неладное чувствую… Ну за что они нам столько платят? Что через нас к ним везут?

— Успокойся. Какая разница? Все чисто…

— Чисто?! А твой Маскаев? А этот парень из Сургута?..

Тут я услышал звук загремевшего, быстро отодвинутого стула — видно, Сошников резко встал.

— Что?! — злобно спросил он, точь-в-точь таким же тоном, каким недавно разговаривал со мной после моей поездки в ихний ОРС. — Что ты знаешь про Сургут?!

— Я… Ничего… Фомич, правда, ничего… Просто, я слышала… Так, рассказывали…

— Кто рассказывал? Что ты слышала?

Послышались женские всхлипывания.

— Не помню… Кто-то из плавсостава… Говорят, сменного начальника в Сургуте утопили… За то, что знал слишком много…

— Так вот, моя кисонька, — зашипел Сошников зловеще. — Ты тоже знаешь немало. И если будешь чесать языком…

Серикова всхлипнула еще несколько раз.

— …Поняла? Ну, вот, милая, и хорошо… (Сошников, кажется, сел на место). И если ты сболтнешь о том, куда на самом деле идет груз и откуда — я тебя выручить не смогу. Будешь тянуть с вагонами — то же самое. Более срочного груза у тебя еще не было, не забывай об этом. Ребята на Кавказе шустрые, шутить не любят… Ладно. Принесла бумаги?

— Да, и копии тоже… Фомич, правда, я боюсь. Ну что они из тайги вывозят? К нам, понятно, они везут персики да деньги фальшивые, а вдруг от нас они оружие переправляют?..

Сошников хрипло и, как мне показалось, неестественно, рассмеялся.

— Ну что ты глупости-то несешь, а? Какое в тайге оружие. Там ведь, кроме леса и лагерей, сроду ничего не было.

— Но не лес же они везут в контейнерах? И не старую колючую проволоку… Фомич?

— Что «Фомич»?.. Ладно, давай документы, мне их сегодня отправлять надо.

— Копии тоже?

— Давай, я их тут пока оставлю до понедельника. В сейф маскаевский запру — надежнее места нет… Ладно, иди. Я думаю, у нас все спокойно. Деньги получишь через недельку — на бриллиантовые сережки точно хватит…

— Правда? — срывающимся от восторга голосом спросила Серикова.

— Правда, правда… И еще останется, — заверил Сошников, знакомо гремя дверцей сейфа.

— Ну ладно, я пошла…

Я отскочил от двери и пулей метнулся в мужской туалет, на ходу подхватив вылетевшую из рук каску. Мысли в башке прыгали, как сумасшедшие, но я отчетливо понимал то, что документы, касающиеся подозрительного груза, Сошников запер в сейф, в бывший еще недавно моим сейф, от которого у меня дома все еще валялся запасной ключ!

Я наплел Таньке, что ночью меня ждет сверхурочная работа, а сам, прихватив ключи от кабинета и от сейфа, направился поздно вечером в порт.

Пройдя на территорию, я подошел к запасному выходу из управления (парадный вход вел туда с улицы, и попасть через него в управление среди ночи было невозможно) и постучал условным стуком. Скоро послышались шаги, и я услышал голос:

— Ну кто там еще?

— Дядя Федя, открой, — сказал я. — Свои.

— Свои… Свои на месте сидят, — проворчал дядя Федя, старый склеротик, до пенсии, кстати, бывший начальником коммерческого отдела. Дверь открылась, и в лицо мне ударил свет фонарика.

— Че тебе тут надо?

— В подвал надо зайти, в венткамеру. У меня там картошка в мешке, надо забрать, — соврал я, отлично зная, что когда буду выходить, дядя Федя забудет, что я ему сказал, а к понедельнику он забудет и про то, что я вообще стучался в управление.

— Ну, заходи.

Я вошел. Дядя Федя запер дверь и, кряхтя, направился к себе в каморку — смотреть ночную передачу — ужасы или эротику — с его восприятием окружающего было все равно… Жалко было мужика, в маразм он углублялся буквально на глазах, но меня — вот какой парадокс жизни! — это очень даже устраивало.

Мне не стоило никаких трудов пробраться в кабинет и открыть сейф. Там после коротких поисков я и обнаружил папку с ксерокопиями документов, явно не относящихся к текущей работе коммерческого отдела порта. Забрав ее и закрыв все замки, я собрался уходить. Я уже составил план, как буду поступать с бумагами, и заранее потирал руки, потому что уже точно представилась возможность отомстить Сошникову и Ко за Танькины слезы и мою грядущую безработицу.

Снаружи совсем стемнело, и мне кажется, что уже точно пора наверх. Я снова подымаюсь к люку, кое-как открываю его полностью и вылезаю на палубу под открытое небо, где некоторое время лежу и ничего не чувствую. Отдохнув немного, я поднимаюсь и осторожно выглядываю из-за габаритки. Прожектор с крыши рубки бьет выше моей головы, но мне ясно, что я здесь все равно как на ладони. Впрочем, если ползком спуститься с бака на площадку по краю борта, из-за кучи угля меня никто не увидит.

Что я и делаю. Лечь на брюхо и проползти несколько десятков метров не очень трудно, но вот встать потом… Если руки что-то еще могут сделать, то ноги стали совсем чужими. Голова тоже болтается, как у тряпичной куклы, шея совсем не держит. Да и глаза постоянно пытаются закрыться сами собой. Подсознательно понимаю, что очень вовремя выбрался из трюма. Вчера я еще был не в состоянии это сделать, а завтра сил бы уже не оказалось. Так бы я там, наверное, и загнулся. В общем надо использовать эту вспышку энергии, пока не поздно.

Рука натыкается на какой-то металлический предмет: не то старая кастрюля, не то еще что-то подобное. Главное — воду можно черпать. Я придвигаюсь к борту и осторожно опускаю вниз руку с зажатым в ней черпаком, так, чтобы поток воды не вырвал его. Ничего, обошлось. С трудом вытаскиваю наполненный водой черпак, ставлю его на палубу и некоторое время отдыхаю — подобные действия для меня равносильны зарядке с отягощением. Затем делаю три или четыре глотка по-осеннему холодной речной воды, отдающей тиной и нефтью.

Больше нельзя — вывернет. В желудке и так сразу начинает играть авангардный джаз-банд, но скоро все прекращается, и я прополаскиваю в этой же воде физиономию и руки. Мелькает мысль — как я сейчас выгляжу? Наверное, подходяще для того, чтобы пугать детей.

…Продолжаю свой трудный и утомительный путь вдоль площадки. В составе, похоже, две одинаковых баржи, да, кажется, еще и лихтер под бортом толкача. На этих лихтерах тоже есть укромные места…

Чем ближе я подбираюсь к буксиру, тем темнее становится у меня под руками и ногами (я передвигаюсь на получетвереньках), и тем лучше видны палубы и надстройки толкача. Скоро я убеждаюсь, что это двухтысячник, а еще через некоторое время различаю его номер и чуть не валюсь в воду от изумления: двадцать семь ноль два! Старый знакомый! Наконец-то, после стольких недель невезения, мне все же подвалила удача! Ведь на этом судне еще не так давно работал я собственной персоной в должности второго штурмана, пока не списался на берег.

Ну что ж, если светит удача, теряться нельзя. Потомки мне этого не простят… И откуда только силы взялись? В несколько прыжков я пересекаю корму баржи и, придерживаясь за швартов, перескакиваю на палубу толкача. Теперь — скорее на корму, там, за лебедкой, нужно посидеть какое-то время, осмотреться, а потом — на камбуз… Только не наваливаться на еду, а то, говорят, можно после голодухи копыта отбросить, если сразу много сожрать…

Просмотр украденных ксерокопий вызвал у меня приступ жестокого разочарования. Я был уверен, что найду если не список лиц во главе с Сошниковым, с перечислением совершенных ими преступных деяний, то хотя бы накладные на подлинный груз с указанием истинных пунктов отправления и назначения. Но, как оказалось, зря я надеялся.

Почти половину субботнего дня я проторчал в читальном зале библиотеки нашего района, чтобы избежать ненужных вопросов Таньки, и совершенно без толку — к полудню я уже сам себе казался сущим бараном, а не человеком с высшим образованием.

Передо мной была техническая документация на некое «изделие РДС-3», находящееся в количестве десяти штук в городе Сургуте на каком-то п/я 2148 при КБ № 1 Главгорстроя СССР. Из документации я только смог почерпнуть, что эти изделия находятся там в разобранном виде, но имеют полную комплектность. Здесь же имелось что-то вроде инструкции по сборке согласно прилагаемым спецификациям, в которых счет деталей и операций шел на тысячи.

Оригинальные документы находились, по всей видимости, в ужасном состоянии, текст кое-где совершенно не читался, и это еще больше усложняло мое занятие… Меня удивляло, что разработка документации датирована аж 1951-м годом — экая, право, древность! Впрочем, термины типа «лозивные линзы» уводили куда— то в область высокоточной оптики, в которой я был ни бум-бум. Аббревиатура «РДС» напоминала название куда более современной финансовой компании, но вполне могла означать такую штуку, как «рефрактор длиннофокусный стационарный», то бишь телескоп. Но на кой черт возить откуда-то с севера куда-то на Кавказ устаревшее астрономическое оборудование — этого я понять не мог. Специальная литература, которой я обложился со всех сторон, запутала меня еще больше, и я в конце концов прекратил это бесполезное занятие.

Но планы мои не изменились — что бы не оказалось в этих таинственных бумагах, мне все равно можно было обращаться только к одному человеку.

Среди множества моих друзей, приятелей, собутыльников и прочих можно было найти представителей самых разнообразных профессий вплоть до древнейших. Однако к черту скабрезности, я говорю о журналистах; хотя лично мне кажется, что наиболее древними являются все же профессии охотника и рыболова. Впрочем, в работе журналиста есть кое-что и от той, и от другой.

Саша Иванов, тот, который когда-то, еще на первом курсе, сидел вместе со мной на лекциях, спустя месяц после начала занятий понял, что допустил ошибку, связавшись с речным флотом, и постепенно начал все более прохладно относиться к основному курсу. Иное дело — занятия на факультете общественных профессий, где он, выбрав журналистскую специальность, пропадал почти все время. К моему удивлению и к удивлению всех остальных однокурсников, Сашка оказался превосходным борзописцем и через какое-то время пристроился в многотиражке пароходства. Затем грянула служба в армии. Сашка и там не пропал; хлебнув за первые полгода того, чего хлебает почти каждый молодой солдат, он начал подвизаться в окружной газете и до конца службы больше не брал в руки ни автомат, ни лопату. Дембельнувшись, Саша решил не возвращаться в институт, а если учесть, что из армии он привез с собой отличные рекомендации, то ничего удивительного не было в том, что бывший военнослужащий быстро устроился в областную молодежную газету. Правда, проработал он там недолго — возникли какие-то трения между ним и боссом. А недавно, как мне хорошо было известно, Саша сам стал боссом — начал почти единолично выпускать «Замочную скважину» — довольно ядовитую газету, которую сам он называл не иначе как «бульварной» и «желтой», имея в виду, наверное, места ее продажи и цвет бумаги. «Замочная скважина» имела скандальную популярность в городе, в первую очередь, благодаря тому, что там, кроме светской хроники зарубежья, частенько публиковались репортажи о разных махинациях наших «друзей народа», интервью с опальными прокурорами и заметки о сексуальных похождениях местных политических деятелей… Можно было бы рассказать о том, как Саша был неоднократно бит неизвестными личностями, как он сиживал в камерах райотделов, и как однажды под дверь его квартиры подложили бомбу, которая вдребезги разнесла косяк и убила соседскую кошку. Но к делу это в данном случае отношения не имело.

Прежде чем нанести Саше визит, я коротко переговорил с ним из таксофона, находящегося на окраине, и только затем поймал на улице мотор и поехал к Саше, причем попросил водителя остановиться совсем у другого дома. Наконец, решив, что предпринял все меры предосторожности, я подошел к квартире моего бывшего сокурсника, дверь которой была обшита железным листом, и позвонил.

В комнате, которую Саша называл своим рабочим кабинетом, царил невообразимый разгром. Больше всего, конечно, здесь было самых разных бумаг: отпечатанных листов, светокопий, гранок… На рабочем столе располагался компьютер с принтером, в углу комнаты громоздился устаревшего типа ксерокс, на который были свалены разные журналы и газеты. Возле стола находился вертящийся стул с прямой спинкой, а для посетителей предназначалось круглое кожаное кресло. На кресле сейчас дремал тощий кот, и мне пришлось попросить его убраться. Кот, однако, не желая расставаться с удобным местом, вцепился мне в руку всеми четырьмя лапами и больно укусил за ладонь.

— Чертово животное! — Я сбросил кота на пол.

— Наша косточка, журналистская, — хохотнул Саша, тогда как кот истошно замяукал. — Видал, какая хватка?.. Жена бывшая его Щелкопером прозвала… Ну, ладно, давай к делу.

Я все и рассказал. О том, как дважды ездил в Сургут, и о том, что из этого вышло, о подмененном то ли контейнере, то ли грузе в нем, о том, как поступили с моей почти что женой и со мной самим. Упомянул и о моих подозрениях насчет таинственной гибели Гены Бражникова.

Когда Саша выслушал всю эту информацию, я показал ему бумаги, которые стащил из сейфа, бывшего когда-то моим. И намекнул на то, что во всех этих странных махинациях участвуют кавказцы.

— Кавказцы?

— Да, наши в порту называли явно ихние фамилии… К тому же, этот Кисловодск — это же все там рядом.

— Точно… — Саша внимательно принялся рассматривать принесенные мною бумаги. — Черт, ничего не могу понять. Какие-то технологические схемы, но что за производство — хоть убей…

— Вот я о том же. Видно, что высокие технологии, но смущают даты…

— Пятьдесят первый год, однако… Схемы какие-то… Порядок сборки… Ничего себе — пятнадцать тысяч операций! Интересно, как только они будут в этом разбираться?

— В общем, Саша, я тоже ничего не понял. Рассчитывал, что найду компромат на ихнюю бригаду, а теперь не знаю что и думать…

— Не боись… Короче, ладно, я возьмусь. Подниму кое— какие связи в номерном институте. По-моему, здесь что-то интересное. Тебе бумаги срочно нужны?

— Конечно. Надо как можно скорее вернуть их на место.

— Хорошо. — Саша включил ксерокс и принялся снимать копии с копий. — Позвонишь мне в ближайшую пятницу, идет?.. Я постараюсь к этому времени все выяснить.

На следующей неделе в мою смену в порт вошла шестидесятая «Беломорка», прибывшая с Севера и груженая контейнерами. Как всегда, ночью, на этот раз с четверга на пятницу, но мне было глубоко плевать (как я думал вначале) и на теплоход, и на груз; я только помог судну пришвартоваться и проследил, чтобы мои мужики вовремя пришли на причал. Тем временем тепловоз зарядил под кран несколько вагонов — опять прямой вариант, и началась обычная беготня с передачей груза и сопутствующих документов.

Смотрел я на все это, смотрел, и разобрало меня жуткое любопытство. Какую же холеру грузят они в этих ящиках? Я взял у Ивана Павлюченко накладные и начал их перебирать. И вдруг… Надо же! Опять та же история! Опять тара из Сургутского ОРСа! На этот раз — контейнер номер 584 121 334… А ну-ка…

Я обошел стоящие под кранами вагоны и скоро наткнулся на этот ящик. Мелькнула шальная мысль: а что если сорвать пломбу и настоять на проверке груза по фактуре? Если сегодня на причале Иван собственной персоной, он не упустит такого момента. Я забрался на борт вагона, просунул руку в щель между контейнерами и…

— Ты что здесь делаешь?

Я, стараясь не делать резких движений, освободил руку и повернулся. Незнакомый. Ну, раз незнакомый, надо осадить.

— А ты сам-то кто такой, а? Чего тут ходишь? Хочешь, чтобы грейфер на уши надели?

— Ты еще пугать будешь, ах ты…

Незнакомый нагнулся явно за тем, чтобы взять что-то с земли, но я был начеку. В мгновение ока я перебежал к торцу вагона, перелез через автосцепку и спрыгнул у ярко освещенного леера, возвышавшегося над стенкой. Тут были и Иван, и эта самая Серикова, да и бригадир приперся сюда за каким-то лешим. Мой собеседник, чертыхаясь, карабкался под вагоном. Во всяком случае здесь он драку не станет затевать…

— Петрович! — раздался голос бригадира. — А я тебя тут ищу…

— А, здорово, — отозвался мой незнакомец, которого назвали Петровичем. — За рыбой?

— А как же… А то кричу твоим, спрашиваю где кэп, а они говорят — на берег подался…

Бригадир и Петрович спустились под стенку и по трапу перешли на борт — это я хорошо рассмотрел — шестидесятой «Беломорки». Я слегка поежился. Угораздило же меня засветиться самому капитану Климову!

Полный самых дурных предчувствий, я направился в контору, причем все время казалось, что меня сейчас окликнут, и придется побеседовать не с одним только капитаном, а еще с двумя-тремя приятелями из его экипажа. Впрочем, я в долгу бы не остался — не зря же, черт подери, живя еще в родной Казани, я почти каждый вечер принимал участие в драках между районами.

Никем все же не окликнутый, я поднялся на второй этаж, в нашу рабочую комнату. Павлюченко, покинувший причал чуть раньше, собирался обедать, я тоже ничего не имел против того чтобы перекусить, как вдруг в комнату ввалился наш сменный механик — старый юморист Василий Степаныч. Павлюченко так и подскочил:

— Ух, хорошо, что ты пришел, Я уж думал — все, прогул тебе ставить придется.

Степаныч был явно навеселе.

Протопав по комнате, он плюхнулся на стул, пригладил длинные седые волосы и пророкотал:

— Внук… Мужики, внук родился!

…Дальнейшее можно было бы и не описывать — дураку понятно, что за этим последовало — скинувшись на пару пузырей, мы заслали самого молодого грузчика в лавку… Утром, после диспетчерской летучки, мы спустились в раздевалку и прямо там допили почти всю водку (полбутылки мы выпили еще во время смены — не удержались). А вечером этого же дня мы собрались у Степаныча дома — «обмывать» внука. Событие, конечно, в жизни любого человека выдающееся, по этому поводу я даже надел костюм с жилетом и «гаврилкой», хотя, если честно, терпеть не могу галстуки. Мы неплохо нагрузились и засиделись допоздна. Таньку я, правда, успел заранее встретить, проводить до дома и сообщить, что приду поздно, предупредив, чтобы на улицу не высовывалась.

Выпивши, закусивши и пошумевши, мы начали расходиться. На улице я попрощался с гостями Степаныча и, поймав мотор, поехал восвояси. Выпил я, конечно, изрядно, но не настолько, чтобы искать, пусть даже неосознанно, каких-либо приключений.

Приехав в наш массив, я рассчитался с водителем, вышел из машины и направился дворами к дому, стараясь идти как можно ровнее и не думать о том, как Танька начнет ворчать: «Опять назюзюкался»…

Неожиданно я вспомнил, что сегодня пятница, и что я с этими празднованиями запамятовал позвонить Саше Иванову. Чертыхнувшись, я пошарил в карманах и, к счастью, нащупал жетон. Подойдя к телефону-автомату, висевшему на стене одного из домов, снял трубку. Аппарат, к удивлению, оказался в рабочем состоянии. Я набрал номер, услышал Сашино «алле», поздоровался и представился.

— Это ты? — быстро спросил Саша. — Андрюх, так твою, откуда у тебя эти бумаги?

— Я же тебе говорил, старик… Постой… Что случилось? — Я сообразил, что в голосе моего приятеля слышалась неподдельная тревога.

— Ты знаешь, что это такое?.. Так вот, старик, это технология сборки… — Саша понизил голос. — Атомной бомбы.

— Ты гонишь? — Я почувствовал, что начал резко трезветь.

— Нисколько. Эти документы принадлежат Госкомитету обороны. Тех времен, разумеется. Короче, слушай. «Изделие РДС-3» — это не телескоп, а плутониевая бомба, сделанная и испытанная как раз в пятьдесят первом году. А твоя «лозивная оптика» — это имплозивные линзы — то есть, специальный запал для подрыва плутония. Главгорстрой — это ПГУ — Первое главное управление, которым заведовал в те годы Берия, курировавший все ядерные программы. И еще я выяснил, что стратегический запас этих «РДС-3» как раз составлял десять единиц, отправленных на спецсклад какого-то КБ № 1 в одном из закрытых городов не то на Северном Урале, не то в Западной Сибири… В твоих документах есть спецификация всех узлов и деталей бомб, рассортированных по отдельным ящикам, и инструкция, как и в какой последовательности вести сборку — вот они эти тысячи операций! А ты знаешь, что такое «полная комплектность»?.. Это значит, что плутониевая начинка тоже где-то там, в одном из ящиков! Если твои деятели раскопали склад ядерного оружия, который вояки умудрились потерять в связи со смертью Берии или кого там еще в те годы, им крупно повезло. С десятью атомными бомбами, старик, отделенцы запросто начнут джихад или газават, как он там правильно называется! Да слышишь ты?!

— Слышу, слышу.

— Короче, завтра я жду тебя к девяти утра. Мы соберем толпу компетентных лиц и пойдем все вместе в УВД, в Госбезопасность, в прокуратуру, куда угодно… Понимаешь?

— Конечно!

— Короче, повторяю: жду тебя завтра утром в девять часов. Хорошо?

— Да, конечно!

— Ну, все, пока! Старик, мы с тобой попадем в историю!

Я повесил трубку и потряс головой. Чертовщина! Атомная бомба, ведомство Берии… Снится мне все это, что ли…

— Эй ты, хер ушастый! Стоять!

Ничего себе, однако. Я повернулся в сторону наглеца, имевшего глупость сказать такое и, к огорчению своему обнаружил, что наглец не один.

Оказавшись на корме, я захожу за лебедку и только тогда начинаю чувствовать, как здесь холодно. Температура воздуха, наверное, градусов десять-двенадцать, не больше. Костюм на мне насквозь влажный, а ботинки, наверное, уже покрылись плесенью.

Нечего тут сидеть. С трудом переставляя ничего не ощущающие ноги, я прокрадываюсь к двери, тихонько отворяю ее и оказываюсь в темном коридоре. Закрываю дверь и начинаю вспоминать, где камбуз. Так, кажется, прямо и направо… Впрочем, я вполне могу доверять своему обострившемуся обонянию. Ага, вот эта дверь. Я проникаю в помещение камбуза и начинаю осматриваться.

Иллюминатор закрыт шторкой, но мне все хорошо видно, правда, как-то плоско и серо, как на плохой фотографии. Надо думать, зрение тоже обострилось, если вижу в темноте, как кот.

В холодильнике обнаруживаю несколько тетрапаков молока, а в хлебном ящике — упакованные в полиэтилен буханки. Я вытаскиваю из шкафа тарелку, наливаю в нее на донышко молока и кладу туда небольшой кусок хлеба. С трудом дождавшись, когда он впитает молоко, осторожно съедаю хлеб, стараясь удержаться, чтобы не проглотить его за один раз. Это только обостряет голод, я подумываю о том, что неплохо было бы сожрать чего-нибудь еще, но тут в желудке начинаются рези, и я решаю больше не испытывать судьбу.

Собравшись уходить, я неожиданно натыкаюсь на оставленную кем-то пачку сигарет. Прежде чем я успеваю дать себе отчет в своих действиях, рука уже схватила пачку и вытряхнула из нее сигарету, а глаза начали шарить по полкам в поисках спичек. Наконец я нахожу коробок и собираюсь уже покинуть камбуз, но вспоминаю, что на палубе собачий холод. Здесь все-таки значительно теплее.

Недолго думая, я с удовольствием закуриваю, отчего кажется, будто меня шарахнули мягкой подушкой, и начинаю прикидывать, где лучше засесть. Хочется спать, но я понимаю, что если проведу еще одну ночь на голом железе, да на ветру, то обеспечу себе в лучшем случае острый бронхит… В надстройке меня могут обнаружить в любой момент, значит, лучше всего спуститься в машинное отделение. Пусть там жутко грохочут двигатели, зато всегда тепло и не каждый туда полезет.

Гашу сигарету и начинаю вставать с табуретки, как вдруг слышу шаги за дверью. Кто-то останавливается у камбуза, открывает дверь и входит в помещение. Я, однако, сижу уже в узкой щели между шкафом и газовой плитой и надеюсь, что меня здесь не видно. Вошедший шарит по столу, где лежат сигареты (вернее, лежали — я сдуру переложил пачку в другое место), не может их найти, чертыхается и включает свет. Я зажмуриваюсь, но через несколько секунд все же открываю глаза и удивляюсь в очередной раз. Алексей? Он-то как сюда попал?

Алексей кладет сигареты в карман, но вдруг останавливается и начинает принюхиваться. Затем недоуменно поворачивается, оглядывает весь камбуз, и тут его глаза останавливаются на мне.

Наглец был не один.

И их было даже не двое.

Пятеро.

И, что характерно — ни одного с сигаретой в пасти. Не иначе спортсмены. Значит, профессиональные боевики. Дело по-настоящему дрянь, надо сматываться. Но куда — домой?

У м е н я в к в а р т и р е н е т т е л е ф о н а.

Если бы был, можно было хотя бы вызвать милицию. А раз его нет, можешь сколько угодно орать в окно. А соседи тем временем, заложив двери засовами, будут, повизгивая от ужаса, слушать, как рядом ломятся в чью-то квартиру.

Что ж, бегать по ночному городу — для меня тоже дело знакомое. Однажды, помню, когда махались не то с «Грязью», не то с «Пентагоном», в родной Казани, я двое суток скрывался по углам чужих дворов, нырял в подвалы и скакал по крышам.

Удачи мне!

Думаю, мордовороты были весьма удивлены, заметив мое исчезновение. Со стороны — я знал — это выглядит так, как будто человек стоял себе спокойно, и вдруг — раз! — его нет. Однако и эти ребята кое— что повидали.

Не успев даже набрать скорость, слышу, как сзади затрещали кусты и раздались громкий топот и сопение — ни дать, ни взять стадо слонов. Время костоломов! Вижу доски забора, взлетаю на него и, отталкиваясь от верха, стараюсь отскочить как можно дальше — здесь полно колючей проволоки. Приземляюсь, падаю, снова бегу. Слышен треск досок и чьи-то дикие вопли — наверное, кто-то серьезно зацепился за колючку. Возможно, яйцами. Труба дело, брат. Если меня теперь поймают, то, надо думать, убьют. Элементарно. Возможно, ногами. По-казански.

Я наконец выбегаю на ярко освещенную улицу. К счастью, на ней достаточно прохожих; думаю, здесь убивать меня не станут. Что дальше?

Конечно, выскочить на дорогу и попытаться остановить машину. Затем сразу ехать к кому-нибудь из знакомых гопников — к Володе Панцирю или хотя бы к Эдику Глыбе — они смогут поднять толпу. В район пришли чужие и наехали на местных — такого эти мальчики никому не прощают.

Но меня схватили раньше, чем я успел поймать машину. В руках у меня, правда, был длинный кол, а уж чем-чем, а кольями я орудовать умею. Если бы Д'Артаньян решил со мной сразиться, то он, возможно, оказался бы в замешательстве.

Все же наш бой продолжался недолго. У меня через несколько секунд выбили из рук палку, сбили с ног — не забывайте, что я был не вполне трезв! — и начали санобработку. Вопить «убивают!» было бессмысленно — редкие прохожие, заметив нашу возню, поспешно переходили на другую сторону улицы, а проезжавшие мимо автомобили добавляли газу.

Что-что, а бить эти сволочи умели. Но вырубать они меня не стали, а просто, когда я уже был не в состоянии самостоятельно встать, схватили за ноги и утащили в глубину двора.

— Спичка, вызывай «скорую», — переведя дух, сказал один из этих гадов.

Спичка, оказавшийся совершенно квадратной формы буйволом, куда-то исчез. Остальные четверо, попинав меня ногами, сели рядом на поваленную скамейку. Они даже не сочли нужным прятать от меня свои хари и только всхрюкивали, глядя, как я безуспешно пытаюсь подняться.

Настоящая боль еще не пришла, но я уже сейчас чувствовал себя так, будто побывал под бульдозером. Интересно, что означают их слова насчет «скорой»?

Не прошло и пяти минут, как темноту двора рассек свет фар — это, тихо урча двигателем, к нам подъехал микроавтобус «УАЗ», как ни странно, отнюдь не бело-красного цвета. Звонко щелкнула дверь.

— Этот, что ли? — раздался чей-то голос.

— Этот, — ответил один из мордоворотов.

Я увидел, как из машины вышли двое с шайбами ничуть не меньше, чем у моих обслуживателей. Кажется, теперь я влип окончательно.

Эти двое без всяких церемоний вздернули меня за руки и не слишком культурно впихнули в машину. Двери захлопнулись, и машина тронулась.

Так. Кажется, я уже в состоянии передвигаться. Я нащупал какой-то ящик и сел на него. Машину тряхнуло. Черт, дрова он, что ли везет?.. Дрова. Глупого деревянного Андрея Маскаева, который влез-таки не в свое дело…

В машине было темно, никаких окон в ней я не обнаружил. А жаль. Интересно было бы посмотреть, куда меня везут… Впрочем, если едешь на собственные похороны, нет смысла интересоваться дорогой. Теперь-то мне вряд ли удастся смыться.

Машина остановилась… Так, сейчас… Нет, поехали дальше. Снова остановились… Ага, мотор заглушили. Вот теперь, кажется, приехали.

Открылась задняя дверь, и на бледном фоне возникли два квадратных силуэта.

— Выходи, — услышал я.

Что за черт! Меня, оказывается, привезли вовсе не в лес и не в поле. Рядом виднеется какое-то здание, слегка напоминающее нашу среднюю школу… Нет, сопротивляться я не в состоянии. Надо выходить.

Охая и кряхтя, я выполз из машины, и только тогда понял, куда меня привезли. Сволочи!

Я рванулся. Но сопровождающие были начеку. Отделаться от них не было никакой возможности, и я, пока они волокли меня к тускло освещенному входу, начал что-то говорить им, вернее, срывающимся от страха голосом нести жалобную чушь. Сопровождающие, по-видимому, местные санитары, и ухом не вели. Затащив меня на второй этаж и проведя по пустому коридору, они впихнули меня в какую-то комнату, даже, скорее, камеру с голыми шершавыми стенами и гладким металлическим полом. Все это заняло немногим больше полуминуты.

Я плюхнулся на привинченную к стене деревянную скамью. Все, допрыгался. Теперь, надо думать, меня начнут лечить. От атомной шизофрении с осложнениями. Возможно, будет хирургическое вмешательство… Но нет, стоп! Отсюда я все равно рано или поздно выберусь…

Впрочем, я недооценивал нашу исправительно— воспитательную терапию.

Минут через двадцать лязгнул засов, в комнату вошли эти же два санитара и с ними кто-то третий.

Но и сейчас я оказался совсем не на высоте. Меня даже ни разу не стукнули. Просто двое быстренько завернули мне руки к хребту, а третий… Третий закатал мой правый рукав, и я почувствовал боль укола в сгибе руки. Через несколько секунд меня отпустили, и все трое, не оглядываясь на мою персону, вышли из камеры.

Некоторое время я ошарашенно смотрел в закрытую дверь. Мысли скакали, как сумасшедшие — я ожидал всего, чего угодно, но только не этого. Насколько я мог судить по книгам, фильмам и рассказам непосредственных участников, подобных способов обезвреживания неугодных свидетелей отечественная криминалистика еще не знала.

…Железная дверь вдруг изогнулась совершенно неестественным образом, полированный пол мягко поднял свои края, так что его центр, в котором стоял я, медленно стал проваливаться вниз. Яркий свет, бьющий из подвешенной под потолком зарешеченной лампы, стал вдруг материально ощутимым, причем настолько, что я принял сидячее положение, не в силах сопротивляться его давлению.

Сидя на плавно колыхавшемся полу, я отчетливо видел плывущие по воздуху фотоны — мягкие пушистые шарики, которые медленно проходили сквозь меня, вызывая совершенно невероятное наслаждение…

Дальнейшее помню плохо. Через какое-то время я вдруг обнаружил на себе больничную пижаму и растоптанные шлепанцы. Еще я смутно помню неизвестного мне человека в белом, которого иногда называли «Яков Моисеевич», иногда — «доктор Ландберг». Нередко перед собой я видел чью-то усатую физиономию, которая долго и нудно задавала мне однообразные вопросы в моменты просветления. И еще в память врезались стройные женские ноги, появлявшиеся всегда именно в ту минуту, когда я больше всего нуждался в очередном уколе…

Какое-то время мы смотрим друг на друга и молчим. Я, конечно, слегка удивлен, потому что Алексей Теплов еще в прошлом году ходил первым штурманом на рефрижераторе и не собирался бросать то место. Он, по всей видимости, поражен еще больше — как это Андрей Маскаев, уже не первый год торчащий на береговой работе, вдруг оказывается во время рейса в камбузе толкача, да еще в таком странном, мягко говоря, виде. Однако он задает мне совсем не тот вопрос, которого я могу ожидать:

— Слышь, мужик, ты кто такой, а?

— Не узнаешь, что ли?

— Нет, конечно… И как ты здесь оказался?

— Леха, как я здесь оказался — про это лучше не спрашивай.

— А откуда ты меня-то знаешь?

— Да я же Андрей, Андрей Маскаев… Господи Боже, Леха, мы же с тобой в одной группе три года учились…

— Андрей?.. Нет, не может быть. Я же тебя узнать не могу. Нет, ты шутишь, наверное; это не ты.

— Да как это — не я? Помнишь, как мы с тобой на «румынке» практику проходили? А как на защите вместе отдувались? Ты что, за полгода забыл, как я выгляжу?

Алексей молчит, глядя на меня с ужасом.

Я, проведя рукой по лицу, нащупываю жесткую бороду. Ну конечно, сразу меня можно и не узнать… Алексей протягивает мне руку, извлекает из щели и говорит:

— Пошли-ка ко мне. Там и поговорим.

При этом он старается смотреть куда угодно, только не на меня. Я говорю:

— Леха, нельзя, чтобы меня здесь увидели. Я вне закона сейчас. Если тебя кто спросит…

— Кто спросит? Кто спросит, тот сам и ответит.

— Так ты кем здесь работаешь? Штурманом? Первым?

— Ага, первым. После Бога… Так что никого не бойся, пошли. Меня долго уговаривать не приходится. Я думаю о каюте — о т е п л о й и с у х о й к а ю т е, и мне становится на все наплевать. Мы выходим из камбуза и идем по коридору. Ноги у меня подкашиваются, я спотыкаюсь и с трудом удерживаю равновесие.

— Ну и ну, — бормочет Алексей и грубовато хватает мой локоть. — Шагай, шагай. Сдается мне, сейчас ты расскажешь весьма занимательную историю.

— Очень занимательную, — соглашаюсь я.

Наконец мы приходим в каюту. Алексей запирает дверь изнутри, садится в широкое мягкое кресло. Я намереваюсь сесть в такое же, но Алексей качает головой:

— Ты хотя бы посмотрел на себя вначале.

Прохожу в смежный отсек, где находится душевая и прочее оборудование — неплохо живут капитаны, черт возьми! — и смотрю в зеркало. Н-да. Неудивительно, что Леха меня сразу не узнал. Я себя тоже сейчас не узнаю. Вместо лица вижу череп, обтянутый заросшей неопрятными волосами кожей. Передо мной, скорее всего, беглый каторжник, причем в последней стадии истощения.

Слышу сзади шаги. Это Алексей.

— Ну как, хорош? — спрашивает он. — Вот что. Возьми вот это. — Он протягивает мне тренировочный костюм и комплект белья. — Лезь в душ и переодевайся. У меня сейчас заканчивается вахта, и потом мы с тобой потолкуем. Лады?

Я киваю в знак согласия — неужели я могу сказать «нет»?.. Алексей уходит и закрывает дверь каюты снаружи. На ключ. Я снимаю с себя отдающий плесенью костюм и включаю воду, поминая Алексея и того, кто поставил его сюда капитаном, самыми лучшими словами, которые еще могу с трудом вспомнить.

— Есть хочешь, наверное? — спросил Алексей.

— Хочу. Но не сейчас. Я не жрал дня четыре, а то и пять. И недавно чуток перехватил… Дай лучше сигарету.

Алексей бросил пачку на столик. Мы, сидя в мягких, теплых и сухих креслах, закуриваем. Атмосфера комнаты пропитана табачным дымом, но мне от этого кажется, что здесь еще теплее. Алексей, щуря красные от хронической бессонницы глаза, переваривает все услышанное. Мне тоже хочется спать. Я до этого никогда не предполагал, что бывает такая свирепая усталость. Но голова, как ни странно, довольно ясная. Наверное, из меня уже вышла вся эта отрава — я насчитал на руках не так уж много точек от инъекций. Но все-таки наркотик был термоядерный.

— Короче, Андрюх, — сказал Алексей, — я понял, что к чему. Когда Климов увидел тебя возле контейнера, то запаниковал. И сразу же кому-то позвонил. Может, Сошникову, может, кому-нибудь еще. Ну, а они приняли свои меры. Видно, в доме хи-хи были у них друзья, за тобой приехала дурбригада, а там ты и попал в лапы этому Ландбергу… Кстати, я про него читал в какой— то газете. Сомнительное прошлое у этого эскулапа. Не зря же его больницу прозвали «Сорбонной». Там в старое доброе время сплошь диссидентов держали — всяких ученых, писателей, юристов… Теперь, похоже, у него другие заказчики.

— Так почему он меня выпустил? Это самое непонятное в этой истории.

— Очень просто. Ты пропал. Тебя ищут. Танька беспокоится, мать из Казани вот-вот приедет. Из «Сорбонны» сейчас можно выйти. Это тебе не застойные годы. А ты выходишь и начинаешь всех разоблачать. Сначала тебе не верят — мало ли, может, ты и вправду псих? Но ты устраиваешь независимую экспертизу, тебя объявляют совершенно нормальным, а тем временем какой-нибудь энергичный прокурор всю ихнюю шайку-лейку уже почти накрыл и ждет тебя, чтобы с твоей помощью добить их окончательно… Они же это понимают… Но догадываются, что, возможно, выкачали из тебя не всю информацию — а вдруг ты еще что-то знаешь? Убивать тебя вроде пока не стоит, а время дорого. А тут, может, комиссия какая из Минздрава собирается нагрянуть, может, еще что. И Ландберг вводит тебе сильный амфетамин, выталкивает из «Сорбонны» взашей, но под присмотром — куда ты пойдешь. И ты идешь к Танечке домой, правильно?.. Пока охи да ахи, пока ты ей что и успеешь рассказать, тебя начинает скручивать в узел. Ты вопишь несусветный вздор, бьешься башкой об стенку, а тут раз — и приехали. Звонок в дверь — двое с носилками. «Здравствуйте, из больницы сбежал пациент, задушил дежурного врача и загрыз собаку». Что Танька сможет сделать? Ничего. Тебя сажают в чумовоз и везут, но уже не в «Сорбонну», а на девяностый километр, в каталажку для особо буйных. Знаешь такое местечко?.. Это — могила. Оттуда ты уже не выберешься. Никогда. И никому уже не сможешь навредить. Потому-то они и не стали сдавать тебя в органы, а выбрали вот такой сложный путь. Они только в одном промахнулись — не знали, что ты не понаслышке знаком с наркотической ломкой и не станешь поэтому возвращаться домой… Ну, ты понял?

Да, теперь я понял. Понял все, и если я до сих пор жив и на свободе, то лишь благодаря невероятному стечению обстоятельств.

— Кстати о прокурорах, — вдруг сказал Алексей. — У меня есть один родственник, дальний, правда, но очень хороший человек. Думаю, тебе стоит обратиться к нему. По-моему, он единственный в городе прокурор, которого еще не купили. Фамилия — Лоскутов…

— Как?! Лоскутов?

Черт, надо же, какое невезение! Я ведь действительно знаю, и даже очень хорошо, этого прокурора…

— А что? — спросил Алексей.

— Понятия не имел, что мы с тобой были родственниками.

— А ты не гонишь?

— Лоскутов — мой бывший тесть…

— Вот как?! Ну, тогда тем более…

— Я же говорю — бывший… Я плачу алименты. На развод подала Валька, его дочь. Якобы я пью и плохой семьянин… Иван Сергеевич до сих пор считает, что я алкаш и целые дни торчу в пивных…

— Ну и дела, — пробормотал Алексей. — Не знаю даже, что и посоветовать тогда тебе… Ну ладно, а мне-то что с тобой делать? Здесь, на пароходе, я тебя могу возить хоть до окончания навигации. А дальше что?

— Дрянь мое дело, — сказал я, про себя поражаясь своему спокойствию. — Дороги домой у меня нет. Если я вернусь — либо убьют, либо посадят. Не знаю… Хоть за кордон дуй… Генку-то убили… Я теперь в этом на все сто уверен… — Сказав это, я подумал, что поступил правильно, решив не открывать Алексею того, что сказал мне Саша Иванов насчет плутониевых бомб. Похоже, знание всех подробностей этого дела предельно опасно.

— Да, Лех, — вспомнил я. — Я ведь говорил, что обращался к Саше Иванову. Наверное, стоит связаться с ним еще раз — вдруг сумеет помочь?

— Тьфу ты, — помрачнел Алексей. — Совсем забыл. Не поможет тебе Саша.

— А что так?

— Прикрыли же его газету. Больше месяца уже, как об этом написали. А самого Иванова арестовали, и грозит ему отсидка.

— Господи! За что?

— Якобы за неуплату налогов. А после ареста еще и хату кто-то обчистил… Где же я это читал?.. Вот!.. — Алексей покопался в тумбочке и бросил мне на колени «Вечерку» трехнедельной почти давности.

Я взял газету и нашел заметку. Буквы прыгали и сливались, но смысл был понятен. Все кончено. И здесь тупик.

— Не знаю, Леха, — сказал я, закрыв глаза рукой. — Не знаю, что делать. — Отчаяние начало заполнять меня, и мне стало очень плохо и очень страшно. — Не знаю, что дальше. Подожди, старик, до утра. Завтра решу.

— Уже сегодня. — Алексей шумно зевнул и покосился в иллюминатор, за которым уже давно начало светлеть.

Проспал я часов до четырех, почти до вечера. Проснулся от голода. Алексей притащил мне обед, а когда я сел перекурить, снова спросил:

— Что дальше делать будем?

Слов нет, Алексей хороший парень, просто замечательный, но я его отлично понимал. Я был очень опасным спутником, человеком, который сбежал от мафии.

— Принеси мне карты, — сказал я.

— Какие еще карты? — удивился Алексей.

— Лоцию.

— На кой?

— Хочу вычислить место, где можно подменить контейнер.

— И что потом?

— Потом?.. Потом в этом месте я тихо и неслышно сойду с парохода. Годится?

— Куда ты сойдешь?! Я же состав не смогу к берегу причалить!.. Или ты имеешь в виду порт?

— Конечно, не порт. Но тебе не придется причаливать к берегу. Я по-другому думаю сделать…

— Вплавь? Вода здесь знаешь какая?

— Лех, я пока еще точно не знаю как, но, вероятнее всего, я сойду вне населенного пункта.

— Ты подохнешь в тайге.

— Там видно будет… Ладно, тащи карты. Вечером скажу тебе точно, что я хочу сделать.

Алексей ушел и скоро вернулся, таща альбомы лоцманских карт. Пока он ходил, я вооружился авторучкой, листом бумаги, калькулятором и взял с полки толстый диспетчерский справочник. Алексей, скептически покачав головой, ушел на вахту, а я занялся подсчетами.

Работал я долго. Сначала составил два расписания движения шестидесятой «Беломорки»: одно — такое, какое должно быть, другое — вероятное фактическое, для чего постарался не упустить ничего — ни осадки судна, ни скоростей течения на разных участках… В конце концов у меня получился солидный запас времени — теплоход вполне мог где-то болтаться или стоять около трех часов. Затем я взялся за карты.

Алексей застал меня в тот момент, когда у меня уже было кое-что готово.

— Ну как, нашел что-нибудь? — поинтересовался он.

— Да вроде бы. Получается, что судно почти три часа могло торчать где-то между Хантами и Сургутом. Но где?

— Ну-ка… Ага, вот ты что придумал…

— Слушай, Лех… Никак нельзя получить информацию с береговых информационных пунктов?

— С БИПов? Вряд ли. Если только по телеграфу, через пароходство. Но это долгая история, да и вовсе ни к чему всем знать, что тебя интересует именно «Беломорка»… Знаешь что, давай-ка вместе посмотрим, попробуем, как ты говоришь, вычислить это место.

Алексей придвинул к себе альбомы.

— Так, вот он, Ханты-Мансийск родимый… Кстати, мы его пройдем сегодня ровно в двадцать один час… А в какое время твоя «Беломорка» должна тут проследовать?

— Представь себе, сегодня ночью… Если, конечно, я верно составил расписание.

— Ясненько. Так, ну здесь вряд ли где что может быть… Здесь тоже… А вот тут… Смотри, за этим перекатом на правом берегу заброшенная деревня. Но сейчас там мелковато — не подойти… Дальше…

Алексей перелистнул еще несколько карт. На одной из них остановился.

— Смотри сюда. Это, наверное, самое подозрительное место на участке. Вот здесь — Каширская заманиха плюс жуткое свальное течение. И вот эта протока за Староверским островом. Глубины большие, но судовой ход под другим берегом, под правым. Если кого черт понесет к заманихе, его может развернуть на девяносто градусов, и он перегородит вход в протоку. Носом упрется в берег, кормой — в приверх острова. Тогда — шабаш. Вызывай буксир, а еще лучше — два, и еще баржу, чтобы перепаузить груз. Потому это место все и обходят, как…

— Это если сверху идти… А снизу в протоку вообще не войдешь. Я смотрю, там глубина полметра всего. И грунт скальный… Если только… Если только обогнуть заманиху, резко повернуть налево и заскочить в протоку.

— Только так. Но маневрировать над островом, да еще на свальном течении возле заманихи… — Алексей покачал головой.

— Ты бы смог?

— Рискнул бы… На небольшой посудине типа старой «Эстэшки». И если бы знал, что в случае чего мне за это не нагорит.

— А на «Беломорке»?

Алексей задумался.

— Нет, — наконец произнес он.

— А Климов? Он смог бы?

— Климов? Не думаю. Махалевич смог бы, Петров, пожалуй… Лазарева, твоя землячка, наверное, способна на такое… Вопрос в том, кто у Климова штурман. А может, рулевого опытного где нашел… Не знаю.

— Главное, теоретически можно сюда зайти?

— Теоретически можно.

— Ночью?

Алексей достал из холодильника две жестянки немецкого пива. Мы выпили.

— Хорошо живешь, капитан, — сказал я.

Алексей промолчал, Прихлебывая пиво, он долистал альбом до самого Сургута и захлопнул его.

— Одно из двух: или ты ошибаешься, или…

— Или? — переспросил я, выдергивая сигарету из его пачки.

Вместо ответа Алексей сделал мне знак молчать и повернулся к висевшему на стене переговорному устройству.

— Серега! — позвал он, нажав на кнопку.

— Да, Алексей Иваныч!

— Ты у нас ходячая машинная память. Как насчет судовой роли по шестидесятой «Беломорке»?

— Это у Климова, что ли?

— У него.

— Сейчас вспомню… Поварешек не знаю, правда.

— Меня только команда интересует.

— А, тогда, значит… Шелепин — механик-третий штурман, потом — Славин, второй штурман-помощник механика… А первым штурманом у него баба.

— Женщина? Кто?

— Фамилию не могу вспомнить… Ну эта, с Волги которая… Сейчас… А, вспомнил: Лазарева! Да, точно: Лазарева Ирина.

Ирку Лазареву я помнил. Алексей, конечно, слегка загнул, назвав ее моей землячкой — в Казани она сроду не была. А приехала сюда учиться из Нижнего Новгорода, тогда еще Горького. Там поступить на судовождение не смогла, приехала в Сибирь, у нас тут тогда еще принимали девчонок на эту специальность. Училась она на курс меня старше и неплохо училась, кстати сказать: по практикам, например, у нее всегда были великолепные отзывы. Закончив институт, она уехала к себе на Волгу, но скоро вернулась — на Волге, в силу старых традиций, не жаловали женщин на теплоходах. Одно время работала на «чешке» — не то на «Якутске», не то на «Ленске», но скоро оттуда списалась — члены экипажа из-за нее чуть глотки не перегрызли друг другу… Значит, теперь она у Климова, в этой банде речных пиратов. Но, по крайней мере, тут никто никому горло рвать не будет. Я кое-что слышал про этого Климова и догадывался, что он наверняка сказал своим архаровцам по поводу Лазаревой: «Это — мой штурман…»

Приближался вечер. Я еще раз просмотрел на карте место, где, возможно, и происходил ключевой момент всех этих махинаций. Неплохое место, укромное. Кругом тайга, трясина. Гнус и комар. Возможно, медведи. Какая-то дорога, правда, обозначена поблизости, и корявым почерком написано: «зимник».

В каюту вошел капитан Теплов.

— Через час пройдем Ханты, — сообщил он мне.

— Прекрасно… Леха, ночью я хочу сойти на берег.

— Это невозможно. Мы ведь с тобой уже это обсуждали.

— Возможно. У тебя есть шлюпка с мотором?

— Ты чего это придумал? — с беспокойством спросил Алексей.

— У меня есть великолепный план. Но рискованный. Не хочу тебя пугать, но рисковать придется тебе.

Алексей выругался.

— Не могу, конечно, тебе его навязывать, — продолжал я. — Нужен только человек из твоего экипажа, которому ты бы мог доверять, как самому себе, и который умеет держать язык за зубами. Есть у тебя такой?

— Есть. — Алексею, похоже, очень хотелось сказать «нет». — Коля Заболотских. Кремень. Что еще?

— Еще? — Я вздохнул. — Не хочу вгонять тебя в расходы, но мне потребуется одежда.

— Твой костюм высох.

— Я твой и не собирался просить. Может, разве что, свитер какой старый есть?

— Найдем. Еще?

— Штормовку… Нет, лучше фуфайку. Желательно старую, в мазуте. Сапоги-бродни. Целые… Если есть, то подшлемник. Тоже лучше промасленный. Из шмоток — все.

— А кроме них?

— Нож. Спички. Сигарет пачку. Пару банок консервов… Денег, чтобы до Сургута хотя бы добраться… Жив останусь — верну. И, конечно, репудин или диметилфталат — иначе точно ничего не верну, гнус сожрет.

— Ладно. — Алексей чуть заметно улыбнулся. Видимо, он еще не до конца уловил суть моего замысла. — Это все я организую. Но ведь тебе еще что-то нужно, верно?

— Угадал.

— Что?

— Бинокль.

— А как насчет радара?

— Алексей, я не шучу. У тебя же был собственный. Гад буду, отдам. Войди в мое положение. Ты же понимаешь, в какую яму я попал.

— Дам бинокль. — Алексей был мрачен, теперь он явно думал уже не о бинокле, а о том, каким образом я буду уходить с судна и как это будет выглядеть. — Еще что-нибудь надо?

— Часы и кОмпас.

— Часов не дам, а за компАсом сейчас в рубку сбегаю… Только спирт из него вылью.

Нет, Алексей точно издевался. Он действительно мог бы издеваться в раю над самим господом Богом (сомневаюсь, правда, что капитан Теплов туда попадет), или же отпускать шутки, сидя на горячей сковородке в застенках Пандемониума.

— Наручный кОмпас, — уточнил я. — И часы.

— Кошмар! — В отчаянии, которое было притворным не больше чем наполовину, Алексей схватился за голову и плюхнулся в кресло. — Ты меня разоришь. Надеюсь, это все?

— Все. Но я тебя еще кое о чем хочу попросить… Не напрягайся, речь идет не о материальных издержках. Я напишу письмо Таньке, передашь его?

Алексей задумался. Думал он демонстративно долго.

— Ладно, передам. Но с одним условием.

— Это с каким?

— Кроме письма, — замогильным голосом произнес капитан, — ты сейчас напишешь еще одну бумагу, в которой завещаешь мне все твое имущество.

Все произошло точно по моему замыслу. Алексей согласился рискнуть продержать состав на холостом ходу, пока его рулевой Коля отвезет меня в моторке на берег. Мы с Алексеем попрощались. Коля — на редкость угрюмый и неразговорчивый субъект — спустил на воду с борта толкача моторку, и я покинул судно.

Несмотря на то, что стояло позднее лето, с южной стороны на нас надвигалась гроза — довольно редкое явление в этих широтах, да еще в это время. Вспышки молний, правда, были еще далеко, на реке стояла густая тьма, и я до сих пор удивляюсь, как Коля так быстро сумел найти удобное место для моей высадки.

— Пока, Коля, — сказал я, вылезая из лодки.

Тот ничего не ответил, наверное, из-за шума мотора не услышал меня. Я оттолкнул лодку от берега, Коля включил ход и отправился догонять маневрирующий за островом состав.

Я уселся на круглый валун, скатившийся откуда-то в незапамятные времена на берег, закурил сигарету и прислушался к удаляющемуся звуку мотора. Коля догонял свое судно уже около пяти минут. Так, вот он сбросил газ, видимо, приблизился к борту… Поймал таль… Все, мотор замолчал. Тогда чуть громче загудели в той же стороне двигатели толкача.

Я выбросил окурок в реку и проверил свою экипировку. Одет я был в точности по плану. На шее висел бинокль, в кармане лежал великолепный, зэковской работы, нож с выкидным лезвием, а также фонарик, сигареты и спички. На боку висела брезентовая сумка, вроде противогазной, а в ней — три банки свиной тушенки, хлеб и три жестянки с пивом. Алексей дал мне к тому же достаточную сумму денег, хотя я так и не написал завещания на его имя. Впрочем, письмо Тане я тоже не стал писать. Зачем ей знать подробности того, в какую историю я вляпался, отчасти и по своей глупости? Если останусь в живых и на свободе (что, разумеется, весьма проблематично), то и так все расскажу потом.

Я стоял на берегу почти в полной темноте. Слева от меня река катила свои воды в сторону северо-запада, справа шумела тайга. А впереди виднелась невысокая скала, поросшая какой-то мелкой растительностью. Как раз напротив этой скалы располагался видимый сейчас только во время вспышек молний Староверский остров, почти лишенный деревьев. Зато берег, как я уже говорил, был сплошь покрыт хвойным лесом.

Направившись к скале, я взглянул на часы. По моим расчетам «Беломорка» должна была часа через три-четыре пройти мимо Староверского. Впрочем, я совсем не был уверен, что она завернет в протоку, чтобы сдать и получить некий груз, если даже где-то здесь и находится таинственная пристань. Да и войти в эту протоку — нужно иметь отчаянную голову. У Иры Лазаревой, насколько мне это известно, голова не столь уж отчаянная, чтобы лезть сюда, да еще ночью. Хотя…

Я вскарабкался на скалу, нашел возле вершины удобную нишу и, посветив предварительно фонариком, чтобы не наткнуться на какую-нибудь тварь, забрался туда и устроился поудобнее.

Начался дождь. Молнии сверкали все чаще и чаще, но раскаты грома слышались очень глухо — гроза была еще далеко. Я поднес к глазам бинокль и стал осматривать местность, всякий раз ожидая новых вспышек.

Я хорошо разглядел весь Староверский остров. Он не вызывал никаких подозрений. Тогда я перевел бинокль на берег и почти сразу увидел это.

При очередной вспышке я отчетливо сумел рассмотреть столообразный каменный выступ, выходящий прямо в протоку. Это была естественная пристань — великолепный дебаркадер, созданный природой. Кроме того, колея, проложенная от него к лесу, красноречиво указывала на то, что этим «дебаркадером» пользуются.

Через час из леса донесся надсадный рев, на берег упал свет двух горящих глаз, и на дороге появилось чудовище — трехосный бортовой «ЗИЛ», прозванный шоферами «трумэном». Автомобиль не ехал — он, жутко завывая, пер по лесной дороге прямо на «дебаркадер». В его кузове стоял какой-то прямоугольный предмет, по всей видимости, стандартный контейнер.

Мне было известно, что в этом месте летних дорог практически нет. Если нужно какую-нибудь машину, пусть даже высокой проходимости, перегонять, например, из Омска в Сургут, то приходится либо ждать зимы, либо загонять эту машину на баржу и везти по реке. Было похоже, что этот «трумэн» находится тут довольно давно и, видимо, не просто так ржавеет где-то в тайге.

Из кабины выскочили два человека в сибирской национальной одежде — стеганых ватниках, таких же, какой сейчас был на мне. Судя по их жестам, я сделал вывод, что они ругаются. Можно подумать, что для этого обязательно нужно вылезать из кабины под дождь!

…Половина четвертого. Дождь зарядил, как из водопровода. Сверкали молнии, раскаты грома сотрясали тайгу и мое убежище. Я замерз, осатанел, еще немного и я, потеряв бы всякую осторожность, закурил, но, выглянув в очередной раз из ниши в сторону реки, я увидел идущее судно.

Наведя на него бинокль, я убедился в том, что это теплоход типа «Беломорский». Его номер я надеялся рассмотреть в ближайшие несколько минут.

На крыше рубки ярко вспыхнул прожектор. Рассекший темноту луч метнулся вправо, осветив верхушки редких деревьев острова, и упал на «дебаркадер». В этот же момент «трумэн» зажег и тут же потушил фары. Свет прожектора скользнул вперед, и «Беломорка» начала маневрировать.

Оказавшись напротив приверха острова, судно, не сбавляя хода, принялось поворачивать влево. Как раз в этом месте находилась Каширская заманиха — огромная подводная коса, к которой из-под противоположного берега катилось мощное свальное течение. Я затаил дыхание. При очередной вспышке молнии я с помощью бинокля прочитал номер теплохода. Да, это была шестидесятая «Беломорка», и она шла к берегу почти поперек течения. Затем, словно играючи, судно сделало правый поворот и начало входить в протоку. За то время, пока оно двигалось таким S-образным зигзагом, течение успело придвинуть теплоход к самому острову, и промедли тот, кто держал управление, хотя бы десять секунд, «Беломорку» пришлось бы стаскивать с мели буксиром.

Но за штурвалом, вернее, за манипулятором (на этих судах находились электрические рулевые машины) стоял настоящий мастер. По всей видимости, ему не впервой было заводить судно в Староверскую протоку.

Теплоход сбросил наконец обороты двигателей и начал приближаться к низкой стенке каменного «дебаркадера», на котором суетились приехавшие на «трумэне» люди. С борта судна полетели швартовы, встречающие схватили их и за что-то закрепили на берегу. Теплоход, гася инерцию, дал задний, судно скоро остановилось, и двигатели перешли на холостой ход.

Я направил бинокль на мостик. В рубке открылась дверь, и на мостике появился тот, кто только что совершил эту головокружительную проводку.

Сверкнула молния. Я успел рассмотреть блестевшую черной кожей комбинезона стройную фигуру, длинные волосы, развевающиеся на ветру… Женщина. Ирина Лазарева, гордость факультета. Неужели она сейчас воображает себя этакой мадам Вонг, благополучно завершившей очередной пиратский рейд? Неужели она не понимает, что Обь-Иртышское пароходство — это не Восточно-Китайское море, и что ее просто прибрали к рукам как хорошую рабочую силу?

Впрочем, не мне ее осуждать. И, кто знает, останься я в плавсоставе, не стоять бы сейчас мне на мостике этого теплохода?

Между тем события развивались дальше. Кто-то, может быть, даже сам Климов, включил судовой кран и с чьей-то помощью зацепил контейнер, стоящий в одном из трюмов. Минута — и железный ящик оказался на берегу. Вслед за этим встречающие теплоход зацепили контейнер, что был в кузове «трумэна», кран перенес его на место вынутого, а после этого установил стоящий на «дебаркадере» контейнер в кузов автомобиля.

Перегрузка закончилась. Люди с теплохода и люди с берега что-то покричали друг другу, затем отдали швартовы, и «Беломорка» принялась выходить задним ходом из протоки. Двое залезли в кабину «ЗИЛа», и машина, заревев мотором, скрылась в том же направлении, откуда пришла. Через несколько минут над рекой установилась тишина, нарушаемая только удаляющимися отзвуками грома, и уже ничто не напоминало о недавно прошедших здесь погрузочно— разгрузочных работах.

Покурив и поразмышляв над увиденным, я спустился со скалы и направился по дороге вглубь тайги, вслед за уехавшей машиной. Теперь нужно было выяснить, какой же груз в действительности перевозило судно. И из какого пункта отправления.

Я брел по раскисшей колее весь остаток ночи, пока мертвенно-холодный утренний ветер частично не разогнал дождевые тучи и в толщу леса не вполз призрачный свет неяркого солнца, нарисовавший полосы в стелющемся тумане. Меня бил озноб, от слабости подкашивались ноги, а проснувшийся гнус лез в глаза, несмотря на диметилфталат. Но идти было надо — иначе, как предполагал капитан Теплов, в тайге я непременно сдохну.

Колея была очень грязной, но грязь повсюду оказывалась не слишком глубокой — я все время ступал по странно твердому грунту под жижей, чему можно было долго удивляться, если бы вдруг до меня не дошло, что в некоторых местах из грязи торчат ржавые металлические полукольца.

Сомнений быть не могло, особенно после того, как я, остановившись, аккуратно ощупал твердую основу под грязью — я действительно ступал по железобетонным плитам, немного лишь утонувшим в зыбкой лесной почве.

Я был готов идти и по более паршивой дороге, и при этом до самого Ширяева или Ширеева. Меня не покидала уверенность, что по пути все же обнаружу «трумэна», стоящего возле какой-нибудь заимки или чего-нибудь в этом роде. Хотя теперь я не удивился бы и тому, что грузовик направился на свою базу в это самое Ширеево-Ширяево. По бетонной дороге, покрытой жидкой грязью…

И когда я уже почти смирился с тщетностью моих поисков и приготовился просто топать до самого поселка, среди высоких вековых сосен появились до боли знакомые нити, где прямые, но, в основном, спутанные и скрученные самым фантастическим образом.

Колючая проволока.

Символ закона, запрета и строгости режима. Точно такой же проволокой была обнесена наша войсковая часть ракетных войск, где я проторчал в свое время два долгих года, точно такая же «колючка» провешивалась по заборам оборонных предприятий, и именно ею же густо опутывались многочисленные лагеря и зоны Сибири.

Что передо мной? Армейское подразделение, завод или тюрьма?

Я прошел вперед, ближе к заграждению. Почти все его опоры, находящиеся в пределах видимости, были повалены, лишь некоторые стояли; сквозь спутанную в беспорядке ржавую проволоку густо пророс не слишком молодой уже подлесок.

Чем бы ни был огороженный объект, он был, по всей видимости, заброшен… Но это еще что такое?

Колея, проложенная колесами «трумэна», вела к покосившимся стальным стойкам солидных ворот, обе створки которых уже давно гостеприимно распахнулись перед всеми желающими.

Я прошел в ворота, миновав полуразрушенное здание КПП и побрел дальше по колее, которая и здесь была точно такой же… Через десять минут после того, как я оказался на территории, лес впереди меня начал редеть, и я заметил стоящие за деревьями какие-то здания. Град Ново-Китеж!

Я не остановился. Более того, я прибавил шагу, забыв о всех своих недомоганиях. Сердце заколотилось — я ведь попал в мертвый, может быть, забытый всеми город! Оказывается, затерянные города хранят в себе не только джунгли Индии и Бразилии, но и тайга Сибири… Затерянные? Стоп, а как же «трумэн»?

С колеи я не сворачивал. А она шла все дальше и дальше, и наконец вырулила на самую настоящую улицу, идущую между двумя рядами двухэтажных домов. Это было поразительно — глухая тайга и почти городская улица. Все дома, правда, были полусгнившими, с покосившимися печными трубами и с продавленными крышами; фонарные столбы либо наваливались на эти мертвые дома, либо валялись на улице. И улица эта имела название, несколько непривычно звучащее в наше время. Чудом сохранившиеся таблички, покрытые эмалью, гласили о том, что эта улица, бетонное покрытие которой давно ушло под почву, а дома превратились в логово лесных тварей, продолжает носить свое гордое и зловещее название:

ПРОСПЕКТ СТАЛИНА

Теперь и правда можно было бы хорошо подумать о том, не является ли все это плодом воображения моего заболевшего мозга. И не вырулит ли сейчас из-за угла «черный воронок» с энкаведистами, которые, конечно же, немедля заберут Куда Следует инженера Маскаева, забредшего явно с преступным умыслом в то место, где ему оказываться ну никак не надо было. Забредшего в Прошлое…

На одном из этих страшных мертвых домов я заметил табличку: «Министерство связи СССР. Почтовое отделение № 48 г. Сургут». Дверь была распахнута, но я понимал, что никакая сила не заставит меня войти туда, если бы даже точно знал, что оттуда можно позвонить или отбить телеграмму… Хотя, кто знает. Именно в этот момент у меня в голове все начало становиться на свои места. Я уже понял, куда попал. Этот «Сургут-48» представлял собой странный конгломерат трех режимных мест — оборонного предприятия, войскового подразделения и концлагеря. В настоящее время, несомненно, бездействующий.

Следующий забор из колючей проволоки находился в конце «проспекта Сталина», и ворота в нем тоже были распахнуты. Возле полурассыпавшейся проходной валялась побитая временем металлическая табличка из желтого сплава. Я поднял ее и прочитал:

ГЛАВГОРСТРОЙ СССР

КБ № 1 ПГУ

ПРЕДПРИЯТИЕ 2148

На территории объекта виднелось несколько приземистых сооружений складского типа, построенных из бетона или камня, но тоже в ужасном состоянии. Колея, которая для меня стала уже какой-то мистической путеводной нитью, уходила вглубь и терялась между сооружениями. Я пошел дальше — а куда мне было еще идти?

Почти полную тишину нарушало только хлюпанье и чавканье моих сапог по грязи. Я, однако, старался ступать как можно тише — моя шкура всеми своими клеточками чувствовала, что здесь очень опасно. Не напороться бы на кого…

Кузов «трумэна» вырос передо мной как бы сам по себе, проявившись в начавшем редеть тумане. Он торчал из ворот здания, в котором угадывался гараж. Я остановился и прислушался. Кругом было тихо.

И тут, оторвавшись от разглядывания машины, я увидел стоящие и валяющиеся рядом с гаражом контейнеры. Некоторые из них были распахнуты, и из их недр вываливались бутылочные ящики… 599 074 126, 584 121 334… Знакомые, однако, номера. Да ведь я сам видел, как двойники этих контейнеров уезжали куда-то в южные края.

Мне в голову не приходило ничего дельного — я никак не мог решить, как действовать дальше, и тут вдруг услышал металлический грохот в глубине гаража. Руки у меня сами рванулись вперед и вверх, вцепились в задний борт грузовика и рывком перевалили тело Андрея Маскаева в кузов. Надеясь, что поднял не много шума, я распластался по полу кузова и почти сразу же через щель в левом борту увидел двоих в ватниках. Оба были до отвращения грязны и небриты — точно как я до встречи с Лехой Тепловым. Один из них достал махорку с бумагой, оба закурили и, на что я очень надеялся, заговорили и при этом достаточно внятно.

— Рвешь когти? — спросил тот, что повыше, с сильной проседью в волосах и бороде.

— Рву, — спокойно ответил второй, коренастый брюнет в плоской засаленной кепке. — И тебе того же советую.

— И куда же ты намыливаешься, Фаска? Ты же знаешь, что, как только оборвешь концы, Дед тут же капнет через своих шакалов в мусарню, и на тебя откроют охоту. Ты махом попадешь во всероссийский розыск. А с другой стороны, тебя будут ловить и блатные, и подментованные. Некуда рвать-то, Фаска.

— Все равно, — жарко и хрипло заговорил этот Фаска. — Я не блатной и не вор. И когда срок мотал — мужиком был. Кто же виноват, что после того, как откинулся, такая лажа везде началась?.. Но все равно — знал бы раньше, что тут за шарашка, хрен бы Деду удалось уболтать меня сюда пиликать. Ты, Бегемот, мужик вроде бы умный, а не понимаешь того, что здесь творится.

— Да не читай ты мне ботанику, Фаска. Не помнишь, на чем ты сгорел, когда тебя замели?.. Тебя жадность, как последнего фуцана, сгубила. А здесь бабки только так отстегивают, ты в следующем году себе жилье хоть в Москве, хоть в Сочи купишь…

— Жилье, говоришь?.. А хлопнут по этому жилью тем, что мы тут раскапываем, и кому оно на хрен нужно будет, это жилье? От самого-то останется — хоронить нечего будет.

— Ты что мне тут мурочку-то пестришь, в натуре?

— Никого я тебе не пестрю, Бига. Все это железо, по— твоему, бесполезное, идет к кавказцам, ты это знаешь? А ведь не настолько уж они тупые, чтобы отваливать такие бабки за утиль. Эти штуки, которые мы отправляем взамен пустых контейнеров — это, бля буду, атомные бомбы!

Бегемот ненатурально заржал.

— Фаска, ты сколько косяков сегодня уже дунул?

— Иди ты со своими косяками! Я видел документы в конторе. После смерти Берии этот объект законсервировали, а при хрущевском бардаке все про него и забыли. Когда на Кыштыме в пятьдесят седьмом рвануло, отсюда всех тоже окончательно сняли. Ты знаешь, они же все тут смертники были! Кто от радиации загнулся, кого — так… Знаешь, почему у тебя все клешни в нарывах? Помнишь склад с баллонами?.. В баллонах аргон. А в аргоне — плутоний! Аргоном его от коррозии защищают, но баллоны текут, и ты облучился…

— Ты чего несешь, сволочь?! — зло зашипел Бегемот. — Откуда ты это все знаешь?

— А ты забыл, где я учился? Я тебе правду говорю. Сдохнем мы тут все к свиньям… Гришка слег, блюет желчью, грибами будто отравился. Сроду он грибов не жрал, век воли не видать! Дед сам кашляет, как пожарная лошадь, да и ты… Хана нам, Бига! Рвать когти надо! Дед пьяный спит, не протрезвел еще, Славка Штырь — тоже, Гришка болеет… Другого такого случая не будет! Через проходную объекта направо и прямо. Там дорога начинается и идет прямо в Ширяево. А?.. На «трумэне» и уедем, черта они нас догонят. Там — на самолет… Бегемот, ты чего, в натуре…

Грохнул выстрел. Фаска мешком плюхнулся в грязь. Бегемот внимательно посмотрел на него, вздохнул, потом глянул в дуло пистолета, из которого только что пристрелил собеседника и, убрав оружие в карман, поднялся и не спеша скрылся в гараже. Знакомо лязгнуло железо, и над объектом вновь повисла тишина. Фаска лежал молча и не двигаясь. Из его развороченной глазницы в грязь стекала кровь.

Мне нужно было срочно делать отсюда ноги. И как можно тише. Я теперь знал то, за что с точки зрения того же Бегемота в живых права не имел оставаться. Стараясь не шуметь, я слез с машины, и прижимаясь к стенам складов, стал пробираться к выходу с этого странного «объекта».

Ну что ж, верно все понял Саша Иванов, по моей косвенной вине сидящий сейчас за решеткой, а, может быть, уже и лежащий в земле. Все сходилось, и все стало понятным — и странные перевозки по реке, и характер груза, и пункты отправления и назначения. И вполне понятно, зачем кавказским отделенцам ядерное оружие, и не таким уж удивительным казалось то, что наши военные в те странные пятидесятые годы сумели потерять целый атомный город, названный номером несуществующего сейчас почтового отделения в городе Сургуте.

Сургут? А почему бы и нет — ведь от Кыштыма, где в те годы делали плутоний, до Сургута не так уж и далеко, если разобраться. А оттуда спокойно, без всяких пересадок и перегрузок, можно добраться водным путем до Курчатова, что на Иртыше, откуда до Семипалатинска сотни полторы километров — лишь в полтора раза больше, чем предстоит мне еще пройти. И к тому же — а таким ли уж нерукотворным был тот каменный причал в Староверской протоке?

…Я провел скверный день и еще более скверную ночь. После долгого перехода по бездорожью отчаянно гудели ноги, и все болело — не забывайте, что я отнюдь не был здоров. От сырости костер, который я порой разводил, горел отвратительно, и к утру я замерз совершенно, тем более, что приходилось пить лишь холодное пиво.

Утром я съел последнюю банку консервов, затушил костер и, скрипя зубами от боли в костях, поковылял дальше. Поселок, по моим расчетам, находился уже почти совсем рядом.

Часа через три лес поредел, но вместо привычных в такие моменты открывающихся передо мной болот я увидел деревянный штакетник, столб с электрическими проводами… Потянуло печным дымком, послышался собачий лай. Добрался!

Что теперь? Поселок, надо полагать, сейчас отрезан от мира. Единственный способ сообщения — самолет. Впрочем, на билет должно хватить. Вопрос в том — куда мне потом идти?

Домой, к Тане? Исключено. Там меня ждут два варианта — дурдом или тюрьма. Впрочем, есть еще городское кладбище.

В Казань, к матери? Она болеет, за ней ухаживают мои сестренки. У отца давно другая семья… Садиться на шею к трем женщинам? Увольте, это не для меня. Кроме того, возможно, меня там тоже поджидают.

За кордон, как я уже прикидывал при Лехе? Ну, во-первых, я сам почти что пойманный вор, во-вторых, как я доберусь отсюда до Москвы, черт побери? И что я там буду искать, и кого? У меня ведь даже документов никаких нет. И потом — если смотреть правде в глаза — никто меня за бугром не ждет…

Я миновал пустую грязную улицу и направился к невысокому кирпичному зданию с покосившимися буквами «Аэропорт».

Настоящий Сургут встретил меня ясной, солнечной погодой. С «аннушки» вместе со мной сошли несколько человек живописного вида — заготовителей, охотников… Одному из них спасибо — купил мне билет по своему паспорту… Поэтому и мой, тоже довольно живописный, костюм — потерявший цвет пиджак и брюки, заправленные в болотные сапоги — никого здесь не удивлял. С телогрейкой же и с подшлемником я расстался, когда выходил из леса.

…Она открыла мне дверь и некоторое время смотрела на меня с удивлением. Когда узнала, то поразилась еще больше:

— Андрей?

— Я. Здравствуй, Наташа.

— Здравствуй. Ой, тебя не узнать… Бороду отпустил…

— Да, пришлось… Можно пройти?

Студентка-отличница впустила меня в знакомую квартиру; я вошел в прихожую и некоторое время боролся с искушением плюхнуться прямо на придверной коврик и заснуть на десяток часов.

— Ты одна?

— Д-да…

— А брат твой?

— Он будет только завтра…

— Так, Наташ… У меня к тебе большая просьба. Очень большая и даже не одна, а…

— Ну, говори.

— Мне бы побриться. И потом — у твоего брата есть какие-нибудь старые ботинки и куртка, которые я мог бы взять у тебя безвозмездно?

Наташа, конечно, была просто молодец. Соскоблив щетину, я вышел из ванной, а она уже нашла вполне приличные кроссовки и брезентовую штормовку.

— Примерь… — На ее лице уже читалось: «Я, конечно, рада тебя видеть, но лучше бы ты не приходил».

Я переоделся и начал благодарить.

— Ты что, уходишь? — по части женской чуткости она ничуть не уступала Таньке.

— Ухожу, — ответил я. — Волка ноги кормят. — Я взялся за ручку двери и встретился с встревоженными глазами Наташи.

Да, она была мировой девчонкой. Не знаю, что бы я делал, если бы на моих кривых дорогах не повстречались такие, как она. Как Алексей Теплов, как Саша Иванов… Смогу ли я вытащить его из тюряги?.. Черт возьми, я ведь даже «спасибо» и то не смогу ему сказать, потому что по милости каких-то мерзавцев вынужден скитаться неизвестно где…

Но тут меня словно что-то ударило. Я вдруг понял, что мне просто необходимо вернуться домой, убьют меня там или нет. И как можно скорее. И сразу же поднять такой шум, чтобы чертям тошно стало — иначе где гарантия, что над домом, где живет Таня, не взорвется прилетевшее с юга ядерное устройство?.. А для того, чтобы вернуться и успеть все рассказать, у меня есть только один способ. Что ж, будем надеяться, что на этот раз мне поверят, несмотря на мою репутацию.

И я спросил:

— Где здесь ближний переговорный пункт?

Наташа сухо объяснила. Я попрощался с ней и вышел на улицу.

…Номер был долго занят. Я терял терпение, сквозь зубы ругался, но минут через двадцать трубку наконец взяли.

— Алло? — услышал я.

— Здравствуй. Это Андрей.

— Андрей? — в голосе моей собеседницы угадывались все чувства, кроме доброжелательных. — Зачем ты звонишь?

— Валя, погоди, не клади трубку. Отца позови, пожалуйста.

На том конце провода повисло молчание, но вскоре я услышал знакомый баритон:

— Я слушаю.

— Иван Сергеевич, это Андрей Маскаев. — Я старался говорить ровно и отчетливо, но голос помимо моей воли срывался, и я даже несколько раз заикнулся. — Я нахожусь в центральном переговорном пункте Сургута. Я не могу к вам приехать, но мне необходимо как можно быстрее встретиться с вами. Я хочу сделать важное сообщение и только лично вам, потому что никому больше не могу доверять…

Я закрыл дверь кабинки и сел на один из секционных стульев рядом. Все-таки Лоскутов, впервые в жизни, кажется, мне поверил. Теперь остается только сидеть здесь и ждать, пока за мной не приедут его местные коллеги. А там — будь что будет. Главное, — думал я, погружаясь в сон, — у меня появился шанс вернуться. Вернуться домой.