Ошибки вызывают досаду, и я досадовал на торопливость при выборе места для дальнейшей службы после окончания учебы в пехотной школе. В порядке успеваемости мне третьим по списку дали право выбора округа, и я, не вникая в подробности, избрал часть в родном Петроградском военном округе и, к великому разочарованию, угодил в Башкирскую пограничную дивизию. В лесах, значит, буду, на болотах и не увижу больше столь дорогих сердцу уличных праздников, которыми жизнь только дразнила, не будет строевых смотров, парадов, не будет локтевой связи с товарищами, веселых вечеров, некуда пойти в выходной день. Впрочем, как я потом убедился, этих выходных дней тоже не будет, как и выходных ночей. Но надо же самому выбрать такое!

Предшественника не застал. Перевели его или уволили. Численность армии тогда до 590 тысяч сократили, и потому командиров без основательной военной подготовки, которым к тому же за тридцать, увольняли в запас и заменяли нами, молодыми. Правда, не так уж молоды и мы были, лет по двадцать — двадцать три, лишь на год-два моложе красноармейцев, большинство из которых прослужило в армии многие годы. Но и не старые тоже. Вспоминается, что в нашем пограничном отряде только один из командного состава, ветфельдшер, был старше тридцати лет. Страна была молодая, и молодые ею руководили, и молодые ее оберегали.

Казарменного фонда и квартир, конечно, не было. Мне показали крестьянский домик, в котором мой предшественник жил, и рекомендовали:

— Хорошо в нем. До кордона недалеко бегать, с километр от силы, и пикет как бы по пути, в том лесу. Тепло у хозяйки, корова у нее, куры и поварить жуть как умеет. Сама одинокая, в соку еще, но себя блюдет. С местными мужиками, хоть и вдовый человек, не балуется, а с квартирантами что? Под одной крышей, поди узнай!

Зашел в дом. Все верно — в комнате просторно, светло, хозяйка приветливая, пухлая и игривая, но я ее испугался. Может, она и в соку, но по годам ровесница моей мамы, если не старше. И я сбежал, поселился на кордоне вместе с красноармейцами.

Так в феврале 1923 года началась моя служба в пограничной охране страны.

Красноармейцы встретили неприветливо и хмуро. Не как в пехотной школе, где курсанты встречают командиров строевой стойкой, сколько бы раз в день они ни приходили, а прямых начальников, от командира роты или отдельно расположенного взвода, дежурный встречает докладом.

Кто-то поднялся, без знаков различия, хотя в армии они уже были введены, представился:

— Помощник командира взвода, а вы кем будете?

— Я новый командир вашего взвода.

— Очень приятно. Из канцелярии уже позвонили. Располагайтесь…

— Доложить по-уставному не желаете?

— А что тут докладывать? Раз у ротного были, должны сами все знать, да еще и спят которые…

Осмотрелся. «Казарма» — одна длинная и узкая комната, в прошлом служебное помещение таможенного кордона «между Великим княжеством Финляндским и метрополией». Нары вдоль стены, пирамида для винтовок, полка для котелков и кружек над плитой и одна табуретка. Словом, не богато.

Накурено, пол в окурках, воздух тяжкий. Внешний вид красноармейцев подчеркнуто лихой — воротнички расстегнуты, у многих шинель на одной пуговице, обувь грязная, неисправная, многие без обмоток. Осматривая оружие, котелки и кружки, улавливаю слова как бы никому не адресованные, но предназначенные для моего слуха:

— Эх, братцы, за что воевали? За что мешками кровь проливали?

Понимаю, к порядку бы призвать надо, знаю и другое — не время, еще не время. Красноармейцы служили долго, многие с восемнадцатого года, устали от службы, ждали увольнения, недоверчиво, если не враждебно, относились к вводимым в армии строгим уставным порядкам, вытесняющим былую вольницу.

Я пришел к ним как носитель этих новых уставных порядков, отсюда и встреча «по одежке…»

Постепенно развернулась беседа, что-то вроде уставной разведки — кто ты и какая тебе цена:

— В Питере, говорят, уже и козырянье ввели, как при царе. Верно или брешут?

— Не слыхал такого. Взаимные приветствия при встрече обязательны.

— Взаимные, говорите. Наверное, только так говорят, а требуют, чтобы бойцы честь отдавали?

— И этого не слыхал, но требуется, чтобы при появлении старших младшие вставали. И здесь это обязательно…

— А как это понимать, кто старше? Кто годами старше или кто больше годов служит?

В голосе улавливается любопытство — на какой ответ осмелится командир?

— Ни тот ни другой. Старшинство в армии определяется по занимаемой должности. Кто выше по должности — тот и старший.

— Я боец и, значит, должон каждого сопляка приветствовать, хотя тот и пороху не нюхал, но в начальники, сучий сын, вылез, а я с восемнадцатого воюю. Но раз я боец, значит, и младший всех. Я всех приветствовать должон, а меня никто?..

— Все вас обязаны приветствовать, как и вы всех военнослужащих. Ведь сказано ясно — приветствуют друг друга поднятием руки к головному убору.

— А если пустая голова?

— Таких в армии не держат.

— А вы, товарищ командир, пороху нюхали?

— Пороху? Это ж просто! Выстрели и понюхай запах гильзы или патронника. Или не приходилось?

Беседа не удалась, превратилась в нежелательную пикировку, но, к счастью, заглохла, и я углубился в изучение полученных от ротного письменных инструкций. Следя за красноармейцами, заметил, что при мне в помещении никто не закурил, и я, вынув папиросу, вышел на крыльцо. Настойчиво преследовал вопрос, с чего же тут начинать. Понимал, не с окрика и жесткой требовательности. А с чего же? Ответ подсказал приглушенный солдатский разговор:

— Не стал тут курить, вышел.

— Придется и нам тут при нем выходить.

— Ненадолго это, новая метла всегда чисто метет, а там обкатаем.

— Посмотрим, что он вечером сделает. Может, на границу пойдет?

— Пойдет он, как же! А тот много ходил?

— Посмотрим. Ежели что — в темноте разыграем.

Разыграете? Ну уж нет! Я сюда надолго приехал, и вы мне верное начало работы подсказали — с границы начинать, все с границы!

По телефону доложил ротному о принятии взвода, договорился со старшиной о доставке продуктов на завтра, а остальное время, до наступления темноты, изучал приказы и наставления, приглядывался к красноармейцам. Не курят в помещении — и я с чувством упоения отметил эту первую победу, пусть и малую, но победу, и при этом без потерь.

Часов в десять вечера собрался на границу.

— Вы на квартиру, товарищ командир?

— Нет, тут моя квартира. Правый фланг посмотрю, наряд проверю.

— В сопровождающие кого берете, для охраны как бы?

— Вы что, по одному ходить боитесь и вас всегда охрана сопровождает?

— Мы что, мы — бойцы. Нам так положено, а вы…

— Список ночного наряда на вторую смену на столе. Вовремя направляйте. Если позвонят, доложите, что я на правом фланге и вернусь к утру.

Дозорная тропа проложена над береговым обрывом небольшой речки, одной из таких, о которых говорилось в служебном приказе:

Впоследствии понятие «государственная граница» обозначалось более точно и верно, но это первое ее определение навсегда осело в памяти. Возможно, вследствие его изумительной наивности и незрелости. Впрочем, эту незрелость я начал понимать намного позже.

Граница, тянувшаяся по извилистой реке, была совсем рядом — где в нескольких шагах, где в полусотне метров от тропы, по которой я шел, и, к моей великой радости, от одного конца обхода в другой почти строевым шагом передвигались выставленные с вечера часовые.

Новичку граница представляется по-разному, в зависимости от его психологического настроя, но всем, наверное, — загадочной и таинственной. И у всех, видимо, общая гордость: вот тут я стою, на самом переднем крае, я первый страж моей страны!

Я стоял и любовался бравым видом и твердым шагом моих часовых. Смело идут, всем видом предупреждая — смотри не лезь! Да, что и говорить. Мы не ночные сторожа, отпугивающие злодеев дробью трещотки.

Боже, как близко от границы я стоял и как далек был от знания приемов и методов ее охраны!

Пикета сразу не нашел. Его землянку затопило, и люди уже неделю назад перешли в старую ригу на самом краю правого фланга. Темно в ней, конечно, и хотя красноармейцы устроили что-то вроде очага и вокруг него сколотили нары, — размещение было немыслимое.

— Кому докладывали о таком расположении?

— Кому тут докладывать? Командира взвода уж неделю как нету, а новый когда еще приедет и что за гусь будет!

— Я новый командир вашего взвода, тот самый гусь…

— Извините, это мы так, к слову…

— Ничего, соберите вещи и направляйтесь на кордон.

— А пост как, пикет?

— Найдем решение, идите.

Я продолжил обход, но вскоре был остановлен сотрудником пограничного особпункта, который бесшумно, по-рысьи подошел ко мне сзади.

— Новый командир взвода, никак? Сказывали, охрану проверяете?

— Позвольте, с кем я…

— Пропуск? Пожалуйста. Должен сказать, ходите вы смело, шумно…

— А чего бояться на своей земле?

— Что верно, то верно. Вы никого не боитесь, и вас никто не боится, потому что смело ходите, шумно. Но мне пора, — и он тихо, как привидение, исчез в кустарниках.

Не скажу, что сразу, тут же, после этих слов, во мне пограничник родился, но они меня преследовали, не давали покоя и смущали: «Смело ходите, шумно… Вы — никого, но и вас никто». И как ловко в кустарнике скрылся. Шмыгнул, и нету его…

Дежурный, он же часовой по охране кордона, доложил:

— Никто вас не спрашивал, тревоги не слыхать было. Только где-то на левом фланге раздался выстрел. Соседи, должно, в Александровском. Спать, извините, в квартиру пойдете?

— Моя квартира здесь.

— Тогда «расход» вам в котелке, на плите стоит, а хлеб на подоконнике. Спать у той стены ложитесь. Мы там маленько место оставили, и лягать только с одного боку будут.

— Хорошо. Вечернюю смену и меня разбудите к десяти часам.

Удовлетворенно отметил — на полу окурков и спичек нет. Наверное, и раньше не было, только меня на рога взять хотели — может, сдамся? Знал я этот прием. Давно ли сам из таких?

Черное море, в моем представлении теплое, тихое и ласковое, в эти октябрьские дни 1925 года показывало характер. Сильный напористый ветер из-за гор обрушивался на город, крутил в порту океанские суда, валил телефонные и телеграфные столбы, сбрасывал наземь крыши домов. Меня, редкого в такие дни пешехода, кидало из стороны в сторону или внезапным порывом гнало совсем в ненужном направлении. Ничего себе теплое и ласковое Черное море!

Черноморского пограничного отряда не было, и морское побережье тогда охранялось наблюдателями множества малочисленных и маломощных пограничных застав, по существу пикетов, подчиненных четырем отдельным комендатурам. Был еще катерок, автономная единица с бензиновым двигателем и грозным названием — «Истребитель».

На одну из таких застав в глухой бухте Дюрсо угодил и я. Что какое-то время мне снова придется служить в глухих местах, я знал, но что существуют на земле и такие заброшенные уголки, не мог себе представить. В глубокой бухте — единственное сооружение из местного камня, в нем совмещенная кухня-столовая, спальня для десятка пограничников и с тыловой стороны «квартира» начальника — одна комната в шесть-семь квадратных метров на все потребности жизни. Впереди — море, по сторонам и сзади — горы, непроходимый лес, с душераздирающим воем шакалов по ночам. За тем лесом — виноградники, и в семи километрах — совхоз Абрау-Дюрсо, широко известный своими превосходными шампанскими винами. Там же баня, хлебопекарня, парикмахерская.

Настроение было подавленное. Оказывается, необычайно трудно в зрелые уже годы начинать жизнь сначала. Прожитое — столь дорогое и теперь, издали, такое милое — ежеминутно давало о себе знать, а новые привязанности еще не сложились. Но было и другое: новые условия требовали и нового опыта. Знания и навыки, с таким трудом приобретенные под Ленинградом, здесь никакой ценности не имели. Тут всюду своя специфика с примесью неподготовленности и застоя. Во-первых, отсутствие каких бы то ни было технических средств. Застава не имела даже бинокля, и эта невооруженность притупила стремление к активному поиску, пограничная служба практически превращалась в разновидность караульной службы.

Мое непонимание новых условий доходило до курьеза. В папке многочисленных служебных бумаг мне попалась выписка из приказа начальника управления пограничной охраны края, в котором все начальники застав обязывались к какому-то давно минувшему сроку научиться пользоваться применяемыми на флоте семафорной азбукой и флажками. Тут же и я взялся за это дело, но едва усвоил один сигнал «Не понял, повторите», как на другое утро дежурный по заставе прибежал с двумя флажками:

— Вас, товарищ начальник, командующий вызывает.

Прибежали мы и встали рядом — я и красноармеец с флажками, и он просигналил катеру, который в километре от берега покачивался на легкой волне.

— Начальник заставы у семафора, — доложил дежурный.

В ответ на катере взмахнули флажками, и дежурный пояснил: «Велено вам флажки взять, так что — пожалуйста».

Флажки я взял, и на все сигналы с катера отвечал единственным сигналом, который усвоил: «Не понял, повторите». Это продолжалось довольно долго. Потом катер стал удаляться, и уже другими флажками что-то просигналил. Дежурный объяснил мне: «Вас благодарят за прекрасное усвоение семафорной азбуки».

Как-то при встрече командир катера, он же рулевой, рассказал, что ему было приказано передать еще пару сильных служебных слов, но он не знал сигналов такого содержания.

— Может, передать устно? — спрашивает.

— Благодарствую. Догадываюсь.

В начале 1926 года был сформирован 32-й Черноморский пограничный отряд, и служба по охране границы стала более зрелой, активной и поисковой. В это время и меня перевели на другую заставу, которая именовалась еще и портом, хотя никаких портовых сооружений там не было. Корабли ближневосточной линии — «Пестель», «Ильич» и «Ленин», плоскодонная «Феодосия» — в тихую воду раз в неделю заходили в бухту, останавливались в полукилометре от берега.

Порт без начальника немыслим, как и начальник без подчиненных, и потому был начальник несуществующего порта и при нем один матрос.

Независимо от начальника порта существовало «Морагентство» с большим штатом и при нем уполномоченный таможенного надзора. Для доставки с кораблей на берег редких пассажиров-курортников и нескольких ящиков магазину «Главспирт» «Морагентство» содержало большой баркас с командой — четыре гребца, рулевой и, разумеется, старший матрос.

На вопрос, не велик ли штат для такого грузооборота, последовал ответ:

— Ну что вы! Штат с расчетом на рост дан, на рост страны, ее морских перевозок. Тут еще такое будет…

Конечно, мы надеялись на рост и верили в него. До довоенного, 1913 года, уровня производства не так уж много оставалось, еще несколько усилий, а там мы пошагаем размашисто и широко. Так верило и этим жило большинство народа, но далеко не все в разоренной войнами стране…

Командование информировало, наставляло и требовало: «Примерно одна треть контрабандных товаров проникает в страну через черноморские порты и бухты. Выявляйте пути проникновения и закройте лазейки». Руководство нервничало, и иногда проскальзывало обидное раздражение: «Доложите, чего в вас не хватает — желания или сил?» Задача была не из легких, но перелом назревал, что, кроме наших усилий, объяснялось налаживанием производства товаров широкого потребления: парфюмерии, косметики, шелковых тканей и прочих необходимых вещей.

Предупреждали: в числе бездомных бродяг, неторопливо идущих весной обочинами дорог на север, в Новороссийск, а осенью обратно, в теплый город Батуми, скрываются и уголовщина, и остатки разгромленных бандитских шаек, «зеленых». Встречались и такие, но в основном эти люди жили надеждами на лучшее, мечтали о постоянной работе, оседлой и благоустроенной жизни.

Бандитизм, еще распространенный на Кубани и в горных отрогах, иногда проникал и на побережье. Однажды взволнованный женский голос сообщил по телефону: «Приезжайте срочно. На тракте в километре от села, — и она это село назвала, — разгромлен автобус, лежит в кювете, и труп мужчины около него…» На этом разговор прервался.

Расстояние было порядочное, более двадцати километров, и пока седлали коней, я запросил оперативного дежурного:

— Кто вам сообщил, фамилия?

— Себя не назвала…

Разгромлен был рейсовый автобус, забраны ценная почта и личные вещи пассажиров, убит инкассатор. Бандиты, четыре человека, как выяснилось, на крутом подъеме остановили автобус и, после грабежа опрокинув его в кювет, скрылись в горах.

Заход в бухту кораблей восточной линии до Батуми в летнее время превращался в затейливый праздник, в котором все: местная молодежь и люди среднего возраста, отъезжающие и встречающие, а также редкие в те годы курортники — показывали все, на что были горазды. Кто играл на гитаре, кто ударялся вприсядку, кто декламировал, а молодые, лет под двадцать, одинокие курортные дамы «из лучших дворянских семей», волею судьбы супруги вечно занятых в городах добывающих капитал нэпманов, обещающе, заманчиво улыбались.

По долгу службы я встречал мужей этих дам, отяжелевших от прожитых лет и жирной пищи, не мужей, а скорее отцов, что ли, или дедов этих молодых женщин и, признаюсь, не берусь судить, где тут приспособленчество, где распутство. В те годы не знал и теперь судить не решаюсь.

Гвоздем программы, интерес к которой не ослабевал, были рассказы бывалого моряка, рулевого из команды баркаса. Может, он в чем-то и привирал, но слушателям хотелось верить, что все именно так и было, точно по рассказу и никак иначе.

И как не верить человеку, который юнгой служил в торговом флоте, зрелым моряком в годы первой мировой войны дрался с турками и с немецкими кораблями «Бремен» и «Бреслау», искренне верил в адмирала Колчака, когда тот был еще на Черном море, затем разочаровался в нем и потопил свое судно под Новороссийском, чтобы немцам не досталось; наконец, бился в Таманской армии Ковтюха, а когда бить стало некого, изо всех сил, с риском для жизни, в необычайно сложных условиях сколачивал новый торговый флот советского Черноморья.

— Теперь что? Ходят корабли, и еще сколько их будет! А что было после ухода Врангеля? Ничего не было, ничего! Обломки, мелюзгу со дна моря поднимали и на них плавали, но разве моряк так может? Шли слухи, что наши корабли под чужим флагом стоят, ремонтируются, команду нанимают…

— Откуда вы об этом узнали?

— Сорока на хвосту принесла. Все она, сорока… Собрались мы, моряки, все обсудили и старшего к начальству направили. К тому, который в кораблях пуще хлеба нуждается. Наш старший тому начальнику докладывает, что имеем мы такую охоту добрый наш корабль из иностранной неволи высвободить и в Одессу пригнать. Тот, конечно, отказывает. Но узнав, что корабли в нейтральных водах, не устоял против искушения.

Уходили группами по два-три человека и не в один день. Шли порознь, каждый своей дорогой, но курс держали один. В намеченном пункте постепенно собрались и там вроде бы случайно познакомились. Заграничные господа нам препятствий не чинили, и к чему бы? Раз мы у белых служили, в «зеленых» тоже с большевиками дрались, значит, свои мы, проверенные, и им нужны, потому что и своих смутьянов развелось у них предостаточно. И нужны мы им еще и как самая безотказная и дешевая рабочая сила…

Слушал рулевого из команды баркаса, вспоминал рассказы кронштадтцев, возвращенцев из Финляндии, которые тоже могли бы сказать: «Мы были им нужны как самая дешевая и безотказная рабочая сила». И думал: все-таки победили мы, на радость себе и угнетенным мира. И буржуазные страны начали признавать нас, но от нормальных государственных с нами отношений уклонялись, не хватало им даже купеческой добропорядочности в торговых сделках. Военные корабли Черноморского флота, угнанные врангелевцами, ржавели на приколе в портах Франции, а Чехословакия периода Масарика и Бенеша приняла заказ на изготовление и поставку нам нескольких сотен тысяч кос, простейших крестьянских, но когда эти косы, оплаченные золотом, поступили, они оказались негодными, изготовленными из мягкого металла, вроде жести для консервных банок. К тому же упаковочные шнуры были с «начинкой» — сильнейшей детонирующей взрывчаткой…

Моряк закурил, и повествование продолжалось:

— Трудное это дело. Бывало, припасы кончались, а делец, за бесценок захвативший корабль, с ремонтом тянул и выйти в море не торопился. Другие бы на нашем месте с голода или со скуки подохли, но мы, моряки, — народ дела. Помаленьку своих людей на корабль устраивали, по специальности самых нужных и знающих, а те, конечно, опять же наших, чтобы к выходу в море в команде была хотя бы половина наших людей, особенно из тех русских моряков, которые на нем раньше плавали, по глупости пригнали его в чужой порт и только на чужбине поумнели. И настал день, когда мы вышли в море и повернули корабль на Одессу.

— Как это удалось?

— Совсем просто. Шкуры, что на корабле оказались, были поодиночке заманены в трюм, к рулевому и вахтенному своих приставили, офицерские каюты взяли под охрану, чтобы зря из кают не высовывались, сигнализацию и телефонную связь с капитанской каютой малость попортили. После этого два или три человека с гаечными ключами в руках зашли в каюту капитана для переговоров. Тот набросился:

— Что вам угодно, господа матросы? Почему ко мне без вызова? — и за сигнальный шнур хватается.

— Нам, господин капитан, угодно, чтобы вы помористей взяли, наш курс прямо на Одессу.

Капитаны разные бывают. Этот был из толковых, догадливых и трусливых.

— Значит, вам, господа, курс на Одессу? Сделаю, сейчас дам команду, — и руку к телефону протягивает.

— Не трудитесь, господин капитан. Курс верный взят — на Одессу.

— Понимаю, господа. На палубу мне можно выйти?

— Неразумно, господин капитан. Штормует, как бы не смыло…

Непонятливые тоже попадались, и приходилось им гаечный ключ с малого расстояния показывать.

— Сколько же вы кораблей вернули?

— Немало, но разве только я и наша группа? Сколько раз в газетах писали, как забунтовавшие команды сами возвращали корабли в разные порты. Не читали, что ли? Разно это делалось. Одни гнали суда из заграницы, другие поднимали их со дна моря, ремонтировали, латали, так из ничего вроде бы возродился наш Черноморский торговый флот. Мал хотя еще, но флот!

Корабли появлялись, но недоставало обученных судоводителей. Одни — в заграничных портах, у других — года вышли, а кое-кому кораблей и доверять нельзя. Николаевское мореходное училище уже в советские годы отказывалось обучать морскому делу людей из народа: «Российское судоводительство всегда дворянским делом было, его привилегией, и кухаркиным сыновьям недоступно. Обучать таких не обучали и обучать не будем».

Из училища наиболее ярых врагов новой власти удалили. А заслуги обновленного Николаевского училища по подготовке мореходов не нуждаются в доказательствах…

Своего рода достопримечательностью и предметом общего внимания заставы была свора крупных полудиких собак, ежедневно совершавшая переходы по побережью Черного моря с одной заставы на другую, с остановкой на каждой из них. И так от самого Новороссийска до Сухуми и обратно. Собаками любовались все пограничники, но они признавали только одного, с собачьей позиции самого главного, — повара заставы.

В пути они вели достойно, курортников на пляже тоже не тревожили. Но за пределами пляжа задерживали любого непограничника, окружали его и надежно охраняли до прихода пограничников, сколько бы часов это ни требовало. Такова была их инстинктивная плата за корм на заставах. Их преданность людям в пограничной форме дорого обошлась многим контрабандистам.

Значительным видом экспортной контрабанды вдруг стали в ту пору наши банкноты, червонцы любого достоинства. Вначале я не понимал целей такой контрабанды, как не понимал и того вреда, который этот контрабандный промысел мог нам причинить. Даже гордился — признали наш рубль, устойчивый, не в пример обесцененным денежным знакам большинства капиталистических стран.

На одном из совещаний начальник отряда Нодев, в дальнейшем Полномочный представитель ОГПУ по Уралу, пояснил:

— Устойчивый червонец, поскольку его обратный ввоз в страну не ограничивается, на Западе служит средством торгового обращения, в известных размерах является способом накопления, он совершенно незаменим на «черном рынке», где почти даром продаются бесценные сокровища, похищенные в бурные дни России.

Впрочем, через несколько лет, когда были введены ограничения на ввоз червонцев в нашу страну, они из экспортных видов контрабанды превратились в импортную контрабанду.

Через разъездных агентов, обеспеченных командировочными документами различных советских и хозяйственных организаций, контрабандисты-оптовики вывозили из армянских хуторов на свои базы у портовых городов ценнейший и очень дорогой сорт табака — номер пятидесятый.

Постепенно и не без труда входил я в круг своих обязанностей в этих новых условиях. Изучил наконец и семафорную азбуку, начал различать типы кораблей по их еле уловимым на горизонте силуэтам, научился терпеливо следить за небольшими турецкими шхунами со спущенными парусами вдали от берега, ожидающими то ли наступления темноты, чтобы кого-то высадить в намеченном месте, подбросить контрабандные товары, то ли просто ждущими попутного ветра.

Лето было теплое, жаркое даже, море тихое и ясное, и меня не волновала мысль, что за таким затишьем последуют туманы, грозы. Так было, пока ночная телефонограмма не оповестила о смерти Феликса Эдмундовича Дзержинского после его бурного столкновения с троцкистами на Пленуме ЦК партии.

Третья смерть за время моей службы на заставах. Первая, угнетающая, тяжелая, — это кончина Владимира Ильича Ленина, вождя, учителя и друга, которого и мы, рядовые члены партии, просто Ильичем называли. Тяжелая была утрата, но в этой смерти было не только горе. Призыв в ней был, сильный и обязывающий. За Лениным — Михаил Васильевич Фрунзе, и вот сейчас, спустя полгода, — Феликс Эдмундович. Много смертей, и какими молодыми они уходили от нас: Ильичу пятьдесят четыре, Фрунзе сорок, Феликсу Эдмундовичу сорок девять.

Провели на заставе траурный митинг. О Феликсе Эдмундовиче знали много.

Верный ученик и соратник Ленина.

Организатор, умный и расчетливый руководитель ВЧК и пограничных войск, рыцарь революции, «без страха и упрека».

Организатор борьбы за восстановление транспорта и промышленного производства в стране.

Человек, осмелившийся взять на себя такую задачу, как устройство и школьное обучение более пяти миллионов беспризорников, подготовку из них строителей нового общества.

Непримиримый враг любого вида распущенности, разгильдяйства и обмана. Некоторые его требования и в наши дни звучат современно: сокращение отчетности, штатов, прекращение требований дотаций, субсидий и высоких цен на свою продукцию.

Да, знали много о Дзержинском, но попробуй расскажи, если ты так расстроен этой тяжелой вестью! Я, помню, выступил плохо, и другие едва ли лучше. И что тут скажешь? Больно…

После восьми суток в удобном полупустом купейном вагоне, после паромной переправы через Шилку и трехсоткилометрового колесного пути по старинному «каторжному тракту» показалось место моего назначения — Нерчинский завод. Завод по названию, а в натуре две сотни деревянных домов, два каменных, два магазина и больница у подножия высокой, отлогой и голой сопки с крестом на макушке. После еще два десятка километров до реки Аргунь, за которой огромный и таинственный Китай.

О Китае слушатели Высшей пограничной школы, серьезного учебного заведения в ту далекую пору, знали немало. По учебникам изучали, на занятиях, и особенно много узнали из выступления Полномочного представителя ОГПУ по Сибири И. П. Павлуновского.

— Китай — в тяжелом процессе национального и государственного становления, и в обозреваемый период от него можно ожидать чего угодно, кроме дружбы… Ближе всего территориально к нам, — говорил Павлуновский, — владения Чжан Цзо-лина, владыки огромных «трех восточных организаций» с центром в Харбине. Это японский ставленник со своими войсками, администрацией, финансами. И свирепым антисоветизмом. Дальше, в глубь Китая, столь же свирепый феодал У Бейфу, ведущий бои с подразделениями молодой Китайской национальной армии Фен Юй-сяня, создаваемой либеральным буржуазно-демократическим лидером национального Китая Сун Ят-сеном… Фен Юй-сянь ищет контактов с нами. У него наши военные советники, он оказал помощь нашим чекистам в обезвреживании и доставке в СССР одной из самых мрачных и подлых фигур белого движения в Сибири атамана Б. В. Анненкова.

Внутренняя борьба, большие или малые сражения, — продолжал Павлуновский, — это в конечном счете дело самих китайцев, но вы, пограничники, учитывайте наличие в Китае сотен тысяч беженцев из России, довольно сильную буржуазную прослойку из администрации Восточно-Китайской железной дороги, а также остатки разгромленных, но не уничтоженных войск Семенова, Унгерна, Калмыкова, братьев Меркуловых. Многие тысячи из них служат в войсках китайских милитаристов, тысячи утаились вблизи наших границ, совершают набеги на нашу территорию, убивают и грабят…

Все это на берегу Аргуни вспоминалось в ожидании местного казака, владельца бата, быстрой и коварной лодки-стрелы, выдолбленной из бревна, за сходную цену обещавшего «одним махом» доставить меня до места, что в полутораста километрах ниже по течению. Многое вспоминалось. Позади столько дорогого, впереди неизвестность — что ждет в этом неведомом крае?

Лодочник задержался, явился уже под вечер и ошарашил сообщением:

— Однако поздно, паря. Я так думаю — отдохнем тут малость, а ранним утром поедем, еще до первого чая, и одним махом до конца. Или ты как, паря?

— Ну что ж, вам виднее.

— Ночевать где? В хату пойдешь или как?

— А как еще можно?

— Можно в хате, но бывают которые в бату ночуют или в бане на берегу. Тараканы их пугают. А ты как — ничего?

— Лучше без тараканов.

— Не уважаешь, значит. А тараканы — животные безвредные. Пайка не требуют и на людей не бросаются, в людские дела не вмешиваются…

— Они у всех, что ли?

— У всех. Так уж заведено.

— И помногу?

— Не пересчитывал. Но раз на недохватку казаки не жалуются, значит, не ситец или кирпичный чай — в достатке.

Да, как я впоследствии убедился, это была правда, и эта правда поражала. Дома добротные, чистота всюду, блестящие свежекрашеные полы и — обилие тараканов!

Ночь провел в бане на берегу какой-то маленькой, впадающей в Аргунь речки. Выехал рано, в темноте, до первого чая.

Лодочник, по тем моим понятиям, уже в годах был, лет под пятьдесят, замотавшийся и словоохотливый. Но не скажу, чтобы пустомеля, а напротив — с шуточкой серьезные мысли высказывал, значимости которых я в то время еще и не понимал.

— Тут по этим берегам наш четвертый казачий партизанский полк воевал, и по Сретенскому тракту тоже, и еще в тайге…

Казачий полк? Встречались и такие, но белые только. Осторожно уточняю:

— Против кого же эти казаки тут воевали и откуда взялись?

— Разве не слыхал? Мало ты, паря, знаешь! Япошки сюда совались и семеновцы. Вот тех мы и били. И полк тут сколотили, все четыре сотни из казаков аргунских и уровских станиц и поселков. Тут по реке их били, по Сретенскому тракту и еще в тайге. Наш командир Степан Иванович там живет, куда ты едешь. Или тоже не слыхал?

— Не приходилось.

— Его вся Москва знает. Два срока там членом ВЦИКа значился. Добрый был казак, сильный. Коня, бывало, ударом кулака свалит, а ежели кто в чем провинился, так только подойдет и кулак под нос тому повинному сунет — так тут и самый храбрый хоть в огонь, хоть в воду рысью побежит. Вот какой был командир. Уважали его казаки и следили, чтоб не осерчал. А сколько годов его земли обществом обрабатывали, потому как зазорно, чтобы такой герой сам землю пахал или сено косил. Лучший скот ему подбирали, самых породистых скакунов… сильным хозяином стал, самостоятельным. Но нами, партизанами, не брезгует. Если по пути ему, то непременно остановится, в хату зайдет и скажет: «Ну-ко, партизан, скажи, кто тут есть, чтоб в магазин записку насчет четверти спирту написал. Я подпишу…»

— А что он сам?..

— На что ему грамота! Я ж тебе толкую — в полку он командиром был, а не писарем. При нем всегда сильно грамотный писарь состоял, чтобы приказы начальников зачитать. А теперь, думаешь, не побегут, узнав, что записка самим Степаном Ивановичем подписана? Как еще побегут! Тот же заведующий магазином четвертную бутыль бегом поднесет. Строгий он с нами, не балует. Нальет самую малость и тут же прикажет: «В магазин беги! Туда сейчас мои партизаны густо навалят, потому охота им своего полкового командира угостить». И верно все. Прибегают партизаны, своего командира увидать, какое новое слово от него узнать или важную новость и, конечно, не с пустыми руками. Так день или два празднуем, погибших вспоминаем и тех, которые в люди выбились.

В прошедшем годе у него свадьба была, сына женил. Так Степан Иванович всех своих партизан в гости пригласил: приходи, мол, к своему командиру, лишним ртом не будешь… Народу больше сотни набралось. Сидели все и пили, свадьба веселая вышла. Но к вечеру другого дня Степан Иванович на кого-то осерчал, длинную скамейку из-под гостей вырвал и этой скамейкой над головами гостей махал, матерно ругался и кричал: «Ну, гости дорогие, мотайтесь к чертовой матери, кто в окно, а кто в дверь!..»

Тут все, как воробьи, разлетелись и потом долго того повинного искали, на кого Степан Иванович так осерчал, но тот не объявился. Избили бы — такую свадьбу испортил, поганец!

— И что, так до сих пор его землю общество и обрабатывает, или он батраков держит?

— Какие, паря, у нас батраки и на что они? Земли всем хватает, хоть подавись. А Степану Ивановичу все рады подсобить. И другим командирам партизаны тоже подсобляют. Одному только сотенному, Максиму Петровичу, не помогают. Гордый он, от товарищей отворачивается. Мне, говорит, помогать не надо. Невелики мои владения, сам управлюсь. А нам-то что? Пускай в бедности барахтается…

В дальнейшем судьба свела меня с этим Максимом Петровичем, и я об этом писал в повести «Ильинский пост». Многосложным и трудным был его путь, и глубоко его падение. Погиб он нашим врагом, но мне его смерть представляется гибелью между молотом и наковальней, одновременно неминуемо-закономерной и случайной. И того и другого можно было миновать.

Встречался и со Степаном Ивановичем. Он таким и был — обеспеченный и состоятельный хозяин, лихой и полупьяный. Наемного труда не применял, но от соседской помощи не отказывался, а кто бы решился не помочь ему? Бывший командир четвертого партизанского казачьего полка, член ВЦИКа двух созывов, с большими связями в партизанской среде, всюду желанный гость. Пьянки стали системой, и, оставленный без внимания и умной дружеской поддержки, он падал все ниже, пока не исчез где-то ниже горизонта. Причина падения Степана Ивановича — не сама водка. Обеспеченная и беззаботная жизнь отомстила ему за неспособность в советских условиях найти более достойное применение своему авторитету и власти над людьми.

Предложили перейти в Управление пограничной охраны другого округа, на вновь введенную должность с пышным названием, и я согласился.

На трех границах испытал на себе службу начальника заставы, на одной — заместителя коменданта по оперативной части, и на трех — коменданта пограничного участка. И места все отдаленные попадались, надоело и как-то устал. Отдаленность, правда, понятие относительное и зависит от того, до какого меридиана далеко, а до какого близко. Но оторванность от культурного мира была бесспорной, а тут место в столице союзной республики предлагают.

Первые дни радовали, но вскоре наступило разочарование. Оказывается, я привык к круглосуточным волнениям, всякого рода поискам, горам, тайге и болотам, и даже бессонные ночи и ночные телефонные звонки постепенно превратились в неотъемлемую часть моего существования. Был где-то нужен, что-то решал, планировал, требовал, ругал одних, перед другими оправдывался. А тут в моем распоряжении стол, стул и половина шкафа с бумагами. И за этим столом я должен с утра до вечера сидеть, а после небольшого перерыва еще раз за полночь…

Должность новая, обязанности не определены, и даже начальник моего отделения, предельно занятый и очень толковый штабист, не знал, чем бы меня занять:

— Возьмите в своем шкафу подшивки и изучайте указания по вашей части за прошлые годы, а там посмотрим.

Сидел я потом и изучал эти директивы и ежеквартально посылаемые в Главное управление доклады, похожие друг на друга, как серые кошки ночью. Сидел и бумаги перелистывал, с утра лист за листом, с правой стороны на левую, а с обеда в обратном порядке. Так и по вечерам, за полночь. Постепенно начал понимать, что я вообще никому не нужен и за этим столом сижу только потому, что так положено.

Испугался я такого вывода и обратно на границу попросился. Но куда там! И слушать не хотят, чего, мол, человеку надо — и работа непыльная, спокойная, и квартира получше, чем на заставе. Но однажды мне крупно повезло. В какой-то праздник я был дежурным, и тогда ночью, позже обычной ночной работы, зашел начальник управления, в хорошем настроении, веселый, с запахами дамских духов и праздничного веселья. Доклада не принял.

— Кто же в такую праздничную ночь начальство тревожит?

И вдруг — неожиданное:

— На границу поедете. Будем одну новинку изучать, вам это дело и доверяем. Попробуем год-другой, а там видно будет…

Во второй половине 1935 года командно-начальствующему составу Красной Армии были присвоены персональные воинские звания взамен прежних должностных. Такие же воинские звания присваивались и командирскому составу пограничных войск, а также внутренних и конвойных войск, входивших в те годы в состав Народного комиссариата внутренних дел, но всем им — без права ношения армейской формы одежды и присвоенных знаков различия.

Вслед за этим пограничные войска были сняты из планов войскового прикрытия страны и, по сути дела, списаны в вооруженные сторожа. Такое немыслимое положение сохранялось более года и было ликвидировано только в 1937 году. Тогда же пограничные войска вновь были включены в план прикрытия страны, и уроки Великой Отечественной войны подтвердили правильность такого решения.

Летом 1941 года судьба еще раз свела меня с пограничниками. Группу пограничников под командованием старшины тогда использовали как разведчиков. Все задания выполнялись точно, с редким умением и в срок. Все донесения были верные, ошибка вкралась только в последнее устное сообщение умиравшего от раны старшины.

— Пусть подполковник лично проверит. В нашей среде есть предатели, и один из них выстрелил мне в спину…

Я успел проверить. В этом сообщении доблестный старшина допустил неточность, первую, наверное, и последнюю, конечно. Не предатели его убили, а переодетые в красноармейскую форму немцы, проникшие в наши боевые порядки.

Не знаю могилы этого славного старшины-пограничника. Название селения память сохранила — Горчица, вблизи Старой Руссы.

На пограничных заставах бываю, хотя мои годы уже не разгульные. Бывал бы и чаще, но понимаю — слишком много хлопот им причиняю, от дел отрываю при малой отдаче. Заставы посещают шефы, артисты, поэты, репортеры, группы молодежи, несут туда все лучшее, чем располагают, и уезжают радостные и удовлетворенные. В памяти пограничников такие посещения сохраняются долго, годы, а иногда — всю жизнь.

Хорошо и с благодарностью помню выступление Ансамбля песни и пляски Красной Армии много лет тому назад перед пограничниками. Руководил им А. В. Александров, но его имени ансамбль еще не носил. Особенно запомнилась инсценировка «Первая конная». Не забудешь выступления на пограничных заставах в теперь уже далекие довоенные годы трупп Белорусского театра оперы и балета, а как принимали пограничники выступление Ларисы Александровской!

Так не только в прошлом. Только год назад я с доброй завистью следил, как тепло и сердечно пограничники встречали наших карельских поэтов.

Неудача грозит только устремляющимся на пограничные заставы для дегустации героики и героизма. Да, слова, как и платье, изнашиваются, теряют от неумеренного употребления «товарный вид» и, главное, — смысловое, духовное содержание. В напряженной и деловой пограничной среде отношение к слову бережливое. Там еще в обращении такие все более вытесняемые из речевого оборота слова, как смелость, упорство, мужество, самоотверженность, и даже совсем просто говорят: «Трудно было, до чего же трудно!» Все это им знакомо, на себе испытано, и поэтому о героизме не говорят — оберегают великое слово от изношенности.

Цели моих поездок по заставам скромные, и их результаты, возможно, нужны только для меня одного. Я на границе прошлое ищу, его плоды, которые из давно посаженных семян выросли, и хочу уяснить причины бесследного исчезновения других, некогда так много обещавших. Где удобно и где найду время, выступаю и о прошлом рассказываю. Не в целях поучения — для ознакомления.

Невольно отмечаю детали быта. Привычка, что ли? Как расположены кровати, не прерывают ли уходящие в ночной наряд или возвращающиеся из наряда сон отдыхающих, не тревожат ли их ночные телефонные звонки, где именно пограничник проводит свободное время, читает или пишет, удобен ли доступ к «собственным вещам», где и как проводит свой выходной день? Отмечаю и взвешиваю, но понимаю мою роль — я экскурсант, гость, к тому же — далекий…

Подъезжаешь к заставе, и невольно старое вспоминается — забайкальские пограничные заставы, огражденные высоким и плотным частоколом, стены, до уровня окон укрепленные от пуль, решетки против гранат на окнах жилых помещений, потайные выходы в окопы, выкопанные вдоль ограды, и, помнится, феноменальная, доведенная до автоматизма боевая готовность личного состава, когда по команде «к бою» спящие пограничники, только всунув ноги в сапоги и накинув на плечи шинель или полушубок, с оружием и боеприпасами за одну минуту занимали свои места в окопах. Одевались уже там, в окопе. По другой команде «В ружье, по коням» последний пограничник, полностью вооруженный и одетый, на оседланном коне выезжал из ворот за четыре минуты.

В наши дни не на всех границах требуется столь высокая боевая готовность, хотя, положим, она нигде не мешает. По своей природе пограничники первыми встречают недругов и последними, когда оно больше не потребуется, отложат оружие. Значит, готовность нужна!

Многое изменилось на заставах, но главные усилия, намеченные еще в те далекие годы, когда не было не только нынешних пограничников, но и их отцов, — сохранились. Как и в прошлом, но на более высоком уровне, в органическом единстве решаются столь знакомые три задачи: надежная охрана границы, совершенствование приемов и методов ее охраны; подготовка профессионально обученного, политически зрелого воина, способного решать боевые задачи одиночного бойца и действительно желающего бороться с врагами родной земли и нашей общественной системы и, что далеко не последнее, — подготовка гражданина великой страны и новой социалистической формации.

Решение этих задач в наши дни и проще, и сложнее. Проще потому, что призванная в пограничные войска молодежь многому обучена в школах, кружках, пионерских отрядах, в комсомоле, а сложнее по той причине, что — скрывать тут нечего — физическое развитие нынешней молодежи нередко опережает ее духовное созревание.

Соседние государства неоднородны, и отношение к нам различное. Но бывает и так, что события дня в пограничной полосе перешагивают за установившиеся отношения, неожиданно вспыхивают непредвиденные осложнения, неимоверно нарастает служебная нагрузка, и после таких дней командиры-пограничники говорят: «Трудно было, очень тяжело. Но люди выдержали, а такие-то — и называют фамилии нескольких — проявили настоящее мужество…»

Может быть, настоящее мужество было проявлено еще раньше, в тот миг, когда офицер, начальник заставы, положим, по отрывочным, далеко не полным тревожным сообщениям, не имея времени для согласования действий со своими начальниками, самостоятельно принял решение, реализовал его и этим принял на себя всю полноту ответственности. Понимал, что в случае успеха скажут:

— Так и должно быть.

И скажут это тоном, не оставляющим сомнения, что все удачное как бы заранее запрограммировано. Но если ошибка вышла, вследствие ли неполноты данных или по другим причинам, не миновать осуждения:

— Ну кто вас гнал? Чего так торопились? Доложили бы, и совет бы дали…

Может, и так случается, но как узнаешь? Офицеры-пограничники молчат. Впрочем, может быть, они на мою догадливость рассчитывают?

Многое изменилось в жизни советских пограничников за прошедшие десятилетия, но по-прежнему она осталась тяжелой, ответственной, по-прежнему сказывается оторванность многих застав от культурных центров и оживленных населенных пунктов. Но все это — только одна сторона пограничной службы. Другая — и главная сторона — это ее героическая романтика и крепкая, поистине пограничная дружба.

Недавно беседовал с бывшим пограничником, старым, как я, многие годы служившим в пограничной охране и после в различных областях народного хозяйства. С какой-то грустью он сказал:

— Многое видывал, хорошего много, но самое лучшее в моей жизни было время моей службы на пограничной заставе.

Я согласен с ним — это было самое лучшее.