Он считался блестящим адвокатом, хотя выигрывал дела редко. Объяснение парадокса заключалось в том, что Александр Петрович Самойлов брался за безнадежные дела. В силу этого ему случалось порой сталкиваться с преступлениями одиозными, и он мог бы иметь музей экзотической криминалистики не хуже, чем у великого Шерлока Холмса. Но у него был домашний музей совсем другого рода: музей звукозаписи, все экспонаты которого — от фонографа и граммофонов начала века до современной лазерной аппаратуры — работали.

Все знали: после пяти мэтр делами не занимается. Он даже не рассердился и был лишь слегка удивлен, когда в осенний дождливый вечер его побеспокоили телефонным звонком. Будучи занят прослушиванием записи Моцарта на компакт-диске, он попросил перезвонить утром, но мелодичный женский голос в трубке был так настойчив, что он согласился, в виде исключения, принять посетительницу немедленно.

Через десять минут под окном припарковался белый «мерседес».

Услышав звонок, Александр Петрович отправился открывать с нарочитой неспешностью и провел гостью в маленький, скромно обставленный кабинет: ни к чему посторонним знать, что в этой квартире живет коллекционер.

Она без приглашения плюхнулась в кресло и закурила, давая адвокату возможность рассмотреть себя и первому начать разговор.

Выглядела она отлично, как новенькая хрустящая купюра; ее не портили ни нагловатый прищур кошачьих глаз, ни манера гримасничать ртом, будто она собиралась плюнуть в лицо собеседнику, — это, решил Александр Петрович, способствовало цельности образа.

— Итак, что привело вас ко мне? — Адвокат напустил на себя некоторую чопорность, что всегда льстила людям подобного рода.

— Мне сказали, вы самый хитрый человек на свете, можете обвести вокруг пальца хоть дьявола. Именно такой нам и нужен.

— Кому же это «нам»?

— Мне и моему мужу. Он за решеткой, под следствием. Ему шьют два убийства, но он в них не виноват. Здесь никого нет, и мне врать незачем. Он в этом не виноват!

— В этом… не виноват… А в чем виноват?

— В чем виноват — то не мое дело. И не ваше тоже. Не сбивайте меня с толку. — Она деловито выложила на стол три пачки денег в банковской упаковке. — Это аванс. Если вы его вытащите, получите втрое больше.

— Вы меня пугаете. Я ведь еще не дал согласия.

— Ничего, дадите. — Она выбросила на стол еще пачку банкнот.

Александр Петрович поморщился:

— Если можете, пожалуйста… не ведите себя так грубо.

— Хорошо, извините. Я просто уже на пределе.

— Вам нельзя быть сейчас на пределе, мы только начинаем работать… А теперь расскажите, в чем дело.

— Вот это другой разговор. — Она сделала глубокую затяжку и потушила сигарету. — Я — Дина Серова. Или Диана. Вот мой телефон и адрес. — Она протянула адвокату заранее приготовленную бумажку. — Мой муж — Клим Серов, но все его зовут просто Серый… вернее, звали.

— Что вы, что вы, зачем же так.

— Серый служил в Афгане. Демобилизовался в чине сержанта или старшего сержанта, толком не знаю. Ну, ясно, гулял немного. Гулял, но головы не терял. Мне этим он и понравился, мы в ресторане познакомились. Я стала с ним жить, но замуж выходить сомневалась. А Серенький занялся делом. Вступил в малое предприятие, ну я ему бабок подкинула, скоро Серенький своего начальника куда-то сплавил и стал главным. Тогда мы и поженились.

— Простите, чем занимается малое предприятие?

— Строительные материалы, дачные домики и все такое. Неплохое дельце.

— Превосходно. Перейдем к тому, в чем обвиняют вашего мужа.

— Месяц назад он пошел на собрание афганцев и привел домой одного типа, сказал, погостит у нас.

— Сослуживца по Афганистану?

— Да. Живет… жил где-то в Азии, в Самарканде, что ли. На гражданке стал ювелиром. Мне он не понравился сразу, но Серенький зря ничего не делал, и я терпела. Значит, парень был ему нужен.

— Русский?

— Да. Серенький с чурками дел не заводил.

— Чем он вам не понравился?

— Гнилой, недоносок какой-то. Ходил в грязных сапогах по коврам. Я ему замечание сделала: на дворе осень все-таки, лужи. А Серый смеется: пусть ходит, он солдат. Курил анашу. Я это дело не одобряю, у себя на хате тем более, а Серый опять смеется: пусть курит, он солдат. К тому же они двое суток с лишним пили. С Серым раньше такого не было. Я не ханжа, вообще-то, сама не дура, — она облизнула губы узким розовым языком, — но тут не в кайф было. На третий день вечером Серый пригнал машину из гаража и поставил под окнами, сказал, рано утром поедут в аэропорт. Этому жлобу дал штуку баксов, не знаю, за какие заслуги. Старый должок, мол… Я уж было перекрестилась, что уезжает, и надо же… Легли спать поздно, ясное дело, выпивши. Мы с Сереньким разок трахнулись, и он угомонился. А мне все не спалось, не люблю чужих в доме. Тот, по-моему, и вовсе не ложился, шебуршился в коридоре, в столовой, звякал на кухне бутылками — все ему мало было. Потом стало тихо, лег, думаю, — нет, чувствую запах травы. Заснула я раньше шести — помню, сквозь сон слышала, как радио где-то пиликает. А проснулась в седьмом от криков. Серенького рядом нет, доносятся вопли, голоса какие-то, шум — по звуку, похоже, с лестницы, значит, входная дверь открыта. Накинула халатик, в карман газовый пистолет сунула, выхожу — а там конец света. Зрелище не для слабонервных. Толкутся соседи со всех этажей, кое у кого фонари электрические: у нас в параднике лампочки давно не вворачивают. Мужики держат за руки этого, который у нас жил, а тот орет благим матом и вырывается. У меня зрение к темноте попривыкло, смотрю — у парня глаз нет, вместо них черные дыры, и по морде кровища течет. Из его открытого чемодана шмотье раскидано, тут же кровь и… все остальное… а мой Серенький в пижаме стоит на коленях и на полу вроде что-то ищет. Снизу бежит милиция с оружием наготове, группа захвата стало быть. Мужики, как их увидели, раззявили варежки, парень вырвался и с воплем — вперед, сразу же упал и вниз головой загремел по ступенькам, прямо под ноги милиции. Лежит, не шевелится. Потом выяснилось, тут же и умер… А диагноз — инфаркт, смешно, правда? — Она прервала рассказ, чтобы закурить сигарету.

— Ну вот, соседи показывают на Серого, все в один голос кричат: видели, он этого пытался задушить, он-то его и изувечил. Не любили они Серенького, он тут некоторых маленько вежливости учил, вот и запомнили. А ментам что — наручники, так в пижаме и увезли… Вызывал меня следователь, давать показания. Парень молодой, разговорчивый. Дело ясное, говорит, даже и думать не о чем. У того в чемодане тысяча долларов, Серый их стал отнимать, вот так все и вышло. Мотив преступления налицо. Я талдычу, мол, деньги-то мы ему сами дали, у меня в показаниях так и написано. Отвечает, да, вам поверят, — если сумеете объяснить, за что дали, да это ничего не меняет: сперва дали, а после отобрать захотелось, деньги есть деньги, случай банальный, встречается сплошь и рядом. И у Серого везде кровь: на руках, на пижаме. Я ему: этой кровищи он и на полу мог набраться, на полу его все видели, а он — мог, конечно, но проще-то прямо с жертвы… Я к нему потом ход нашла, бабок предлагала и вообще, — она слегка повела бюстом, — что захочет. Брось, говорит, дело дохлое, с этим мужиком кончено, ищи нового. Он, сука, видите ли, докопался, что в Афгане был похожий случай, ну, с глазами… и тоже подозревали Серого, но доказать не могли. Такой, говорит, чудовищный почерк — это уж не косвенная улика, а самая что ни есть прямая, ищи себе другого мужа… Козел… А я вам скажу точно: Серый этого сделать не мог и не делал.

— Вы имеете в виду, что ваш муж на такое зверство неспособен?

Она презрительно фыркнула:

— Серый способен на все. Кроме одного: он не делает глупостей. Ни трезвый, ни пьяный, ни днем, ни во сне. Прямо во время махалова, не то что на ходу — на лету и то соображает, как компьютер. Здесь что-то другое. Если докопаетесь, — она кивнула на пачки банкнот на столе, — не пожалеете… А сейчас мне пора, если больше вопросов нет. — Она резко встала.

— Простите, — спросил он уже в дверях, — а какова ваша профессия?

Поиграв брезгливо губами, она выплюнула:

— Совладелец торгового предприятия, — и захлопнула дверь.

На следующее утро, после обычных формальностей, член коллегии адвокатов Самойлов был официально признан защитником подследственного Серова и уже после обеда входил в камеру своего подзащитного.

На койке в углу сидел гигант. Он не сделал никакого движения навстречу вошедшему, только чуть повернул голову и слегка пошевелил плечами, как бы проверяя упругость мускулов.

Адвокату постоянно случалось посещать обвиняемых, и порою таких, что не дай Бог встретить на улице, но он всегда знал заранее: с ним они будут кротки, как овечки, ибо он — их последняя надежда. А сейчас, входя в камеру, он впервые испытал страх. Ему на миг показалось, что этот тип может взять да и свернуть ему шею — просто так, чтобы послушать, как кости хрустят.

С первых же слов это впечатление рассеялось. Диана оказалась права: Серый соображал превосходно и делать глупости был явно не склонен. Он мгновенно, едва Александр Петрович успел представиться, взял инициативу в свои руки:

— Давайте так: я вам кое-что расскажу, а потом решим, что было и чего не было.

— Именно это я собирался вам предложить.

— Еще вот что: с моей бабой, по части денег — нормально?

— Спасибо, все в порядке, — сухо сказал адвокат.

— Тогда поехали. Стало быть, так: в восемьдесят седьмом, в апреле, нас перебросили с базы из-под Кабула в горную местность южнее Мазари-хумб. Начальству занадобилось, чтобы там было тихо, а зачем — нас не касается. Работа несложная, мы такие операции дезинфекцией называли. Делается так: кишлак окружили, всех живых — в кучу, женщины и дети — вон, дряхлые старики — вон, остальным выстроиться в шеренгу и снять рубахи. Плечо натерто ремнем, значит, носил оружие, душман. Остальные могут гулять. А духов берем с собой. Не расстреливать же на месте — за это наказывали. Мы их наладились сажать в контейнеры, уж оттуда-то не сбежишь. Бывало, правда, что задохнутся, так это их личное дело. Ну и вот, посылает майор мой взвод проверить один кишлачок, Дехкани-Кашан. Названия там, язык сломаешь. Двадцатого дело было. Подъезжаем, кишлак крохотный: три десятка кибиток на уступе горы примостилось. Все сделали как положено, отсортировали, одиннадцать духов, ведем к машинам. И тут мне приводят еще пару, старика и мальчишку лет пятнадцати-шестнадцати. Они там в таком возрасте уже и стреляют, и режут. Снял рубаху пацан — плечи натерты. Ага, вот и двенадцатый, думаю, показываю автоматом, куда идти. Тут старик давай кудахтать, визжать и тычет мне под нос какую-то корзину с ремнями, мол, парень натер плечи не оружием, а землю на поле носил. Поля-то у них с волейбольную площадку, на скалах земли мало, вот на горбу и носят. Только не мое это дело в таких вещах разбираться, а я уже про себя решил, что духов у нас — двенадцать. Корзину сапогом отфутболил, и опять показываю парню: иди. Он стоит, смотрит на старика. И мои ребята стоят ждут, на прицеле духов держат, ситуация нервная, тянуть нельзя. Поднял я уже автомат, и тут старик уселся на самом краю обрыва и начал разматывать свою чалму. Такого я еще не видал. Говорю, ладно, ребята, пока тех грузите и ждите, а я с этими разберусь, если что, сам приведу. А старик все разматывается. Это надо же: сам тощий, грязный, а на голове несколько метров белого шелка, ни одна баба таким не побрезгует.

Размотал он чалму и вытаскивает из ее складок красный камень, большой, граненый. Поднял на ладони, и на солнце он так засверкал, что вижу сразу: не стекляшка. Якши? — спрашивает. Якши, говорю, хорошо, значит. Старик что-то сказал пацану, и тот пошел прочь, на меня не взглянул даже. А старик камень положил на колени и наматывает чалму, не спешит, чтобы дать парню уйти подальше. Да того уже и след простыл — кругом скалы. Хитрые они, как дьяволы: ведь уселся так над обрывом, что, если я его пристрелю, он вместе с камнем — вниз. А пропасти там такие, что плюнь — не увидишь, куда попал. Наконец он с чалмой покончил, встал и подал, мне камень. И еще говорит что-то, с нажимом, вроде бы так, чтобы я запомнил. Я заставил его повторить, заучил, как мог: у микошен шаб, и пошел к своим. Камень я потом рассмотрел. Не смыслю я в этом, но понял, что камень редкий и странный. Стекло он резал спокойно, сталь его не царапала. На солнце сиял обалденно, но стоило его прикрыть рукой, чтобы оказался в тени, тут же внутри него начинало что-то двигаться, переливаться, как кровь. Я у нашего толмача спрашиваю: у микошен шаб — что такое? Чепуха, говорит, бессмыслица. Со скидкой на твое произношение примерно так: он убивает ночью, кто тебе такое сказал? Дух один, говорю. А, смеется, ты побольше их слушай, еще не такое скажут. Но я-то знал, на Востоке бывает всякое, камень спрятал как следует и по ночам не трогал, хотя время от времени, именно ночью, тянуло проверить, посмотреть на него. Летом восемьдесят седьмого мой взвод перекинули под Кергек, склад охранять. Про меня пошла такая телега, что со мной и моими ребятами ничего не случается. А тот склад был невезучим, духи два раза всех вырезали. Разместились, в брезентовых бараках живем. Места много, я отдельный барак занял. Жизнь хорошая: восемь человек на вышках, остальные свободны. Делай что хочешь, только будь на стреме. Но народ начал распускаться: к вечеру почти все обкурены или поддавши, и нашу команду можно брать голыми руками. Пришлось наводить порядок, иным от меня перепало, ну, соответственно, кое-кто на меня зуб заимел. Зато когда духи сунулись — ничего, отбились. Ну а теперь о камне. Та история случилась восьмого июня, ночью. Я пошел посты проверять: иногда ребята кемарили. Понимали, что опасно, и все равно кемарили. Всех обошел и на последней вышке присел с мужиком поболтать, покурить. Это была моя удача. Все тихо, спокойно, и вдруг — от моего барака дикие крики. Парень рядом как заорет: духи! Заткнись, мудак, говорю, и следи за своим сектором. Сам — вниз, к бараку, оттуда — вопли и кто-то выбежал. Включаю фонарь — вижу: наш солдат, узбек — лицо руками закрыл, по ним кровища течет, — бежит, не разбирая дороги, и орет благим матом. Ребята подбежали — остановите его, говорю. Они за ним. А он мимо гальюна проскочил, споткнулся, упал и покатился по склону холма, там довольно крутой спуск был. Я осмотрел свой барак — никого больше нет, шмотки из моего рюкзака по земле раскиданы. Камень я держал в банке с растворимым кофе, к донышку пластырем был приклеен. Так вот, банка эта валяется на полу открытая, кофе высыпан, камня нет. И как же думаю, сука, ты его нашел? Если бы тогда я это смекнул, и сейчас бы ничего не было. А тем временем того нашли и несут. Смотрю — глаз нет, вместо них кровь в глазницах. Говорят, еще дышит. Положили на койку, перевязку сделали, как умели. И ребята на меня как-то странно поглядывают. Вы что, говорю, совсем долбанулись, если бы это я — был бы весь в кровище, на себя посмотрите, — и показываю им чистые руки. Тут же, ночью, по радиосвязи о происшествии доложили. Утром приехали медики, да парень уже концы отдал. Военный дознаватель припылил, допросил ребят и меня, выпил бутылку водки и составил с медиками бумагу: мол, случай внезапного помешательства и само-калечения. Они уехали, а я целый час этот гребаный камень на карачках искал, нашел перед входом на улице, ребята в землю втоптали. Да, тогда я понял, что старый дух не шутил и с камушком еще будут хлопоты. Но ничего, до осени обошлось, а там подоспел дембель. На гражданке стало попроще. После женитьбы камень держал в гараже, баба — она всегда баба, рано ли, поздно, сунет нос обязательно, а результат я уже видал. Показал одному торгашу. Говорит, настоящей цены здесь не возьмешь. И вообще, такие камни составляют собственность государства. Хер, думаю, государству этому. Вывезу за бугор, я автомеханик все-таки, в тачке заныкать сумею. Есть много способов. И тут подвернулся этот. Он был мужик ничего, один раз меня круто отмазал, а скурвился, видно, уже на гражданке. Захотелось поддать, вспомнить старое. Со мной этого давно не бывало. Говорит, стал ювелиром. Потом раскололся по пьянке: оказалось, перекупает краденое, но по этому профилю. Все одно, специалист. Решил показать ему камень: утром улетит к себе в Самарканд, путаться под ногами не будет. Камень, понятно, не мой, так, одна бабенка просила. Посмотрел и харю скривил: камень внешне эффектный, но для простаков, ложный рубин, и воды не чистой. Я поддакиваю: и я так думал, так бабенке и передам. Постой, говорит, можно фраернуть кого-нибудь на несколько штук зеленых. Да нет, отвечаю, что ты, мое дело показать и вернуть. Думал в гараж назад отвезти, да вдевши был сильно, не захотел с милицией связываться. И пока этот засранец сидел в гальюне, завернул камень в фольгу, сунул в носок кроссовки и закопал ее в стенном шкафу в куче обуви. В спальне побоялся, вдруг баба наткнется. А проснулся от криков, выскочил на лестницу — тот уже без глаз, мечется, норовит в пролет сигануть. Я его стал держать, рассчитал, если выживет — в показаниях скажет правду, тут-то он кровищей меня и запачкал. Набежали соседи, я им отдал его, чтоб держали, а сам камень ищу, потому что он — мой последний шанс. Когда меня повязали, я Динке успел сказать: ищи красный камень. Но она не врубилась спросонья, чего от бабы требовать. А теперь ищи-свищи… И вот еще что. Я только теперь понял. Этот камень, где бы он ни был… закопан, спрятан… меня ночью тянуло к нему, именно ночью. Я думал, это как пачка денег в кармане — нет-нет да и пощупаешь. Мне бы тогда задуматься, почему только ночью. И оба эти придурка, они его как нашли? Есть у него свойство вроде как подзывать, приманивать к себе ночью, вот в чем штука. — Он помолчал и ухмыльнулся. — Вот и все, гражданин адвокат. Что скажете?

— Скажу, будет трудно. Очень трудно. Надо работать. Не только мне, но и вам. — Неожиданно для себя Александр Петрович стал изъясняться короткими рублеными фразами, наподобие своего собеседника, и не без усилия перешел на свойственную ему плавную речь: — Я вас попрошу к завтрашнему дню составить список вашего взвода… тот состав, понимаете… по возможности, кого где искать. Все, что знаете о дознавателе, о переводчике, к которому обращались: их придется разыскивать. И самое важное: все о человеке, которому вы показывали камень, вы назвали его «торгаш». Он единственный, кто видел его?

— Да.

— Когда кончите с этим, напишите то, что рассказали мне. Годится практически все. Вы понимаете, незаконный ввоз камня в вашем положении — сущий пустяк. В эпизоде приобретения камня беру на себя смелость предположить, что вы просто отпустили подростка, а его дед в благодарность подарил вам камень. Свойство камня приманивать людей упоминать не стоит, такого наш суд понять не сможет… и не захочет. Предлагаю также упростить процедуру прятания камня: в первом случае он был в пустой банке от кофе, а во втором — в кармане вашей куртки в стенном шкафу.

Выйдя на улицу, Александр Петрович пытался трезво осмыслить ситуацию. В его жизнь неожиданно вторглось нечто иррациональное. Он чувствовал, подзащитный не врет и не выдумывает. Серов явно способен на все, что угодно, но он рационален; как машина, слишком рационален для такой выдумки. Подобное порождает подобное. Но… строить на этом защиту… даже если удастся идеально ее подготовить…

Он пытался представить, как все это будет звучать в зале суда. Получалось примерно так: он, известный адвокат, член коллегии, встает и произносит:

— Прошу показания Синдбада-Морехода приобщить к делу. Вызываю свидетеля Али-Бабу.

Только за чашкой кофе адвокат обрел душевное равновесие и вспомнил философскую истину, гласящую, что всякое иррациональное есть чужое рациональное. Иными словами, он понял: ему необходим хороший консультант.

В жизни Александра Петровича наблюдалась весьма удачная для него закономерность: в частных знакомствах судьба сводила его исключительно с обитателями престижных ячеек социального улья. Ему говорили, это предопределено гороскопом, он по зодиаку был лев. Если у него был приятель в театре, то обязательно главный режиссер, а если в церкви — то не ниже епископа. Поэтому в данном случае нужно считать естественным, что уже через день экспонатами известного нам музея звукозаписи любовался Вадим Михайлович Горн, главный эксперт Алмазного фонда, руководитель лаборатории петрографии и даже член двух иностранных академий, — короче говоря, специалист номер один по этим самым камням. Кроме того, было известно, что профессор Горн — прямой потомок того генерала Горна, который так долго не хотел сдавать Нарву царю Петру. Выглядел он, соответственно положению и происхождению, вполне по-европейски, спортивно и моложаво.

Историю красного камня Александр Петрович изложил небрежно, как говаривали его приятели из театральных сфер — «в порядке бреда», вот-де что вылепил подзащитный.

— Поразительно! — Вместо ожидаемой скептической улыбки в глазах ученого засиял восторг. — Вы не представляете, как вам повезло! — Уловив некоторое недоумение на лице адвоката, он заговорил более спокойно, привычным лекторским тоном: — Дело в том, что о камнях-убийцах на Востоке существует определенная литература. Как всякий человек, посвятивший себя камням, я интересовался такими вещами. Известно, например, что при Великом Акбаре, после двух случаев краж в сокровищнице шаха, девять крупных камней были отданы на воспитание — заметьте, перевод точный, именно на воспитание — некоему Ю Линю. Тот их вернул через год, камни были испытаны, возведены в ранг стражей сокровищ шаха и помещены в сокровищницу. С тех пор воровство драгоценностей прекратилось. Причем это не развлекательная история, а деловая дворцовая хроника, где отсебятина не допускалась. Далее, Оренг-Зеб, правнук Акбара и последний из Великих Моголов, сущее чудовище, был помешан на драгоценных камнях. Он использовал камни-убийцы в качестве орудий казни. Теперь мы с вами можем приблизительно представить, как это выглядело.

Внезапно прервав лекцию, профессор прихлебывал предложенный хозяином кофе и рассеянно глядел в пространство. Александр Петрович тоже молчал, не мешая ученому мыслить. Тот же неожиданно для адвоката проявил юридическую смекалку:

— Для суда, вероятно, нуждается в доказательстве сам факт существования камня?

— Именно так, увы.

— Тогда поедем за ним.

— За кем? За фактом? — засмеялся адвокат.

— Нет, за камнем.

— Вы, разумеется, шутите?

— Нисколько… У вас есть хороший фонарь? Там на лестнице, должно быть, темно.

На лице Александра Петровича отразилось театральное изумление.

— Мне об этом говорила его жена. Но вы… вы-то как догадались?

— Пустяки, Ватсон, — усмехнулся ученый, — мы же знаем, что камушек работает ночью и в темноте. Если бы там было хорошее освещение, ничего бы вообще не случилось.

Александр Петрович в ответ только молча развел руками. Он давно подметил, что преуспевающие представители мира точных наук на досуге хотят быть или искусствоведами, или криминалистами. В данном случае обнаружился крен в сторону криминалистики, и у адвоката были все основания поддерживать эту игру.

По пути, за рулем своей «Волги», профессор продолжал пояснения:

— Драгоценные камни в музее, в хорошем хранилище наподобие нашего, или даже просто у солидных владельцев вполне безопасны. Они, можно сказать, друзья человека. Но, попав в случайные руки, любой сколько-нибудь ценный камень немедленно начинает убивать. За каждым из них остаются трупы и кровь. В некотором смысле любой камень крупнее двадцати или тридцати карат — убийца. Ну а если говорить о нашем камушке — понимаете сами. С ваших же слов, прошел уже месяц. Мы бы уже сто раз услышали о его подвигах. Он наверняка остался на месте.

У цели путешествия, перед домом Серовых, ученый произнес фразу, разъяснять значение которой не счел нужным:

— Так я и думал, дом старенький.

Затем он извлек из багажника кусок толстой проволоки и, помахивая им, как хлыстом, решительно направился к двери.

Прекрасный аккумуляторный фонарь Александра Петровича остался без применения: на всех этажах лестницы, включая криминальный четвертый, сияли новые, еще не покрытые пылью и грязью лампочки.

— Однако, — улыбнулся Вадим Михайлович, — эта история научила их избегать темноты.

— Не худо было бы, если бы они заодно научились избегать и грязи, — отозвался адвокат, указывая на мусор в углах.

— Нет, нет, — запротестовал ученый, — это именно то, что нам нужно. Сегодня грязь — наш союзник. В любой из этих точек может оказаться искомый нами объект. — Он ткнул концом проволоки в заполненную мусором щель между каменными плитами.

Подвергнув беглому осмотру дверь Серовых, профессор уверенно пошел к окну вверх по лестнице.

— Скорее всего это здесь. — Он коснулся проволокой радиатора отопления.

— Но почему именно здесь, Холмс? — вспомнил о своей роли Александр Петрович.

— У вас в руке завернутое в фольгу нечто. Где вы будете разворачивать? На подоконнике.

— Но ведь точно такой же подоконник имеется этажом ниже.

— Да, у него был выбор — пройти один марш лестницы вверх или вниз. Но позднее… уже лишенный органов зрения… он очутился у двери своего друга, снизу это маловероятно. Кроме того, мы знаем, что там же был раскрытый чемодан и разбросанные вещи, а это возможно лишь в том случае, если чемодан летел вниз по ступенькам.

— Сдаюсь, — поднял руки Александр Петрович.

Профессор тщательно распрямил проволоку, конец ее изогнул крючком и приступил к исследованию радиатора отопления.

— У нас на факультете такие же радиаторы, — комментировал он, ловко орудуя своим импровизированным инструментом. — По замыслу конструктора эти вертикальные полости предназначены для дополнительного теплообмена, в них должен циркулировать воздух. Но на деле они не работают, студенты их используют как-пепельницы.

«До чего же универсален человеческий ум, — думал Александр Петрович, брезгливо наблюдая, как светило науки с помощью проволочного крючка извлекает из упомянутых полостей огрызки яблок и окурки, — ведь если вступит в дерьмо, начнет читать лекцию о дерьме».

Время шло, куча мерзких отбросов под батареей росла, и адвокат все нагляднее убеждался в нелепости и бессмысленности этой затеи. Но ученый был неколебим и неутомим.

Дважды с верхних этажей проходили вниз люди, и профессор с адвокатом изображали нетерпеливых гостей, поджидающих хозяев. Смотрели на них подозрительно, но вопросов не задавали.

Наконец обследование радиатора закончилось, не дав положительных результатов. На предложение Александра Петровича отправиться восвояси профессор никак не отреагировал и, опустившись на корточки, приступил к изучению содержимого щелей и выбоин в каменном покрытии пола. Тогда, сославшись на приступ астмы, спровоцированный пылью и грязью, адвокат удалился на улицу подышать свежим воздухом.

Вернулся он через полчаса. Вдоль щелей пола аккуратными валиками лежала добытая изнутри грязь, а главный эксперт Алмазного фонда среди всей этой гадости стоял на коленях и теперь уже не проволокой, а пальцами ковырялся в дыре у отбитого угла каменной плиты. При этом он приговаривал: «Цып, цып, цып» — и чмокал губами.

И тут у Александра Петровича перехватило дыхание уже непритворно, потому что пальцы профессора медленно выкатили из дыры на пол комок величиной с грецкий орех, который даже сквозь облепившую его грязь распространял вокруг красноватое сияние.

Профессор поднялся с пола, одновременно разминая затекшие ноги и поясницу, протер камень платком и церемонно произнес:

— Позвольте представить вам уникальный рубин, несомненно один из стражей сокровищ великого шаха.

Тотчас исчезли грязь, серые стены и голые лампочки, в миг пропал, растворился в воздухе весь безобразный лестничный интерьер, остался только камень. Он вблизи окружал себя нежно-розовым мерцанием, разбрасывал вдаль кинжальные лучи ярчайшего красного цвета, создавал в пространстве прихотливый рисунок из темноватых бордовых отблесков и играл еще множеством свечений и оттенков, которым не было ни числа, ни названия. Александру Петровичу казалось, эта симфония красных тонов включает в себя весь свет и все звуки мира, и он на какое-то время забыл о том, о чем помнил в любую секунду обычного бытия, — о своих болезнях, деньгах и делах.

Профессор Горн, глянув на лицо адвоката, увидел, что он понял камень, и разом простил ему и неверие, и некоторую верткость, и отлынивание от общей работы.

— Теперь вам понятно, почему из-за крупных камней люди склонны терять разум? — спросил он, чтобы вывести адвоката из транса.

Не дождавшись ответа, профессор поместил рубин в нашедшийся у него замшевый мешочек и сунул его в карман.

Что же это такое, размышлял адвокат, спускаясь по выщербленным, истертым ступенькам, прямо гипноз какой-то… страшная штучка.

Относительно того, как поступить с добычей, разногласий у них не возникло. Оба знали, что рубин приобретен и ввезен незаконно и подлежит конфискации; оба знали, что подобные камни с момента находки являются собственностью государства, а нашедший может рассчитывать в лучшем случае на вознаграждение; наконец, оба знали, насколько опасно даже недолго держать такую вещь дома. Камень повезли прямо в лабораторию Горна. Собственноручно выписав адвокату пропуск, профессор провел его в свой кабинет. Он тут же положил камень на электронные весы, затем принялся его обмерять, явно намереваясь немедленно заняться исследованиями. Адвокат воспротивился этому: во-первых, для работы время позднее, во-вторых, после совершенных подвигов им просто необходимо немного расслабиться. Камень водворили в личный сейф профессора, и он, по совету адвоката, написал расписку в том, что принял на предмет экспертизы вещественное доказательство — камень розовой окраски, предположительно рубин, с нестандартной восточной огранкой «шестиугольник», весом сто сорок семь карат и размерами двадцать восемь на двадцать три миллиметра. Официальный запрос на экспертизу адвокат обещал оформить на следующий день.

В ресторане, за коньяком, профессор поделился возникшей у него дилеммой. С одной стороны, служебная этика требует столь редкий камень немедленно передать в хранилище, что само по себе естественно, ибо у этого рубина другой дороги все равно нет. Но с другой стороны, в хранилище можно что-нибудь делать лишь в рабочее время, то есть днем, а с этим камнем надо бы пообщаться и вечерами, и ночью.

Тут Александру Петровичу представилась возможность доказать, что юристы тоже не лыком шиты. Все предельно просто, нужно только составить показания таким образом, что камень нашел адвокат Самойлов, а профессор Горн присутствовал при сем в качестве свидетеля. При такой постановке вопроса в сейфе эксперта Алмазного фонда хранится никакой не редкий рубин, а некий кристалл, присланный из уголовного суда для проверки, и стать рубином этот минерал может лишь по окончании экспертизы, которая будет длиться ровно столько, сколько будет длиться.

— Удивительно! — восхитился профессор. — Это же Алиса в стране чудес! Абсурд, а звучит убедительно.

— Одного не понимаю, зачем вам работать ночью? — поинтересовался адвокат. — Почему нельзя попросту опустить шторы на окнах?

— Святая простота, — ласково улыбнулся ученый. — Ночь отличается от дня не только тем, что темно. Днем мы находимся в мощных излучениях солнца, нас бомбардирует множество разных частиц, происходит ионизация воздуха, меняется магнитное поле… и еще многое… За шторами от этого не спрячешься. А вот ночью выступают на сцену эффекты второго порядка, начинается игра тонкостей.

— А это не опасно, ночью, — встревожился Александр Петрович. — Вдруг он вас… извините…

Откинувшись в кресле, Вадим Михайлович долго и громко смеялся:

— Ну спасибо, развеселили… Я же всю жизнь имею дело с камнями… Вы, наверное, знаете — горожанин, если он вдалеке от врачей, может погибнуть от укуса простой гадюки. А специалисты спокойно укладываются спать с кобрами. Я — специалист в данном случае.

— Но ведь оно… то, что в этом камне… не зависит от человека? Подавляет его, что ли?

— Разумеется, нечто вроде гипноза. Резонансные замыкания в нервной системе. Но подверженность им зависит от интеллектуального индекса индивидуума, а я, ко всему, заранее знаю, чего можно от него ожидать. Так что все преимущества на моей стороне. Если вам этого мало, — он улыбнулся с некоторым лукавством и коснулся пальцем оправы очков, — добавлю, что у меня здесь стоят поляроиды, они исключают возможность всяких таких явлений.

— Ну что же, вы меня успокоили, — задумчиво произнес Александр Петрович.

Со следующего дня для адвоката настали сплошные трудовые будни: до процесса оставалось чуть больше месяца. В поисках разбросанных по свету свидетелей ему приходилось звонить во все концы страны, иногда десятки раз на день, ездить по немыслимым городам и весям и добывать нужные показания, действуя уговорами, посулами и даже, в исключительных случаях, угрозами. Он совершил недельное турне по Средней Азии, нашел солдата, с которым Серый в ту ночь курил на вышке, и военного дознавателя, разбиравшего тогда весь этот кошмар.

Супруга подзащитного, Диана, несмотря на вульгарность манер, внушала теперь адвокату симпатию. Она вела себя идеально: не торгуясь, оплачивала расходы, не дергала его по пустякам и не требовала каждодневных заверений в успехе. Она заявила, что знала о существовании камня, хотя муж его и прятал, и написала на эту тему достаточно правдоподобные показания. Она же помогла найти торгового работника, которому Серый показывал камень. Тот сперва наотрез отказался лезть в это дело, и Александру Петровичу пришлось добывать неприятную для свидетеля информацию, то есть попросту заняться шантажом.

При всей своей занятости адвокат часто посещал лабораторию петрографии. Ему оформили постоянный пропуск и считали почти за своего.

В кабинете профессора, в удалении от его начальственного стола с электронными весами и диктофонами, имелся рабочий уголок, не без ехидства прозванный лаборантами «уголком Петра Великого». Здесь были кое-какие инструменты, алмазная пила, шлифовальный круг и просто всякая всячина, как, например, геологический молоток или скальные крючья, — профессор был в прошлом известным альпинистом.

Теперь в этом углу подвергался исследованиям «афганский рубин». Каждый раз ученый встречал Александра Петровича сообщениями об очередных странностях этого камня. То оказывалось, что ночью и днем у него несколько разнятся спектральные характеристики, а то выяснялось и вовсе невероятное: камень реагировал на присутствие человека изменением магнитной проницаемости и магнитного поля, причем в последнем могла возникать низкочастотная пульсация. А это был уже путь к возможности воздействия на психику.

Адвоката подобные камерные сенсации не окрыляли: ему требовалось недвусмысленное авторитетное заключение, что данный камень может убить человека.

— А нельзя сделать так, — спрашивал Александр Петрович, — чтобы он убил кролика? Или мышку?

Горн в ответ только смеялся, полагая, что мэтр таким образом шутит.

Вскоре в лаборатории стал появляться ученый-физиолог, также специалист высочайшего класса. В результате совместной работы двух научных светил возник наконец всего за несколько дней до начала процесса документ, который хоть как-то устраивал адвоката. Там говорилось, что предъявленный для экспертизы рубин, весом сто сорок семь карат и таких-то размеров, обладает набором свойств, позволяющих ему вступать во взаимодействие с нервной системой человека, вследствие чего в нервных цепях последнего могут активизироваться процессы, соответствующие низкочастотному, так называемому альфа-ритму, вызывающему сначала подавленное состояние, а при дальнейшей активной раскачке — панический страх, шок и смерть. Александр Петрович заметно повеселел, тем более что Горн сказал, с его стороны возможен сюрприз, но отказался намекнуть какой. Он воспринимал теперь предстоящий суд как свое личное дело и говорил о нем в терминах «если мы выиграем» или «если мы проиграем».

Одновременно с подготовкой защиты Александр Петрович составил бумаги, относящиеся к передаче рубина в Алмазный фонд. Сие событие ожидалось сразу по окончании суда. Горн подписал, не читая, все, что адвокат принес по этому поводу, но удивился количеству бумажек. Они действительно в большинстве не имели пока никакого смысла, но должны были его обрести по дополнении личным ходатайством нашедшего камень гражданина Самойлова о выплате полагающегося вознаграждения. Больших надежд на успех этого предприятия Александр Петрович не питал, но шанс все-таки был, и пренебрегать им не следовало. Профессор Горн об этой стороне дела, естественно, ничего не знал.

Судебный процесс по делу Серова с самого начала привлек внимание прессы. Уже в первый день слушания было полно репортеров, а в последующие два дня появились телевизионные камеры, и под занавес прикатила даже съемочная группа Би-би-си.

В отличие от Горна, по натуре предрасположенного быть победителем и настроенного весьма бодро, Александр Петрович особого оптимизма не испытывал. Да и победу в создавшейся ситуации оба понимали неодинаково: для адвоката выигрыш дела означал оправдательный приговор или значительное смягчение наказания, а для ученого — признание камня убийцей. Тем не менее Диане Серовой, сильно приунывшей к началу процесса, Александр Петрович сказал:

— Погодите посыпать голову пеплом. Суд — всегда игра, а в игре случается разный расклад.

— Вы о чем это? — удивилась она.

— Я надеюсь на помощь со стороны обвинения.

Она недоуменно пожала плечами, но вопросов задавать больше не стала.

Обвинительное заключение читал прокурор. Его основная идея состояла в том, что в двух идентичных эпизодах идентичные зверства — дело рук одного человека. А раз так, то исчерпывающая доказанность второго, последнего, эпизода компенсирует недостаточность улик по первому эпизоду, афганскому. В военных условиях непросто обеспечить нужный уровень следствия, а такому ловкому человеку, как Серов, не составило большого труда обмануть запуганных им и измотанных войною солдат. Особо упоминалась забавная выдумка подсудимого — о гигантском драгоценном камне, которого никто ни разу не видел. Оказывается, не подсудимый, а именно этот камень совершил оба преступления и затем бесследно исчез.

Александр Петрович изображал лицом хмурую озабоченность, чтобы прокурор раньше времени не заметил, насколько его построения по душе адвокату. Ловушка для прокурора была готова, и следовало помочь ему как можно глубже в нее залезть.

Начался допрос свидетелей обвинения. Почти все они, соседи по дому, давали показания по второму, последнему, эпизоду. По первому эпизоду, афганскому, был вызван лишь военный врач, подтвердивший полную тождественность картины увечий в обоих случаях. В остальном по афганскому эпизоду обвинение пользовалось материалами дознания, полученными из архива военной прокуратуры.

Обвинитель вел себя напористо и бесцеремонно. Когда первый свидетель кончил рассказывать, как он выбежал из квартиры на крики и увидел Серова, державшего за плечи изуродованного им человека, прокурор спросил:

— Можно ли сомневаться в том, что увечья жертве нанес подсудимый?

— Нет.

— Почему вы так думаете? — решил вмешаться судья.

— Так у него же была кровь на руках, — обиженно объяснил свидетель. — И он держал его своими ручищами, знаете, как курицу, когда шею сворачивают.

— Скажите, — продолжал прокурор, — вы заметили на лице подсудимого смятение или страх перед содеянным?

— Нет, я даже удивился. Он смотрел на него вроде как с любопытством, может, думал, что бы с ним еще сделать.

— Вы как-нибудь объяснили себе этот факт?

— Я подумал… говорят, там, в Афгане, они вытворяли всякое… Может быть, такие разборки для них дело привычное.

— У меня все, — заключил обвинитель.

Последняя сентенция свидетеля вызвала брезгливую мину у судьи, у адвоката — улыбку, а в зале — легкий шумок. Все ждали, что адвокат немедленно прицепится к этой реплике, но он задал совсем другой вопрос:

— Скажите, свидетель, у вас есть причины плохо относиться к Серову?

— Конечно нет. Вот еще.

— Значит, ваше заявление в милицию надо считать признаком хорошего отношения?

— А что тут такого? Он мне угрожал.

— За что?

— Просто так, ни за что.

— В заявлении говорится другое. Когда же вы дали ложные показания, сейчас или тогда?

— Ему взбрендило, что я приставал к его жене. Только этого не было.

Среди публики прокатился смешок.

— У меня все. Прошу приобщить данную справку к делу. — Адвокат положил на стол секретаря бумажку и сел на место.

Показания остальных свидетелей отличались лишь мелочами. Всех их своими вопросами, отнюдь не всегда корректными, прокурор подводил к предположениям, что второй эпизод дела Серова есть прямое продолжение первого эпизода, афганского. Следуя своей концепции, обвинитель стремился спаять оба эпизода дела в одно неразрывное целое. Это было очевидно. Но одновременно происходило невероятное: адвокат, по общим понятиям призванный противодействовать обвинению во всем, вплоть до мелочей, не только ему не мешал, но даже иногда и подыгрывал. Получалась игра в одни ворота, приводившая суд и публику в недоумение, а прокурору причинявшая беспокойство. Он чувствовал здесь подвох и последнему из свидетелей уже не стал задавать своих любимых вопросов.

Тогда сам адвокат небрежно спросил:

— Как вы думаете, мог ли подсудимый нечто подобное совершить ранее?

Судья было вскинулся — вопрос не лез ни в какие ворота, — но промолчал.

Свидетель загнанно оглянулся на прокурора, почему-то покраснел и выпалил:

— Ясное дело, мог.

Публика отреагировала взрывом смеха, и судье пришлось назидательно постучать карандашом по стакану перед тем, как закрыть заседание.

На второй день пошли свидетели защиты. По первому эпизоду у адвоката имелись письменные показания двадцати трех человек, но на суд он вызвал всего шестерых. Как только начался их опрос, в зале суда стала воссоздаваться — это почувствовали все — атмосфера той душной афганской ночи, которая настолько прочно врезалась в память каждого свидетеля, что ответ «Я не помню» не прозвучал ни разу.

Подробному исследованию подверглись пятнадцать минут той ночи, пять минут до момента «ноль» — момента начала криков пострадавшего, и десять минут — после. Для каждого человека был составлен график его передвижений, наблюдений и действий в эти пятнадцать минут. Сопоставление графиков разных людей дало превосходный результат. Все события получили точную привязку во времени. Показания в зале суда должны были лишь подтвердить точность предъявленных графиков.

Адвокат вел допрос жестко, вынуждая свидетелей говорить о подробностях, иногда и неловких. Солдаты потели, краснели, но отвечали. Например, одна пара курила косяк на двоих, и они уже собирались «снять пятку», когда услышали далекую автоматную очередь, а последние затяжки сделали, когда послышались крики, то есть в момент «ноль». Затем они увидели, как с вышки спускается человек. Этим подтверждались показания часового, что Серов начал спуск с вышки в момент «плюс пять секунд». Другой солдат справлял малую нужду и слышал доносившиеся со склона горы тявканье и плач шакалов, а застегивал штаны уже наспех, потому что услышал автоматную очередь и думал: сейчас будет боевая тревога. Но часовой и Серов на вышке тоже слышали плач шакалов и обменялись по этому поводу репликами, чем устанавливалось, что в момент «минус сорок» сержант находился на вышке. Так образовалась прочная сетка событий, не оставлявшая места для произвольных предположений. Теперь алиби Серова подтверждалось не только показаниями часового, которого, по намекам прокурора, сержант мог запугать, но и еще по меньшей мере трех человек. Предположение прокурора о том, что Серов, изувечив несчастного узбека, мог успеть вымыть руки до прихода остальных, тоже никуда не влезало, ибо сержант был у своего барака в момент «плюс двенадцать», а первая группа из четырех солдат прибежала туда же в «плюс четырнадцать». Даже если бы Серов был чародеем и за две секунды мог слетать в умывальную, то на этот счет были показания солдата, который стирал там свои носки — и делал это с завидным хладнокровием на протяжении всего эпизода.

Одним словом, у Серова было теперь алиби не простое, а многократное, можно сказать двухсотпроцентное. О недостаточности улик говорить не приходилось, речь шла о полном доказательстве невиновности по первому эпизоду. Концепция обвинения разваливалась.

Прокурору предстояло дать задний ход. Будучи опытным юристом, он, конечно, выкрутится из неловкого положения, это адвокат понимал, но достигнуто было главное: суду стало ясно, что хорошо проработанной версии у обвинения нет. Это значило, что последние фразы обвинительного заключения судья уже не будет рассматривать как полуфабрикат приговора, а станет внимательно оценивать каждое слово, в основном с позиций, не повредит ли оно его, судьи, репутации и служебному авторитету.

Обвинитель начал обходной маневр. У последнего свидетеля защиты, афганца, он спросил:

— Как вы думаете, что же случилось с погибшим солдатом? Я имею в виду… с тем самым?

— Думаю, что он двинулся. Мы тогда так и решили.

— От чего это могло случиться?

— От чего? От всего. От жары, от страха… там такое иногда примерещится. Или от ветра — как задует, так кажется, в мозгах песка насыпано.

— Вы можете себе представить, чтобы с вами случилось то же, что с ним?

Солдат мрачно усмехнулся:

— Не хотел бы я этого.

— Я тоже. Но вы можете это представить?

Последовала довольно долгая пауза.

— Могу, наверное… В Афгане бывало всякое.

Александру Петровичу не хотелось, чтобы заседание завершилось именно этими словами. Он решил не упускать инициативу:

— Как вы думаете, мог ли Серов совершить то, в чем его обвиняют? Уже здесь, в городе?

— Нет, не мог.

— Почему вы так считаете?

— Это было бы крупной ошибкой. А Серый ошибок не делал.

— У меня все. — Адвокат удовлетворенно потер руки: лучшей реплики для финала заседания нельзя было придумать.

Третий день слушания был во всех отношениях необычный. В коридорах суда толпились люди, которым не нашлось места в зале. Такого обилия фоторепортеров и съемочных групп это мрачное серое здание еще не видало.

Почти весь день был посвящен камню. По сути дела, шел суд над подозреваемым в убийстве рубином, причем в роли защитника выступал прокурор, а обвинителя — адвокат Самойлов со товарищи.

Александр Петрович начал с допроса подсудимого, его жены и директора ювелирного магазина, которому Серов показывал камень.

Затем был вызван военный переводчик, успевший с тех пор демобилизоваться. Он дословно воспроизвел тогдашний разговор с сержантом и нелепую фразу на пушту — «он убивает ночью».

Адвокат уже привык к тому, что афганцы до сих пор помнят каждую мелочь тех времен, но на всякий случай спросил:

— Почему вы так хорошо запомнили все это?

— Потому что он спрашивал не просто от скуки или там из любознательности. У него был серьезный интерес.

— Откуда вы могли это знать? — вмешался прокурор.

— Такие вещи чувствуешь сразу. — Переводчик на секунду задумался. — Дело было в пути, по дороге в Шахджуй. В бэ-тэ-эре. Сержант сидел впереди, на месте стрелка. Я был со всеми, внизу. Там и пыли больше, жара, духотища. А он вдруг, вроде случайно, подсел ко мне. Значит, был интерес.

Затем Александр Петрович вывел на поле боя тяжелую артиллерию. В качестве свидетеля и эксперта выступил профессор Горн, и сразу за ним — физиолог, соавтор Горна по экспертизе.

Судье льстило присутствие знаменитостей. Он приосанился, перестал горбиться и даже оставил привычку, слушая говорящего, непрерывно жевать губами.

Ученых почтительно выслушали, задали корректные вопросы, и заключение экспертизы было приобщено к делу.

Далее суду был предъявлен рубин, подозреваемый в убийстве. Публика млела от восторга: мало того что этот камень сиял ярче всего сущего, мало того что он стоил немыслимо дорого и приехал в суд на специальном броневике — он явился в ореоле зловещей таинственной репутации. Начиная с этого момента все видеокамеры работали без передышки.

Едва аудитория успела оправиться от впечатления, вызванного рубином, ее ждало новое потрясение. Профессор Горн обещал сюрприз и сдержал свое слово. Когда адвокат заявил, что в качестве свидетеля приглашает господина Косамби, в зале явственно послышался чей-то стон. Из комнаты свидетелей вышел индус — элегантный, с вежливой холодноватой улыбкой, в европейском костюме и галстуке, но с национальным белоснежным тюрбаном на голове, — ну прямо вылитый раджа из приключенческого фильма. Он говорил по-английски, и Горн выступал в роли переводчика.

— Назовите пожалуйста ваше имя и род занятий, — попросил адвокат.

— Доктор Косамби, хранитель Национального музея в Мадрасе.

— Что вам известно о камнях-убийцах?

— Достаточно много. Они появились в Индии в шестнадцатом веке. Это крупные камни красного цвета, рубины и некоторые разновидности граната. Способы подготовки камней-убийц держались в строгой тайне и давно забыты. Одним из элементов этой подготовки была достаточно сложная тончайшая асимметрия огранки.

— Известны ли вам конкретные случаи убийства камнями людей?

— Известны. В моем городе Мадрасе примерно сто лет назад с помощью такого камня был убит английский полковник. Камень ему принес вечером бой-посыльный якобы из ювелирного магазина.

Прокурор демонстративно отвернулся и сделал пренебрежительный жест рукой: вот, мол, еще и колониальные россказни.

— Случалось ли вам лично быть свидетелем подобных трагедий?

Все присутствующие, включая обвинителя, непроизвольно подались вперед.

— Не только свидетелем, но и участником, к счастью косвенным, — улыбнулся доктор Косамби. — Дело в том, что в нашем музее хранится крупный рубин, тот самый камень, о котором я сейчас говорил. В позапрошлом году была попытка ограбления музея, и вор стал жертвой этого экспоната. В нашем музее при срабатывании сигнализации автоматически включается освещение и съемочная аппаратура. В момент начала съемки он лишил себя органов зрения, затем стал метаться между витринами и упал. Полиция увезла его уже мертвым.

— От чего наступила смерть?

— От инфаркта. Я могу вам предложить ксерокопию официального отчета мадрасской полиции.

— Благодарю вас. — Адвокат взял листки ксерокопии и обратился к судье: — Прошу данный документ приобщить к делу.

— Я протестую, — вскочил прокурор, — против приобщения к делу посторонних документов.

Судья задумался. В зале слышалось оживленное жужжание голосов: всем хотелось обменяться впечатлениями.

Александр Петрович с любопытством смотрел на Серова: понимает ли он, что именно сейчас, в ближайшие несколько секунд, решится его судьба? Тот смотрел равнодушно в пространство, и в глазах его не было ни малейшего проблеска интереса к происходящему. Адвокату не раз приходилось видеть, как его подзащитные во время суда приходили в состояние подобной апатии, и он знал, насколько это опасно. Человека в таком состоянии, с помощью нехитрых приемов, которыми владеет каждый юрист, легко вывести из себя, и тогда он способен сделать нелепые признания, заявления и, вообще, готов к любым выходкам. Александр Петрович осторожно покосился на прокурора — не заметил ли он, что творится с подсудимым, но обвинитель, к счастью, все внимание сосредоточил на судье, который, похоже, наконец решил что-то.

— Суд считает данный документ не относящимся к делу, — произнес судья несколько угрюмо. Это значило — он решил: оправдательного приговора не будет.

Предстояла речь обвинителя. Он перебирал в своей папке бумаги, и Александр Петрович с удовольствием наблюдал некоторую нервозность его движений. Конечно, одно очко прокурор только что отыграл, но на нем висел груз позавчерашних ошибок и необходимость справиться с последствиями устроенного адвокатом спектакля. В зале суда установилась специфическая атмосфера любопытства и возбуждения, атмосфера ожидания дальнейших чудес. Вместо привычных дел об украденной партии джинсов или мясных консервов в эти унылые стены вошла криминалистика экзотическая, праздничная, если можно так выразиться — конвертируемая. Этому настроению в той или иной степени поддались все, включая состав суда. И если прокурору в первые же три минуты не удастся сбить эмоциональный подъем и вернуть суд в накатанное годами рутинное русло, обвинение может потерпеть поражение.

Прокурор прекрасно все это понимал, более того, ему казалось, будто судья, старый хрен, поверил дурацким восточным басням, иначе не стал бы думать перед тем, как отклонить каракули индийской полиции. Поэтому он теперь ставил себе целью доказать не виновность подсудимого, а то, что оправдательный приговор или отправка дела на доследование могут повредить судье лично.

Он начал с того, что обнаружение рубина окончательно проясняет все обстоятельства. Ибо если до сих пор еще можно было задаваться вопросом, что же могло привести Серова, известного хладнокровием и расчетливостью, в состояние неконтролируемого бешенства, то теперь ответ налицо.

Александр Петрович насторожился: «неконтролируемое бешенство» — это состояние аффекта. Для чего же обвинитель по собственному почину выдвигает смягчающее обстоятельство?

Далее прокурор заявил, что не настаивает на обвинении по первому эпизоду, и признал ошибочность выводов следствия об идентичности обоих эпизодов. Одинаковый характер увечий жертв в двух разных случаях вполне объясняет известное в судебной психиатрии явление так называемой маниакальной фиксации. Заключается оно в том, что преступник, даже вопреки своим интересам, давая лишние нити следствию, на каждой очередной жертве воспроизводит одну и ту же картину увечий. Примечательно, что исходная картина, так сказать «клише», с которого «печатаются» последующие преступления, не обязательно дело рук самого преступника, оно может быть результатом «чужого» преступления или, например, транспортной катастрофы. Маниакальная фиксация действует на подсознательном уровне и потому наиболее наглядно сказывается в состоянии аффекта.

А, вот оно что, заметил про себя Александр Петрович.

— Каково бы ни было происхождение увечий жертвы первого эпизода, — продолжал прокурор, — соответствующая картина зафиксировалась в подсознании Серова и сработала, как только он впал в состояние аффекта.

Затем последовали еще рассуждения на ту же тему, в подтверждение каковых были предъявлены крупные, весьма впечатляющие фотографии, предъявлены так, чтобы все могли наглядеться вдоволь. Всем было ясно, что эти омерзительные снимки здесь ни к селу ни к городу, но они свое дело сделали: психологическая атмосфера резко изменилась.

Почувствовав это, обвинитель пошел в решающую атаку:

— Сегодня прекрасный адвокат, известный своей изобретательностью, и трое знаменитых ученых рассказали нам увлекательную восточную сказку. Замечу, что, по странному совпадению, мудрецов в восточных сказках обычно бывает именно трое. Но я спрашиваю, какое отношение имеет эта сказка к человеку, у которого на руках кровь жертвы, не в переносном, а в буквальном смысле слова? Не вполне понятна и научная логика этих построений. Если, например, камень А может в Индии убить человека, следует ли отсюда, что совершенно другой камень Б может убить человека в России? И с каких пор «может убить» означает «убил»? Кто-то должен был это видеть. Но свидетели видели, что убил не камень, а человек. Мы знаем судебные казусы, когда вместо подлинного преступника осуждали другого, невиновного человека. Но осудить вместо человека минерал, хотя бы и дорогостоящий, — таких новаций в юриспруденции еще не бывало. В голову сразу приходят средневековые процессы над мышами и саранчой, но они, по крайней мере, существа живые. Если же мы научимся сажать на скамью подсудимых неодушевленные предметы, если мы создадим такой прецедент, с правосудием, как таковым, будет покончено.

Прокурор покинул кафедру, и настала очередь защитника. Судья его речь слушал вполуха, хотя и доброжелательно. Он даже рассеянно кивал, когда адвокат говорил о том, что самого момента нанесения тяжких телесных повреждений никто не видел, и что улик недостаточно, и что подсудимый никакими маниакальными синдромами не страдает, о чем имеется заключение психиатрической экспертизы. Александр Петрович сказал все, что ему полагалось сказать, но чувствовал: его слова не достигают сознания судьи. Тот уже полностью сориентировался в сложившейся ситуации.

Суд удалился на совещание.

Александр Петрович исподтишка наблюдал за прокурором, который выглядел весьма довольным. Еще бы, ведь он сумел нажать одновременно на две уязвимые точки судьи: нежелательность осложнений с начальством за два года до ухода на пенсию и всем известную нелюбовь к новаторам и оригиналам. Прокурор скорее всего не понимал, что главное-то было не в этих конкретных соображениях, хотя они, конечно, работали, а в жесткой запрограммированности мозга судьи на отграничение рационального от иррационального. Все, что делал адвокат на процессе, по сути, было попыткой внушить судье, что иррациональное — всего лишь чужое рациональное, и, к сожалению, неудачной попыткой.

Впрочем, Александр Петрович испытывал в основном положительные эмоции: как-никак, он за эти три дня заставил обвинителя совершенно изменить свою цель. Если в начале тот имел в виду максимальное наказание и надеялся даже вырулить на расстрел, то теперь ему было на подсудимого наплевать, и хотел он одного — не допустить, чтобы вместо человека осудили камень. Ради этого он оставил судье лазейку в виде относительно мягкого приговора. А вот профессор Горн, наоборот, добивался осуждения камня-убийцы, и только этого. Получалась забавная ситуация. В случае мягкого приговора, в чем адвокат был почти уверен, получится, что защитник и обвинитель, оба сразу, хотя каждый по-своему, выиграют, а профессор, в общем-то в этом деле посторонний, — проиграет.

Адвокат нашел взглядом Горна и поразился. Профессор был в ярости: губы плотно сжаты, нижняя челюсть подалась вперед, на скулах играли желваки мускулов, по всему лицу проступили красноватые пятна. Этот человек не привык и не умел терпеть поражения. Он был, видно, из тех, кто, проиграв теннисный матч, разбивает ракетку об землю тут же на корте.

— Суд идет, — объявил секретарь.

Горн чуть помедлил и потом не встал, а, казалось, был выброшен пружиной из кресла и сразу застыл в упругой стойке. Боец, воин, подумал Александр Петрович, недаром предки мечами размахивали.

Судья огласил приговор. По первому эпизоду подсудимый оправдан, по второму — признан виновным. Мера наказания — восемь лет строгого режима.

Александр Петрович сразу же подошел поблагодарить судью за прекрасное ведение процесса: он никогда не пренебрегал мелочами.

— У вас тоже получилось неплохо, — ответил тот, флегматично пожевав губами, — вам бы режиссером работать… в театре.

Далее адвокат успел сказать осужденному ободряющие слова насчет апелляции, тот выслушал его равнодушно и, ничего не ответив, отвернулся. Примерно такая же реакция последовала на попытку поговорить с ним его жены, Дианы, что ее, как показалось Александру Петровичу, не очень огорчило. Условившись с ней обсудить дальнейшие действия завтра, он отправился искать Горна.

Профессор беседовал в коридоре со своими коллегами и, когда адвокат попробовал обратиться к ним с несколько церемонными словами благодарности, беззаботно засмеялся:

— Не смешите нас, Александр Петрович. Здесь все — нормальные люди. Я думаю, раз уж нас обозвали восточными мудрецами и вообще записали в одну команду, нам надлежит вместе поужинать.

По пути адвокат подметил небольшую странность в поведении Горна. Обычная для него легкая рассеянность уступила место собранности, взгляд внимательно отслеживал обстановку на улице, а движения сделались экономными и пружинистыми. Горн скорее всего бессознательно привел свой организм, как биологическую машину, в состояние готовности к любым неожиданностям. Александр Петрович с огорчением думал, сколько же адреналина сейчас в крови у этого человека: вот так и случаются инфаркты.

За столом все четверо сначала избегали говорить о камнях и убийствах, но в конце концов, по извечным законам психологии, и то и другое проникло в их беседу. Однако об этом никто не жалел, настолько интересные вещи рассказывал доктор Косамби. Адвокат понимал по-английски с трудом, и Горну приходилось давать ему пояснения. Речь шла о воспитателях камней. Тайны этой редчайшей профессии передавались в семье от отца к старшему сыну, и за всю историю Индии было только два таких рода. Известны не только камни-стражи и камни-убийцы, они использовались и для других целей, как-то: защита от яда в пище и от укусов змей, поддержание мужской силы, остроты зрения и лечение некоторых болезней. Применялись помимо красных камней изумруды, сапфиры, топазы и бирюза. Отсюда, надо думать, и пошли многочисленные поверья, что такие-то камни оберегают от таких-то болезней — это уже фольклорная интерпретация. Случаи воспитания алмазов неизвестны, — возможно, они ему не поддавались. Любопытно, что сами воспитатели охранных камней не боялись и могли входить к ним ночью, — правда, при условии соблюдения предписанных ритуалов и постов.

Горн слушал индуса с таким напряженным вниманием, что забыл о еде, но продолжал вертеть в руках вилку, и вдруг, повинуясь игре его пальцев, массивная вилка из нержавеющей стали согнулась почти под прямым углом. Уловив недоуменный взгляд адвоката, а затем и двух остальных собеседников, Вадим Михайлович подверг вилку тщательному осмотру, не спеша ее разогнул и счел необходимым прокомментировать событие:

— Очень странно, студенческая забава… Я давно уж забыл, а вот руки вдруг сами вспомнили, ни с того ни с сего.

Так уж ни с того ни с сего, промелькнуло в мыслях у адвоката. Невзначай ввернув пару простодушных вопросов, он перевел разговор на отвлеченные проблемы индийской философии, чем вызвал некоторое неудовольствие Вадима Михайловича. Впрочем, с ужином уже было покончено и настала пора разъезжаться по домам.

Сперва Горн отвез доктора Косамби в гостиницу, затем доставил домой второго ученого и, распрощавшись с ним, повернулся к Александру Петровичу с решительным видом:

— Ну что, поехали?

Адвокат сразу понял, о чем идет речь, но ответил с некоторой осторожностью:

— Смотря что вы имеете в виду.

— Я имею в виду лабораторию, — жестко сказал профессор.

— Мне пора домой, — Александр Петрович тоже перешел на категоричные интонации, — день и так был тяжелый.

— Да вы что же, не понимаете! Завтра он попадет в хранилище — и все, больше мы ничего не узнаем! — С высоты своего роста Горн нависал над адвокатом и, как казалось последнему, излучал свирепость. — Если не поедете, обойдусь и без вас.

«Ну прямо боевой слон, — подумал Александр Петрович, — надо же, такой респектабельный ученый, а в душе, оказывается, головорез».

Адвокату пришлось сдаться — он вдруг испугался, что этот сумасшедший в лаборатории учинит нечто непотребное над камнем, в благополучии которого Александр Петрович был кровно заинтересован.

— Чего вы, собственно, добиваетесь, — ворчал адвокат, пристегивая ремень, — для моего подзащитного мы сделали все, что могли.

— Мне чихать на вашего подзащитного. По нему давно плачет веревка, это видно невооруженным глазом. Меня интересует исключительно рубин.

— Рубин, в конце концов, — мертвая вещь, кусок камня. Он вам ничего не расскажет.

— Не расскажет, так покажет, — пробормотал сквозь зубы профессор. — А что касается мертвой вещи, то вы не представляете, насколько современной науке не ясно, что — мертвое и что — живое.

— Это не важно, — адвокат не желал быть втянутым в отвлеченную дискуссию, — важно, что за месяц камень ничего особенного не показал.

— Вот, вот, я с ним провел столько времени, и вечерами, и ночью, — в голосе профессора звучала обида, — он на меня не реагирует.

Некоторое время он вел автомобиль молча, затем усмехнулся:

— Я бы мог безнаказанно ограбить сокровищницу Великих Моголов… Мне пришло в голову, может быть, вы… может, вам удастся его расшевелить.

— Что?! — Адвокат непроизвольно потянулся рукой к дверце машины.

— Я не собираюсь оставить вас с ним один на один, я знаю, на это вы не пойдете. Речь идет об исходном, инициирующем моменте. Если мы здесь имеем дело с каким-то процессом накачки от энергетических полей человека, достаточно будет короткого стартового контакта.

Машина остановилась.

— Если бы вы знали, как мне все это не нравится, — вздохнул Александр Петрович, открывая дверцу.

В вестибюле седовласая пожилая дама, сторож, пила чай в компании сухонького печального старичка. С привычкой профессора иногда работать в позднее время здесь все давно освоились, и его появление с адвокатом не вызвало ни малейшего удивления.

Пройдя в дальний конец темного коридора, они оказались в кабинете Горна. Тот сразу направился к сейфу, и раздалось глуховатое лязганье замка.

— Вот он. — Профессор протянул на ладони рубин Александру Петровичу.

Адвокат сделал шаг назад.

— Ну что же вы? Попрощайтесь с ним! Если вам и удастся еще когда-нибудь на него взглянуть, то уже только через стекло витрины.

— Я лучше умру, чем притронусь к этому камню.

— А вы ему, кажется, понравились… Выключите, пожалуйста, свет.

— Ни за что.

— Да бросьте вы это. — Профессор сам дотянулся до выключателя. — Видите, появилось слабенькое свечение… ну-ка, цып-цып-цып… а теперь стоп, — он снова включил люстру, — нужно устроиться поудобнее.

Он направился в свой любимый рабочий угол, положил рубин на стол и, секунду подумав, включил диктофон.

— А теперь погасите свет.

Адвокат не шелохнулся.

— Я же сказал, погасите свет, — повторил профессор ровным голосом, но так, что Александр Петрович уже не рискнул ослушаться. Профессор не сказал ему даже «спасибо», он просто забыл о его существовании.

— Эта запись сделана двадцать первого ноября в двадцать три часа ноль две минуты. — Профессор говорил в диктофон в размеренном лекторском ритме, от которого веяло скукой.

Александр Петрович, стоя в темном кабинете у двери, чувствовал себя совершенным идиотом. Он не вникал в занудную лекцию профессора, его вдруг захлестнула непонятная тоска, и когда ему показалось, что где-то рядом с профессором он видит красноватые вспышки, это не вызвало у него интереса, а ощущение тоски усилилось, и заныло в груди.

Нет уж, с меня хватит, подумал Александр Петрович и стал медленно пятиться к двери. Она, открываясь, скрипнула, но Горн не заметил дезертирства адвоката, он говорил в диктофон все громче и увлеченней.

К столику в вестибюле, где все еще шло чаепитие, Александр Петрович добрел, держась за сердце:

— У меня, кажется, приступ… вы не вызовете «скорую»… скажите, академику плохо… чтоб поскорее.

Его просьбу сейчас же исполнили, а самого уложили на кожаный диванчик и сунули под язык валидол.

«Скорая помощь» приехала быстро, и как раз в тот момент, когда врач с помощниками входил в вестибюль, со стороны кабинета профессора донеслись отчаянные крики и звуки ударов. Медики прямиком побежали туда, вместе с дамой-вахтером, а вслед за ними заковылял и Александр Петрович, поддерживаемый сердобольным старичком.

Когда они наконец добрались до кабинета, Александр Петрович увидел лежащего на полу Горна, вокруг которого хлопотали медики. Они успели уже подключить и настроить электронную аппаратуру реанимации, но, судя по лицам и репликам, вернуть профессора к жизни не удавалось.

После десяти минут бесплодных усилий врач констатировал смерть от инфаркта.

Диктофон продолжал работать. Адвокат остановил его, вынул кассету и сунул в карман; в общей суете никто не обратил на это внимания.

Горна подняли с пола и поместили на диван, причем оказалось, его рука мертвой хваткой сжимает рукоять геологического молотка. По щеке от правого глаза стекала струйка крови.

— Посмотрите, пожалуйста, что у него с глазами, — попросил адвокат.

Врач глянул на него удивленно, но поочередно поднял пальцами веки покойного. Левый глаз был в полном порядке, а правый как-то странно провалился. Врач наклонился, чтобы разглядеть получше, что там такое, и с изумлением обнаружил, что глазное яблоко рассечено ножевидным осколком прозрачного красного материала.

— Стекло? — спросил врач, обращаясь почему-то к Александру Петровичу.

Адвокат с ужасом оглядел кабинет. Рубина на столе не было, зато на полу валялись во множестве мелкие осколки красного камня. Молоток в руке мертвеца не оставлял сомнений: этот сумасшедший одним ударом молотка разбил все расчеты Александра Петровича.

— Нет, не стекло, — простонал он и схватился за сердце.

— Случай сложный, — нахмурился врач, — я обязан вызвать милицию. — Он подошел к письменному столу и поднял телефонную трубку.

— А потом займитесь, пожалуйста, мной, — кротко сказал Александр Петрович, — ведь вас для меня вызывали.

Закончив разговор, врач подошел к адвокату.

— Веселенький у вас институт, — пробурчал он, приставляя стетоскоп к груди Александра Петровича. — Ничего страшного, но не надо так волноваться. Посидите спокойно, все пройдет. — И адвокат получил еще одну таблетку валидола.

К приезду милицейской бригады он оправился от потрясения настолько, что уже в совершенстве управлял интонациями голоса:

— Будьте осторожны. Перед смертью профессор Горн разбил молотком рубин огромной ценности. Потребуется идентификация этих осколков. — И единым, картинным и плавным жестом Александр Петрович указал на разметанные по полу красные брызги камня и геологический молоток в руке покойника.

Майор милиции ошарашенно смотрел на осколки:

— Так это тот самый рубин, что ли? — Он был наслышан о сенсационном процессе.

На следующее утро адвокату пришлось выпить внушительную порцию кофе, чтобы подавить в организме остатки выпитого на ночь снотворного. За кофе он пришел к выводу, что утраченное вознаграждение за находку рубина было журавлем в небе, юридически сложным казусом, представлявшим ему лишь шанс, весьма непростой для реализации. Зато воробей в руке присутствовал вполне реально.

Для начала он позвонил Диане, договорился о встрече и намекнул, что для нее есть прекрасные новости, но, конечно же, в этом мире ничего не дается даром.

Затем адвокат написал ходатайство в суд. Не рядовое кассационное заявление, а ходатайство о возобновлении дела по вновь открывшимся обстоятельствам. Он с удовольствием представлял заранее взрыв общего любопытства в судейских кругах и переполох в прокуратуре.

Ощутив состояние психологического комфорта, Александр Петрович решил, что теперь без вреда для своей нервной системы может прослушать вчерашнюю кассету. Вставив ее в магнитофон, он инстинктивно сел от него подальше.

Сначала шло хамское «я же сказал, погасите свет», потом сухое «эта запись сделана…» и всякое академическое занудство насчет молекулярной решетки кристалла и высоких внутренних напряжений в нем, но дальше начинались конкретные наблюдения профессора:

— Пока ничего не вижу, но точно чувствую местоположение кристалла, могу уверенно, не нащупывая, коснуться его. Проверяю… действительно так. Я его воспринимаю как некий энергетический сгусток. Если закрыть глаза или заслониться рукой, он остается в поле восприятия. Поток энергии усиливается, возникает ощущение тепла, оно обволакивает, притягивает, невольно расслабляет. Теперь понятны показания сержанта, что камень якобы «подзывал» к себе в темноте.

Наступила пауза, заполненная невнятными шумами, шуршанием и тихим постукиванием, затем профессор пробормотал:

— Да, определенно имеется обратная связь, раньше это не наблюдалось, — и снова пауза.

— Возникло слабое розовое свечение, оно пульсирует с периодом в несколько секунд… полагаю, один из ритмов моего организма… от этого свечения рука и бумага экранируют… впрочем, не полностью, контуры ощущаются по-прежнему.

Некоторое время профессор молчал, и было слышно его учащенное энергичное дыхание.

— Происходит нечто странное… адекватно описать не могу, — голос Горна звучал неуверенно, даже смущенно, — разрушение, нет, скорее изменение метрики пространства… выворачивание пространства наизнанку… теперь я внутри кристалла… одновременно внутри и снаружи…

Возбуждение профессора нарастало, он ускорил речь и говорил все громче, почти кричал:

— Происходит круговое движение, будто разматывается бесконечная красная лента. Еще одна. И еще! Ощущение страшной угрозы. Одновременно звук. Жуткий багровый звон! А-а! Нет! Этим меня не проймешь!

Александр Петрович чувствовал, что надо убавить звук, но не мог заставить себя подойти к магнитофону.

— Мы о них ничего не знали! Они лезут в глаза! Они сверлят мозг! Нет! Этого ты не получишь! Свет! Дайте свет!

По квартире адвоката разносились отчаянные крики. Только бы не прибежали соседи, думал он в панике.

— А-а-а! Вот оно, главное! Вот оно! Вот оно!

Дальше шли короткие истошные выкрики, разобрать которые адвокат не сумел, громкие удары, видимо молотком по столу — значит, профессор действовал уже вслепую, — и заключительный треск, похожий на взрыв хлопушки.

«Вот ведь попал все-таки», — с грустью подумал Александр Петрович.

Замыкали запись невнятные шумы и глухой стук, должно быть обозначивший падение тела, и еще через полминуты — звуки шагов и деловитые возгласы медиков.

«Это удачно, что они тоже записаны, — отметил про себя адвокат, — так нагляднее».

Александр Петрович хотел понять, какое же последнее слово выкрикивал Горн, для чего, уменьшив громкость, прокрутил конец записи еще дважды, при различных положениях регулятора тембра. Слово получилось очень странное, примерно такое:

— Хей-хор!

Адвокату казалось, нечто похожее он где-то слышал. Напрягая память, он вспомнил: в американском фильме про викингов. Это был не крик боли, а боевой клич. Да, Вадим Михайлович Горн был по натуре боец и погиб как боец: лицом к врагу и с оружием в руках.

Приехавшую вскоре Диану адвокат встретил лучезарной улыбкой:

— Дорогая моя, наши дела превосходны. Сегодня мы подаем ходатайство.

— А что еще можно сделать? — спросила она без энтузиазма. — Вы и так скостили от вышки до восьмерки, я же понимаю, что это значит. И вдруг дадут больше, так быть не может?

— Практически нет. Это запрещено законом. И уж никак не в нашем случае. — Адвокат выдержал эффектную паузу. — Вчера этот камень отправил на тот свет еще одного человека!

Ее глаза округлились, как у ребенка, получившего шикарную игрушку.

— Ну, мэтр, вы даете… Я торчу… — Она неожиданно влепила Александру Петровичу сочный поцелуй.

Закончив деловые переговоры, Диана вызвалась отвезти адвоката в городской суд. По пути она уныло молчала, и, уже выйдя из ее белого «мерседеса», Александр Петрович счел своим профессиональным долгом приободрить клиентку:

— Выше нос, девочка. Мы его скоро вытащим.

— Я вам верю… Только, наверное… я не стану жить с Сереньким. Расхотелось, не в кайф будет… Вы не бойтесь, я, как сказала, все заплачу. — Она отпустила тормоз и медленно уплыла из поля зрения адвоката.

В здание суда он вошел, чувствуя себя победителем, и в коридоре сразу же, как по заказу, встретил судью.

Ответив на почтительный поклон адвоката, тот ласково спросил:

— Апелляцию подаете?

— Нет. Возобновление дела по вновь открывшимся обстоятельствам. — Александр Петрович помедлил, с удовлетворением наблюдая, как брови судьи поползли вверх. — Вчера этот камень убил еще одну жертву, и при свидетелях.

— Изрядно, — произнес судья. Отступив на шаг, он некоторое время разглядывал собеседника, как произведение искусства в музее. — Жаль, очень жаль.

— Что-нибудь случилось? — насторожился адвокат.

— Зайдите в канцелярию, вам расскажут.

— Но что, что случилось?

— Я же говорю, зайдите в канцелярию. Вам все расскажут.

Действительно, в канцелярии секретарь рассказал адвокату все. Вчера после суда Серова распорядились перевести в другую камеру. Когда его довели до нового места, он застыл перед дверью, как сонная муха, и один из конвоиров слегка его подтолкнул. Он тут же каким-то дьявольским ударом сбил с ног обоих, набросился на первого, вырвал у него глаза из глазниц и успел уже приняться за второго, когда его застрелил подбежавший офицер охраны.

— О Боже! Во сколько это случилось?

— Теперь-то уже все равно, — пожал плечами секретарь. — Кажется, в одиннадцать вечера, с минутами.

Александр Петрович схватился за сердце:

— Какой кошмар! Какое жуткое совпадение!

— Да вы так не расстраивайтесь, — попытался утешить его секретарь, — вы сделали для него что могли, и, смею заверить, сделали блестяще!

Александр Петрович Самойлов обнаружил в своем почтовом ящике престранное письмо, которое, собственно, и назвать-то письмом можно было чисто условно. На плотном жестком конверте не было ни марок, ни штемпелей, а только надпись: «Господину адвокату». Внутри же оказалась визитная карточка, при полном отсутствии каких-либо пояснений. Текст карточки гласил: Иосиф Хейфец, председатель правления фирмы «Хейфец», электронные музыкальные инструменты, адрес: Санкт-Петербург, гостиница «Прибалтийская», и номер телефона. На оборотной стороне то же самое повторялось по-английски, но с адресом — нью-йоркским.

«Значит, — отметил мысленно Александр Петрович, — для визита в Россию был заказан специальный тираж визитных карточек». Это заслуживало внимания, и адвокат решил посмотреть сквозь пальцы на несколько неуважительный способ приглашения.

Набрав указанный номер, он услышал веселый девичий голос, говорящий по-русски в основном правильно, но с заметным акцентом. Мистер Хейфец сейчас очень занят, но приглашает к себе господина адвоката ровно в четыре часа.

Это уж слишком, подумал Александр Петрович, мистер Денежный мешок многовато о себе воображает.

— Поймите меня правильно, барышня, — Александр Петрович заговорил жалобным тоном, как всегда, когда собирался кого-нибудь поставить на место, — у меня много дел, и чтобы решить вопрос возможности встречи с мистером Хейфецем, я должен хоть что-то знать о ее цели.

Трубка в ответ разразилась трелью беззаботного смеха:

— О, господин Самойлов, умоляю, не обижайтесь. Мистер Хейфец не может поговорить с вами, у него сейчас лечебные процедуры, а меня он не ввел в курс дела. Я — Джейми, секретарь по русским связям. Мистер Хейфец поручил мне передать вам приглашение, но ваш автоответчик не работает. Поэтому вы получили визитную карточку без пояснений, это мой личный промах, простите, пожалуйста. Уверяю вас, я еще не видела человека, который счел бы беседу с мистером Хейфец бесполезной. Вы потратите совсем мало времени, я пришлю за вами машину, о’кей?

— Спасибо, я на своей доберусь, — все еще обиженно проворчал адвокат.

Визитная карточка Хейфеца обладала свойствами волшебного талисмана, превращающего своего обладателя из обыкновенного незаметного человека в значительную персону и всеобщего любимца. Все: и швейцар, и портье, и молодой человек спортивного вида, проводивший адвоката к лифту, — вели себя так, будто полжизни ждали случая услужить Александру Петровичу.

Джейми оказалась долговязой, нескладной, но совершенно очаровательной девушкой. Она встретила адвоката у лифта, встретила, как любимого родного дядю, приехавшего из дальних краев.

— Чудесно! Я вижу, вы больше не сердитесь. Сейчас я представлю вас мистеру Хейфец. — Она выжидательно остановилась.

Адвокат проследил за направлением ее взгляда. По коврам коридора бесшумно и медленно приближалось сияющее никелированными деталями сооружение, в коем Александр Петрович не сразу признал инвалидную коляску. В ней покоился меленький горбатый человек с непропорционально большой головой, в черном пиджачке и при галстуке. В голубых глазах и крупных чертах лица застыло выражение детской серьезности. Он что-то говорил, а идущий рядом молодой человек делал на ходу записи в блокноте, одновременно ухитряясь выражать походкой почтительность. Позади, в небольшом удалении, следовала группа из нескольких человек: фотограф, девица с видеокамерой, медсестра в белом халате, горничная и еще два персонажа, чьи роли по внешнему виду не угадывались. Зрелище, в целом, размеренностью движения и торжественностью напоминало сцену из египетской жизни, не хватало только нубийцев с опахалами.

В нескольких метрах от адвоката и Джейми процессия остановилась, Джейми подвела Александра Петровича поближе и представила горбуну, который протянул ему свою миниатюрную лапку, — впрочем, с довольно крепким пожатием. Движение возобновилось, и вся группа проследовала в апартаменты Хейфеца.

Оставшись наедине с горбуном, адвокат ожидал от него краткой, насыщенной информацией формулы делового предложения. Но Хейфец, пригласив Александра Петровича сесть, не спеша прокатился из угла в угол гостиной, а затем подъехал к адвокату вплотную:

— Что вы скажете о чашечке кофе, господин Самойлов? — Не дожидаясь ответа, он нажал кнопку на пульте своей коляски и произнес несколько слов по-английски в телефонную трубку. Затем он снова перешел на русский язык:

— Мне про вас говорил Костенко. Вы были его адвокатом на процессе о самолете, помните? Его все равно посадили, но он говорил, что вы его защищали блестяще.

Чтобы заполнить возникшую паузу, Александр Петрович изобразил удивление:

— Неужели вам нужен здесь адвокат?

— Нет, — в глазах Хейфеца чуть заметно обозначилась улыбка, — но он еще говорил, что вы раскопали такие вещи, которые кагебе хотело спрятать, и только из-за этого его не расстреляли, а посадили.

Джейми прикатила кофейный столик.

— Мне все это уже нельзя, — Хейфец показал ладошкой на хрустальные флаконы с цветными ликерами, — но если вам можно, то попробуйте, а я с удовольствием посмотрю, как вы пьете. — Он замолчал, ожидая, пока секретарша нальет кофе и удалится.

— Значит, вы хотите, чтобы я для вас раскопал какие-то вещи? — спросил адвокат, любивший сохранять инициативу в разговоре.

— Очень простые вещи, господин Самойлов… очень простые. — Горбун печально покивал головой. — Каждый человек должен иметь свою могилу. Моя могила уже не за горами, но сначала я должен знать, какая могила у моего брата Соломона. Он был мой старший брат. — Хейфец сделал паузу, с интересом наблюдая, как адвокат дегустирует ликеры.

— Соломон был физик, и даже очень известный физик. Из-за этого он знал государственные тайны и не мог отсюда уехать. Он умер в восемьдесят четвертом году. Я хотел прилететь на похороны, но мне ответили — похорон не будет, и визу не дали. Я посылал запросы о причинах смерти, от себя и от американского сената, но они отвечали одно: погиб во время научного опыта, а что касается подробностей, то это — сплошная государственная тайна.

Хейфец медленно прихлебывал кофе, и адвокат терпеливо ждал продолжения.

— Господин Самойлов, я предлагаю десять тысяч долларов, если вы расскажете мне, как умер Соломон Хейфец, и двадцать тысяч — если покажете его могилу. Это ваш личный гонорар, а все, что придется кому-то дать, я заплачу отдельно.

Адвокат хотел было по привычке взять время на размышление и поторговаться, но чутье подсказало ему, что в данном случае это невыгодно.

— Хорошо, я попытаюсь.

На прощание Хейфец сказал:

— Я пробуду здесь месяц и, может, еще неделю.

Сопоставив кажущееся простодушие горбуна с его положением в иерархии мира бизнеса, Александр Петрович заключил, что в этом деле любая халтура будет жестоко наказана и придется поработать добросовестно.

Фамилия «Хейфец» в его памяти смутно ассоциировалась с каким-то университетским скандалом, и, обладая обширной сетью полезных знакомств, он выбрал из них наиболее подходящее к данному случаю — одного из проректоров университета. Тот принял адвоката радушно, поскольку был ему кое-чем обязан, но от разговора о Хейфеце попытался увильнуть. Так Александр Петрович впервые столкнулся со странной особенностью: все, кто знал Хейфеца, говорили о нем крайне неохотно, словно на это имя было наложено некое заклятие.

Все же минимальную стартовую информацию адвокат получил. Хейфец считался талантливым физиком, но обладал тяжелым характером. Ему покровительствовал Сахаров, когда был в силе, до ссылки, и по проекту Хейфеца, при поддержке академика, в университете строился циклотрон. Финансировало его космическое ведомство, циклотрон на них работает до сих пор, хотя лаборатория в упадке и новый начальник тихо спивается. Вскоре после пуска циклотрона Хейфецем стала активно интересоваться госбезопасность, якобы из-за связей с международным сионизмом. И вот когда его пришли арестовывать, произошла невероятная, дикая история: сам Хейфец и те, кто за ним явился, бесследно исчезли. Скорее всего, конечно, при аресте что-то вышло не так и гебешники таким образом заметали следы. Но больно уж неуклюжая выдумка. В общем, дело это поганое, и лучше в него не соваться.

Обдумывая результаты разговора, Александр Петрович пришел к выводу, что без контакта с госбезопасностью обойтись не удастся. Все дороги ведут в Рим.

В качестве объекта атаки адвокат избрал отставного подполковника КГБ Сергея Петровича Клещихина. Ныне бывший чекист занимал скромный кабинет в мэрии и служил постоянной мишенью для нападок демократической прессы, на которые не обращал никакого внимания. В застойные времена подполковник именовался Кречетовым, поскольку офицерам его хищной организации полагалось иметь птичьи фамилии. Он, как тогда говорили, «курировал» университет, и никому не казалось смешным, что один подполковник может курировать университет.

Александр Петрович заявился к нему в конце рабочего дня, на случай если Клещихин сохранил привычку к конспирации и захочет беседовать на свежем воздухе.

Адвокат не ошибся. Обменявшись с ним рукопожатием, подполковник бросил косой взгляд в угол кабинета и рассеянно произнес:

— А я-то уж собрался уходить. У вас ко мне серьезное дело?

— Что вы, какое там дело! — замахал руками адвокат. — Просто хочу об университете поговорить, вспомнить разные мелочи.

— Тогда предлагаю пройтись. Вспоминать alma mater можно и на ходу.

Разговор состоялся на уединенной скамейке в скверике.

Александр Петрович не стал разводить церемоний:

— Мне нужно знать, как умер Хейфец.

— Боюсь, этого толком никто не знает.

— Но его труп был?

— За кого вы меня принимаете, Самойлов? — поморщился подполковник. — Я с трупами не имел дела. Но думаю, трупа не было.

— А отчет, как это случилось, был?

— Отчет наверняка был.

— Мне нужна ксерокопия.

— Зачем вам это?

— Дело, видите ли, чисто гуманитарное. Родственники хотят иметь могилу. Если могилы нет, хотят знать, почему нет.

— История очень темная. — Подполковник сделал паузу, отслеживая взглядом прошедшего по дорожке молодого Человека с сигаретой в зубах. — У меня были потом неприятности, да и не только у меня. Вообще, у всех, кто имел дело с Хейфецем, всегда были неприятности. От души советую: не лезьте в это дело.

— Что бы вы сказали, — Александр Петрович с удивлением заметил, что копирует интонации Хейфеца-младшего, — о тысяче зеленых?

— Это что, взятка? — деловито осведомился Кречетов.

— Взятка?! — В голосе адвоката прозвучало безграничное удивление. — Так это говорят правду, что вы у них еще работаете?

— Бросьте вы ваши шуточки. Конечно же нет.

— Тогда о какой взятке вы говорите? Просто плата за работу в архиве.

— В том-то и штука, что дело Хейфеца — не архивное. Я думаю, оно не закрыто, я даже уверен в этом.

— Столько лет — и не закрыто? Ведь и вашего КГБ уже нет!

— КГБ нет, а дело есть. Вы же не ребенок, Самойлов. Режимы меняются, а служба безопасности остается.

— Ну раз так, пусть будет полторы тысячи.

— С вами не соскучишься, — ухмыльнулся подполковник. — Обещать ничего не могу. Позвоню.

Через два дня, в том же скверике и на той же скамейке, Александр Петрович получил увесистую пачку листов ксерокопии.

— Девятая папка, — коротко пояснил подполковник. — Последний год жизни.

Адвокат с первого взгляда оценил товар как первосортный и без колебаний выложил условленную сумму, по-братски разделив с подполковником испрошенные для этой покупки у Хейфеца три тысячи.

Дома, исследуя добычу, он разложил документы на три кучки. В первую попала банальная полицейская рутина: ежемесячные отчеты осведомителя из числа научных сотрудников, выдержки из телефонных разговоров и записей подслушивающих устройств и прочее в том же духе. Здесь же оказалась копия служебной записки майора Сапсанова, который «вел» Хейфеца, о его аресте, если, конечно, то, что произошло, можно назвать арестом.

Во вторую стопку легли бумаги, относящиеся к научной стороне дела: заявление, то бишь донос, одного из сотрудников Хейфеца и два экспертных заключения, сделанных авторитетными учеными по запросу КГБ. Их опусы были для адвоката китайской грамотой, но конечные выводы отличались простотой: создавая экспериментальную установку, доктор Хейфец, при попустительстве академика Сахарова, сделал, по первому заключению, не совсем то, что требовалось, а по второму — совсем не то.

Третья группа бумаг содержала разрозненную и скудную, но совершенно неожиданную информацию: Хейфец занимался кабалистикой и был причастен к восточным эзотерическим учениям. В частности, он имел переписку с величайшим знатоком кабалы Бен Шефиром, и даже всесильному КГБ не удалось добыть копии ни одного из писем.

По окончании сортировки в руках адвоката осталось четыре листка, которые нельзя было отнести ни к одной их трех групп и вообще соотнести с чем-нибудь разумным. Это были показания сотрудников лаборатории номер шесть, то есть циклотрона, работавших в ночные смены. Они утверждали, что видели призрак Хейфеца, и даты на их показаниях стояли недавние. Что бы за этим ни крылось, Кречетов оказался прав: дело Хейфеца не закрыто. Значит, если он, адвокат Самойлов, сунется на циклотрон без надлежащего основания, то неизбежно попадет в поле зрения нью-кагебе, как бы оно теперь ни называлось.

Продолжая свой пасьянс, Александр Петрович весь материал разделил на две части. Направо легло рациональное: доносы, экспертизы, отчеты; налево — иррациональное: кабала и призраки. За увесистую правую пачку Хейфец-младший уже заплатил и получит ее завтра же, за тощую левую стопку листков ему придется платить отдельно. Подумав немного, Александр Петрович переложил из левой пачки в правую два листка — в качестве наживки.

Далее он на своем портативном ксероксе снял еще одну копию со служебной записки майора Сапсанова. «Тоже небось на самом деле Тютькин или Лепешкин», — подумал адвокат и только после этого погрузился в детальное ее изучение.

Из документов следовало, что Сапсанов «вел» Хейфеца несколько лет. Майору все было ясно как Божий день: Хейфец выстроил экспериментальную установку не так, как ему приказали, что в его профессии уже само по себе преступление, и это — при постоянных тайных контактах с людьми, изобличенными в качестве агентов мирового сионизма. Первый ордер на арест Хейфеца был выписан, как только его покровитель Сахаров отправился в ссылку. Но не тут-то было! Хейфец обслуживал предстоящий полет космической станции на Венеру, и космические боссы оказались не менее сильны, чем госбезопасность. Сапсанову приказали временно оставить Хейфеца в покое и копить материал.

Должно быть, майор Сапсанов ожидал запуска на Венеру с нетерпением не меньшим, чем участники космической программы: судя по его рапортам, он не сомневался, что зацепил крупную рыбу. И вот наконец пришло время, когда, с интервалом ровно в сутки, две ракеты, начиненные исследовательской аппаратурой, стартовали к Венере, а для майора наступил звездный час.

На операцию он выехал лично, ничто не предвещало неприятностей. Кабинет Хейфеца прослушивался, он вел себя как обычно и, судя по всему, ни о чем не догадывался. У входа в здание циклотрона, на вахте, вместо сотрудника вневедомственной охраны в этот день сидел человек Сапсанова, и он тоже сигнализировал, что все в порядке. Майор остался с шофером в машине, а брать Хейфеца пошли двое в штатском. Оба имели табельное оружие, обладали отличной физической подготовкой, и у старшего по званию, лейтенанта, было индивидуальное переговорное устройство для связи с Сапсановым. Оба проследовали мимо вахты и поднялись на второй этаж в кабинет Хейфеца. Происшедший там диалог был записан с микрофона, вмонтированного в стену.

Лейтенант. Вы — Соломон Хейфец?

Хейфец. Что вам здесь нужно?

Лейтенант. Мы из Комитета государственной безопасности. Вам придется поехать с нами.

Хейфец. Бумага есть?

Лейтенант. Какая бумага?

Хейфец. Ордер на арест, идиот.

Лейтенант. Вы, главное, не волнуйтесь. Вот ордер.

Хейфец (после паузы). Хорошо. Но я должен выключить циклотрон, иначе здесь через час будет Хиросима.

Лейтенант. А что, без вас этого не сделают?

Хейфец. Я отпустил оператора. Можете сходить убедиться, что на пульте управления никого нет.

Лейтенант. Да нет, зачем же, идемте вместе (конец записи).

И на этом все кончилось. Ни Хейфеца, ни кагебешников больше никто не видел.

Через десять минут Сапсанов попытался воспользоваться переговорным устройством, но оно глухо молчало. Майор вместе с водителем поднялся в кабинет Хейфеца — там было пусто. Они прошли на пульт управления — оператор оказался на месте, циклотрон работал. Никаких указаний об остановке циклотрона оператор не получал, и Хейфец сюда не заходил. Тогда Сапсанов вызвал оперативную группу.

Всем в лаборатории объявили, что получен сигнал о подложенном взрывном устройстве, и предложили покинуть здание, в нем-де будут работать саперы.

Остаток дня, вечер и ночь в лаборатории номер шесть шел обыск максимальной интенсивности. Отпирали каждую дверь на чердаках и в подвалах, лезли в кладовки, в шкафы и трубы вытяжной вентиляции, простукивали стены и вскрывали полы — и все напрасно, никаких результатов.

Как сообщил, передавая товар, подполковник, эта история поломала карьеру Сапсанова его продвижение в должностях и званиях было заморожено. Он так и остался, до ликвидации КГБ, рядовым следователем с майорскими погонами, но дело Хейфеца у него не отобрали — скорее всего никто не хотел с этим бредом связываться. Где Сапсанов сейчас и что делает, Кречетов не знал.

Адвокат продолжал методично исследовать документы, иногда делая выписки, и вскоре у него возникло странное ощущение почти реальнчго присутствия самого Хейфеца или, по крайней мере, его строптивого духа. Он, видимо, был настолько сильной личностью, что накладывал свой отпечаток на всех, кто с ним сталкивался. Через полуграмотные сочинения осведомителей, сквозь собачий язык рапортов и служебных записок проступал сумрачный образ человека загадочного, внушающего необъяснимый страх, гордого до надменности и отделенного от прочих людей барьером интеллектуального превосходства.

Обдумывая дальнейшие планы, Александр Петрович решил с визитом к Хейфецу-младшему повременить, чтобы тот не счел кагебешную папку слишком легкой добычей. Адвокат сосредоточился на другом: как проникнуть на циклотрон и легализовать там свое присутствие. Наверняка всем сотрудникам циклотрона, рассуждал он, полагаются надбавки к зарплате за вредность условий работы, и, насколько он помнил университетские порядки, эти деньги наверняка никому не выплачивают. Обеспокоив еще раз проректора, Александр Петрович получил подтверждение своей догадки.

Далее все было делом техники — той техники, которой он владел в совершенстве. Телефонные разговоры, сцепляясь один с другим словно колесики часового механизма, в течение дня привели к нужному результату: он был представлен заведующему лабораторией номер шесть как известный, но чудаковатый адвокат, готовый за чисто символическую плату отстаивать попранную справедливость.

Адвокат потратил два дня, чтобы стать на циклотроне своим человеком. Благородство и бескорыстие его миссии открывало перед ним сердца служащих и, главное, развязывало языки. Закрытых дверей для него не было — он мог в любое время разгуливать со счетчиком Гейгера, где пожелает, и ему давали ключи от любых помещений, дабы он, вооружась рулеткой, мог промерять расстояния от рабочих мест до источников облучения или шума.

С заведующим лабораторией, профессором Башкирцевым, у Александра Петровича сложились совершенно душевные отношения. Башкирцев оказался меломаном и обладателем недурной коллекции старинных граммофонных пластинок, и домашний музей адвоката — коллекция аппаратуры звукозаписи — привел профессора в восхищение. Коллекционеры, как дети, мгновенно находят общий язык.

После нескольких дней знакомства, по случаю дождливой погоды дело дошло до совместного питья коньяка. Профессор интеллигентно, но неутомимо поглощал сей благородный напиток, заедая каждую рюмку ровно одной четвертушкой шоколадной конфеты, и, независимо от количества выпитого, не терял ни респектабельности, ни детского румянца на гладко выбритых впалых щеках.

Никакой свидетель не смог бы сказать, что адвокат о чем бы то ни было расспрашивал ученого, но разговор все время сам собой касался Хейфеца.

— Нелегкий он был человек, талантливый, но нелегкий. Никто его не понимал, да он и не хотел, чтобы его понимали. Да и талантлив был — сложно объяснить — как-то странно… не по-нашему как-то. Прямо инопланетянин какой-то, сосланный сюда в наказание за высокомерие.

— Талантливый? Вы сказали — талантливый? — рассеянно поинтересовался адвокат, подливая в рюмки коньяк. — А я слыхал, он спроектировал циклотрон неудачно, не так, как надо.

— Пустая болтовня, чепуха. Можете судить сами: циклотрон уже дряхлый, а работает до сих пор, как часы, весь факультет кормит.

— Это в каком смысле кормит? — удивился Александр Петрович.

— В самом прямом: зарабатывает на жизнь. Мы ведь космос обслуживаем, а они все еще хорошо платят. И знаете, что мы делаем?

— Если это государственные секреты…

— Какие там секреты, — усмехнулся Башкирцев, — как показалось адвокату, с горечью. — Каждый предмет, подлежащий запуску в космос, они сначала приносят нам, и мы бомбардируем его ускоренными частицами. А они потом проверяют, не стало ли что-нибудь от этого хуже… Очень интеллектуальная работа, знаете ли, вроде лесоповала… Они весьма забавные люди: если в приборе меняют диаметр заклепки, весь прибор проходит испытания снова. Одним словом, большая наука.

— Значит, с циклотроном все было в порядке… А из-за чего же тогда пошли разговоры?

— Вместе с ускорителем он соорудил еще нечто, нам не понятное и к циклотрону, по-видимому, отношения не имеющее. Здесь, под нами, — профессор слегка притопнул ногой, — гигантский бетонный фундамент глубиной около восьми метров, и в него, внутрь, проведены мощные токоносители. Я не знаю, что там смонтировано, но оно пожирает бездну энергии, больше самого ускорителя. И продуцирует сумасшедшие электромагнитные поля: в радиусе ста метров обычные измерительные приборы сходят с ума, а на первом этаже здания отказывает вся электроника. Установка обслуживается специальными экранированными приборами.

— Простите, я вас правильно понял? — изумился Самойлов. — Несмотря на… гм… отсутствие доктора Хейфеца, вы продолжаете включать это, если позволите так выразиться, неизвестно что?

— Вы все правильно поняли, дорогой адвокат. Мы продолжаем включать это «неизвестно что». — Башкирцев умолк и забарабанил пальцами по столу, давая понять, что данное направление разговора ему неприятно.

Александру Петровичу, напротив, тема показалась увлекательной, и он извлек из кейса еще одну бутылку.

Поняв, что от любопытства адвоката отвертеться не удастся, профессор продолжал сам, без понуканий:

— Он устроил все очень хитро. Ускоритель включается и выключается только совместно с подземной установкой, таково программное обеспечение комплекса. Всякая попытка прекратить подачу энергии вниз приводит к остановке циклотрона. Он чувствовал, что ему смогут помешать, и решил заранее подстраховаться. И заметьте, еще деталь: когда включается ускоритель, с объекта удаляются все люди, кроме считанного числа необходимых сотрудников, и они, естественно, прикованы к своим рабочим местам. Значит, если вы не хотите, чтобы совали нос в какие-либо ваши приватные дела, лучше всего их совместить с включением циклотрона.

— Не понимаю, — искренне удивился Александр Петрович, — если все дело в программном обеспечении, почему нельзя переделать программу?

— Это безумно сложно. Чтобы лезть в чужую программу, нужно быть специалистом уровня не ниже автора. А туда, где приложил руку Хейфец… понимаете сами. Легче сделать новый пакет программ, но это стоит дорого. И еще убытки от остановки ускорителя на неопределенное время? Нет уж, проще оплачивать лишние расходы энергии. — Башкирцев выдержал довольно долгую паузу, словно думая, стоит ли откровенничать дальше. — Но я вам скажу больше. Хейфец умел предусматривать все, и никто не знает, что может произойти, если начать тут что-то переделывать. Я чувствую себя неандертальцем у кнопок ядерного реактора и нажимать их наугад никому не позволю. Пусть все остается как есть.

Профессор явно утомился разговором и начал клевать носом, но Александр Петрович решил, что еще один вопрос он выдержит:

— А вот эта подземная… machina incognita… на нее нельзя посмотреть? Есть же там какие-то проходы, коридоры — если понадобится что-нибудь смазывать или подкручивать?

— Блестяще! — неожиданно оживился Башкирцев. — Вы попали в самую точку! Для неспециалиста это даже удивительно. Конечно же, это азы техники: ко всякому устройству должен быть доступ для осмотра и ремонта. А здесь доступа нет. Парадокс! Этот бетонный массив похож на египетскую пирамиду: тоннель там внутри есть, но ведет он в пустое помещение, а истинная гробница фараона где-то в другом месте замурована наглухо. Значит, Хейфец был уверен, что установка продержится нужный ему срок без ремонта, и, вероятно, на длительную эксплуатацию не рассчитывал.

После этой последней вспышки бодрости профессор снова скис, начал откровенно зевать, и Александр Петрович счел целесообразным прекратить допрос.

Теперь адвокат имел все, что требовалось для повторного визита к Хейфецу-младшему: превосходный отчет о проделанной работе и завлекательные стимулы к продолжению расследования.

Ровно через десять дней после первой встречи Александр Петрович вновь посетил горбуна в его гостиничных апартаментах.

Хейфец бегло просмотрел принесенные адвокатом документы и выслушал его, не задавая вопросов.

— Да, Костенко говорил правильно, что у вас хорошая хватка. Будем считать первую часть нашего договора закрытой, и я вам плачу десять тысяч. Вы хотели бы наличными или чек на какой-нибудь банк?

— Я живу в дикой стране, мистер Хейфец, а в диких странах всегда лучше наличные. Но… — после короткой паузы, сделав над собой немалое усилие, добавил адвокат, — я привык получать гонорар после полного окончания работы.

— Хорошо, — одобрительно кивнул Хейфец, — эти деньги в любом случае все равно что у вас в кармане.

Адвокат потихоньку тянул кофе, понимая, что наживка проглочена и следует дождаться конкретного предложения.

— Вы мне рассказали странные вещи, — продолжал горбун, — но все это похоже на Соломона. Здесь все в одном узелке: и то, как он исчез, и призрак, и эта непонятная штука под землей. Мы с вами договаривались о могиле, но если Соломон исчез так, что могилы нет, я хочу видеть вместо нее, куда он исчез.

Хейфец замолчал, полностью сосредоточившись на своей дозволенной врачами весьма скромной дозе кофе. Покончив с ним, он бросил на адвоката не то оценивающий, не то сомневающийся взгляд, и Александр Петрович почувствовал, что ему сейчас преподнесут сюрприз.

— Я хочу вам кое-что показать, — решился наконец Хейфец и вынул из кармана сложенный вчетверо, потертый на сгибах листок бумаги.

Текст был написан неровными крупными буквами, как пишут обычно близорукие люди: «Иосиф, если ты до сих пор веришь мне, как верил тогда в день отъезда, то я тебя жду». Пониже имелась приписка, сделанная той же рукой: «Позвоните по этому номеру и назовите свое имя», далее следовал телефонный номер и дата — март восемьдесят шестого года.

— Письмо с того света, — задумчиво сказал адвокат. — Однажды я сталкивался с подобным, но тогда это была фальшивка.

— Теперь это не фальшивка, — объявил горбун, и в его голосе послышались жесткие нотки. — Он мне напоминает о том, что знаем только мы двое, и напоминает именно потому, что иначе я бы мог не поверить… Эта бумажка ехала ко мне почти три года. Ее послали с оказией, но оказия получилась неудачная. Сейчас этот телефон не отвечает.

— По всей видимости, это не его почерк?

— Не его. Я бы начал с того, что выяснил, чей тут телефон и чей почерк. Хотя не мне вас учить, как делают такую работу.

На этот раз Хейфец замолчал надолго, судя по выражению лица вспоминая о чем-то не очень веселом. Адвокат решил, что аудиенция окончена, и встал, чтобы откланяться, но был остановлен повелительным движением лапки горбуна.

— Я думаю, вам следует знать хотя бы немного, о чем говорил со мной Соломон в день отъезда. Моя мама везла меня к своему богатому брату лечиться. Я болел, и врачи здесь сказали, что мне полагается умереть. Моя мама им верила, но надеялась, что другие врачи могут сказать другое. И вот она везла меня через океан, чтобы я либо вылечился, либо умер по-человечески. Мне было тринадцать лет. А Соломон был уже физик и не мог никуда ехать, потому что знал государственные тайны. И главное, он не хотел ехать. Он эту страну не любил, но другие ему тоже не нравились. Он говорил, в других странах, не заметив этого сами, люди стали тоже советскими, и теперь весь мир живет в Советском Союзе, только одни об этом знают, а другие не знают. Соломона не устраивал этот глобус, он хотел другой глобус и искал путь к нему. Из древних книг он знал, что разумных миров много и все они связаны между собой. Больше того, с помощью тех же книжек он краешком глаза заглядывал в другие миры. Он говорил, что индусы в древности, во времена Вед, знали о таком плотном веществе, в одном дюйме которого существует вся Индия, почти такая, как на Земле, но немножко лучше, и были случаи, когда мудрецы переселялись в эту другую Индию. И вот в день моего отъезда Соломон сказал, что уже нашел путь и скоро изобретет такое же вещество и мы с ним сможем попасть в мир, похожий на наш, но не такой свинский, а я там не буду ни больным, ни горбатым. Вы, конечно, можете подумать, что он просто утешал мальчика-инвалида, которому оставалось совсем мало жить, но это было бы не похоже на Соломона. Он спросил, верю ли я ему, и я сказал, что верю… Вот о чем он мне напоминает в записке… Даст Бог, это поможет вашему расследованию.

«Непрост, ох непрост этот горбун, — размышлял адвокат, направляясь домой. — Да, с ним надо держать ухо востро». Сейчас Александр Петрович искренне сожалел, что зажилил полторы тысячи зеленых: ведь если пронюхает, не простит.

Следуя вполне разумному совету Хейфеца, адвокат начал с поисков хозяина телефона, указанного в записке. Без больших трудов он выяснил, что и почерк, и телефон принадлежали ближайшему сотруднику Хейфеца-старшего. После исчезновения последнего он возглавлял лабораторию еще несколько лет и умер примерно четыре года назад. Ни друзей, ни родственников у него не осталось, в его бывшей квартире жили совершенно посторонние люди.

Единственным полем деятельности адвоката остался циклотрон. Это значило, снова придется хлестать коньяк в губительных для печени количествах, — но что поделаешь, дело прежде всего. Александр Петрович теперь был вынужден действовать, по сути дела, наобум. Он решил осмотреть «странные» помещения в подвале, покопаться в архивах покойного, если от них что-то осталось, и между делом расспросить Башкирцева о сверхплотном веществе.

Когда Александр Петрович попросил у вахтера ключи от подвальных помещений, ему сказали, что ключи у водопроводчика и он их не дает никому, ибо держит там всякую сантехнику, а она теперь дороже золота. Пришлось привести Башкирцева, который повелел призвать водопроводчика и приказал держать ключи на вахте, но не давать никому, кроме водопроводчика и адвоката Самойлова, о чем сделал письменное распоряжение в специальном журнале.

— У нас, знаете ли, очень смешной водопроводчик, — рассказывал Башкирцев, поджидая с адвокатом явления сей важной персоны, — он панически боится крыс. Он говорит, когда циклотрон работает — крысы разбегаются, и ремонтирует трубы в подвалах только во время работы ускорителя. Он даже заранее записывает плановое время включения установки.

Наконец в коридоре возник массивный силуэт человека с неуклюжей косолапой походкой. Переваливаясь из стороны в сторону, он заполнял собой коридор от стенки до стенки. Адвокату эта медвежья походка вдруг показалась знакомой. Когда ее обладатель приблизился, Александр Петрович узнал своего бывшего клиента.

Водопроводчик бросил связку ключей на стол и молча удалился. Несомненно, он узнал своего адвоката, но никак не выказал этого. Лагерная школа, усмехнулся про себя Александр Петрович. Однако странная история с крысами: адвокат никак не мог поверить, что Харитонов, рецидивист по кличке Тяжелый, тюремный пахан, боится каких-то грызунов. Он взял себе на заметку по частным каналам навести справки о Харитонове.

Башкирцев вызвался лично провести адвоката в недра бетонного фундамента. Они спустились по винтовой лестнице и остановились перед железной дверью с цифрой один.

— Нумерация помещений начинается снизу, — пояснил профессор, с лязганьем поворачивая ключ в замке.

Дверь поддалась нажиму тяжело, но бесшумно, и адвоката поразила ее массивность.

— Дверь словно в бункере, — пробормотал он.

— Да, странно, — согласился Башкирцев.

Они оказались в узком, тускло освещенном коридоре, полого опускающемся по мере продвижения вперед. Путь по нему показался адвокату бесконечным.

— Я вам, по-моему, говорил, что этот фундамент похож на египетскую пирамиду. — Почувствовав себя экскурсоводом, профессор на ходу читал лекцию. — Так вот, он не просто похож, а является, по геометрии, точной копией египетских пирамид, только перевернутой вверх ногами. Я из любопытства даже углы промерял — точь-в-точь, как у египтян. Я вам после архитектурный проект покажу, посмотрите сами. Совпадение, понятно, случайное, но забавное. А может быть, и прихоть Хейфеца, кто его знает. Даже расположение центральных камер совпадает с тем местом, куда мы идем… вернее, куда мы уже пришли. — Он указал на дверь с цифрой три в тупике коридора.

— Три, — удивился адвокат, — а где же два?

— Вот именно, — проворчал профессор, выискивая в полумраке нужный ключ в связке, — все, что Хейфец делал, даже в мелочах, было странно и непонятно. За это главным образом его и не любили.

Тяжелая дверь, такой же непомерной толщины, как и предыдущая, медленно отворилась наружу, и Башкирцев первым вступил в небольшое помещение кубических пропорций, освещенное еще хуже, чем коридор. Адвокат не без опаски последовал за ним и стал осматриваться.

На бетонных стенах имелось четыре пары электрических патронов — значит, изначально освещение предполагалось хорошее, — но горела только одна покрытая слоем пыли тусклая лампочка. По стенам, образуя спиральный рисунок, шли медные шины, снабженные стандартными изображениями черепа с костями и зигзага электрического разряда. Какая бы то ни было мебель отсутствовала. На полу валялись водопроводные трубы и краны, гайки, пустые бутылки, стаканы, окурки и папиросные пачки. В углу лежала новенькая женская туфля на шпильке. Мусор располагался вдоль стен, в середине же оставалась совершенно чистая, будто только что подметенная, круглая площадка.

Чтобы не стоять среди мусора, профессор и адвокат прошли на эту площадку. Александр Петрович оглядел потолок — никаких вентиляционных отверстий не было, значит, долгое пребывание людей в этой камере не предусматривалось.

Александру Петровичу вдруг захотелось поскорее уйти отсюда, он ощутил беспокойство и непонятную тоску.

— Неуютно здесь, — он поспешно шагнул к двери, — пойдемте.

— Да, да, пойдемте, — согласился Башкирцев и взглянул на часы, — мне пора, через две минуты пуск ускорителя.

Профессор направился на пульт управления, дабы своим присутствием вдохновить дежурного оператора, адвокат же брел не спеша, внимательно разглядывая стены подземного коридора.

У выхода к винтовой лестнице его ждал Харитонов, буквально заткнув своей неуклюжей фигурой проем низкой двери.

— Слушай сюда, адвокат, — произнес он лениво, — когда циклотрон пашет, по низам не шастай. А то козликом станешь.

— Это что, суеверие какое-нибудь? — засмеялся адвокат. — Чепуха, готов спорить. Ни за что не поверю!

— Брось, адвокат, не старайся, — ухмыльнулся Харитонов, — я эти приемчики знаю. Мое дело — сказать, а твое — слушать или не слушать. — Он сделал шаг к лестнице, но тут же обернулся к Самойлову снова: — Тебе-то здесь что надо?

— То-то и оно, что сам толком не знаю, — вздохнул Александр Петрович. — Надо знать, куда делся Хейфец, слыхал о таком? Надо знать, правда ли, что видели его призрак.

— Про Хейфеца ничего не узнаешь. Дело давнее, свидетелей нет. А насчет призрака… — на лице Харитонова возникла мрачноватая усмешка, — если бы мне могли являться призраки, я бы давно сидел в дурке.

Ускорителю предстояло работать непрерывно три дня, людей не хватало, и профессор решил в первые сутки лично возглавить ночную смену. Адвокат попросился тоже провести ночь в лаборатории — вдруг-де ему повезет увидеть призрак Хейфеца.

Башкирцев скептически улыбнулся, но согласился, охотно понимая, что охота на призрака без aqua vita невозможна.

Когда дневная суета осталась позади и была откупорена первая бутылка, адвокат получил маленький сюрприз: пользуясь новыми экономическими свободами, Башкирцев оформил его юридическим консультантом лаборатории. Самойлов добивался этого на случай, если его деятельностью заинтересуются официальные инстанции — он не любил пустоты под ногами.

Беседа за коньяком текла плавно, о том да о сем, однако все время возвращалась к Хейфецу.

— Это правда, что он собирался изобрести какое-то сверхплотное вещество? — спросил адвокат. — Мне так сказал проректор.

— Чепуха. Все малограмотные люди ждут от науки сенсаций… извините, это я не о вас, а том, кто вам это сказал. — Под влиянием спиртного профессор обрел гражданское мужество, которого ему недоставало в трезвом виде. — На самом деле у Хейфеца, еще в начале научной карьеры, были чисто теоретические работы, из которых вроде бы следовала возможность существования пятого состояния вещества.

— Простите, какого состояния? — успел ввернуть адвокат.

— Пятого. — Башкирцев наконец сообразил, что его гость никогда не слышал о подобных вещах. — Раньше люди знали три агрегатных состояния вещества: газ, жидкость и твердое тело. В двадцатом веке к ним прибавилось четвертое: плазма. Пятого состояния нет и скорее всего быть не может… И вот, представьте, способный молодой ученый начинает всем толковать о пятом состоянии и даже предлагает его теоретическую модель. Ему бы этим и ограничиться, а он требует крупных ассигнований на эксперименты, причем таким тоном, будто все его выкладки уже общепризнаны, и, самое скверное, ссылаясь на какие-то древние трактаты, заявляет, что пятое состояние было известно в доисторической Индии. Таких вещей у нас, знаете ли, не любят. Его осмеяли, назвали дилетантом, мистиком и мракобесом и никаких денег не дали. Он на всех обозлился и к этой теме больше не возвращался.

— А не может быть так, — осторожно заговорил адвокат, — что все это, там внизу, имеет отношение к тому, что вы рассказали?

— Не думаю, у него было время образумиться. К тому же его бредовый проект требовал сверхнизких температур, здесь этого явно нет. — Он нервно повертел свою рюмку и допил остаток коньяка. — А впрочем, все может быть. Боже мой, Александр Петрович, я же говорил вам: когда речь идет о Хейфеце, может быть что угодно. И поэтому я, профессор и доктор, сижу здесь, как цепной пес, и стерегу это самое, как вы изволили выразиться, неизвестно что. А точнее — его саркофаг. Он построил сам себе пирамиду, а я ее стерегу, я и вахтер внизу, у нас одинаковая работа. Противно чувствовать себя неандертальцем.

В качестве утешения адвокат мог предложить обиженному ученому только очередную бутылку.

К одиннадцати Башкирцев уже был готов рухнуть на диванчик, но нашел в себе силы проводить адвоката в бывший кабинет Хейфеца, ключ от которого хранил у себя в столе.

— Если призрак существует, то сюда заглянет наверняка, — объяснял он уже заплетающимся языком. — Здесь и поспать можно, вот диван, но учтите, тут хороший сон не приснится, атмосфера дурная, что ли… Здесь никто не хочет работать, вот и пустует. Кто болеть начинает, у кого неприятности… Суеверие, конечно, но так и есть… Я попробовал раз поработать на этом компьютере, так ведь ударило током. А компьютер сразу сломался, так и стоит с тех пор… В общем, спокойной ночи.

Оставшись один, адвокат начал с умывания холодной водой и нейтрализующей алкоголь таблетки, благо умывальник имелся прямо здесь, в кабинете. Он тут же почувствовал себя неуютно, будто под чьим-то взглядом. Он запер дверь, включил настольную лампу, и верхний свет, и бра в углу у дивана, но неприятное ощущение, что тут кто-то есть, что на него смотрит множество глаз, не проходило. Правда, чувства страха или близкой опасности, как сегодня внизу, перед запуском ускорителя, не было, и, решив не обращать внимания на психологический дискомфорт, Александр Петрович приступил к делу. Все три шкафа, стоящие в кабинете, оказались пусты, в столе же сохранились бумаги. Он начал их изучать весьма тщательно, понимая, что после усиленного обыска КГБ заметить что-нибудь интересное может только внимательный взгляд. Но увы, все листы заполняли формулы, графики, наброски научных текстов, понятные адвокату не более, чем написанные по-турецки. Единственной полезной находкой он признал папку с архитектурным проектом, впрочем и так уже обещанную Башкирцевым.

Александр Петрович не имел опыта чтения архитектурных чертежей, поэтому дело продвигалось медленно. Он чувствовал себя неважно физически: стучало в висках, было душно, на спине под рубашкой ощущался жар и покалывание, словно там ползали и кусались горячие муравьи. Он отворил окно и мужественно продолжал изучение чертежей.

Фундамент действительно являл собой перевернутую вверх ногами и закопанную в землю египетскую пирамиду. Подземный коридор и центральная камера на чертеже соответствовали тому, что адвокат видел в натуре, — никаких дополнительных выходов из этих помещений запроектировано не было. Он хотел выяснить, нет ли в толще бетона других помещений или пустот, но сделать это было непросто, ибо весь лист испещряли поясняющие надписи и изображения отдельных узлов. Исследуя поле чертежа сантиметр за сантиметром, он убедился, что других помещений быть не должно, но зато обнаружил одно любопытное обстоятельство. Проект требовал центральную камеру выполнить из специальной марки бетона, и эта же марка, видимо более дорогая или дефицитная, указывалась еще в нескольких местах. Странная прихоть: в многотонной толще фундамента в отдельных небольших объемах требовать укладки специального бетона. Может быть, там и спрятано пресловутое «неизвестно что»?

Думать об этом Александр Петрович уже был не в состоянии. Духота тяжело навалилась на грудь и сдавливала спазмами горло, и по всему телу ползали уже не горячие муравьи, а что-то раскаленное и несравненно более крупное. От разглядывания плохо отпечатанных чертежей и яркого света саднило глаза. Он выключил все светильники, подошел к окну и высунул голову наружу — сразу же стало легче.

Перед ним черной массой громоздилась листва деревьев, а вдали, над куполами соборов, еще светились облака, окрашенные закатом.

Вдруг в тишине безветрия послышалось негромкое урчание автомобильного двигателя. Иногда оно стихало, и затем газ прибавляли медленно и осторожно. Адвокат насторожился: рядом пробирался на автомобиле некто, старающийся поменьше шуметь. Это было тем более странно, что в этой части университетского городка жилых зданий не имелось. Инстинктивно он глянул вниз, на свои «Жигули» у подъезда — они стояли на месте.

Глаза постепенно привыкали к темноте, и теперь адвокат хорошо различал, что творилось внизу. Подъехавшая машина, тоже «Жигули», остановилась, но не у главного входа, а перед боковым крылом здания. От стены отделился темный силуэт и характерной переваливающейся походкой приблизился к машине, постоял около нее и вернулся к стене, где, судя по кряхтению, стал возиться с чем-то тяжелым. Результатом его деятельности было появление у стены на асфальте пятна света — адвокат понял, что Харитонов убрал кованую решетку и вскрыл окно подвального помещения. Тем временем два новых персонажа принесли от автомобиля и помогли Харитонову просунуть внутрь окна нечто продолговатое, размерами приблизительно соответствующее человеку. Или трупу, неожиданно подумал Александр Петрович. Через минуту световое пятно перед окном исчезло, и автомобиль уехал.

Адвокат быстро закрыл окно и бросился было к двери, намереваясь проследить за действиями Харитонова внутри здания, — и тут же остановился.

Вместо ожидаемой темноты в глубине кабинета он увидел яркое фосфорическое свечение, исходящее от всех предметов. В воздухе медленно проплывали сгустки серебристого света, кое-где вспыхивали голубые искры.

Решив, что эти интересные явления могут подождать, Александр Петрович продолжал движение к двери, но теперь не спеша и осторожно. Опять его стали покалывать тысячи огненных игл, и, стоило шевельнуть рукой, с пальцев сбегали лиловые искры. Сейчас у него было единственное желание — поскорее уйти отсюда, но как только он собрался повернуть торчащий из скважины ключ, от пальцев к замку потянулись уже не искры, а струи холодного синего пламени.

Вспомнив то немногое, что он слышал или читал об атмосферном электричестве и шаровых молниях, адвокат понял, что металлические предметы трогать нельзя. Он ретировался к окну и открыл его, но долго наслаждаться свежим воздухом не пришлось: все плавающие в воздухе световые образования, до сих пор почти неподвижные, дружно потянулись к нему. Он знал, во время грозы следует закрывать окна, но ведь это в том случае, когда электричество снаружи, а человек внутри. Он оставил окно открытым и подошел к столу: ему пришло в голову разбудить по телефону и призвать на помощь Башкирцева или вахтера, но что они смогут сделать, если в замок изнутри вставлен ключ? К тому же телефонный шнур был окутан тонкой сеточкой серебристого сияния, и Александр Петрович не решился прикоснуться к трубке.

Вдруг он заметил, что выключенная настольная лампа начала излучать слабый красноватый свет, а вслед за ней высветился экран компьютера, отключенного и неисправного компьютера! Он разгорался все ярче, и адвокат уже задался вопросом, не опасно ли это, когда на экране стали возникать слова. Это был не компьютерный шрифт, а крупные неуклюжие буквы, они появлялись одна за другой, проступая на экране медленно, как изображение на фотобумаге в проявителе. Буквы сложились в текст, который с некоторой натяжкой можно было считать приветствием: «Что вам здесь нужно».

Природа, наказав Александра Петровича такой постыдной слабостью, как трусость, одновременно предусмотрела для него частичную компенсацию: он от испуга никогда не терял головы и, даже откровенно стуча зубами от страха, продолжал отлично соображать.

Он не сомневался, что имеет дело с Хейфецем, и понимал, что тот присутствует здесь не в виде человека с руками и ногами, а в каком-то ином качестве, которое позволяет ему управлять электричеством и, в частности, компьютером. И уж, конечно, задавая вопрос, он ожидает ответа.

Адвокат подступил к столу вплотную и, невзирая на сильные уколы в пальцах, набрал на клавиатуре: «Вас ищет Иосиф Хейфец».

Этот текст на экране не высветился, но был понят, ибо вскоре появился ответ: «Канал контакта через сутки от данного момента в помещении 3».

Адвокат взглянул на часы — было два часа ночи.

Экран компьютера погас, прочие электрические явления вскоре тоже иссякли, и Александр Петрович беспрепятственно отпер дверь. В нем тотчас проснулся охотничий инстинкт, и, сняв башмаки, в носках, он направился в предполагаемую зону действий Харитонова. Но время было упущено, и во всем здании тишина нарушалась лишь гудением люминесцентных ламп. Зная послужной список бывшего уголовника, соваться на винтовую лестницу адвокат не решился.

Он вернулся в кабинет Хейфеца и, уже на правах законного квартиранта, улегся на диван, понимая, что день предстоит хлопотный, а другого времени поспать не будет. Но заснуть ему не удавалось. Нельзя сказать, что он так уж был потрясен контактом с покойным Хейфецем — да, собственно, и не покойным, а исчезнувшим, поскольку трупа никто не видел. Более того, именно в надежде на что-либо подобное он и торчал здесь на циклотроне, истязая свою печень лошадиными дозами коньяка. Его сейчас занимало другое: как организовать визит американского бизнесмена в закрытую лабораторию ночью. О нелегальном посещении не могло быть и речи, оно провалилось бы мгновенно. А легального решения он никак не мог найти и без конца ворочался с боку на бок. Наконец он все же заснул и успел поспать пару часов, пока не был разбужен уборщицей.

Кое-как приведя себя в порядок, адвокат поехал прямо в гостиницу. Джейми была уже на ногах и бодро объяснила, что семь утра — для мистера Хейфец время вовсе не раннее, он уже позавтракал и занят просмотром почты, но готов принять господина Самойлова немедленно.

Хейфец выслушал адвоката, как всегда не перебивая.

— Я не вижу тут подвоха, — сказал он, — это похоже на Соломона. Я думаю, мне надо туда пойти, но как это сделать?

Да, как сделать — было главным вопросом. Они перебирали разные варианты, и ни один из них не годился.

Джейми прикатила кофейный столик, и именно в этот момент адвоката посетило вдохновение. Он написал несколько слов на листке из блокнота и подал его Хейфецу.

Джейми с изумлением смотрела на шефа: она впервые видела, как он смеется вслух. Обычно он лишь сдержанно улыбался, давая понять собеседнику, что оценил юмор.

— Превосходно, господин Самойлов. Я думаю, это годится.

День оказался нелегким для всех участников предстоящего события, но особенно пришлось потрудиться Джейми и референту Хейфеца. Они без конца курсировали между мэрией, университетом и гостиницей, встречались с различными чиновниками и делали представительские подарки. В память о своем брате Хейфец сделал щедрые пожертвования городу, университету, а также конкретно лаборатории номер шесть, и в итоге требуемое разрешение было получено.

Башкирцева, утром уехавшего домой, вызвали в университет снова, и когда к нему в кабинет вошла Джейми, там, конечно случайно, оказался и адвокат Самойлов. Джейми одарила профессора своей очаровательной улыбкой и подала ему папку с документами. Пока она рассказывала о том, как сильно любил своего старшего брата Иосиф Хейфец, Башкирцев листал бумаги. Затем он написал что-то и передал папку адвокату. Тот, хотя и знал заранее, о чем идет речь, не мог удержаться от смешка. Мэрия просила руководство университета разрешить американскому гражданину Иосифу Хейфецу посетить в любое удобное для него время лабораторию номер шесть с целью проведения сеанса мистической связи с покойным братом, погибшим во время научного эксперимента. Внизу имелась виза проректора: «Согласен, при условии присутствия консультанта университета по вопросам безопасности». «Ага, теперь это так называется», — отметил про себя адвокат. Башкирцев же написал: «Согласен, при условии присутствия юрисконсульта лаборатории».

Когда Джейми ушла, адвокат спросил:

— А вы сами не хотите принять участие?

— Нет уж, — проворчал Башкирцев, — я уже привык чувствовать себя неандертальцем, но не хочу быть еще и шутом гороховым. С меня хватит, знаете ли, одного Хейфеца.

Теперь у адвоката оставалась забота навести справки о Харитонове — Александр Петрович имел твердое убеждение, что при любых обстоятельствах в школу нужно идти с выученными уроками.

Сделав несколько телефонных звонков, он нашел нужную ниточку, которая привела его к вечернему чаепитию с благообразной седой старушкой. Имея за плечами бурную молодость и нелегкие зрелые годы, она доживала свой век пристойно — прибилась к церкви и замаливала грехи. Единственный порок, который она себе оставила и коим еженедельно допекала своего духовника, состоял в праздном любопытстве, привычке знать все обо всех. Адвокат же считал это свойство милым и привлекательным. Поговорив о разных вещах, он рассеянно заметил, что давно ничего не слыхал о Тяжелом, да и вообще жив ли он?

— Жив, еще как жив, — последовал немедленный ответ, — и честно живет, в научном заведении служит. На дела не подписывается, от Коленьки знаю.

— Вот ведь как хорошо, — в тон ей забубнил адвокат, — я всегда говорил, не любит он этого дела, как освободится — знаться ни с кем не захочет.

— А вот и нет, Александр Петрович, — взъерепенилась старушка, — на дела не подписывается, а знаться — знается!

— Как же это? — покачал головой адвокат. — Так не бывает.

— Я же вам говорю, бывает, мне Коленька рассказал. Только уж вы никому… ни-ни… Он с ребятами водится, и если кому очень нужно, может труп убрать начисто, так что и волосок никогда не найдется. Аккуратно работает, в кислоте какой растворяет их, что ли… Вот что значит — человек при науке. Двадцать тысяч брал в прошлом году. — Она сделала паузу, подбавляя варенье в розетки. — Это что же творится, Александр Петрович! Раньше-то все, от начала и до конца, штуку стоило, а теперь один труп — двадцать… Да вы что, Александр Петрович? С чего это разулыбались? Я, по-моему, невеселые вещи рассказываю.

— Это я на вас радуюсь, — еще шире расплылся в улыбке адвокат, — хорошо у вас как, спокойно. Так бы и не уходил никогда, да вот дальше бежать надо. Работа такая.

Что же, размышлял адвокат, спускаясь по лестнице, он может позволить себе улыбнуться. В любой ситуации главное — знать немного больше, чем остальные. Для него только что непонятные детали сложились в понятное целое. Все стало на свои места — исчезновение Хейфеца, предупреждение Харитонова и его тайные делишки, дорогая женская туфля в подземном каземате и точно очерченный, будто циркулем, чистый круг среди мусора. Все, что попадало в этот круг во время работы дьявольской аппаратуры Хейфеца, исчезало бесследно.

Вечером Александр Петрович успел еще час поспать, принять душ и поужинать, так что, въезжая во втором часу ночи в университетский городок, он чувствовал себя превосходно.

Выйдя из машины перед зданием циклотрона, он нос к носу столкнулся с подполковником Кречетовым, вернее, с полковником, потому что на его новеньких погонах красовалось по три звезды.

— Так вы теперь консультант? — после взаимных приветствий поинтересовался адвокат.

— Консультант, — скромно подтвердил полковник, — а вы, стало быть, юрисконсульт.

Адвокат разглядывал его радостно, как слона в зоопарке.

— А как теперь ваша фамилия? Беркутов или Кондоров?

— Что вы, сейчас это не принято. Пока Клещихин.

— А звезду вам дали, — не унимался Александр Петрович, — за то, что вы ушли из мэрии, или за то, что туда пошли?

— Мне ее дали за то, что я вынужден выслушивать ваши шутки, — огрызнулся полковник, не теряя, впрочем, благодушия.

Вскоре подъехали два автомобиля. В первом, кроме Хейфеца, была только Джейми, а во втором — медсестра, референт и два мускулистых молодых человека, нанятых по совету Самойлова для преодоления винтовой лестницы.

Дверца первой машины открылась, вышла Джейми и привела в действие специальный лифт, опустивший коляску с Хейфецем на асфальт.

Адвокат представил полковника, которому Хейфец слегка поклонился, но руки не подал. Все проследовали ко входу, и началось сошествие в подземелье.

Впереди шел полковник, заранее завладевший ключами, за ним — адвокат, затем молодые люди несли коляску с Хейфецем, с трудом разворачиваясь на узкой лестнице, позади брели остальные.

Когда спуск окончился, всю свиту Хейфеца, ввиду отсутствия вентиляции, отпустили наверх, а внизу, в коридоре, осталась для связи Джейми.

В камеру направились трое: Хейфец, адвокат и полковник.

— Внутрь круга вступать нельзя, — предупредил адвокат, — это очень опасно.

До двух оставалось еще несколько минут. Хейфец и полковник с любопытством осматривались.

— А что будет, — Хейфец показал лапкой на круг, — если туда бросить бумажку?

— Не имею ни малейшего понятия, — пожал плечами адвокат, а полковник вынул из кармана спички и, почему-то предварительно отломав от одной из них половину, кинул в круг. Но спичка, отброшенная невидимой преградой, отлетела назад.

Тогда полковник попытался дотронуться до невидимого препятствия, но тут же отдернул руку и принялся ею трясти.

— Бьет, как током, — пояснил он.

Александр Петрович уже хотел было попросить прекратить эксперименты, но тут над центром круга в воздухе возникло светящееся облачко, из которого сформировался шар, постепенно увеличивающийся в размерах.

Адвокат почувствовал головокружение. Он с трудом сохранял равновесие, все части тела: голова, руки, ноги — поочередно становились то непомерно тяжелыми, то совсем невесомыми.

— Прошу не двигаться, пока не образуется контактное пространство, — произнес спокойный голос.

— Это Соломон, — сказал Хейфец шепотом.

Сияющий шар тем временем все больше раздувался, как гигантский мыльный пузырь, и стремительно заполнял собою помещение. Когда золотистая выпуклая поверхность приблизилась к лицу адвоката, он невольно отпрянул, зажмурился и тут же почувствовал легкий толчок и нечто вроде слабого удара электричеством.

Через секунду, ощутив сквозь веки теплый и яркий свет, он открыл глаза. Ему показалось, что светит солнце, но солнца не было, свет исходил непосредственно от неба или, может быть, купола. Бетонные стены исчезли, и Александр Петрович инстинктивно оглянулся назад, впрочем уже понимая, что двери и коридора не увидит, — и действительно, там, как и в других направлениях, виднелась лишь золотистая дымка. Краем глаза он успел заметить, что полковник тоже беспокойно озирался, Хейфец же, напротив, сидел в своем кресле спокойно откинув голову назад и бесстрастно глядя вдаль, как египетский фараон.

— Не покидайте бетонной площадки, — послышался уже знакомый голос.

Глянув вниз, адвокат под ногами обнаружил грязный бетонный пол, за несколько секунд ставший таким родным, что его хотелось погладить рукой. Вокруг бетонного островка простиралась гладкая голубоватая поверхность, которую в обычных условиях Александр Петрович счел бы полированным камнем.

— Контакт продлится десять минут, — услышали они и наконец увидели говорящего с ними. Непонятно было, откуда он взялся — подошел незаметно или просто возник; так или иначе, он стоял совсем рядом и спокойно, без любопытства, смотрел на них.

Мощный лоб, почти полностью лысый череп, глубоко посаженные глаза, обтянутые кожей скулы и крепкая челюсть, несомненно, принадлежали Соломону Хейфецу — адвокат видел его фотографии, — но во многом он изменился. Лицо смягчилось, стало не таким угловатым, глаза и лоб занимали больше места, а подбородок — меньше. Нельзя было сказать, что он помолодел или постарел — он вообще потерял возраст. Его великолепную голову подпирали широкие плечи, от которых туловище резко сужалось вниз, к непропорционально узким бедрам и длинным ногам, так что фигура в целом напоминала восклицательный знак.

Процедуру взаимного разглядывания он прервал через несколько секунд, обращаясь исключительно к брату и словно бы не замечая адвоката и полковника:

— Я все сделал, как обещал, Иосиф. Я реализовал пятое состояние вещества и нашел альтернативный разумный мир, — как ты говорил, другой глобус. Я искал тебя, чтобы пригласить сюда.

Горбун не спешил отвечать и продолжал рассматривать брата.

— Ты странно выглядишь, Соломон, — сказал он после паузы.

— Я прошел трансформацию. Ты будешь выглядеть примерно так же. Если ты, конечно, готов.

Ответа не последовало.

— Хорошо, Иосиф. Несколько минут ты можешь подумать. — Он перевел взгляд на адвоката и полковника.

Александр Петрович почувствовал мягкий толчок. Это у них вместо «здрасте», решил он.

— Наши законы гласят, — продолжал Соломон, — каждый вышедший на контакт имеет право на контакт и на трансформацию в наш мир.

— Что случилось с теми людьми, которые приходили вас арестовывать? — спросил полковник.

— Они прожили здесь свои сроки, изжили шлаки предыдущей жизни и прошли следующую трансформацию.

— Разве жизнь у вас длится несколько лет? — вмешался Иосиф.

— Здесь другие масштабы времени и не одна его координата. Они прожили тут, по вашим меркам, не менее двухсот лет.

— А ты, Соломон, почему не ушел дальше? Не из-за меня?

— Ты тут ни при чем. Все дело в шлаках. Моя трансформация была поспешной и вынужденной. Мой канал остался открытым. В него до сих пор поступает всякая дрянь, и пока я не найду способа ликвидировать эти шлаки, я не могу пройти следующую трансформацию. Но все это к тебе не относится. Ты чист, и никаких забот у тебя не будет.

— Все равно не понимаю, Соломон. Гебешники прошли, а ты не прошел. Как это может быть?

— У большого человека большие шлаки, — с невинным видом обронил адвокат и осторожно покосился на горбуна, но тот пропустил его реплику мимо ушей.

— Совершенно верно, — неожиданно обратил на адвоката внимание Соломон Хейфец, — те люди после себя в вашем мире почти ничего не оставили. Они знают свое прошлое, это их негативный опыт, оставшийся в их сознании, как неприятные воспоминания детства в памяти взрослого. А за мной остались тяжелые шлаки, которые я должен как-то ликвидировать.

— А я тебе не могу помочь? Я теперь богат, Соломон, и могу нанять любых специалистов.

— Упаси тебя Бог лезть в это дело, Иосиф! У вас нет таких специалистов. Речь идет о дикой, неукрощенной материи с непрогнозируемыми свойствами. Это хаос, пожирающий космос, та самая внешняя тьма, о которой говорится в Библии. Это моя забота, и только моя.

— Чем опасны эти шлаки? — задал еще один вопрос полковник.

— Опасностей много. Самая простая из них — спонтанное выделение энергии в масштабах, превосходящих все ваши ресурсы.

— То есть возможна серьезная катастрофа?

— Да, но она не грозит вам. Если я не справлюсь, эту работу сделают стоящие на высших ступенях, у меня же лично будет катастрофа. — Соломон повернулся к брату: — Осталось мало времени, Иосиф. Как ты решил?

— Ты же помнишь, Соломон, я в детстве для всех был обузой. Теперь я делаю музыкальные инструменты. Во всем мире волосатые молодые люди играют на моих синтезаторах, поют и приплясывают. Они говорят: «У меня Хейфец», «Я купил Хейфеца». И еще есть люди, которым я нужен, и даже такие, которые без меня не выживут. Это мое пятое вещество, Соломон, я сделал его своими руками. Я не могу все это бросить.

— Хорошо, Иосиф, я тебя понимаю. — Соломон перевел взгляд на полковника: — Что скажете вы?

— У меня семья, — бодро отрапортовал тот.

— А вы, любопытный человек?

— Спасибо, — любезно улыбнулся адвокат, — но у меня есть ценная коллекция, ее нельзя оставлять без присмотра.

На лице Соломона в первый раз мелькнуло подобие улыбки.

— Вам еще долго предстоит развиваться. Прощайте. Прощай, Иосиф.

— Прощай, Соломон.

— Контакт окончен. Прошу сохранять неподвижность.

Золотистая сфера стала стремительно съеживаться, все испытали легкий толчок и опять оказались в грязном каземате.

Хейфец выглядел совершенно заморенным, происшедшее было для него непосильной нагрузкой.

— Мне трудно сейчас говорить, я поеду. — Он слабо кивнул адвокату и полковнику и направил коляску к выходу.

— Вам помочь, мистер Хейфец? — бросился к нему адвокат, но тот лишь отрицательно качнул головой и выехал в коридор, навстречу спешащей к нему Джейми.

— Нам надо бы обменяться впечатлениями. — Адвокат вопросительно глянул на полковника. Тот согласно кивнул.

— Но здесь душновато. — Александр Петрович шагнул к двери и тут же отступил перед возникшим на пороге коренастым человеком в темно-сером костюме.

— Служба контрразведки, — буркнул он коротко, прикрывая за собой тяжелую дверь. — Ах, и вы тоже здесь. — Он довольно фальшиво изобразил удивление при виде полковника и обратился к Александру Петровичу: — Адвокат Самойлов, я полагаю?

— К вашим услугам. С кем имею честь?

— Майор Сапсанов. Я только что слышал голос Хейфеца. Он тут был?

— Вы встретили его в коридоре, он ехал в инвалидной коляске. — Адвокат скосил глаза на полковника, интересуясь его реакцией: ведь то, что майор начал задавать вопросы, не заручившись формальным согласием старшего по званию, означало косвенный допрос самого полковника.

— Я не этого имею в виду, — раздраженно отмахнулся Сапсанов, — мне нужен Соломон Хейфец.

— Вы же видите, тут, кроме нас, никого нет.

— Вижу, вижу. Но я слышал его голос и хочу знать, что это означает. — Он подозрительно осматривал углы камеры.

— Может быть, вам послышалось? — наивно спросил адвокат. — Голоса братьев иногда бывают похожими.

Сапсанова передернуло.

— Прошу вас учесть, Самойлов, что об этом деле я осведомлен гораздо лучше, чем вы думаете. И вам известно, — он ухмыльнулся, — что Хейфец подозревается в убийстве двух человек. Как юрист, вы должны понимать, какие отсюда следуют выводы относительно вашего собственного поведения. В ваших интересах прийти ко мне и рассказать все, не дожидаясь приглашения. Надеюсь, и вы мне поможете. — Он поклонился полковнику почтительно, но с гаденькой улыбкой и удалился.

— Очень вредный. Может напакостить, — заметил полковник.

— Какая жалость! — воскликнул адвокат.

— О чем это вы, Александр Петрович?

— О том, как жаль, что вы это сказали. Я хотел вам сказать то же самое, слово в слово.

— А, вот оно что, — полковник задумчиво глядел на собеседника, — ничего не поделаешь, я первый сказал.

— Ладно. Нужно его отвлечь. Сообщите ему, что он ищет не там. Здесь работает водопроводчиком некто Харитонов, который знает обо всем этом больше, чем мы с вами, вместе взятые.

— И на какое время это может его отвлечь? — по-прежнему задумчиво поинтересовался полковник.

— На неопределенное. — Голос адвоката был полон беспечности. — Думаю также, что ничего особенного мы сегодня не видели. Духота, жара, понимаете ли, всякое могло померещиться. А Иосиф Хейфец разговаривал сам с собой. Не хотим же мы в самом деле встретиться в психушке.

Они поднялись по лестнице, и полковник ушел с ключами к вахтеру, адвокат же стал прогуливаться по опустевшему коридору, не сомневаясь, что Харитонов болтается где-то поблизости. Тот не замедлил появиться.

— Что за цирк, адвокат? Горбун — откуда?

— Из Америки. Младший брат покойного Хейфеца, приехал посмотреть на могилу.

— Живут люди… — неопределенно протянул Харитонов.

— Кум приходил. Про вас спрашивал.

— Полковник, что ли?

— Нет, майор, в штатском. Говорит, вчера ночью что-то видел.

— И что видел?

— Не говорит. Искать будет.

— Пусть ищет, у него работа такая, — равнодушно проворчал Харитонов, но на долю секунды в медвежьих глазах мелькнула недобрая искорка, и адвокат понял, что сигнал принят.

Он добрался домой на рассвете и едва нашел в себе силы раздеться, перед тем как провалиться в сон. Его разбудили телефонным звонком, как ему показалось не дав поспать и получаса. На самом деле он проспал до полудня.

Звонила Джейми: адвоката приглашали к мистеру Хейфец в четыре часа.

Подъезжая к гостинице, Александр Петрович прикидывал, сколько ему заплатят. Ему казалось, Хейфец должен заплатить больше, чем договорились, раз уж он этакий лилипутский Монте-Кристо.

Джейми встретила адвоката у выхода из лифта, и, как во время первого визита, они вдвоем наблюдали медленное приближение по коридору процессии во главе с Хейфецем.

Лечебные процедуры сделали свое дело: мистер Хейфец был в хорошей форме. Уединившись с адвокатом, он медлил начать разговор, и Александр Петрович тоже молчал, давая возможность хозяину выбрать, в каком ключе вести беседу.

Как и предполагал адвокат, Хейфец не склонен был обсуждать ночные приключения. Он приступил прямо к делу:

— По-моему, господин Самойлов, вы блестяще сделали вашу работу. Я считаю, все условия договора выполнены. Я должен вам заплатить тридцать тысяч. — Он выдержал паузу, оставляя время собеседнику согласиться либо не согласиться или даже, мелькнуло в мыслях у адвоката, провоцируя его поторговаться. Нет уж, подумал он, не дождетесь, мистер Денежный Мешок.

— Вы по-прежнему предпочитаете наличные?

Последовала новая пауза, затем горбун нажал кнопку на своем пульте, и Джейми принесла на под-носике шесть запечатанных пачек пятидесятидолларовых бумажек. Продемонстрировав деньги адвокату, она ловко, не прикасаясь к ним руками, переместила их в полиэтиленовый пакет с рекламой синтезаторов «Хейфец» и оставила около адвоката.

Далее, как обычно, был предложен кофе.

— Я на днях уезжаю, господин Самойлов, — сказал Хейфец, — и хочу вам на память сделать подарок.

Джейми прикатила журнальный столик, на котором под прозрачным колпаком покоилось что-то довольно большое. Приглядевшись получше, адвокат обомлел: это был фонограф.

Джейми подвезла фонограф к Хейфецу и сняла прозрачный колпак. Хейфец освободил какой-то рычажок, восковой валик начал вращаться, послышалось шипение и приглушенный хрипловатый голос, неразборчиво произнесший несколько слов по-английски.

— Вы слышали голос Томаса Эдисона, — торжественно объявил Хейфец, — этот фонограф — из первой партии, выпущенной им самим. Хорошая вещь, но, увы, он, как и я, может жить только под стеклянным колпаком.

Джейми передвинула столик к адвокату, и тот в свою очередь тоже запустил фонограф и тотчас остановил его.

— Спасибо, это царский подарок. — Адвокат церемонно поклонился. — Я потрясен вашей щедростью… и вашей осведомленностью.

Джейми сама пошла проводить Александра Петровича к машине, а за ними молодой человек спортивного вида нес фонограф.

— Вы счастливчик, господин Самойлов, — щебетала по пути Джейми, — мой шеф не каждому делает такие подарки. Если вы захотите его продать, на любом аукционе вам дадут не меньше двухсот тысяч.

Но каков проныра, думал, сидя за рулем, адвокат. Просто счастье, что не пронюхал о тех полутора тысячах. Разумеется, эту чудесную игрушку он, Самойлов, никогда не продаст и тех двухсот тысяч, о которых говорила Джейми, ему никогда не видать. Но сейчас это не было важно, как всякого истинного коллекционера в подобной ситуации, его переполняла детская радость обладания. К тому же ему не ткнули лишние деньги в конверте, словно чаевые, а отблагодарили изысканным подарком, как джентльмен джентльмена, и сертификат, лежащий на заднем сиденье, удостоверял не только подлинность фонографа, но и то, что адвокат Самойлов является белым человеком.

Новый экспонат музея звукозаписи принес и радость и хлопоты. Такая вещь кое к чему обязывала, и Александру Петровичу пришлось потратить три дня на установку более современной сигнализации и дополнительной, металлической, двери.

Он уже и думать забыл об университете, когда ему позвонил Башкирцев и попросил приехать.

В кабинете профессора кроме него самого у стола сидели Клещихин и человек в джинсовом костюме, который отрекомендовался как полковник Шереметев.

Понятно, теперь у них будут боярские имена, заметил себе адвокат.

Джинсовый полковник объяснил, что два дня назад исчез его подчиненный, майор Сапсанов. Он, полковник Шереметев, приехал сюда лично, потому что в рапортах майора относительно циклотрона и приезжего бизнесмена Хейфеца много странного.

Поняв, куда дует ветер, адвокат рассказал о своей первой и единственной встрече с майором. Тот, несомненно, вел себя несколько странно, был раздражен и нервозен и, что совсем удивительно, слышал голос Соломона Хейфеца, умершего восемь лет назад.

— Это был его пунктик, Соломон Хейфец. Он был просто помешан на нем.

— Почему вы о нем говорите «был»? — укорил Шереметева Александр Петрович. — Это плохая примета, так говорить.

— Да, конечно, — согласился джинсовый полковник, — извините.

В заключение разговора адвокат попросил, для порядка, показать фотографию майора и опознал его. Затем полковник Шереметев, сопровождаемый Клещихиным, совершил экскурсию в подземные помещения, и оба полковника, воркуя о своем, удалились.

Александр Петрович хотел последовать их примеру, но Башкирцев, проводив кагебешного боярина, обратился к адвокату с удивившей того торжественностью:

— Если вы не спешите, не откажите мне в удовольствии пообщаться с вами приватно.

Заперев дверь кабинета, он выставил на стол коньяк и конфеты.

— Дорогой Александр Петрович, у меня радостное событие. Более того, я позволю себе сказать — у нас с вами радостное событие.

Адвокат, попивая коньяк, ждал продолжения.

— Сегодня утром было плановое включение ускорителя, и представьте, дежурный электрик докладывает: потребление энергии резко упало. Стали разбираться, в чем дело, — так вот, эта окаянная подземная установка сама собой отключилась. Я на радостях велел размонтировать кабели, ведущие вниз, — и циклотрон нормально работает. Боже мой, Александр Петрович, я только сейчас понял, каким грузом это висело на мне. Нам есть что отпраздновать. — Он снова наполнил рюмки.

— А я вам сделаю приятное предсказание, — адвокат охотно подхватил праздничную тональность разговора, ибо, по своим причинам, тоже пребывал в превосходном настроении, — отныне призрак Хейфеца никого тревожить не будет.

— Он вам сам об этом сказал? — со счастливой улыбкой спросил профессор.

— Разумеется, ведь я духовидец. И заявляю со всей ответственностью, что дух Соломона Хейфеца рассчитался со всеми земными долгами и покинул нас навсегда.

— Никакой вы не духовидец, а просто большой шутник, — погрозил ему пальцем Башкирцев. — У вас замечательный дар создавать веселую атмосферу, я даже не знаю, что бы без вас делал.

Домой Александр Петрович ехал, мурлыча под нос «Волшебную флейту». Да, думал он, общение со счастливыми людьми — подлинный эликсир жизни.

В почтовом ящике он обнаружил конверт, большой и плотный, точно такой, в каком месяц назад получил визитную карточку Хейфеца, но на этот раз на конверте не было никакой надписи. Он несколько удивился, ибо знал, что Хейфец сегодня должен был уехать.

Отключив сигнализацию и заперев обновленные замки на дверях, он вскрыл конверт — из него посыпались десятидолларовые бумажки. В полном недоумении он, чисто механически, пересчитал их: получилось ровно полторы тысячи долларов.

От стыда и обиды он почувствовал жар в щеках. Значит, пронюхал все-таки! И решил, свинья, повоспитывать. Швырнуть бы эти паршивые бумажки в его серьезную физиономию!.. Впрочем, Александр Петрович отлично знал, что не сделал бы ничего подобного. Он придвинул купюры к себе, словно боясь, что их кто-то отнимет. В конце концов, это его, адвоката Самойлова, пятое вещество. Он заставил себя сдержать вредные для здоровья эмоции и принялся складывать хрустящие доллары в аккуратную пачку, бормоча слова, неведомо как застрявшие в закоулках памяти со времен далекого пионерского детства:

— Буржуй проклятый!

У адвоката Самойлова появилась новая соседка, этажом выше, точнехонько над его квартирой. Теплым июльским утром он наблюдал выгрузку из фургона скромного, по его понятиям, комплекта мебели и внушительного количества книг, упакованных в аккуратные, одинаковых габаритов, связки. Деятельностью грузчиков управляла в решительной манере темноволосая молодая особа с южным загаром лица и рук.

Будучи обладателем ценной коллекции, Александр Петрович считал необходимым располагать некоторой информацией о том, кто рядом с ним живет. Когда незнакомка расплатилась с грузчиками и осталась в одиночестве, он, вроде бы случайно, столкнулся с ней на лестнице и представился в качестве соседа. Оказалось, его фамилия ей знакома и, более того, она недавно присутствовала на одном из процессов с его участием.

— Просто так, из чистого любопытства, — добавила она, заметив заинтересованный взгляд адвоката.

Он тут же предложил свою помощь при окончательной расстановке мебели, но предварительно пригласил Карину Микаэловну — так она отрекомендовалась — к себе на чашку кофе.

Предложение помочь она отвергла: вся мебель была установлена сразу и окончательно, по заранее сделанному эскизу, зато идея выпить кофе показалась ей удачной.

К вечеру адвокат знал о Карине уже довольно много. Искусствовед по профессии, и даже с ученой степенью, в прошлом — музейный работник, она теперь была экспертом коммерческой галереи и, кроме того, состояла еще в двух художественных советах. Все это вполне соответствовало представлениям Александра Петровича о женской интеллигентности.

В Петербурге у нее родственников не было, почти все они жили в Ереване и Москве.

— Во мне течет вздорная кровь русских помещиков и персидских сатрапов, — пояснила она, — так что будьте со мной осторожны.

Александр Петрович, вообще-то, недолюбливал нередкую среди ее собратьев по профессии склонность привносить в разговорный язык вернисажную велеречивость, но в данном случае, неожиданно для него самого, это не вызвало раздражения, а, наоборот, показалось милым.

В следующие дни, несмотря на обилие дел, Карина находила время для общения с Александром Петровичем, и он задал себе два вопроса: во-первых, чем вызван ее очевидный интерес к нему, человеку не слишком заметному, и, во-вторых, почему такая соблазнительная во всех отношениях дама разгуливает одинокая и свободная.

Ответ на первый вопрос он получил очень скоро — как только Карина привела свой дом в порядок и пригласила Александра Петровича в гости. Состав ее библиотеки был впечатляющим: книги по специальности помещались в одном большом шкафу, а все остальные полки занимала детективная литература в количестве не менее полутора тысяч томов, причем не только на русском, но и на английском и французском языках.

Ее неодолимо влекла к себе криминалистика, а жизнь протекала спокойно и размеренно. Сортируя в своей галерее полотна нечесаных авангардистов и сочиняя, как она выразилась, пристойные аннотации к непристойным картинам, она в уме распутывала хитросплетения детективных сюжетов и достигла в этом деле определенного профессионализма.

С ней никогда ничего не случалось. Ее ни разу не пытались ни ограбить, ни изнасиловать, ни обокрасть. Она жила волею провидения словно отделенная невидимой перегородкой от реальности и постепенно переселялась в мир сказки, то есть детективного романа, решив, что самой ей не суждено испытать даже незначительных приключений. И вот теперь, совершенно неожиданно, судьба столкнула ее с человеком, который не только знал вход в тот особенный мир, где, как бабочки на лугу, резвились экзотические преступники и многоумные сыщики, но и сам был одним из грандов этого сказочного королевства. Одним словом, адвокат догадался, что ему уготована роль Вергилия.

Ответ на второй вопрос, почему прекрасную даму до сих пор никто не приватизировал, просто так не просматривался, и в конце концов Александр Петрович рискнул задать его впрямую.

Карина без тени смущения разъяснила, что она совершенно фригидна, как выяснилось во время замужества, к счастью недолгого, и супружеская постель для нее была источником невыносимых мучений.

— Но ведь это всего лишь единичный опыт, — осторожно заметил Александр Петрович.

— Иногда и единичный опыт бывает достаточно поучителен. И вообще, Александр, не считайте меня дурой, — в ее голосе появилось раздражение, — разумеется, были и другие опыты, увы, с тем же результатом.

Через несколько дней он снова подвел разговор к этой щекотливой теме и убедился, что Карина ее не избегает и, более того, испытывает к ней некоторое любопытство. Он пытался ненавязчиво заронить в ней мысль, что ее партнеры попросту не сумели найти правильного подхода.

Личная жизнь адвоката последнее время, после развода с женой и отъезда ее за границу, никак не ладилась. Возникавшие время от времени связи были унылыми и недолговечными, а женщины, как на подбор, оказывались нелюбопытными и ограниченными, не говоря уже о том, что ни одну из них он и близко не мог подпустить к своей уникальной коллекции звукозаписывающей аппаратуры. Карина выгодно от них отличалась. Несмотря на зажатость и нарочитую деловитость, в ней угадывался темперамент и не сонный ум. Домашний музей адвоката она сумела оценить по достоинству. И наконец, она ему просто нравилась. Короче говоря, Александру Петровичу пришло в голову, что его нынешний возраст — пятьдесят лет — самый подходящий для попытки жениться еще раз.

Дождавшись удобного случая, он высказал ей эту мысль.

— Нет, нет, я же говорила, что никуда не гожусь как женщина, — заявила она, — я не желаю вас ввергнуть в пучину бедствий, а сама — потерять доброго друга… Но вы — отчаянный человек, Александр, если готовы прямо так, сразу, сжечь за собой корабли.

— Кто ниоткуда не уходит, никуда не приходит. Если бы Кортес не сжег корабли, он никогда бы не завоевал Мексику.

— Мексику… — произнесла она мечтательно и как бы с удивлением оглядела себя, — впервые получаю столь масштабный комплимент.

— Вот видите, дорогая, зато у вас с чувством юмора все в порядке, — обрадовался Александр Петрович.

После этого разговора она исчезла на пару дней из поля зрения адвоката, что он воспринял как симптом положительный.

Да и самому ему следовало тоже задуматься. Разумное начало его натуры, которому он привык подчиняться, подсказывало не спешить с женитьбой, а если уж возникла такая блажь, то не лениться и поискать нормальную женщину, без сексуальных придурей. Но оказалось, в него уже вселился некий романтический демон, подзуживавший не отступаться от Карины.

Вскоре она объявилась и, как только адвокат завел разговор все на ту же тему, сказала, что пока не готова к такому шагу, хотя и не зарекается на будущее. И вообще, они и так общаются каждый день и в каком-то смысле живут почти по-семейному. В конце концов, формы проявления любви бесконечно многообразны.

— Хорошо, пусть будет так, дорогая, — согласился Александр Петрович, не пытаясь возражать или спорить, и это ее слегка царапнуло.

— У меня к вам есть странная просьба, Александр, Я хотела бы вместе с вами принять участие в каком-нибудь расследовании, от начала до конца. Это возможно?

— Отчего же нет? Чего хочет женщина, того хочет Бог.

Поняв, что банальность предназначена ей в качестве мести за отказ, Карина испытала некоторое удовлетворение, но и досаду: почему он не понимает ее, ведь она делает шаг к сближению.

— И не считайте это исключительно прихотью. Я живу как гомункулус в колбе, мне необходимо встряхнуться.

— Не сомневайтесь, мы чудесно встряхнемся вместе.

Он ей позвонил меньше чем через сутки:

— Похоже, судьба работает на нас. Нам предлагают нестандартное дело.

Прием был назначен на два часа. Адвокат восседал спиной к окну, на письменном столе перед ним в полном одиночестве покоился японский диктофон. Кресла для посетителей, которых ожидалось двое, стояли не вплотную к столу, а в метре от него.

— Правильная мизансцена — ключ к правильному общению, — пояснил Александр Петрович, выбирая наилучшее место для кресел.

Карина расположилась сбоку, за отдельным столиком с бумагой для записей, изображая собой секретаря. Ей также было доверено встретить клиентов в прихожей и провести в кабинет.

Они представились как супруги Квасниковы. Он служил в торговом флоте вторым помощником, а она — буфетчицей на его же теплоходе.

Изложенная ими история показалась Карине смешной и нелепой, и она с удивлением наблюдала поведение адвоката — он явно демонстрировал серьезное отношение к этому дурацкому делу.

Оно касалось Николая Васильевича Квасникова, отца заявителя. Ныне пенсионер, он ранее был, как и сын, моряком, но военным и служил на подводной лодке. Четвертый член семьи, третьеклассник Коля, дружил с дедом и оставался на его попечении, когда родители уходили в рейс. В общем, жили неплохо, и дальше так было бы, если бы не глупые выдумки старика. Все ему инопланетяне мерещатся. И вот с месяц назад он возьми и напиши сам на себя заявление, то бишь донос, что пришельцы используют его, Квасникова, в своих шпионских целях. Заявление он отослал в районное отделение милиции, с просьбой передать куда следует, в компетентные инстанции, а начальник отделения, не будь дурак, переправил письмо прямо в психушку, и теперь оттуда шлют повестки, один раз даже приезжали, да Колюня их выгнал. У старика характер строптивый, и если санитары до него доберутся, это добром не кончится. А с кем тогда оставлять ребенка? Хоть увольняйся, а такой работой^-, как у них, не бросаются. И еще: с недавнего времени соседи по дому стали к их семье относиться враждебно, болтают разные глупости, — к примеру, будто от их квартиры исходят всякие вредные излучения. От таких слухов до обыска — один шаг.

Чего конкретно они хотят от адвоката? Во-первых, отмазать старика от психушки, во-вторых — разобраться, кто и зачем распускает о них идиотские сплетни. Они обращались в частное агентство, но там посмеялись и сказали, что не возьмутся за такое дело, где вместо фактов — сплошные домыслы. А после, уже в коридоре, им посоветовали обратиться к нему, адвокату Самойлову. Они послезавтра уходят в рейс и хотели бы прямо сейчас окончательно договориться — ну там задаток и все такое.

— А этот ваш начальник милиции… примерно какого возраста? — спросил адвокат.

Посетители удивленно переглянулись.

— Лет тридцать пять, молодой, — ответил мужчина, — он недавно у нас, с год наверное.

Карина от возмущения даже заерзала на своем стуле: мэтр вел себя слишком странно. Какое ему дело до возраста этого околоточного, когда нужно задать единственный относящийся к делу вопрос.

Александр Петрович успокоил ее чуть заметным кивком головы и поинтересовался рассеянным тоном:

— Но вы сами-то как считаете, Николай Васильевич Квасников — нормальный человек? Или больной?

— Конечно ненормальный. Настоящий псих, — активно включилась в разговор дама, — если бы не Колюня, я бы давно его в психушку сдала.

— И вы рискуете оставлять ребенка с душевнобольным?

— Да никакой он не больной, — вступился мужчина, — ведет он себя нормально, только несет чепуху о пришельцах из космоса и всяких там межпланетных шпионах. А в смысле поведения он в порядке.

— Все равно, как в декрет уйду — сдам в психушку.

— Это у нас в проекте, — благодушно пояснил мужчина в ответ на удивленный взгляд адвоката, — через год-полтора завести второго ребенка. А квартира трехкомнатная, Зина думает, впятером тесновато будет.

— И для старика так лучше, — добавила Зина, — в больнице, там и уход, и трехразовое питание. Я с ним дома возиться не собираюсь, а он к тому времени совсем поглупеет.

Забыв о своей роли, Карина смотрела на нее с изумлением, приоткрыв рот, как на диковинного зверя в зоопарке, и адвокат едва успел ей послать предостерегающий взгляд.

Посетительница истолковала их переглядывание по-своему и сочла нужным уточнить:

— Но пока что старик нам нужен, и вообще, нужно, чтоб было тихо. Уж вы постарайтесь, мы скупиться не станем.

Когда они удалились, Карина мрачно процедила:

— По-моему, они и есть пришельцы из космоса.

— Все мы немного из космоса, — примирительно заметил адвокат.

— Тогда, надеюсь, из разного космоса, — отрезала она. — Но я не понимаю вас, Александр. Люди они противные, и дело им под стать — мелочное и скучное. Почему вы за него беретесь?

— Но ведь должен же кто-то помочь этому старику, — простодушно объяснил Александр Петрович, — а насчет того, что дело скучное, — еще неизвестно. Я ведь не зря выяснял возраст милиционера. Пытаться отправить в такой ситуации человека в психлечебницу — для милиции дело незаконное, хотя раньше это было принято. Пожилой начальник отделения мог бы так поступить по привычке, а для молодого самое естественное — кинуть подобные бумаги в корзину. Раз он решил избавиться от старика, значит, за этим что-то кроется. Думаю, это дело может нас встряхнуть, и дай Бог, чтобы не слишком сильно.

— Ну что же… давайте попробуем, — неуверенно согласилась Карина, — и с чего мы начнем? С самого Квасникова?

— Нет, дорогая, лучше начать с милиционера. Ведь мы знаем, что у него спрашивать, а чего хотим от старика — пока не знаем.

Начальник отделения милиции принял их вежливо, а ознакомившись с визитной карточкой адвоката, стал и вовсе любезен. Да, он знал, что, пытаясь отправить Квасникова в сумасшедший дом, поступает не совсем законно. И ему пришлось долго уговаривать по телефону главного врача послать за стариком санитаров. Но другого выхода не было. За год в доме Квасниковых, на их лестнице и на соседних, произошло три самоубийства. Все трое выбросились из окон верхних этажей. Соседи твердят, что виной всему старик Квасников, что он занимается колдовством, или магией, или скверными научными опытами, что от его квартиры исходят лучи смерти, которые и заставляют людей прыгать из окон. Он послал к старику участкового, но тот ничего необычного в квартире не высмотрел, зато наслушался всякой чуши об инопланетянах. Вот тогда-то и возникла идея отправить старика в психушку, да главный врач поначалу наотрез отказывался. А уж после появления дурацкого заявления его удалось уговорить.

Должно быть, эта история беспокоила стража порядка, потому что он по памяти назвал имена всех трех самоубийц, даты и обстоятельства. Первой жертвой была старушка, на почве алкоголизма, второй — студентка, из-за несчастной любви. Третий случай, совсем недавний, буквально на днях, был наиболее странный и неприятный. Покончил с собой здоровый человек, бизнесмен, один из директоров процветающей фирмы. Перед смертью он успел потерять или куда-то деть очень важные служебные документы, утрата которых принесла фирме убыток чуть не в сто миллионов.

На прощание адвокат посоветовал начальнику отделения впредь отсылать сочинения о пришельцах не в психушку, а в Комиссию по аномальным явлениям, что почти то же самое, но вполне законно, и пообещал сообщить о результатах своего частного расследования.

— Теперь главный врач, а затем соседи? — полуутвердительно спросила Карина.

— Именно так. Вы превосходно усвоили мою методику.

— Это не ваша методика, Александр, — строго сказала она. — Билл Гроун всегда приближался к объекту исследования по спирали.

— Билл Гроун? Кто это? — удивился адвокат.

— Билл Гроун — сыщик-интеллектуал из романов Паркера. Он был великий сыщик.

Последнюю фразу она произнесла с нажимом и, пожалуй, с некоторым вызовом, так что адвокат счел разумным отреагировать дипломатически:

— Я нисколько не сомневаюсь, дорогая.

Главный врач психиатрической больницы сначала вообще не хотел встречаться с адвокатом, потом все же назначил ему час приема, по недосмотру или умыслу совпавший со временем проведения совещания заведующих отделениями. Адвокату с Кариной пришлось довольно долго проторчать в приемной, причем Александр Петрович, верный своему принципу обращать себе на пользу неблагоприятные обстоятельства, успел во время вынужденного бездействия задушевно поговорить с уборщицей и медсестрой, исполнявшей роль секретарши. Выяснилось, что главный врач работает здесь всего три года, а до того он был корабельным доктором. Ergo, пришел к выводу адвокат, отсутствие квалификации психиатра он должен компенсировать постоянным раздуванием своей репутации как блестящего администратора, и это подсказывало линию поведения в общении с ним.

Бывший судовой доктор, явно чем-то раздраженный, начал беседу по-канцелярски сухо: он-де свою службу знает и не понимает, зачем в его дела вмешиваются посторонние. Однако, усвоив, что может оказаться в роли ответчика в иске по защите чести и достоинства, а также гражданских прав ветерана труда Квасникова, он ужасно расстроился, схватился за сердце и трясущимися руками вынул из ящика стола валидол.

Его нервозность оказалась заразительной: Александр Петрович тоже почувствовал тяжесть и покалывание в области сердца.

— Умоляю, — попросил он, — не надо так волноваться, а то у меня будет сердечный приступ.

Он охотно взял предложенную главным врачом таблетку и, следуя его примеру, положил под язык.

Доктор после этого совершенно успокоился, оставил начальственный тон и стал жаловаться на жизнь адвокату, словно старому приятелю. Он, врач, все время вынужден заниматься какой-то дрянной чепухой, вместо того чтобы, во исполнение клятвы Гиппократа, лечить больных людей. И с этим Квасниковым тоже дурацкая история. А что он мог сделать? С милицией надо ладить, им же приходится сотрудничать в случаях буйных или алкогольного психоза. Вот он и пошел на поводу у милиционера, о чем теперь сожалеет. В первый раз к старику, как обычно по вызову, поехал врач и два санитара. Все трое застряли в лифте и просидели в нем больше часа, а когда их освободили, пошли наверх пешком. Тут же врач поскользнулся на апельсиновой корке, упал и сломал ногу. На следующий день за Квасниковым поехала другая бригада. Дверь им открыл через цепочку десятилетний мальчишка, весь обвешанный игрушечным оружием, сущий дьяволенок. Говорит, дедушка занят, у него сеанс связи с дальним космосом. Они ему улыбаются: вот именно, мы как раз, мол, по этому вопросу, мы и есть из дальнего космоса. А он им открытым текстом: мудаки вы, а не из космоса, у меня психотронный генератор, сейчас в пролет лестницы прыгать будете, и включил какую-то штуку, от которой им действительно стало не по себе. Но санитары у нас бывалые, один просунул в щель руку и стал снимать цепочку, так, пока он это делал, мальчишка его всего облил дихлофосом из баллончика, а потом еще и чернилами из водяного пистолета. Так ни с чем и ушли.

— Короче говоря, — заключил главный врач, — я и без вашего визита решил с этим стариком больше не связываться.

Напоследок он, в качестве жеста доброй воли, приказал принести все бумажки, имеющие отношение к Квасникову, и демонстративно выбросил их в мусорную корзину.

— Вам это дело все еще кажется скучным? — спросил адвокат, распахивая перед спутницей дверь на больничный двор.

— Никоим образом, мэтр, и, вообще, я прониклась к вам огромным почтением. — Она с преувеличенной церемонностью поклонилась адвокату, а затем взяла его под руку.

— Думаю, — усмехнулся он, — отныне уже никому не удастся сдать этого человека в психушку.

— Я поняла, — она благодарно сжала пальцами его ладонь, — но вы, мэтр, были великолепны. Выдумка с валидолом — просто чудо, такого хода я нигде не встречала. Будь я помоложе, немедленно влюбилась бы. — Она остановилась и оглядела адвоката, как шедевр искусства, немного подумала, поднялась на цыпочки и поцеловала его.

Воистину чужая душа — потемки, размышлял Александр Петрович, когда они двинулись дальше, поди-ка заранее угадай, что может понравиться женщине.

— Кстати, — засмеялась Карина, — вы можете уже его выплюнуть.

— Ни за что, это моя законная добыча, — сурово сказал он, и теперь уже стали смеяться оба и никак не могли остановиться.

В проходной пожилая вахтерша смерила их усталым осуждающим взглядом.

— Она права, — виновато сморщила нос Карина, — грешно так веселиться в сей юдоли печали, — но тем не менее продолжала смеяться.

Адвокат же отметил про себя с удовлетворением, что если мужчина и женщина способны веселиться вдвоем бездумно и беспричинно, значит, их отношения идут на лад.

Настала пора заняться соседями.

— Нам придется ходить по квартирам? — без большого энтузиазма спросила Карина. Она знала, что методичный опрос жителей относительно объекта следствия является утомительной, но неизбежной частью сыскной работы.

— Ни в коем случае. Это унылое и неэффективное занятие. Мы будем гулять с собакой.

— С какой собакой? — изумилась она.

— Со спаниелем. Я позаботился о нем заранее. — Адвокат взглянул на часы: — Нам доставят его после обеда.

И действительно, к вечеру в квартире адвоката поселился веселый общительный спаниель шоколадной масти, по кличке Джек.

Квасниковы жили в большом добротном здании, выстроенном в начале века в качестве доходного дома с квартирами для господ. Все его пять подъездов выходили к скверу, который адвокат и избрал своей рабочей площадкой.

Вечер выдался теплый и солнечный. Карина, в легком открытом платье, была безупречно красива, с профессиональной точки зрения — слишком красива, ибо обращала на себя внимание. Впрочем, в данном случае это не вредило.

Приметив очередного обитателя дома, выходящего из подъезда с собакой или детской коляской, они как бы случайно оказывались рядом с ним и легко вступали в контакт, поскольку при совместном выгуливании собак и детей планка условностей значительно снижается. Они представлялись как молодожены, предполагающие по обмену поселиться именно в этом доме, и их интерес к тому, кто да как здесь живет, выглядел вполне обоснованным. Более того, часть старожилов дома, в основном женщины, считала просто своим долгом снабдить эту симпатичную пару исчерпывающей информацией.

Так как вести записи в открытую было нельзя, по окончании каждой беседы Карина вносила в блокнот все упоминавшиеся фамилии, номера квартир и прочие обстоятельства. У нее обнаружилась великолепная механическая память, и карманный магнитофон адвоката оставался в бездействии.

На другой день с утра они продолжали свою работу. Днем, естественно, было меньше собак и больше детей, но дело понемногу продвигалось вперед.

Карину удручали однообразие и примитивность того, что ей приходилось выслушивать, к обеду она приуныла и даже усомнилась в осмысленности их деятельности. Адвокат был вынужден ей напомнить, что они выполнили первую часть заказа клиента, но осталась вторая часть — найти источник слухов, и что их долг — довести дело до конца, независимо от того, кажется ли оно в данный момент достаточно увлекательным. А кроме того, он не сомневается, что это дело им еще преподнесет кое-какие сюрпризы.

Она невесело усмехнулась — ее раздражал, избыток самоуверенности в его голосе.

Истолковав ее усмешку как выражение недоверия, он добавил:

— Профессиональное чутье, дорогая, меня еще ни разу не подводило.

На самом же деле у него, помимо профессионального чутья, были и другие основания для уверенного тона. Он предвидел, что Карина может скиснуть от скучной рутинной работы, и заранее принял меры для оживления сценария. Карине, естественно, знать об этом не полагалось.

— Да, возможно, — вяло согласилась Карина, но ничего интересного от этой истории она уже не ожидала.

И на следующее же утро ей пришлось убедиться в своей неправоте.

В успевшем им уже надоесть сквере некий разбитной молодой человек торговал пивом. Карине он сразу не понравился тем, что разглядывал ее слишком нахально. Около него громоздились ящики с пустыми бутылками, и Джеку цочему-то вздумалось их обнюхать и поднять заднюю лапу. Адвокат его отозвал и счел нужным извиниться за непристойное поведение своей собаки.

— Собака — она и есть собака, — философски заметил молодой человек, — не желаете ли пивка?

— Рад бы, да печень не позволяет, — сокрушенно развел руками адвокат. — А вы случайно не из этого дома?

— Нет, вам кого надо? Я всех знаю, у меня же там склад товара.

Адвокат повторил уже обкатанную версию о предстоящем вселении в дом и вытекающем отсюда интересе к его обитателям.

— Люди, скажу я вам, здесь обыкновенные, — лениво зевнул парень, — но есть и такие, что с прибабахом, чуть не каждый месяц кто-нибудь из окна выбрасывается. Многие бочку катят на одно семейство, в сорок пятой квартире живут, мол, из-за них все случается, так я думаю — глупость это. Прыгаешь из окна — твое личное дело, прыгай на здоровье, и никто тебе не указ.

— Надо же! А как их фамилия? — испуганно спросил адвокат.

— Не то Кваскины, не то Квасниковы. Муж и жена, в загранку ходят. Живут хорошо: прикинуты как надо, на «вольво» раскатывают. А вот мальчишка у них — хулиган хулиганом, прямо рэкетир какой-то. Я на складе у себя прибирался недавно, весь товар и пустые ящики на улицу выставил. Мусор в ведра собрал, выхожу — а пацан из ящиков себе крепость выстроил и в войну играет. Я ему: ах ты, паскуда, с чем играть вздумал! А он: не подходи, у меня бластер. Ну, говорю, сейчас я тебе покажу блястер, так наподдаю, своих не узнаешь. Он тогда деревянный пистолет вытащил, с виду игрушка, кричит: первый — предупредительный, и открываю огонь на поражение! Я — к нему, а у него вдруг из этого пистолетика — голубой лучик, тонкий такой, он им по ящику с пивом прошелся — и все подряд, и бутылки, и ящик, на куски разваливается, как ножом режет. Я труханул, да и он испугался. Говорю ему: Христом-Богом молю, уходи отсюда, и он отвалил… Да вот у меня от тех бутылок что осталось. — Он порылся в ящике с мусором и извлек наклонно срезанную верхнюю часть пивной бутылки.

Заметив, с каким интересом адвокат и Карина рассматривают срез на стекле, парень добавил:

— Она мне без надобности, если купите пива, отдам в придачу.

— В милицию не обращались? — поинтересовался адвокат, доставая кошелек.

— Я — в ментовку? Да вы что! И вообще, мне еще жить не надоело. Если у пацана такие игрушки, то у родителей что? Крутые ребята. Я их подловил у дверей, так, мол, и так говорю, — и они без звука, сколько спросил, отстегнули. Дела надо делать тихо, без шухера.

По пути домой Александр Петрович робко спросил:

— А что такое бластер?

— Бластер — лучевое оружие, разрушающее на расстоянии, от английского «blast» — взрывать, — деловито объяснила Карина, — но я-то думала, это всего лишь выдумка писателей-фантастов.

Систематизацию собранных сведений они начали с самоубийств. Первое датировалось сентябрем прошлого года. Вдребезги пьяная старуха-алкоголичка явилась к своей дочери, жившей во втором слева подъезде, и очень шумно требовала спиртного либо денег для его приобретения. Дочь ей ничего не дала, и старуха в течение часа оглашала лестницу отчаянной визгливой бранью, пока ее зять не пригрозил вызвать милицию. Тогда она поднялась на шестой этаж, выбила оконное стекло и выпрыгнула наружу, причем в полете истошно орала до самого момента приземления. Умерла в машине «скорой помощи», продолжая шепотом материться.

Второй случай произошел в мае. Студентка, провалившая сессию и брошенная возлюбленным, открыла окошко настежь, встала на подоконнике во весь рост и шагнула вперед. Летела вниз в полной тишине и упала у ног торговцев мороженым, обратившихся в паническое бегство. Скончалась в больнице на операционном столе. Последнее самоубийство случилось совсем недавно, несколько дней назад. В десять вечера из окна своей спальни вывалился процветающий бизнесмен пятидесяти шести лет от роду, один из директоров нефтехимической фирмы «Крекинг», Холщевников. Он был в квартире один, жена и дочь находились на курорте в Болгарии. В первый момент он издал душераздирающий крик, а затем падал молча. Скончался до приезда врачей.

Все три самоубийства совершились на разных лестницах. Старуха прыгала с лестницы второй слева по фасаду, студентка жила на шестом этаже в крайнем правом подъезде, а бизнесмен владел квартирой на пятом этаже центральной лестницы, на два этажа выше Квасниковых.

После самоубийств адвокат и Карина занялись слухами. Всего им удалось опросить сорок семь человек, что при общем количестве квартир в доме около ста было неплохим уловом. В каждом разговоре они пытались выяснить три вопроса: когда данный информатор впервые услышал о связи между самоубийствами и деятельностью Квасниковых, от кого услышал и что думает по этому поводу.

Точного ответа на первый вопрос не дал никто, но все указывали либо май, либо июнь, то есть слухи поползли после случая со студенткой. На вопрос, от кого слышали, тридцать два человека назвали фамилии в количестве от одной до девяти, а остальные упорно твердили, что об этом «говорили все». Что до личного мнения, то шесть человек не имели его вообще, трое верили в магию и колдовство, одна дама назвала старика Квасникова сумасшедшим, восемь человек считали его изобретателем-самоучкой, а остальные — просто безобидным чудаком.

Получалось, что хотя почти никто не верил в причастность Квасникова к самоубийствам, слухи об этом охотно пересказывали многие. Причиной слухов отчасти мог быть Коля Квасников, владевший странными игрушками и постоянно пугавший сверстников бластерами, психотронными генераторами и тому подобным, но Александр Петрович считал, что для возникновения устойчивой молвы детских рассказов мало и требуется участие взрослых. Он надеялся по количеству упоминаний выявить наиболее активных распространителей слухов и найти среди них первоисточник информации, вернее, дезинформации. Но, увы, эта методика не сработала. Почти все фамилии повторялись в общем списке не более десяти — двенадцати раз, и выделялись только, две дамы, упомянутые в качестве информаторов, соответственно, тридцатью двумя и тридцатью опрошенными. И обе они, почти по единодушному мнению остальных, были просто суперсплетницами микрорайона.

Карина нашла подход адвоката, учитывающий лишь общее количество упоминаний информаторов, слишком примитивным. В конце концов, заявила она, данная задача по своей логической сущности ничем не отличается от задачи классификации артефактов, то бишь предметов искусства. Достаточно представить каждого опрошенного как отдельный артефакт, а упоминаемые им фамилии — как признаки. Она составила картотеку информаторов, выписала на карточке каждого названные им имена других и принялась раскладывать нечто вроде пасьянса, поставив себе целью выделить более или менее тесно связанные группы и найти людей, поставлявших информацию во все группы, — они-то, по мысли Карины, и должны оказаться первоисточниками.

Адвокат одобрил эти изыскания, хотя и не ждал от них ничего путного. Сам же он расположился около телефона и стал методично обзванивать тех знакомых, через которых, по его представлениям, был шанс выйти на дела фирмы «Крекинг». Интуиция и опыт подсказывали ему, что если в данной истории есть криминальное зерно, оно связано с этой фирмой.

Так прошло два часа, по истечении которых Карина познакомила адвоката со своими результатами, не давшими, к ее разочарованию, ничего нового. Все информаторы разделились на две относительно обособленные группы, или попросту на две компании постоянно общающихся между собой людей, и центрами обеих компаний оказались две те же самые, уже известные сплетницы. Они же служили связующими звеньями между обеими группами.

Карина несколько приуныла, но не соглашалась признать себя побежденной. По причине позднего времени она удалилась к себе домой, прихватив картотеку для продолжения исследования.

Адвокат же, продвинувшись в телефонных переговорах настолько, что возникла потребность в личных контактах, лег спать пораньше.

На следующий день, утром, состоялось знакомство Александра Петровича с юристом фирмы «Крекинг», и тот, в обмен на кое-какие полезные для себя знакомства, снабдил адвоката нужной ему информацией.

Александр Петрович вернулся домой к обеду. Почти тотчас позвонила Карина и попросила зайти.

По ее сияющему виду он понял, что она чего-то добилась.

Карина предъявила огромный лист бумаги с нарисованным фломастером схематическим изображением дома. По всем пяти лестницам и шести этажам были расписаны номера квартир и разложены карточки живущих в них информаторов. На центральной лестнице, где жили Квасниковы, лежало двенадцать карточек, и на одиннадцати из них жирной красной линией была подчеркнута фамилия «Николаев». На других лестницах его фамилия встречалась всего один раз.

— Потрясающе! Я уже, каюсь, здесь ни на что не рассчитывал. — Он указал рукой на схему: — Ты нашла гениальный прием. — Изображая супружескую пару, они волей-неволей перешли на «ты».

— Я просто повторила тот же факторный анализ для каждой лестницы отдельно, — слегка смущаясь, пояснила Карина, — но это не я придумала, примерно так поступил однажды Уильям Кросби, аналитик из Пентагона, когда искал канал утечки секретных сведений.

— Как бы там ни было, этого господина, — адвокат ткнул пальцем в пятьдесят четвертую квартиру, — ты выудила гениально.

По имевшимся у них сведениям, Николаев жил на шестом этаже, непосредственно над погибшим Холщевниковым. Он держал ротвейлера, но Карина с адвокатом не имели удовольствия с ним познакомиться, потому что он рано уезжал на работу и выгуливал собаку в семь утра. И вот теперь оказалось, что солидный, занятой человек, которого ни один из опрошенных не характеризовал как сплетника, счел нужным сообщить всем соседям по лестнице о таинственном стимулировании самоубийств пожилым пенсионером. Причем слух был распущен им после самоубийства студентки, за два месяца до гибели Холщевникова!

— Ну что же, придется завтра встать в шесть, — без большого энтузиазма объявил Александр Петрович.

На следующий день ровно в семь адвокат и Карина вместе с Джеком заняли позицию в сквере, а через несколько минут в сопровождении ротвейлера появился усатый здоровяк с полнокровным румянцем на щеках.

Карина и адвокат совершенно не обращали на него внимания. Они являли собой благополучную, довольную жизнью пару. Карина с Джеком позировала, а Александр Петрович фотографировал ее японской камерой, которая, по мнению Карины, и на фотоаппарат-то не была похожа: ни объектива, ни рычага перемотки пленки, а только темные прямоугольные окошки и какие-то клавиши.

Как только собаки дружелюбно обнюхались, усатый первым подошел к жизнерадостным хозяевам спаниеля, поприветствовал их, представился и сказал, что уже слышал о них и будет рад иметь их соседями.

В ответ Карина поделилась сомнениями: они, конечно, не суеверны, но им рассказывали об этом доме такие странные вещи…

— Ну что вы, — громогласно засмеялся Николаев, — как же интеллигентные люди могут верить в такую чепуху? Болтают — и пусть болтают, я даже не знаю, что именно. Зачем вникать в глупые выдумки?

— Я думаю, наш будущий сосед прав, дорогая, — сказал адвокат, делая очередной снимок Карины крупным планом, — не станем придавать значения таким пустякам.

По окончании прогулки Александр Петрович извлек из камеры десяток фотографий — эта система давала сразу готовые снимки. При взгляде на них лицо Карины слегка вытянулось: себя она увидела лишь на двух фотографиях, и не самых лучших, а на всех остальных красовалась наглая усатая физиономия.

— Такова конструкция камеры, — пояснил адвокат, — она может снимать в любом направлении.

— Мог бы предупредить, — сухо заметила Карина, — а я-то, как дура, позировала.

— Но ведь именно это и требовалось, — виновато развел он руками.

Карина удалилась, сама удивляясь собственному раздражению по такому ничтожному поводу.

У адвоката же возникла потребность связаться по телефону со своим новым знакомым, юристом фирмы «Крекинг». После разговора с ним Александр Петрович довольно долго думал, прежде чем позвонить Карине.

— У меня есть любопытная новость, — произнес он в трубку не очень решительно.

— Хорошая или плохая?

— Это уж как посмотреть… я сейчас поднимусь к тебе.

Она встретила Александра Петровича, как ему показалось, чуть агрессивно:

— Ну-с, и в чем же состоит твоя новость?

— Я выяснил, что Николаев работает в том же «Крекинге», где служил покойный Холщевников. В позапрошлом году фирма купила одновременно две квартиры для своих ведущих сотрудников. А именно сейчас произошло изменение в служебном положении Николаева: он получил должность, связанную со сбытом нефтепродуктов в Скандинавию.

— Значит, ты думаешь… — она слегка побледнела, и в глазах появился испуг, — неужели ты думаешь…

— Я думаю, наша работа по этому делу закончена.

— То есть как закончена?

— Очень просто. Мы взялись оградить Квасникова от посягательств психиатрии и выяснить, кто и зачем распространял о нем странные слухи. Их распространял Николаев с целью замаскировать предстоящее убийство либо стимулировать самоубийство Холщевникова. Но-моему, нам осталось провести воспитательную беседу со стариком и мальчишкой и получить скромный, но честно заработанный гонорар.

— А… а как же убийство?

— Убийства пока нет. Есть самоубийство. По нему будет проведено следствие… когда-нибудь.

— Ну а мы, Александр? Если мы это бросим, то ведь будем почти соучастниками.

— Не надо преувеличивать, дорогая. Все, чем мы располагаем, — догадки. Их достаточно для наших клиентов, но не для уголовного розыска.

— Но мы, по крайней мере, обязаны сообщить то, что нам известно!

— Не знаю, не знаю. Нам могут не сказать за это спасибо.

— Что ты имеешь в виду?

— Если следователь уже получил… скажем так… гонорар, чтобы не слишком копать эту историю, он обзовет нас идиотами и попросит не совать нос не в свое дело, или хулиганы изобьют нас в подворотне. А если не получил, будет любезен, поблагодарит и пожмет руку, потому что с учетом нашей информации взятка будет больше.

— Я не верю тебе… — она смутилась, — извини… я не верю, что все берут деньги. Но в конце концов, речь о нас. Каково нам будет потом помнить, что мы помогли скрыть преступление?

Адвокат чуть заметно улыбнулся:

— Одним словом, ты хочешь, чтобы я выяснил, к кому попало дело Холщевникова?

Она молча кивнула.

Вынув из кармана записную книжку, он удалился к телефонному столику. Ему хватило всего трех звонков, чтобы объявить:

— Это Шошин, я с ним сталкивался. Честный парень, и даже не берет взяток.

— Вот видишь, — назидательным тоном произнесла она.

Александр Петрович поглядел на нее удивленно:

— Он не берет взяток, но это не значит, что он не берет денег. Он не будет за деньги выгораживать преступника, но возьмет их за то, чтобы начать расследовать дело, которое в порядке очереди пошло бы года через два. Обычная такса за это — тридцать тысяч, как они говорят тридцатник.

— Боже мой… эта вечная тридцатка… мы сможем с ним встретиться?

— Увы, только я один. При тебе из него не вытянешь ни слова.

Позвонив еще раз по телефону, адвокат ушел. Карина из окна смотрела, как он сел в свои «Жигули», предварительно помахав ей рукой, хотя видеть ее не мог, окно было закрыто.

До чего он самоуверен, подумала Карина, ведь ни секунды не сомневался, что она наблюдает за его отбытием. И вообще, он дьявольски хитрый и к тому же циничный человек — опасное сочетание. Но с другой стороны, она чувствовала: ей самой бояться его нечего. Наверное, потому, что он считает ее своей собственностью, а уж свою собственность оберегать он умеет. Впрочем, она тоже привыкла смотреть на него как на нечто ей принадлежащее, и живут они практически семейной жизнью, только что не спят вместе. Вот, вот, в этом-то и загвоздка, в постели. А до нее дело дойдет, он ведь всегда своего добивается. Она с ужасом вспоминала свою горестную сексуальную жизнь во время замужества и последующие неудачные попытки — до сих пор тошнит, и как это все унизительно. И сейчас все кончится тем же — неловкими сценами, ссорами и в конечном счете разрывом. Тут она вконец запуталась: выходило, он раздражал ее именно тем, что она боится его потерять. Чушь какая-то, голову сломать можно.

Она заставила себя перестать думать об этих вещах, отошла от окна и отправилась заняться обедом на кухню, где вскоре с возмущением обнаружила, что совершенно непроизвольно готовит обед на двоих.

Александр Петрович вернулся домой к пяти, усталый и, как показалось Карине, несколько растерянный, что уже само по себе было удивительно. Он виделся с Шошиным, и тот никаких интересных предложений по поводу этого дела не получал. И не получит, поскольку тут все яснее ясного: несомненное самоубийство. У Николаева несокрушимое алиби. Восемь человек, все люди солидные, сидели у него с женой в гостях по случаю очередной годовщины их свадьбы. Хозяин как раз успел провозгласить тост за друзей, когда из открытого окна донесся ужасный вопль. Непосредственно перед этим событием Николаев отлучался из-за стола, но все могли его видеть в соседней комнате говорящим по телефону. После крика он попросил гостей не волноваться и продолжать ужинать, а сам вышел узнать, в чем дело, отказавшись от предложений пойти вместе с ним. Вернулся он ровно через пятнадцать минут, причем несколько человек из числа соседей по дому подтвердили, что видели его внизу, у места падения тела. Помимо алиби Николаева, следствием установлено, что за последние два года покойный Холщевников несколько раз обращался к психиатрам за частными консультациями.

— Звучит убедительно, — несколько скептическим тоном заметила Карина, — и все-таки, по-моему, здесь дело нечисто.

— Я того же мнения, дорогая. Но убийства не было, речь может идти лишь о стимуляции самоубийства. А это, сама понимаешь…

— Недоказуемо?

— Полагаю, что да.

— Значит, все кончено, — медленно, не то облегченно, не то с сожалением, произнесла она.

— Кроме одного: надо поговорить с Квасниковым и его внуком, чтобы мальчишка вел себя потише.

— Постой, мы совсем забыли, — спохватилась Карина, — надо еще разобраться с его бластером и психотронным генератором.

— Не знаю, стоит ли в этом копаться, — к ее удивлению, без малейшего интереса промямлил адвокат, — в конце концов, это всего лишь игрушки ребенка.

— Ничего себе, игрушки, — возмутилась она.

Горлышко пивной бутылки, аккуратно срезанное одной из «игрушек», занимало почетное место у нее на полке. Ей недавно пришла в голову суетная, но заманчивая идея основать собственный музей криминалистики, и последняя реплика Александра Петровича ей не понравилась.

Он позвонил Квасникову, представился как член Комиссии по аномальным явлениям и сказал, что имеет задание с ним побеседовать. Старик выразил готовность принять его немедленно.

Дверь им открыл Коля, с игрушечным пистолетом в руке и со свисающим с плеча автоматом, отвратительно похожим на настоящий. Мальчик подозрительно оглядел гостей и вместо приветствия процедил:

— Меня дедушка предупреждал только об одном человеке.

— С твоим дедушкой разговаривал я. А это Карина Микаэловна, мой секретарь и помощник.

— Стойте здесь, — Коля поиграл пистолетом, — я доложу.

— Что они делают из ребенка! — возмутилась Карина. — Ничего себе, ангелочек.

Почти тотчас Коля вернулся:

— Можете проходить.

Они ожидали увидеть хрестоматийного отставного моряка, добряка и балагура, а вместо него их встретил в комнате высокий подтянутый человек с резкими движениями и настороженно-сосредоточенным выражением лица.

— Долго же вы собирались, — проворчал он скрипучим голосом.

Александр Петрович решил, что с этим человеком нужно сразу взять начальственный тон, иначе с ним не столковаться.

— Почему вы обратились в милицию? Вам известно, что они вас хотели отправить в психиатрическую больницу? И тогда ваши материалы пропали бы без следа. Вы поступили легкомысленно.

— Виноват, исправлюсь, — ответил старый моряк уставной формулой, тем самым признавая в Александре Петровиче начальство.

— Разве вы не знали, — продолжал адвокат более мягко, — что такими вещами занимается специальная Комиссия по аномальным явлениям? Я вас попрошу направлять ваши отчеты непосредственно к нам. Во всех других инстанциях возможны утечки. — Он протянул Квасникову заранее отпечатанный на машинке адрес Комиссии. Ничего, пусть почитают, усмехнулся он про себя.

— А теперь расскажите подробнее о сеансах космической связи. Часто ли они происходят?

— Каждые пять-шесть дней. Сегодня будет, скоро начнется.

— Пять-шесть дней, это нормально, Карина Микаэловна? — Чтобы она не слишком скучала, адвокат решил подключить ее к диалогу.

— Нормально. На дальней связи у всех примерно так.

— Значит, таких, как я, много? — робко спросил Квасников.

— Достаточно, — внушительно произнес Александр Петрович. — За сколько времени вас предупреждают о сеансе?

— За два или три часа.

Адвокат вопросительно посмотрел на Карину.

— Нормально, — кивнула она деловито.

— Вокруг меня появляется конус голубого света. Другие его не видят. А перед глазами плывут цифры, страшно много цифр. Я от них устаю. Потом начинают проплывать какие-то чертежи, формулы и что-то совсем непонятное. А вдруг все это — секретные данные?

— Не делайте преждевременных выводов. Продолжайте.

— А потом передают, что творится там, в космосе. Воюют, все воюют. Целые звездные системы. Не добрались бы до нас. Я вот и боюсь, что через меня шпионят.

— Что именно вам сообщают об этих войнах?

— Ну, вроде как сводки военных действий. Я иной раз вслух повторяю, так Колька слушает, ему интересно, даже на магнитофон записывает.

— А послушать запись нельзя? — спросила Карина.

— Почему нельзя? Колька, включи кассетник.

Мальчик включил магнитофон. Сначала слышалось невнятное бормотание, а затем голос Квасникова стал монотонно произносить довольно странный текст:

— Силы противника блокируют флот Геркулеса в шаровом скоплении эм-тринадцать. Введены в действие резервы. Крейсер «Цефея» с шестью аннигиляционными установками дальнего действия. Эскадра гравитационных мониторов под командованием адмирала Убо. Таранный разрушитель силовых полей «Ио».

— Список кораблей, — поразилась Карина, — это же Илиада!

— Гиперсветовые прокладчики магнитных тоннелей, — продолжал бубнить магнитофон.

— Спасибо, достаточно, — решительно заявил адвокат.

— Скажите, на каком языке они к вам обращаются? — не удержала собственный язык Карина, заработав порицающий взгляд адвоката.

— Ни на каком. Вроде морзянки. Сигналы, и все. Но я их понимаю.

— Хорошо. — Адвокат выдержал многозначительную паузу. — Прежде всего, то, что вы видите в начале сеанса — чертежи, цифры и прочее, — всего лишь тестирование вашего мозга на готовность к работе. Никакой утечки секретных данных не происходит. Далее. Они передают нам полезную информацию, как потенциальным союзникам, это так. Но они еще и используют для решения своих стратегических задач ваш мозг, ваш опыт военного моряка. Ничего опасного в этом нет. Все нормально. Повторяю просьбу, можете считать, что это приказ: отсылать отчеты только в нашу комиссию.

— Так точно.

— Теперь мы хотим поговорить с вашим внуком.

Квасников кивнул Коле, тот подошел к адвокату и стал по стойке «смирно».

— Твой дед выполняет ответственное задание, и ты не должен привлекать внимание посторонних. Не нужно никому говорить, что у тебя есть психотронный генератор, или бластер, или еще что-нибудь. Не болтай лишнего. Договорились?

— Ладно, — пробурчал ребенок.

— Отвечать по уставу! — прикрикнул на, него дед.

— Так точно, слушаюсь! — отбарабанил Коля.

— Где твой психотронный генератор? — спросила Карина.

Коля молча удалился и принес черный короткоствольный автомат со свисающим, как вымя, магазином. Он отдал его адвокату, и тот, осмотрев игрушку, нажал на спуск. Тотчас комната наполнилась громким, издевательским, удивительно мерзким смехом. Когда он умолк, старик пояснил:

— Я туда вмонтировал «мешок смеха», японская игрушка такая. Кольке понравилось.

— И вы сказали ему, что это психотронный генератор?

— Нет.

— Коля, постарайся вспомнить, кто тебе первый сказал, что это — психотронный генератор?

— Дядька один, он мне жвачку дал.

— Этот? — Адвокат показал фотографию Николаева.

— Да.

— Теперь, значит, будешь об этом молчать. Где бластер?

— Я его одолжил поиграть. Могу взять обратно.

— Возьми. Мы зайдем на него взглянуть.

Они собрались уходить, но старик нахмурился:

— А как же сеанс связи? Он скоро начнется.

— Срочные дела, — развел руками адвокат, — к началу сеанса постараемся вернуться.

— Если не получим нового задания, — поспешно уточнила Карина.

— Мне было ужасно стыдно, — призналась она на лестнице, — так бессовестно морочить наивного старика…

— Мы морочили его, чтобы уберечь от психушки.

— Но ведь он теперь будет без конца писать в эту комиссию?

— Э, пустяки, они там и не такое читают. — Александр Петрович взял Карину под руку, и, к ее удивлению, они направились не вниз по лестнице, а наверх.

— У меня возникла идея, — сказал он вполголоса в ответ на ее вопросительный взгляд.

Миновав четвертый этаж, на пятом они мимоходом оглядели дверь покойного Холщевникова и направились дальше. «Неужели он вознамерился нанести визит Николаеву?» — с удивлением подумала Карина.

Однако адвокат оставил без внимания дверь пятьдесят четвертой квартиры с массивной бронзовой ручкой. Последний марш лестницы привел их к обитой железом чердачной двери. Александр Петрович вынул из кармана кусок проволоки, изогнул ее конец хитрым образом и принялся ковыряться в висячем замке. Он добился успеха примерно через минуту.

К этому моменту Карина уже поняла, что идея посещения чердака возникла у него отнюдь не сию секунду, и нисколько не удивилась, когда в его кармане обнаружился электрический фонарик.

Войдя внутрь, они прикрыли дверь, чтобы не привлекать внимания. Адвокат поднял с полу осколок кирпича и подал Карине:

— Если кто-нибудь будет входить, кинь это подальше от себя и от меня.

— Учишь азам, начальник, — усмехнулась она.

Оставив ее у двери, адвокат отправился обследовать чердак. Обойдя его весь, он, как видно, нашел что-то достойное изучения. Насколько Карина могла судить по звукам и пляске луча фонарика, он разбирал кучу кирпичей или мусора.

Ей казалось, на этом темном чердаке — свой, особый отсчет времени и; когда они выйдут отсюда, выяснится, что там, снаружи, прошли не минуты, а дни. Было слышно, как в проеме слухового окна толклись и гукали голуби, потом они улетели. Донесся приглушенный расстоянием собачий лай, и Карина подумала, что за все тридцать три года своей жизни не общалась с собаками столько, сколько за последние три дня. Заработал двигатель лифта, остановился, и где-то хлопнула дверь. Затем лифт вызвали снова, по-видимому на первый этаж, и после этого гудение мотора длилось бесконечно долго. Неужели сюда? Ее на миг захлестнул страх и тут же прошел сам собой. Близко, совсем рядом, лязгнула дверь шахты. Кто-то, позвякивая ключами, отпер дверь и через секунду ее захлопнул. Карина почувствовала неуемную радость и выругала себя за это: нужно быть хладнокровнее. К тому же на шестой этаж мог приехать не обязательно Николаев, на площадку выходили три двери. Впрочем, решила она, опасаться исключительно одного Николаева было бы промахом.

Она немного расслабилась и потеряла ощущение времени, но вскоре ей пришлось опять насторожиться. Снаружи, казалось, доносились невнятные шорохи, будто кто-то крался по лестнице. Она испытала вдруг жгучее желание распахнуть дверь и выяснить, есть там кто-нибудь или нет, и сразу подавила его: это было бы непростительной, грубой ошибкой.

Через несколько секунд, когда ее подозрения подтвердились, она даже почувствовала мимолетное удовлетворение, что поступила правильно. Полоска света у косяка начала расширяться — кто-то осторожно открывал дверь, и Карина слышала его дыхание.

Она, как было условлено, кинула осколок кирпича, но он попал во что-то мягкое, наверное в слой пыли, и звук получился глухой и тихий. К тому же в этот момент у слухового окна каркала и хлопала крыльями ворона. Адвокат не услышал предупреждения и продолжал свои занятия с кирпичами.

Пришелец, отделенный от Карины дверью, не издавал ни звука, и вдруг, как в добротном триллере, где всегда показывают в кадре только ноги или руки убийцы, она увидела за кромкой двери медленно поднимающуюся руку с пистолетом. Пистолет был боевой, не газовый.

Подавив желание вскрикнуть, Карина прикусила губу: ничего худшего сейчас нельзя было придумать. Память подсказала ей нужное решение: повторить то, что в подобной ситуации сделала ее любимая героиня Синтия Максвелл, — когда пистолет поднимется на линию огня, и не раньше, ударом сумки выбить его из руки нападающего.

Так рассудила ее голова, напичканная детективными романами. Но руки сделали иначе. В ней действительно текла кровь помещиков и сатрапов, храня опыт поколений, привычных к резне и дракам. Она изо всех сил толкнула массивную дверь в сторону уже достигшего горизонтального положения черного пистолета.

Далее все произошло практически мгновенно, но Карина за ничтожную долю секунды успела получить целую гамму разнообразных впечатлений. Ее не ужаснуло, а лишь слегка удивило страстное желание убить — не обезвредить, не обезоружить, но именно убить — этого человека. Полумрак чердака вдруг озарился тусклым багровым свечением, исходящим от всех предметов, в том числе от пистолета и держащей его руки. И самое странное, Карина не почувствовала соприкосновения своих рук с дверью, которую обрушивали на незнакомца силы, неизмеримо более мощные, чем ее мускулы, она же ладонями только направляла их импульс.

Дверь наконец настигла свою жертву. Раздался глуховатый звук удара, грохнул выстрел, и послышалось не то рычание, не то стон. Затем последовал мягкий стук упавшего на пол тела.

Выглянув из-за двери, Карина остановилась в нерешительности: опыт детективного чтива требовал найти пистолет и направить его на поверженного врага, а представления о гуманности и правопорядке — выяснить, жив ли он.

— Александр, где ты? — позвала она жалобно.

— Я здесь, все в порядке. — Он вынырнул из темноты совсем рядом, с газовым пистолетом, который тут же спрятал в карман.

— О, Александр! — Схватившись за его руку, она неожиданно качнулась к нему.

Нет, нет, только не обморок, взмолился про себя адвокат. К счастью, она была слишком возбуждена для обморока. Он поддержал ее, невзначай положив ладонь на грудь, защищенную лишь тонкой тканью блузки, и почувствовал дрожь напряженного тела и твердость набухшего соска.

Похоже, наш Везувий готов проснуться, мелькнуло у него в мыслях. Бросив беглый взгляд на пострадавшего, Александр Петрович решил, что тот еще сколько-то времени пролежит неподвижно. Он нашел губы Карины и жадностью ее поцелуя был вознагражден за пренебрежение хотя и ничтожным, но все-таки риском.

И тотчас выяснилось, что риск был не таким уж ничтожным: поверженный враг вдруг проявил неожиданную активность, он вскочил и пустился наутек, пошатываясь, хватаясь за перила и оставляя на ступеньках дорожку из капель крови. Почти сразу на площадке шестого этажа захлопнулась дверь. Это был Николаев.

— А ты тоже… нашел время, — ласково упрекнула адвоката Карина, все еще оставаясь в его объятиях. — Нам теперь надо удирать?

— Небольшой запас времени у нас есть.

— Но ведь он сейчас вызовет своих боевиков?

— Ему еще придется их поискать, — ответил он загадочной для Карины фразой уже на ходу. Взявшись за руки, они бежали вниз по лестнице.

На пятом этаже Александр Петрович остановился, извлек из кармана ключ и, нажимая им на кнопку звонка, несколько раз позвонил в дверь Холщевникова. Никакой реакции не последовало.

— Давай попробуем, — пробормотал он, вставляя ключ в скважину. Ключ подошел, дверь открылась.

— Вызови сюда лифт, но не оставляй пальцев, — попросил адвокат Карину и вошел в квартиру. К его удовольствию, телефон оказался в прихожей. Взяв трубку платком, он ключом набрал номер «ноль-два».

— Милиция? Запишите адрес, у меня мало времени. У нас на чердаке стрельба, бандиты какие-то. Я из квартиры пятьдесят один. Холщевников.

Захлопнув дверь, Александр Петрович поспешил наверх.

— Я верну ключ на место, а ты протри дверь и замок от наших пальцев. — Он включил фонарик и скрылся на чердаке.

Они бросили чердачную дверь приоткрытой и отправились вниз пешком, уже не спеша.

Милиция работала четко; позвонив в дверь Квасниковых и ожидая, пока им откроют, адвокат и Карина наблюдали из лестничного окна за прибытием оперативной группы.

Квасников их принял любезно, но сообщил, что сеанс связи с космосом, увы, откладывается. Дед и внук коротали время перед видеоплейером, за фильмом, где звездные адмиралы крушили галактики и разносили в клочья вселенную.

Карина присела на диван отдохнуть, адвокат же следил из окна за развитием событий внизу. Там стояли две милицейские машины, и у подъезда маячили три дюжих милиционера. Вскоре у противоположного тротуара припарковалась серая «Волга», из которой никто не выходил. Через некоторое время один из милиционеров проверил у водителя документы. Они, по-видимому, оказались в порядке, но «Волга» после этого уехала.

— Пожалуй, — отвернулся от окна адвокат, — самое время пойти домой.

Они вышли из подъезда вслед за женщиной с хозяйственной сумкой, и никто не обратил внимания на эту парочку, когда они пробирались сквозь уже успевшую собраться стайку зевак.

— А теперь рассказывай, — потребовала Карина, когда они удалились от злополучного дома, — из-за чего он пытался тебя убить?

— Из боевого оружия зря не стреляют, — ответил адвокат уклончиво, — но я пока не понял, в чем дело.

— Не истязай мое любопытство. Что ты там нашел? Сокровища Али-Бабы?

— Ты все увидишь дома, вернее, почти все.

— Как?!

— Я бы не был Али-Бабой, если бы не прихватил часть сокровищ. Это — пропавшие документы фирмы «Крекинг». В газетах они обещают крупное вознаграждение.

— И все?

— Нет, еще ключ, который ты видела, и одна неожиданная вещь. Видеокассета.

— Действительно неожиданная. Но стрелял он, наверное, из-за документов? Чего же он хотел — через подставных лиц получить вознаграждение или шантажировать свое начальство?

— Не знаю… Не думаю, слишком уж велик риск. С «Крекингом» шутки плохи. Я навел справки — эта фирма, как говорится в рекламе, не простая, а очень простая. И если что не так, Николаева уберут не просто, а очень просто.

— Значит, Николаев для нас пока остается загадкой. — Она задумалась. — Ладно, а почему мы не дождались милиции? И не рассказали все на месте?

— Помилуй, зачем? Они понятливые. Для них этот чердак — открытая книга.

— Тебе не хотелось объяснять, что мы там делали?

— И это тоже.

— Ты опасался, что Николаев и его сорок разбойников начнут зондировать милицию и в конце концов выйдут на нас?.. Постой, я сама скажу. Ты хочешь, чтобы для Николаева вся ситуация спроецировалась на милицию. Его люди будут действовать мафиозными методами и кому-то причинят беспокойство. Милиция на этот раздражитель отреагирует тем, что начнет копать дела фирмы «Крекинг», а фирма в свою очередь, разобравшись, в чем дело, ощерится на Николаева. В результате круг замкнется. Так?

— Блестяще. Я не думал, что ты догадаешься.

— А я не думала, что на свете бывают такие хитрые люди. Это надо же изловчиться — заставить змею укусить собственный хвост! Но скажи: ведь весь этот механизм заработает лишь в том случае, если в нем есть мотор, источник энергии?

— Ты не представляешь, как мне хочется, чтобы его не было. Твоя интуиция сегодня безошибочна. Что она думает по этому поводу?

— Моя интуиция опасается, что источник есть, — ответила она после паузы, и некоторое время они шли молча.

— Для чего ты назвался Холщевниковым? Надеюсь, это не висельный юмор?

— Это нюанс технологии. При вызове у них на табло высвечивается номер телефона, и простым нажатием клавиши можно вывести на экран компьютера адрес и фамилию владельца. Если что-нибудь не совпадет, они начнут думать. А когда милиция думает, она бездействует.

— Еще вопрос выдержишь? Как тебе пришло в голову сунуться на чердак?

— Вот как раз это просто. Лифт у них идет наверх тридцать две секунды, следовательно, туда-сюда, вместе с вызовом, — не более двух минут. Сколько можно смотреть на труп соседа? От силы, минуту. Уверяю тебя, когда смотришь на труп, минута — очень много. Он же отсутствовал четверть часа. Куда делись остальные двенадцать минут? Сопоставь это с его заинтересованностью в самоубийстве и фактом исчезновения документов и получишь ответ: он зашел к Холщевникову, чтобы что-то взять до появления милиции. Это «что-то» он не мог принести к себе из-за гостей, остается чердак. Но вот дальше он вел себя как двоечник. Он разгреб кучу мусора, положил в ямку кейс Холщевникова и забросал обломками кирпичей. А там везде пыли — как на пляже песка, да ты сама видела. Кирпичи, на которых нет пыли, — все равно что объявление: копай здесь. Надо было присыпать, а он поленился.

— Действительно просто, — засмеялась Карина, — я буду твоим доктором Ватсоном. А откуда ты знал, что сорок разбойников приедут не сразу?

— Раз он завел со своей конторой опасные игры, он не мог вызвать дежурную команду оттуда. Ему нужно было найти мальчиков, наверняка не связанных с фирмой. Вот мы и дома, — продолжал он без всякого перехода, — я готов съесть половину быка.

— А я, кажется, — доесть остальное.

После ужина они занялись осмотром трофеев. Во-первых, имелась толстая пачка документов — протоколы, договоры и документы непонятного назначения, на разных языках, с витиеватыми подписями, а также сертификаты и акции с номиналом, обозначенным большим количеством нулей. Карина понимала, что кому-то эти бумаги нужны как воздух, и верила на слово, что их потеря для фирмы означает многомиллионный убыток, но у нее они не вызывали интереса. Зато вторая часть добычи, видеокассета, возбуждала сильное любопытство.

Но, увы, попытавшись ее просмотреть на плейере Карины, они увидели лишь мелькание точек на экране. На кассете, несомненно, что-то было, однако в другой системе записи.

Тогда они спустились к нему и попробовали кассету на плейере с другим декодером — и с тем же результатом. Напрашивалась мысль, что здесь, в целях защиты информации, была применена какая-то специальная система видеозаписи.

Видя разочарование Карины, Александр Петрович решил ее утешить.

— Ты сегодня была изумительна, — заявил он торжественно, — но не всегда под руками окажется подходящая дверь. Я думаю, тебе пора иметь вот это. — Он протянул ей газовый пистолет. — Те, что с зелеными донышками, — боевые патроны, с газом, а с желтыми — холостые, только для звука. Как говорится, первый — предупредительный.

Он с удивлением заметил, что Карина смотрит на новую игрушку почти безучастно.

— Чудесный подарок, спасибо, — слабо улыбнулась она, — но я, кажется, смертельно устала. Сегодня был бесконечный день. Из меня словно воздух выпустили, я пойду.

— Да, тебе сегодня досталось, — сказал он задумчиво, — да и я приморился.

Он пошел ее проводить, и пожелание спокойной ночи завершилось долгим поцелуем. Она не противилась и не пыталась прервать его, но ее губы оставались вялыми и безразличными. Впрочем, это можно было отнести на счет усталости.

Наутро адвокат развил кипучую деятельность, имея в виду получение объявленного «Крекингом» вознаграждения за возврат документов. Он решил, что с учетом последних событий откладывать контакт с фирмой больше, чем на день, опасно, но и совать к ним нос без надлежащей разведки не менее опасно. Начал он, как обычно, с телефонных звонков, затем составил опись найденных документов, после чего настало время поездок и визуального общения. У юриста фирмы «Крекинг», путем косвенных расспросов, он выяснил, что, как он и предполагал, им ничего не известно о вчерашнем чердачном инциденте. Кроме того, ему удалось выйти на одного из психиатров, к которым обращался Холщевников, но дозвониться до него не удалось.

Карина, встав поздно, отправилась в свою галерею, но пробыла в ней недолго. Делать там было нечего, в арт-бизнесе наступил мертвый сезон. Абсурдные таможенные поборы, в несколько раз превышающие стоимость самой картины, удерживали иностранцев от покупок живописи. На внутреннем же рынке сейчас она просто была никому не нужна.

Вернувшись домой и убедившись, что адвокат отсутствует, Карина на скорую руку перекусила на кухне. Ей вдруг показалось глупым накрывать на стол для себя одной, хотя до недавнего времени она это делала с удовольствием. Вскоре она с раздражением обнаружила, что в собственном доме не находит для себя удобного места. Сначала она расположилась с чашкой кофе и только что купленным у уличного торговца романом за письменным столом, потом перекочевала в кресло, но никак не могла отделаться от ощущения скуки И беспричинного беспокойства. И, увы, происхождение трупа, выловленного из Темзы полицейскими Ист-Энда, ее совершенно не волновало.

Она решила, виной всему духота и жара. Наверное, к вечеру натянет грозу. Ну да, это нормально, начало августа, подумала она уныло.

Карина положила роман в сумку, затем, рассеянно покрутив барабан газового пистолета, сунула его туда же.

Она вышла из дома с намерением почитать часок где-нибудь на садовой скамейке и сбить дурное настроение, но вместо этого бесцельно бродила по улицам и никак не могла остановиться. Неосознанно выбрав привычный маршрут, она очутилась в сквере перед домом Квасниковых, где наконец решилась разместиться со своей книжкой. Как назло, сюжет был нудно и академично запутан, и ее к тому же то и дело отвлекали собачники, подходившие поболтать уже на правах старых знакомых.

В результате Карина все же скоротала время до начала сумерек. Она уже собралась уходить, когда к ней подсел молодой человек с нахальной, но благодушной улыбкой:

— Не узнаете?

— У меня хорошая память, — усмехнулась она, — вы поблизости торговали пивом и продали нам обрезок бутылки, — она поднялась, — мне пора.

Парень встал тоже:

— А я еще много чего об этом знаю… о чем вы тогда спрашивали. Интересуетесь?

— Да, если недолго. Что же вы об этом знаете?

— А то, что вам очень сильно дурят голову.

— Что за чепуха? Кто дурит?

— Вы так не поверите, мне надо вам показать. Я здесь рядом живу, через три дома, вон там, — он показал рукой, — зайдете?

— Нет, мне не по пути, спасибо.

— Вы только не бойтесь, я вам ничего не сделаю.

— Я не боюсь, — пожала плечами Карина, — но мне не по пути.

— Я же этого вашего… муж он вам или… так? Я его давно знаю, он адвокат, Защищал меня по одному дельцу.

— Почему же он вас не вспомнил?

— Я вот и говорю: пойдемте, все объясню, все покажу.

— Ладно, пошли.

Он привел ее в грязную однокомнатную квартиру, заваленную коробками, мешками и ящиками, — судя по всему, он не только торговал пивом, но и спекулировал чем придется, а может, сбывал краденое.

— Садитесь. — Он широким жестом пригласил Карину к столу с переполненной пепельницей и недоеденными бутербродами на клеенке.

— Не хочу, спасибо, — отказалась она, — я на одну минуту. Что вы хотели мне показать?

— Ну нет, обижать не надо. Свои дела делай, а обижать не надо. — Он потянулся к Карине, явно собираясь усадить ее насильно.

— Хорошо, хорошо, — она села на стул, — так в чем дело?

— Не гони машину, я, как-никак, с работы. — Парень тоже уселся, и Карина с некоторым опозданием заметила, что он затыкает собой единственный проход, ведущий от нее к двери. Не то чтобы она его боялась, но ни одна из героинь читанных ею романов не позволила бы усадить себя таким образом.

Парень тем временем, пошарив рукой на полу, выставил на стол бутылку с жидкостью неопределенного цвета и налил Карине и себе в плохо вымытые рюмки.

Дождавшись, когда он выпьет, Карина спросила, слегка растягивая слова, — эта манера у нее появлялась, когда ее основательно выводили из себя:

— Так вы объясните или нет, в чем дело?

— А вот в том и дело, — парень ухмыльнулся, — что твой старикан дурит тебе голову.

Он поднялся и принес из угла комнаты коробку с разрезанными на части бутылками:

— Вон сколько бутылок перепортил, пока ровный срез не получился… ну тот, что вы у меня взяли. Смотри, как делается: сначала линию намечаю напильником, потом нитку со спиртом. Поджег, под кран — и готово. Это мне твой старикан заказал.

— Я вам не верю.

— Дело хозяйское. А ты вот это тогда почитай. — Он протянул ей сложенный вчетверо замызганный лист бумаги.

Она развернула его и стала читать — это было описание эпизода с Колей Квасниковым и его бластером, изложенное этим парнем три дня назад.

— Ты что думаешь, я мог бы сам замастырить такую телегу? Я тогда удивился, а на кой это вам, спрашиваю. Так, говорит, розыгрыш.

Увы, и без его пояснений Карине было ясно: этот текст появился из пишущей машинки Самойлова.

— Это и был розыгрыш. — Она сложила листок и хотела его спрятать в сумку, но парень, с неожиданным для его расхлябанной пластики проворством, перегнулся через стол и выхватил у нее листок:

— Ну нет, я подставляться не собираюсь.

Карина поднялась, она чувствовала, что может не справиться с захлестнувшей ее яростью. Ей нужно было остаться одной.

— Да не суетись ты, давай расслабимся, — свойским тоном продолжал парень, не понимая, что с ней происходит, — твой старикан тебя надурил, и ты его подури. А я уж постараюсь, чтобы тебе в кайф было.

— Вы что, совсем рехнулись? — Карина встала.

— Ты, главное, не трепыхайся. От меня все телки кипятком писают, еще сама прибежишь, просить будешь.

— Пошел прочь, скотина, — тихо, почти шепотом сказала она.

— Ишь ты, сучка, я к тебе всей душой, а ты во как заговорила! Динамить меня не выйдет, так что давай по-хорошему. — Он сделал шаг вперед.

Карина попятилась, загородилась стулом и забилась в угол — дальше отступать было некуда. Парень схватился за стул, но сделать с ним ничего не успел.

— Руки вверх и лицом к стене! — отчеканила Карина, наставив на него пистолет.

— Это ты брось, тебе за это знаешь что будет? Убери пушку. — Он снова взялся за стул и начал его отодвигать.

— Первый предупредительный, следующий боевой, — быстро, как заклинание пробормотала Карина, нажимая на спуск.

Бахнул выстрел, и она тут же ощутила отвратительный запах и жжение в горле. Парень закрыл лицо руками, сложился пополам и осел на пол, конвульсивно дергаясь и издавая утробные звуки. Его тошнило.

Карина дунула в ствол пистолета, чтобы сумка не пропахла вонью, и спрятала его.

— Извините, я не знала, что барабан прокрутился. У него слишком легкий ход, — сочла она необходимым объясниться и добавила холодно: — Но вы все равно мерзавец.

Брезгливо перешагнув через него, она удалилась.

Свежий воздух не охладил кипящую кровь помещиков и сатрапов, а скорее, наоборот, возбуждал ее ярость еще сильнее. Погода, казалось, копировала внутреннее состояние Карины: потемневшее небо обложили тучи, вспыхивали зарницы и вдалеке ворчал гром.

Она ворвалась в квартиру адвоката подобно Эринии, готовая покарать его за коварство. Глянув на нее, он понял, что выражение: «Ее глаза метали молнии» — не только литературный штамп. Но она не приготовила обличительную речь заранее и теперь задыхалась от множества обидных и гневных слов, которые хотелось сказать все сразу. Он же, осознав, что она не в себе, решил хоть ненадолго отвлечь ее, чтобы выиграть время и выведать, что случилось.

— Я хотел тебе показать одну вещь, — сказал он чуть рассеянно, словно продолжая беседу. Помня, что интеллигентная женщина неспособна начать скандал, не видя лица оппонента, на последнем слоге он повернулся и направился к открытому окну своей спальни. На подоконнике лежал добытый сегодня у Коли Квасникова бластер, изготовленный его дедом, — игрушечный пистолет, отличающийся от прочих подобных изделий тем, что при нажатии на спусковой крючок где-то внутри загоралась лампочка и из ствола вырывался довольно яркий голубой луч.

Он протянул ей игрушку на ладони, надеясь, что она хоть на секунду заинтересуется ею, но неожиданно вид этой безобидной деревяшки вызвал у нее вспышку настоящего бешенства.

— Да откуда ты взял, что я буду разглядывать всякую дрянь и слушать твои лживые речи! Ты циничный, отвратительный лгун, но меня ты больше не обманешь!

Александр Петрович начал понимать, в чем дело. Поскольку остановить эту истерику он уже не мог, лучше всего было дать ей возможность поскорее дойти до апогея и выдохнуться.

— А я, между прочим, выяснил, как эта штука работает, — объявил он невинным тоном, — нужно просто вообразить, что она стреляет, очень сильно захотеть, чтобы выстрелила. Сейчас я снесу вон ту трубу. — Он повернулся к открытому окну и прицелился в далекую заводскую трубу, высвечиваемую лиловыми эспышками молний на фоне багрово-серого горизонта. При этом, уже с чисто академическим интересом, он отметил, что Карина краем глаза наблюдает за его манипуляциями.

Выдержав приличную паузу, он положил игрушку на подоконник.

— Увы, дорогая, я недостаточно эмоционален. Его может привести в действие только пылкое детское воображение. Или твое.

От этой последней наглости она окончательно потеряла контроль над собой:

— Фигляр! — Она на секунду умолкла, подбирая слова пообиднее. — Да если эта штука, — не то простонала, не то прошептала она, тряся игрушечным пистолетом перед носом Александра Петровича, — если она выстрелит хоть в муху, я тут же признаю тебя мужчиной и сию секунду отдамся тебе! — С искренним желанием сокрушить все и вся она направила бластер на злосчастную заводскую трубу.

Предвкушая, как швырнет сейчас эту плебейскую игрушку в его бессовестную физиономию, она нажала на спуск. От деревянного ствола вдаль протянулся голубой луч, и одновременно труба озарилась ярчайшей вспышкой, — казалось, на ней отсюда, за несколько километров, можно рассмотреть каждый кирпич. Затем труба переломилась посредине, верхняя половина отделилась от нижней и начала медленно падать. Вспышка померкла, на горизонте стало темно, и видение исчезло.

Карина издала короткое всхлипывание, вцепилась в руку адвоката и прижалась к нему. Они стояли так, неподвижно и молча, пока до них не докатился ослабленный расстоянием грохот. Их глаза, ослепленные ярким светом, постепенно вновь привыкли к сумраку вечернего города, и оставшийся обрубок трубы был отчетливо виден.

— Боже, я этого не хотела, — прошептала она почти беззвучно, отступая от окна и увлекая за собой Александра Петровича. — Боже, я не хотела этого, — повторила она, тем самым настаивая на заведомой лжи.

Она не очень твердо держалась на ногах, и он усадил ее на кровать.

— Не прогоняй меня, — пролепетела она, уткнувшись в него носом, — я хочу остаться.

Это вполне соответствовало его желаниям. Он обнял ее, разгоряченную и податливую, а она положила ладонь на его руку, передвинула ее на свою грудь и крепко прижала.

На улице совсем близко полыхнула молния и раскатился гром, гроза набрала полную силу.

— Закрой окно, — попросила она, и пока он защелкивал задвижки и задергивал штору, успела раздеться и юркнуть в постель.

Он понимал, в любую секунду она может закрепоститься, и проявлял определенную осторожность, но вскоре почувствовал, что осторожность больше не требуется. Она сама тянулась к нему, подставляя его губам и рукам плечи, грудь, живот, бедра, ее тело откликалось на каждое прикосновение, благодарно и жадно впитывало любую ласку. Он ей — на всякий случай — что-то нашептывал о ее феноменальной одаренности в этом виде творчества, она же изредка бормотала:

— Боже, я этого не хотела.

Позднее, уже в рассветных сумерках, он испытывал, помимо нежных чувств, величайшее изумление, что эта женщина всю жизнь маялась сексуальными комплексами.

Проснулись они поздно. На улице моросил дождь, и в спальне было прохладно. Она прижималась к нему, чтобы согреться, но, когда он погладил ее рукой по спине и бедрам, у нее в глазах появился испуг.

— Утренний секс? — спросила она жалобно. — Боюсь, для меня это слишком. И вообще, уже светло, а мне нужно еще к тебе привыкнуть.

— Да, да, разумеется, извини, дорогая. — Он поцеловал ее нежно в висок, повернулся на спину, взял с журнального столика оставшийся там с вечера бластер и принялся его разглядывать.

Карине это крайне не понравилось.

— Милый, положи эту штуку на место, пожалуйста!

— Хорошо, сию секунду, любовь моя, — согласился он, но вместо того, чтобы убрать эту ужасную игрушку, стал целиться в потолок.

— Александр, я тебя умоляю.

— Да, да, дорогая, конечно…

Она попыталась отобрать пистолет силой, но у нее ничего не вышло, и в конце концов ей пришлось отвлечь его от этой штуки единственно доступным в сложившейся ситуации способом.

Выбравшись из постели, Карина бросилась первым делом к окну — вдруг ей вечером все померещилось? Но, увы, сквозь пелену дождя, словно укоризненно поднятый палец, темнел обрубок заводской трубы.

За кофе она включила радио и настроилась на местную станцию: ее интересовало, как будет подана информация о случившемся. Им пришлось долго слушать всякую чепуху, пока диктор не сообщил, что вчера во время грозы молния разрушила дымовую трубу теплоцентрали.

Лицо Карины вытянулось.

— С тобой можно с ума сойти, я уже ничему не верю. Неужели ты и это подстроил?

— Ты полагаешь, я умею управлять молниями? Что же, это может быть неплохой основой семейной жизни.

После завтрака Александр Петрович стал деловит и серьезен.

— Пора завершать эту эпопею, — заявил он, складывая бумаги фирмы «Крекинг» в полиэтиленовую сумку, которую положил в свой «атташе».

— Ты хочешь к ним сунуться?

— Должен же кто-то оплатить наше свадебное путешествие, — пожал он плечами.

— И ты не боишься, — засмеялась Карина, — что они с нами поступят не просто, а очень просто?

— У них к этому нет оснований, кроме естественной жадности. Но ее мы нейтрализуем.

— А если они уже знают о позавчерашних событиях? От милиции или через Николаева?

— Николаев будет нем как рыба. К тому же он на пару дней исчезнет — ему не следует показывать свою битую физиономию ни милиции, ни своим шефам. А милиция… сама понимаешь. Вчера они составили протокол и сдали находки в лабораторию. Сегодня получат фотографии отпечатков пальцев и будут изучать происхождение пистолета, а завтра, быть может, кого-нибудь пошлют опрашивать жильцов. Ведь для них это пока — мелкий проходной эпизод.

Покопавшись в столе, он нашел подходящую визитную карточку: «Аристархов Иван Константинович, маклер, торгово-посредническое предприятие МОМ».

— Мом, бог насмешки… Ну и шуточки у тебя. Вдруг обратят внимание?

— Ни в коем случае, дорогая. Они мыслят аббревиатурами. Но вот что меня всерьез беспокоит, так это твоя эффектная внешность. Можно с ней сделать что-нибудь?

— С легкостью, мэтр. — Она убежала к себе, возбужденная атмосферой предстоящего приключения.

Адвокат облачился в мешковатый серый костюм и соломенную шляпу. Выпуклые толстые линзы очков и резиновые прокладки, заложенные за щеки, изменили лицо, сделав его сонным и флегматичным.

Увидев его, Карина в первый момент даже попятилась. Впрочем, на нее тоже стоило посмотреть. Черные ажурные чулки и мини-юбка задавали общую тональность образа, а густой макияж, исказив форму губ и рисунок глаз, придал ее чертам агрессивное, даже несколько демоническое выражение. Наиболее удачной находкой Александр Петрович счел родинку на шее — она концентрировала на себе внимание зрителя, отвлекая его от лица.

— Да, — поцокал он языком, — такую леди они запомнят надолго.

— А ты похож на Мичурина и Циолковского, вместе взятых, — не осталась в долгу Карина.

Все еще с интересом косясь друг на друга, они вышли из дома, и окончательные инструкции Карина получила в пути.

Покончив с инструктажем, адвокат остановился около уличного таксофона, позвонил в «Крекинг» и получил подтверждение, что вчерашняя телефонная договоренность остается в силе и его ждут. Затем он позвонил Шошину и в свою очередь подтвердил, что вчерашняя договоренность остается в силе.

О договоренности с Шошиным Карина ничего не знала и потому умирала от любопытства, но, соблюдая дисциплину, вопросов не задавала.

Александр Петрович припарковался за квартал от здания фирмы и направился дальше пешком, Карина следовала за ним на солидной дистанции.

В «Крекинге» его действительно ждали, и как только он подал свою визитную карточку, его провели на второй этаж в кабинет финансового директора. Тот оказался улыбчивым старичком с пухлым подбородком и чопорной манерой общения.

— Прежде всего я просил бы вас ознакомиться с описью документов. — Адвокат извлек из своего «атташе» скрепленные листки бумаги.

— Вы — наш благодетель! Здесь почти все, что утеряно, — объявил старичок, бегло просмотрев список, — вы даже не представляете, какую радость доставили мне своим визитом.

— В таком случае мы можем приступить к обмену. Мой клиент — человек простой и, как я уже сообщил по телефону, предпочитает получить оговоренную сумму в размере трех тысяч долларов наличными.

— Вы, наверное, ошиблись, почтеннейший. Вы хотели сказать: трехсот долларов.

— Нет, именно три тысячи, в соответствии с договоренностью.

— Что вы, что вы, — замахал старичок руками, — у меня нет таких денег! Я могу предложить только триста.

— Простите, ведь вы сами назвали вчера число три тысячи.

— Ах, как вы меня неправильно поняли! Я сказал, что совет директоров утвердил эту ни с чем не сообразную сумму на случай выкупа у преступных элементов. Но ведь вы — не преступный элемент! У меня нет таких денег, и я не могу поощрять расточительство. Вы получите триста.

— Мой клиент на это не согласится, — адвокат посмотрел на часы, — мне остается только выразить сожаление.

— Ваш клиент — неразумный человек, — всплеснул старичок руками, — нельзя быть таким несговорчивым. — И он выбежал из комнаты.

Вместо него тотчас появились двое громил, один из которых прижал плечи адвоката к спинке кресла, а второй вырвал у него из рук портфель. Его крышка при этом откинулась, и портфель оказался наглядно пуст.

— Ты смотри, он пришел сюда пошутить, — проворчал парень, бросая портфель на пол, и повернулся к адвокату.

Тот понял, что сейчас его начнут избивать, просто так, без конкретной дели, чтобы показать начальству свое усердие. Он чувствовал, как на лбу у него выступает предательский липкий пот. Нет, только не это, не надо этого, уговаривал он свой организм, ведь они как собаки: бросаются на того, кто боится. В солнечном сплетении возникла ноющая боль, — наверное, они отсюда и начнут, чтобы не пачкать ковер в кабинете шефа кровью. Одновременно с этими мыслями-паразитами дисциплинированная часть его разума работала четко и мгновенно нашла нужное решение.

Он снял шляпу и стал ею обмахиваться, тем самым обыгрывая пот на лбу и заняв их внимание отслеживанием движущегося предмета.

— Я не собираюсь шутить, — сказал он вялым тоном, чтобы притушить их агрессию, — и вам не советую. На твоем месте, — он ткнул наугад пальцем в одного из них, — я бы глянул вон в то окно, а на твоем, — кивнул он другому, — вызвал бы сюда босса.

Они выполнили его совет неточно: подошли к окну сразу вдвоем и увидели то, что должны были увидеть, — четыре милицейские машины, подъехавшие ко входу в здание.

Парни пулей вылетели из кабинета, и сразу же вернулся финансовый директор, он радостно сообщил, что в кассе нашлись три тысячи.

— Вам понадобится теперь три тысячи триста, вы ввели и меня лично в расходы, — обиженно сказал адвокат, — а ваши люди уронили мой портфель и были невежливы.

— Хорошо, хорошо, хорошо, — согласился старичок хлопотливо и, самолично подняв портфель с пола, подул на него и подал адвокату, — деньги есть, но где же бумаги?

— Они появятся через двадцать секунд после того, как вся сумма будет здесь. — Он похлопал по крышке «атташе».

Деньги принесли уже знакомые адвокату молодчики, и он, церемонно попросив разрешения позвонить, набрал номер автомобильного телефона Шошина.

Карина вошла в кабинет с видом человека, выбирающего на людном пляже свободное место. Подойдя к столу, она небрежно вывалила из полиэтиленовой сумки ворох столь драгоценных для фирмы бумаг.

Через десять минут они уже были в своей машине, и еще через пять к ним подъехал Шошин, один, сидя сам за рулем. Он притормозил у «Жигулей» адвоката, чтобы получить через окошко бумажный конверт.

— Триста? — деловито спросил страж закона.

— Триста, — подтвердил адвокат.

— Когда стану королевой земного шара, — мечтательно сказала Карина, провожая взглядом милицейский автомобиль, — прикажу изъять из арифметики числа тридцать и триста.

— Бодливой корове Бог рог не дает, — галантно улыбнулся Александр Петрович, включая зажигание, — без этих чисел государство наше окончательно придет в упадок, и настанет конец света.

— Я была там всего две минуты, — сменила тему Карина, — и испытываю потребность вымыться. Представляю, каково тебе.

— У меня тоже есть такая потребность, — согласился он, вытирая лоб платком.

Едва они успели вернуться домой, как позвонил Квасников-сын, завершивший очередной рейс. Александру Петровичу до того не хотелось сейчас с ним встречаться, что он рассказал о результатах расследования по телефону, а гонорар попросил выслать почтой.

Отдышавшись, отмывшись и пообедав, они лениво болтали, обсуждая события последней недели. Оба чувствовали некоторый нервный спад.

— Смотри, — удивилась Карина, считая на пальцах дни и события, — получается ровно семь дней. Представляешь? Вся эта история длилась всего семь дней, а кажется, что семь месяцев. И еще, знаешь, у меня такое странное ощущение — все, что связано с этим делом, сейчас уходит в прошлое, и очень стремительно. Ведь это хорошо, правда? Значит, все действительно кончено.

— Ну, в общем, да… я думаю, ты права.

Уловив неуверенные нотки в его голосе, она насторожилась:

— Ты о чем? Затеял еще что-нибудь?

— Нет, не пугайся. Просто я на сегодня назначил встречу с врачом-психиатром, из тех, к кому обращался Холщевников. Могу отменить.

— Ни в коем случае. Ты его видел?

— Заезжал к нему на службу — он работает в платной консультации. У него смешная фамилия: Кропф. Вроде бы человек симпатичный. По крайней мере не монстр.

— Да, уж монстров мы насмотрелись… Отлично, пригласим его в какое-нибудь кафе и попробуем разговорить. И еще, пойдем пешком, чтобы почувствовать, что никуда не спешим.

Пригласить Кропфа удалось без труда, но разговорить оказалось весьма сложно. Он явился в назначенное время, минута в минуту, застегнутый на все пуговицы, и заявил, что готов в качестве консультанта содействовать любому расследованию, проводимому в интересах справедливости. На вид ему было лет сорок.

Да, он помнит Холщевникова, тот приходил месяца полтора назад. Зачем приходил? А вот это, извините, врачебная тайна. Нет, он не знал, что Холщевников покончил с собой. Но врачебная тайна, как и тайна исповеди, не погибает одновременно с пациентом.

Далее разговор зашел в тупик. Сдвинуть Кропфа с его позиции не удавалось, хотя адвокат пустил в ход весь арсенал испытанных приемов и уловок. Вот ведь черт, ругался про себя Александр Петрович, вылезет такой из пыльного томика Бехтерева, и поди-ка докажи ему, что существует реальная жизнь.

Карина, молчавшая до сих пор, тоже начала сердиться:

— У нас есть подозрение, и вполне обоснованное, что он выбросился не по своей воле, что его заставили. И знаем, кто это сделал. Было насилие, но не физическое, а психологическое, и, возможно, с помощью вашей многоуважаемой науки. Это — ненаказуемое убийство, и мы хотим выяснить его механизм, а вы не хотите нам помочь.

— У вас что, семейное сыскное бюро? — позволил себе пошутить Кропф.

— Пока нет, — улыбнулся адвокат, — а вообще, как знать… Но по этому делу мы работаем вместе.

— Мы же не спрашиваем вас о его личных делах, — продолжала атаку Карина, — нам нужно знать, что может заставить человека в собственной комфортабельной квартире открыть окно и выйти наружу? Он обошел нескольких психиатров. Он считал себя душевнобольным? Или кто-то внушал ему, что он сумасшедший?

— У него были опасения, что он закодирован, — сказал Кропф после долгой паузы.

— Закодирован? Что это значит?

— Это значит, что в мозгу человека, под гипнозом, устанавливается жесткая связь между некоторым информационным ключом и последующим поступком. Ключ может быть любым — цифры, буквы, слова. Услышав их, человек немедленно выполняет, независимо от своей воли, определенную несложную программу действий. Я не знаю подробностей, это не относится к нашей науке, — он коротко глянул в глаза Карине, — это лежит в области гипноза, чисто практической. Но теоретически такое возможно.

— Дикость какая-то, — нахмурилась Карина, — как это можно осмыслить? Человек что, когда слышит код, теряет разум?

— На какой-то момент — да. Код инициирует непосредственную моторную реакцию, минуя разум. Наподобие условного рефлекса.

— И человек не понимает, что сам себя уничтожает?

— Может даже и понимать, но его действия независимы от этого понимания.

— Но если он понимает, что делает, неужели не может остановиться?

— Только некоторые люди способны на это, большинство — нет. Вот вам простой пример. В механизмах управления лифтами в современных домах бывает очень неприятная поломка: двери шахты раздвигаются не только на том этаже, где остановилась кабина, а сразу на всех этажах. И при этом время от времени кто-нибудь гибнет, падая в шахту. За много лет пользования лифтом у человека вырабатывается условный рефлекс. Информационный ключ — раздвигание дверей. Моторная реакция — шаг вперед. Человек может начать кричать от ужаса, еще только поднимая ногу, но остановиться не в состоянии. В случае же кодирования условный рефлекс не вырабатывается обычным образом, а, образно выражаясь, имплантируется.

— А может один человек носить в себе два кода? — спросил адвокат.

— Почему нет? Мозг велик.

— Это кое-что проясняет. По первому коду он унес домой содержимое служебного сейфа, по второму — покончил с собой. Возможно такое?

— Не берусь судить, это вне моей компетенции.

Через несколько минут, сославшись на занятость, Кропф откланялся, и Карина могла дать волю своему любопытству:

— Но кому и зачем понадобилось кодировать этого несчастного человека? Делец средней руки из вороватой фирмы…

— Он не всегда был таковым. Когда-то, лет пятнадцать назад, он отвечал за снабжение секретных подземных объектов в окрестностях Смольного, такая версия бытует в «Крекинге». Тогда-то, вероятно, из него и сделали зомби.

— Что еще? — продолжала она размышлять вслух. — Нам теперь понятнее поведение Николаева. Его выдумка с распусканием слухов уже не кажется столь наивной, как вначале. Он, видимо, знал, что Холщевников ходил по врачам, и опасался снижения эффективности кодирования. Он хотел, чтобы сама атмосфера дома постоянно напоминала о самоубийстве.

Когда они вышли на улицу, Карина неожиданно спросила:

— Хочешь, скажу, о чем сейчас думаешь?.. Что если бы Николаев мог сам запустить лапу в тот самый сейф, он взял бы всего одну вещь — видеокассету.

— Ошибаешься, дорогая. Я об этом думал в кафе все время, а не только сейчас… Но пока ничего умного не придумал.

К вечеру погода наладилась, стало тепло, и они медленно брели по бульвару под темной зеленью тополей.

— А я вот о чем думаю… — начала она фразу и сама себя перебила скороговоркой, — сейчас скажу, и больше об этом не будем… Я пытаюсь представить, каково это — знать, что в любую секунду тебя могут выключить, как пылесос. Унизительно, правда? Ты уже не человек, а Кощей, и у кого-то в кармане яйцо с твоей смертью… Послушай, ты заметил, что в этой истории с каждым персонажем связана своя сказка? С безумным стариком — список кораблей, Илиада, с Николаевым — Али-Баба и сорок разбойников, а с Холщевниковым — Кощеева смерть. Не жизнь, а прямо сказка за сказкой. Жаль только, каждая следующая страшнее предыдущей.

— Не нужно обобщать, дорогая. Следующая сказка будет про Микки Мауса.

— Да, хорошо бы, чтоб не про упырей.

Человеку дано природой пять органов чувств, но о некоторых людях говорят, что у них есть шестое чувство, не в литературном, а в буквальном смысле. Наука отрицает такую возможность, исходя из несокрушимого принципа «Не доказано, значит, не существует».

Александр Петрович Самойлов, лояльно относясь к общепризнанным точкам зрения и, в частности, к выводам науки, все же относительно себя самого не сомневался: он обладал шестым чувством. Он непосредственно ощущал любую опасность, угрожающую его персоне, и даже мог указать соответствующий орган восприятия, а именно позвоночник, или, выражаясь более научно, спинной мозг. Во всякой потенциально опасной ситуации, например поднимаясь по трапу самолета, он чувствовал в позвонках неприятный холодок и в зависимости от зоны его распространения мог судить о техническом состоянии данного летательного аппарата. Большинство знакомых адвоката принимало его специфическую одаренность за обыкновенную трусость, но он-то знал цену этому уникальному свойству своей натуры.

И вот теперь, сразу после собственной свадьбы, когда человеку полагается быть счастливым и беззаботным, его не покидало ощущение неопределенной, но реальной угрозы. Причем он, увы, не мог поделиться своими страхами с женой, опасаясь выставиться в ее глазах трусом уже в самом начале семейной жизни.

Виной всему была видеокассета, попавшая в их руки, в общем-то, случайно, о которой они ничего не знали, кроме того, что из-за нее убили человека. На обычных бытовых видеоплейерах кассета изображения не давала, хотя, несомненно, содержала какую-то запись. Привычка адвоката, обращаясь к специалистам, иметь дело исключительно с людьми высочайшей квалификации подсказывала пристроить кассету для исследования в солидную фирменную лаббраторию, но Александру Петровичу это казалось рискованным. Тем не менее с кассетой нужно было что-то сделать в ближайшие дни, до отъезда в свадебное путешествие, и он принял решение, продиктованное осторожностью.

На одной из кафедр Электротехнического института работал молодой человек по имени Натан Фавилович, в обязанности которого входил присмотр за электронными приборами учебной лаборатории и мелкий их ремонт. Получая мизерный оклад, он брал левые заказы, за которыми засиживался вечерами в тесном закутке позади основной лаборатории. В свое время его порекомендовали адвокату как умельца, способного возродить к жизни любой электронный аппарат. Постепенно Александр Петрович привык доверять ему даже самые экзотические экспонаты своей коллекции звукозаписывающей и воспроизводящей аппаратуры. Фавиловичу хватало нескольких дней, чтобы заставить работать какую-нибудь похожую на макет гробницы немецкую радиолу времен Третьего рейха, снабдив ее раздобытыми невесть где музейными грибоподобными радиолампами, и, самое невероятное, качество звука в результате было не хуже, чем у последних моделей «Грюндига».

Адвокат, рассудив, что в России умелец равен фирме, заявился к Фавиловичу вечером, чтобы не было лишних глаз. Тот ковырялся во внутренностях очередной поделки, по причине крайней близорукости натуральнейшим образом засунув внутрь нее нос и орудуя дымящимся жалом паяльника в опасной близости от собственной физиономии. Александр Петрович молча выложил перед ним кассету и дождался кивка, подтверждающего, что мастер опознал своего постоянного клиента и заказ принят. Детали они уточнили в коридоре, в равной мере не испытывая доверия к территории, начиненной электроникой. Услышав названную адвокатом сумму, умелец задумался, снял очки и протер запотевшие стекла платком.

— Это за что же столько? — спросил он подозрительно. — Я не хотел бы, чтобы это было за риск.

— Это за то, чтобы риска не было, — строго сказал Александр Петрович, — риск будет, если кассету кто-нибудь увидит, даже из ваших близких.

— Насчет близких можете не беспокоиться, — уныло усмехнулся Фавилович, — у меня нет близких.

Расставшись со злополучной кассетой, адвокат несколько успокоился, хотя желанного чувства полной безопасности достигнуть не удалось.

Теперь предстояло заняться свадебным путешествием, с которым тоже возникли непредвиденные неурядицы. Александр Петрович, в надежде угодить своей молодой жене, раздобыл путевки на престижный круиз по Средиземному морю, не сомневаясь, что она, как любой искусствовед, обрадуется возможности увидеть в натуре античные развалины. Но Карина, против ожидания, не только не обрадовалась, но и не захотела скрыть неудовольствие:

— Ты же знаешь, какие люди там соберутся. О чем мы будем разговаривать с ними? Об их финансовых проделках на родине или о покупках за границей?

— Но, дорогая, — попытался возразить адвокат, — нам не обязательно все время с ними общаться. Зато мы увидим всякие древности.

— Древности! Здесь отведено ровно пять дней на осмотр древностей, — она отодвинула от себя проспект круиза мизинцем, — и скорее всего он будет заменен осмотром галантерейных лавок. А что касается людей — то куда от них денешься? На пароходе спрятаться негде и в море сбежать с него невозможно.

Последнюю фразу она произнесла без нажима и чуть устало, но адвокат сразу уловил заключенный в ней жесткий смысл и воспринял ее как написанную на стене огненными буквами. Спрятаться негде и сбежать невозможно… Воистину устами младенцев… Как же он сам не подумал…

Вообще говоря, Александр Петрович в этом путешествии и не рассчитывал на интересное общество, однако знал, что среди пассажиров будет несколько человек, с которыми есть смысл завести знакомство ради будущей пользы. И еще важнее была надежда отдохнуть в обстановке безопасности и комфорта, но Карина одной короткой фразой перечеркнула эту надежду. Обстановки безопасности не будет.

— Отлично! Круиз отменяется, — объявил он с неожиданной бодростью, — ты сняла камень с моей души. Я тоже чувствовал, что это нам не вполне подходит, но поддался советам и фальшивым представлениям о престиже.

— Красиво говоришь, — скептически заметила Карина, — но не пойму, куда клонишь… Давай просто поедем на юг. Мне хочется затеряться где-нибудь в горах или на морском побережье.

Изумление адвоката возрастало. Она так рассеянно, почти небрежно, произнесла единственно нужное слово, до которого он сам почему-то не додумался. Затеряться… для них сейчас самое важное — именно затеряться. А он-то пытался подсунуть ей античные развалины… для чего они ей, когда она сегодня сама как дельфийский оракул…

— Мне пришла в голову странная мысль, — на лице адвоката отразилось нечто вроде смущения, — не будем никому говорить об изменениях в наших планах. Пускай для знакомых мы по-прежнему отправляемся в круиз. Я и сам не знаю, что это — прихоть или суеверие… ты не против?

— Никоим образом. — Она оглядела, его с любопытством и чуть заметно улыбнулась, но вопросов задавать не стала.

Адвокат в тот же день избавился от путевок и приобрел билеты до Симферополя, причем таким образом, чтобы дата отъезда не изменилась. Он уже стал было надеяться, что за оставшиеся три дня никаких неприятностей не случится, но, увы, накануне отъезда ему непоправимо испортили настроение.

Позвонил Шошин, следователь, и назначил свидание в пустынном месте у Тучкова моста. Моросил дождь, и беседа состоялась в машине адвоката.

Шошин приехал в штатском костюме, который подчеркивал непомерную массивность фигуры при невысоком росте, придавая своему хозяину сходство с Собакевичем.

— Вы интересовались самоубийством Холщевникова, — не тратя времени на приветствия, начал Шошин.

— Интересовался, — подтвердил адвокат.

— И еще вы интересовались его соседом по дому и компаньоном по фирме «Крекинг» Николаевым. Помните такого?

— Помню, — вяло кивнул Александр Петрович.

«Что он, реакцию мою проверяет, — удивился адвокат, — или у него шутки такие?» Впрочем, насколько он знал, Шошин вообще шутить не умел. Еще бы ему, адвокату, не помнить Николаева. Человека, пытавшегося его убить. Человека, фактически вынудившего самоубийство Холщевникова, чтобы похитить ту самую кассету, из-за которой Александр Петрович не мог теперь спокойно спать.

— Ну вот, — словно бы с облегчением выдохнул Шошин, — вчера Николаева прикончили. Я-то занимался Холщевниковым, так и этого на меня повесили.

— Он тоже из окна выбросился? — заставил себя изобразить равнодушие адвокат.

— Намного хуже. Он ушел с работы в семнадцать часов, как обычно, но дома не появился. Жена у него к таким вещам была приучена, беспокоиться, значит, не стала. А в двадцать пятнадцать поступило заявление об угоне фургона «Перевозка мебели». Его нашли утром, и внутри — труп Николаева. Ребята, скажу вам, крутые. Суставы пальцев переломаны и раздавлены пассатижами, они их, шутники этакие, ему же в карман пиджака и сунули. В локтевых и коленных суставах тоже переломы, и связки порваны. Перелом шейного позвонка. Врач говорит, с ним долго возились. Смерть ему нелегко далась. Что вы об этом думаете?

Адвокат почувствовал, как его поясницу, парализуя дыхание, пронизывают ледяные иглы.

— Может быть, счеты сводили? — с трудом набрав воздуха в легкие, брякнул он наугад.

— Да вы что, Александр Петрович? — Шошин подозрительно уставился на него круглыми собачьими глазками. — Кто же так счеты сводит? Целая команда работала, и все по-серьезному сделано. Тут первое что: независимо от того, что от него удастся добиться, отпускать его после не собирались. И второе: он им нужен был ненадолго, на пару часов, — и в расход. Значит, добивались не денег или каких там подписей на документах. Из него хотели вытянуть что-то, что он знал, или точно удостовериться, что не знал. Вы как думаете, что им было надо?

— Ума не приложу — развел руками адвокат.

— Вот что, Александр Петрович, дело, сами видите, не шутейное. Нам такого не надо, чтобы эта команда заинтересовалась мной или вами. Давайте-ка выкладывайте, как вы вышли на Николаева и, вообще, что вам известно.

— Да история-то совсем пустяковая, — адвокат простодушно поморгал ресницами, — если бы я знал, что она на такое выведет… Мой клиент — выживший из ума старик, для внука делал разные странные игрушки. Так вот, Николаев распустил про него слухи, что он якобы стимулировал в доме самоубийства, и в частности Холщевникова. Вот и все, так на него и вышел.

— А документы «Крекинга», они к вам как попали? — скучающим тоном спросил Шошин.

«Что он себе позволяет, — возмутился мысленно Александр Петрович, — разговаривает, как на допросе».

— Я их в печке нашел.

— В печке?

— Ну да, дом у них старый, и в парадной — печь с изразцами… синие такие, наподобие голландских. А я шел как раз от клиента, старика Квасникова: дай, думаю, загляну в печку, не зря же в тот вечер Николаев выбегал из своей квартиры, — он резко сменил тон на более сухой, — так что если вы беспокоитесь, чисто ли вокруг меня по этому делу, не сомневайтесь, чисто.

— Значит, в печке… — ворчливо повторил Шошин, — тогда еще вот что послушайте. К нам вчера заявился полковник из управления, вроде как с инспекцией. В разных делах маленько покопался, кое-как, видно, что для проформы… я таких хлюстов повидал. А на деле-то его интересовало только одно: кто, да зачем, да по какому приказу выезжал тогда к вашему «Крекингу». Я же вам говорю, дело серьезное. Лично у меня все чисто. Ту поездку я оформил как выезд по сигналу, будто там разборка со стрельбой, по документам она значится за капитаном Подгорным, а я ни при чем.

— Истинное наслаждение, — пропел адвокат елейным голосом, — работать со специалистом высокого класса.

— А мне это дело не нравится, — угрюмо пробурчал Шошин, — да и вы без конца темните. Прямо как кот на паркете: знает ведь, что в деревяшке дерьмо не зароешь, и все равно скребет лапой… вот и вы так же… Ладно, посмотрим. — На прощание он пожал руку Александра Петровича так, что тот чуть не вскрикнул.

«Хам, — думал адвокат, тряся пострадавшей рукой, — и надо же, как похож на собаку… совершенно бульдожья морда… то-то ему и коты не нравятся».

Боль в руке скоро утихла, а вот ледяные шипы в позвоночнике, похоже, засели крепко. В такие неприятные положения Александру Петровичу попадать еще не случалось. Его теперь ищет, и в конце концов найдет, бандитская команда, серьезная и беспощадная, а на его стороне играет один-единственный полуслепой заморыш с дедовским паяльником в руках. И от того, кто из них раньше придет к финишу, зависит его, адвоката, бесценная жизнь. Ведь это, прежде всего, унизительно, когда твоя жизнь служит предметом розыгрыша на скачках. Недопустимо ставить себя в подобные ситуации. Вот что значит — нарушать правила. Он, вообще-то, не верил ни в Бога, ни в черта, но предполагал существование некоторой высшей силы, название которой дать затруднялся, устанавливающей определенные правила. Если их соблюдать, ты в безопасности. В его профессии главный закон — не искать приключений, а, точнее, старательно и последовательно их избегать. В угоду Карине он нарушил правила, и расплата пришла немедленно.

По пути домой он решил не делиться с Кариной неприятными новостями: они неизбежно стали бы их обсуждать, а правила, в которые он верил, гласили, что любое упоминание вслух и тем более обсуждение опасности многократно ее увеличивает. И вообще, не хотелось вводить этот кошмар в семейный обиход.

Последний день в городе не принес дополнительных осложнений, хотя Александр Петрович внутренне был к ним готов. В аэропорту, во время регистрации билетов, он настороженно озирался по сторонам, стараясь, чтобы Карина этого не заметила. Впервые в жизни, поднимаясь по трапу самолета, он испытал нечто вроде удовольствия и затем в салоне, пристегнув ремень и оглядев исподтишка сидящих поблизости пассажиров, смог наконец расслабиться.

Крым встретил их влажным и теплым ветром, побуревшей за лето листвой и самое ценное, с точки зрения адвоката — людской сутолокой, в которой человек мгновенно растворялся, становился неразличим, как отдельный муравей в муравейнике.

Они поселились в бывшем санатории Министерства обороны в окрестностях Судака. Несмотря на соблазнительное положение на уступе скалы прямо над морем, он пустовал. Когда-то здесь отдыхали космонавты, летчики-испытатели и прочие государственные люди мужественных профессий, теперь же санаторий существовал на коммерческой основе и, соответственно духу времени, именовался отелем. Но для новоявленных, жадных до удовольствий богачей он был недостаточно комфортабелен, а для простых людей — недоступно дорог. Из благ современной цивилизации, помимо спортивных залов, плавательного бассейна, тренажеров и саун, отель предлагал своим постояльцам основательную, многократно дублированную систему охраны, в связи с чем его и рекомендовали адвокату около года назад, когда он не предполагал, что придет случай воспользоваться этой рекомендацией.

Но, увы, оказалось, за безопасность нужно платить не только деньгами, но и стеснением личной свободы, которое адвокат воспринял как мелкое неудобство, Карина же сочла невыносимым.

В первый же вечер, когда полная луна повисла над бухтой и цикады завели свои ночные песни, она вышла в лоджию полюбоваться лунной дорожкой на море. Оно негромко вздыхало прибоем внизу под скалами и казалось ужасно далеким и недоступным. Затем около Карины стал виться ночной мотылек, он каждый раз, когда она подставляла ему руку, садился на ладонь и тут же улетал. Играя с ним, она несколько раз перегнулась через перила, даже не заметив этого, но датчики системы безопасности работали исправно, и тотчас в их номере появились два человека из охраны. Они спокойно, без раздражения объяснили, что за линию перил высовываться не следует, и посоветовали при включенном внутри освещении дверь на балкон не открывать. А при такой луне, как сейчас, человек в лоджии представляет собой столь соблазнительную мишень, что лучше туда вообще не выходить.

— Да зачем нам все это? — возмутилась Карина. — Мы же не на войне!

С некоторым недоумением оглядев ее и адвоката, охранник пожал плечами:

— У нас гостиница с повышенным уровнем безопасности, вот и все.

— Он совершенно прав, дорогая, — поспешил вмешаться адвокат и повернулся к охраннику: — Все в порядке, извините за беспокойство.

Охранники удалились, а Карина, по их совету, погрузилась в изучение инструкции для проживающих в гостинице, отпечатанной типографским способом в виде довольно объемистой книжицы. Сначала она тихонько посмеивалась, но, не дочитав и до середины, в раздражении бросила брошюру на стол:

— Если они не шутят, я бы назвала это заведение отелем усиленного режима.

— Ты же знаешь, инструкции пишутся не для того, чтобы они выполнялись, — заметил рассеянно адвокат.

— Проверим, — загадочно улыбнулась она и, заметив в его взгляде испуг, великодушно добавила: — Не сегодня, конечно, сейчас я больше всего на свете хочу спать.

На следующий день она не вспоминала об этом инциденте, и Александр Петрович надеялся, что она о нем вообще забыла. Но поздно вечером, около полуночи, когда по инструкции ни покидать отель, ни возвращаться уже не полагалось, Карина заявила, что хочет отправиться на море искупаться. Александр Петрович счел неразумным ее отговаривать, и они спустились в холл.

Дежурный охранник не спал. Он выслушал их без удивления, но сказал, что не имеет права отключать по собственному почину ни одну из подсистем электронной охраны. Если они настаивают, он может вызвать начальника службы безопасности.

Тот пришел через несколько минут, сонно моргая светлыми водянистыми глазами, и с заметным прибалтийским акцентом объявил, что их просьба совершенно невыполнима.

— В таком случае мне придется позвонить директору. — Адвокат потянулся к телефону.

— Прекратите сейчас же! Что вы себе позволяете? — неожиданно взорвался начальник охраны. — Я не могу работать в таких условиях!

Конечно, дружок, усмехнулся про себя адвокат, раньше перед твоими погонами в струнку вытягивался какой-нибудь несчастный эстонский городишко, а теперь вот настали другие времена. На лице Александра Петровича эта мысль отразилась в виде любезной выжидательной улыбки, окончательно взбесившей главу службы безопасности.

— Сколько вы собираетесь гулять? — прошипел он трясущимися губами, с отвращением оглядывая с головы до ног адвоката и Карину.

Пора поставить его на место, решил Александр Петрович. Улыбка исчезла с его лица, и он произнес учительским тоном:

— Вы слишком явно демонстрируете стиль, в котором привыкли вести допросы подследственных.

— Извините, я просто устал, — голос начальника охраны стал бесцветным, — сколько времени вы намерены там пробыть? — Он качнул головой в сторону двери.

— Час пятьдесят минут, — деловито отрапортовала Карина.

— Хорошо, — кивнул начальник охраны. Он успокоился так же внезапно, как несколько минут назад вышел из себя. — Сейчас вы уйдете по этой дорожке, — он показал маршрут на висящем у входа плане охранной зоны, — а в два пятнадцать мы откроем для вас канал через центральный вход, вот здесь. Давайте сверим часы.

Проводив их до двери, он добавил:

— Не заходите за белые линии по краям дорожек. Будьте внимательны.

Они спустились к морю по крутой, вьющейся между скалами тропинке и расположились на берегу крохотной бухты. Карина, сев по-турецки, пересыпала ладонями песок, наблюдая, как он смешивается с лунным светом.

— Ты никогда не боялся, что свет луны может растворить тебя без остатка? — поинтересовалась она, не отрываясь от своего занятия.

— Нет, — сказал он рассеянно, — у меня для этого слишком жесткая тень.

— Ты всегда помнишь о своей тени? — спросила она полуутвердительно, явно не ожидая ответа. — А меня в детстве эта проблема беспокоила всерьез. Мне и сейчас кажется, что такое возможно.

Сняв туфли, она вошла в воду по щиколотку.

— Вода совсем теплая, — она принялась скидывать с себя одежду, разбрасывая ее по песку, — по ночам я купаюсь в голом виде, надеюсь, это тебя не шокирует?

Ее загорелое тело казалось темнее выбеленного луной песка. Сделав еще шаг вперед, она бросилась в море.

Ослепленный сверканием взбитых ею брызг, адвокат подошел к воде. Он тоже решил искупаться, хотя море показалось ему не таким уж теплым. Но не успел он начать раздеваться, как почувствовал в спине легкий холодок. «Что бы это значило?» — удивился он и, отступив в тень скалы и дав глазам привыкнуть к мраку, стал осматриваться.

Со стороны моря все как будто в порядке. Тихая вода, танцующие отражения луны и мигание маяка вдалеке — здесь опасности не было. Он стал разглядывать единственный видимый из бухты склон горы, и ему показалось, что наверху время от времени что-то поблескивает.

Карина тем временем вернулась на берег.

— Да, — подтвердила она, — что-то блестит… странно. Любопытно бы поглядеть.

— У нас мало времени, дорогая. Лучше в другой раз.

Поднимаясь наверх, адвокат старался держаться от потенциального источника опасности, но в какой-то момент потерял ориентацию среди кустов и камней, и Карина, взяв инициативу на себя, вывела их на горизонтальную дорогу, ведущую к отелю, точнехонько под тем местом, где наблюдалось любопытное явление. До контрольного срока еще оставалось время, и они, разместившись в тени, стали следить за нависающим над ними склоном. Скоро их внимание привлек яркий блеск, и они увидели то, что хотели увидеть: совсем близко, метрах в тридцати над дорогой, на камне сидел человек с биноклем и что-то высматривал в направлении гостиницы.

— По-моему, у него на плече винтовка или карабин, — шепнула Карина.

Александр Петрович с сомнением покачал головой: в текучем свете луны трудно отличить карабин от ветки куста. Единственное, что он мог сказать уверенно, — человек был черноволосым и бородатым.

Их время истекало. Стараясь не шуметь, они отползли от дороги вниз по склону и, найдя подходящую тропу, направились к отелю.

— А это не может быть службой наружной охраны нашего заведения? — вслух размышляла Карина.

— Не похоже, далековато. Да и зачем?

— Послушай, — засмеялась она, — он же мог видеть, как я купалась. Может, ему просто хотелось посмотреть на голую женщину?

— Откуда ему знать о тебе заранее? И вид у него деловой — человек вроде как на посту.

Некоторое время они шли молча. Уже вблизи гостиницы она сказала жалобным голосом:

— Если бы ты знал, как мне не нравится этот барак усиленного режима. Я привыкла, что в Крыму все кругом — и горы, и лес, и море — мое. А теперь из-за этого, — она пренебрежительно мотнула головой в сторону отеля, — я чувствую себя здесь посторонней. Непрошеным гостем или, хуже того, воришкой.

К счастью для адвоката, ему не пришлось отвечать на последнюю реплику: они добрались до центрального входа на территорию гостиницы.

Вернулись они вовремя: через несколько секунд с громким щелчком сработал электронный замок на двери в ограде, и они беспрепятственно проникли в охранную зону.

Начальник службы безопасности не спал.

— Все в порядке? — спросил он служебным тоном.

— Да, спасибо, — рассеянно отозвалась Карина.

— Отлично, можете отдыхать.

«Каков идиот, — подумал адвокат, — вот уж действительно, горбатого могила исправит».

— А мы видели человека с биноклем, — радостно объявил он, — бородатый такой, сидит и рассматривает окрестности. Или, может быть, это ваш?

— Покажите пожалуйста, где именно вы его видели? — Начальник охраны подошел к столу дежурного и разложил карту окрестностей.

— Вот здесь приблизительно.

— Благодарю вас, мы разберемся.

На следующий день они посетили Судак. На местном рынке торговали всем на свете, и Карина купила пару объемистых детективных романов. Затем ее внимание привлек подвыпивший оборванец, продававший подзорную трубу, старинную, бронзовую, по сути музейный экспонат, причем из-за царапин на объективе просил за нее удивительно низкую цену.

— Как ты думаешь, она не ворованная? — спросила Карина у адвоката.

— Да вы что, гражданочка, чтобы я стал продавать краденое! — запричитал оборванец, впрочем вполголоса.

— Я думаю, можно считать, что не ворованная, — улыбнулся Александр Петрович.

Новая игрушка пришлась по вкусу Карине, она то и дело останавливалась и обозревала в нее окрестности.

— Это волшебная труба, мир в ней совершенно преображается, — заявила она. — Посмотри, по-моему, перед нами перст судьбы. — Она показала на небольшой одноэтажный дом в конце узкой улочки.

Прильнув глазом к окуляру и настроив трубу, адвокат увидел между акациями окошко, за стеклом которого красовалось объявление: «Сдается».

— Представляешь, — продолжала она, — как приятно будет жить здесь? И обойдется это куда дешевле той паршивой казармы.

— Умоляю, дорогая, — адвокат схватился за сердце, — давай вернемся к этому через пару дней, когда будем знать что-нибудь о делах в Петербурге.

Карина нахмурилась, помолчала, а потом ответила, как ему показалось, отчужденным тоном:

— Ладно… А теперь объясни, почему ты решил, что труба не украдена?

— Я этого не утверждал. Наверняка украдена, и не один раз. Я имел в виду, что после многократного воровства вещь уже можно не считать краденой.

— Гм… и с подобной логикой ты мог бы выступить в суде?

— Иногда нечто подобное происходит.

В следующие дни между ними действительно возникло определенное отчуждение, и оно, к сожалению, постепенно развивалось. Карина в значительной степени потеряла интерес к окружающей реальности и большую часть суток проводила за чтением детективных романов, каковые имелись в гостиничной библиотеке для скучающих постояльцев. От этого чтива она отвлекалась только для разглядывания окрестностей в подзорную трубу — сидя в лоджии или у моря, среди прибрежных скал. Адвокат сопровождал ее в прогулках по берегу, и внешне все выглядело прекрасно — они вместе купались и загорали и болтали о всякой всячине, но легкость в общении, открытость отношений были утеряны. И наконец, к великому огорчению Александра Петровича, Карина стала уклоняться от выполнения супружеских обязанностей. Она засиживалась с книжкой далеко за полночь и укладывалась в постель лишь после того, как он засыпал. Если же ему удавалось дождаться ее, она затевала разговор о том, как ей не нравится жить здесь, дело кончалось ссорой, и об интимных отношениях не могло быть и речи.

Александр Петрович чувствовал, что его семейная жизнь под угрозой и следовало бы выложить Карине все как есть, все известные ему факты и все собственные страхи, но что-то внутри мешало ему так поступить. Он говорил себе, что фактов слишком мало, а страхов слишком много, чтобы убедить ее в их обоснованности, что она не поймет его, высмеет и обзовет трусом и все будет еще хуже, чем сейчас. У него не было привычки анализировать свои поступки, он всегда просто ЗНАЛ, как следует действовать, и не интересовался источником этого знания. Но в отношениях с Кариной ему многое приходилось делать впервые, и вот теперь он вынужден был понять, что сам себе врет. Конечно, он сумел бы ей все объяснить и убедить ее в своей правоте, и она не стала бы насмехаться над его опасениями. Дело было в другом. Он знал, что по их следу идет неизвестная и страшная сила, но она их ищет пока вслепую. Где-то на дне его разума, на грани осознаваемого, жила уверенность, что если начать говорить об этой ситуации, обозначить ее словами, преследователь обретет зрение, перестанет тратить время на вынюхивание следов и тогда их дни будут сочтены. В общем, он решил повременить.

Вскоре пришла долгожданная телеграмма из Петербурга, от Фавиловича: «Сонечка пока не родила тчк беременность протекает нормально».

— Избытком фантазии этот человек не страдает, — отметила Карина скептическим тоном.

Адвокат вместо ответа уныло покачал головой.

Что и говорить, обстановка к веселью не располагала. Мало того что отель изначально был выстроен как хотя и привилегированная, но все-таки казарма, к тому же и люди, здесь жившие, создавали мрачноватое психологическое поле.

Одной из наиболее заметных фигур был пожилой азербайджанец, бывший министр своей республики. Даже в ресторан он приходил в сопровождении многочисленных телохранителей, которые тотчас занимали столики вокруг него, он же в центре образованного ими круга принимал пищу в гордом одиночестве.

Единственными обитателями гостиницы, проявившими некоторую общительность, были респектабельные немцы, Дитрих и Эдна. Они, как и Карина с адвокатом, иногда совершали прогулки по берегу и окрестным горам, и вскоре между ними завязалось знакомство. Эдна, в отличие от своего мужа, неплохо говорила по-русски. Когда Карина вскользь выразила удивление, почему они избрали для отдыха столь некомфортабельный отель, Эдна пояснила, что ее муж занимал на родине высокий пост, но его оклеветали и до восстановления справедливости им приходится проявлять осторожность. Карина в свою очередь отрекомендовала Александра Петровича как юриста, расследующего преступления могущественной мафиозной группы, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Постепенно у Карины создалось впечатление, что в гостинице собрался некий интернационал изгоев, каждого из которых на родине основательно оклеветали. Значительная часть постояльцев имела личную охрану, и многие не появлялись даже в ресторане, предпочитая заказывать еду к себе в номер.

Карина чувствовала: ей и адвокату здесь не место. Общая гнетущая атмосфера вызывала нервозность, беспредметный страх и бессмысленную настороженность ко всему и вся. Она перестала понимать своего мужа, а он что-то скрывал от нее, и отчуждение между ними возрастало.

Шла уже третья неделя их невеселого свадебного путешествия. В одну из ночей Александр Петрович проснулся от невнятного беспокойства. Он огляделся и стал прислушиваться. За окнами было еще черно, сквозь занавеску просвечивала изогнутая тонкая нить новой луны. Тишина нарушалась лишь еле слышным далеким собачьим лаем и неровным посапыванием со стороны Карины. Это насторожило его, потому что обычно она дышала во сне бесшумно. Он осторожно сел, спустил ноги на пол и протянул руку к ее кровати: ему показалось, она чуть заметно вздрагивает. Встав, он склонился над ней и тихонько погладил по лицу — оно было мокрым от слез.

Не имея более необходимости сдерживаться, она начала рыдать в голос.

— Ты меня напугал! Почему ты ходишь тихо, как кошка? Я так не могу! Я же тебя предупреждала, что никуда не гожусь как женщина! Почему все так плохо? Мы становимся чужими людьми! Почему мы спим на разных кроватях?

Последнее заявление было совершенно вопиющим: на разных кроватях они спали по ее инициативе. Он уже готов был возразить, но вовремя остановил себя.

— Я не могу так жить, — продолжала она всхлипывать, но уже не столь громко, — и не стой надо мной, ляг рядом, пожалуйста! Я тут мерзну одна, а тебе хоть бы что! Объяснишь ты мне когда-нибудь, что с нами происходит?

— Хорошо, сейчас расскажу.

— После расскажешь! А теперь, наконец, согрей меня! И сними твою дурацкую пижаму, если бы ты знал, как она меня раздражает!

Он забрался к ней под одеяло, и она оказалась вовсе не замерзшей, а, напротив, горячей и лихорадочно возбужденной. От каждого прикосновения она вздрагивала, вскрикивала и всхлипывала, и он, обладая достаточным опытом, тем не менее не мог разобраться, где кончается истерика и где начинаются нормальные сексуальные реакции. Но постепенно все стало на свои места, по крайней мере судя по результату.

Небо за окном посветлело. Карина лежала на спине, прижав его руку к груди, и, похоже, намеревалась уснуть. Но как только он стал пристраиваться поудобнее, чтобы тоже подремать, она, не открывая глаз, произнесла отнюдь не сонным голосом:

— Ничего подобного.

Она села, откинувшись на спинку кровати, затем положила под плечи подушку, явно стараясь устроиться с комфортом.

— Днем ты начнешь рассуждать расчетливо и обдумывать каждое слово, и все опять будет плохо. А ночь и постель, как известно, располагают к откровенности.

Возразить было нечего, и он рассказал обо всем, что его беспокоило, в том числе о своих тайных страхах и опасениях.

Тем временем наступил рассвет, сквозь щель в занавесках пробился еще прохладный луч солнца.

— И ты столько времени держал это в себе? — удивилась она. — У тебя есть странное свойство: тебе просто необходимо что-нибудь скрывать от других, и даже от меня. Иначе ты себя плохо чувствуешь. Ты всегда заметаешь следы, просто так, на всякий случай…

Александр Петрович готов был обидеться: можно подумать, он сам этого не знает… но зачем же говорить вслух… сейчас еще до кота на паркете додумается.

— В древности люди, — Карина, сама того не замечая, заговорила лекторским тоном, и адвокату пришлось сделать некоторое усилие, чтобы подавить улыбку, — избегали говорить о злых силах или давать им имена, и, безусловно, были правы. Ты тоже прав… во всем, кроме одного: наш противник силен, но не всесилен и, главное, стопроцентно материален. Никакой мистической одаренности в нем нет, и, пожалуй… думаю, в этом его слабость.

— Как знать, может быть, ты и права, — ответил он осторожно, — я готов на это надеяться.

В тот день они долго бродили по окрестным горам и увлеченно болтали обо всем на свете, как после разлуки, но странным образом избегали именно той темы, которую собирались обсудить во время прогулки. И только на обратном пути, выйдя к морю и очутившись на пляже излюбленной ими закрытой бухты, они заговорили о неприятном.

— Ты мне вот что скажи, — как бы рассеянно обронила Карина, — если нам угрожает опасность, почему у нас нет никакого оружия?

— Во-первых, не хотелось тебя волновать, да и что в нем проку? Они — профессионалы, нам с ними не тягаться.

— Вот, вот, — обличительно объявила она, — суеверный страх, этого-то я и боялась. Они тебя гипнотизируют, как гадюка скворца, хотя ты еще не видел их глаз.

— Зато я видел их работу.

— Тем более оружие не помешает.

— Ну что же, если ты так считаешь… хорошо.

— И еще… наше жилье, — продолжала она, — я не чувствую себя здесь в безопасности. Посмотри, что за люди тут собрались: самое невинное из того, что у них за плечами, — воровство в особо крупных размерах, а все остальное значительно хуже. По следу каждого из них кто-то идет, сюда направлены сотни прицелов. Это заведение в астральном мире чадит, как поганая заводская труба, здесь просто слет демонов преступности. А служба безопасности чего стоит — сплошные бандиты! А их главарь, этот беглый кагебешник, в его родной Эстонии, надо думать, по нему давно веревка плачет. Он же наверняка сохранил связь со своими бывшими собратьями по разуму… или по его отсутствию… Если те, кто нас ищет, связаны с ними, они вычислят нас на своих компьютерах в пять минут.

— Кажется, твоя филиппика возымела действие, наш отель теперь мне тоже не кажется надежным убежищем.

— Я рада. Наконец-то ты понял, что это не каприз и не блажь… Нам осталось искупаться, и пойдем обедать.

Когда они после купания обсыхали, лежа на горячем песке, Карина спросила, слишком старательно, как показалось адвокату, имитируя тон праздного любопытства:

— Меня еще вот что интересует… ну предположим, мы с этой видеокассетой попали в историю, из-за нее нас преследуют… а с нашей стороны — стоит ли игра свеч? Неужели нет способа отдать им эту паршивую кассету так, чтобы они от нас отвязались?

Он недоверчиво на нее покосился — неужто она расставляет ему ловушку? Ему тут же стало неловко за свою мысль.

— Помилуй, — улыбнулся он, — из всех читанных тобою романов ты помнишь хоть один случай, где герой в подобных обстоятельствах поступил бы подобным образом?

— Нет конечно. Но тогда герой не был бы героем. Может быть, в жизни все иначе?

— Нет, — покачал он головой, — в данном случае, увы, жизнь идентична роману. Как только ты отдашь им кассету, они поставят тебе на живот горячий утюг, чтобы выяснить, нельзя ли посмотреть вторую серию фильма.

— Да, понимаю, — помрачнела Карина, — или появятся их знакомые, которые тоже захотят иметь это кино.

— Гм… какая интересная мысль, — пробормотал, глядя вдаль, адвокат.

— Ты о чем?

— Нет-нет… слишком неясная мысль. — Он потер ладонью лоб, встал и, стряхивая с себя песок, решительным тоном подвел итог разговору: — С такими вещами, как наша кассета, лучше не соприкасаться. Но если уж соприкоснулся, пытаться избавиться от нее бесполезно: она сразу прилипает, вернее, прирастает к руке. Единственный путь спасения — превратить эту вещь в оружие.

— Сейчас ты рассуждаешь как воин… Это мне нравится.

В ее голосе прозвучали бархатные нотки, и адвокат понял, что сегодня в отношениях с ней отыграл все очки, которые потерял за предыдущие дни.

Когда они добрались до гостиницы и громила, изображающий швейцара, открыл перед ними дверь с пуленепробиваемыми стеклами, Александр Петрович ощутил негативную реакцию своего организма на отель: медленно, как ртуть в градуснике, по спине пополз кусок льда, заставив его поежиться от холода в разгар жаркого южного дня.

— Да, ты была права с самого начала, — предлагая руку Карине, он счел нелишним напомнить вслух о ее прозорливости, — я ошибался. Нам с тобой здесь не место. Давай завтра же съедем отсюда.

Вместо ответа она легко, почти незаметно, погладила его пальцы.

Основательно проголодавшись, они наскоро переоделись и направились в ресторан, но у входа их ожидало препятствие в виде неизвестно откуда вынырнувшего начальника службы безопасности. Он попросил адвоката уделить ему несколько минут.

— Но я не хотел бы утомлять вашу жену неинтересными разговорами, — добавил он, глядя на Карину равнодушно, словно бы и не видя ее.

— Хам, — фыркнула она возмущенно, когда адвокат проводил ее к столику у окна, за которым они привыкли обедать.

— Все же обрати внимание, — заметил он философски, — сколь существенно эстонское хамство отличается от, например, русского.

Поручив Карине контакты с официантом, он вернулся в холл.

Дело в том, начал издалека шеф безопасности, что в их гостинице проживают в основном люди, претерпевшие обиды или насилие и опасающиеся преследования. Поэтому не следует на них обижаться за их повышенную заботу о самосохранении или некоторую мнительность. И вот, в частности, охрана бывшего министра Азербайджанской республики обеспокоена поведением жены адвоката. Их огорчает, что она постоянно пользуется подзорной трубой. Восточные люди легко возбудимы, и им пришло в голову, что она, а следовательно, и сам адвокат вместе с ней связаны с врагами почтённого министра. Кроме того, они не сомневаются в армянском происхождении жены адвоката и опасаются, что она может сотрудничать со спецслужбами Армении.

— Так он и в Армении успел наследить? — простодушно спросил адвокат.

— Вы же знаете, как щекотливы межнациональные отношения. Но я имел в виду совершенно другое. Юрист такого уровня, как вы, не может не заметить, что создавшуюся обстановку нельзя назвать вполне безопасной. Поведение восточных людей иногда бывает непредсказуемым.

Три недели назад, заселяясь в сию цитадель безопасности, адвокат предъявил рекомендательное письмо директору отеля, и, кроме него, никто не должен был знать, кто такой Самойлов.

— Вам сведения обо мне дал директор или вы сами наводили справки? — любезно улыбнулся Александр Петрович.

— Вы слишком известны в определенных кругах, чтобы нужно было наводить справки, — последовал уклончивый ответ.

Адвокат решил, что пора изобразить панику.

— Но что же нам делать? Вы меня здорово напугали. — Он вынул из кармана платок и взволнованно вытер пот на лбу и щеках. — Просто счастье, что нам уже пора ехать домой. Как вы думаете, за три дня с нами ничего не случится? При условии, что подзорная труба будет спрятана в чемодан?

— Вы меня совершенно не так поняли, — в голосе начальника охраны звучало явное облегчение, — вам ничего не грозит, за это я отвечаю. Вся обстановка у меня под контролем, и три дня спокойной жизни я вам гарантирую. Но трубу, действительно, лучше убрать.

— Я вам очень признателен, но все равно беспокоюсь, — Александр Петрович еще раз протер лоб и щеки платком, — у меня возникло желание приобрести что-нибудь этакое… ну пистолет, к примеру.

— Мне понравилась ваша шутка, — лицо эстонца расплылось в широкой улыбке, и в нем вдруг появилось что-то приятное, деревенское, — но вы же понимаете, я не могу себе позволить торговать оружием.

Церемонно поблагодарив собеседника, адвокат присоединился к Карине. Опасаясь, что от любопытства она лишится аппетита, он в двух словах пересказал ей разговор.

— Превосходно, — развеселилась она и под столом заговорщически прижала колено к его бедру, — у меня есть идея.

Входя в свой номер, Александр Петрович приготовился выслушать ее идею, впрочем зная заранее, в чем она заключается. Но они не успели и слова сказать, как в дверь постучали.

На пороге стоял массивный, бритый наголо человек с выпирающими под серым пиджаком бицепсами.

— Я слыхал, вам надо пушку? — произнес он равнодушно, не переставая жевать резинку.

Адвокат молча кивнул, и пришелец выложил на стол пистолет и три коробки патронов.

— «Питон», калибр шестнадцать-тридцать две, — пояснил он лаконично и, пожевав, добавил: — Хорошая пушка.

Александр Петрович не торгуясь расплатился с ним долларами, чем привел его в состояние умиления.

— Можете пристрелять его в нашем тире.

— Когда?

— Прямо сейчас.

Перехватив отчаянно-умоляющий взгляд Карины, адвокат твердо сказал:

— Мы вдвоем. Годится?

На этот раз, прежде чем ответить, гость жевал довольно долго.

— Еще двадцать, — изрек он наконец.

Доставая из бумажника две зеленые купюры, Александр Петрович оглянулся на Карину и подумал, что за такую вспышку детской радости в ее глазах согласился бы заплатить и побольше.

В служебном лифте они спустились в самый нижний, третий, горизонт подвальных этажей и оказались перед бетонной дверью, из-за которой доносились приглушенные звуки выстрелов.

— Ждите здесь, — бросил им провожатый и исчез за открывшейся с неожиданной легкостью дверью.

Через минуту он их позвал внутрь, и в тире людей уже не было, а на стенде висели три чистые мишени.

— Предохранитель, — буркнул он, показывая, как пистолет снимается с предохранителя, и трижды, не целясь, выстрелил.

Все три пули легли в центр мишени, образовав одну общую дыру с рваными краями.

Адвокату приходилось раньше стрелять из пистолета, но этот показался непривычно тяжелым. Первым выстрелом он угодил в белое, в самый угол мишени, зато две следующие пули положил вполне пристойно — в черное поле.

Карина не имела опыта в этом деле и один раз промазала вовсе, но двумя выстрелами попала в мишень, хотя и по краям.

— Для ваших целей сойдет, — снисходительно проворчал их спутник и, уже у двери лифта, флегматично добавил: — Хорошая пушка. Не забывайте чистить.

По пути в номер Карина, несмотря на умеренные успехи в стрельбе, излучала радостное возбуждение.

— Наверняка будет огромный синяк, — восторженно заявила она, тряся ушибленной рукой, — у него свирепая отдача!

Заперев пистолет в ящике стола, они отправились осуществлять идею Карины, то есть снимать квартиру на тихой улочке Судака, в доме, который она высмотрела в подзорную трубу две недели назад.

Табличка: «Сдается» — по-прежнему виднелась в окне, и старушка-хозяйка приняла их весьма любезно. Она жила в доме побольше, на том же участке, и все ее постояльцы уже разъехались. Приглянувшийся Карине домишко состоял из двух помещений. Первое, поменьше, выполняло одновременно функции прихожей, столовой и кухни, а второе являлось исключительно спальней, причем Спальней с большой буквы, ибо основную часть территории занимала кровать таких размеров, что на ней могла бы разместиться супружеская чета не только людей, но и медведей. Обе комнаты разделяла перегородка, в проеме которой не было даже двери, а только легкая занавеска.

Кровать поразила воображение Карины, она долго ее разглядывала, по-детски прикусив палец, а последующая реакция показалась адвокату совсем удивительной:

— Хороший пилот, наверное, смог бы посадить сюда вертолет.

Ему пришло в голову, что, когда они окажутся в этой постели, трудно будет отделаться от навязчивого образа спускающегося к ним вертолета.

Старушка назвала свою цену, по сравнению с отелем весьма умеренную, и, получив задаток, спросила:

— Когда переедете?

Адвокат и Карина переглянулись и, как в комедийном спектакле, задали друг другу хором один и тот же вопрос:

— А может, сегодня?

Вернувшись в гостиницу, адвокат сразу зашел к администратору, сказал, что срочнейшие дела, увы, призывают его в Петербург, расплатился по всем счетам и попросил автомобиль, чтобы отвез их в Судак на автовокзал. Машина была обещана через полчаса.

Они не спеша собрали свои вещи, на что ушло не более пятнадцати минут.

— Все-таки вид отсюда изумительный, — сказала Карина тоном легкого сожаления, выходя в лоджию, — надеюсь, наши усатые друзья переживут, если я в последний раз осмотрю окрестности. — Она поднесла к глазам свою любимую подзорную трубу.

Некоторое время она любовалась пейзажем молча, но затем со смехом отступила к двери:

— Представляешь, один из этих усачей грозит мне кулаком.

Она уже хотела сложить трубу, но ее внимание привлекло еще что-то.

— Погляди-ка сюда, Александр… По-моему, этого мордоворота я где-то видела.

Ее труба была направлена вниз, на автостоянку. Там, около запыленной голубой «Волги», со скучающим видом стояли два человека, а третий отсчитывал деньги водителю, время от времени отвлекаясь, чтобы сказать ему, судя по жестикуляции, нечто не вполне любезное.

Глянув в трубу, адвокат увидел его словно совсем рядом и, конечно, сразу узнал это плоское лицо, свинячьи глазки и мясистые губы.

Он почувствовал за спиной холодок, но ледяной столбик в его биологическом термометре поднялся незначительно, обозначая невысокий градус опасности. Это его озадачило, и в ответной реплике прозвучали нотки недоумения, что, в свою очередь, удивило Карину.

— Приехали ребята из «Крекинга». Вероятно, по наши души.

Приезжие тем временем разобрались с водителем и направились ко входу в отель, куда одновременно подрулил белый джип «мицубиси».

— Это наша машина, — вяло откомментировал адвокат, — сейчас придет шофер за чемоданами, я договаривался.

— У администратора они пробудут минут десять, — вслух размышляла Карина.

— Пятнадцать, — поправил ее адвокат, — он каждое заселение согласовывает с директором по телефону, и вообще здесь не любят спешить, — и в ответ на ее вопросительный взгляд добавил: — Думаю, проскочить успеем.

Через несколько минут в дверь постучали, но это оказался не шофер, а горничная. Она просила не запирать дверь, потому что сейчас принесет белье и будет срочно готовить номер для только что прибывших постояльцев.

Карина нервно хихикнула:

— Тебе не кажется странным, что жизнь иногда склонна к висельным шуткам?

Наконец явился водитель. Он подхватил чемоданы и двинулся к лифту.

— Мы предпочитаем пешком, — небрежно бросил ему адвокат.

Когда они добрались до машины, их чемоданы уже покоились в багажнике, а водитель усаживался за руль.

Он, несомненно, был мастером своего дела и с расчетливой лихостью вписывался на бешеной скорости в прихотливые петли дороги, врезанной в крутой склон горы.

Адвокат и Карина не без грусти смотрели на улетающие назад красноватые скалы и изысканно-корявые силуэты распластавшихся на них реликтовых сосен, понимая, что на какое-то время путь им сюда заказан. Они словно сдавали родную территорию противнику.

Поездка длилась немногим более получаса. Водитель внес чемоданы в помещение автовокзала, но затем вместо того, чтобы удалиться, продолжал там околачиваться, неумело изображая интерес к расписанию автобусов, таблице тарифов и прочим настенным экспонатам.

Снисходительно улыбнувшись, адвокат пробормотал:

— Ради хорошего человека денег не жалко, — и, подойдя к кассе, достаточно громко попросил два билета до Симферополя на ближайший рейс, имеющий быть предположительно через сорок минут. Более того, он, рассматривая полученные билеты, отошел к окну, дав возможность заглянуть в них и водителю.

— Ну как, я вам больше не нужен? — спросил тот с нахальной улыбкой, забросил в рот жевательную резинку и удалился.

— А что бы ты делал, — полюбопытствовала Карина, — если бы ему вздумалось дождаться отъезда?

— Мы уехали бы, а через несколько минут у тебя случился бы приступ, скажем, головной боли, и нам пришлось бы выйти.

Адвокат без труда подрядил частника отвезти их на новое место жительства, но, вернувшись на автовокзал за вещами и Кариной, застал ее за странным занятием: она лихорадочно рылась в раскрытом чемодане, и лицо ее выражало отчаяние.

— Я забыла упаковать подзорную трубу. Она осталась в номере на подоконнике.

— Ничего не поделаешь, теперь у нее другие владельцы, и вряд ли они согласятся вернуть ее тебе. Придется купить новую.

— Но я не хочу новую, — обиделась она, — я хочу свою.

— Ты просто устала, сегодня был нелегкий день, — мягко сказал он, помогая ей застегнуть чемодан, — поехали.

Их новое жилье располагало к безмятежности. Заросли акаций, отделяющие их дворик от улицы, и сплошные занавеси винограда создавали иллюзию защищенности.

Солнце уже приближалось к закату, под деревьями и кустами сгустились тени, и стало прохладно. Чай пить расположились в доме.

Александр Петрович почувствовал вдруг, какая тяжелая и неудобная вещь пистолет, когда он в кармане, и выложил его на стол.

— Я думала, он в чемодане, — удивилась Карина, — я и не заметила, как ты переложил его в карман. — Она взвесила пистолет на руке: — Все-таки тяжесть основательная.

Оставив оружие в покое, она принялась разливать чай, а потом полностью сосредоточилась на перекладывании варенья из банки в вазочку и из нее — в розетки.

Некоторое время оба прихлебывали чай с молчаливой серьезностью. Первой не выдержала Карина:

— И все же нам никуда не деться от вопроса: как они на нас вышли?

— Какой смысл гадать? Есть два канала: Шошин и Квасниковы.

— А твой умелец?

— Исключено. Тогда бы через него нас просто вызвали в Петербург. А они пока ищут вслепую.

— Еще есть наш эстонский друг…

— Это возможно.

— Значит, или он, или Шошин, или Квасниковы… придется выяснять… до чего же неприятно.

— Возможно, выяснять не придется.

— Что ты имеешь в виду? — В ее глазах мелькнул испуг.

— Не пугайся. Может быть, понадобится действовать так быстро, что будет не до выяснений. Не думай об этом, все обойдется… А сейчас лучше налей мне еще чаю.

Она притихла и стала смотреть в окно, на красноватые отсветы заката в уже темном небе, одновременно рассеянно и, видимо, совершенно непроизвольно поглаживая пальцами ствол пистолета.

— Кажется, я созрела, чтобы отправиться в спальню, — заметила она, наблюдая, как адвокат допивает чай.

Он удивленно взглянул на часы: она никогда не ложилась раньше часа, а сейчас стрелки показывали десять.

— Ты не забыл, что сегодня мы встали с рассветом? Я не помню в моей жизни такого бесконечного дня… И вообще, — она поднялась, глядя ему в глаза, — я просто хочу в постель.

Он смотрел, с каким усердием она расстилает простыни на этом великанском ложе, тщательно расправляя каждую складку, и пребывал в состоянии глубочайшего изумления: он, конечно, не сомневался в авторитете доктора Фрейда и истинности его учения, поскольку в него уверовало все человечество, но чтобы научная теория в житейском смысле работала напрямую, как водопроводный кран или кофеварка, — такого он не предполагал. Неожиданно для себя он почувствовал нечто вроде мужской гордости, оттого что приобрел крупнокалиберный «питон», а не какой-нибудь тощенький «браунинг».

Несколько позже, уже лежа в кровати и поджидая Карину, он удивлялся, как это раньше не сообразил, что ее увлечение детективной литературой вовсе не было уходом в сказку, а имело сексуальную подоснову. Да одна подзорная труба чего стоит! Он вдруг понял, что ему предстоит еще не раз ввязываться во всевозможные рискованные истории и покупать пистолеты. «И дай Бог, чтобы ее аппетиты ограничились пистолетами», — успел он подумать, когда Карина выключила свет, и они стали на ощупь искать друг друга в постели.

Судьба, несомненно, к ним благоволила, ибо подарила им целую неделю воистину счастливой жизни. Дух Большого Приключения давал ощущение полноты отношений, а сознание реальной опасности придавало особую остроту сексуальным занятиям. Сверх того им была предоставлена возможность повеселиться, правда посредством мрачноватой шутки.

Александр Петрович настаивал на соблюдении техники безопасности, и в дневное время они не ходили в город. Но через два дня им пришлось нарушить это правило ради выхода на почту. Зайти на рынок адвокат не позволил, но около почты некая предприимчивая девица торговала соблазнительно крупной черной смородиной, расторопно сворачивая кульки из местной газеты. Карина купила у нее один такой кулек и доверила его нести своему спутнику.

Придя домой, они высыпали ягоды в глиняную миску, и адвокат хотел выкинуть испачканный липким соком кусок газеты, но внезапно остановился и издал негромкий звук, напоминающий всхлипывание.

— Что с тобой? Тебе плохо? — испуганно спросила Карина и тут же поняла, что он задыхается от смеха.

— Ты была совершенно права, жизнь не скупится на висельный юмор, — смог он наконец выдавить из себя и передал ей обрывок газеты.

С опаской поглядывая на Александра Петровича, Карина расправила газету на столе. Текст гласил: «Вчера двое дорожных рабочих стали нечаянными свидетелями вооруженной стычки двух бандитских групп в окрестностях поселка „Уютное". Как только началась стрельба, рабочие стали спасаться бегством, и бандиты, к счастью, не обратили на них внимания. На месте происшествия обнаружено три трупа с многочисленными пулевыми ранениями. По мнению одного из свидетелей, их противниками были лица кавказской национальности. В карманах убитых никаких документов не оказалось. Помимо оружия и внушительного запаса патронов, у них найдена бронзовая подзорная труба. Ведется следствие».

— Представляешь, сначала ты своей трубой довела азербайджанцев до белого каления, а потом подарила ее этим молодцам. История вышла какая-то древнегреческая, вроде троянского коня, только поизящнее.

Поддаваясь его заразительному веселью, Карина тоже начала было смеяться, но остановилась.

— Ты же понимаешь, этого я не имела в виду. И перестань хохотать, все-таки людей убили.

— Людей убили! — возмущенно повторил адвокат, мгновенно обретя серьезность. — А представь себе, что мы попали бы к ним в руки? Ведь они не стали бы тащить нас за две тысячи километров на показ шефам, но должны были дать гарантию, что из нас вытряхнули все, перед тем как прикончить. Представляешь, что это значит?

Карина слегка побледнела, а сам адвокат ощутил привычный неприятный холодок в спине. Подавив приступ страха, он добавил:

— Ручаюсь, их послужной список таков, что смерть от пули для них — облегченное наказание. Ты поступила гениально, — не иначе; ангелы-хранители надоумили. И еще вот в чем ты оказалась права: мистической одаренности в них нет. То есть не было.

— Ты убежден, что причиной всему — подзорная труба?

— Поставь себя на место азербайджанцев, — он снова развеселился, — приезжая леди сначала выслеживает их драгоценного министра и затем передает его с рук на руки убийцам-боевикам, ведь их профессия у них на лицах была написана… Воображаю, как пришлось попотеть нашему эстонскому другу, чтобы вывести разборку за пределы своей территории. «Восточные люди так легко возбудимы».

Он очень похоже воспроизвел акцент начальника службы безопасности, и Карина, более не сдерживаясь, упала на кровать и начала отчаянно, до слез в глазах, хохотать.

— Я полагаю, — его тоже одолел новый взрыв смеха, — скоро эту подзорную трубу можно будет опять купить на рынке.

— Пощади! Умоляю! — всхлипывала она, перекатываясь с боку на бок. — Со мной случится истерика!

Отсмеявшись, она еще несколько минут лежала молча, затем села и с надеждой в голосе спросила:

— Если враг истреблен, нам можно пойти сейчас искупаться?

— Нет, только вечером, — непреклонно заявил он, — осадное положение не отменяется. У нас нет гарантии, что в том же Судаке они не оставили резидента, так сказать думающего игрока. И не забывай о твоих усатых почитателях.

Впрочем, необходимость купаться только после заката ничуть не портила им жизнь, прогулки же по окрестностям они днем себе позволяли, инстинктивно выбирая маршруты восточного направления, подальше от вероятного противника.

Так они прожили еще несколько дней, пока при очередном визите на почту не получили телеграмму с довольно странным текстом: «Сонечка родила зпт но ребенок не мой».

— У него с головой все в порядке? — недоверчиво осведомилась Карина.

— Придется проявить осторожность, — рассеянно и слегка невпопад ответил он, — в таких делах каждая мелочь может быть сигналом опасности.

Домой Карина шла медленно, словно неохотно, опустив голову и выводя каблуками причудливые кренделя в рыхлом слое пыли на обочине, которую они уже привыкли считать своей.

— Карнавал окончен. Грустно.

— Да, очень грустно.

— Поедем, наверное, поездом? Во-первых, там нет списка пассажиров, и, во-вторых, не надо думать, куда деть пистолет.

— Вероятно, «во-первых» и «во-вторых» следует поменять местами? — улыбнулся он.

Не отреагировав на прозвучавшее в вопросе лукавство, она кротко согласилась:

— Можно и поменять.

Уже два часа спустя они покачивались в междугородном автобусе, который благополучно доставил их к вечернему поезду.

Опасения адвоката, что за двое суток езды он изведется от вынужденного бездействия и ужаса перед грядущим, не сбылись. Верная своим привычкам, Карина купила на вокзале еще пару романов, и от скуки в поезде они не страдали. Кроме того, Александр Петрович с приятным удивлением обнаружил, что в какой-то мере способен справиться со своей трусостью, — во всяком случае, страх не терзал его ежечасно и ежесекундно, как это бывало с ним ранее в гораздо менее крутых ситуациях. Короче говоря, в Петербург они приехали отдохнувшими и готовыми к решительным действиям.

Первым делом возник вопрос о жилье: о появлении в своих квартирах не могло быть и речи. Один из хороших приятелей Самойлова, композитор, разумеется преуспевающий, имел привычку жить за городом, в Доме творчества, до глубокой осени. Позвонив ему и убедившись, что в городе его нет, они отправились в Репино, где и застали искомую творческую личность гуляющей со своей таксой.

В Петербург они вернулись уже не бездомными людьми, а обладателями превосходной квартиры на набережной Фонтанки.

К Фавиловичу Самойлов успел как раз к окончанию рабочего дня. Карине очень хотелось сопровождать его в этой поездке, но он отказал ей в лаконичной форме:

— Техника безопасности!

Умелец встретил его спокойно, без удивления или смущения, из чего Александр Петрович заключил, что ничего страшного не случилось. Для разговора они, как обычно, вышли в коридор.

— Ну-с, дорогой Натан, не объясните ли вы, что сие означает? — строго спросил адвокат и предъявил ему странную телеграмму со словами «ребенок не мой».

Фавилович засуетился, стал волноваться, его очки тотчас запотели, так что он не мог разглядеть текста, но в конце концов недоразумение разъяснилось: он написал «ребенок немой», а противная девчонка на телеграфе все перепутала.

Было ясно как Божий день, что ошибку сделал он сам, ибо, по своей близорукости, писал почти на ощупь, но адвокат не стал уточнять эти обстоятельства, выяснив главное: поведение Фавиловича не вызывало подозрений.

Перейдя к делу, тот сообщил, что ему удалось подобрать подходящий к этой кассете декодер и переписать ее в стандартной системе, но звуковой дорожки на ленте не оказалось, на каковое обстоятельство он и позволил себе намекнуть в телеграмме.

— Звуковой дорожки не оказалось или не удалось обнаружить? — решил уточнить адвокат.

— Ее нет, понимаете, — нет и никогда не было, — опять разволновался его собеседник, — такая система записи, она раньше применялась в научной аппаратуре, там звуковое сопровождение вообще не предусмотрено. Я здесь ни при чем!

— Верю вам целиком и полностью, и, пожалуйста, не волнуйтесь. Давайте лучше посмотрим, что там записано.

Натан провел гостя в лабораторию и включил видеоплейер. Сначала они смотрели все подряд, а потом стали прокручивать ленту в убыстренном темпе, лишь иногда снижая скорость до нормальной.

То, что они видели, никак нельзя было назвать интересным кинофильмом. Действие происходило в одном и том же врачебном кабинете и представляло серию сеансов гипноза с разными пациентами. Адвокат насчитал одиннадцать эпизодов, — впрочем, из-за ускоренной прокрутки он мог на одну-две единицы ошибиться. Сценарии повторялись с монотонной педантичностью. Довольно упитанный врач приглашал очередного пациента к столу и делал какие-то записи, затем вводил пациента в гипнотическое состояние. После этого он с некоторыми просто беседовал, насколько можно было понять при отсутствии звука, медленно и раздельно повторяя недлинные фразы, другие же под гипнозом проделывали различные несложные операции — ложились на пол, переносили с места на место предметы, перепрыгивали или перелезали через составленные сиденьями друг к другу стулья, а один даже стрелял из пистолета последовательно в стул, во врача и в собственную голову, — естественно, без каких-либо неприятных результатов. Все пациенты были средних лет или несколько старше, большинство — в пиджаках и при галстуках, но раза два мелькнули люди в свитерах и раз — в джинсовом костюме. Иногда врач, выведя пациента из транса, удалялся, а пациент, оставшись в одиночестве сидел позевывая — или слонялся по кабинету и вдруг, сам по себе, без участия врача, вновь входил в состояние гипноза и проделывал те же операции, что и в начале сеанса.

Вся съемка велась с одной точки, по-видимому в автоматическом режиме и скрытой камерой. В отсутствие пациентов врач вел себя весьма раскованно: прихлебывал прямо из горлышка коньячной бутылки, вытирая рот тыльной стороной кисти, и не очень пристойно почесывал свой объемистый, выпирающий под халатом зад.

Титры в углу кадра указывали время съемки, с точностью до секунд, а также месяц и число. Но в каком году все это происходило, оставалось загадкой.

Закончив просмотр, адвокат извлек из кармана бумажник, и умелец получил причитающийся ему гонорар, после чего оба переместились в коридор.

— Мне понадобится еще пятнадцать копий.

Натан некоторое время смотрел в пол, затем склонил голову на плечо, как усталая птица, и мечтательно произнес:

— А вы знаете, сколько это будет стоить?

— Не знаю, но хотел бы узнать, — со сдержанной сухостью ответил адвокат.

Фавилович принес карманный калькулятор и, потыкавшись в клавиши пальцами и носом, назвал сумму шепотом, в ответ на что Александр Петрович кивнул.

— Когда я смогу получить первую копию?

— Через час.

— Хорошо, я подожду. И еще, мне нужны фотоотпечатки отдельных кадров.

— Такая техника существует.

— Нужны портреты всех действующих лиц, по два кадра на каждого. А врача — кадров пять или шесть. Это срочно.

— Через двое суток.

Сумма, названная на этот раз, была намного скромней предыдущей.

— Если бы через сутки, — заметил адвокат задумчиво, обращаясь в пространство, — я бы заплатил в полтора раза больше.

С полминуты Натан разглядывал носки своих ботинок, словно советуясь с ними:

— Тогда что же… стало быть, через сутки.

Вечером состоялся семейный просмотр видеофильма. Смотрели внимательно, в натуральном масштабе времени, иногда делая остановки для разглядывания деталей на стоп-кадрах. В шестом по порядку пациенте и Карина, и адвокат признали покойного Холщевникова, фотографию которого Александр Петрович раздобыл в свое время, исследуя обстоятельства его самоубийства. Эпизод с его участием они просмотрели дважды. Он выполнял те же действия, что и большинство других персонажей, а именно: извлекал из ящика стола какие-то папки и складывал их в другом конце кабинета под креслом, перелезал через сиденья стульев и ложился за ними на пол, убегал от воображаемой опасности, смешно тряся солидным брюшком и неловко перебирая короткими ногами. После ухода врача, оставшись один, он нервно барабанил пальцами по столу, затем внезапно вскочил и побежал по кругу вдоль стен. Далее он перебрался через сиденья стульев, опрокинув один из них, и улегся ничком на пол.

— Пожалуй, на сегодня достаточно. — Карина остановила плейер и вопросительно взглянула на адвоката, но тот пребывал в задумчивости и не обнаруживал склонности начать обсуждение.

— Ты заметил, что все они в панике от чего-то спасались или от кого-то защищались? — сделала она еще одну попытку. — По-моему, мы видели подлинный фильм ужасов.

— Да уж, на бродвейский мюзикл атот спектакль не похож, — откликнулся он довольно кислым тоном, преодолев наконец чувство физиологического отвращения к увиденному.

Карине же показалось — он хочет вообще уклониться от разговора, и, не желая этого допустить, она взяла инициативу на себя:

— То, что мы наблюдали, по сути, является пантомимическим представлением или, точнее, серией этюдов с очевидной целью: выработать автоматическую реакцию на некоторые предлагаемые обстоятельства…

Вот что значит академический подход, удивлялся про себя адвокат: посмотрели, перешли к обсуждению. Ничего, зато теперь ясно, как она выступает на художественных советах.

— …а в пантомиме, — продолжала она, — допустима любая условность, и воображаемый предмет равен предмету реальному… Что с тобой, я что-то не так говорю?

— Нет, нет, это я просто так. — Он с трудом подавил улыбку и с серьезной миной приготовился слушать дальше, но она уже догадалась, в чем дело, и перешла на нормальный разговорный язык.

— Ты же сам видел, пистолет и тот похож на игрушечный, дали только одному, а двое других манипулировали воображаемым оружием. А в памяти у них все равно зафиксирована установка на настоящие вещи. И я вот что думаю: Холщевников, разворачивая стулья спинками в разные стороны, был уверен, что открывает окно. Он репетировал самоубийство. И вообще, все это не игра и не терапия, а процедура программирования людей на бессознательные действия по приказу — самоубийства, убийства и еще неизвестно что. Фу, мерзость какая!

— Полагаю, увы, ты близка к истине, и наше положение — гадкое. Любой из них, — он невесело улыбнулся, — кроме, конечно, Холщевникова, не задумается разрезать нас на куски, чтобы заполучить свою Кощееву смерть. Но это еще полбеды: ведь может существовать человек, желающий сохранить или приобрести власть над ними всеми. Значит, круг поисков расширяется, а сужает его лишь одно, и притом малоприятное, обстоятельство: наш противник и ныне обладает значительной властью, поскольку у "него на побегушках полковники из министерства. Хуже всего, что запись немая, нет главного — кодов, и в случае чего кто нам поверит на слово, что мы их не знаем?

Он внезапно оборвал свою речь, спохватившись, что может перепугать Карину. Но она не выглядела растерянной.

— Ничего, я убеждена, ты что-нибудь придумаешь… Будешь искать доктора?

— Естественно… и дай Бог, чтобы за прошедшее с тех пор время с ним ничего не случилось.

Ее неколебимая вера в него адвокату, понятно, польстила, но на душе у него скребли кошки, а точнее, если возможно так выразиться, скребли тигры.

— Кстати, о прошедшем времени, — спросила Карина, — как думаешь, когда сделана запись? Судя по рубашкам и галстукам, в конце восьмидесятых?

— Вероятнее всего, восемьдесят седьмой или около того. Судя по тому, что пишут газетчики, именно тогда огромные деньги рассовывались по совместным предприятиям и так называемые «доверенные лица» подвергались подобным процедурам. Фирма «Крекинг» как раз из таких — основана именно тогда, капитал — будто с неба свалился, и Холщевников, между прочим, был в числе учредителей.

— Одного не пойму, как они добровольно соглашались на такое издевательство?

— Вот уж тут проблемы не было: они же люди с партийной дисциплиной. Им говорят: надо пройти медицинское обследование в спецсанатории. А там в числе прочих обязательных вещей — курс гипнотерапии. Они еще и гордились — в спецсанатории попадали избранные.

Следующий день для обоих был трудовым. Карина осталась дома, намереваясь основательно поработать с видеолентой и извлечь из нее, по возможности, максимум информации. Адвокат же приступил к поискам гипнотизера немедленно, не дожидаясь фотоотпечатков, которые надеялся получить после пяти вечера. В обычных обстоятельствах он не любил суеты и старался все делать по порядку, но сейчас он чувствовал, что бежит наперегонки с расторопным конкурентом и только тот, кто придет к финишу первым, останется жив.

Он решил воспользоваться фактором профессиональной корпоративности. Ему по опыту было известно, что люди даже таких индивидуальных, можно сказать творческих, профессий, как медвежатники, живущие изолированно и работающие в одиночку, все равно хоть что-нибудь знают о своих собратьях по ремеслу. Гипнотизера надо искать с помощью гипнотизеров. Судя по видеозаписи, он обладал высокой квалификацией, и его должны были знать. Он не применял ни пассов, ни блестящих предметов, а погружал пациента в транс, произнеся всего несколько слов и сохраняя при этом на лице равнодушно-брезгливую мину.

В Петербурге существовала любопытная организация под названием «Ассоциация по изучению перспектив развития человека». В ее проспектах указывались всевозможные сферы деятельности: научная, лечебная, издательская, просветительная, благотворительная, — направленные к увеличению благосостояния вселенной, но фактическое занятие почти всех членов Ассоциации состояло в лечении алкоголизма посредством гипноза. Туда-то и направился адвокат.

В приемной за огромным столом сидела миниатюрная девочка-подросток, и адвокат поинтересовался, скоро ли будет секретарь.

— Секретарь здесь, — пропела она тоненьким голоском и повернула к посетителю стоящую перед ней табличку: «Секретарь».

Выразив удивление и душевную радость по поводу, что столь юная особа занимает столь ответственный пост, он тем самым словно открыл кран, из которого полился поток разнообразных сведений. Она только выглядит так молодо, а на самом деле ей скоро исполнится восемнадцать лет, она учится на психологическом факультете и, работая здесь, приобретает полезный для будущего опыт. В ее функции входит, побеседовав с посетителем и поняв его запросы, порекомендовать ему наиболее подходящего врача.

Адвоката характер ее функций совершенно не устраивал, ибо ему были нужны адреса и телефоны не одного, а по крайней мере десятка гипнотизеров. Он сказал: у нее очевидный дар располагать к себе и для него огромная удача встретить здесь именно ее. Его положение несколько щекотливо, у него затруднения в интимной сфере, и он хотел бы посетить несколько докторов — разумеется, с полной оплатой по тарифу консультации — и выбрать среди них для себя постоянного лечащего врача. Кроме того, он предпочитает иметь дело с людьми солидного возраста.

Юная леди была несколько озадачена.

— Насчет возраста… гм… я не вполне осведомлена, — она раскрыла лежащий на столе справочник Ассоциации, — ага, вот на этой странице — члены правления, среди них молоденьких нет. Выбирайте кого хотите.

Адвокат, изображая крайнюю близорукость, ткнулся носом в справочник, притянул его к себе и стал переписывать в свой блокнот адреса, телефоны и фамилии подряд по списку. Девица смотрела на него со все возрастающим удивлением, но тут, к его удовольствию, зазвонил телефон, и, пока она щебетала в трубку, он успел приобщить к делу десятка два фамилий.

Далее без фотоотпечатков делать было нечего, и Александр Петрович, заехав домой пообедать, ознакомился с достижениями Карины. Продуктивность ее научной методики не вызывала сомнений: она выжала из видеозаписи практически всю возможную информацию. Присвоив всем персонажам порядковые номера, а их оказалось всего двенадцать, она выписала на карточки их приметы и, отталкиваясь от предметов стандартных размеров, как-то: канцелярские папки или стулья, даже вычислила рост каждого. Она также составила каталог элементов исполняемых пантомим и получила перечень действий, на которые в разных комбинациях кодировались пациенты. Сюда входили: самоубийство путем выпрыгивания из окна, самоубийство с помощью пистолета, убийство с помощью пистолета, похищение и перепрятывание документов и неопознанное действие, предположительно — уничтожение документов с использованием специальной машины. Холщевников, например, был запрограммирован по трем позициям: перепрятывание документов, уничтожение документов и прыжок из окна.

— Я подумала, — сказала Карина, накрывая стол к обеду, — может случиться, эти сведения понадобятся срочно и не будет времени сидеть перед плейером.

— Ты правильно подумала, дорогая, но у меня при одной мысли о такой возможности пропадает аппетит.

Помимо чисто технической, как она сама выразилась — источниковедческой, работы, Карина сделала еще одно наблюдение, с точки зрения адвоката более ценное, чем все остальные, вместе взятые. Она пришла к выводу, что гипнотизер только придуривается, будто не знает о наличии скрытой камеры, а на самом деле отлично о ней осведомлен. Она достаточно убедительно показала на стоп-кадрах настороженно-вороватый взгляд, который он время от времени бросал в сторону камеры. Еще интереснее было то, что после этого короткого взгляда он каждый раз поворачивался к объективу левым боком и затем начинал говорить с пациентом. Карина насчитала шестнадцать случаев повторения этой ситуации, и в двух из них доктор, еще не успев полностью отвернуться от объектива, начинал опускать руку в правый карман халата.

— Не сомневаюсь, — сказала Карина, остановив соответствующий кадр на экране, — он отворачивается, чтобы не видно было, как он сует в карман правую руку. Что же он ею делает дальше?

— Мало ли что, — улыбнулся адвокат.

В ответ она его смерила уничтожающим взглядом:

— Магнитофон! Карманный магнитофон, по-моему, это яснее ясного!

— Гм, недурно, — после паузы согласился адвокат, — думаю, можно принять за рабочую гипотезу.

После обеда, не предвидя подвохов со стороны Фавиловича, Александр Петрович поехал за фотографиями вместе с Кариной. Умелец подготовил их точно к назначенному сроку, и качество снимков для целей опознания было достаточно высоким.

Моросил теплый дождь, и на обратном пути Карине захотелось пройтись по мокрому осеннему городу. Они брели в сумерках под зонтом, не спеша обходя лужи, и делали иногда остановки около телефонов-автоматов — во исполнение требований техники безопасности адвокат дозванивался до гипнотизеров с уличных таксофонов. Он записался на прием на следующий день в общей сложности к шести целителям.

Самый бодрый из них назначил визит на восемь утра, и Александру Петровичу пришлось встать затемно, под звуки барабанившего по стеклам дождя.

— Ничего не поделаешь, воины и охотники просыпаются до рассвета, — уныло подбадривал он не то самого себя, не то Карину, которая тоже нашла в себе силы вылезти из теплой постели, чтобы сварить кофе и достойно проводить мужа на охоту за «доктором икс». Именно так они для себя окрестили неизвестного гипнотизера в отличие от остальных персонажей фильма, проходивших у них под кличками «пятый», «шестой» или «десятый».

Ровно в восемь адвокат позвонил в дверь по указанному адресу. Открыла девица в довольно призрачных одеждах, позволяющих обозревать ее отнюдь не призрачные формы, и провела посетителя в кабинет своего шефа.

Тот являл собой впечатляющее зрелище. Его лоб охватывала бархатная черная лента, на которой сияла выпуклая бляха из полированного, отливающего голубым металла. Густые черные волосы над бляхой стояли дыбом, а на ладони правой руки он держал два металлических шара, которые при встряхивании издавали приятный звук, тембром напоминающий негромкое кваканье. Взгляд его был дик и пронзителен, и адвокату, совершенно не к месту, пришли на ум слова «священное безумие».

Не без труда подавив возникшее желание ретироваться, он приступил к делу:

— Видите ли, несколько лет назад я лечился у одного гипнотизера и хотел бы найти его снова. — Подойдя к столу, у которого восседал целитель, он распахнул перед ним свою папку, где в левой части из кармашка торчали денежные купюры, а в правой лежали фотографии «доктора икс».

Целитель отложил в сторону блестящие шары, снял с головы ленту с бляхой и превратился в нормального человека.

— Вы просто кого-то разыскиваете, — сказал он спокойно, — но мне это лицо незнакомо.

Следующие три визита закончились столь же безрезультатно, как и первый, с той разницей, что такие колоритные фигуры больше не попадались, а в третьем по счету доме адвоката обхамили.

— С сыщиками я не сотрудничаю, — раздраженно объявил хозяин.

— Если я сыщик, тогда вы — шарлатан, — обиделся Александр Петрович.

«Все-таки от них от всех исходит какая-то дурная эманация», — размышлял он, спускаясь по лестнице и удивляясь собственной спонтанной реакции, совершенно недопустимой в его профессии.

Пятый гипнотизер оказался маленьким человечком с курчавой седой шевелюрой, повадкой и мимикой напоминающим обезьянку. Он вертел в руках граненый металлический стержень толщиной с карандаш, но раза в два длиннее, и адвокат поймал себя на том, что не может отвести взгляд от сияния полированных граней этой волшебной палочки. Не считая себя гипнабельным, он удивился и специальным усилием отвел глаза в сторону, после чего в очередной раз произнес свою вступительную речь и раскрыл папку с деньгами и фотографиями.

— Значит, вам надо доктора Буги, — задумчиво произнес человечек и некоторое время с любопытством разглядывал гостя.

— За эту сумму, — он коснулся своим блестящим жезлом купюр в раскрытой папке, — я назову его имя, фамилию и год рождения, а если вы положите еще столько же, тогда узнаете о нем все то, что знаю я.

Дождавшись ответного кивка адвоката, он переместил деньги из папки на стол с помощью все того же жезла, оказавшегося воистину волшебным: банкноты тянулись за ним, как железки за магнитом.

Пораженный адвокат выложил из бумажника еще несколько банкнот и достал записную книжку.

— Пишите: Бугрихин Михаил Глебович, год рождения — тридцать седьмой. Окончил первый медицинский в шестьдесят втором, на год раньше меня. На несколько лет я его потерял из виду, потом он вынырнул в психушке, в Скворечнике, и хотя много пил, еще с института, вроде был на хорошем счету, во всяком случае выглядел прилично. А через пару лет вдруг попал под следствие за воровство психотропных препаратов. Дело было очевидное, и он должен был сесть, но по непонятным причинам его выпустили. Он оказался на улице и скоро опустился до жути. Выглядел забулдыжно, общался с какими-то темными личностями, пьянствовал и одновременно употреблял наркотики. При этом утверждал, что он не наркоман, а лечился наркотиками от алкоголизма, а затем алкоголем снова от наркотиков. Врал, конечно. Он вообще всегда врал, даже и без всякой выгоды. Все думали, ему конец, но счастливый олучай помог выкарабкаться. У него появилась женщина, и это при том, что вид у него был будто прямо с помойки. Она взяла его за руку и повела к гипнотизеру, лечиться от наркомании и алкоголизма, к кому именно — не знаю, я тогда еще гипнозом не занимался. Гипнотизер попытался с ним работать — ничего не выходит. Что поделаешь, до свидания. А Буги говорит: «Хочу сам попробовать» — и тут же, для начала, вводит в гипноз свою даму и затем всех, кто ждал в приемной. С тех пор его жизнь изменилась. Он опять стал приличным человеком, с виду по крайней мере. Начал выступать с публичными сеансами, пошел в цирк работать, не в настоящий, а в разъездную бригаду. Стал солидно выглядеть и пить бросил настолько, что мог водить машину. Но внезапно все рухнуло: сел на три года за мошенничество с применением гипноза. Я был на процессе, для всех нас это был неприятный скандал.

Адвокат кивнул: он помнил этот процесс.

— После отсидки он, против ожиданий, не пошел ко дну. Какая-то сила поддерживала его на плаву, кому-то он был нужен. Гипнотизер он очень сильный, если с ним столкнетесь — учтите… А вскоре я увидел его снова за рулем, машина новая, одет во все импортное. Узнал меня, остановился: вижу, пьян. Пустяки, говорит, я в такой конторе работаю, что гаишники с ходу под меня ложатся. Может, и не врал, такие гипнотизеры — редкость… Что еще вас интересует?.. Теперь он в дерьме, — видно, его чудную контору за последнюю пару лет ветром сдуло. Я его встретил недавно — свинья свиньей, пьет и колется всякой дрянью, но, как всегда, врет: мол, не просто так, а для вдохновения, он, видите ли, пишет роман и по нему сразу же — киносценарий, понятно, для Голливуда. Скоро знаменитостью станет… Вот, пожалуй, и все.

На прощание адвокату пришлось еще раз извлечь из кармана бумажник, чтобы получить визитную карточку доктора Буги, правда трехлетней давности, и добрый совет:

— А вообще-то, лучше держаться от него как можно дальше.

— К сожалению, — усмехнулся Александр Петрович, — это единственное, что я знал о нем и без вас.

Последняя трата оказалась отнюдь не напрасной, ибо в справочном бюро ему адреса доктора Буги не дали, сказав, что такой человек в Петербурге не прописан.

Направляясь домой, он не мог стряхнуть с себя состояние непонятной нервозности, вызванной, по его мнению, зловредными гипнотизерскими биополями. Он надеялся восстановить душевный комфорт, получив порцию положительных эмоций в виде неизбежных комплиментов Карины.

Но он ошибся. Выслушав его рассказ, она удивленно спросила:

— Почему же ты сразу не пошел к доктору Буги?

Слегка обидевшись, он объяснил, что для этого слишком устал, ибо общение с гипнотизерами — не сахар, а на доктора Буги надо выходить в хорошей форме. Но главное, добиться от наркомана и пьяницы чего-нибудь вечером — затея безнадежная, гораздо лучше приходить с утра, когда у него лом или похмелье и воля к сопротивлению ослаблена.

Вопреки его опасениям, Карина не просилась принимать участие в завтрашнем походе, тем самым соглашаясь на пассивную роль в предстоящей важнейшей операции. Что-то здесь было не так, но он не мог на этом сосредоточиться, так как понял: состояние повышенной нервозности у него вызвали вовсе не психические излучения гипноцелителей. Прошло уже пять дней, как они с Кариной уехали из Крыма, и теперь позвоночник Александра Петровича, будучи точным измерительным прибором, подсказывал, что противник, не найдя их на юге, не позднее завтрашнего дня начнет поиски здесь, в Петербурге.

В качестве оптимального времени для набега выбрали одиннадцать часов. Каким способом принудить доктора Буги к сотрудничеству: апелляцией к чувству самосохранения, подкупом или угрозами — они заранее решить не могли, это зависело от утреннего состояния его мозгов. Относительно оружия во время завтрака рассудили, что его брать с собой не следует.

— Лучше прихвати с собой эту штуку, — Карина взяла с книжной полки карманный магнитофон, — надеюсь, твой друг простит нас… Я проверила, он работает.

Уже на лестничной площадке, провожая адвоката к лифту, она решилась задать вопрос, беспокоивший ее в течение всего утра:

— Никак не пойму, почему такой человек до сих пор еще жив?

— Хороший вопрос, — улыбнулся он несколько натянуто, — значит, он пока нужен своим хозяевам и они обладают реальной властью.

С этой мыслью он и отправился на охоту за доктором Буги. Адрес на визитной карточке привел к мрачному серому дому старой постройки на Петроградской стороне, недалеко от зоопарка.

На двери тускло поблескивала медная табличка: «Соколов Михаил Глебович, доктор медицины». Подивившись столь простодушной конспирации, адвокат нажал кнопку звонка. Он ждал почти минуту, но никто не откликнулся. Повторив опыт еще раз, он вышел на улицу и по телефону-автомату набрал номер доктора. Трубку взяли не сразу, в телефоне раздалось не то мычание, не то хрюканье, и последовал сигнал «занято». Александр Петрович вернулся на исходную позицию к двери и позвонил снова, увы, с тем же результатом. Тогда он, печально вздохнув и прислушавшись, не идет ли по лестнице кто-нибудь, вынул из кармана плоскогубцы и кусок стальной проволоки, после чего приступил к осмотру замка. Он оказался смехотворно простым, да и врезан был кое-как, так что дверь открыть можно было, по-видимому как следует рванув за ручку, но адвокат не любил лишнего шума и предпочел потратить несколько минут на изготовление импровизированной отмычки.

Квартира доктора Буги для свежего глаза представляла кошмарное зрелище. Повсюду валялись пустые бутылки, окурки, мятая бумага и грязные носки, на обеденном столе среди немытых рюмок и тарелок ползали жирные мухи. Хозяин всего этого безобразия обнаружился во второй, задней комнате. Небритый, с бледно-серым лицом, он лежал на спине, иногда конвульсивно вздрагивая, постанывая и скрипя зубами. Причина его скверного состояния была очевидна: рядом с кроватью на стуле лежал шприц и коробка с ампулами. Тут же стоял телефон, трубка которого свисала на проводе, издавая короткие гудки.

Адвокат не стал торопить события и будить доктора, — судя по учащающимся судорогам, он должен был и сам вот-вот проснуться. Александр Петрович убрал телефон подальше от кровати, сунул коробку с ампулами к себе в карман и занялся осмотром квартиры. Он не рассчитывал найти интересовавшие его записи, ибо даже не знал, в каком виде они хранятся — на пленке или бумаге, но надеялся наткнуться на что-либо любопытное.

Достойными изучения объектами он счел книжные полки и письменный стол. Книги покрывал толстый слой пыли, и, не имея в виду проводить настоящий обыск, адвокат к ним прикасаться не стал, а ограничился поверхностным осмотром. Помимо медицинской литературы здесь имелась и художественная, в частности обращал на себя внимание отдельно лежащий томик Камю, менее запыленный, чем все остальное. Были также словари, несколько порнографических изданий и пара книжек, содержащих советы начинающим писателям.

Стол занимал ворох машинописной бумаги, из которого выглядывала машинка. Просмотрев на пробу пару листов, адвокат обнаружил, что текст представляет отрывки киносценария или, может быть, пьесы. Многие листы были порваны или смяты в комок, свидетельствуя о раздражительности автора. Александр Петрович стал читать куски сценария наугад, но они не вызвали у него интереса. Действующие лица были гомосексуалистами, а сюжет вертелся вокруг наркотиков.

Спящий тем временем начал подавать признаки активности, но адвокат к нему не спешил, не желая присутствовать при отвратительном и вредном для нервов зрелище пробуждения наркомана. Лишь услышав донесшийся от кровати вопль, нечто среднее между визгом и рычанием, он отошел от стола и предстал перед безумным взором доктора Буги.

— Где? Где они? — Судорожно тряся головой, доктор шарил рукой по стулу. — Ты кто? Отдай! Убью! Ты кто такой? — Мышцы на висках и скулах у него вздулись буграми, и выступил пот. Ему, наверное, казалось, что он кричит страшным голосом, а на самом деле его посиневшие губы издавали приглушенный хрип. — Где они? Откуда ты взялся? Отдай, сука! — Его силы иссякли, и он вытянулся неподвижно.

— Все в порядке, сейчас вы их получите. — Адвокат показал ему ампулу.

— Дай!!

— Сейчас вы ее получите. Но сначала я должен иметь тексты кодов, которыми вы программировали людей несколько лет назад.

— Ты что, охерел? Не знаю никаких кодов! Давай ее сюда! Я сейчас сдохну!

— Несколько лет назад, в августе, вы кодировали людей, — адвокат сунул ему под нос сложенные веером фотографии, — мне нужны тексты кодов.

— Нет их у меня, нет! Я писал протокол, и все! Я не имел права взять с собой ни строчки! — Его начали бить конвульсии. Вытянувшись в струну, он дергался всем телом.

— Лжете. Вы вели запись. Магнитофон был у вас в правом кармане халата. Вот на этом снимке вы его включаете, отвернувшись от видеокамеры.

— Кто ты? Сам дьявол?

— Нет, всего лишь дальний родственник, — усмехнулся адвокат.

— Их нет, нет, все давно отобрали! Дай ее сюда! Скорее! Я все расскажу, все вспомню! Все, что захочешь!

— Мне нужны записи.

— Я же сдохну, понимаешь? Сейчас сдохну, и ты ничего не получишь! — Его снова стало трясти.

— Вы напрасно тянете время.

— Дай! Ну пожалуйста, дай! — На лице несчастного выступили лиловые пятна, и он заплакал, визгливо всхлипывая. — Ты же видишь, я не могу встать! Дай мне, и я тебе все найду! Все, все найду!

— Скажите где. Я найду сам.

— Мусор! Падла вонючая! — сквозь слезы завыл доктор тонким голосом. — На верхней полке, медицинская энциклопедия, шестой том… ты куда? Стой! Дай мне сперва!

— Я сначала проверю.

— Сука! Сука позорная! — чуть слышно запричитал страдалец.

Александр Петрович, выкопав в бумажном завале на письменном столе площадку для ног, влез на него и смог дотянуться до медицинской энциклопедии. Шестой том оказался на месте, но, бегло его пролистав, адвокат ничего не нашел. Тогда он распушил страницы и слегка потряс книгу — и снова безрезультатно.

— Двухсотая страница, мудак, — простонал доктор Буги.

На двухсотой странице, у основания, обнаружилась полоса наклеенной бумаги и под ней — вырезанное в страницах вдоль корешка узкое гнездо, в котором покоились две миниатюрные кассеты от карманного диктофона. Спрыгнув на пол, он вынул из кармана коробку с ампулами и положил на стул около кровати.

Доктор Буги трясущимися руками кое-как извлек из коробки ампулу, но затем его движения стали точными. Он аккуратно отломал кончик ампулы, осторожно наполнил шприц, не забыл из него выдавить воздух и, сев на кровати, всадил иглу себе в бедро. Обе его ноги, от коленей и выше, были покрыты кровоподтеками, и на правой багровела язва величиной с пятак.

Опасаясь, что его стошнит, адвокат поспешно отвернулся. Он вставил одну из кассет в свой магнитофон и включил его. Послышалось шипение, тихая музыка и затем — голос доктора Буги, голос здорового человека, спокойный и ленивый:

— Двадцать второе августа. — И после невнятных шумов: — Клюквин Игорь Борисович, сорок восьмого года. — Короткая пауза, и за ней, раздельно и четко: — Тринадцать Волга впадает ноль пять в Каспийское море.

Дальше следовали щелчки и шум, соответствующие включению и выключению записи, и далее:

— Кандыба Степан Степанович, тридцать девятого года… тринадцать к чему стадам двадцать два дары свободы.

— Литератор, — проворчал Александр Петрович, ему вдруг совершенно неожиданно захотелось выругаться матом.

К этому времени доктор уже покончил с инъекцией и опять улегся.

Адвокату случалось иметь дело с наркоманами, и он знал: через минуту доктор Буги будет чувствовать себя превосходно, а еще через короткое время впадет в состояние идиотической эйфории. Но в течение нескольких минут он будет нормальным человеком, и этим кратким периодом следовало воспользоваться.

— Что означают цифры в коде? — резко спросил адвокат, сочтя, что подходящий момент уже наступил.

— Время, — попался на удочку доктор и сразу же спохватился: — А почему это я должен тебе отвечать?

— Потому что я намерен вас спасти. Видеозапись ваших сеансов вырвалась на свободу и начала убивать. Она прикончила уже пятерых. Если я вас нашел, найдут и другие. Что они с вами сделают, знаете сами.

— Все ты врешь. Зачем тебе меня спасать?

— Я спасаю себя, а приходится заодно и вас. Здесь все, кого вы кодировали? — Адвокат показал доктору кассету.

— Все, все, не волнуйся, — наркотик уже действовал, по лицу доктора разливалось блаженство, — а я вот возьму да и отберу их у тебя обратно. — Он, радуясь вновь обретенной способности двигаться, вскочил с кровати и потянулся к кассете.

— Вы еще слишком слабы. — Адвокат толкнул его в плечо, и доктор со счастливым смехом плюхнулся на кровать.

— Ну и бери, черт с тобой! Не жалко! Я ведь добрый! Я знаешь какой добрый?

— Догадываюсь, — сухо сказал Александр Петрович. — Скажите, почему на ваших сеансах все бегут, все в панике? Чего они боятся?

— Для них воздух превращается в жидкий огонь, — сказал доктор страшным голосом, — и спасение только одно, — он прыснул смехом, — выполнить все по программе!

— А зачем они после ложатся на пол?

— Ну что ты заладил, зачем да зачем! Ложатся, потому что в кайфе. Выполнил здание — ловишь кайф! Ну, что тебе еще надо? Спрашивай, пока я добрый!

— Кто сейчас владеет всеми этими кодами?

— Ты! — Показывая пальцем на собеседника, доктор залился хохотом.

Оценив его находчивость, адвокат слегка улыбнулся:

— А кроме меня?

— Не тот, кто вначале.

— Как его зовут? Кто он такой?

— А вот этого не надо, — доктор Буги кокетливо погрозил пальцем, — за это мне сегодня же все отрежут. — Он показал ребром ладони, что именно отрежут, и продолжал веселиться. — Ну а все-таки, ты сам кто такой? Ты не мент, я вижу. Ты симпатичный мужик, иди сюда, — он похлопал по одеялу рядом с собой, — слушай, давай вместе писать сценарий! У меня материал — улетный! Бабок заработаем кучу, как по говну ходить будем. А?

Осознав бесперспективность дальнейшего общения, адвокат удалился. На улице, несмотря на осеннюю морось, он испытал от свежего воздуха удовольствие не меньшее, чем доктор Буги от своего морфия.

Домой Александр Петрович вернулся победителем. Его ждал стол, сервированный к ленчу, и ему польстило, что Карина начала не с прослушивания кассет, а потребовала сначала подробного рассказа о набеге на резиденцию доктора Буги.

— Жестковато ты с ним поступил, — констатировала она, — впрочем, он это заработал. С нами, при случае, тоже шутить не будут… Ладно, давай-ка посмотрим наше любимое кино в звуковом варианте.

Она вставила в магнитофон кассету, датированную двадцать четвертым августа, адвокат же включил видеоплейер. Сначала им не удавалось синхронизировать обе записи, потому что видеокамера работала непрерывно, а диктофон доктор Буги включал ненадолго, лишь для фиксации фамилии и кода очередного пациента. Но вскоре Карина приловчилась улавливать на экране момент, когда доктор опускал правую руку в карман халата, и нажимать пусковую клавишу одновременно с ним, добиваясь точного совпадения изображения со звуком.

Видеофильм для них ожил, действие стало реальным, и только сейчас они могли в полной мере осознать чудовищность того, что видели.

— Посмотри, как он бежит, — давал пояснения Александр Петрович, — лицо закрыто руками. Ему внушено, и он это ощущает, что весь воздух превратился в огонь и спасение лишь в том, чтобы выпрыгнуть из окна.

Человек на экране перелез через сиденья стульев, свалился на пол и остался преспокойно лежать.

— А теперь взгляни на его лицо, — адвокат остановил ленту на стоп-кадре, — какое оно счастливое. Он объяснил мне, в чем дело: они убеждены, что после выполнения программы немедленно испытают состояние безграничного блаженства. Наркоманского, понимаешь?

— Понимаю… дьявольская выдумка, только наркоман мог изобрести такое… гореть ему за это в аду.

— Его жизнь уже похожа на ад, — заметил он, пуская видеоплейер.

Ощущение дикости происходящего усиливалось нелепостью текстов кодирования. Каждый код представлял собой фразу из четырех-пяти слов, с добавлением двух чисел, означающих время начала сеанса. Абсурдное сочетание слов и цифр, вероятно, имело целью исключить возможность случайного совпадения. Тексты для кодов доктор Буги выбирал, мягко говоря, со странным юмором. Код Холщевникова звучал так: «Пятнадцать сон разума десять порождает чудовищ», а следующего за ним пациента — «Пятнадцать над всей Испанией двадцать три безоблачное небо». Для вживления в мозг человека его собственной смерти требовалось чуть меньше четверти часа.

Что касалось Холщевникова, то он, уже более месяца будучи покойником, тем не менее преподнес Карине и адвокату сюрприз. Перед его кодом было записано: «Павлов Егор Антонович, сорок пятого года».

— Здесь путаница, — Александр Петрович остановил плейер, — похоже, это не та пленка.

— Нет, — покачала головой Карина, — по-моему, с пленкой все в порядке. Смотри, время на экранных титрах то же самое, пятнадцать десять. Давай еще раз прокрутим, — она принялась манипулировать клавишами магнитофона и плейера одновременно, — гляди, вот доктор Буги произносит фамилию «Павлов», видишь, движение губ ложится на звукозапись. А Холщевников в это время ставит свой «дипломат» на пол, он тут же падает, и на фонограмме слышен хлопок. И второй эпизод: доктор Буги проговаривает его код, а он бежит, вон как тяжело, неуклюже, и здесь, — она увеличила громкость, — его топот. Движение совпадает со звуком.

— Да, — вынужден был согласиться адвокат, — это его фонограмма.

— Может быть, он менял фамилию? — предположила Карина.

— И имя и отчество тоже? — засмеялся он.

— Извини, я сказала глупость, — смутилась она, — да и год рождения тоже… Постой, неужели доктор Буги не видит, что этому человеку не сорок три года, а значительно больше?

— Следовательно, не хочет видеть.

— Значит, ты думаешь…

— Я думаю, что Егор Антонович Павлов даже среди прохвостов должен слыть ловкачом.

Вторая кассета ничего принципиально нового не содержала — такой же перечень фамилий и кодов.

— Не понимаю, — недоумевала Карина, — зачем он все это хранил? Неужели он собирался кого-то из них шантажировать?

— От него всего можно ждать. Думаю, он рассчитывал брать их на крючок по одному и снимать кодирование за приличный гонорар. Может, даже уже и попробовал… Только долго бы он не прожил, в основном они — люди крутые. Так что, считай, отобрав кассеты, мы его облагодетельствовали.

Опасность сильнее всего угнетает, когда она безлика. Приблизительно выяснив, с чем они столкнулись, адвокат и Карина почувствовали определенное психологическое облегчение, но одновременно их взорам открылись устрашающие размеры и свирепость рептилии, которую они столь неосторожно дернули за хвост.

Адвокат, вообще говоря, успел придумать способ заставить этого крокодила отгрызть самому себе лапы, но пока не посвящал Карину в свой план, опасаясь, что она отвергнет его как недопустимо жестокий по отношению к животному. Он решил отложить разговор до вечера, чтобы она успела проникнуться ощущением беспощадности сложившейся ситуации.

Александр Петрович поехал к умельцу, который уже, несомненно, выполнил заказ, а Карина вызвалась сделать тем временем распечатку диктофонных кассет, благо в композиторском доме имелась пишущая машинка.

Она справилась со своей работой довольно скоро — весь список этих сорока шести камикадзе, вместе с их кодами, уложился в четыре страницы. Но, вынув из машинки последний лист, она не испытала удовольствия оттого, что быстро и хорошо сделала уроки, и взялась за приготовление ужина с тревогой и тяжестью на душе.

Адвокат, возвращаясь домой, прикидывал, как и когда лучше всего затеять столь важный для дальнейшего разговор, но он начался сам собой, едва Александр Петрович переступил порог.

— Ого! — изумилась Карина при виде возникшего около плейера внушительного штабеля видеокассет. Она знала, что Фавиловичу заказаны дополнительные копии фильма, но не ожидала такого тиража. — Я вижу, у тебя уже готов план сражения?

— Это, собственно, не мой план, я просто развил твою мысль. Помнишь, еще в Крыму, ты сказала: появятся люди, которые тоже захотят иметь это кино. И тогда я подумал…

— И молчал столько времени?!

— Идея тогда была слишком смутной… Я подумал, что кино не алмаз и поддается копированию. Если выпустить фильм в прокат, кому будет интересно гоняться за нами?

— Звучит разумно… а конкретно? — Она покосилась в сторону видеокассет.

— Мы выставим их на комиссию в нескольких коммерческих магазинах как учебный фильм по гипнозу… или лечебный, неважно… И в газетах дадим объявление, где-нибудь между рекламой девушек и щенков, адреса магазинов, с основательным намеком на содержание фильма.

— Неплохо придумано… а как быть с текстовым материалом, с кодами?

— Приложим их к видеокассетам.

— Но ведь у нас сорок шесть фамилий, а в фильме персонажей — двенадцать.

— Все время об этом думаю. Во-первых, все равно приложим к кассетам полный список, пусть покупают комплектом. Во-вторых, разошлем список в газеты типа «Скандалы», часть из них успеет напечатать, прежде чем до них доберутся. В любом случае списки начнут расползаться, и брать за горло именно нас с тобой уже не будет смысла.

— Постой, — возмутилась она, — ты хочешь попросту выпустить джинна из бутылки, и притом в людном месте! Кому-то эти коды достанутся с опозданием, а кому-то и совсем не достанутся. Значит, мы вложим в руки всем желающим оружие для безнаказанного убийства!

Ну вот, началось, подумал он с грустью.

— Ты сильно преувеличиваешь, дорогая. Прошло уже несколько лет, и вряд ли все коды до сих пор работают. Вся уголовщина вокруг этой истории в основном связана с ее одиозностью, с тем, что люди, часть из которых занимает наверняка высокое положение, замешаны в большом скандале. Уж не думаешь ли ты, что все они немедленно начнут играть в этакую партийную русскую рулетку, звонить друг другу и смотреть, кто раньше выпрыгнет из окна?

— В общем, вываливающиеся старухи, — Карина не смогла удержаться от смеха, — ты просто отвлекаешь меня, это нечестно.

— Да у них, у большинства, теперь квартиры с кондиционерами, где и окна-то не открываются, и пистолеты не у всех есть, — продолжал атаку Александр Петрович, — а кого понадобится убрать, все равно уберут. Ты же знаешь их привычки: когда научный метод отказывает, они устраивают самоубийство вручную. И многих из них, я уверен, уже нет в живых.

— Все, что ты говоришь, логично, и мне трудно тебе возражать. Я понимаю, что в результате такой публикации может покончить с собой пара человек, да и то, как ты выразился, вручную. Но с нашей стороны в любом случае это будет гадкий поступок, а гадкий поступок остается таковым независимо от мотивов и результатов. Мы покроем свои имена позором.

Последняя фраза, несмотря на очевидную театральность, задела адвоката, в ней заключалась немалая доля истины. О юридической ответственности в данном случае не могло быть и речи, но он знал: многие так называемые добропорядочные люди, мнение которых, увы, Александр Петрович ценил, подвергнут его моральному осуждению.

Он опустился в кресло и тихо сказал:

— Ты, конечно, права. Так поступать нельзя. Но я не мог придумать ничего другого.

Его речь вдруг потеряла упругость, скрытую энергию сжатой пружины, которая в залах заседаний часто завораживала не только публику, но и судей. Карине стало совестно: она даже не подумала о том, как нелегко ему дались последние несколько дней, а он еще ухитряется отпускать веселые шутки. Она привыкла к его неуязвимости, ей и в голову не приходило, что у него тоже бывают полосы нервной усталости и он, как все люди, нуждается иногда в поддержке.

— Я, наверное, зря хорохорюсь, я ведь вообще ничего не придумала, — мягко заговорила она, — давай поразмыслим до завтра, сегодня уже все равно не успеем ничего предпринять.

Он тем временем успел оправиться от своей минутной слабости:

— В наши руки попала дьявольская информация. Она уже начала убивать и будет продолжать убивать, как бы мы ни поступили. Вопрос только в том, сколько и каких людей она уничтожит.

— Я это понимаю и, если не будет другого выхода, мы имеем моральное право защищаться всеми доступными средствами. Но мы должны быть уверены, что сделали все возможное… Послушай, если бы узнать адреса этих людей, мы могли бы предупредить их по почте, послать им их коды.

— Такая мысль у меня была. Опасаюсь, улов здесь будет невелик.

— Даже если найдем всего нескольких людей, нам потом будет легче жить.

— В обычном адресном столе их искать бесполезно, почти все они — бывшая номенклатура. Существует специальный банк данных, и в обычных условиях доступ к нему не проблема. Но сейчас это то же самое, что совать голову в пасть аллигатора… Я думаю, ты права, дождемся завтрашнего дня.

К сожалению, по утрам озарения приходят нечасто и волей-неволей приходится выбирать из того, что придумано вечером.

Александр Петрович решился все-таки попробовать раздобыть адреса потенциальных жертв гипноза, а в качестве плацдарма операции избрал транспортную прокуратуру, где бывал крайне редко и в лицо его знали немногие. Он явился туда с коробкой шоколадных конфет и нашел знакомую девицу, секретаря, которая по случаю убытия своего шефа на выездную сессию, сидя в приемной, читала пухлый роман. Адвокат без долгих церемоний выложил перед ней коробку с конфетами и список пациентов доктора Буги:

— Лизанька, вы не добудете мне адреса по этому списочку?

Помня, что Самойлов не скупится при оплате мелких услуг подобного рода, она охотно согласилась. Договорились на конец рабочего дня.

Теперь на очереди были магазины. Карина и адвокат рассудили, что кассеты сдать на комиссию лучше в натуральном, немом виде, без приложения текстов, благодаря чему они будут лежать на прилавке спокойно, пока объявление в газетах не послужит для них детонатором.

В Первом по счету магазине кассеты сильно озадачили товароведа, и, помаявшись собственной нерешительностью, он призвал на помощь директора. Тот оказался тертым калачом и, ознакомившись с визитной карточкой адвоката и ценой товара — тысяча долларов США за штуку, — коротко бросил: «Бери».

Александр Петрович заломил такую цену не столько из корысти, сколько для защиты товара от тотальной скупки противником «на всякий случай».

В остальных случаях дело обошлось без заминок, и в результате пятнадцать кассет были размещены в пяти пунктах.

Словно предчувствуя беду, адвокат в этот день особенно изводил Карину техникой безопасности. Он разрешил ей сопровождать себя в прогулках по городу, но не рядом с ним, а позади, на дистанции. Следуя за ним в двадцати шагах и стараясь в людных местах не потерять из виду его спину, Карина утешалась мыслью, что она, видимо, все-таки хорошая жена, если соглашается на такое.

Все произошло, когда они были близки к цели, около прокуратуры. Адвокат направился ко входу, а Карина, чтобы, подобно неопытному топтуну, не слоняться взад-вперед, задержалась у газетного киоска. Она видела, как навстречу Александру Петровичу лениво брели два милиционера, и обратила внимание, что форма сидела на них неуклюже и более крупному, верзиле, были явно коротковаты брюки. Внезапно один из них остановился, разглядывая небо, а второй продолжал двигаться, так что адвокат оказался между ними. Его мгновенно зажали с двух сторон, и Карина толком не видела, что там происходит, но через секунду они, закрыв рот адвоката ладонью, уже запихивали его в припаркованную тут же машину, серую «Ниву», тотчас рванувшую с места. Карина едва успела запомнить номер.

Ее первым порывом было — бежать прямо в прокуратуру и поднять там всех на ноги. Но она сообразила, что это шоковая реакция, которая обернулась бы потерей времени, а ее саму скорее всего у выхода встретила бы точно такая же парочка громил. Она пошла в противоположную сторону, еле удерживаясь от того, чтобы не пуститься бегом.

Она понимала: сейчас самое главное — преодолеть ужас и отчаяние, усугублявшиеся сознанием собственной вины. Ей нужно действовать быстро и без ошибок.

Ловить машину рядом с прокуратурой она не стала, а сначала отошла на пару кварталов, отказалась от услуг частника, который затормозил около нее с подозрительной предупредительностью, и остановила свободное такси.

К дому она подъехала уже собранной, злой, точно знающей, что и как делать.

Прежде всего она стала искать записную книжку адвоката, надеясь, что осторожность не позволила ему взять ее с собой. Довольно долго ее старания оставались безрезультатными, но в конце концов записная книжка, вместе с паспортом, нашлась в кармане композиторского плаща на вешалке в шкафу.

«Техника безопасности», — произнесла она мысленно почти с нежностью.

Она решила сообщить о похищении адвоката Шошину, следователю, которому адвокат доверял больше, чем другим. Карина рассудила, что если он связан с мафией, то посоветует ей ни в коем случае никому больше ничего не говорить и попытается назначить ей свидание или узнать, где она находится, — в этом случае она просто повесит трубку. Памятуя о технике безопасности, она позвонила с улицы.

К ее радости, Шошин не выразил большого энтузиазма по поводу, что она обратилась именно к нему, но и не отказался лично заняться поисками ее мужа.

— В милицию звонили? — поинтересовался он флегматично.

— Нет, без вашего совета не рискнула.

— Сообщите по ноль-два, хуже не будет.

Последняя реплика окончательно убедила Карину, что следователю можно доверять, и она немедленно выполнила его рекомендацию.

Теперь ее ничто не отвлекало от выполнения главной акции — немедленного предания гласности всех имеющихся в ее распоряжении материалов. Она работала быстро и аккуратно, отбирая документы для публикации. Сначала в ее сумку легли наиболее эффектные фотоснимки сеансов гипноза, портрет доктора Буги и паспорт адвоката, за неимением других его фотографий. Затем последовала стопка машинописи с изложением истории всего происшедшего, начиная со смерти Холщевникова. Это повествование она наспех дополнила описанием сцены похищения адвоката и, уже вынув лист из машинки, приписала внизу от руки: «Мы в отчаянном положении. Дайте, пожалуйста, краткую информацию на радио».

Не забыла она и о видеокассетах, дав сведения о том, где их можно купить.

Далее настала очередь списка пациентов доктора Буги и их кодов. Сейчас ее уже не беспокоило, как отзовется публикация списка на судьбах этих людей. Она приготовилась открыть ящик Пандоры, чтобы сокрушить врагов, и ее не занимал вопрос, что еще разнесут выпущенные на волю тайфуны.

С безжалостной педантичностью она впечатала сноску о том, что вместо Павлова Егора Антоновича процедуре кодирования подвергся Холщевников, совершивший самоубийство в соответствии с заложенной в его мозг программой.

Она уже хотела присоединить список к остальным документам, когда ей в голову пришла неожиданная мысль, как опубликовать имена и коды всех этих людей, не ставя их под удар. Мысль была поразительно простая, и Карине стало смешно и одновременно горько, что она не додумалась до этого вчера: ведь несчастье бы тогда не случилось.

Она глянула на часы — в запасе оставался еще час свободного времени — и снова взялась за машинку. Фамилии людей она напечатала отдельно, в алфавитном порядке, а коды — отдельно, по номерам. Никто не будет знать, где чей код, но любой человек, обнаружив себя в списке смертников, естественно, начнет внимательно изучать коды, гадая, в каком из них спрятана его личная смерть, и застать его врасплох после этого уже никому не удастся.

Теперь все было готово, и настало время решительных действий. Карина понимала, что ее постоянное место работы, художественная галерея, скорее всего взято под контроль теми, кто охотился за адвокатом и ею, но у нее выбора не было, ибо больше нигде она не имела свободного доступа к телефаксу. Она делала ставку на внезапность своих действий и, чтобы свести риск к минимуму, решила провести операцию вечером. Свое снаряжение она пополнила извлеченным из дорожного чемодана пистолетом.

Добравшись до цели, Карина сначала прошлась вдоль освещенных окон и убедилась, что там, внутри, кроме ночного охранника, никого нет. В охране у них работали ребята из числа мастеров рукопашных художеств, все, как на подбор, непьющие и некурящие, но зато непрерывно жующие резинку. Карине повезло: сегодня дежурил молодой человек, который ей симпатизировал и на которого, как ей казалось, можно было положиться.

Ее появление не удивило его — Карина и раньше иногда пользовалась телефаксом по вечерам.

Выслушав его приветствия по случаю возвращения из отпуска, она сказала, что должна поработать на факсе и хотела бы, чтобы никакие люди не смогли ей помешать. Молодой человек бросил на нее короткий любопытный взгляд, не спеша подошел ко входной двери и запер ее на засов.

Сейчас Карине никакие предосторожности не казались лишними. Перед тем как разместиться у факса, она заперла дверь комнаты на ключ и выложила на стол пистолет. Сам факт его присутствия поддерживал ее уверенность в себе, и темноватый блеск ствола действовал успокаивающе.

Она начала с городов, до которых отсюда дотянуться нелегко, и с газет, регулярно печатавших ее заметки о современном искусстве, ибо в сложных ситуациях лучше обращаться туда, где тебя хоть немного знают. Рига, Вильнюс, Ереван, Киев — по мере того как список городов расширялся и на столе росла стопка квитанций-подтверждений о приеме, Карина все сильнее входила в азарт, по всему ее телу, от кончиков пальцев до затылка, разливалось чувственное упоение игрока, срывающего банк раз за разом. Теперь на эту информацию уже никто не сможет наложить лапу, какими бы силами он ни обладал.

Но Карина считала, что останавливаться рано. Почтив вниманием московские газеты, она наконец добралась до Петербурга, и, лишь когда число квитанций достигло двенадцати, она выключила факс.

Ее возбуждение не спадало, и, чтобы немного остыть, она решила пойти домой пешком. Охранник пытался отговорить ее от этой затеи, на дворе уже, как-никак, ночь, но Карина в ответ беззаботно рассмеялась и произнесла загадочную для него фразу:

— Сегодня меня обидеть очень непросто.

Все еще в состоянии эйфории, она не торопясь шагала по пустынному городу и с удовольствием вдыхала влажный осенний воздух, приглушавший стук ее каблуков. Ей казалось странным, что в городе с виду ничего не изменилось и все люди спокойно спят — ведь она выпустила на волю демонов Большого скандала. Только что они стайкой электронных сигналов разбежались по дальним краям, но с утра они начнут путь назад, на ходу напитываясь энергией, и вернутся сюда смерчами огромной разрушительной силы. Они раздавят шайку этих паршивых гангстеров, какие бы посты в государстве они ни занимали, и вернут ей мужа. Ящик Пандоры открыт.

Она чувствовала себя победительницей, настолько неуязвимой, что ничуть не обеспокоилась, когда около нее притормозила машина незнакомой ей иномарки. Внутри сидели двое парней, и тот, что был справа, сально улыбаясь, приоткрыл дверцу:

— Нельзя так поздно гулять одной. Садись, подвезем.

— Опоздали, ребята, — засмеялась Карина, — все кончено. Можете отдыхать.

— Ты что, обдолбанная? — удивился он. — Ничего, больше кайфа будет. Ништяк. Садись, говорю!

— Убирайтесь прочь, — беззлобно сказала она, — лучше начинайте собирать чемоданы.

— Точняк, обдолбанная! Кончай гнать волну, иди сюда.

Карина, не обращая более на них внимания, продолжала свой путь, но парни не хотели оставить ее в покое и тащились за ней на малой скорости, иногда пытаясь вступить в общение.

В ней постепенно поднималось нешуточное раздражение.

— Смотрите доиграетесь, — проворчала она сквозь зубы.

Сохраняя общее направление движения к набережной Фонтанки, к дому, она стала уводить их с хорошо освещенных улиц в глухие переулки в окрестностях Сенной площади, где успела когда-то пожить и знала лабиринты дворов не хуже, чем залы своей галереи. Полное безлюдье и скверное освещение склонили преследователей к более активным действиям. Немного обогнав ее, они остановились, и Карина оказалась лицом к лицу с вышедшим из машины парнем.

— Ну хватит, — сказала она, незаметно расстегивая сумку и опуская в нее руку.

— Вот и я говорю, хватит. — Парень сделал шаг вперед, обдав Карину запахом спиртного.

И тут ее осенило: эти люди не выполняли никакого задания, они были просто подвыпившими хамами и хотели раздобыть себе на ночь женщину. Она вдруг почувствовала себя дурой, отчего разозлилась еще больше.

Парень же вдохновился мелькнувшей на ее лице растерянностью: с неожиданной для пьяного резкостью он прыгнул и, плотно обхватив ее поперек туловища, приподнял над землей и понес к машине, задняя дверца которой была уже предупредительно открыта его напарником.

Карина успела снять пистолет с предохранителя, но не вытащить его из сумки, а теперь ее руки оказались прижатыми к корпусу его удушающей потной хваткой. К счастью, ее указательный палец остался на спуске, и она в каком-то смысле чувствовала себя хозяйкой положения, поскольку в читанных ею романах стрельба прямо из дамской сумочки была делом обычным. Она уже готовилась спустить курок, но тут у нее возникла серьезная проблема. Вся беда заключалась в том, что ствол пистолета упирался в его живот.

Эта проблема занимала ее давно. И в кино, и в романах постоянно повторялось одно и то же: полицейский стреляет в бегущего человека и убивает его наповал, или персонаж, которого грабят, стреляет почти наобум в грабителя и тоже приканчивает его. Карина всегда пыталась понять, что это — традиция жанра или закон жизни, в силу которого взятое в руки оружие стремится не пугать или ранить, а именно убивать? И вот теперь, в ближайшие две секунды, она должна была самостоятельно решить этот вопрос.

Она пыталась лягаться и извиваться, стремясь хоть немного изменить ситуацию, но парень оказался силен, как горилла, и еще сильнее душил ее в своих мерзких объятиях, так что ей стало казаться сейчас он сломает ей ребра.

— Ну что ты ерзаешь, сучка… куда ты денешься, — ворчал он раздраженно, пристраиваясь поудобнее, чтобы запихнуть ее в салон автомобиля. Этот ублюдок не понимал, что она отчаянно борется за его жизнь.

Карине наконец удалось повернуть пистолет стволом вниз.

Грохнул выстрел, и грубая хватка сразу ослабела. Карине удалось нащупать ногами землю и устоять, парень же упал, немедленно начав истошно вопить.

Мысленно отметив, что мертвые так не орут и, следственно, ответ на волновавший ее вопрос в какой-то мере получен, она с удивлением увидела, как машина резко рванулась вперед.

— Мерзавец, — ахнула Карина и, не успев ни о чем и подумать, выстрелила вслед, норовя попасть в колесо.

Мощный голос «питона» калибра шестнадцать-тридцать две, на этот раз не приглушенный сумкой, разнесся над спящим городом подобно артиллерийскому залпу. Машина остановилась и, поскольку Карина продолжала стоять с поднятым оружием, вернулась задним ходом в точку отправления.

Карина подошла к окошку водителя.

— Ты что же, падла, хотел его бросить? — укоризненно спросила она, поигрывая пистолетом. — Грузи.

Убедившись, что водитель беспрекословно выполняет приказание, она юркнула в темноту подворотни. Через пять минут она была уже далеко от места происшествия, на канале, и еще через четверть часа — дома.

Она не хотела ни есть ни пить и сил хватило лишь чтобы отмыться под душем от объятий этого скота и рухнуть в постель.

Она спала долго и крепко и, проснувшись, не могла вспомнить, снилось ли ей что-нибудь. Было два часа дня. Карина позвонила Шошину спросить, не напал ли он на след ее мужа, но его не оказалось на месте. Тогда она включила радиоприемник и стала прослушивать по очереди все станции в коротковолновом диапазоне.

Большой скандал начался, но пока протекал довольно вяло, не набрав еще той разрушительной силы, которой от него ожидала Карина. Судя по обзорам печати, полную публикацию всего материала дневные газеты дали только в Прибалтике, остальные ограничились короткими заметками. Но, по сообщениям радиостанций, чувствовался нарастающий интерес репортеров к этой истории. В дневном выпуске телевизионных новостей Би-би-си показывали портреты адвоката Самойлова и доктора Буги, но пока все обозреватели обходили главное — список пациентов доктора, о нем или говорили вскользь, или вовсе не упоминали, видимо считая эту часть материала опасной и щекотливой.

Лавинный поток информации хлынул вечером, после полуночи, начавшись с подробных передач радиостанций «Свобода» и «Немецкая волна». — Репортеры наконец убедились в подлинности списка пациентов и успели собрать о них кое-какие сведения. Результат получился впечатляющий. Из сорока шести человек, подвергшихся процедуре кодирования всего несколько лет назад, восемнадцать уже были мертвы. Все они являлись учредителями или соучредителями крупных фирм, бирж или совместных предприятий, причем, как водится, никто ничего не знал о происхождении капитала. Почти все они покончили с собой, и многие при загадочных обстоятельствах, в связи с чем у журналистов вошло в обиход взятое из статьи Карины словосочетание «самоубийство вручную».

В числе оставшихся двадцати восьми, пока живых, имелись два депутата парламента, один заместитель министра, высокопоставленные чиновники, главы финансовых, промышленных и торговых корпораций. Особый интерес вызывал пребывающий ныне в звании генерал-майора службы безопасности Павлов, который в свое время подсунул для кодирования вместо себя Холщевникова.

На следующее утро не было ни одной значительной газеты, в которой не красовались бы фотографии Самойлова, Буги и сцены сеансов гипноза.

Обо всех этих событиях Александр Петрович Самойлов ничего не знал, ибо находился в полной изоляции от окружающего мира, в иных измерениях пространства и времени. Пространство его ограничивалось бетонным казематом длиною в три и шириной в два метра, а время обозначалось исключительно ударами собственного пульса; поскольку камера находилась в подвале, естественного освещения не было, и часы у него зачем-то отобрали.

Место его заточения находилось на территории промышленной стройки в Невском районе. Во время поездки провожатые не мешали ему следить за маршрутом, и он это воспринял как дурной знак.

Как только адвоката привезли сюда, один из громил двинул его пару раз в солнечное сплетение, второй же придерживал за плечи, а затем, когда ему предоставили возможность сползти на пол и корчиться там от боли и удушья, он издалека, словно через стенку, услышал равнодушный голос:

— Ладно, пока хватит.

Его сознание безэмоционально зарегистрировало это «пока» как дополнительный сигнал опасности.

Отлежавшись и обретя способность двигаться, он приступил к обследованию своей камеры. Из мебели имелась железная койка с грязным матрасом, умывальник отсутствовал, а клозет имитировала дырка в бетонном полу.

Александр Петрович пришел к очевидному и малоутешительному выводу, что находится отнюдь не в государственной тюрьме, а попал в частный, коммерческий сектор тюремного бизнеса. Здесь, по-видимому, держали людей, у которых вымогали деньги или информацию.

Часа через два один из его похитителей принес еду, достаточно скверную, но адвокат заставил себя поесть. Кормежка означала, что, по крайней мере, завтра он им нужен еще живым и, кем бы ни были эти ребята, сегодня рабочий день у них кончился. Он на пробу спросил, который час, но в ответ услышал односложное ругательство. Его тюремщик на профессионального вертухая был похож так же мало, как и на милиционера. Александр Петрович решил, что он из числа «мертвяков», то есть людей, которые по всем документам значатся покойниками, — как бы выходцев с того света, обреченных по одному слову своего шефа вернуться в небытие, уже навсегда, и потому готовых выполнить любые, даже самые дикие, приказы.

Остановив эти не имеющие прямого отношения к его судьбе мысли, адвокат занялся анализом своего положения. Он без труда просчитал дальнейшие действия Карины и их вероятный результат. По его прикидкам выходило, что критическим будет следующий день, и если ему удастся выжить в ближайшие сутки, то потом убивать его будет уже бессмысленно, разве только по недоразумению.

Отсюда вытекала стратегия поведения: на первом же допросе — а он не сомневался, что таковой последует — нужно вылепить нечто такое, на что они не могли бы не клюнуть и на проверку чего требуется не менее одного дня. Продумав парочку вариантов подобной наживки, он счел наиболее целесообразным попытаться поспать.

Но, увы, уснуть оказалось не просто. В голову лезли разнообразные и по большей части совершенно бесполезные мысли. В частности, он недоумевал, почему в данной, очевидно угрожающей, ситуации его позвоночник не подает предупреждающих сигналов. Не веря в возможность утери столь важной функции организма, он подумал, что его биологический индикатор опасности — слишком тонкий прибор для таких грубых условий и он, как говорят техники, «зашкалил». Под эти странные мысли ему удалось наконец уснуть.

Разбудили его хамским способом, схватив за шиворот и скинув с койки на пол. В камере находились оба вчерашних бандита, теперь наряженные в рабочие робы, и человек в сером пиджачном костюме, но с военной выправкой.

Не выше подполковника, мысленно оценил его звание адвокат.

Усевшись на принесенный его подручными стул, человек в сером вынул из кармана блокнот.

— Фамилия? — задал он первый вопрос с сонными интонациями в голосе. — Можете сесть.

«Профессионал», — умилился про себя адвокат.

Он пошел по пути так называемых чистосердечных признаний, рассказав все как было о видеокассете и о содержании фильма. Затем он без всяких угрызений совести сдал доктора Буги, но решил пощадить Фавиловича, на случай если самому удастся остаться в живых, — второго такого умельца найти будет трудно. Поэтому на вопрос, какой он использовал плейер, адвокат небрежно назвал систему записи, указанную ему в свое время Фавиловичем.

— Откуда у вас такой редкий плейер?

— Я же коллекционер, — любезно улыбнулся Александр Петрович, — у меня много редких экспонатов.

Допрашивающий непроизвольно слегка кивнул головой и усмехнулся. Адвокат кивок отметил с удовлетворением, а усмешку счел зловещим признаком.

— Где ваша жена?

— В Ереване у родственников.

— Адрес?

Адвокат сочинил правдоподобный армянский адрес.

— Где кассеты?

— У нее.

Человек в сером удивленно поднял брови, и адвокат получил сильный удар кулаком по лицу, опрокинувший его на спину. Во рту стало тепло и солоно, и с губ закапала кровь.

— Аккуратнее, — откуда-то издалека произнес строгий голос.

Адвоката подняли в вертикальное положение, и свинцовый кулак целиком погрузился в его тело в районе солнечного сплетения. Он ощутил невыносимую боль и тотчас перестал ее ощущать, равно как и собственный — вес, и почувствовал, что куда-то летит в темной пустоте.

Когда он очнулся, то не мог сообразить, сколько времени был в отключке. У самых глаз он увидел полу серого пиджака и услышал вопрос:

— Где?

Александр Петрович еле слышно шепелявил разбитыми губами. Человек в сером повторил негромко, с машинной интонацией:

— Где кассеты?

— В прокуратуре… в транспортной прокуратуре… в сейфе.

— Точнее.

— Кабинет прокурора Брюханова… комната тридцать два… ключ у секретарши… Лизой зовут.

— Ладно. Пока хватит. — Серый пиджак исчез из поля зрения, а голос звучал раздраженно, и это доставило удовольствие адвокату.

Он как следует все рассчитал. Сегодня суббота, прокуратура закрыта, и заветный кабинет опечатан. Это уже целая боевая операция — штурмовать здание, взламывать кабинет и возиться с сейфом, да еще неизвестно, чем кончится. В рабочий день все можно сделать куда проще. Значит, нужно ждать понедельника, а до него ты, дружок, не доживешь. Что это будет — самоубийство или несчастный случай, пока неизвестно, но похоронят тебя очень скромно, без речей и салютов. А вас, приятели, хоронить вообще не станут, вы и так покойники. Пристрелят и скинут в какой-нибудь люк.

Адвокат, изображая крайнюю слабость, опустил веки — не дай Бог, уловят торжество в его глазах.

Проскрипела дверь, лязгнул замок.

Александр Петрович забылся в полусне, полуобмороке. Он заработал право как следует поспать.

Проснувшись, он обнаружил на стуле кусок фанеры, изображающий поднос, и на нем — чайник с остывшим кипятком и скудную пищу. Поглощая ее разбитым ртом и морщась от боли, он с удовлетворением подумал, что никого из этих людей больше никогда не увидит.

Время тянулось невыносимо медленно, и он не мог придумать никакого способа его измерения. Он попытался использовать для этой цели чувство жажды: пил понемногу и лишь когда очень хотелось. Ему казалось, цикл возникновения и утоления жажды длится примерно два часа, и он отсчитывал циклы, выдергивая нитки из носового платка. Вскоре он осознал, увы, бессмысленность своего занятия, ибо во время сна возникали невосполнимые провалы в и без того, мягко выражаясь, неточной системе, но продолжал выдергивать нитки, создавая себе иллюзию деятельности.

Когда ниток накопилось двадцать пять, а вода в чайнике кончилась, он начал стучать стулом в дверь. Не зная времени суток, он устраивал сеансы стука, — как ему казалось, каждые час-полтора. Во время второго сеанса стул развалился, после шестого крупных обломков не оставалось, с восьмого сеанса он начал использовать собственные кулаки. С какого-то момента он перестал соблюдать интервалы и бессистемно молотил в дверь окровавленными кулаками, уже не надеясь на успех и не отдавая себе отчета, зачем это делает.

И в конце концов чудо свершилось. Снаружи послышался оглушительный удар металла по металлу. Он попробовал позвать на помощь, но удары участились, и его вряд ли слышали. Судя по звуку, там сбивали замок, камеру наполнял жуткий грохот, но ему он казался музыкой.

Дверь открылась, и в полутемном подвале он увидел человека, опирающегося на лом, обыкновенного работягу, пьяноватого и небритого, недоуменно почесывающего бок.

— Ну, мужик, тебе повезло… Я ведь в этот подвал с бодуна полез, сам не знаю, чего полез… С тебя, однако, приходится.

— Слушай, — сказал Александр Петрович, впервые в жизни обращаясь к незнакомому человеку на «ты», — где здесь можно попить воды и умыться?

Очутившись на улице, он себя чувствовал, словно Рип-ван-Винкль, проспавшим сотню лет.

Телефон композиторской квартиры не отвечал, зато, позвонив в квартиру Карины, он наконец услышал ее голос.

В вагоне метро он с удивлением разглядел в газете, читаемой соседом, свой собственный портрет, весьма невысокого качества, рядом с физиономией доктора Буги. Далее следовала статья Карины под названием «Сон разума порождает чудовищ», занимающая две газетные страницы. Из обмена репликами соседа с приятелем он понял, что они принимают статью за обычный детективный рассказ.

Дома он первым делом, до того даже, как отправиться отмокать в ванне, спросил:

— Никак не пойму, когда ты успела написать такую большую статью?

— Помнишь, я говорила, что собираюсь стать твоим доктором Ватсоном? — засмеялась она. — Я ее давно начала, еще до отъезда в Крым.

Пока он, лежа в ванне, просматривал ворох газет, позвонил Шошин, который добрался все-таки до того самого подвала, но обнаружил, по его выражению, «гнездышко пустым». Он заявил, что приедет кое о чем спросить.

Явившись, он сухо поздравил адвоката с благополучным освобождением и принялся ворчать, что тому не следовало водить его, Шошина, за нос. Только сытный обед заставил его сменить гнев на милость, после чего произошел обмен новостями.

— Вчера генерал-майор Павлов, из безопасности, покончил с собой, — сообщил Шошин, запихивая в рот здоровенный кусок мяса, — не знали такого?

— Нет, — покачал головой адвокат, — знаю только, ловкий был человек.

— Вот уж точно ловкий, ловчее некуда, — Шошин сделал паузу, чтобы осушить рюмку водки, — представьте, выстрелил себе прямо в сердце, потом в затылок и еще успел положить пистолет на стол.

Он помолчал, решив основательно закусить эту занимательную историю.

— А его порученец, майор Тихвинский, тот под поезд бросился… как эта… как ее… Анна Каренина.

— У вас нет его фотографии? — заинтересовался адвокат.

— Почему же нет, специально для вас взял, вот он, голубчик, любуйтесь на здоровье. Это он занимался вами?

— Он, — подтвердил Александр Петрович, разглядывая на снимке серый пиджак и пустые глаза.

— А что с доктором Буги… то есть Бугрихиным, гипнотизером? — спросила Карина.

— Сегодня скончался.

— Тоже самоубийство? — удивился адвокат.

— Нет… хотя по смыслу да… то есть нет, не то, что вы думаете… вконец вы меня запутали, — он даже покраснел от натуги, — гангренозное воспаление вен: чем попало кололся. Когда вы с ним разговаривали, он был уже полутрупом.

— Боже мой, какой ужас, — побледнел Александр Петрович, ощутив поднимающийся от поясницы к лопаткам озноб.

Когда следователь, съев на десерт половину килограммового торта, откланялся, Карина заметила не очень жизнерадостно:

— Я боюсь, подобных людей еще много. Мы задели, наверное, только верхушку айсберга?

— Вероятней всего, это не айсберг, а гигантская подводная лодка.

— Похоже на правду, — задумалась она, — кстати, надо бы выправить лицензию на пистолет… А сейчас, по-моему, нам следует лечь отдохнуть.

После бури бывает затишье. После войны живут мирно. После пожара не разводят костров. Исходя из этих банальных истин, Александр Петрович Самойлов решил обустроить свою дальнейшую жизнь как можно спокойней и безопасней. Конкретно это значило — отказаться от ведения дел, требующих каких-либо расследований, и заняться обычной адвокатской практикой.

Его жене, Карине, такая жизненная программа пришлась по вкусу.

— Я, кажется, по горло сыта приключениями, — заявила она.

Особенность адвокатской карьеры Александра Петровича состояла в том, что он охотно брался за безнадежные дела, от которых другие адвокаты, как правило, открещивались. И напрасно: подобные казусы предоставляли защитнику полную творческую свободу, ибо он не был стеснен убогой практической целью: добиться отмены или смягчения наказания — о них все равно не могло быть и речи. Если же, вопреки логике, чего-нибудь удавалось достигнуть, то все воспринимали это как чудо, а адвокат, соответственно, приобретал репутацию чудотворца.

Сию доктрину Самойлов заимствовал у своего учителя, адвоката, некогда настолько известного, что приводить здесь его фамилию неуместно. Тот, будучи еще молодым юристом, сразу после Второй мировой войны взялся защищать людей, служивших во время оккупации в немецкой полиции, так называемых «полицаев». Ему удалось доказать, что лишь часть из них, в основном люмпенизированные элементы, шла в полицию добровольно и была замешана в преступлениях, остальные же поступали на службу к немцам по решению крестьянского схода или по прямым указаниям партизанских начальников. Многие с риском для жизни оказывали помощь как односельчанам, так и подпольщикам. Трагедия этих людей была обрисована столь ярко, что даже у видавших виды членов трибунала при оглашении приговора иногда дрожал голос. В результате «полицаев», всех до единого, повесили, а мэтр стал председателем коллегии адвокатов города Ленинграда.

И вот сейчас, когда Александру Петровичу предложили дело не то что безнадежное, но достаточно одиозное, притом не сулящее никаких выгод, он согласился его взять, сочтя случай подходящим, чтобы напомнить юридическому миру о себе как о блестящем адвокате.

Почти полвека назад, в сорок пятом году, демобилизованный артиллерист Шапкин из деревни Шапкино закатил в свой овин оставшуюся бесхозной сорокапятимиллиметровую противотанковую пушку. Пятьдесят лет без малого старый солдат ежедневно, как положено по уставу, производил осмотр, чистку и смазывание орудия, причем самое смешное, об этом знала вся деревня. А год назад сельский совет крепко обидел артиллериста при разделе колхозной земли, и тот, выведя пушку на позицию, дал предупредительный выстрел поверх сельсовета, выждал, пока оттуда все разбегутся, и принялся методично разносить в щепки здание, не жалея боезапаса.

Несмотря на смехотворность, эта история подпадала под крутые статьи уголовного кодекса, а если учесть, что старику было под восемьдесят и в позвоночнике у него застряли два осколка, любой, даже самый либеральный срок равнялся в данном случае пожизненному заключению, и потому, в каком-то смысле, дело могло считаться безнадежным.

Александр Петрович, подготовив эффектную и парадоксальную концепцию защиты, с нетерпением ожидал начала процесса, но увы, можно сказать, собственными руками, в соответствии с тривиальнейшей из поговорок «На всякого мудреца довольно простоты», загубил столь многообещающее дело.

Следственные процедуры, допросы и протоколы, подкосили старика, у него случился сердечный приступ, и он угодил в тюремную больницу. Его старуха, не сомневаясь в скорой кончине мужа, хотела во что бы то ни стало получить последнее благословение, и Александр Петрович выхлопотал для нее посещение лазарета. Она принесла с собой образок, по нынешним временам — вещь разрешенную, посидела дозволенное время около койки и удалилась, попрощавшись с супругом поясным поклоном. Однако позднее выяснилось, что помимо иконки она пронесла в палату в недрах своей многослойной крестьянской одежды еще и бутылку водки. Старый артиллерист выпил ее прямо из горлышка и заснул пьяным сном, чтобы уже никогда не проснуться и предстать перед тем трибуналом, где услуги адвоката Самойлова не требовались.

— Не унывай, — попыталась утешить его Карина, — преступность нынче такая, что за безнадежным клиентом дело не станет.

Но Александр Петрович, сочтя в данных обстоятельствах юмор неуместным, в ответ только обиженно покачал головой.

А через несколько дней у него появился вполне реальный повод обидеться на судьбу, вынуждавшую его, вместо адвокатской практики, снова заняться расследованием.

Все началось достаточно безобидно, с семейного звонка из Еревана — просили на несколько дней приютить дальнюю родственницу, итальянскую подданную, степень родства которой по отношению к Карине чисто условно, по-видимому, была обозначена как «троюродная кузина». Помимо жилья, кузина нуждалась в юридической помощи хорошего адвоката, примерно такого же знаменитого и влиятельного, как муж Карины.

— Ну что же, — с несколько преувеличенной бодростью объявила Карина, — похоже, ты приобретаешь международную известность.

Итальянская кузина оказалась существом весьма причудливым. Прежде всего поражала ее красота, экзотическая и, странным образом, неуловимая, ее никак не удавалось разглядеть, ибо гостья была подвижна, словно мотылек на оконном стекле, и ни секунды не оставалась в покое. Она была фотомоделью с редкой специализацией по рекламе драгоценных камней. Имея доходы примерно такие же, как и средний буржуа, она тем не менее ухитрялась культивировать пролетарское самосознание и ощущала себя объектом эксплуатации. Она состояла в социалистической партии и была активным функционером профсоюза фотомоделей. Унаследовав от своей армянской бабушки скромные познания в русском языке, она старательно их развивала, «чтобы читать Ленин», но теперь ей сказали, что «читать Ленин не надо», и это повергло ее в некоторую растерянность.

Клаудиа — так ее звали — с Кариной и адвокатом сразу взяла семейный, родственный тон, обращалась к обоим на «ты» и Александра Петровича называла «Сандро». Ее же следовало именовать, на русский манер, Клавой.

За обедом ей потребовался стакан воды, и, поскольку таковой в фирменной расфасовке в доме Самойловых не оказалось, она преспокойно набрала ее прямо из крана и, невзирая на предостережения хозяев, выпила. Зато позднее, когда дело дошло до вечерней ванны, — а Клава принимала ванны трижды в сутки, строго по специальному расписанию — возникли проблемы. Она извлекла из чемодана пробирочки для экспресс-анализа воды и озабоченно поджала свои розовые губы, наблюдая бурый цвет возникшей в результате реакции жидкости, а затем долго колдовала над ванной, подсыпая в нее порошки из разноцветных пакетиков.

То обстоятельство, что вода, пригодная для питья, может не годиться для мытья, привело хозяев дома в глубокое изумление, и Клава сочла необходимым дать пояснения.

— Ведь моя кожа — для меня орудие производства. Рабочий продает капиталисту свои руки, а я — кожу.

— Ты что, читала Маркса? — подозрительно осведомилась Карина.

— Я пробовала, но ничего не вышло. Зато мой друг читал и немного мне рассказывал, — она в последний раз попробовала большим пальцем ноги температуру воды, лаконичным движением рук скинула на пол халатик, продемонстрировав изумительно ровный загар всех частей тела, и погрузилась в зеленоватую воду. Ее выступающее из воды лицо сделалось сосредоточенным и собранным, как лица космонавтов перед стартом, и легким кивком головы она отпустила чету Самойловых, давая понять, что готова остаться один на один со своей суровой пролетарской судьбой.

Наутро, после завтрака, возник наконец разговор о цели приезда Клавы.

— Я звонила в Ереван, и мне сказали, что ты можешь все, Сандро. Помоги найти мою почку.

Умение сохранять невозмутимость — для адвоката важное профессиональное качество, но сейчас у Александра Петровича глаза откровенно полезли на лоб.

— Какую почку?!

— Человеческую. Которая вот здесь. — Она ткнула себя пальцем в спину около поясницы и, не пересаживаясь на стуле, изловчилась изогнуть талию таким образом, чтобы показать адвокату нужное место.

— Но куда она делась? И как это могло случиться? Объясни подробнее, Клава.

— Какой ты непонятливый, Сандро! Я говорю об операции пересадки. Они нашли хорошую почку, которая мне подходит, и сделали все нужные тесты, но когда я сказала, что собираюсь делать операцию в Милане, а не в России, мою почку вдруг украли. Сказали, из вестибюля здания вместе с ценной аппаратурой. Я думаю, они ее просто… ну, как это по-русски… зажилили.

— Они… Кто такие, эти «они»?

Клава сморщила нос и почесала его суставом пальца:

— Фирма «Пигмалион», у них клиника под Москвой. Теперь они предлагают другую почку, наверное, хотят подсунуть какую-нибудь дрянь.

Александр Петрович почувствовал в спине неприятный холодок, означающий, что с этим делом не следует связываться. Ему запомнилась телевизионная передача, где речь шла именно о совместном русско-итальянском предприятии «Пигмалион». Некий полковник из отдела борьбы с организованной преступностью утверждал, что еще во времена всевластия коммунистов специальное отделение кремлевской больницы занималось пересадкой органов, и его сырьевой базой, то есть поставщиком органов, был Институт скорой помощи имени Склифосовского. Основным объектом пересадки тогда были почки, другого просто не умели, и существовал план по заготовке почек — триста штук в год. В «неурожайные» годы естественным путем, в результате автокатастроф и прочих несчастных случаев, удавалось получить всего лишь полторы сотни почек, и тогда недостача покрывалась примитивным бандитским методом, неизвестные личности похищали потенциальных доноров прямо на улице. Имелся даже свидетель, чудом сумевший выкарабкаться из такой переделки. Полковник ответственно заявлял, что совместное предприятие «Пигмалион» есть не что иное, как коммерческое перевоплощение того же самого отделения кремлевской больницы, переключившееся с обслуживания партийной элиты на элиту финансовую и, разумеется, иностранцев. Сырьевой базой «Пигмалиона» остался Институт Склифосовского, уже не по приказу, а «за интерес», и способы добычи недостающих единиц органов тоже не изменились. Насколько Александр Петрович помнил, вскоре после этой передачи и ее рубрика, «Черный ящик», и редактор, и полковник исчезли из поля зрения общественности. Одним словом, единственно правильной реакцией с его стороны было бы тотчас объяснить, что он, Самойлов — адвокат, а не охотник за внутренностями и осваивать эту специальность не намерен, независимо от точки зрения армянских родственников жены. Но, увы, любопытство иногда подводило Александра Петровича, оказываясь сильнее доводов разума.

— Клава, неужели ты настолько больна, что нуждаешься в операции трансплантации? — Он специально употребил ученое слово, чтобы настроить ее на серьезный лад, но, судя по ответу, его попытка не увенчалась успехом.

— О, конечно, не настолько больна, но все-таки немножко больна. Пойми, Сандро, у меня сейчас контракт с очень солидной фирмой, и в него входит хорошая медицинская страховка. Если я не сделаю пересадку за год, то потом не смогу себе этого позволить.

— Ничего не понимаю. Ты собираешься лечь на операционный стол и дать себя резать, можно сказать на всякий случай, только потому, что сейчас есть деньги для этого?

— Да, — печально подтвердила она, — таковы гримасы капитализма.

— Ты отдаешь себе отчет в том, что это — очень сложная и даже опасная операция?

— Да, Сандро, я знаю. Но самое опасное для меня — если хирург сделает шрам. У кого есть шрам, тот уже не может работать с такими камнями, как бриллианты. А сейчас, если хирург сделает шрам где-то здесь, — она обвела рукой шею, плечи и грудь, — я получу пятьсот миллионов лир, а если здесь, — она приподняла свою куцую юбчонку и ткнула пальцем в серебристую паутинку трусиков, — то триста.

— Как, неужели и сюда надевают алмазы? — простодушно изумился Александр Петрович.

— Какой ты смешной, Сандро! — развеселилась Клава. — Конечно, алмазы будут на руке, но ведь рука может лежать где угодно. Это уж как захочет фотограф.

Карина, которая не вмешивалась в диалог и слушала молча, потрогала с озабоченным видом радиатор отопления:

— Совсем не топят, — нахмурилась она. — Знаешь, Клава, у нас такой сырой воздух, как бы он не повредил твоей коже. Тебе надо одеться потеплее.

Она увела испуганную гостью в спальню и жестом отчаянной решимости распахнула перед ней дверцы своих шкафов. С грустью, хотя и не без легкого злорадства она наблюдала, как супермодель провалилась в ее, Карины, джинсы, словно котенок в рюкзак.

Клаву, казалось, ничто не могло смутить. Превратившись в некое подобие Гавроша и повертевшись перед зеркалом, она радостно объявила:

— Превосходно! Это только на работе все должно быть по мерке, а в личной жизни нужна… — она щелкнула пальцами, — небрежность.

Александр Петрович наскоро обдумывал ситуацию. С одной стороны, было бы лестно выступить в иске западного образца адвокатом итальянской фотомодели, но с другой… не нравилась ему эта история, ох как не нравилась. Он ничего не знал ни о пересадке органов, ни об этом злополучном «Пигмалионе», кроме того, что от него явно попахивало уголовщиной. А «в темную» Александр Петрович не играл ни при каких обстоятельствах.

Когда дамы возвратились в столовую, он объявил свое решение:

— Клава, пока я не обещаю взяться за твое дело. Я ничего не смыслю в таких вещах и даже не знаю, можно ли одну почку отличить от другой. Прежде чем что-то сказать, мне нужно проконсультироваться с понимающими людьми.

— Тогда консультируйся поскорее! — Клава надула губки и обиженно скосила глаза, как ребенок, которому отказали в покупке игрушки. — Я уверена, Сандро, ты можешь разобраться во всем, в чем захочешь.

К ее удовольствию, адвокат приступил к делу немедленно. Он набрал номер своего старого друга, врача-хирурга, само собой разумеется, весьма известного хирурга, и пригласил его вечером в гости, отужинать, не скрывая, впрочем, намерения получить заодно приватную консультацию. Затем он отвез Карину с Клавой в Эрмитаж, дабы родственница могла приобщиться к сокровищам мирового искусства, хотя та и не выказала большого энтузиазма по этому поводу.

Избавившись таким образом на несколько часов от Клавы, он занялся той частью консультаций, которая должна была остаться вне ее поля зрения. Он хотел получить информацию о криминальной стороне деятельности «Пигмалиона». Как обычно, он начал с телефонных звонков, а потом настала пора личных контактов, ради которых ему пришлось совершить несколько поездок по городу.

Улов оказался невелик. Вокруг «Пигмалиона», безусловно, имелся зловещий ореол, но конкретно никто ничего не знал. Удалось выяснить фамилию полковника из телевизионной передачи: Багров Николай Анатольевич. Он возглавлял в Москве в течение года отдел борьбы с организованной преступностью, а после того, как стал копаться в делах «Пигмалиона», был переведен в другой отдел и теперь занимался наркотиками. Александру Петровичу даже смогли добыть московский телефон полковника, поскольку тот по части наркотиков сотрудничал с петербургскими службами. Вернувшись домой, Александр Петрович хотел было сразу же позвонить Багрову и договориться о встрече, но рассудил, что все контакты полковника, скорее всего, отслеживаются, и решил не засвечивать свой домашний телефон.

Гостя ожидали к восьми, и он явился минута в минуту вместе в женой, тоже врачом-хирургом. Они были одними из немногих людей, к которым адвокат обращался на «ты» и просто по именам — Константин и Ирина. Константин, помимо того, что был хирургом высокого класса, достиг определенной житейской мудрости и проявлял сдержанность в оценках, в отличие от своей жены, склонной к решительным и прямолинейным суждениям по любому вопросу. К сожалению, Константин не являлся специалистом в области трансплантации, а заставить его высказаться по вопросу, которого он не знал досконально, было крайне трудно, но адвокат рассчитывал на импульсивность и непосредственность Клавы, как на провоцирующий фактор.

Его замысел, в общем, удался. Поначалу Константин отвечал на вопросы односложно или вовсе не отвечал, ссылаясь на некомпетентность, но постепенно, не выдержав напора Клавы, которая пустила в ход весь арсенал экстравагантных уловок, выложил нужные сведения. Каждую фразу он начинал со слов: «Я не вполне осведомлен, однако можно предполагать…», но адвокат отлично знал, что эти осторожные реплики стоят не меньше уверенных суждений иных авторитетных специалистов. Во всяком случае, нужную информацию-он получил. За последние годы эта отрасль медицины сильно продвинулась вперед. Если десять лет назад умели трансплантировать только почки, то сейчас пересаживали блоком сердце и легкие, мочевой пузырь, некоторые железы, причем список органов, допускающих пересадку, непрерывно расширяется. Еще одно достижение последних нескольких лет — разработка технологии быстрого охлаждения, при которой внутри клеток не образуются кристаллики льда, и замороженные таким способом органы могут долго храниться и пересылаться в любую точку земного шара.

У Александра Петровича от этих разговоров, увы, совершенно пропал аппетит, и он с недоумением наблюдал, как все остальные увлеченно уплетают обильный ужин. Ну медики — это еще понятно, они к таким вещам привыкли, Клава — она, в конце концов, дитя природы, но Карина… Александр Петрович решил, что в данном случае сказывается кровь персидских сатрапов, которая, по утверждению Карины, имелась в ней в некотором количестве — они, как известно, совмещали кровожадность с превосходным аппетитом.

Когда приступили к десерту и кофе, основная медицинская тема была исчерпана, и адвокат на пробу выложил часть информации о криминальной стороне дела, надеясь услышать комментарий врача. Тот, однако, упорно молчал, и Александр Петрович спросил у него впрямую, что он об этом думает.

— Не знаю, — Константин осторожно покосился на свою жену, — боюсь, что на фоне общего безобразия такое возможно.

Ирина, до сих пор не принимавшая участия в разговоре, с громким стуком поставила чашку на блюдце.

— Не понимаю, о чем вы говорите. Я допускаю, какие-то хулиганы могут поймать человека на улице и затащить его в подвал. Но пусть мне объяснят, кто будет делать операцию, те же хулиганы в том же подвале? — она откинулась на спинку стула и устремила возмущенный взгляд на адвоката, выжидая, пока он осознает всю несостоятельность своих предположений.

— Неужели нельзя найти врача? — робко спросил он.

— Нет, такого врача найти невозможно, — отрезала Ирина.

— В Италии операция пересадки стоит около миллиона долларов, а в «Пигмалионе» — в несколько раз дешевле. Значит, хирург получает за операцию от десяти до двадцати тысяч долларов, — заметил Александр Петрович, обращаясь к своей кофейной чашке.

— Это неважно. Все равно, такого врача найти невозможно, — последовал решительный ответ.

— А если врач получает уже труп?

— Что ты несешь, Александр? — Ее терпению пришел конец. — Ни один врач не станет работать с трупом, который взялся неизвестно откуда. И что толку в нем, если это просто труп? Ведь донор должен пройти обследование, нужна группа крови, совместимость белков и еще масса данных. Все гораздо сложнее, чем ты думаешь. Выкинь из головы эту чепуху.

— Твои замечания, несомненно, резонны, — вздохнул Александр Петрович, но опасаюсь, несложно найти обходные пути.

Все молчали. Ирина положила на свою тарелку основательный кусок торта и занялась им с полной сосредоточенностью, давая понять, что с темой трансплантации покончено.

Чтобы несколько разрядить атмосферу, Карина решила перевести разговор в более отвлеченное, общефилософское русло:

— То, о чем ты говоришь, Александр, по сути — форма каннибализма. Это очень странно, человечество редко возвращается к пройденному. А тут выходит, человек, как сто тысяч лет назад, снова становится охотничьим животным… Странно.

— Ну, видишь ли, дорогая, — уловив замысел жены, адвокат попытался ее поддержать, — морской котик тоже до поры до времени не знал, сколько стоит его шкурка.

— А мой друг говорит, что в обществе потребления людям необходимо постоянно чувствовать опасность, — неожиданно брякнула Клава, — иначе они превращаются в сонных свиней.

Ирина, которая была занята перемещением в свою тарелку очередного куска торта, оставила его в покое и с любопытством воззрилась на Клаву:

— Он у тебя что, чокнутый? Интересно, чем он, твой дружок, занимается?

В глазах Клавы появился темный блеск, а губы напряглись и чуть приоткрылись. Александр Петрович подумал, что если ей подставить сейчас палец, она его укусит.

— Мой друг не чокнутый. А занимается он тем, что сытому обывателю не по уму. — Клава выразительно поглядела на тарелку Ирины.

— И что же, — спросила та с угрожающим спокойствием, — сколько ты видишь здесь сытых обывателей?

Клава, внезапно успокоившись, оглядела присутствующих и стены комнаты слегка удивленным взглядом, словно только что проснулась.

— Нет, здесь не вижу, — тихо сказала она.

Дальнейший разговор не клеился, и гости вскоре откланялись. Клава молча удалилась в ванную, Карина занялась мытьем посуды, и Александр Петрович мог спокойно обдумать полученную информацию. В основном Ирина была права. Разумеется, ее убеждение, что не существует врачей, готовых сотрудничать с преступниками, крайне наивно. В любой профессии всегда можно найти людей, которые за хорошие деньги сделают что угодно. Но чтобы такое предприятие, как «Пигмалион», могло процветать, в нем должны работать хирурги с именами, специалисты высшего класса, а такие люди, как правило, последовательно и тщательно избегают сомнительных ситуаций.

Размышления адвоката прервала пришедшая из кухни Карина:

— Ты бы успокоил Клаву, видишь, как она нервничает. Скажи ей, что согласен взяться за ее дело.

— Но, дорогая, — обиделся он, — мне не хочется за него браться, я не жду от него ничего, кроме неприятностей. Ты же знаешь, чутье меня редко подводит.

— Да, — ты прав… ты, безусловно, прав, — в ее голосе звучало смущение, — но, видимо, мне самой придется заняться расследованием, — увидев в его глазах панику, она ускорила речь, чтобы он не успел ее перебить, — ты не представляешь, какое значение придается в Армении родственным связям, даже самым далеким. Отказать в помощи родственнику, независимо от обстоятельств — величайший позор, — она виновато улыбнулась и развела руками, — как говорится, ничего не поделаешь: национальный обычай.

— Похоже, ты не оставляешь мне выбора, — произнес он ворчливо.

Когда гостья, с мокрой головой и печальными глазами, выплыла из ванной, Александр Петрович торжественно объявил:

— Не буду тебя больше томить, Клава. Я все обдумал и готов заняться поисками твоей почки.

— О, Сандро! — просияла Клава и бросилась ему на шею, не обращая внимания на то, что ее халатик полностью распахнулся. — Завтра мы с тобой составим контракт, и у тебя будет хороший гонорар.

— Что ты говоришь? — возмутилась Карина, заботливо застегивая на ней халатик. — Какие контракты между родственниками?

— Нет, нет, это обязательно! Я уважаю чужой труд, а хорошая работа бесплатной не бывает.

— Ну ладно, — улыбнулся адвокат, — мы составим контракт на словах, устно.

— Я так боялась, Сандро, что эти люди уговорят тебя не помогать мне. По-моему, я им совсем не понравилась.

— Тебе показалось, Клава. Они оба добрые люди.

— Может быть. Но они смотрели на меня так, будто хотят… — она наморщила лоб и щелкнула пальцами, — вывести меня на чистую воду.

Еще раз облобызав адвоката и Карину, Клава упорхнула в свою комнату, и в доме стало тихо.

Александр Петрович уже засыпал и даже видел какой-то сон, когда раздался телефонный звонок. Спросонья он не сразу сообразил, с кем разговаривает — это был Константин.

— Я подумал, что тебе это нужно знать, Александр. Твоя родственница не собирается делать никакой трансплантации.

— Постой, постой… Почему ты так думаешь?

— Я не думаю, а знаю. Иначе не стал бы тебя беспокоить.

— Но тогда почему… зачем ей тогда почка?

— Не знаю, зачем. Но себе ее пересаживать она не собирается.

— Откуда ты знаешь?

— Ты видел, какими дозами она употребляла горчицу и перец? Ни один почечник не будет так себя вести. Но это не главное. Когда человек решается на операцию, даже самую пустяковую, и, тем более, когда говорит о ней, у него появляется специфическое выражение глаз. Его трудно описать словами… это и решимость, и сосредоточенность, и отрешенность… Она не собирается оперироваться.

— Может быть, итальянское легкомыслие? — подавив зевок, предположил Александр Петрович.

— Нет, Саша. Поверь мне, я ведь видел тысячи людей, которым предстояла операция. В этом я не могу ошибиться. Этот взгляд ни с чем не спутаешь.

— И что же ты мне посоветуешь? — проснувшись окончательно, адвокат перешел в наступление.

— Что я могу тебе посоветовать… выпороть ее ремнем, с такими вещами не шутят. Я просто решил, тебе следует знать.

Положив трубку, Александр Петрович с благодарностью поглядел на Карину, которая уже успела уснуть и тем самым избавила его от дилеммы, сообщить ей или нет содержание разговора. Обдумав все не спеша, он решил Карине пока об этом не говорить, Клаве никаких допросов не устраивать и действовать так, будто он ничего не знает.

К середине следующего дня адвокат стал обладателем официального документа, удостоверяющего, что он является юридическим представителем итальянской гражданки Клаудии Торелли в ее отношениях с фирмой «Пигмалион». Теперь его путь лежал в Москву. Клава рвалась отправиться вместе с ним, но Карина энергично воспротивилась этому:

— Тебе на будущее следует знать, что адвокат Самойлов добивается наилучших результатов, когда ему никто не мешает.

Ночью, в купе экспресса «Красная стрела» адвокат долго не мог уснуть и, ворочаясь с боку на бок, думал, что завтра наверняка получит какой-нибудь неприятный сюрприз. И вдруг, неожиданно для себя, негромко произнес вслух:

— Их будет не меньше двух, — после чего совершенно успокоился и наконец погрузился в сон.

В Москве он остановился у своего старого знакомого, главного врача онкологической клиники, обеспечивая себе тем самым возможность срочной медицинской консультации в любой момент.

После обильного завтрака доктор вместе с женой, работавшей в той же клинике, укатили на службу, оставив адвоката наедине с телефонным аппаратом. С его помощью Александр Петрович довольно быстро добыл адрес и телефоны «Пигмалиона». Кроме того, ему стало известно, что любые конфликтные или нестандартные вопросы решаются исключительно через генерального директора компании, некоего Луиса Баранкина. Именно он, в так называемые застойные годы, имея медицинское образование, был душой предприятия, поставлявшего запасные внутренности для кремлевских старцев, часто выезжал за границу, контактировал с представителями братских компартий и носил тогда фамилию Хуарес. Впрочем, и она не была настоящей, а подлинное его имя — Луис Меркадер, и он якобы приходился родным племянником тому самому Рамону Меркадеру, который когда-то продырявил ледорубом череп Льва Троцкого. Решив посвятить остаток жизни коммерческой деятельности в России, он счел уместным взять русскую фамилию своей жены.

«Значит, наклонность к занятиям хирургией у них семейная. Опасный человек», — с грустью подумал Александр Петрович, но все же заставил себя набрать нужный номер и, на всякий случай держа трубку на некоторой дистанции от уха, изложил суть своего дела.

Голос собеседника звучал без акцента и притом весьма любезно. Да, он прекрасно помнит этот прискорбный инцидент и готов принять адвоката в любое время, прямо хоть сейчас.

«Пигмалион» располагался за городом, в имении кого-то из просвещенных русских помещиков, по утверждению водителя такси, не то Волконских, не то Голицыных — Александр Петрович слушал его пояснения вполуха, полагая их в любом случае неосновательными. Чьей бы она ни была, сейчас усадьба содержалась в идеальном порядке, на дорожках желтел чистый песок, и на прудах плавали лебеди, подтверждая своей горделивой повадкой респектабельность новых хозяев.

К кабинету Баранкина адвокат подходил с опаской. Не то чтобы он ожидал увидеть пирата с ятаганом или гангстера с автоматом, но все-таки и происхождение, и послужной список этого Меркадера-Хуареса-Баранкина были достаточно зловещими. Однако, когда секретарша распахнула дверь своего шефа перед робким посетителем, тот не увидел ничего пугающего.

За столом сидел красивый седовласый мужчина весьма почтенного возраста, лицом и прической поразительно похожий на Леонардо да Винчи. Но вместо двусмысленной ухмылки Джоконды, на его лице расцвела открытая русская улыбка.

Понимая, что имеет дело с тяжеловооруженным противником, которого не так-то просто заставить пошевелиться, адвокат начал с решительной атаки. Его клиентка, Клаудиа Торелли, человек и так эмоциональный, а в настоящее время, в силу предстоящей сложной операции пребывающая в состоянии нервного напряжения, крайне раздражена; она желает расторгнуть договор с фирмой «Пигмалион» и вернуть себе переведенную ранее на счет фирмы сумму. Нужно ли говорить, что он, Самойлов, как юрист, не одобряет столь резкой реакции и считает ее неадекватной, но желание клиентки — для адвоката закон. Наверное, ее не следует сердить, и надо вернуть ей деньги, ибо она, помимо предъявления судебного иска, угрожает рассказать газетчикам в Италии о грандиозном русском беспорядке. И сделать ей это несложно, ибо она — супермодель и репортеры ходят за ней по пятам.

Прежде чем ответить, глава фирмы, изображая испуг, закатил глаза кверху и схватился за сердце, совершенно так же, как делал в аналогичных случаях сам Александр Петрович.

Вот прохвост, мысленно обиделся адвокат, только театральных жестов тут не хватало.

Несмотря на испуг, речь почтенного старца струилась плавно и убедительно. Он полностью согласен с адвокатом, желание клиента — закон, это золотое правило. Но синьора Торелли является клиенткой не только господина Самойлова, но и «Пигмалиона», и для них ее желание — также закон. И здесь важно не перепутать подлинные интересы клиента с его импульсивным, быть может, непродуманным требованием. Одним словом, он просит адвоката уговорить синьору Торелли повременить, чтобы дать ей время одуматься. Дело вовсе не в деньгах: какие-то сто двадцать тысяч долларов для «Пигмалиона» — пустяк, но ведь может пострадать репутация фирмы. Уважаемый адвокат может немедленно получить исчерпывающие сведения о нескольких наиболее подходящих для синьоры Торелли почках, имеющихся в банке органов фирмы.

Примерно на такой эффект Александр Петрович и рассчитывал: теперь он имеет право задавать вопросы и совать нос в дела «Пигмалиона», разумеется, в пределах приличий.

— Но как же так? Как такое могло случиться? — запричитал адвокат. — Неужели у вас нет службы безопасности?

Из-под густых бровей Хуареса блеснул настороженный волчий взгляд, тотчас, однако, погашенный масляной пленкой благодушия.

— Что вы, что вы, почтеннейший! — замахал он руками. — Какая там служба безопасности! Простые сторожа, да и те обычно спят. В конце концов, мы всего лишь врачи, о подобных вещах никогда и не думали.

— Может быть, теперь настало время подумать, — с преувеличенной серьезностью заметил Александр Петрович. — А как выглядит подготовленная к перевозке почка? Она что, в стеклянной банке или в пластиковой упаковке?

Наивность вопроса не только развеселила главу фирмы, но и явно доставила ему удовольствие.

— Ваше простодушие подкупает. Извините, одну минуту, — он набрал номер на телефонном аппарате внутренней сети. Принесите ко мне наш фирменный контейнер, — он снова обратился к адвокату, — для транспортировки замороженных органов мы создали специальные портативные рефрижераторы… сейчас вы увидите…

Адвокат не преминул воспользоваться паузой:

— А вот… как говорится, в порядке бреда, чисто теоретически… если бы мне удалось найти эту самую почку… На что бы я мог рассчитывать?

Снова сверкнул короткий колючий взгляд, мгновенно растаявший в снисходительной улыбке.

— Вы получите десять процентов от суммы контракта, то есть двенадцать тысяч долларов США, и всю документацию на вывоз органа в Италию. Естественно, в обмен на письменное заявление госпожи Торелли об отсутствии у нее каких бы то ни было претензий к нашей фирме.

В кабинет вошел человек в белом халате и положил на стол шефа коричневый чемодан. Его специальное назначение снаружи никак не усматривалось — банальнейший чемодан средних размеров, с каким въезжает в Москву каждый второй иностранный турист.

«Любопытно, случайно это или сделано с расчетом», — успел сформулировать в уме вопрос адвокат.

Хуарес открыл чемодан с какой-то особой мягкостью жестов, пожалуй, даже с ласковостью — Александр Петрович понял, что контейнер составляет предмет личной гордости главы «Пигмалиона». Под крышкой обнаружилась сияющая серебром поверхность внутреннего контейнера, а также клавиатура управления.

— По сути, это — большой термос, — лекторским тоном давал пояснения Хуарес, — плюс миниатюрный компьютер, поддерживающий нужный температурный режим. Может включаться в сеть, либо работать в автономном режиме, на аккумуляторе — в течение десяти дней без подзарядки.

— Значит, — спросил адвокат, — если почка синьоры Торелли попала в руки, скажем так, несведущих людей, она будет в сохранности еще ровно семь суток?

— Увы, так, — подтвердил Хуарес.

Он медленно, с явной неохотой, закрыл чемодан и встал, утомленной улыбкой давая понять, что научно-популярная лекция окончена.

Адвокат поднялся тоже и стал хлопотливо благодарить за любезный прием и несказанное удовольствие, полученное от общения с просвещеннейшим из бизнесменов.

— Ах, чуть не забыл, — уже сделав шаг к двери, он вернулся к столу хозяина, — мне ведь нужны данные о почках, предлагаемых синьоре Торелли, чтобы мы имели возможность проконсультироваться с ее врачом.

— Это само собой разумеется. Вы получите их немедленно. И имейте в виду, что по разработанной учеными нашей фирмы системе успешность трансплантации гарантируется в случае совпадения у пациента и донора примерно тридцати биохимических параметров. Мы предлагаем вам органы с достаточным уровнем соответствия.

— Ну, — адвокат развел руками, изобразив на лице любезную улыбку, — здесь я буду полностью полагаться на личного врача синьоры Торелли.

— Если врач найдет степень совпадения недостаточной, мы в течение нескольких дней подберем орган для синьоры Торелли с любым реально возможным уровнем совпадения, — в глазах Хуареса мелькнуло едва уловимое выражения досады и сомнения.

Адвокат не обратил бы на него внимания, если бы не привык во время перекрестных допросов ловить на лицах свидетелей это сочетание досады, что сказал лишнее, и сомнения, заметил ли промах судья. Что же он сейчас выболтал… что за несколько дней может добыть какую угодно почку?.. Ведь, действительно, странно…

— Отдел информации этажом выше, точно над моим кабинетом, — завершил свою речь генеральный директор.

— Видите ли, — суетливо потоптавшись на месте, попросил адвокат, — мне будет как-то неловко самому представляться. Не могли бы вы им позвонить и объяснить, кто я такой?

— О господин Самойлов, положительно, невозможно вам в чем-нибудь отказать. — Набрав телефонный номер, Хуарес сообщил, что в отдел информации сейчас зайдет его друг, господин Самойлов, по поводу органа для госпожи Торелли, да, да, того самого прискорбного случая, и он должен получить все интересующие его данные.

В отделе информации прежде всего в поле зрения попадали кадки с пальмами, под сенью которых, вместо ожидаемых обезьян, обитали мониторы компьютеров, а также миниатюрная темноволосая девица, с большими печальными глазами и в белом халате, точнее, в белой курточке, покроем имитирующей халат. Отдельно, на видном месте, стоял круглый столик, на коем красовалась табличка: «Стоимость распечатки на один орган 15 тысяч рублей».

Непроизвольно ощупав внутренний карман пиджака и удостоверившись в наличии бумажника, Александр Петрович приступил к разговору. Прежде всего он хотел бы получить данные об утраченной почке, которая наилучшим образом устраивала его клиентку, синьору Торелли, дабы было с чем сравнивать все остальное.

— Я таких указаний не получала, — попыталась возразить девушка.

— Как не получали? — возмутился адвокат. — Весь смысл моей беседы с господином Баранкиным сводится к возможности сопоставления данных.

— Хорошо, я сделаю, — прошелестела она, съежившись, словно ожидая, что посетитель может ее побить.

Поколдовав на клавиатуре одного из компьютеров, она вывела на экран фамилию «Торелли» и несколько строчек кодовых букв и чисел, после чего принтер начал печатать нужные данные.

Морщась от зудящего звука, издаваемого принтером, адвокат взялся за вторую, более сложную часть задачи.

— Есть еще одно, скажем так, щекотливое обстоятельство, — издалека начал он, — которое, собственно, и заставило меня, прежде чем прийти к вам, провести беседу с главой вашей фирмы.

Девица сразу почувствовала что-то неладное, и печаль в ее глазах уступила место тревоге, а губы сложились в страдальческую гримасу.

— Дело в том, — безжалостно продолжал адвокат, — что моя клиентка, будучи супермоделью и весьма уважаемым человеком у себя на родине, тем не менее, увы, страдает некоторыми расовыми и социальными предрассудками и потому, помимо чисто медицинских данных о предлагаемых органах, хочет, делая окончательный выбор, располагать исчерпывающими сведениями о донорах.

— Но информацию о донорах мы не даем никогда! — трагическим шепотом произнесла девица.

— Именно об этом я и договаривался с вашим шефом. — Заметив, что она явно боится громкой речи, он намеренно повысил голос: — Да позвоните ему и спросите сами! — Он пододвинул к ней на столе телефон.

Ее взгляд из тревожного сделался паническим, и, глядя на телефон, как на раскаленный утюг, который ей предлагают взять голыми руками, она застыла в нерешительности.

«Похоже, — подумал Александр Петрович, — в этой фирме, как в саперных войсках, люди ошибаются один раз в жизни».

— О, если вам неловко, — он сменил резкий тон на бархатные интонации Санта Клауса, — я могу сам позвонить, — и потянулся к телефонной трубке.

— Не надо, пожалуйста, не надо, — жалобно попросила она, — я напечатаю вам о донорах.

Опасливо косясь на телефонный аппарат, она направилась к очередному компьютеру, и через минуту зудение принтеров стало хоровым.

— А какова у вас система оплаты? — Чтобы помочь ей успокоиться, он заговорил лениво, со скучающими нотками: — Я имею в виду, кому конкретно платить?

— В кассу, — последовал еле слышный ответ, — в коридоре налево окошко. Квитанции принесете мне.

— Я полагаю, мне следует заплатить за двенадцать распечаток? — Он сделал небрежный жест в сторону таблички на столе.

На ее лицо вернулось страдальческое выражение.

— Хорошо, хорошо, — сказал он поспешно и тихо, — уверяю вас, эти последние распечатки не увидит никто, кроме синьоры Торелли, — и мысленно добавил: «Да и она не увидит» — я заплачу за шесть распечаток.

Девушка благодарно кивнула.

Через четверть часа адвокат уже направлялся к воротам парка, ступая по яркому ковру из опавших кленовых листьев. Он специально пошел по боковой аллее, приметив на ней, у пруда, одинокую садовую скамейку: ему не терпелось хоть краем глаза заглянуть в распечатки, чтобы иметь по дороге домой материал для размышлений. Он уже приготовился устроиться на скамейке и начал отгребать в сторону скопившиеся на сиденье листья, как почувствовал в пояснице, у крестца, легкий холодок. Удивленно подняв глаза, он увидел двух лебедей, с интересом разглядывающих извлеченные им из кармана свернутые рулоном бумаги.

Это уже мания преследования, строго сказал себе Александр Петрович, птицы просто привыкли попрошайничать. Лебеди лениво поплыли прочь, но холод в спине не исчезал, и адвокат был вынужден оглядеться кругом уже вполне профессионально, изображая праздный интерес гуляющего человека к окрестностям. Рядом, за решетчатой оградой, на шоссе припарковался салатного цвета «Москвич», водитель которого, выйдя наружу, пристраивал на ветровом стекле щетки дворников, хотя дождя не было.

Поставив на скамейку ногу и поправив на башмаке шнурок, адвокат пошел вслед за лебедями, которые удачным образом уводили его вглубь парка. Пошарив в кармане, он нашел жевательную резинку и бросил птицам, одна из коих немедленно ее проглотила.

Так, не спеша, он добрался до центральной аллеи, защищенной от любопытных взоров густыми кустами, и быстро пошел по ней, почти побежал, в противоположную от главного входа сторону, к дальнему углу парка, где успел ранее приметить в ограде два изогнутых железных прута, образующих дыру, куда можно было пролезть.

Осторожно выглянув в дырку, он убедился, что «Москвич» остановился у ворот. Далее уже было несложно дождаться свободного такси и, протиснувшись между прутьями, остановить его.

— К ближайшему метро и, если можно, поскорее, — попросил он таксиста ласковым голосом.

Пролетая мимо салатного «Москвича», Александр Петрович успел запомнить номер, но лица водителя не разглядел: тот быстро наклонил к рулю голову.

«Профессионал», — печально вздохнул адвокат.

«Москвич» немедленно сел им на хвост.

— По-моему, вас пасут, — вскоре заметил таксист, почему-то при этом радостно скалясь.

— Да, — беспечно заметил Александр Петрович, — псих один, с утра привязался. Говорит, будто я его родственник, и хочет делить со мной какое-то наследство. Нынче много развелось сумасшедших.

— Это уж точно, — подтвердил шофер, улыбаясь еще шире.

Чтобы приободрить его, адвокат извлек из бумажника несколько долларовых бумажек и расположил их в руке веером. Стрелка спидометра тотчас поползла вправо.

Уйти от погони не удалось, но доллары свое дело сделали: резко затормозив, водитель остановился у самого входа в метро, и, юркнув под землю, адвокат успел втиснуться в уже закрывающиеся двери вагона.

После серии пересадок он почувствовал себя в безопасности. Выбравшись на поверхность и найдя подходящее кафе, он смог наконец заняться просмотром бумажек, из-за которых успел подвергнуться преследованию, причем непосредственно с момента, когда они попали в его руки.

Едва бросив беглый взгляд на распечатки, Александр Петрович присвистнул, вернее, попытался присвистнуть, ибо свистеть не умел. В детстве он считал это серьезным своим недостатком и пытался тайком упражняться, и вот вдруг сейчас губы вспомнили сами давно забытое занятие, сложились в трубочку и попытались свистнуть, как и много лет назад, безуспешно.

Накануне, в купе поезда, бормоча себе под нос перед сном, что получит, наверное, не менее двух неприятных сюрпризов, он и не подозревал, насколько окажется прав. В одних только этих бумажках сюрпризов оказалось три.

Прежде всего, почка, из-за которой так убивалась троюродная кузина, принадлежала мужчине, погибшему в возрасте сорока восьми лет. Об имплантации ее двадцатишестилетней Клаве не могло быть и речи: независимо от других параметров, отторжение было гарантировано. Старый врач, петербургский друг адвоката, оказался прав: Клава не собиралась делать никакой пересадки. Для чего ей в таком случае эта почка?

Во-вторых, две из шести медицинских распечаток содержали сведения не о тридцати параметрах, упомянутых Хуаресом-Баранкиным, а о значительно большем количестве, свыше пятидесяти, и включали в себя не только биохимические данные, но и физиологические. Часть из них, как, например, пульс и кровяное давление, не могли быть получены при обследовании трупа или умирающего человека. Объяснения этим странностям можно было придумывать разные, но все они согласовывались со зловещей репутацией «Пигмалиона».

И наконец, совсем уж невероятными оказались распечатки сведений о донорах. Здесь были паспортные данные, такие, как год рождения, место жительства и национальность, вполне логично указывалась профессия — кто же захочет пересаживать себе легкие стеклодува или почки рабочего с комбината химических удобрений, но помимо этого в трех случаях имелись и достаточно подробные биографии, что не поддавалось уже никакому рациональному объяснению.

Александр Петрович оказался перед трудной дилеммой. С одной стороны, было ясно: Клава пытается втянуть его в авантюру, наверняка опасную, а возможно, еще и некрасивую. Но на другой чаше весов лежали родственные амбиции, а также собственное его любопытство, успевшее уже пробудиться и подмывавшее продолжить расследование.

Он отправился к дому пешком, на ходу размышляя, как поступить. Решение вскоре созрело: здравый смысл прежде всего. Клава бессовестно врет и, попросту говоря, подставляет его, Самойлова. Пускай и она сама, и ереванские родственники закатывают любые истерики — играть в кегли динамитными шашками он не намерен.

Добредя до Мясницкой, он уже твердо знал: его миссия в Москве окончена. Спешить было некуда, он прогулочным шагом дошел до вокзала и купил билет на ночной поезд. Оставшийся свободным вечер уйдет на прощальный ужин с хозяевами. Он решил, что попытается вытащить их в ресторан.

Он вошел в свою парадную и успел нажать кнопку вызова лифта, когда перед ним возник человек в сером плаще и, явно предвосхищая возможную реакцию адвоката, отрезал ему путь к отступлению, разместившись между ним и входной дверью.

Ему было лет тридцать, выглядел он не агрессивно и, главное, не генерировал поля опасности.

— Ну и работу вы мне задали, Александр Петрович, — сказал он устало, но не без облегчения.

Убедившись, что адвокат реагирует на него спокойна, он достал из кармана блокнот, написал несколько слов и показал Александру Петровичу: «С вами хочет встретиться полковник Багров».

Вот тут-то Александру Петровичу и захотелось бежать без оглядки, но это, увы, было невозможно. Одна из слабостей адвоката состояла в том, что он не мог позволить себе на людях быть дураком. Трусом — сколько угодно, этого он не стеснялся, но дураком — ни за что.

Немного помедлив, он молча кивнул. Молодой человек повернулся и пошел к двери, адвокат последовал за ним.

Во дворе соседнего дома обнаружился уже знакомый «Москвич» салатного цвета. Молодой человек сел за руль, открыл для адвоката дверцу и завел двигатель. Он направился в сторону Тверской и прочь от центра.

За всю поездку оба не проронили ни слова, взаимно демонстрируя профессионализм, в подобных ситуациях предписывающий молчание.

Остановились они среди двухэтажных деревянных домов в окрестностях стадиона «Динамо». Молодой человек перебрался на заднее сиденье, оставив переднюю дверцу чуть приоткрытой.

Вскоре неподалеку затормозила серая «Волга». Из нее вышел человек в штатском и быстрой походкой стал приближаться к ним, адвокат имел возможность подробно его разглядеть. Худощавый, высокий, по-видимому, хорошо тренированный. Кожа на скулах натянута, кажется вот-вот порвется, щеки впалые, губы плотно сжаты, взгляд колючий и недоверчивый. Адвокат был досконально знаком с таким типом следователей. Его можно обозначить как «следователь-фанатик». Он воспринимает как личное оскорбление то, что преступник, дело которого он ведет, может находиться на свободе, и потому не жалеет сил, ни своих, ни чужих, чтобы водворить его в камеру. Ничем, кроме работы, не интересуется, резок в обращении, к преступникам и подозреваемым часто проявляет ненужную жестокость. И еще такие люди, как правило, страдают язвой желудка или камнями в почках.

Быстро оглядевшись по сторонам, он занял место водителя и захлопнул дверцу. Коротко кивнув адвокату и не потрудившись сказать даже «здравствуйте», он обратился к своему подчиненному:

— Жучков нет?

— По-моему, нет. Хотите, вот индикатор, — указал тот на лежащий впереди прибор, похожий на карманный магнитофон.

— Ладно, иди, — полковник протянул назад, не оборачиваясь, ключи, — поводи их по центру, а потом припаркуйся на стоянке аэровокзала.

Дождавшись, пока «Волга» уедет, он резко взял с места и, только выехав на Ленинградский проспект, обратился к адвокату:

— Я под колпаком. Приходится соблюдать технику безопасности, — он сделал паузу, чтобы закурить сигарету. — Вы интересовались мною, мне доложили. Я сам вышел на вас, чтобы вы не стали меня искать и не засветились.

— За кого вы меня принимаете? — усмехнулся адвокат.

— За человека, способного, как любой из нас, сделать ошибку. Для чего вы меня искали? Что вам нужно?

— Теперь уже ничего.

— А что было нужно?

— Да, по сути, тоже ничего… Чисто семейная проблема, в общем-то пустяковая, — адвокат говорил не спеша и рассеянно, одновременно прикидывая, какую часть информации целесообразно сообщить собеседнику, а что следует утаить. Хотя, собственно, для него в этом деле понятие целесообразности уже исчезло.

— Я просто расскажу, с чем мне пришлось столкнуться.

Полковник слушал внимательно, к удивлению адвоката, не перебивая и не задавая уточняющих вопросов, аккуратно соблюдая скорость шестьдесят километров в час и отвлекаясь только для того, чтобы прикуривать следующую сигарету от предыдущей.

Закончив рассказ, Александр Петрович спросил с виноватой улыбкой:

— Надеюсь, я вам не очень наскучил? Вряд ли вы услышали что-нибудь новое.

— Сопоставление версий всегда полезно, — проворчал Багров, — однако вы старая лисица, вас так просто не проведешь. Это хорошо.

Заключительные слова реплики очень не понравились адвокату, они содержали скрытую угрозу и посягали на его приятную убежденность, что он уже не имеет прямого отношения ко всем этим скверным манипуляциям с человечьими внутренностями.

— На что вы намекаете?

— На то, что мне нужен сейчас именно такой человек, как вы.

— Вы, наверное, шутите?

— И не думаю. Вам придется со мной поработать.

— Остановите, пожалуйста, машину. Я выйду. — Адвокат взялся за ручку дверцы.

— Не смешите меня, посмотрите вокруг: мы уже за городом. Пешком вы пойдете, что ли? Уж домой-то я вас доставлю в любом случае.

— Тогда сделайте это поскорее.

— Хорошо, как скажете. — Полковник притормозил, развернулся и повел машину в сторону Москвы, педантично продолжая держать скорость шестьдесят километров.

Эта ироническая покорность также заключала в себе нечто зловещее. Очевидно, он неплохо подготовился к встрече, и Александр Петрович теперь сидел молча, ожидая следующего удара. Он не замедлил последовать.

— Дело в том, что о вашей семье я знаю больше, чем вы.

— Я весь — внимание.

— Во-первых, степень родства. Для дальнейшего это существенно. Клаудиа Торелли — двоюродная сестра вашей жены. А вам ее как отрекомендовали?

— Троюродная кузина.

— Вот, вот. Это из-за того, что она — внебрачный ребенок, а в Армении таких вещей до сих пор стесняются. Отсюда громоздкая выдуманная степень родства.

— Не понимаю вас. Мне на эту степень родства наплевать. Да и вам, вероятно, тоже.

— Верно. Вам наплевать и мне наплевать. Но вам следует знать, что в Италии, да, кстати, и в Армении тоже, понятия родной сестры и двоюродной почти не различаются. Сестра, и все. Близкие родственники.

И снова Александр Петрович почувствовал невнятную, но реальную угрозу. «Грамотно ведет допрос, — подумал он. — Можно представить, как тянет жилы из подследственных».

— И где же вы выкопали эти ценные сведения?

— Я не выкапывал. Мне их принесли на бумажке. Даже если бы вы не сделали шаг мне навстречу, я все равно вступил бы в контакт с вами. Ваша итальянская родственница уже три года на компьютере Интерпола, и по моей части тоже, то есть по наркотикам.

— Что вы имеете в виду? Она не употребляет наркотиков.

— Я имею в виду доставку, точнее, помощь в доставке. Зафиксировано по крайней мере два эпизода. Правда, за руку не поймали. Понимаете сами, тогда она не разъезжала бы по разным странам.

— Но зачем ей это надо? У нее очень высокие заработки.

— Ей самой не надо. А ее дружку, Витторио Бурчи — надо. Он бандит, террорист. Организация «Тяжелые шаги», не слыхали? Наподобие бывших «Красных бригад», но покруче. На них даже «кожаные головы» обломались. Осечек у них почти не бывает. А если случаются, под нож идет и виновник, и все его близкие… Кстати, вам все еще наплевать на степень родства?

— Гм… не совсем… но простите, мне, конечно, не приходит в голову сомневаться в вашей осведомленности, и все-таки как я могу убедиться в достоверности этих сведений?

Глаза полковника загорелись бешенством голодной собаки, у которой пытаются отнять кость.

— А вы попробуйте от нее добиться, на кой… дьявол ей эта вонючая почка! Вы можете вставить паяльник в ее холеную жопу, и она все равно ничего не скажет!

«Все верно, — отметил про себя адвокат. — Такие люди всегда маются ненавистью к холеным и богатым». Ему пришла в голову смешная мысль, что итальянский дружок Клавы страдает той же болезнью, только у них с полковником разные представления о богатстве. Но он, пожалуй, многовато себе позволяет… пора ставить на место.

— Я не электромонтер, и у меня нет паяльника, — сказал он лениво. — А если хотите продолжать беседу… то, понимаете сами…

Полковнику потребовалось несколько секунд, чтобы справиться с приступом бешенства. С трудом разжав губы, он процедил:

— Извините.

— Ладно, — примирительно кивнул адвокат, — я чувствую, мне придется сунуть нос в эту историю… в эту скверную историю. Чего вы хотите от меня и что можете предложить взамен?

Полковник мгновенно сделался любезен, насколько позволяло его лицо.

— Начну со второго. Я найду для вас эту проклятую почку. Думаю, что найду. Это будет гарантией вашей безопасности… Теперь о вашей части работы. Ее сформулировать посложнее… — Он замолчал, чтобы прикурить очередную сигарету.

«Вот ведь привычка командовать, как она в них въедается… Сейчас он будет, как они выражаются, „ставить задачу"», — мысленно ворчал адвокат, ожидая, пока полковник соизволит продолжить.

— У меня две проблемы. Первую я решил бы и без вас, но с вами будет проще и скорее. Когда-то они, действительно, действовали иной раз бандитскими методами. Но эти разбойничьи подвиги в прошлом. Теперь у них все трупы — законные. Это достоверно. Но при этом они ухитряются в поразительно короткие сроки добывать любой нужный орган, с подходящими для клиента характеристиками. Сплошные счастливые совпадения. За счет этого у них высокий рейтинг на Западе: еще бы, полученные от них органы практически никогда не отторгаются.

— Может быть, вследствие хорошего научного уровня?

— Научный уровень превосходен. На них работают светила. Но кроме научного уровня есть еще и фантастически точный подбор доноров. В нужный момент, как по заказу, человек с нужными данными попадает в катастрофу. Ведь ясно же, их рук дело.

— На таком основании никого обвинить нельзя. На землетрясениях тоже кто-то наживается, но в них никого не обвинишь.

— Прокуратура рассуждает точно так же, а они тем временем совсем распоясываются. Чувствуют себя в полной безопасности. Тут-то вы и должны мне помочь. Через день позвоните в справочное бюро «Пигмалиона» и спросите, не поступала ли в их банк органов почка, более пригодная для Торелли, чем предложенные вам сегодня. Ручаюсь, они подберут вам орган с идеальным уровнем совпадения. А уж моя забота — проследить, как они его раздобудут.

— Что вы мне предлагаете? — возмутился адвокат. — Это же ловля «на живца»!

— Не мы с вами его насаживаем. А что вы можете сделать? В прокуратуре вас слушать не станут. Может быть, хотите погрозить пальцем Баранкину? Вряд ли он вас послушается. А вот вы после этого проживете недолго. Бросьте… Чтобы сделать яичницу, нужно разбить яйцо.

«Эрудит», — удивился Александр Петрович.

— Если вы правы, их контору следует назвать не «Пигмалион», а «Франкенштейн».

— У вас зловредный язык, адвокат. Я имею в виду способность угадывать пакости. Дело в том, что название «Франкенштейн» когда-то фигурировало в их деятельности. Около тридцати лет назад Баранкин, тогда еще Хуарес, получил орден Ленина и Героя Советского Союза за проведение операции «Франкенштейн». С нее-то он и пошел в гору.

— И что это была за операция?

— Не знаю. Возможно, вам придется выяснить. Во всяком случае, с ней каким-то образом связано то, в чем вам предстоит разобраться.

— Как ни странно, вам удалось меня заинтересовать. В чем же мне предстоит разобраться и почему вы не можете справиться с этим сами?

Багров выдержал короткую паузу, и на его лице появилось некое подобие задумчивости, что уже само по себе было любопытно.

— Поначалу это дело не показалось мне слишком сложным. Все как на ладони: вот конвейер с человечьими потрохами, вот около него Баранкин с помощниками, сидит, что арабский шейх у нефтяного счетчика, и считает миллионы зеленых. У меня проработка была хорошая, несколько эпизодов, вроде, можно всех брать. Ясное дело, у них есть коррупционная защита, и не слабая, но на всякий газ есть противогаз. Так вот, только я начал операцию, меня вызвали к начальству на самом высоком уровне, приказали все прекратить, наорали, предупредили о несоответствии и перевели в другой отдел. Защита у них оказалась гораздо мощнее и разветвленней, чем я думал. Исключительно за деньги это не сделать. Что-то у них есть еще. Они настолько уверенно себя чувствуют, что меня даже не уничтожили. Понятно, если промажу еще раз — ликвидируют… Если смотреть со стороны, торговля у них идет, вроде бы, гладко. Но время от времени вокруг отдельных органов у них затевается непонятная возня, примерно как в случае с вашей родственницей. И всегда в этой возне замешаны гонцы каких-то левых группировок, вплоть до самых бандитских… Теперь, что я хочу от вас. Я уверен, помимо простой торговли человеческими внутренностями, они заняты чем-то еще. Я должен знать чем, — он, не торопясь, занялся прикуриванием сигареты, давая понять, что сказал все.

— А вторая часть моего вопроса? Почему вы не можете справиться с этим сами? — рассеянно, как бы вскользь, спросил адвокат.

— Сам… да это же проще простого: они следят за каждым моим шагом. Пока я копаюсь в мелочах, меня терпят, но если коснусь серьезного — тотчас же остановят. А вы — серая лошадка, для них, можно сказать, пока вовсе не существуете. У вас больше моего шансов выжить.

— Благодарю за суровую прямоту, — сухо поклонился адвокат, продолжая выжидательно смотреть на полковника.

— Да поймите вы, — не выдержал тот, — у меня нет ни ваших знакомств, ни вашей проклятой образованности! Если вам льстит, можете считать, что мне это не по уму.

— Ну что вы, зачем же так, — любезно улыбнулся Александр Петрович, — давайте лучше перейдем к делу. Прежде всего я должен иметь досье Хуареса.

— Теперь я у вас спрашиваю, — ухмыльнулся Багров, — за кого вы меня принимаете? Вон там лежит папка, — не отрываясь от руля, он мотнул головой в сторону заднего сиденья, — это для вас.

— Мне нужно ее просмотреть сейчас же.

Вместо ответа полковник притормозил, свернул с шоссе в первый попавшийся проезд и остановился между гаражами и сараями. Кругом было безлюдно и тихо, только вдалеке залаяла собака.

Александр Петрович пересел назад и принялся просматривать документы, полковник же, достав из перчаточного ящика фотоаппарат, стал методично фотографировать пигмалионовские распечатки, раскладывая их рядом с собой на сиденье и заставляя адвоката морщиться от внезапных вспышек фиолетовой молнии.

Впрочем, он морщился не только от фотовспышки — даже беглого взгляда на содержимое папки было достаточно, чтобы понять: работа предстоит утомительная и кропотливая.

Багров, покончив с фотографированием, молча курил, пока Александр Петрович не закрыл папку и не вернулся на переднее сиденье.

Они выехали на шоссе и возобновили движение в сторону Москвы со скоростью шестьдесят километров в час.

— Мне не обойтись без помощника, — первым заговорил адвокат.

— Сегодняшний паренек годится?

— Нет, хотя по мелочам может понадобиться. Мне требуется человек, способный работать в научной библиотеке. Это моя жена. Но она здесь нужна без синьоры Торелли. Можете вы прищемить ей хвост в Петербурге?

— Так, чтобы не попортить шкурку?

— Безусловно… У нее с собой куча пакетиков с разными порошками, которые она подсыпает в ванну. Она без них никуда не ездит.

— Хорошо, будет сделано. Что еще?

— Машину с незасвеченным номером. Права у меня с собой.

Багров коротко-кивнул.

Очутившись дома, Александр Петрович первым делом позвонил Карине и сказал, что в Москве срочно требуется ее помощь. Уже через два часа раздался ответный звонок: Карина сообщала, что выезжает «стрелой» в сопровождении Клавы, ибо отговорить ее от поездки не удалось.

Не полагаясь на «этих олухов», как мысленно выразился адвокат, он после некоторых колебаний позвонил по указанному полковником телефону и, брезгливо морщась, сообщил номера поезда и вагона.

После этого он погрузился в детальное изучение досье Хуареса. Документы в большинстве были безликими, малоинформативными и обрисовывали бесцветную жизнь номенклатурного чиновника среднего звена. Полковник, хотя и прибеднялся умом, сообразил правильно: ключевым событием этой биографии была операция «Франкенштейн». Звезду Героя и орден Ленина Хуарес получил в апреле 1964 года, церемония вручения состоялась, как тогда было принято, накануне пролетарского праздника Первого мая. Награждение Хуареса Александр Петрович сразу же мысленно связал — и был уверен, что не ошибается — с его командировкой в Америку незадолго до того, в феврале. Это была самая длительная, продолжительностью больше месяца, из заграничных поездок Хуареса. Копия командировки имелась в деле, но увы, как во всех командировках номенклатуры, в качестве пункта назначения было указано советское посольство в Вашингтоне.

Отложив бумаги, Александр Петрович задумался. Давненько все это было… он сам тогда только-только закончил юридический факультет и был никаким не адвокатом Самойловым, а просто мальчишкой с новеньким, пахнущим клеем, университетским дипломом… Что же тогда творилось в Америке?.. Минувшим летом убили Кеннеди, а до того был Карибский кризис… Хуарес тут ни при чем… А после… после ничего особенного, пошло смягчение отношений, чуть не дружба… американцы решили подкормить русского медведя, чтобы подобрел хоть немного…

Размышления адвоката прервал телефонный звонок. Приятный женский голос сообщил Александру Петровичу, что с его семьей все в порядке. По договоренности с Багровым, это значило, что Карина появится утром в Москве одна, без троюродной кузины.

Позднее выяснилось, что Клаву задержали при посадке в вагон, как было указано в ордере, с целью «изъятия и исследования порошкообразных веществ, не заявленных в таможенной декларации». Карину, порывавшуюся вместе с родственницей проследовать в место заточения, попросили пройти в ее купе для дачи показаний, где и продержали до отхода поезда — беседовавший с ней оперативник выскочил на платформу уже на ходу.

Полковник Багров пунктуально выполнял свои обязательства. В семь утра заявился уже знакомый Александру Петровичу парень и вручил ключи от припаркованного внизу автомобиля, вместе с доверенностью от имени частного лица.

«Жигуль», — кратко пояснил он. — Вы вроде к нему привыкли.

— Ваша осведомленность меня восхищает.

— Работа такая, — флегматично пожевал губами парень, — старайтесь не нарушать. Но в случае чего выручим.

Прогуливаясь по платформе перед прибытием поезда, адвокат готовился к столкновению с бурей эмоций и репетировал подходящие успокоительные слова. Но Карина была очень сдержанна. О досадном инциденте она заговорила только в машине и, коротко и деловито описав происшедшее, невиннейшим тоном спросила, зачем ее любезному мужу понадобился такой идиотский спектакль.

Александр Петрович начал было изображать искреннее удивление и безграничное возмущение, но вдруг, неожиданно для себя, сам изумляясь тому, что делает, выложил без купюр, без всякой редакции все, что узнал за истекшие сутки.

Карина отнеслась к его рассказу спокойно.

— По-видимому, это серьезно, — сказала она. — Думаю, ты поступил правильно.

Дома, за кофе, распределили обязанности. Адвокат взял на себя партийные архивы.

— Чтобы там добиться хоть чего-нибудь, нужна повышенная проходимость, — пояснил он.

Карина в ответ слегка поджала губы, но промолчала. Ей досталась Публичная библиотека.

— Постарайся освоиться в том времени, почувствовать обстановку. Нам нужно знать, чем жила Америка в феврале шестьдесят четвертого года. Просмотри медицинские газеты и журналы, не было ли сенсаций, и обязательно «Нью-Йорк таймс», их интересует все. Надеюсь, завтра смогу поставить задачу поконкретнее.

Поймав удивленный взгляд Карины, он добавил:

— Извини, это я от полковника Багрова набрался, они все так выражаются. Я не знал, что это заразное… И еще: нужно, чтобы в библиотеке твои заказы выполняли срочно, вне всякой очереди. Помощь нужна, или сама справишься?

— Ты что же, решил определить меня в детский сад? — возмутилась она. — Пора тебе знать, я тоже обладаю достаточной проходимостью.

Уловив в его глазах двойственное выражение, одобрения и сомнения, Карина засмеялась.

— Шучу, конечно. Просто, там ученый секретарь — мой старый приятель, — пояснила она, выходя из машины.

Вечером, в пять, после основательного трудового дня, Александр Петрович подъехал к зданию библиотеки. Карину он застал жующей купленную в уличном ларьке пиццу.

Поскольку утром, приехав с вокзала, адвокат и Карина хозяев дома уже не застали, ее знакомство с ними должно было состояться за обедом, и, ergo, дома о делах поговорить не удастся до самой ночи. Поэтому решили обменяться впечатлениями прямо в машине.

В перчаточном ящике обнаружился индикатор «жучков», оставленный им без всяких объяснений. По-видимому, опекавший их молодой человек был твердо убежден, что столь высокообразованные люди не могут не уметь пользоваться такой простой вещью. Впрочем, адвокату случалось видеть, как обращаются с этим действительно нехитрым устройством, и совместными усилиями они привели его в действие. Александр Петрович и так отлично знал, что в машине «жучков» нет, но устроил это практическое занятие в основном с воспитательной целью, чтобы Карина в полной мере осознала серьезность ситуации, в которую они попали.

Что касалось американской истории, ее достижения были невелики, но это ее, казалось, не удручало, и она, дожевывая наспех свою пиццу, возбужденно рассказывала:

— Так знаешь, чем жила Америка в феврале шестьдесят четвертого года? Гастролями Битлз! Это была их первая поездка в Штаты. Ты только представь: за четыре часа телевизионной передачи во всей Америке не было угнано ни одного автомобиля, и вообще — ни одного серьезного преступления, у них-то! В южных штатах полыхали костры из дисков Битлз, это устроил пастор Граем из-за того, что Джон сказал, будто Битлз популярнее Иисуса Христа. Эти старые ханжи ходили вокруг костров с пением псалмов, а их собственные детки отправились на Север пробиваться на концерты. Боже, что там творилось!

— Удивительно, — адвокат на секунду задумался, — Битлз, надо же!.. Знаешь, когда появилась «Let it be», мне показалось, весь мир немного изменился. — Он помолчал и вдруг, неожиданно для самого себя стал тихонько напевать: Let it be… let it be…

— Но постой, дорогая, — спохватился он, — ты ведь не думаешь, что поездка Хуареса в Штаты как-то связана с Битлз?

— Нет, конечно, — засмеялась Карина, — извини, я увлеклась. Я просто хотела сказать, что в американских газетах и журналах за февраль трудно найти что-нибудь, кроме Битлз. Даже в медицинских газетах — половина о Битлз.

— Ну, а вторая половина? Слово «трансплантация» хоть раз встречалось?

— Встречалось, и не раз. Во-первых, теоретические статьи, в них-то я ничего не поняла, а во-вторых, сообщения о конкретных операциях, около двух десятков, я выписала. — Она извлекла из сумочки пачку карточек.

Он стал рассеянно их просматривать, и хотел было пошутить над ее привычкой по любому поводу создавать картотеки, как вдруг одна из карточек привлекла его внимание настолько, что он не заметил, как выронил из руки все остальные.

— Потрясающе! — произнес он шепотом.

Карина, не привыкшая к столь эмоциональным реакциям со стороны мужа, с любопытством заглянула в поразившую его карточку.

— Какое смешное название, Мидлтаун. Там было сказано — маленький тихий городок, но я не стала это выписывать. А кто такой Гоммер, не знаешь? Репортер утверждает, один из самых богатых людей Америки.

— Он не ошибается, если это тот самый Гоммер, а скорее всего, так и есть. Гоммер один из капитанов, вернее сказать — адмиралов, американской промышленности и негласный глава северной финансовой группировки.

— В таком случае, — заметила Карина, — будет несложно проверить, делал ли он трансплантацию почки в Мидлтауне. Но почему он так тебя интересует?

— Дело в том, что Мидлтаун расположен под Бостоном, а наш друг Хуарес провел в Бостоне целый месяц, и не реже чем через день ездил в Мидлтаун.

— А почему он там не мог поселиться?

— Ты же сама сказала: тихий маленький городок. В таких каждый человек на виду. А в Бостоне затеряться несложно.

— Как ты это выяснил? Нашел отчет о командировке? Неужели они ТАКОЕ не уничтожили?

— Разумеется, уничтожили. Они уничтожили все, что надо. Но ты недооцениваешь подвид Homo Sapiens, именуемый Homo Sovieticus. Ему можно вручить кучу орденов и осыпать его деньгами, но он все равно привезет из командировки ворох билетов, корешков счетов и квитанций и отнесет все это в родную бухгалтерию в надежде, что заплатят еще хоть немного. Именно так и поступил Хуарес. Вряд ли ему заплатили, но гостиничные счета и автобусные билеты, вместе с пояснениями, положили в конверт в его папке. А когда уничтожали документы, об этих финансовых мелочах никто и не вспомнил… Да, вот еще: в гостинице он проживал в одном номере с неким Дегтяревым В. И.

— Завтра же пойду покупать шляпу.

— Зачем?

— Чтобы снять ее перед тобой. Лихо у тебя получилось.

Следующим утром, добросовестно выполняя поручение Багрова, адвокат позвонил в «Пигмалион» и поинтересовался, не поступала ли в банк органов почка, более удобная для синьоры Торелли (именно так он выразился), чем предложенные ранее, ибо личный врач супермодели не удовлетворен ими. Как и предсказывал Багров, Александра Петровича заверили, что почка найдется, и попросили позвонить через три дня.

— Чего-то я все-таки не понимаю, — недовольно проворчала Карина. — Теперь они будут искать почку, по всем параметрам идентичную утраченной. Неужели им не ясно, что она Клаве категорически не подходит?

— Я думаю, им все гораздо яснее, чем нам. Возможно, они даже знают, кому предназначена почка. И еще есть закон коммерции: желание клиента — закон. Если бы она захотела почку кенгуру, они бы и глазом не моргнули, лишь бы деньги платила.

— Это я понимаю. Но ведь фирма медицинская и якобы солидная. Как они ухитряются сохранять авторитет в медицинском мире? На них работают врачи с громкими именами, как же они такое терпят?

— Превосходный вопрос, в самую точку! Пока у меня только догадки. По-моему, Хуаресу удалось расчленить и полностью изолировать различные потоки информации. Фирма — многослойная и похожа на матрешек, вложенных одна в другую. У каждой изолированное кровообращение, они все слепые, и каждая считает себя единственной.

— Но ведь это почти невозможно! Если ему удалось такое, он просто ювелир. Тогда надо говорить не о матрешках, а скорее о китайских костяных шарах, вырезанных один в другом.

— Возможно. И нам предстоит разобраться в этой ювелирке… Посмотрим.

Люди полковника также проявили пунктуальность. Ответ на сделанный вечером запрос о Дегтяреве В. И., который мог бы иметь командировку в Штаты в 1964 году, был получен в девять утра. Из трех проживавших в Москве Дегтяревых В. И единственной подходящей кандидатурой оказался ныне покойный Владимир Игнатьевич Дегтярев, доктор биологических наук, заведующий лабораторией в Московском отделении института физиологии. Факт командировки был подтвержден по архивам ОВИРа.

В Институте физиологии решили пока не светиться и оба отправились в библиотеку. Карина, свободно читавшая по-английски, взяла на себя Гоммера, Александру Петровичу достался Дегтярев.

В этот день сотрудникам библиотеки пришлось основательно потрудиться. Карина и адвокат каждый час заказывали новые издания. Заказы, на которые обычно требовалось один-два дня, для них выполнялись в течение получаса; ксерокопии изготовлялись за час. Не обошлось, конечно, без коробок конфет и плиток шоколада, но дело было не только в них. Библиотекари, в основном молодые девчонки, почувствовали, что эта энергичная пара не занята обычной научной работой, а идет по горячему следу, и, не понимая, как след тридцатилетней давности может быть горячим, тем не менее включились в эту азартную охоту.

На сей раз Карина оказалась удачливее мужа. Ей удалось найти целую серию заметок о Гоммере, общий итог которым подводила обширная, на целый разворот, статья некоего Голдсмита, в те времена наиболее авторитетного обозревателя «Нью-Йорк таймс». Статья называлась «Загадка Гоммера» и была опубликована в конце апреля, по странному совпадению в один и тот же день с вручением в Москве наград Хуаресу.

Голдсмит подробно анализировал, «до и после Мидлтауна», политику публикаций Гоммера, действия его банков и поведение принадлежавших ему лобби в конгрессе. Обозреватель приходил к выводу, что изменение американской политики по отношению к Советскому Союзу — в сторону «потакания чудовищу» — в значительной мере было делом рук Гоммера, причем именно того «нового Гоммера», который появился на американской политической сцене по выходе из мидлтаунской клиники.

Высокий профессиональный уровень статьи, огромный объем привлекаемого материала и точность анализа плохо вязались с довольно беспомощной концовкой. Вместо ответа на естественный и законный вопрос, что же заставило Гоммера изменить свои убеждения и определенным образом повлиять на государственную политику, Голдсмит преподносил читателю расплывчатые рассуждения о том, что, находясь в клинике и почувствовав себя, как все люди, подвластным смерти, Гоммер общался с Господом, который и внушил ему новые взгляды на жизнь. Уже сам факт, что подобный текст мог появиться в «Нью-Йорк таймс», где каждая строчка, прежде чем попасть в набор, проходила жесточайшую конкуренцию, был симптомом растерянности американцев.

Карина и Александр Петрович, не сговариваясь специально, установили обычай обсуждать итоги рабочего дня в машине — обоим казалось, так безопаснее. Карина освоила эксплуатацию индикатора «жучков» и перед началом любого разговора педантично проводила гигиеническое обследование машины.

— Неужели Хуарес имел ко всему этому отношение? Я уверена, имел, — она непроизвольно понижала голос, отчего ее речь становилась еще возбужденней, — но каким образом? Не могу ничего придумать, просто не хватает воображения. А у тебя?

— У меня тоже. Думаю, Хуарес знает много такого, чего нам с тобой не придумать и лучше не знать, чтобы спалось спокойнее… Но ты сегодня неплохо поработала, а вот мне, увы, похвастаться нечем.

Ему, с помощью библиографов, удалось отыскать по алфавитному каталогу несколько монографий Дегтярева и по ссылкам и реферативным журналам — несколько десятков статей. Почти все они начинались с довольно косноязычного прославления советской науки, а все последующее было для адвоката китайской грамотой.

— Не унывай, — попыталась утешить его Карина, — не так все безнадежно. — Она на несколько секунд умолкла, перебирая пачку ксерокопий. — Смотри, часть статей — совместные, это уже зацепка. Вот здесь — авторы: Дегтярев и Безбородко, видишь, фамилии не по алфавиту. Наверняка его аспирант, и другие тоже, думаю, аспиранты. Возможно, из них кто-то жив… — Она прервала речь на полуслове. — Постой-ка… у меня есть идея… мне нужна большая коробка конфет, только пока ни о чем не спрашивай.

На добычу коробки конфет ушло несколько минут, и Карина скрылась в дверях библиотеки.

Она отсутствовала минут пятнадцать, а когда вернулась, вместо коробки конфет у нее в руке были две библиографические карточки, и, судя по сияющему выражению лица, она считала состоявшийся обмен весьма удачным.

— Вот эти две статьи в шестьдесят четвертом году перекочевали в спецхран, а в девяносто первом вернулись на общий доступ.

— Пожалуй, теперь моя очередь покупать шляпу, — заметил он после паузы, — мне ведь и в голову не пришло.

Обе означенные статьи имелись в ворохе ксерокопий. Одна называлась «Некоторые результаты исследования процессов возбуждения и торможения периферийных центров», другая — «Еще раз к вопросу о функциях замещения». В обеих статьях речь шла об опытах на мышах, но во второй — частично и на собаках, обе изобиловали диаграммами и графиками, и ни адвокат, ни Карина не могли понять, почему эти не слишком увлекательные опусы именно в шестьдесят четвертом году стали содержать государственные тайны.

Дома, после ужина, они рискнули показать статьи хозяину дома, надеясь, что врач-онколог поймет в них больше, чем юрист и искусствовед, вместе взятые.

Старый врач долго корпел над статьями, произнося время от времени невнятные междометия, а затем снял очки и начал барабанить пальцами по столу.

— Просветите нас хоть немного, о чем здесь идет речь, — жалобно попросила Карина.

— В общих чертах — о том, что в случае блокады определенных отделов головного мозга часть их функций берут на себя периферийные центры нервной системы. Это и без, — он надел очки и глянул на заголовок одной из статей, — и без коллеги Дегтярева достаточно известно. Он уточняет некоторые механизмы и детали этого явления. Насколько его исследования серьезны и интересны — не будучи специалистом, судить не могу. Но тут еще содержатся утверждения, претендующие если не на сенсационность, то по крайней мере на значительную новизну. До него — так он пишет — считалось, что периферийные узлы могут брать на себя только функции биорегуляции, то есть поддержания жизнеспособности организма. Он же приходит к выводу, что в периферийных узлах возможно дублирование и отдельных аспектов подсознания.

— Как, неужели у собак есть подсознание? — простодушно изумился адвокат.

— А инстинкты, по-вашему, это что? — почему-то недовольно проворчал врач. — Есть и сознание, и подсознание. Если отличаются от ваших, это не значит, что их нет. — Он решительным жестом отодвинул от себя статьи, давая понять, что разговор закончен.

— Еще один, самый последний вопрос, — кротко попросил адвокат. — По какой причине эти две публикации могли попасть в спецхран?

— А вот это уже вопрос совсем не по моей части, — развел руками онколог, — впрочем, смею предположить, по причине общего идиотизма. — Он встал из-за стола, тема разговора его явно раздражала.

Супругам Самойловым ничего не оставалось, как удалиться в отведенную им комнату.

— Итак, — Карина старательно, как школьница, загибала пальцы, — на поиски почки остается пять дней, а потом она начнет протухать… Как ты думаешь, почему твой полковник так уверенно заявил, что найдет контейнер?

— Вероятно, потому же, почему «Пигмалион» берется в три дня найти нужный орган. Он знает, где его искать. А может быть, уже нашел.

— Да, ровно пять. — Карина повторила опыт с загибанием пальцев. — И что, если мы не уложимся в срок, он не отдаст нам эту проклятую почку?

— Трудно сказать. Если он сочтет наши достижения перспективными, то подзарядит аккумулятор контейнера и даст нам еще несколько дней…

— Как глупо, — смутилась она, — я о такой возможности не подумала.

— Но в любом случае, — продолжал адвокат, — даром он ее не отдаст. Расчет простой: не будет почки — Клава не сможет вернуться в Италию, значит, эти самые «Тяжелые шаги» явятся сюда, и он возьмет их на месте преступления. Да чтобы не превышать свои служебные полномочия, еще и наркотиков им в карманы подсыплет — по этой части у наших органов огромный опыт.

— Как? — Карина слегка побледнела. — Он будет рисковать нашей жизнью, только чтобы… — От возмущения она даже не закончила фразу.

— Ты не вполне представляешь таких людей. Он и над собственной жизнью не очень-то трясется, а уж чужие для него — и вовсе разменная монета. Его главный враг — «Пигмалион», и ему наплевать на сто тысяч других джеков-потрошителей, которые ходят вокруг. Сейчас он меняет почку, то есть, потенциально, нашу жизнь, на информацию о «Пигмалионе», которую не может добыть сам. Если эта сделка сорвется, он будет выменивать у Интерпола ту же информацию на итальянских террористов. А Интерпол — организация серьезная, они обладают гигантской информацией, но даром ее тоже не дают.

— Ты говоришь страшные вещи. Если так, нужно форсировать наши дела. Видимо, завтра делаем налет на Институт физиологии?

— Не могу придумать ничего другого.

К набегу на Институт готовились тщательно. Нужен был достаточно естественный повод сунуть нос в архивы отдела кадров.

Среди слабостей адвоката Самойлова были суетность и даже тщеславие, в коих он никогда не стыдился сознаваться. Одно из их проявлений было в том, что он состоял в членах множества обществ и организаций. Верный принципу обращать себе на пользу неблагоприятные обстоятельства, он и собственные недостатки заставлял работать на себя. В частности, из обилия членских билетов и удостоверений он всегда мог выбрать такой, который открывал в нужный момент нужные двери.

Сегодня Александр Петрович решил вспомнить, что является членом общества «Мемориал». Более того, к изумлению Карины, в его портфеле обнаружились бланки правления общества, на одном из которых он отстукал послание на имя директора достославного научного учреждения. «Мемориал» якобы готовит Белую книгу о постсталинских репрессиях в научных кругах и просит содействия в получении нужных сведений во вверенном ему институте. Затем адвокат позвонил ученому секретарю института и, представившись сопредседателем правления «Мемориала», проговорил содержащийся в письме текст и попросил разрешения посетить институт для двоих весьма уважаемых членов общества. Ответ, естественно, последовал положительный.

Встречу с ученым секретарем Александр Петрович обставил вполне мемориально, то есть настолько печально и торжественно, что просить Карину и адвоката предъявить какие-либо документы, помимо вышеупомянутого письма, было просто бестактно. После вступительного обмена мнениями все трое проследовали в отдел кадров, где были встречены худощавой дамой неопределенного возраста отнюдь не дружелюбно. Поджав свои и без того узенькие губы, она с римской прямотой заявила, что «Мемориал», по ее мнению — сборище недосидевших свои законные сроки преступников, но, под давлением административного тона ученого секретаря, допустила пришельцев в помещение архива. Впрочем, как только ученый муж, сославшись на занятость, удалился, посетителям было объявлено, что архив для них будет открыт еще ровно полчаса, после чего состоится заранее запланированное травление бумажного жучка. Положение спасла коробка шоколадных конфет, побудившая сварливую особу к длительному чаепитию.

У них хватило времени ровно на то, чтобы бегло просмотреть дела всех сотрудников и аспирантов Дегтярева, а также переписать их имена и адреса. Ничего примечательного в этих пыльных папках не обнаружилось, исключая одну, содержащую дело аспиранта Бадмаева. Судя по клочкам бумаги, застрявшим в сшивателе, часть документов была из подшивки выдрана, причем грубо и наспех. Оставшиеся бумажки относились в основном к зачислению Бадмаева в аспирантуру. Но имелось и два весьма любопытных документа.

Во-первых, справка, датированная ноябрем 1963 года и подписанная начальником паспортного стола города Улан-Удэ. Текст, отпечатанный на папиросной бумаге, гласил: «В ответ на ваш запрос исходящий номер И-798 сообщаем, что Бадмаев Василий Семенович 1934 г. рождения, проживавший в г. Улан-Удэ до 1953 г., прямым родственником бывшего царского лекаря не является». Печатный текст дополняла карандашная приписка, сделанная круглым бисерным почерком: «хотя, по бурятским понятиям, все Бадмаевы являются сородичами, т. е. в какой-то степени родственниками».

Второй документ представлял собой выписку из приказа об отчислении из аспирантуры в связи с невыполнением плана учебной и научной работы Бадмаева В. С. на основании представления научного руководителя Дегтярева В. И.

Покидая неуютное помещение архива, адвокат в самых изысканных выражениях пожелал его владелице успехов в войне с жучком, а Карина — здоровья и хорошего аппетита.

Не заходя домой, они дозвонились до связного полковника Багрова и передали ему список из тридцати шести фамилий для выяснения, кто из этих людей жив и доступен для общения.

— Нам не совсем удобно звонить вам по телефону, — заметила Карина. — Скажите, как вас зовут.

— Можете звать меня Николаем Сидоровым, — деловито ответил молодой человек, пересаживаясь из автомобиля адвоката в свою служебную машину.

— Богатая у него фантазия, — фыркнула Карина.

— В их профессии фантазия противопоказана, — строго заметил Александр Петрович.

— Как думаешь, люди Багрова на таком количестве фамилий не забуксуют?

— Надеюсь, нет… Иначе было бы непонятно, почему он до сих пор жив. Впрочем, как знать.

Служба полковника Багрова не забуксовала, и на следующий день Самойловы получили полный, но, увы, не слишком утешительный отчет о судьбе всех тридцати шести интересовавших их персон.

Из двадцати восьми тогдашних сотрудников лаборатории Дегтярева за прошедшие тридцать лет двадцать два умерли естественной смертью, один утонул в ванне, трое эмигрировали в Израиль, один выписался из Москвы и исчез в неизвестном направлении, и только один находился в Москве, но в психиатрической больнице по причине старческого маразма.

Что касалось аспирантов, то трое из них умерли от разных болезней, двое выехали в Штаты и Новую Зеландию, и двое до сих пор имели московскую прописку. Восьмому аспиранту, Бадмаеву, была посвящена справка на отдельном листке. Он был арестован за «активное участие в деятельности незаконных сектантских организаций» двадцатого января 1964 года, а ровно через неделю, двадцать седьмого, вместе со следователем Антоновым, который вел его дело, погиб в автомобильной катастрофе при переезде из одного места содержания в другое.

— До чего грубая работа, — возмутилась Карина, — ведь все шито белыми нитками. Смотри, между отчислением из аспирантуры и арестом прошло всего четыре дня: значит, кто-то очень торопил события.

— Да, — подтвердил адвокат, — и способ уничтожения необычный. Как правило, в подобных ситуациях подсаживали к уголовникам, психованным каким-нибудь, и все случалось само собой. Видно, действительно сильно спешили… Если помнишь, Хуарес, и вероятно Дегтярев вместе с ним, вылетел в Штаты двадцать девятого января. Я полагаю, смысл всего этого, — он положил ладонь на лист бумаги, — в том, что Бадмаев должен был исчезнуть до начала операции «Франкенштейн».

— А следователь… Антонов, его-то зачем?

— Мало ли что мог ему рассказать подследственный… В серьезных делах не рискуют. Подумаешь, следователь…

— Надо же, как не повезло человеку, — покачала головой Карина.

— Да, если бы додумался простудиться и взять бюллетень, остался бы жив. Впрочем, сломать себе шею можно на любом деле.

— Но как же все-таки ему сшили дело? Времена, вроде бы, уже были не те… Какое сектантство? Здесь написано: секта тантристов. Это что, связано с Тантра-йогой?

— Да, это была очередная дурацкая история. Ка-ге-бе тогда ополчился на восточные религии. Они, как всегда, не выучили уроков заранее и не понимали разницы между индуистами и буддистами, между буддистами и буддологами, между молитвенным собранием и научным семинаром. От шестидесятилетней дамы, профессора университета, к тому же инвалида, они требовали признания об участии в оргиях. В общем, сплошной скандал.

— Надо бы выяснить, как в это дело попал Бадмаев.

— Фамилия настолько известная, что достаточно было только ее, если он кому-то мешал. Но ты права: выяснить все равно надо.

— Надо… конечно, надо, — помрачнела Карина, — и на все это нам осталось три дня.

Практически все надежды что-нибудь выяснить сводились теперь к двум людям приблизительно шестидесятилетнего возраста: один, по фамилии Скаржицкий, был прописан в центре, на Сретенке, второй, Велесов, жил на южной окраине, в Чертанове.

Начали с центра. Дверь открыл улыбающийся японец в кимоно. Вежливо пошипев, он вручил адвокату визитную карточку, из которой явствовало, что перед ними господин Тацукава, представляющий сразу три торговые фирмы. На вопрос о хозяине квартиры он радостно объявил, что «господина Скарацука сдала ему квартиру на два года, а сама уехала». Карина, перейдя на английский, спросила, известно ли ему, куда именно уехал господин Скаржицкий.

— Конесно извесно, — ответил японец, настаивая на своем знании русского языка, — она уехала оццень далеко.

Больше ничего добиться от него не удалось.

В фирме «Посредник», заселившей японца в квартиру, сначала сказали, что не имеют права давать какие-либо сведения о своих клиентах, но после, не устояв перед настойчивостью и обаянием посетителей, сообщили, что Скаржицкий адреса не оставил, а деньги по контракту ему переводят в один из коммерческих банков Москвы.

Оставался последний шанс: Велесов. Ведя машину в южном направлении, Александр Петрович обдумывал, что можно будет предпринять, если Веле-сова найти не удастся. Карина же, чтобы не терять времени, извлекла из портфеля адвоката распечатки информационного отдела «Пигмалиона» и погрузилась в их изучение. Затем ей для чего-то понадобился план Москвы, на котором она сосредоточенно выискивала какие-то улицы.

Но им было не суждено без приключений попасть в Чертаново. Едва они выбрались на Варшавское шоссе, их обошла черная «Волга» с «мигалкой» на крыше салона и, коротко просигналив при обгоне, остановилась впереди. Кто находился внутри, разглядеть не удалось: во всех окошках машины были установлены поляроидные стекла.

Адвокат сбросил газ и, резко затормозив, стал в десяти метрах позади «Волги».

— В чем дело? — всполошилась Карина. — Ты что-нибудь нарушил?

— Нет… По-моему, похоже на почерк нашего друга.

Он не ошибся: из милицейской машины выскочил и направился к ним быстрым шагом молодой человек, объявивший себя вчера Николаем Сидоровым.

— Здравствуйте, Коля, — не без сарказма приветствовала его Карина, приоткрывая дверцу.

— Шеф хочет с вами поговорить. А нам сейчас понадобится эта машина. Если у вас тут что нужное, возьмите с собой.

Когда они вышли наружу, Коля, не обращая внимания на их, мягко говоря, недовольные лица, деловито продолжал:

— Отойдите на минуту к газетному киоску и осмотрите его витрину. — Чувствуя, что Карина готова взорваться, он добавил скучным служебным голосом: — Шеф не желает, чтобы ребята видели ваши лица.

— Какая трогательная забота. — пропела Карина со странной смесью возмущения и одобрения в голосе.

Дождавшись, пока машина, которую они уже привыкли считать своей, отъедет, Самойловы подошли к «Волге» и разместились на заднем сиденье. Багров сидел за рулем.

— Похоже, сегодня будет новая почка для вашей кузины. Понимаете сами, лишняя машина не помешает, — заговорил полковник, не дав Карине и адвокату даже сказать «здравствуйте».

Учитывая, что речь в целом носила извинительный характер, Александр Петрович решил посмотреть сквозь пальцы на это очередное хамство.

— У нас задействовано в операции шесть машин, ваша седьмая. А семь, говорят, число счастливое. — Видимо решив, что удачно пошутил, Багров усмехнулся. — После вашего звонка в «Пигмалион» один тип, таксист по профессии, который у меня давно на примете, очень оживился и начал пасти другого человека, наверное, будущего донора. Мы, соответственно, пасли его. Два часа назад наш подопечный, вместе с приятелем, то бишь сообщником, проник в квартиру… донора, и скоро нужно ждать результатов. Можете считать, — он снова усмехнулся, — что я вас пригласил на охоту.

«Надо же, — удивился Александр Петрович, — да он просто весельчак сегодня… вот что значит приподнятое настроение».

— А где он живет, этот вероятный донор? — лениво поинтересовалась Карина. — Где-нибудь недалеко отсюда?

Деланная рассеянность ее тона не обманула ни адвоката, ни Багрова, и оба удивленно уставились на нее.

— Недалеко, — после паузы процедил полковник, — на Автозаводской.

Найдя в сумке чистую библиографическую карточку и написав на ней два слова, Карина протянула ее адвокату.

— Гм… пожалуй, — отреагировал тот достаточно осторожно.

— Что за секреты у вас завелись? — бесцеремонно вмешался полковник.

— Никаких секретов, мы просто советуемся. — Карина взяла карточку из рук мужа и передала Багрову.

— «Районная поликлиника», — прочитал он удивленно, — ничего не понимаю.

— А по-моему, все очень понятно, — наставительным тоном заявила Карина, извлекая из портфеля план Москвы. — В распечатках «Пигмалиона» в двух случаях содержались сведения, которые можно было получить только на живом человеке, а не на умирающем или трупе. Первый из них, Солодков, чью почку украли, жил вот здесь, на Новоостаповской, — она указала пальцем место на плане, — второй, Мансуров, совсем рядом, вот, на Восточной улице, и теперь третий, за кем охотятся сегодня, в этом же районе, на Автозаводской. Надо думать, все трое проходили обследование в местном медицинском учреждении, где и следует искать утечку информации в «Пигмалион».

— До чего додумалась, обалдеть! — Багров озадаченно поглядел на адвоката. — А может быть, все так и есть?

— Полагаю, есть смысл проверить.

— Проверить несложно, — пробурчал полковник себе под нос, устремив взгляд в бесконечность, он явно прикидывал план соответствующей операции.

— Ладно, проверим, — добавил он деловым тоном после короткой паузы. — А теперь вот что: о моих достижениях вы знаете. Расскажите о ваших.

Такого изысканного светского обхождения Александр Петрович от него не ожидал и хотел было уже умилиться, но полковничьей тактичности, увы, хватило ненадолго.

— Кто будет докладывать? — спросил Багров без тени улыбки. — Давайте, вы, — он поощрительно кивнул Карине.

Каков идиот, подумал Александр Петрович, одновременно с удивлением замечая, что Карине явно польстила дурацкая реплика этого солдафона. Дальнейшее поразило его еще больше: Карина говорила короткими фразами, предельно сжато и точно, она не рассказывала, а именно докладывала.

— Неплохо, очень неплохо, — похвалил полковник, когда она замолчала. — Что-то похожее я и подозревал, но чтобы разобраться в этом, мне не хватает вашей треклятой образованности. Однако у вас пока в основном догадки. Нужно что-нибудь поконкретнее, какие-нибудь подробности.

«Понятно, дружок, — улыбнулся мысленно-адвокат, — тебе нужен товар для обменных операций с Интерполом».

— Короче, — завершил свою речь Багров, — ваша задача: найти конкретные факты.

— Будут и факты, — решительно заявила Карина.

Последняя реплика повергла Александра Петровича в ужас: он почувствовал, что Карина в данном случае не просто переигрывает, но сама заигрывается, а это гораздо опаснее.

— В случае чего можете рассчитывать на мою помощь, — сейчас любезность полковника, казалось, не имела границ. — Я даже могу предложить вам вот что…

Что именно хотел он предложить, Самойловы так и не узнали, потому что подал сигнал зуммер радиотелефона и хрипловатый голос сказал:

— Началось. Подтвердите прием.

— Подтверждаю, — ответил полковник, одновременно снимая машину с тормозов и отжимая акселератор.

Адвокат предполагал, что с этого момента Багров перестанет помнить об их существовании, но оказалось — нет. Тот успевал время от времени давать краткие пояснения своим пассажирам, и постепенно по его репликам и радиопереговорам они смогли составить достаточно полное представление о происходящем.

Год назад внимание подручных полковника привлек некто Хаштыков, московский таксист. Никаких значимых поступков он не совершал, а просто дважды попал в поле зрения объективов их видеокамер в качестве случайно проезжающего автомобиля неподалеку от мест уличных происшествий, интересовавших Багрова. Систематического наблюдения за ним не установили, но периодически просвечивали. Он жил один, иногда общался с людьми восточного вида, возможно, земляками. Тратил денег больше, чем средний таксист. Часто приводил домой проституток и выставлял их на улицу обычно среди ночи. По части женщин пользовался также службой заказа по телефону, что для его социального слоя было нехарактерно. Имел контакты с торговцами наркотиками, благодаря чему взять его можно было в любую минуту.

С момента, когда адвокату пообещали в «Пигмалионе» новую, идеально подходящую почку для Торелли, Хаштыков резко изменил образ жизни и стал следить за каждым шагом проживавшего на Автозаводской улице Петухова Виктора Николаевича. Последний оказался бывшим освобожденным комсомольским секретарем одного из крупных московских заводов, а ныне активным функционером компартии.

Сегодня, на третий день слежки, Хаштыков с утра возил в своей машине напарника, одного из людей, посещавших его ранее. Около полудня, вскоре после того, как Петухов вернулся домой с очередного совещания, Хаштыков с приятелем проникли в его квартиру, представившись партийными порученцами. Они пробыли у Петухова более четырех часов, и полковник уже начал обкатывать версию, не означает ли это имитацию несчастного случая на дому, когда прозвучавшее по радиотелефону «началось» разрешило все сомнения: Хаштыков с напарником вывели свою жертву на улицу. Именно вывели, ибо Петухов был настолько пьян, что не стоял на ногах, а сопровождающие изображали из себя пьяных, причем не очень умело. Непонятная четырехчасовая задержка в квартире Петухова теперь отчасти объяснилась необходимостью его напоить, но почему для этого понадобилось так много времени, все-таки оставалось загадкой.

С этого момента Хаштыков и его спутники сделались объектами непрерывной видеосъемки. Для того-то и понадобилось такое количество автомашин: в процессе операции они должны были, сменяя друг друга и не привлекая внимания, поочередно снимать свои кадры, с тем чтобы впоследствии можно было смонтировать непрерывный видеофильм.

Все трое погрузились в такси Хаштыкова и поехали по направлению к Варшавскому шоссе. Получив сообщение об этом, полковник тотчас свернул в первую попавшуюся улицу, чтобы встреча с милицейской машиной, да еще явно начальственной, не спугнула преступников.

Проследив издали, как на шоссе промелькнуло такси, а затем с разными промежутками — вся семерка принимающих участие в операции автомобилей, Багров не спеша вырулил вслед за ними и пристроился в хвост этой необычной автоколонны. Некоторое время все машины продвигались на юг, дисциплинированно соблюдая предельную скорость и сохраняя сложившиеся дистанции.

События начались, когда Хаштыков свернул на Каширское шоссе и, резко сбросив скорость, втиснулся в узкий проезд справа и остановился, как выяснилось впоследствии, так, чтобы его машина оказалась на расстоянии нескольких десятков метров и от Каширского, и от Старокаширского шоссе Группа сопровождения мгновенно рассыпалась, как стайка воробьев: одна машина проследовала вперед, четыре исчезли в окрестных улицах и переулках, самая последняя остановилась на обочине, и водитель принялся протирать стекла, а предыдущая продолжала движение на умеренной скорости, и из ее окна велась видеосъемка. Багров, не желая высвечиваться на служебной «Волге» в окрестностях несомненно предстоящего дорожно-транспортного происшествия, не стал даже сворачивать на Каширское шоссе, а, проехав мимо перекрестка, нашел подходящий промежуток между домами и, углубившись в него, припарковался около кафе на стоянке, которая не просматривалась с трассы.

О дальнейшем и Самойловы, и полковник могли судить только по отрывочным репликам радиопереговоров; впрочем, все трое в общих чертах уже представляли, что должно произойти.

Им пришлось ждать немногим более четверти часа, после чего в радиотелефоне раздалась серия громких щелчков — это означало, что убийство совершилось и команде Багрова надлежит покинуть эфир, ибо с минуты на минуту должны появиться милиция и ГАИ. И действительно, вскоре послышались сигнальные сирены «скорой помощи» и милицейских машин.

— Кажется, все, — меланхолично констатировал полковник, включая зажигание.

Позднее ему удалось раздобыть милицейскую версию происшествия, составленную по свидетельским показаниям. Кратко, она сводилась к следующему. По Каширскому шоссе, удаляясь от Варшавского, шли двое пьяных в обнимку и распевали песни. Они шли по правой обочине, то есть спиной к обгонявшим их автомобилям. Дойдя до выкопанной, в связи с ремонтом теплотрассы, канавы у обочины, они остановились на куче рыхлой земли и развернулись лицом к полотну шоссе, по-видимому, намереваясь его пересечь, но не решались это сделать из-за сплошного потока машин. Затем на шоссе появилась тяжело груженая шаланда, водитель которой, разъезжаясь со встречным автобусом, был вынужден проехать вплотную к куче земли, на которой стояли пьяницы, и борт кузова оказался в полуметре от их лиц. Они испугались и хотели отступить, но потеряли равновесие и свалились под колеса прицепа. Увидев это в зеркале заднего обзора, водитель шаланды стал тормозить, и ехавшие позади водители — тоже. Один из упавших тут же вскочил и, размахивая руками, с дикими воплями побежал в сторону Старокаширского шоссе и исчез из поля зрения свидетелей. Оставшегося лежать подобрала «скорая помощь» и доставила в Институт Склифосовского, где он и умер из-за тяжелой травмы черепа, множественных переломов и потери крови.

Видеофильм, смонтированный людьми Багрова, расходился с милицейской версией в деталях, но весьма существенных. На кадрах, отснятых из машины, шедшей позади шаланды, было видно, что упал только один человек, а второй резко подогнул ноги и сел, после чего быстро, и даже как-бы сноровисто, продвинул своего спутника вниз по куче земли, головой и плечами под колеса прицепа. А кадры, отснятые с автомобиля, ехавшего по Старокаширскому шоссе, показывали того же человека, который уже не размахивал руками, а бежал спортивно и трезво. Он сел в ожидавшее его такси, и оно тотчас рвануло с места. Лицо водителя и номер были хорошо видны.

Через полчаса Самойловы получили назад свою машину, точно в том пункте Варшавского шоссе, где были из нее высажены, в чем адвокат усмотрел определенный, импонировавший ему, педантизм. Как стало известно впоследствии, именно с этой машины была отснята сцена убийства. Сейчас она стояла на обочине, пустая и запертая на ключ.

Александр Петрович полагал, что на сегодня сотрудничество с полковником окончено, но оказалось, тот успел для них припасти еще один сюрприз.

— Мне понравилась ваша идея насчет поликлиники, — кивнул он Карине, — сегодня ночью сделаем шмон. Считаю полезным ваше присутствие. Тем более, вы, как автор, — он снова кивнул Карине, — имеете право.

— А… на каком основании? — осторожно поинтересовался адвокат.

— Без всякого основания. В наглую.

— Это как понимать? Вы хотите произвести незаконный обыск, иными словами, просто совершить налет?

— Именно так.

— Тогда не понимаю, зачем вы нас втягиваете в такое сомнительное предприятие, — проворчал адвокат, с неудовольствием подмечая в глазах жены искорки азарта.

— Э, бросьте вы, — обронил небрежно полковник. — Надеюсь, вам понятно, что в любом случае я рискую больше вашего.

Спорить с этим было трудно, и адвокату пришлось согласно покивать головой. Впрочем, у него в запасе имелся еще один аргумент:

— Но у нас есть своя работа, которую мы обязаны сделать. Ведь мы направлялись в Чертаново искать бывшего аспиранта Дегтярева.

— Вот и отлично, прямо сейчас и езжайте. Операция будет ночью, так что успеете еще и отдохнуть, и поужинать… Хотя пусть сегодняшний день пойдет на мой счет: можете его исключить из вашего срока.

«Да ведь он нас в открытую шантажирует», — возмутился мысленно Александр Петрович: последняя реплика означала, что украденная почка в настоящее время находится у Багрова.

Словно желая подтвердить догадку адвоката, полковник, перехватив взгляд, которым обменялись Самойловы, бесцеремонно ухмыльнулся.

«Если он так развязно открывает карты, — подумал Александр Петрович, — значит, у него сильная игра».

Должно быть, план ночного налета на поликлинику уже полностью созрел в голове Багрова, потому что он уверенно назначил пункт встречи и время: полночь.

После секундного колебания адвокат ворчливо посоветовал:

— Прихватите с собой графолога.

— Вот видите, что бы я без вас делал, — не скрывая удовольствия в голосе, нахально оскалился полковник.

Самойловым ничего не оставалось, как последовать его рекомендации и продолжить прерванный путь в Чертаново. Сделав по пути короткую остановку, чтобы перекусить, они явились по указанному им адресу. Вопреки их опасениям, Велесов оказался дома и сам открыл дверь.

Адвокат, теперь уже зная о судьбе Бадмаева, уверенно разыгрывал мемориальную карту. Их цель — восстановление исторической справедливости, выяснение причин гибели Бадмаева и в конечном счете его реабилитация.

Хозяин дома являл собой тип интеллигентного процветающего ученого либерального толка. Соответственно этому образу он был гостеприимен и общителен, представил посетителей своей жене, и дальнейший разговор происходил за кофе с коньяком.

Нынче Велесов работал в университете, на биофаке, Институт физиологии стал для него далеким прошлым, и вспоминать о нем ему неприятно.

— Почему? — не удержалась Карина.

— Очень душная была атмосфера, приходилось следить за каждым своим словом. Дегтярев был человеком хитрым и подозрительным, он требовал от каждого постоянного подтверждения лояльности по отношению к нему. Мы все чувствовали себя как на минном поле.

— Я понимаю вас, ох как понимаю. Мы тоже обращаемся к тем временам с огромной тяжестью в сердце, — сказал Александр Петрович прочувствованным голосом, — но ведь это наш долг, защитить доброе имя тех, кто уже не может сам этого сделать, — его глаза увлажнились, а Карине пришлось довольно основательно прикусить нижнюю губу.

— Да, да, конечно, — грустно согласился Велесов, — я готов ответить на ваши вопросы.

— Нас интересуют в основном два аспекта: чем занимался Бадмаев, и в чем смысл его конфликта с Дегтяревым.

— Это, по сути, один и тот же вопрос. Во-первых, Бадмаев увлекался тибетской медициной. Как видно, имея фамилию Бадмаев, невозможно избежать этого. — Он виновато улыбнулся, словно извиняясь за то, что позволяет себе шутить в беседе на столь печальную тему. — Он даже организовал семинар в университете, который и послужил формальной причиной его ареста.

— А что, была и неформальная причина? — осторожно ввернул адвокат.

— Точно сказать не берусь. Но мне кажется, была. — Велесов помолчал и, в ответ на какие-то свои мысли, досадливо мотнул головой.

— Извините, что перебил. — Александр Петрович решил к этому вопросу вернуться позже.

— Дегтярева тибетская медицина тоже привлекала, я думаю, из-за нее он и взял в аспирантуру Бадмаева. Публично он называл ее шарлатанством, шаманством и мракобесием и утверждал, что любопытство его — исключительно негативное, с целью разоблачения. На самом деле интерес был явный, цепкий и, пожалуй, какой-то даже практический. Больше всего его интересовало вот что. По Бадмаеву, точнее, по тибетским понятиям, человек в некотором смысле подобен часам. Каждый наш орган имеет в течение суток определенный, присущий исключительно ему час активности. Человек непрерывно получает космическую или божественную — терминология тут зависит от философии — информацию, и активность органа следует понимать как приоритетную роль в восприятии этой информации. Так мне объяснял сам Бадмаев. И вот Дегтярев хотел, чтобы Бадмаев обнаружил и изучил это явление на животных.

— На животных? — изумилась Карина.

— Вот, вот, в том-то и дело. Бадмаев находил это бессмыслицей и ссылался на свои источники, а Дегтярев кричал на него и обзывал мракобесом. Он был воинствующим материалистом и считал возможным любое явление исследовать с помощью примитивных экспериментов. При блокаде определенных отделов головного мозга происходит возбуждение периферийных центров, и Дегтярев хотел получить подтверждение, что в разное время суток возбуждаются разные центры. Он заставил все-таки Бадмаева этим заняться. В результате они извели массу живого материала и ничего не получили.

— А зачем ему все это было нужно? — Александр Петрович попытался направить разговор в интересующее его русло.

— Трудно сказать. Он иногда намекал, что по каким-то делам связан с «большими людьми». Одно время он стал обкатывать идею о возможности распределения и перераспределения человеческого сознания по различным частям тела, и будто бы на свете существуют племена, у которых это реализуется на практике. Откуда у верного павловца такие крамольные мысли? Не исключено, что с подачи тех самых «больших людей» или их окружения… Вот странно, мы с вами говорим больше о Дегтяреве, чем о Бадмаеве, — сделав вид, что поправляет манжет рукава, он украдкой взглянул на часы. — Чем еще могу быть полезен?

Поняв, что несколько переоценил простодушие ученого, адвокат заговорил учительским тоном:

— Дело в том, что прошло немалое время, и сейчас мы просто не имеем права писать о тех временах на уровне «такого-то посадили напрасно в таком-то году». Мы обязаны обрисовать контуры и обозначить суть той чудовищной черной тучи, которая обрушивала на нас смертоносные дожди.

— Да, да, конечно, — покорно согласился Велесов, а Карина опять прикусила губу.

Чтобы взбодрить приунывшего ученого, Александр Петрович решил оживить драматургию беседы:

— Есть ли основания думать, что сам Дегтярев написал донос на Бадмаева?

— Никто из нас в этом не сомневался.

— Чем ему был опасен Бадмаев?

— Бадмаев, в сущности, был консультантом Дегтярева по вопросам тибетской медицины. Не исключено, что в процессе консультаций ему стало известно о делах шефа больше, чем полагалось. Однажды они вышли из кабинета Дегтярева и на ходу продолжали разговаривать. Ситуация была явно конфликтная. «Вынужден повторить, — тихо, но очень зло сказал Бадмаев, — всякого, кто использует эти знания в любых целях, кроме лечебных, постигает жестокое наказание». «Все слышали? — закричал Дегтярев. — Этот человек мне угрожает!» Потом у Дегтярева появилась сыпь на всем теле, и он заявил, что Бадмаев напустил на него порчу. Оказалось — скарлатина, — он замолчал и еще раз, уже вполне демонстративно, поглядел на часы.

— Последний вопрос: есть ли у вас догадки, чего хотели «большие люди» от Дегтярева с Бадмаевым?

— Не представляю, — устало сказал Велесов. — Наверное, чушь какую-нибудь.

Домой ехали молча: сегодняшний день измочалил обоих. А ведь еще предстояла ночная прогулка, тоже достаточно нервная.

Скомпенсировав затраты энергии обильным ужином, они заставили себя на пару часов лечь вздремнуть, хотя спать совершенно не хотелось. Но главное было достигнуто: к одиннадцати вечера оба пребывали в хорошей форме.

По указанному полковником адресу они приехали без пяти двенадцать и, в соответствии с требованиями техники безопасности, остановились за два дома от поликлиники. Как только они вышли из машины и Александр Петрович запер ее, от стены отделилась темная фигура и приблизилась к ним: это был Коля. Он провел их к входу в здание, и женщина-вахтер впустила их внутрь, Коля же остался на улице — сегодня ему выпала роль наружного охранника.

Адвокат уловил в глазах жены некоторое разочарование: должно быть, она надеялась, что сию цитадель здравоохранения полковник будет брать штурмом.

На самом же деле все было организовано просто и грамотно. После закрытия поликлиники, с восьми вечера в вестибюле обычно дежурил ночной сторож, сотрудник вневедомственной охраны. Сегодня им оказался старичок-пенсионер, отставной прапорщик. В девять в дверь позвонила женщина в домашней вязаной кофте, с чайником в руках. Безошибочно опознав в ней коллегу, и отметив, что несмотря на очевидный пенсионный возраст, лицо ее не было дряблым и даже сохранилась кое-какая фигура, бывший прапорщик, в нарушение должностных инструкций, открыл ей дверь. Она отрекомендовалась вахтером из расположенного по соседству детского сада и попросила разрешения вскипятить чайник, поскольку у нее перегорела электроплитка. Профессиональная солидарность, а также частично сохранившаяся фигура гостьи не позволили старому вояке отказать в ее просьбе. За кипячением чайника последовало совместное чаепитие, а затем и распитие спиртного. Вовремя уроненная в стакан прапорщика крохотная таблетка сделала свое дело: он скоро погрузился в мертвецкий сон. Его взгромоздили на каталку и отвезли в приемный покой.

Сотрудница Багрова, временно исполняющая обязанности вахтера, провела Самойловых в регистратуру, где уже находился полковник с двумя своими людьми.

— А что случится, если будет проверка постов? — как показалось адвокату, с надеждой спросила Карина.

— Будем отстреливаться, — пожал плечами полковник.

«Надо же, какой шутник», — подумал с удивлением адвокат, сочтя все же необходимым объяснить Карине, что проверяющих офицеров милиции интересуют, как правило, только две вещи: не спит ли сторож и не слишком ли он пьян, а в такие подробности, как соответствие списочному составу, никто не вдается.

Чтобы не привлекать внимания бдительных соседей, свет не включали, пользовались переносными фонарями. Начали с того, что нашли медицинские карты Солодкова, Мансурова и Петухова, и графолог подтвердил идентичность почерка, которым были вписаны данные последнего обследования во всех трех случаях. Затем стали искать другие документы с тем же почерком. Он был выявлен еще на нескольких медицинских картах, но это не дало ничего нового. Наконец, Карине удалось обнаружить в одной из папок пачку бланков с результатами анализа крови, на части которых имелся искомый почерк, а в углу значилось: «Каб. 45».

Вскрытие кабинета 45 заняло не более двух минут. На двери с внутренней стороны висела табличка: «Прием ведут медсестры Гальперина Р. М. и Милюкова А. А.». Осмотр рабочих столов медсестер сразу привел к успеху: у обеих остались на виду результаты последних, сделанных в конце рабочего дня, анализов, и на тех, что были написаны уже примелькавшимся почерком, стояла подпись, хотя и неразборчивая, но несомненно начинавшаяся с буквы «м».

Итак, информацию «Пигмалиону» поставляла медсестра Милюкова.

В ящике ее стола лежала половинка плитки шоколада, карманное зеркальце, крем для рук, крохотная плюшевая собачка, астрологический календарь и увесистая пачка типографских бланков. Разглядев один из них в свете аккумуляторного фонаря, Карина застонала, полковник вполголоса выругался и буркнул в сторону Карины «извините», а Самойлов попытался присвистнуть, но взамен этого издал негромкий шелестящий звук.

Бланки содержали графы для всех биохимических и физиологических параметров, встречавшихся в распечатках «Пигмалиона». Порядок расположения и формулировки названий рубрик не оставляли сомнений: ввод данных в пигмалионовские компьютеры производился непосредственно с этих бланков. В правом верхнем углу каждого бланка была отпечатана надпись: «Российский Центр Социально-медицинских Исследований». Поскольку медсестра хранила бланки просто так, в незапертом ящике, она, по-видимому, не догадывалась об их криминальном назначении и не подозревала, что является соучастницей преступлений. Учитывая солидный объем пачки, Багров счел возможным прихватить пару бланков с собой.

— Думаю, выходить на нее надо вам, — сказал он адвокату. — Вы, с вашей обходительностью, добьетесь от нее больше, чем мои дуболомы. Главное сейчас — ее не спугнуть.

Программа налета на поликлинику была полностью выполнена. Отставного прапорщика, которому предстояло проспать еще часа три, привезли в вестибюль и по возможности удобно разместили в его рабочем кресле. Дверь заперли снаружи изготовленным на скорую руку дубликатом ключа.

Наутро, в девять, с трудом заставив себя подняться по звонку будильника, адвокат долго полоскался под душем, чтобы придать себе ту степень вальяжности, которая была необходима для результативной беседы с медсестрой Милюковой.

Она оказалась миловидной девушкой и представилась как «Саша». Александр Петрович, в свою очередь, представился членом правительственной комиссии по контролю над общественными и частными программами с социальной ориентацией. Понятно, в данном случае в поле зрения комиссии был Центр Социально-медицинский Исследований.

Саша по своему простодушию даже не поинтересовалась, откуда посетителю известно о ее сотрудничестве с Центром, хотя у адвоката был готов ответ на этот вопрос. Она охотно выложила все, что знала.

С Центром она работает уже больше двух лет. В ее обязанности входит обследовать десять человек в месяц и заносить результаты обследований в специальные бланки (бланки были предъявлены). Обследованию подлежат пять мужчин и пять женщин, каждый в одном из пяти определенных возрастных интервалов, а в пределах этих категорий — выбор каждого обследуемого произвольный, по ее усмотрению. В конце месяца она отсылает десять заполненных бланков по адресу: Москва, 105361, абонентный ящик 87. За эту работу она ежемесячно получает по почте гонорар, корректируемый с учетом инфляции. В последний раз он составил десять тысяч рублей.

«Ловко, — подумал адвокат, — вся штука именно в мизерности суммы. Если бы ей стали платить много, она бы наверняка заподозрила неладное и побежала с кем-нибудь советоваться».

Истолковав по-своему молчание собеседника, она встревоженно спросила:

— Может быть, я что-то не так делаю?

— Нет, нет, — успокоил ее адвокат, — вы все правильно делаете. Не волнуйтесь и работайте, как работали. Если мы в вашем Центре обнаружим какие-либо нарушения, обязательно дадим вам знать.

В заключение беседы он попросил ее показать корешки почтовых переводов, если таковые у нее сохранились. Покопавшись в сумочке, она нашла несколько корешков — все переводы были отправлены из разных почтовых отделений Москвы и информационной ценности не имели.

Поскольку конец месяца был совсем близок, Багров посадил в соответствующее почтовое отделение специального дежурного, но к абонентному ящику 87 никто не подходил — видно, у «Пигмалиона» на почте были свои люди.

Закончив общение с Милюковой, адвокат позвонил в справочное «Пигмалиона». Результат превзошел все ожидания: Александру Петровичу предложили в любой момент, хоть прямо сейчас, получить сертификат органа, который, несомненно, подойдет синьоре Торелли.

— По-советски работают, — укоризненно проворчал адвокат, — труп еще в морге, а сертификат уже на прилавке.

Однако юридическое значение этого факта нельзя было недооценивать, и он тут же связался с Багровым.

Тот дал Александру Петровичу в провожатые человека, достаточно бойко говорившего по-итальянски, чтобы сыграть роль личного врача супермодели.

Получив распечатки данных о Петухове и его почках, адвокат со своим спутником составили свидетельские показания о посещении «Пигмалиона», и передали их полковнику.

Он, безусловно, грамотно плел сеть вокруг этой достойной фирмы. Оглашение такого документа в зале суда произведет изрядное впечатление… если, конечно, полковник доживет до зала суда.

К удовольствию адвоката, Багров ни в каких новых авантюрах участвовать не предлагал, и Самойловы без помех могли продолжить свое расследование. Хотя время нормальной работы контейнера со злополучной почкой, без подзарядки аккумулятора, истекало менее чем через двое суток, их это не очень волновало, ибо они не сомневались, что почка находится у Багрова. Впрочем, расслабляться не следовало, тем более что их теперь отчаянно торопила Клава. Она в панике названивала из Петербурга, откуда ей выехать пока не разрешали, и утверждала, что если она, вместе с почкой, в течение нескольких дней не вылетит в Италию, произойдут ужасные вещи. Но, увы, все, что могли предпринять Самойловы, как назло, требовало много времени. Им оставалось либо опрашивать родственников умерших коллег Дегтярева, либо разыскивать эмигрантов.

— А может, сперва попробуем психушку? — неуверенно предложила Карина. — Его фамилия, кажется, Смолин?

Она имела в виду старшего научного сотрудника лаборатории Дегтярева, пребывающего ныне в лечебнице с диагнозом «старческий маразм». Судя по обилию благодарностей и поощрений в его личном деле, он был в фаворе у своего начальника и мог что-то знать о его приватных делах. Но сейчас ему исполнилось восемьдесят два, и если с таким диагнозом его поместили в стационар, вероятнее всего, вступить с ним в контакт невозможно. Поэтому посещение психиатрической больницы в ряду возможных ходов значилось у Самойловых под последним номером.

— Можно попробовать, — уныло согласился Александр Петрович, — нам сейчас надо хвататься за любую соломинку.

«Психушка», где содержался Смолин, размещалась на северо-западе, в Тушино. Они добрались до нее около четырех, и сонный вахтер сообщил им, что сегодняшний день «невпускной». Справочное бюро функционировало. Обитавшая в нем благообразная старушка, в ответ на сплетенную адвокатом жалостную историю, выяснила номер отделения Смолина и уговорила по телефону дежурную медсестру выйти в проходную.

Через несколько минут перед ними предстала рыжая девица с нахальными распутными глазами. Верхние пуговицы ее халата были расстегнуты, позволяя обозревать объемистые веснушчатые груди. Александру Петровичу показалось, что под халатом у нее никакой другой одежды нет.

Девица молча, без любопытства оглядела посетителей, и им стало ясно, что шоколадкой тут не отделаешься. Карина решилась принести в жертву общему делу нераспечатанный флакон духов.

— Мы в Москве один день, проездом, — по-свойски обратилась Карина к девице, стараясь придать своему взгляду достойное собеседницы нахальство. — Родственники Смолина хотели ему передать… — Она не без сожаления извлекла из сумочки французские духи.

Девица тщательно осмотрела флакон и упаковку, после чего облизнула губы мясистым красноватым языком:

— Ладно, идемте, — лениво произнесла она, опуская духи в карман.

Она провела их в прогулочный дворик своего отделения — небольшое, огороженное глухим забором пространство с двумя тополями и дощатой скамейкой. В данный момент здесь топталось десятка два людей в пижамах, по большей части старички и старушки, но было и несколько человек помоложе.

— А эти… тоже маразматики? — удивилась Карина.

— Да ты что? — возмутилась девица, вполне непринужденно переходя на «ты». — Мужики, что надо, с алкогольного отделения. Мы всегда несколько держим, если что отнести, переставить, те-то совсем дурачки… Вон твой Смолин, правее скамейки, на пижаме заплатка.

Сейчас Смолин явно находился в состоянии конфронтации с другим старичком. Кивая головой в такт собственным словам, он монотонно повторял:

— Чуня врет, Чуня врет, Чуня врет…

Тот, к кому он адресовался, сидел на скамейке и плакал, повизгивая тонким голосом; из уголка рта текла слюна.

— Опять обижают Чуню, придурки, — провожатая Самойловых решительно направилась в зону конфликта.

Ее приближение приободрило Чуню.

— А я говорю, рубал! — Всхлипнув, он поднялся со скамейки и попытался ударить обидчика, но потерял равновесие и, чтобы не упасть, вынужден был схватиться за его пижаму.

— Драться не сметь, накажу обоих! — Подоспев к месту происшествия, медсестра растащила их в стороны.

От предпринятых усилий на ее халате расстегнулась еще одна пуговица, и третий старичок, с огромными оттопыренными ушами, сунул нос к ней за пазуху, спеша насладиться открывшимся зрелищем.

— А ты убери мурло, еще мне слюней напустишь, — оставив в покое драчунов, она ладонью отодвинула лицо любопытного и вытерла руку о полу халата.

— Рубал, говорю, рубал, — настаивал на своем Чуня, продолжая хныкать.

— Рубал, рубал, — подтвердила девица, оборачиваясь к подошедшим Самойловым. — Чуня-то служил в коннице, говорит, саблей мог разрубить человека от плеча до седла, а эти придурки ему не верят. Вот он и плачет.

— И что, действительно мог разрубить? — удивился адвокат.

— Да кто же знает. Теперь, все одно, дурачок.

— А Смолин чем хвастается? — небрежно ввернула Карина.

— У него песня другая, все ждет какого-то Дегтярева. Как приедет, всех нас посадят.

— Ничуть не хуже, чем сабля, — заметил Александр Петрович, — его, надеюсь, не обижают?

— Не обижают, и даже боятся. — Девица в первый раз внимательно взглянула на адвоката. — Еще он всем тыкал старую газету, где будто бы про него написано. Из-за нее два раза с Чуней подрался, так я ее у него отобрала.

— Интересно бы посмотреть на эту газету, — глядя в небо, безразличным тоном обронила Карина.

Вместо ответа девица тоже задумчиво уставилась в небо, и Карина бесцеремонно сунула ей в карман халата большую плитку шоколада с орехами, вообще говоря, припасенную для Смолина.

— Пойду поищу, может быть, и не выкинула. — Медсестра направилась ко входу в здание, сделав по пути остановку около высокого угрюмого алкоголика. — Я сейчас, Фединька, а ты за дураками пока присмотри. — Положив ему на плечо руку, она потерлась о него бедрами и продолжила свой путь.

Карина и адвокат воспользовались паузой, чтобы вступить в контакт со Смолиным. Когда они подошли, он смерил их недружелюбным подозрительным взглядом и пробормотал, как показалось Александру Петровичу, что-то нелестное в их адрес.

— Это вам от Дегтярева, — сказала Карина, протягивая ему горсть конфет, все, что удалось наскрести в сумке.

Схватив конфеты, он настороженно огляделся, делал шаг назад и стал ссыпать конфеты в карман.

— Врете, все врете, Дегтярев приедет, всем вам будет… — Оборвав речь на полуслове, он радостно хихикнул и попытался развернуть конфету, но пальцы его не слушались. Тогда он остатками зубов оторвал конец фантика и принялся выкусывать конфету из обертки.

— Нас прислал Дегтярев, — продолжала отстаивать свою позицию Карина. — Он скоро приедет, а сейчас выполняет секретную работу в Америке. Что ему передать?

Ей тут же стало совестно: его рот приоткрылся, и отвисшая челюсть неподвижно застыла, а в глазах появились боль и отчаяние. Его померкший разум не мог справиться с возникшей задачей, и он, в силу странной и жестокой игры природы, осознавал это.

— Мы с Дегтяревым… мы с ним… — забормотал он поспешно и тотчас беспомощно замолчал.

— Что же вы делали с Дегтяревым? — вкрадчиво спросил Александр Петрович. — Трансплантацию?

— Мы с ним… мы с ним… — повторял Смолин, как испорченная граммофонная пластинка. — Поперхнувшись слюной, он стал по-рыбьи глотать ртом воздух.

— Оставь его, — попросила Карина, — это уже бесполезная жестокость.

Тем временем возвратилась рыжая девица.

— Держите газету и сваливайте отсюда, — заявила она без лишних церемоний, — старшая возникает, в окно вас увидела.

— А как с этим? — Карина недоуменно показала глазами на газету.

— Так я же тебе говорю: бери с собой. Я ему все равно не отдам. — Она злорадно фыркнула, видимо, у нее были свои счеты со Смолиным.

Адвокат ожидал, что, очутившись в машине, Карина немедленно погрузится в изучение газеты, но она ее рассеянно вертела в руках. Ей было явно не по себе.

— Не беспокойся, со мной все в порядке, — вяло улыбнулась она, отвечая на недоуменный взгляд мужа. — Я просто подумала, что эти люди уже никогда не наденут нормальной одежды, так и будут до смерти ходить в пижамах. Страшно.

— Ты полагаешь, в их судьбе это самое страшное?

— Не знаю… просто пришло в голову… извини, я готова заняться делом.

Пока Александр Петрович был занят выездом на кольцевую дорогу, Карина развернула на коленях газету и стала ее бегло просматривать. Вскоре, видя, с каким любопытством он косит глаза в ее сторону, она предложила:

— Я буду комментировать вслух. Газета «Совершенно секретно», есть только часть страниц… страницы с датой выхода нет, впрочем, это пустяк… заметки о рэкете, о торговле ураном, о коррупции в парламенте… а вот статья, у которой начало отсутствует, очень объемистая… судя по тексту, записки высокопоставленного кагебешника, сбежавшего на Запад… сплошное занудство, о том, как они воровали чертежи каких-то ракет… теперь он ругает начальство за продажность и тупость… а дальше абзац отчеркнут… О Мадонна! Это прямо касается нас! — Почувствовав, как резко вильнула машина, она добавила рассудительно: — Я думаю, наши головы будут целее, если мы сделаем короткую остановку.

Отчеркнут был следующий текст: «Тогда же мне пришлось обеспечивать две операции, связанные с пересадкой органов. Некие ловкие люди сумели убедить самое высокое руководство, что они в состоянии подготовить предназначенные к трансплантации органы таким образом, чтобы в них на биологическом уровне была закодирована коммунистическая идеология. Будучи имплантирован какому-либо западному государственному деятелю, такой „идеологизированный" орган вызывал якобы духовное перерождение его носителя и заставлял постепенно менять политическую ориентацию в нашу пользу. Это были сложные дорогостоящие операции, в которых мы рисковали самой лучшей агентурой. Оценить объективно эффективность подобных акций вряд ли возможно. Андропов придавал им большое значение и курировал лично. Мне же казалось, что все это — высококвалифицированное шарлатанство. Конкретных случаев приводить здесь не буду, чтобы не повредить репутации весьма уважаемых в мире людей».

— Ты понял?! — Карина от возбуждения говорила громким и быстрым шепотом. — Все концы сходятся! Вспомни, кем был Солодков, чью почку украли? Оголтелый левый, как теперь говорят, красно-коричневый. И Петухов тоже. Значит, Хуарес отлично знает, какая «идеологизация» почки нужна Клавиному дружку… Надо же, с кем девчонка связалась… Но я не о том… Эффективно, неэффективно — дело второе, главное, они в это верят и готовы платить деньги. Теперь смотри дальше. Помнишь, полковник удивлялся, почему Хаштыков с приятелем застряли у Петухова? Ведь чтобы накачать человека спиртным, достаточно получаса. И сопоставь это с тем, что говорил Велесов — каждый орган активен в смысле восприятия информации в определенное время суток. Хаштыков дожидался указанного ему хозяином часа. И еще, Велесов говорил, и сам Дегтярев писал, о блокаде головного мозга. А как убили Петухова? Сунули головой под прицеп. По-моему, все яснее ясного: чтобы получить «идеологизированный» орган, нужно устроить «донору» черепно-мозговую травму в час, соответствующий информационной активности данного органа.

— Одним словом, человека нужно убить заданным способом в заданное время. Готов с тобой согласиться. Остается провести последнюю, вполне очевидную проверку.

— Понимаю, нужно убедиться, что Петухова прикончили в час почки. Поехали в библиотеку. Заодно идентифицируем номер «Совершенно секретно».

— Может быть, перекусим сначала? — робко предложил адвокат.

— Успеем потом поесть, авось не умрем с голоду. Давай ковать железо, пока горячо.

«Экий в нее боевой дух вселился», — подумал адвокат, уныло качая головой, но спорить не стал.

Поездка в библиотеку принесла Карине полный триумф. В обеих книжках по восточной медицине, которые удалось найти, было указано одно и то же время активности почек: два часа, начиная с пяти дня. Именно в этот час был убит Петухов.

— Ты оказалась кругом права, — торжественно объявил адвокат. — Кажется, в этом деле можно поставить точку. Остается написать отчет для Багрова.

— Давай, сегодня же ночью, — неуверенно предложила Карина. — Так хочется поскорее отделаться… Я думала, буду счастлива, когда мы с этим покончим, но сейчас почему-то невесело… Больно все это мрачно.

— Да уж куда мрачнее, — кисло улыбнулся Александр Петрович. — Теперь — понятно, почему коммунисты оставили власть: они разрезали своих лучших людей на части и разослали братским компартиям.

На следующий день состоялась встреча с полковником.

— Все в порядке, — сказал он, просмотрев пачку машинописных листков, над которыми Самойловы корпели до четырех утра, — концы с концами сходятся. Теперь вам понятно, почему моим людям это было не по зубам?

— Здесь отсутствует доказательная часть, — скромно заметил адвокат.

— Э, была бы кость, а мясо нарастет. Кое-что у меня есть, кое-что доберем. Кое-что из непонятного становится понятным. Вот, к примеру, за эти идеологические потроха платят не по сто тысяч зеленых, а в несколько раз дороже. Гонец, который приезжает за органом, привозит обычную сумму, для камуфляжа. А остальное переводят на счет Хуареса в португальском банке. В вашем случае ему перепало еще четыреста тысяч. За идеологию, — непонятно чему радуясь, ухмыльнулся Багров.

— Неужто банки дают вам такие сведения? — удивилась Карина.

— Ясное дело, они никому ничего не дают. Но Интерпол, когда нужно, умеет добывать любые сведения.

Адвокат решил перевести разговор в более практическое русло:

— Я полагаю, похищенная почка в данный момент у вас?

— Да, — коротко кивнул полковник.

— И была у вас с самого начала.

— Естественно. Я ведь вам говорил, что не мог понять, почему вокруг некоторых органов начинается какая-то возня. Как только мне стало известно, что за эту почку уплачено в пять раз больше, чем за обычную, я решил ее у них отобрать и посмотреть, что произойдет.

— Недурно, недурно, — одобрительно проворковал адвокат.

— Клава беспокоится и рвется в Италию, — вмешалась в разговор Карина, — нужно отдать ей почку.

— Хоть завтра, — последовал благодушный ответ, — вызывайте ее сюда. Пусть только съездит с вами за новой почкой, и до свиданья.

— Я бы не стал ее брать в «Пигмалион», — встревожился адвокат.

— Проведите с ней инструктаж, чтобы не болтала лишнего. Им будет спокойнее, если она явится собственной персоной. Не надо их зря напрягать, они и так нервничают.

— Моя работа как будто идет к концу, — сменил тему адвокат. — Когда вы их арестуете, если вам это удастся, порекомендуйте меня в качестве адвоката. Я готов защищать любого из них.

— Наслышан, наслышан, любите безнадежные дела. Не сомневайтесь, порекомендую.

Испытывая настоятельную потребность хоть немного отоспаться, Самойловы, к удивлению хозяев дома, улеглись спать сразу после ужина: рано утром предстояло встречать Клаву.

Адвокат решил, чтобы не терять темпа, прямо с вокзала отправиться в «Пигмалион», заехав по пути на аэровокзал за билетом для Клавы. В связи с этими планами Карина соорудила и упаковала для Клавы холодный завтрак, дабы та могла перекусить на ходу в машине.

Клава одобрила столь уплотненный график деятельности, но, вопреки надеждам адвоката, ухитрилась сочетать поедание завтрака с весьма эмоциональной болтовней, сопровождаемой всхлипываниями и восклицаниями. Александру Петровичу едва удалось заставить ее немного помолчать, чтобы, как выразился накануне полковник, провести инструктаж.

По предварительной договоренности, Багров их встретил на выезде из города. Карина, дабы не светиться в «Пигмалионе», пересела в машину полковника, а к адвокату переместился человек, уже изображавший однажды личного врача синьоры Торелли.

Не очень хорошо понимая, что происходит, Клава выглянула в окошко, и полковник не замедлил этим воспользоваться для проведения дополнительного инструктажа. Открыв заднюю дверцу своего автомобиля, он показал лежащий на сиденье коричневый чемодан:

— Вот твоя почка. Получишь ее через час, если будешь хорошо себя вести. Держи там язык за зубами и говори только по-итальянски. Иначе вообще никуда не уедешь. Все поняла?

— Поняла, — пролепетала Клава, и глаза ее вдруг приобрели жалкое собачье выражение.

«Боится полиции… значит, рыльце в пушку, — подумал Александр Петрович. — Нашла с кем связаться, бедная девчонка… у них там карабинеры тоже не шутят…»

В «Пигмалионе» все прошло гладко, хотя, как показалось адвокату, Хуарес, по сравнению с первым визитом, вел себя настороженно. Присутствие Клавы оказалось полезным, оно стабилизировало обстановку. Синьора Торелли подписала заявление об отсутствии у нее каких-либо претензий к фирме и получила взамен контейнер с почкой несчастного Петухова, а также ворох бумаг с печатями, необходимый для вывоза этого чемодана из России и ввоза его в Италию.

Машину Багрова они обнаружили в том же месте, где встретились с ним час назад. Произошел обмен совершенно одинаковыми с виду чемоданами, что внешне выглядело страшно глупо и напоминало сцену из шпионского фильма.

— А его можно открыть? — не могла сдержать любопытства Карина.

— Отчего же нет? Разумеется, можно. Как говорится, товар лицом. — Полковник распахнул чемодан. — Нажмите клавишу «Контроль», — предложил он Карине.

Она осторожно коснулась клавиши кончиком пальца, и на жидкокристаллическом экране возникла надпись: «Нарушений режима не было».

— А теперь — «Питание».

На этот раз появился текст «Автономия 10 суток».

— Ночью подзарядили, — пояснил Багров и, бросив косой взгляд на Клаву, добавил: — В последние сутки будет отсчитывать часы. Но до этого лучше не доводить.

— А остальные клавиши для чего? — Клава нашла в себе силы преодолеть страх перед полковником, понимая, что в конце концов ей предстоит остаться один на один с этим чемоданом.

— Влажность, температура и прочее. Они для специалистов. Вас касаются только эти две. Да и то в крайнем случае. Все? Больше нет вопросов?

— Мы сегодня, наверное, тоже уедем, — сказал адвокат, — где оставить машину?

— Поедете «стрелой»? Вас отвезут на вокзал.

— Прощайте, полковник. Желаю удачи.

— Я тоже, — буркнул Багров, кивнул Карине и резко взял с места.

До самолета Клавы оставалось около трех часов, и времени хватило только на то, чтобы заехать за ее вещами и наскоро пообедать. Дома, невзирая на бурные протесты Карины, Клава вручила адвокату его гонорар, оговоренный ею ранее — чек на десять тысяч. В скупости ее упрекнуть было невозможно.

По пути в Шереметьево, не особенно таясь, их сопровождала машина, и в самом аэропорту за ними присматривали два незнакомца, причем они, в отличие от других провожающих, были пропущены на летное поле.

— Надо же, как полковник печется о безопасности Клавы, — удивилась Карина.

— Думаю, ему начихать на Клаву. Он печется о благополучной доставке контейнера по назначению.

— А зачем ему это? Ведь главное у него в руках: вещественное доказательство, почка, плюс вся криминальная цепь ее добычи, и притом отлично документированная.

— Все верно. Но у него есть своя игра с Интерполом, и тем, вторым, контейнером, он расплачивается с ними. Ручаюсь, он помечен таким букетом изотопов, что теперь его можно найти хоть на дне морском.

— Почему ты не предупредил Клаву?

— Какая польза? Изменить она ничего не сможет, а вести себя естественно ей будет трудно, в компании террористов это опасно. И еще, знаешь — чем скорее ее приятель, как его, Бурчи, окажется за решеткой, тем лучше для Клавы. Рано или поздно, он ее крупно подставит.

— Ты, наверное, прав. Но все это беспокойно и страшно.

Вечером, когда после прощального ужина хозяева дома вышли проводить Самойловых к машине, в ней уже, на месте водителя, сидел Коля. Он отвез их на вокзал, в нескольких шагах позади них проследовал на платформу и, стоя поодаль, дождался отхода поезда.

— А о нас он зачем печется? Вряд ли он может нами с кем-нибудь расплатиться, — засмеялась Карина, наблюдая в окно, как увешенная огнями Останкинская башня уплывает назад.

— Не знаю. Возможно, мы для него — важные свидетели. К тому же он непрерывно плетет какие-то сети — может, в них нам уготована своя роль… Не знаю.

По приезде в Петербург об этом разговоре не вспоминали. Жизнь вошла в обычную колею, Карина занялась организацией выставки каких-то авангардистов, и Александр Петрович стал надеяться, что она постепенно забудет о «троюродной кузине» и ее рискованных связях. Но вскоре он заметил, что Карина стала включать программы новостей значительно чаще, чем у них было заведено, и даже заглядывать в газеты, чего раньше вообще никогда не делала. Он-то сам газеты просматривал регулярно.

И все-таки они оба прозевали ожидаемое событие по той простой причине, что российская пресса почти не уделила ему внимания. Они получили по почте конверт, естественно, без обратного адреса, с газетной вырезкой. В коротенькой заметке сообщалось, что десятого ноября в Милане был арестован один из лидеров итальянской ультралевой организации «Тяжелые шаги» Витторио Бурчи. В перестрелке перед арестом он был тяжело ранен, отчего и скончался в тюремном госпитале. На полях заметки имелась надпись: «Коммерсант, 11 ноября».

— Узнаю педантизм нашего друга, — хмыкнул адвокат, — но заметь, как ловко работают: его арестовали, а не убили. И арестован, и мертв — сплошные плюсы.

— Ты полагаешь, это сделано с расчетом?

— С точнейшим. У них нет смертной казни. Как только такой красавец садится в тюрьму, начинается бесконечная цепочка варварских акций с захватом заложников, и пока он жив, хлопот не оберешься.

— Но посмотри: ни про Клаву, ни про почку — ни слова.

— Думаю, не случайно. Насколько мне известно, «Тяжелые шаги» убирают газетчиков, которые суют нос в их дела.

Карина не поленилась позвонить в Ереван, и на вопрос, как дела у Клавы, получила стереотипный ответ: «Девочка здорова и у себя в Италии скоро выходит замуж».

Соседи Самойлова затеяли ремонт. Целыми днями за стенкой раздавалось постукивание и слышался визг пилы.

— Странно, — виновато улыбаясь, сказала Карина, — у меня этот шум вызывает беспокойство, хотя вроде бы дело житейское. И еще, я почему-то вспомнила, что ты давно не чистил пистолет. Это непорядок.

Не согласиться с этим было нельзя, и адвокат, разложив на столе газету, занялся чисткой и смазкой оружия, добросовестно, но без большого энтузиазма. Обладая рациональным складом ума, он тем не менее был убежден, что начать ни с того ни с сего чистить оружие — верный способ накликать необходимость его применения.

А жизнь, будто нарочно складывалась так, чтобы поощрять суеверия Александра Петровича. Через день в девять утра раздался телефонный звонок. В такое время, как правило, Самойловым никто не звонил, и адвокат неохотно снял трубку, надеясь, что кто-то просто ошибся номером.

Он сразу узнал голос Клавы, и ощутил спиной неприятный озноб, распространившийся, пока она лепетала слова приветствия, на весь позвоночник, от шеи до поясницы, что означало высокий градус опасности. С первой же секунды он мог почти дословно предсказать всю ее речь: у нее сложности с работой в Италии, она хочет немного поработать в России, ей нужны совет и помощь хорошего юриста, то есть его, Самойлова, не говоря о том, что она успела за несколько дней безумно соскучиться по своим драгоценным родственникам.

Загнанно оглядевшись по сторонам и поняв, что путей для отступления нет, он пригласил ее приехать немедленно, наказав взять такси из числа ожидающих очереди на стоянке и не соглашаться ехать с водителями, которые будут подходить к ней сами.

Вернувшаяся из кухни Карина решила подбодрить мужа:

— Насчет того, что Клава может привести за собой хвост, не беспокойся: всем заинтересованным лицам наш адрес уже наверняка известен.

— Спасибо, дорогая, — кисло сказал Александр Петрович, — ты во всем умеешь найти приятные стороны.

Приняв ее слова на вооружение в качестве рабочей гипотезы, он тотчас, прямо с домашнего телефона, позвонил в Москву по известному ему номеру и попросил срочно передать полковнику, что троюродная кузина снова приехала в гости.

Клава, появившись, прямо с порога начала врать, настолько бестолково и неумело, что адвокату стало неловко, и он старался не смотреть ей в лицо. Карине речи родственницы тоже не понравились, и, потерпев их небольшое время, она высказалась с абсолютной прямотой, повторив, к удивлению Александра Петровича, почти дословно фразу, которую он не так давно слышал от полковника Багрова:

— Дело в том, Клава, что мы о твоих делах знаем несколько больше, чем ты сама. Ты на заметке и у Интерпола, и у нашей российской полиции. Если ты не сумеешь отделаться от связей с террористами, то в ближайшее время угодишь в тюрьму.

Гостья в ответ разревелась, не вполне натурально, но все же достаточно жалостно.

— Отделаться! — Она зарыдала громче. — От них не отделаться! Они за мной гоняются и хотят убить, они думают, я виновата в их провале. Я потому сюда и приехала, может, в Россию они не доберутся?

— Доберутся, — успокоительным тоном сказала Карина.

Слезы на глазах Клавы мигом высохли, и она заговорила по-деловому:

— Ты должен придумать, Сандро, как меня защитить. Мы с тобой еще раз заключим контракт, и у тебя опять будет гонорар.

— Опомнись, Клава, — возмутилась Карина, — ты не поняла до сих пор, с какими чудовищами связалась. Чтобы тебя защищать от них, нужен батальон коммандос, а Александр всего лишь адвокат. И почему ты беспокоишься только о себе? Нам всем нужно позаботиться о своей безопасности, — она вопросительно поглядела на мужа, и тот легким движением век подтвердил ее правоту.

— Полагаю, — добавил он, — нам следует временно сменить место жительства.

Найти с помощью телефона временное жилье для троих оказалось делом недолгим, после чего Александр Петрович отправился в гараж, пообещав подогнать машину минут через двадцать.

Но увы, это обещание оказалось невыполнимым. Замок гаража заело, чего раньше никогда не случалось, и, провозившись с ним некоторое время, адвокат пришел к выводу, что замок испорчен умышленно. Кто-то захотел помешать ему воспользоваться собственным автомобилем. Кому это могло понадобиться? Ответ, и притом малоприятный, с учетом появления Клавы, напрашивался сам собой: полковник Багров снова ловил «на живца», коего на этот раз изображал сам адвокат вместе с женой и родственницей.

Поэтому, вернувшись домой не через двадцать минут, а через час с лишним, и не на машине, а пешком, Александр Петрович был не очень ошарашен тем, что увидел около своего дома. У подъезда суетилось несколько человек в штатском и пара милиционеров, на асфальте ничком лежал здоровенный детина и, несмотря на то что на его шее плотно стоял сапог парня в бронежилете, отчаянно брыкался, пока милиционеры надевали ему наручники. Из парадной вывели еще двоих молодцов, уже в наручниках, и, разместившись в четырех автомобилях, вся команда отъехала.

Не удивило адвоката и то, что дверь его квартиры была открыта нараспашку, а стекла в одном из окон выбиты и что внутри обнаружился полковник Багров собственной персоной, который беседовал с человеком в хорошо сшитом пиджачном костюме. Не очень успешно имитируя светский тон, полковник представил его как господина Ленски.

— Я из Интерпола, — с нейтрально-любезной улыбкой уточнил тот и в ответ на комплименты адвоката по поводу превосходного русского произношения пояснил: — Мой отец возглавлял контрразведку генерала Юденича.

Женщины выглядели возбужденными, особенно Карина.

— Это было великолепно, — высказалась она. — Все произошло так быстро, что мы даже не успели испугаться.

Адвокату, как правило, удавалось в любой ситуации просчитать в уме все возможные варианты развития событий, и он успел не без самодовольства подумать, что и сейчас эта способность ему не изменила, когда его взорам предстало нечто, оказавшееся для него полной и абсолютной неожиданностью.

В стене спальни зиял пролом в соседнюю квартиру, по краям его свисали клочья обоев, на полу валялись куски обрушенной штукатурки.

— Ваш сосед вовремя затеял ремонт, — с явным удовольствием давал пояснения полковник. — Он коммерсант. Когда я ему показал список его незаконных сделок, он предложил мне взятку, и я ее принял, но не деньгами, а краткосрочной арендой квартиры. Когда-то здесь был дверной проем, потом его заложили.

— Пустяки, — беспечно заявила Карина. — Мы ведь тоже собирались делать ремонт, а пока повесим портьеру.

Мысль о ремонте напомнила ей обязанности хозяйки дома:

— Почему мы все стоим? Садитесь, и давайте немного перекусим, у меня от всего этого разыгрался аппетит.

Адвокат ожидал, что интерполовец и Багров поблагодарят и откланяются, но они с готовностью откликнулись на приглашение. Значит, следует ожидать сюрприза, сделал вывод Александр Петрович.

Когда женщины удалились на кухню, полковник небрежно обронил:

— Мы вчера «Пигмалион» брали.

— И Хуареса тоже?

— Нет, — покачал головой Багров. — Баранкин, он же Хуарес, он же Меркадер — мертв.

— Сопротивление при аресте? — подозрительно нахмурился адвокат.

— Нет, — громко рассмеялся полковник.

Это было невероятно: он достаточно часто усмехался, но что он способен смеяться в голос, да еще с очевидным весельем, адвокат не предполагал.

— Два дня назад на «Пигмалион» был налет, — с трудом глотая смех, продолжал Багров, — разгромили компьютерный центр и еще кое-что. А Хуарес умер от сердечного приступа, когда… — он снова закатился смехом, — когда они с бухгалтером подсчитывали убытки.

— А кто разгромил? Эти? — Александр Петрович кивнул на выбитое окно, которое Карина успела завесить одеялом.

— Нет, не они. Пытались сработать под них, только очень неумело. На стене печатными буквами написали итальянское ругательство. Писали фломастером, там же его и бросили. Так представьте, фломастер советский, да еще наполовину израсходованный. А латинское «эн» написано наизнанку, как русское «и». Кого-то беспокоило то, что хранилось у компьютеров в памяти. Раздолбали их вдрызг, облили бензином и подожгли.

— Сколько человек вам досталось?

— Около десяти, в том числе Хаштыков с приятелем. Бухгалтер пока строит из себя дурака, валит все на Хуареса. Это понятно, его смерть всем на руку. Ничего, расколется. Да только, знаете, — с лица полковника исчезли остатки веселья, и вернулось его обычное нервозно-злое выражение, — в сеть, как обычно, попалась мелкая рыбешка. А те, кто делил с Хуаресом его счета в западных банках, по-прежнему на своих высоких постах. К ним не подкопаешься.

— Вам следует привыкнуть, — вмешался Ленски, и адвоката удивил некоторый начальственный оттенок в его голосе, — что у мафии мы всегда обрубаем лишь кончики щупалец. Управляющие центры неуязвимы.

— Возьмите за образец деятельность мусорщиков, они не пытаются искоренить мусор, а просто убирают его каждый день, — продолжал поучать интерполовец. — Полицейскому важно осмыслить свою работу, как ежедневное обрубание щупалец, иначе он сам становится опасным для общества.

— Я скоро перееду в Брюссель, — объяснил Багров, подметив недоумение во взгляде адвоката. — Им нужен специалист по русским делам. — Он мотнул головой в сторону своего будущего начальника: — Здесь мне долго не выжить, я слишком много знаю об «управляющих центрах», а не только о щупальцах. Но в Бельгию им не дотянуться.

— Интерпол умеет наказывать тех, кто поднимает руку на его сотрудников, — наставительно произнес Ленски и сделал солидную паузу. — Мне понравилось проведенное вами расследование, господин Самойлов.

Адвокат в ответ вежливо поклонился, и Ленски продолжил:

— Интеллектуальные проработки иногда бывают полезны. Возможно, мы эпизодически будем приглашать вас для совместной работы. — Не заметив на лице собеседника ожидаемого восторга, он счел нужным добавить: — Это будет для вас экономически выгодно.

Карина и Клава, тем временем управившись с кухонными делами, накрыли на стол, и разговор принял более светское направление.

— Я слышал о вашей склонности, господин Самойлов, вести «безнадежные» дела. Кого из «Пигмалиона» вы намерены защищать? Бухгалтера?

— Он не безнадежен, — подал голос полковник, — выкручивается довольно ловко. Свой срок, понятно, получит, но расстрелом тут, вроде, не пахнет.

— Бухгалтера я постараюсь утопить, а защищать возьмусь, вероятней всего, Хаштыкова. С ним, полагаю, в смысле безнадежности все в порядке?

— Да, — подтвердил Багров, — этот, по любым нормам, «вышку» себе намотал.

— И что же можно придумать в его оправдание? — с неподдельным интересом спросил Ленски.

— А я и пытаться не буду придумывать. Я буду доказывать, что вина других гораздо серьезнее.

— Но какая от этого польза подзащитному? Или вам самому?

— Как вы прагматично ко всему подходите, — улыбнулся Александр Петрович, — о подзащитном можно не беспокоиться, ему ни приобретать, ни терять нечего. А меня интересует концепция: принцип расчленения преступления. Просмотрите технологическую цепочку «Пигмалиона». Номер один: девочка в поликлинике заполняет бланк с медицинскими данными и отсылает его по почте. Преступления нет, уровень гемоглобина и группа крови пациентов не являются государственной тайной. Тем более что статистических медицинских центров предостаточно, и все они собирают подобные сведения. Номер два: накопление этой информации на компьютерах фирмы. Криминальный запах, безусловно, имеется, но состава преступления нет. Номер три: убийство будущего донора, единственное в этой цепи полноценное преступление. Номер четыре: Институт Склифосовского. «Скорая помощь» привозит умершего или умирающего человека, и его труп, в полном соответствии с действующими законами, передается медицинской фирме. Ничего криминального, и даже неэтичного, нет. Трупы спасают живых, а то, что это, как вы выразились, кому-то экономически выгодно, уже никого не касается. И наконец, номер пять: сама фирма. Залитые ярким светом операционные, современнейшее оборудование, звездные имена хирургов, и, главное, безупречная документация на каждый орган. Телекамеры, интервью, репортеры — все легально, в луче прожектора. Что еще? Замечательные законы, позволяющие разрезать на части и вывезти за границу хоть половину населения, и взятки. Взятки сейчас не опаснее насморка. В результате: единственное реальное преступление вынесено за скобки. Хаштыков наверняка и понятия не имел, кто его заказчик. К нему приходил какой-нибудь Миша или Коля, заставлял выучить наизусть адрес и фамилию жертвы и вручал пачку долларов.

— Я уже говорил, у вас опасный язык, — подал голос полковник. — Все так и есть, с той разницей, что к нему приходил Эдик.

— Насколько я понял, — задумчиво склонив голову набок, спросил Ленски, — ваша концепция предусматривает универсальность принципа расчленения преступления?

— Вы прекрасно ухватили суть дела, — поощрительно кивнул адвокат. — Большинство наших фирм имеет криминальные аспекты деятельности, и все пользуются этим принципом. Не у всех на счету убийства, но незаконные сделки — почти у каждой. Более того, сфера действия принципа расчленения катастрофически расширяется. Правительство, например, издает, мягко выражаясь, странные таможенные инструкции, и какие-то люди, пользуясь ими, мгновенно наживают миллиарды. Парламент принимает сырой и нелепый закон, но кто-то его ждет заранее и на его основе становится мультимиллионером. Так что старый добрый лозунг Римской империи «Divide et impera» теперь надо переводить не «Разделяй и властвуй», а «Расчленяй и властвуй».

— Звучит эффектно. А ваша концепция содержит какую-нибудь позитивную часть?

— Разумеется. Если преступная среда пошла по пути расчленения преступлений, правосудие должно научиться их интегрировать. У меня есть вполне конкретные идеи, и я их намерен изложить. С точки зрения юриспруденции, для нас проблема интегрирования преступлений, в которых замешано большое количество людей — проблема номер один.

— Веселое государство, где интеграция преступлений — проблема номер один. — Ленски мрачно усмехнулся, отчего кожа на его скулах натянулась, и он вдруг, несмотря на холеную внешность и элегантный костюм, сделался похож лицом на Багрова.

— Вы правы, господин Ленски, — серьезно подтвердил адвокат, — у нас очень веселое государство.

Александр Петрович Самойлов не был склонен к дачной жизни и обычно проводил большую часть лета в городе, совершая за сезон одну или две короткие поездки на южные курорты, причем ухитряясь устроить их так, что они шли не в ущерб, а на пользу делам, которые он в данное время вел. Тем не менее он считал обладание недвижимостью совершенно естественным для любого солидного человека, а в частности для себя, адвоката с именем — почти гражданским долгом, и потому имел дачный участок с запущенным садом и стареньким двухэтажным домом.

Нужно ли говорить, что такой человек, как Самойлов, если уж имел дачу, то в престижном месте, в Комарово, которое называл его подлинным именем — Келомяки, и на престижной улице, хотя и с нелепым названием — улице Академиков. Как ни смешно, два или три особняка на улице действительно принадлежали именитым академическим старцам, коих здесь никто никогда не видел, но зато их внуки и правнуки превесело проводили время на пустующей дедовской жилой площади.

Каждое лето, но не более двух раз за сезон, Александр Петрович подтверждал свое владение дачей, появляясь с друзьями и устраивая небольшие пикники. С соседями был знаком ровно настолько, чтобы их опознавать и обмениваться репликами по факту дурной либо хорошей погоды.

После женитьбы modus vivendi адвоката относительно дачи, как, впрочем, и во многих других отношениях, изменился. Выросшая в Ереване Карина, хотя и прожила достаточно долго в городских квартирах Москвы и Петербурга, так и не смогла отделаться от приобретенного в детстве мнения, что наилучшая форма бытия человека — в собственном доме. К этому добавлялись ностальгические воспоминания юности об ужинах и чаепитиях в саду под деревьями.

Она сама, не обременяя мужа лишними хлопотами, организовала на даче установку телефона, и вскоре Самойловы решили сделать загородный дом своей основной летней резиденцией.

Первый выезд на дачу совершили в апреле для посадки тюльпанов, к которым Карина испытывала неодолимое влечение. Выдался яркий солнечный день, не по сезону теплый, пожалуй, даже жаркий. Карина занялась перекапыванием клумб и высадкой луковиц, адвокат же, заявив, что у него аллергия к любым разновидностям земледелия, отправился прогуляться по окрестным улицам. В каком-то смысле характером он был подобен кошке, которая, попав в новое или давно не посещаемое место, обязательно должна все вокруг обнюхать.

Лыжный сезон закончился, и дачи пустовали. Оживление было заметно лишь на одном участке, через дом от Самойловых. Двухэтажный кирпичный дом, по советским нормам, шикарный, принадлежал физику с мировой известностью, с которым адвокат был знаком не только, как сосед, но и по причине увлечения того коллекционированием граммофонных пластинок начала века. С год назад академик почил в бозе, а его сын, член-корреспондент и высококлассный специалист по математическому обеспечению компьютеров, эмигрировал в Штаты, где фирма Ай-би-эм оценила его достоинства окладом сто шестьдесят тысяч долларов в год. Вряд ли он мог прилететь из Америки, чтобы посетить дачу, и Александр Петрович с любопытством разглядывал результаты деятельности, надо думать, новых владельцев. Дом был заново окрашен, забор частично отремонтирован и надстроен, а частично заменен новым, на окнах появились столь широко рекламируемые защитные металлические решетки, и вдоль забора наметанный глаз адвоката подметил датчики охранной сигнализации.

Основательные люди, улыбнулся адвокат.

— Вам кого-нибудь надо? — раздался из-за забора голос, не то что бы нарочито хамский, но на вежливость уж никак не претендующий.

— Тут жили мои друзья, Курбатовы, — печально вздохнул Александр Петрович.

— Теперь здесь новые хозяева. Проходите, — равнодушно отрезал невидимый собеседник.

— Как жалко, какая потеря! Какие интеллигентные были соседи! — горестно запричитал адвокат, не трогаясь с места.

У заднего крыльца академического дома два человека выгружали из микробуса фанерные ящики. С одного ящика упала крышка, но Александру Петровичу не удалось разглядеть, что там внутри.

— Я ведь вам говорю: проходите, — в интонациях голоса из-за забора появились угрожающие нотки.

— Конечно, конечно, — засуетился, переминаясь с ноги на ногу, Александр Петрович, — вы, главное, не волнуйтесь.

Он не сомневался, что вступил в контакт с человеком из внешней охраны нового владельца дачи. Не могли же ему, в самом деле, дать приказ изгонять с улицы вообще всех прохожих. Ergo, агрессивную бдительность топтуна следовало увязывать с конкретной сиюминутной ситуацией, то есть с разгрузкой микробуса. Тем временем, наконец, случилось то, чего с надеждой ожидал адвокат: очередной ящик развалился в руках у грузчиков — в нем была какая-то электронная аппаратура.

Сделав шаг в направлении своего дома, Александр Петрович счел своевременным слегка повысить голос:

— Да отчего же вы так агрессивны? Я ваш сосед и независимо от ваших грубостей буду ходить по этой улице, сколько вздумается. Можно подумать, у вас есть причины опасаться прохожих.

— В чем дело, Гарри? — вмешался в беседу новый голос, вальяжный начальственный баритон.

Если бы не грузчики у микробуса, продолжавшие свою муравьиную работу, можно было бы заключить, что здесь обосновалась некая оригинальная цивилизация, где при общении предъявлять себя взорам собеседника считалось категорически неприличным.

— Тут на улице человек, — последовал безэмо-циональный ответ, — утверждает, что сосед.

— Соседи — великая сила, Гарри. С соседями надо ладить, — назидательно отреагировал баритон, судя по изменению громкости и тональности, самолично приближавшийся к калитке.

Адвокат успел уже отойти на некоторое расстояние, когда на улице показался человек средних лет с ухоженной курчавой бородкой и в фирменном спортивном костюме.

— Здравствуйте, сосед! — произнес он с активным радушием, исключающим возможность отказа от общения, и Александр Петрович остановился.

Лицо нового хозяина академической дачи являло образец полного довольства собой и окружающим миром и, соответственно этому мироощущению, излучало благодушие. Но что-то в этом человеке настораживало, возможно, излишняя мягкость движений, при ходьбе он, подобно кошачьим хищникам, словно переливался из одной формы в другую.

— Я вам прихожусь, так сказать, двоюродным соседом, — сдержанно улыбнулся Александр Петрович, — через участок.

С первых же слов адвоката его собеседник почувствовал, что Самойлов наверняка относится к категории людей, с которыми нужно ладить.

— Ну что же, раз соседи; значит, соседи. Прошу ко мне на чашечку кофе. Да, да, отказываться и не думайте.

— Жена беспокоиться будет, она тюльпаны сажает… Разве что на минутку…

— Разумеется, на минутку. Рюмка кофе — дело недолгое, — жизнерадостно хохотнул бородач. Он повел гостя по вымощенной каменными плитами дорожке к парадному крыльцу, таким образом, что ни с одной точки маршрута разгружаемый микробус не просматривался.

Под тихий шелест филипсовской кофеварки состоялось взаимное представление. Адвоката позабавило, что у хозяина дома визитная карточка обнаружилась в кармане спортивного костюма. Это подтверждало первое мимолетное впечатление: бородач попал в привилегированное сословие совсем недавно. На его карточке значилось: Щетенко Аркадий Степанович, председатель правления акционерного общества «Нейтрино». Визитная карточка Самойлова, в свою очередь, произвела должное впечатление.

— Как же я вас не узнал! Я ведь следил за делом Джелепова, вы его, можно сказать, вытащили с того света… Значит, у меня сегодня удачный день, что я познакомился с вами. А в газетах писали, будто вы уехали в Румынию в качестве эксперта Интерпола.

— Мало ли что газетчики выдумают, на них у нас нет управы, — обронил адвокат небрежно, хотя его весьма и весьма раздражали проникшие в прессу сведения о его связях с Интерполом.

Несмотря на благодушие и радушие, в хозяине ощущалась определенная нервозность, заметно снизившаяся после идентификации личности адвоката, и Александр Петрович не сомневался, что его пригласили в гости именно с целью прощупывания и что вся возникшая ситуация есть следствия совпадения во времени его прогулки по улице с разгрузкой злополучного микробуса.

Провожая адвоката к калитке, бородач решил извиниться за грубость своего топтуна:

— Вы на Гарри не обижайтесь, он раньше служил в спецназе, как говорится, университетов не кончал, — и добавил, обращаясь к самому охраннику: — Запомни, Гарри, Александр Петрович всегда желанный гость в нашем доме. Если, не приведи Бог, тебе или мне потребуется защитник в суде, лучшего адвоката нам не сыскать.

— Надеюсь, мы до этого не скоро доедем, — хмуро проворчал Гарри, держась так, чтобы посетитель не мог разглядеть его лица.

— Я тоже надеюсь, — широко улыбнулся адвокат, — но жизнь иногда мчится быстрее поезда.

Пожимая на прощание руку новому знакомому, он одобрительно оглядел реконструированный участок ограды:

— Английская пословица гласит: чем выше забор, тем лучше сосед. Я думаю, Аркадий Степанович, вы будете превосходным соседом.

По пути домой он не мог отделаться от странной мысли, что окажись сегодня на его месте незаметный случайный человек, не имеющий ни визитной карточки, ни его, Самойлова, известности, ни жены, готовой в случае чего поднять на поиски мужа все полиции мира, то еще неизвестно, когда и как ему удалось бы покинуть этот дом. У своей калитки он даже слегка мотнул головой, отгоняя разыгравшуюся фантазию. Но все-таки любопытно, что за аппаратура была в микробусе…

За время его прогулки Карина успела покончить с тюльпанами, протереть мебель от пыли и затопить печку. Поленья в топке потрескивали, и в доме было тепло и уютно. Настолько уютно, что за обедом возник вопрос, не остаться ли здесь ночевать.

Адвокат колебался: особо срочных дел в городе не было, в конце концов здесь имелся под рукой телефон, и он сам толком не мог понять, что же его подталкивает к отъезду. Скорее всего виной тому был новый сосед, свежеиспеченный предприниматель, внушавший Александру Петровичу определенную антипатию. Не то что бы он почувствовал потенциальную опасность — тогда бы и его самого, и жены здесь уже и духу не было, — ему казалось, этот человек может стать источником беспокойства.

Как часто случалось с адвокатом, когда он колебался в принятии решений, это сделала за него судьба. С улицы донеслось урчание автомобильного двигателя, и, подойдя к окну, Александр Петрович опознал машину соседа, жившего через дорогу, точно напротив Самойловых. Знал о нем адвокат немногое. Его фамилия была Зильберштейн, и он всю жизнь простоял в СКБ за кульманом, конструируя подъемные столы для морских ракет. От этого занятия его спина сгорбилась, глаза выцвели, а лицо стало безразличным и пепельно-серым. У него была больная жена и красивая дочь. Со временем, соответственно законам природы, жена умерла, дочь вышла замуж и уехала за границу, а сам он, став пенсионером и с трудом сводя концы с концами, поддерживал, как умел, порядок в городской квартире и на даче, где еще витали смутные воспоминания о том времени, когда он чего-то хотел и чувствовал себя живым человеком. Подобно старой цирковой лошади, которая и на лугу ходит по кругу диаметром тринадцать метров, Зильберштейн, будучи ничем не занятым человеком, приезжал проведать свое имение исключительно по пятницам.

Открыв дверцу автомобиля, он выдержал паузу, словно оценивая качество наружного воздуха, медленно подошел к воротам, отворил их, вернулся к машине и, выдержав еще одну паузу, въехал на свою территорию.

С этого момента, до появления Зильберштейна в доме адвоката, прошло минут десять, потому что Самойловы успели выпить по бокалу красного сухого вина и съесть искусно приготовленный Кариной лангет, когда услышали громкий и нервный стук в дверь.

На Зильберштейне, как говорится, лица не было. Из его речи, состоявшей в основном из междометий и приступов кашля, следовало, что у него в доме, точнее, под домом, в подполе, труп.

— Вы уверены, что это именно труп? А не пьяный, к примеру?

— А?.. Так как же… Конечно, труп… Он давно там лежит, то есть я так думаю… И люк в подпол был закрыт…

— Закрыт? А почему вам пришло в голову его открыть? Не успели приехать — и сразу в люк?

— Почему?.. Почему… Мне показалось, запах… будто странный какой-то…

— Запах тления? Зимой… маловероятно.

— Нет… я же говорю, показалось… нет запаха, нет. — Он резко дернул головой, и очки с его носа упали на пол, после чего, неловко скособочившись на стуле, он стал беспомощно шарить рукой по полу, пока Карина, сжалившись над ним, не помогла ему в поисках.

— Это все, что вы хотели мне рассказать? — как показалось Карине, суховато спросил адвокат.

— Ну да… а что же еще… на что вы, собственно, намекаете? — Зильберштейн совсем разволновался и, уже надев было очки, снял их и стал протирать платком.

— Вам следует, прежде всего, успокоиться. — Налив в фужер основательную дозу коньяка, Александр Петрович поставил его перед гостем.

— Что вы, что вы, я вообще не пью, — затрепыхался тот, но, внезапно смирившись, выпил содержимое бокала залпом. Закусив и откашлявшись, он и вправду несколько успокоился.

— Может быть… может, мы вместе пойдем и посмотрим?

— Нет, — решительно отказался адвокат, — лишние следы около трупа — всегда помеха для следствия, и к тому же… знаете ли… ведь я юрист, — он любезно улыбнулся, — мне трудно понять, как можно смотреть на труп бесплатно, без служебной необходимости.

Карина с трудом удержалась от удивленного возгласа, ибо любопытство было одним из главных свойств ее мужа.

— Я… я понимаю, — съежился Зильберштейн, — но что же мне делать?

— Как, что делать? Немедленно сообщить в милицию.

— По «ноль-два»?

— Именно так. Наш телефон в вашем распоряжении.

Как только гость удалился в соседнюю комнату к телефону, Карина спросила шепотом:

— Почему ты отказался пойти к нему? В чем дело?

— Он темнит. Что-то недоговаривает. А я «в темную» не играю. — Чувствуя, что у нее на языке еще целая серия вопросов, он положил свою ладонь на ее руку, давая понять, что сейчас следует воздержаться от обмена мнениями.

Зильберштейн вернулся от телефона с обескураженным видом. Он был уверен, что при слове «труп» с места сорвется целая стая расторопных детективов и с воем полицейских сирен помчится к нему. Вместо этого ему сказали:

— Ждите. Соединяем с Зеленогорском.

Он стал добросовестно ждать, но дождался только сигнала «занято». Со второго захода его соединили с местным отделением милиции, где долго не снимали трубку. Наконец, ему удалось изложить свое заявление дежурному, который раздраженным голосом сообщил, что сейчас все бригады заняты и его трупом — ему так и сказали: «вашим трупом» — займутся в семь утра.

Управление дальнейшим ходом событий Карина взяла в свои руки:

— Ну что же, все ясно. Мы остаемся здесь до завтра. Вы, — она повернулась к Зильберштейну, — будете ночевать у нас.

У адвоката вызвало чуть заметное, ему самому непонятное беспокойство то, что свою речь она завершила фразой, уже слышанной им сегодня:

— С соседями надо ладить.

Зильберштейн, помявшись, сказал:

— Я не знаю… может, это неважно… я не запер дом, и люк остался открытым. Мне бы не хотелось идти туда одному.

— Вы боитесь, что вашего постояльца украдут? Или, что он сам убежит? — засмеялся адвокат. — С первым вариантом я сталкивался, но о втором не слыхал ни разу.

— У меня и машина не заперта…

— Вот об угонах автомобилей я слышу постоянно. Могу сходить с вами.

Карина вызвалась пойти с ними — отчего не прогуляться перед ужином, и они, заперев машину, еще прошлись по своей улице, демонстративно остановившись и обмениваясь громкими репликами около бывшей академической дачи, которую упорно продолжали называть в разговоре домом Курбатова. Но хотя дом был освещен, никто не поддался на их наивную провокацию, и бдительный Гарри никак себя не проявил. Да, дело было исключительно в микробусе…

После ужина, чтобы скоротать время, включили телевизор. Шла программа новостей: показывали захват террористов в южном аэропорту, затем выступление американского президента. Александр Петрович смотрел вполглаза, рассеянно, помешивая в стакане чай, но внезапно заинтересовался репортажем о прибытии в Москву делегации немецких, голландских и бельгийских полицейских. Группа высокопоставленных чинов полиции — их оператор взял крупным планом — деловито направлялась от трапа самолета к поджидавшим их машинам, а позади скромно двигалась стайка людей неприметных, одетых в штатское. И вот в этой группе адвокат обнаружил своих старых знакомых — полковника Багрова и человека, которого он знал как господина Ленски. Оба были сотрудниками Интерпола, и Александр Петрович недоумевал, как и зачем они затесались в эту делегацию. Чего доброго, опять впрягут его, Самойлова, в какую-нибудь работу. Он почувствовал легкий, но неприятный холодок в спине, и в его памяти возник занудно-назидательный голос Ленского:

— Интерпол хорошо платит и взамен требует хорошей работы.

Первая часть этой сентенции не казалась адвокату бесспорной, но зато вторая не вызывала сомнений — требовать работу они умели.

После новостей начался кинофильм, который, по замыслу Карины, должен был отвлечь гостя от мрачных мыслей. Но куда там — фильм оказался полицейским боевиком, где комиссару каждые пять минут предъявляли разнообразно изуродованные трупы. На счастье Зильберштейна, ленту досмотреть не удалось: начались телевизионные помехи. Причем очень странные, ничего похожего никто из троих раньше не видел: экран делился на очень четкие черные и белые полосы, ритмически сопровождаемые ослепительными короткими вспышками.

— Говорят, они иногда взрываются, — опасливо заметил адвокат.

— Да, да, лучше выключить, — поддержал его гость.

Будильник, заведенный на «семь», поставили в его комнате, ибо ни Карина, ни адвокат в такое время не вставали.

Проснувшись около десяти, они застали гостя на кухне в глубоком унынии. Он был совершенно деморализован. Как выяснилось, он добросовестно встал по звонку и начиная с семи часов маршировал вдоль своего забора на улице.

Они приехали в половине девятого, и Зильберштейн сразу провел их в дом, но ни в подполе, ни вообще в доме никакого трупа не нашлось. Хозяину пришлось выслушать целый ряд нелестных замечаний в свой адрес, и даже угроз, однако, когда он предложил «возместить расходы за истраченный зря бензин», с ним стали разговаривать по-человечески. Они даже залезли в подпол и установили, что там действительно кто-то лежал. В протоколе записали, что в доме устроился на ночевку, предположительно, бомж, а хозяин, по неопытности, принял пьяного за труп.

Первым, не в силах сдержаться, фыркнул от смеха адвокат, а вслед за ним начала хохотать и Карина. Столь бессовестное веселье супругов Самойловых окончательно повергло беднягу в меланхолию.

Отсмеявшись, Карина попыталась его утешить:

— Отчего вы так убиваетесь? Ведь это гораздо лучше, что он был пьяница, а не труп. Неужто вам хотелось бы иметь в доме труп?

— Это вы мне говорите? Это я хотел труп? — вскинулся он неожиданно. — Но он был, был, я вам отвечаю за труп! — Эта вспышка возмущения истощила его силы, и он снова впал в апатию. — Я вам говорю, это еще не конец, — завершил он свою речь, горестно поджав губы.

Чтобы помочь ему заново вступить во владение домом, временно оккупированным действительным или мнимым трупом, адвокат милостиво согласился осмотреть место происшествия. Карина, разумеется, отправилась вместе с ними.

Люк располагался в прихожей около кухни и все еще был открыт. В свете мощного аккумуляторного фонаря, прихваченного адвокатом, они увидели внизу земляной пол и беспорядочно разбросанные дощатые щиты, по-видимому, имитировавшие когда-то деревянный настил, а также отдельные доски и рейки. Все это покрывал густой слой пыли, в которой у них под ногами, под люком, просматривался отпечаток, размерами и формой соответствующий человеческому телу.

— Какая здесь глубина? — небрежно спросил адвокат.

— Полтора, — ответил хозяин дома почему-то испуганно, — мне вот так. — Ребром ладони он показал на себе уровень немного ниже шеи.

— Итак, детективный театр в этом доме закрывается, — торжественно объявил адвокат и широким театральным жестом захлопнул крышку люка, которая обрушилась в свое гнездо с превеликим грохотом.

На этом церемония осмотра подвала закончилась, и Зильберштейн был приглашен к завтраку, по завершении коего супруги Самойловы совершили прогулку к побережью Финского залива и отбыли в Петербург.

Привычный круговорот дел оттеснил дачный инцидент на задний план, и Самойловы в разговорах к нему не возвращались, но в сознании адвоката отпечаталось ощущение столкновения с чем-то странным. Возможно, Зильберштейн прав, повторяя «это еще не конец», и следовало ожидать продолжения.

Оно последовало достаточно скоро, а именно, через два дня. В восемь утра позвонил Зильберштейн, в полной панике, и попросил о немедленной встрече.

Войдя в кабинет Александра Петровича и плюхнувшись на стул, он разразился потоком междометий, среди которых затерялись две более или менее осмысленные фразы: «я же знал это заранее» и «теперь их два».

Задав пару вопросов, адвокат выяснил, что труп, исчезнувший в ночь с пятницы на субботу, вновь появился на даче Зильберштейна, но уже не в подполе, а на участке, между сараем и забором, и не один, а в компании другого трупа.

— Почему вы так уверены, что они мертвые? Может, все-таки пьяные?

— Они лежат не как пьяные, они лежат как мертвые. Один — лицом вверх, и глаза у него мертвые… это не спутаешь, мертвые…

— Бред какой-то. Покойник погостил у вас в доме, а потом сбегал за приятелем. Уникальная история.

— Вот и я говорю: бред. Я так с ума сойду.

— В милицию сообщали?

— Нет еще.

— Надо сообщить. С этим тянуть нельзя.

— Я понимаю… Так я же боюсь их. Еще начнут на меня что-то вешать.

— Все равно их вызвать придется.

— Я понимаю. Вот я и подумал: может быть, вы…

— Что я?

— Будете с ними разговоры разговаривать, вместо меня. Такое бывает? Я заплачу, сколько надо.

— А, вот вы о чем… — Адвокат на секунду задумался. Дело, вроде бы, непрестижное, и гонорар ерундовый, а хлопот неизвестно сколько, но его любопытство уже было разбужено, а против него он был бессилен. — Ну что же, это возможно. Но тогда нам необходимо составить официальный договор.

— О, конечно, — обрадованно закивал Зильберштейн, — так давайте скорее.

— Подождите радоваться. Я не стану ввязываться в это дело, пока вы не расскажете мне все, что вам известно, без всяких умолчаний и недомолвок.

— А? Что? — попытался изобразить изумление посетитель, но тут же сдался: — Ладно, я расскажу.

Повздыхав и поерзав на стуле, он приступил к повествованию и начал с того, как его за последние несколько лет допекли дачные воры.

— И что за люди такие? Возьмут совсем пустяк, а все перероют и раскидают, и еще дверь бросят открытой. И ведь взламывают каждую дверь, а то и полы вскрывают. После них в дом заходить не хочется. Что они думают, у меня где-то клад спрятан? Вы объясните мне, кто они, эти люди?

Александр Петрович сочувственно покивал головой: его самого занимал этот вопрос. Его дачу тоже грабили каждую зиму, иногда не по одному разу, причем, если судить по набору уносимых предметов, это были подростки, но тотальность обыска, сноровка при взламывании и применяемая физическая сила казались вполне взрослыми. А с юридической точки зрения было дико, что люди способны рисковать по достаточно серьезной статье — как-никак кража со взломом, чтобы стащить отвертку и карманный фонарик или пару банок консервов.

— И знаете, что они взяли этой осенью, в октябре? — продолжал обиженно Зильберштейн. — Ракетки от пинг-понга! Моя дочь, еще в школе, ого-го как играла, по соревнованиям туда-сюда ездила… Это была память о ней. Так они им понадобились…

Кража ракеток от настольного тенниса переполнила чашу его терпения. Он решил наказать мерзавцев. И здесь возникла проблема. Конечно, ему, как конструктору-профессионалу, нетрудно было создать устройства, которые при очередной попытке взлома пронзили бы грабителя какой-нибудь железякой или размозжили бы ему голову. Но если бы злоумышленник при этом погиб, на него, Зильберштейна, могли бы повесить убийство, а если бы не погиб, то в отместку либо сам, либо через приятелей ворюга мог поджечь дом или, хуже того, стал бы подлавливать хозяина. Одним словом, дело было, по его понятиям, рискованное.

Но Зильберштейн был конструктором высочайшего класса, он всю жизнь проектировал подъемные столы для ракет, точнейшие многотонные механизмы, доставляющие ракету из темного чрева шахты на поверхность, бережно, но плотно держа ее нежное тело гигантскими металлическими клешнями, которые затем раскрывались, оставляя готовую к старту ракету стоять одну, как невесту на смотринах.

Он подметил, что ни один из воров не обошел вниманием подпол. Чтобы попасть туда, нужно было опереться руками о пол и спустить ноги и туловище в люк, после чего человек повисал на локтях, а ноги — это Зильберштейн знал по опыту — оказывались примерно в тридцати сантиметрах над землей, и ничего не оставалось, как просто спрыгнуть. Этот маленький прыжок был обязательным элементом спуска, и его энергию следовало использовать.

Подложив доску под середину деревянного щита на земле, он добился того, что при нажатии на щит под люком, его другой конец приподнимался вверх. Установив на этот конец две вертикальные рейки нужной длины, он пропустил их верхние концы в щели пола рядом с люком. Теперь оставалось расширить щели пола для свободного движения реек и переставить петли на крышке люка так, чтобы в открытом положении при малейшем нажатии на ребро снизу она захлопывалась.

Несложный механизм был готов: стоило спрыгнуть из люка на деревянный щит, как его противоположный конец толкал вверх две рейки, упертые в ребро находящейся в вертикальном положении крышки люка, которая мгновенно обрушивалась на голову злоумышленника.

Техническое задание было выполнено: грабителю, по собственной неуклюжести уронившему себе на голову массивную крышку люка, нет никаких причин мстить хозяину дома. После срабатывания весь механизм распадался, превращаясь в раскиданные по земле рейки, а чтобы проверить состояние ловушки, не нужно было даже открывать люк, достаточно было глянуть, белеют ли торцы реек в щелях между досками.

Приехав на дачу в пятницу и не обнаружив реек на штатном месте, он поначалу только удивился, а открыв люк и увидев лежащее тело — ужаснулся. Проектируя ракетные установки, он настолько привык добросовестно заниматься процессом, не думая о результате, что и здесь, создавая свой незатейливый механизм, он ни разу не подумал, как будет выглядеть, если можно так выразиться, окончательная продукция. А теперь выходило, он совершил убийство.

— Насчет этого не беспокойтесь, — счел полезным успокоить его адвокат, — умный человек в чужой подпол просто так не полезет, а раз он был такой дурень, мог и сам на себя уронить крышку. Так что вы о своих рейках забудьте, их вообще не было.

Время терять, однако, не следовало, и они тотчас сорвались в Комарове. Учитывая непоседливость первого трупа, адвокат не хотел никуда звонить, не убедившись, что покойники на месте.

Опасения его оказались напрасными: как и положено покойникам, они пребывали в полном покое. Первый, в джинсовом костюме, лежал скорчившись, на животе; хотя лица не было видно, казалось, это подросток. Второй, в желтом клетчатом пиджаке, лежал на боку, мужчина средних лет, небритый и грязный, похожий на бомжа.

Позвонить в милицию адвокат заставил Зильберштейна. С ним разговаривали не очень любезно, но обещали приехать через полчаса. На самом деле появились несколько позже, и, поджидая их, Александр Петрович успел отстукать на портативной пишущей машинке от имени своего клиента заявление прокурору района (копия начальнику отделения милиции) с изложением фактов и просьбой оградить клиента от дальнейшего подбрасывания трупов.

Приехала та же бригада, что и в субботу. Адвокат на пару минут задержался, выправляя в документе опечатки, и разговор начался без него. Насколько он мог судить издали, милиция вела себя крайне агрессивно. Видимо, помня, с какой легкостью этот старый еврей раскошелился в прошлый раз, они теперь хотели снять с него приличную сумму.

Александр Петрович поспешил на выручку. Когда он приблизился к месту действия, майор орал на Зильберштейна с употреблением матерных выражений, тот стоял, втянув голову в плечи, с безнадежной тоской на лице, сержант небрежно потряхивал наручниками, а женщина-лейтенант, стоя в стороне, наблюдала всю сцену скучающим взором. Чувствуя, что майор взвинтил себя до предела, и от него можно ожидать чего угодно, адвокат решил подстраховаться.

— Здравствуйте, — произнес он громко, с широкой улыбкой, адресуясь к милицейской компании, и добавил, обращаясь к своему клиенту: — Извините, меня жена задержала, у нее неполадки с видеокамерой.

Зильберштейн открыл было рот для удивленного возгласа, но под свирепым взглядом Александра Петровича проглотил свою реплику.

Упоминание о жене и видеокамере явно не понравилось майору.

— Ты кто такой? — спросил он угрюмо.

— Самойлов Александр Петрович, член коллегии адвокатов, — последовал жизнерадостный ответ.

— А мне насрать, что ты член коллегии, иди отсюда.

— Вы меня плохо поняли, я адвокат гражданина Зильберштейна, — вкрадчиво пояснил Александр Петрович, — и по этому делу, в частности, также, — он указал раскрытой ладонью на трупы. — Мы отослали заявление в прокуратуру, могу предложить вам копию, — он протянул майору машинописные листки.

— Я же сказал, подождите. Петрова, разберись с ним. — Майор явно приходил в себя. Уже поняв, что рыба с крючка сорвалась, он в силу неповоротливости не мог сразу дать задний ход. — Так что делать будем? — обратился он к Зильберштейну, пытаясь нажимать на него исключительно по инерции, но уже без запала, вяло.

— Не понимаю вашего вопроса, — осмелел тот.

Женщина оказалась более гибкой. Едва глянув в текст заявления, она поняла, что оно составлено опытным крючкотвором.

— А, вы тот самый Самойлов? Дело полковника Кучкина? — Подойдя к майору, она слегка понизила голос: — Оставь его, Костя, не связывайся. Это тот самый адвокат, который засадил Кучкина.

Майор молча перевел мрачный взгляд с Зильберштейна на адвоката.

— Оставь, Костя, хватит, — настаивала женщина, — он кого хочешь в собственном говне искупает. — Она одобрительно посмотрела на Самойлова. — Только я одного не пойму: вы же птица другого полета, чего вы с этим связались? — Она покосилась на Зильберштейна.

— Помилуйте, вон мой дом. Это мой сосед, а с соседями надо ладить.

— Вот оно что. Понятно… да, с соседями надо ладить.

Она извлекла из машины кофр с аппаратурой и занялась фотосъемкой, а майор, проложив около покойников рулетку, составил описание, надо думать, высоконаучное, расположения трупов на местности.

Вскоре после окончания их трудов приехала санитарная машина и увезла мертвецов.

Инцидент был как будто исчерпан. Зильберштейна больше не беспокоили, а у адвоката вся эта история осела в памяти как весьма любопытная нелепица.

Через несколько дней он поинтересовался результатами вскрытия. Причиной смерти подростка был удар по голове плоским массивным предметом, раздробивший теменную кость и вызвавший перелом шейного позвонка, после чего тело подверглось длительному замораживанию.

Да, Зильберштейн не зря настаивал на том, что в подполе у него был труп: он не сомневался в надежности созданного им механизма. Вот уж, действительно: старый конь борозды не испортит.

Была установлена личность погибшего. Он жил в Рощино с постоянно пьяными родителями и к своим шестнадцати годам уже дважды попадался на ограблении дач, причем один раз был сильно избит. Характерно, что родители начали его искать лишь через две недели после исчезновения.

Второй покойник, мужчина, преподнес милиции неприятный сюрприз, увеличив собственной персоной процент нераскрытых преступлений. Его смерть последовала от пулевого ранения в области грудной клетки, за трое-четверо суток до обнаружения трупа.

Он не был бомжем в буквальном смысле, то есть имел жилье и местную прописку, но на работе нигде не числился и промышлял собиранием пустых бутылок на пляже. Ни в воровстве, ни в дачных грабежах замечен не был. Постоянно напивался до безобразия, и его нередко видели спящим где-нибудь на обочине под кустом. В таких людей, как правило, из пистолетов не стреляют.

Женщина-лейтенант Петрова, которая после вручения ей коробки конфет стала с адвокатом очень любезна, показала ему извлеченную пулю.

— Небольшой калибр, — заметил он, — скорее всего, пять и шесть. На баллистическую экспертизу посылали?

— Зачем? — засмеялась она. — Версии нет, подозреваемых нет. Вам это, что ли, надо?

— Хотелось бы, — сам удивляясь своей настырности, попросил адвокат.

Результат экспертизы гласил: «браунинг». Дамская игрушка… Странная получалась история.

Судьба же продолжала сплетать свои нити таким образом, чтобы принудить Самойлова к жизни на даче. Ощущение невнятной тоски, которое он испытал, увидев на экране среди западных полицейских чинов полковника Багрова, не обмануло его. Багров позвонил на следующий день после Зильберштейна и, по своему обыкновению, назначил встречу на свежем воздухе.

На этот раз кататься поехали в машине адвоката. Багров попросился посидеть за рулем и, проехав по Каменноостровскому проспекту, вырулил на Приморское шоссе. Он вел машину молча, и адвокат терпеливо ждал, когда его спутник соизволит начать разговор. Впрочем, он уже догадался о причине промедления.

Свернув на проселочную дорогу, полковник остановился, извлек из своего кейса индикатор «жучков» и занялся инспекцией автомобиля.

— Я тихий человек, — жалобно сказал адвокат, — откуда у меня «жучки»?

— Береженого Бог бережет, — пробормотал полковник, продолжая свое занятие.

— Все чисто, — заключил он. — Теперь вы садитесь за руль.

— Куда? — с нарочитым безразличием спросил Александр Петрович.

— Раз уж мы здесь оказались, — в тон ему, как бы рассеянно, ответил Багров, — заглянем в Комарове, к вам на дачу.

Александр Петрович мгновенно почувствовал холод в спине, но это неприятное ощущение распространилось немногим выше поясницы, то есть безусловно сигнализируя об опасности, не означало непосредственной сиюминутной угрозы его персоне. Потому, помедлив и недовольно поморщившись, он тем не менее согласно кивнул и свернул по шоссе на север.

Он не удивился, что полковнику известно, где расположена его дача — тот всегда загодя учил уроки, чем, собственно, и приглянулся Интерполу. Адвокат был достаточно хорошо знаком с его манерой вводить в курс дела и сейчас, как в дурном сне, предчувствовал, о чем пойдет разговор.

— Нас интересует ваш дачный сосед, Щетенко. Вы успели с ним познакомиться?

— Успел, — процедил Александр Петрович сквозь зубы, не считая нужным скрывать неудовольствие, которое у него вызывала данная тема. Если Багров все-таки настоит на своем, это позволит набить цену.

— Впечатление?

— Отвратительное. Похож на мелкого жулика.

— Все верно, в точку. Мелкий жулик, а хапать пытается по-крупному. В криминальной среде таких быстро приканчивают. Но сейчас он нас интересует. Вам о нем что-нибудь известно?

— Ничего, кроме обозначенного в визитной карточке: председатель правления акционерного общества «Нейтрино».

Полковник пренебрежительно хмыкнул:

— Правление состоит из двух человек: Щетенко и его жены. А всего акционеров в обществе — трое. Третий — спившийся старик, бывший начальник первого отдела той конторы, где раньше служили Щетенко и его теперешняя жена. Скорее всего имеет на него какой-нибудь компромат. — Он закурил сигарету, и в беседе наступила пауза.

Адвокат вел машину молча, воздерживаясь от реплик, поощряющих рассказчика.

— Теперь о самой конторе, из которой возник Щетенко, — продолжал Багров, — я о ней и раньше слышал. Основана была при Андропове и входила в систему научно-исследовательских учреждений КГБ. Называли ее «Окаянной конторой», и всегда с усмешкой; говорили, в ней занимаются чуть ли не черной магией, но что там происходило на самом деле, толком никто не знал. Якобы «психологические спецэффекты». Судя по всему, акционерное общество «Нейтрино» — наследник этой «Окаянной конторы» и потихоньку распродает имущество, которое от них осталось, — Багров выкинул окурок в окно, прикурив от него предварительно новую сигарету, и опять замолчал.

«Сейчас будет „ставить задачу"», — с тоской подумал Александр Петрович, но тут же понял, что ошибся: вводная информация продолжалась.

— Сейчас Щетенко связался с неким Юсуфом Мехтером, сирийским подданным. Мехтер — это всегда или закупка оружия, или продажа наркотиков. Сделки только крупные и только через подставных лиц. Он сколько хочет болтается в Европе, и арестовать его нет никакого повода. Совсем недавно Щетенко заключил крупную сделку с Мехтером, точнее, с фирмой «Нефар», посредником Мехтера, и тот уже перевел на его счета пятнадцать миллионов долларов. И знаете, что он ему продал? Армейские радиостанции! Вся партия в Новороссийске, подготовлена к отгрузке. Мы проверили: действительно, армейские станции, громоздкие, тяжелые, устаревшие, еще на ламповых схемах. Им красная цена — несколько десятков тысяч. Несерьезный человек этот Щетенко, работает по-дурному и в наглую.

— Насколько я понял, вы хотите знать, что же на самом деле продано в этой сделке?

— Мы хотим знать, за что Мехтер выкладывает деньги. Или Щетенко — звено в транзите наркотиков, или нелегально вывозит нечто другое, какую-нибудь дрянь вроде красной ртути либо плутония, или, наконец, что-то спрятано в самих станциях. Последнее, правда, маловероятно: на таможне сделали стойку на этот товар, одну станцию распотрошили дотла, и наши люди присутствовали — ничего не нашли, полный нуль. Тут что-то нестандартное, потому к вам и обращаюсь.

— Надо подумать, — негромко буркнул адвокат, не глядя на полковника. Ему не нравилось, что тот нащупал его слабые места и научился сразу находить нужную струну. В данном случае — любопытство.

Незадолго до въезда в Комарово полковник неожиданно задремал, склонив голову на грудь. Впрочем, он и раньше, начиная от Белоострова, клевал носом при каждом обгоне и при появлении встречных машин. Адвокат мысленно одобрил эти действия, направленные, так или иначе, к его, Самойлова, безопасности, и в то же время неприятное ощущение холода в спине продвинулось на один позвонок выше.

На своем участке Александр Петрович подогнал машину как можно ближе к входной двери, и Багров с кейсом в руках быстро проскользнул в дом.

— Я полагаю, вас интересует чердак? — любезно предположил Александр Петрович и, не дожидаясь подтверждения, направился к лестнице, ведущей наверх.

На чердаке полковник расположился около маленького пыльного окошка, у одного из стекол которого оказался отбитым угол. Открыв кейс, он извлек папку с бумагами и молча, без пояснений протянул ее адвокату, после чего, пристроившись к дыре в окне с биноклем и фотоаппаратом, занялся-изучением дачи Щетенко.

Не желая дышать пылью Александр Петрович удалился вниз. Папка содержала досье на Щетенко, все, что удалось добыть Багрову, и, несмотря на некоторую бессистемность материала, следовало признать — его информаторы поработали основательно.

Биография Щетенко оказалась унылой и небогатой событиями. Окончив школу и техникум во время правления Андропова, он по рекомендации комсомола попал в только что организованный сверхсекретный институт с романтическим названием «Учреждение почтовый ящик 1226». В просторечии подобные заведения называли тогда просто «ящиками». Его направили работать на телефонный узел. Через год он становится секретарем комсомольской организации института, а еще через год вокруг него разражается скандал. Насколько можно было судить по скупым пометкам в документах отдела кадров и протоколу закрытого комсомольского собрания, он во время дежурств занимался прослушиванием и записью телефонных разговоров, а затем пытался кого-то шантажировать. После публичного шельмования на комсомольском и профсоюзном собраниях Щетенко отделался всего лишь строгими выговорами по комсомольской и административной линиям, которые не оборвали его карьеры. Вскоре он становится начальником телефонного узла, затем — главным энергетиком, и наконец, за год до расформирования «ящика» — заместителем директора по административно-хозяйственной части. Сразу после ликвидации КГБ и закрытия его наиболее одиозных институтов, в том числе и «ящика 1226», возникло акционерное общество «Нейтрино». Оно получило все лаборатории института, еще вчера считавшиеся новейшими, по чисто символической цене, как старый ненужный хлам. «Нейтрино» поставляло на рынок охранную и подслушивающую аппаратуру, всякие «жучки» и прочую пакость, но рыночные доходы общества были на порядок ниже поступавших на их банковские счета сумм. Это, в сочетании с личными контактами Щетенко с торговцами оружием и наркотиками, приводило к заключению, что его основная сфера деятельности — незаконная.

Поразмыслив, Александр Петрович решил согласиться: он считал сотрудничество с Интерполом важной точкой опоры своего благополучия. Уточнив на обратном пути в машине детали, он отказался пока от встречи с Ленски, приберегая ее на случай, если ему, Самойлову, понадобится существенная помощь, выходящая за рамки компетенции полковника.

Александр Петрович считал себя исключительно адвокатом и никак не детективом, а потому избегал игры «в сыщика», к сожалению, не всегда успешно. Сейчас у него было два пути: личные контакты со Щетенко и углубление в его психологию либо изучение деятельности «Окаянной конторы». В полученной папке, помимо прочего, имелся список сотрудников Института на момент его расформирования в 1991 году — сотня с небольшим человек. Подсказка была очевидной: поскольку видно невооруженным глазом, что Щетенко сам не в состоянии ни создать, ни организовать ничего существенного, значит, он питается остатками трупа своего «почтового ящика», и все концы следует искать там. Александр Петрович недовольно поморщился, как всегда, когда обнаруживал совпадение логики рас-суждений полковника со своей собственной, но следовало признать, что в данном случае это оказалось удобным.

Началась неприятная рутинная работа: бесконечные поездки по имеющимся адресам, расспросы родственников и соседей. К предварительным звонкам по телефону адвокат не прибегал — опыт показывал, что многие люди после таких звонков без всяких мотивов, просто на всякий случай, стараются избежать личного контакта и даже скрыться. В любом случае не ожидая любезного приема, Александр Петрович запасся бумагой с печатью, из коей следовало, что адвокат Самойлов является членом комиссии по назначению специальных пенсий людям, подорвавшим свое здоровье на вредной работе в период застоя. Но заметного благоприятного действия этот мандат не оказывал, встречали угрюмо, разговаривали неохотно и норовили поскорее спровадить, иногда в хамской форме.

Через неделю, добросовестно обследовав все адреса, адвокат подвел неприятные и довольно странные итоги. Во-первых, из ста восьми человек, имевшихся в списке, в живых осталась лишь половина, хотя в основном люди были не старые. И во-вторых, в эту половину входил исключительно обслуживающий персонал — охрана, водопроводчики, электрики и тому подобное. И удивительнее всего было, что все они — как-никак более пятидесяти взрослых людей — не могли сказать ничего конкретного о том, чем занимался их институт. Всё знали жаргонное прозвище института — «Окаянная контора», говорили, что ученые насылали на целые города и страны порчу, делали из людей идиотов, или зомби, или даже вурдалаков, но конкретного — ничего. Напрашивался вывод, что плоды работы института не представляли собой какие-то понятные предметы, которые можно было напрямую осмотреть, пощупать и тем более попытаться украсть. И еще, во всех этих людях засел страх перед своей, уже давней работой; не то чтобы их кто-то специально запугивал или они боялись бы наказания за разглашение государственных тайн — нет, просто туповатый суеверный страх и пришибленность.

— Я чувствую себя в тупике, — пожаловался Александр Петрович жене. — Ситуация совершенно мистическая. Можно подумать, на всех сотрудников института было наложено некое проклятие.

— Забавно, — задумчиво заметила Карина, — это напоминает историю со вскрытием гробницы Тутенхамона.

— Тутенхамона? — удивился он. — Раскопки Картера?

— Да, двадцатые годы. Большинство тех, кто присутствовал при вскрытии усыпальницы, погибло в течение следующих нескольких лет. Болезни, несчастные случаи… Кто утонул, кто попал в автомобильные катастрофы. А несколько человек, в том числе лорд Карнарвон, умерли от неизвестной болезни — только лет через сорок выяснилось, что это гистоплазмозис, вирус, который переносят летучие мыши. Газеты писали о «проклятии фараона».

— Вот, вот, и здесь что-то похожее. Инфаркты, грипп, несколько человек — от рака. Это надо же, умереть от гриппа… Двоих задавили автомобили, кого-то зарезали хулиганы. А один попытался воспользоваться в ванне электробритвой. Все стали вдруг патологически невезучими и глуповатыми… И я не знаю, что делать. Все ниточки оборваны.

— Подожди падать духом, постой-ка: ты сказал, кто-то умер от рака?

— Да, и не один, а трое.

— Послушай, мой двоюродный дядя служил во внешней разведке, проще говоря, был шпионом. Самым настоящим шпионом, работал в Турции, в Иране и в Эмиратах. Можешь представить, что это такое. Так вот, он умирал от рака в Ереване, а я была школьницей и ухаживала за ним. И он мне такое рассказывал! Понимаешь — у него было время подумать, и хотелось перед кем-то покаяться. Или просто выговориться. А раковый больной, он ведь ничего уже не боится… Попробуй поговорить с родственниками этих… твоих.

— Попробовать можно, — без большого энтузиазма согласился адвокат. — Но ты, однако, философ.

Совет не падать духом оказался зерном, упавшим на тучную почву. Уже через два часа после этого обмена репликами, за обедом, адвокат вернулся к проблеме «Нейтрино». Разговор он завел небрежным, скучающим тоном, как бы для поддержания застольной беседы, но Карина сразу уловила, что цель его — обкатка свежей идеи. Вообще-то Александр Петрович не любил обсуждать вслух неясные для себя самого ситуации, твердо веря, что слово изреченное есть ложь и что проговорить какую-либо тему — значит на время оборвать работу интуиции и упустить наиболее тонкие нити. Поэтому предложение порассуждать вместе Карина восприняла как лестное, хотя и догадывалась, что для нее лично дело кончится каким-нибудь трудоемким поручением.

— Похоже, что в нашем случае, — заметил рассеянно адвокат, — дедуктивный метод забуксовал. — Он замолчал, полностью увлекшись перекладыванием на свою тарелку салата.

— Обычной альтернативой дедукции считается индукция, — осторожно отреагировала Карина.

— Гм… это вполне возможно. — Он сосредоточился на открывании бутылки. — Тебе можно налить вина, дорогая?

— Не понимаю. У нас же нет ряда однородных событий, или ситуаций, или понятий?

— Если хорошо поискать, всегда можно найти, — пожал Александр Петрович плечами. — Прекрасный цвет, — констатировал он, подняв бокал с золотистым вином за тонкую ножку.

— И как же это может выглядеть?

— Опыт показывает, если серия странных вещей локализуется во времени и пространстве, все они так или иначе связаны между собой.

— А, вот оно что… Неплохо придумано, очень даже ловко, пожалуй. Все-таки из нас двоих — ты философ.

— Только по необходимости, — виновато улыбнулся он.

— Действительно ловко, — оживилась Карина. — Хорошо, давай перечислять в хронологическом порядке. Итак: неадекватная реакция охранника на мирного прохожего, необычные телевизионные помехи, бредовое поведение трупов, — она по очереди загибала пальцы, — и, наконец, пулевое ранение местного бомжа. Все?

— Ты упустила доставку на дачу электронной аппаратуры промышленного вида.

— Верно. — Она загнула пятый палец, мизинец. — Опросить доблестного Гарри и его хозяина мы пока еще не можем, а трупы — уже не можем, — продолжала она рассуждать. — Интересно бы, кстати, узнать, какой пистолет у Гарри…

— Пистолет Макарова, — живо откликнулся Александр Петрович, — во время того визита он старательно прятал от моих глаз лицо, но не пистолет. Да разве можно представить себе Гарри с «браунингом»?

— Отлично. Значит, самое первое и необходимое, — подытожила она, — разобраться с телевизионными помехами.

— Ты прекрасно выделила все главное. — На лице Александра Петровича расцвела широкая улыбка. — Истинно сказано: кто ясно мыслит, тот ясно излагает. — И поскольку Карина даже не пыталась скрыть удовольствие, доставленное ей этой сентенцией, он добавил уже деловитым рабочим тоном: — Тогда, может быть, ты возьмешь на себя телевизионные помехи? А я пока займусь раковыми больными.

Поняв, что угодила прямиком в расставленную ей ловушку, Карина слегка погрустнела, но все же согласно кивнула. Чтобы приободрить ее, Александр Петрович не стал предлагать никакой конкретной схемы действий, предоставив тем самым ей определенную самостоятельность. Он позволил себе всего лишь одно замечание:

— Возможно, в нашем ряду странных событий не хватает пока неизвестного события «икс», это надо иметь в виду. И кстати, тот несчастный бомж был убит примерно тогда же, когда наблюдались помехи. Может, кто-нибудь слышал звук выстрела? И еще вот что, — добавил он, вставая из-за стола, — посмотри-ка, что я вчера раздобыл. — Взяв с полки шкафа небольшой рулон бумаги, он развернул его перед Кариной. Это был крупномасштабный план Комарово и его окрестностей.

Александр Петрович отдал телевизионные помехи на откуп жене с легким сердцем: здесь требовалась именно та научная методичность, которую она привносила в любое расследование. Сам же он еще раз просмотрел список сотрудников «Окаянной конторы». Поскольку те из них, кто еще были живы, не могли сообщить ничего определенного о продукции своего института, нужно было придумать способ опросить мертвых.

Снова начались хождения по квартирам и непродуктивное общение со множеством людей, большинство из которых, увы, было воспитано далеко не лучшим образом. Но в Писании сказано: «Ищите и обрящете», и на третий день утомительных розысков судьба улыбнулась Александру Петровичу.

Нажав очередную кнопку звонка на семнадцатом этаже очередного дома в новостройках и не услышав в ответ никакой реакции, он еще долго стоял у двери, сам удивляясь, почему не уходит, пока изнутри квартиры не послышались непонятные шорохи и лаконичное «кто?», произнесенное слабым женским голосом.

— Из мэрии, пенсионная комиссия, — елейным голосом объявил адвокат.

Дверь наконец приоткрылась, и стала понятной причина промедления: адвокат оказался лицом к лицу с сидящей в инвалидной коляске молодой женщиной. Она тяжело дышала и выглядела измученной — должно быть, ей с трудом удалось подъехать вплотную к узкому дверному проему и дотянуться до высоко расположенного замка.

— Что вам нужно? — спросила она, отдышавшись.

— Я ищу родственников покойного ученого Бахчина.

К удивлению адвоката, эта, казалось бы, совершенно невинная фраза оказала чудовищное действие: лицо женщины исказилось выражением запредельного ужаса, она попыталась закричать, но смогла издать только сдавленный писк.

— Умоляю, не надо пугаться, — стал ее урезонивать адвокат, — мой визит не таит для вас ни малейшей опасности, и вообще ничего неприятного. Я вас очень прошу, не надо так…

По-видимому, почувствовав, что посетитель не имеет агрессивных намерений, она немного пришла в себя.

— Хорошо, я родственница, — выдохнула она загнанно, словно сознаваясь в совершенном преступлении. — Что вам от меня нужно?

— Прежде всего, чтобы вы успокоились и перестали меня бояться. Я адвокат, как говорится, человек гуманной профессии, и уверяю вас, ни разу в жизни никого не обидел. Вот моя визитная карточка.

Все еще глядя на него со страхом, она взяла предложенную ей карточку и, тщательно ее изучив, положила в карман жакета.

Александр Петрович тем временем лихорадочно обдумывал, какую версию происходящего следует ей предложить. Лицо у нее было интеллигентное, плюс к тому обостренная инвалидным состоянием интуиция, и легенда о пенсионной комиссии здесь явно не проходила. Спугнуть ее ничего не стоило, а он, как на грех, успел уже ляпнуть через дверь слово «пенсионный».

— Ладно, проходите, — окончательно справившись со своим странным испугом, она отъехала назад, открывая адвокату проход внутрь квартиры. — Захлопните дверь.

Далее она направила свою коляску на кухню и тотчас нервно закурила сигарету.

— Я живу вдвоем с матерью, и она позволяет мне курить только на кухне, — пояснила она. — Садитесь.

Слово «матерью» было произнесено с некоторым жестким нажимом, и адвокат подумал, что, наверное, у них, как часто бывает в подобных семьях, перманентный психологический конфликт.

— Так что же, наконец, вам нужно?

— Видите ли, мне очень совестно, — он суетливо вытер носовым платком лоб, старательно играя неловкость, чтобы она почувствовала себя хозяйкой положения, — дело в том, что я в качестве адвоката веду дело двоих людей, значительно ущемленных государством в размерах пенсии. Они оба, уборщица и Сантехник, работали в том же, увы, злополучном институте, что и ваш… — он сделал паузу в надежде на уточнение степени родства, которое, однако, не последовало, — что и ваш родственник. Оба утверждают, что работа была очень вредная, но, как ни странно, не представляют, что же конкретно было там вредным. Чтобы помочь им, я должен знать хоть немного, чем занимался институт, — вот и хожу по домам бывших сотрудников. Уже десятка два обошел, и никто ничего понятного сказать не может. Такие темные люди… Может быть, вы что-нибудь знаете, ну хоть пустяк какой-нибудь? — он горестно замолчал и снова стал усердно вытирать лоб.

— Я тоже темный человек и тоже ничего не знаю, — решительно, пожалуй, слишком решительно заявила она, и ему показалось, на ее лице на ничтожную долю секунды возникло выражение не то сомнения, не то нерешительности.

— Господи, если даже вы, как же тогда быть… — запричитал Александр Петрович. — Неужели он ни разу и словом не обмолвился? Ведь дело-то уже давнее, никакой секретности нет, можно сказать, все это — достояние истории…

По мере того как он говорил, искорка сомнения в ее зрачках явно разгоралась, и он уже начал было питать какую-то надежду, когда в дверях раздалось лязганье отпираемого замка.

На кухню вошла женщина с огрубевшим усталым лицом и, поставив на стол принесенную с собой хозяйственную сумку, недовольно спросила:

— Это кто?

— Адвокат, мама, — женщина в инвалидной коляске сразу напряглась и стала похожа на загнанного зверька, — он ведет дело одной моей старой знакомой…

— Врет он тебе, — зло перебила ее мать.

Достав из сумки пластмассовую бутылку, она повернулась к адвокату, и он удивился вполне серьезной ненависти в ее глазах.

— Смотрите сюда! Это крепкая щелочь, унитаз прочищать. Если еще раз придете что-то вынюхивать, я выплесну это в вашу гладкую физиономию. Поняли? — Не дожидаясь ответа, она демонстративно принялась отвинчивать пробку на бутылке.

Пробка не поддавалась, и Александр Петрович, вставая со стула, позволил себе реплику:

— Как юрист, я вам точно скажу, сколько лет вы отсидите за это. — Он молча поклонился своей недавней собеседнице и нарочито не спеша направился к двери.

Под влиянием этой неприятной сцены у него возникло беспокойство за Карину, которая вот уже два дня ходила по Комарово, как и он, посещая чужие дома. От машины она отказалась, резонно считая, что непрерывное мельтешение одного и того же автомобиля может слишком намозолить глаза, а гуляющий человек, да еще в дачной местности в мае — он и есть всего лишь гуляющий человек. Александр Петрович утешился тем, что, как он не раз уже замечал, многие люди, с энтузиазмом хамившие ему самому, не проявляли агрессии по отношению к Карине. Прикинув ее вероятный распорядок дня и приблизительно вычислив время, когда она зайдет домой пообедать, он позвонил в Комарово и действительно застал ее на даче. Она бодрым голосом доложила, что свою работу закончит сегодня и вернется в город на электричке, ему же надлежит встретить ее на Финляндском вокзале в девять.

До этого времени Александру Петровичу удалось посетить еще десятка полтора адресов, увы, с нулевым результатом, но у него почему-то осталась надежда, что удастся вытянуть что-нибудь из родственницы Бахчина. Он решил попытаться позвонить ей с утра, в надежде, что ее обозленная жизнью мамаша будет на работе.

Карина появилась загоревшая, со здоровым румянцем на щеках и весьма оживленная, что означало безусловный успех ее миссии. Дома у нее даже не хватило терпения дождаться конца ужина, и, едва утолив первый голод, она разложила на столе уже несколько потрепанный план Комарово.

— Смотри, — возбужденно объясняла она, — я сделала несколько радиальных маршрутов от нашего дома, а значит, и от дома Щетенко, вот они прорисованы карандашом. Красным фломастером закрашены те дома, где наблюдались помехи, а зеленым — те, где их не было.

— Выглядит убеждающе, — одобрительно заметил адвокат.

Действительно, все красные пометки располагались сплошным массивом вокруг их дома, а зеленые окружали эту красную зону на некотором расстоянии.

— А сейчас я тебе покажу фокус. — Она отошла к своему письменному столу и вернулась с циркулем.

У нее в столе, в числе всякой всячины, имелись пастель, акварельные краски и чертежная готовальня. Краски время от времени использовались — когда ей приходило в голову, как она сама говорила, «для поддержания тонуса рук и глаз», поставить натюрморт или набросать причудливую графическую фантазию, но зачем она хранила чертежные инструменты, Александр Петрович не мог понять. И вот теперь он мог наблюдать научное применение циркуля.

Установив иглу на середине участка Щетенко и подобрав подходящий раствор циркуля, она провела окружность так, что все красные пятна оказались внутри нее, а все зеленые — снаружи. Перестановка иглы на любое другое место такого эффекта уже не давала. Сомневаться было невозможно: дом Щетенко являлся эпицентром этого электронного безобразия. Радиус круга, то есть дальность действия аппаратуры, составляла около километра.

— Это красиво. Я потрясен могуществом науки, — торжественно объявил он, а затем осторожно поинтересовался: — А тебя как… ничего принимали?

— Превосходно, в нескольких домах даже пытались усадить за стол. Я им раскрывала глаза на то, что некая фирма неподалеку от нас основала некие мастерские, источник помех, а затем с помощью взяток сумела добиться официального заключения, будто никаких помех нет, и скоро у нас вообще невозможно будет включать телевизоры. А я, видишь ли, возглавляю комитет по выведению упомянутой фирмы на чистую воду.

— Да, это верный ход. А дни, когда были помехи, они не могли вспомнить?

— Конечно, нет. Но зато превосходно помнили, во время каких передач появлялись полосы на экране. Так что с помощью старых газет я смогу указать точное время. А по датам это — три дня: в день нашего приезда, в пятницу, и еще два следующих дня.

— Значит, он включал эту свою пакость всего трижды.

— Если, конечно, не делал этого по ночам, когда телецентр не работает, — скромно уточнила Карина.

— Ну да… я имею в виду, что это была не эксплуатация, а испытания.

— Видимо, так… я пока об этом не думала. О! И теперь понятно, почему он привез эту штуку на дачу: ведь в городе его сразу бы засекли и поинтересовались, что у него за телестудия такая. Постой, чуть не забыла: это тебе на десерт. В трех домах слышали выстрел в субботу, на следующий день после нашего появления, между десятью и одиннадцатью вечера. Вот эти дома, обведены желтым. Самые близкие участки к Приморскому шоссе, так что, скорее всего, убийство произошло на шоссе или рядом.

На фоне успехов Карины его собственное невезение было столь наглядным, что Александр Петрович без удовольствия ожидал вопроса «А как твои дела?», и потому воспринял как положительное явление неожиданный телефонный звонок, последовавший в начале двенадцатого.

— Вы Самойлов? — спросил неуверенный женский голос. — Я Анна Бахчина, вы у меня сегодня были. — Она умолкла, по-видимому, ожидая идентификации личности собеседника.

— Да, но увы, ваша матушка…

— Она только что ушла, и будет к шести утра. Она уборщица в метро. Если хотите, приезжайте.

Допивая наскоро чай и затем вставляя в карманный диктофон новые батарейки, Александр Петрович в двух словах изложил историю визита к Бахчиным и хамского изгнания из их квартиры. Заключительный эпизод со щелочью всерьез обеспокоил Карину:

— Давай я поеду с тобой, чтобы в случае чего защитить от этой мегеры.

— Ни в коем случае, дорогая, ты и так слишком устала.

В ответ она ограничилась небрежным протестующим жестом и решительно встала из-за стола.

— Но, дорогая, дело не только в этом. Для тебя, наверное, не секрет, что ты — красивая женщина, а после двух дней прогулок по свежему воздуху ты выглядишь просто сногсшибательно. И теперь представь себе женщину в инвалидной коляске, еще молодую, запертую в четырех стенах. Твое появление может вывести ее из равновесия, оно и так очень хрупкое.

Убив одним выстрелом двух зайцев, то есть отвесив жене основательный комплимент и отстранив ее от участия в сложном психологическом допросе, адвокат почти бегом спустился с лестницы и направился к своей машине. Он хотел иметь запас времени, ибо мысль о возможной встрече с матушкой свидетельницы была ему малоприятна, не говоря о том, что не только само вещество, но даже слово «щелочь» казалось ему отвратительным.

На этот раз она открыла без промедления — должно быть, заранее подъехала к двери и пристроилась к замку. Уже одно это показывало, какой сильной встряской в ее лишенной событий жизни было его вторжение. Он почувствовал себя хирургом, которому предстоит операция на сердце канарейки.

Она заранее сварила кофе, и позднее, не отвлекаясь от разговора, варила еще несколько раз, так что адвокат позволил себе поинтересоваться, не слишком ли это — потреблять в таком количестве кофе в ночное время.

— Кофе и сигареты, — на ее лице возникло нечто, напоминающее тень улыбки, — практически все, что у меня осталось. Раньше еще заходили друзья, но мама их постепенно отвадила, она считала, все беды пошли от них… она не всегда была такая… Но вам с ней лучше не сталкиваться.

— Не имею ни малейших сомнений.

— Вчера я от страха совсем потеряла рассудок. А позвонила вам, когда успокоилась и поняла, что вы не собирались меня убить.

— Убить?! Как вам пришло в голову?

— Скоро поймете. Но сначала скажите вот что. То, что вы рассказали насчет пенсий, явное вранье. Что вам нужно на самом деле?

— Я скажу только то, что имею право сказать. В данном случае я представляю весьма серьезную организацию по борьбе с преступностью, поверьте, одну из самых серьезных на свете. И существует группа лиц, замешанных, вообще говоря, в разных преступлениях, но кроме того и торгующих на мировом рынке продукцией того расчудесного института, где работал ваш…

— Дядя по отцовской линии.

— Благодарю вас. Так вот, результаты нашей деятельности равны нулю, пока мы не проследим всю цепочку криминальных сделок, а значительная часть этой цепочки — именно торговля плодами творчества вашего дяди. Но то, что нам об этом удалось до сих пор узнать, — в его голосе появились жалобные нотки, — просто бред, иначе не назовешь. Представьте себе, вам говорят: вот преступник, он убивает людей, а также торгует ночными кошмарами и злобными призраками.

— Вы не представляете, как близки сейчас к истине. Они и занимались ночными кошмарами.

— Но как это возможно? Объясните более понятно, что это такое?

— Не спешите, я еще не решила… Значит, вы связаны с Интерполом, я почему-то так и подумала. Сначала послушайте, я вам кое-что расскажу. — Она занялась варкой очередной порции кофе, и он терпеливо ждал, по опыту зная, что главное — чтобы человек начал говорить.

— У моего дяди был рак печени. Когда стало ясно, что он не жилец, его выписали из больницы. Он умирал дома, а я за ним ухаживала…

Но Карина-то какова, успел мысленно изумиться Александр Петрович, прямо-таки прорицательница.

— Меня это делать не заставляли, сама вызвалась. Из любопытства. Как и вы сейчас, хотела выяснить, чем занимался дядюшкин институт. Я знала только, что чем-то ужасным. А это был девяносто первый год, если помните, время грандиозных разоблачений, я кончала тогда журналистику и вообразила, будто можно разоблачать что угодно. Короче, я основательно потрудилась и вытряхнула из него все. Даже по тем временам материал был убойный, я быстренько намахала большую статью и отнесла ее в один из толстых журналов. А через несколько дней ко мне явились два молодых человека, с моей статьей, и потребовали остальные машинописные экземпляры. Разговаривали вроде бы вежливо, я сдуру начала ерепениться, получила пару затрещин и, понятно, отдала им все — и черновики, и даже копирку, через которую печатала. Но остался еще один экземпляр, пятый, он остался случайно у знакомого парня. Я нашла его, отнесла подруге, она работала машинисткой, и попросила перепечатать. Она тянула с неделю, а потом сказала, что мой материал непонятным образом исчез с ее стола. И буквально на следующий вечер, точнее ночь, когда я уходила из одной пьяной компании, меня встретили те же два молодца, что приходили домой. На этот раз они ни о чем не спрашивали, а сразу стукнули по голове, чтобы не дергалась, и скинули в пролет лестницы. Там был четвертый этаж, и внизу лежали радиаторы отопления. На них меня утром и нашли. Попала в больницу, а из нее — вот в эту коляску.

Наступила тяжелая пауза, которую Александр Петрович не спешил заполнить, понимая, что неточной репликой можно испортить весь дальнейший сценарий.

— О Боже, — выдохнул он наконец с выражением ужаса в голосе, — а я-то не мог понять, отчего вы так испугались!

— Я до сих пор боюсь. Я почти сразу поняла, что вы не злодей, а… — Она запнулась, ибо слово «сыщик» категорически не вязалось с внешностью и манерами гостя.

— Слуга закона, — любезно подсказал адвокат.

Она негромко засмеялась, и он понял, что выиграл эту партию.

— Я все равно боюсь. Мне кажется, если я расскажу вам хоть что-нибудь, с вами расправятся тут же, на лестнице, а через пять минут явятся ко мне.

— Я понимаю ваш страх, и грешно было бы попрекнуть вас этим. Но бояться нечего. Организация, которая пыталась вас убить, давно уж не существует. Тогда они заметали следы, поспешно и очень грубо. А для этих, теперешних, ваши сведения не опасны. Плохо спать должны их служащие, занятые в секретном производстве.

— Говорите вы складно. — Она все еще глядела на него недоверчиво, и Александр Петрович пустил в ход последний аргумент:

— Посмотрите наконец на меня. Разве я похож на самоубийцу? Более того, я не стесняюсь признаваться, что я трус и ни при каких обстоятельствах рисковать собой не способен. Это у меня с детства. Если уж в это дело ввязался я, можете быть уверены, в нем нет и процента риска.

— Вот это, пожалуй, меня убеждает. У вас действительно вид… какой-то неуязвимый.

— Ну конечно же. Слава Богу, — обрадовался адвокат, почувствовав, что может теперь взять на себя инициативу в разговоре. — Итак, какую же продукцию выпускала «Окаянная контора»? Так ее, кажется, называли?

— Да, так. Реальной, вещественной что ли, продукцией была электронная аппаратура. Причем штучная, сериями по несколько экземпляров, и в основном на базе переделки уже существующей заводской радиоаппаратуры. В общем, типичное кустарное производство. У них было две лаборатории, номер один и номер два. Первая занималась локальными эффектами, результатами продолжительного действия различных излучений на психику человека, ну например, человек в своей квартире… или в следственной камере. Во второй изучали немедленный результат действия сильных полей на массу людей, находящихся на данной территории, к примеру, на толпу или целую воинскую часть. Всё пробовали прямо на людях, у них была испытательная база при каком-то спецлаге за городом. Мой дядя заведовал второй лабораторией и практически ничего не знал о том, что творится в первой.

— Неужели такое возможно? Чтобы заведующий лабораторией совсем не догадывался, что делается в соседних помещениях?

— Во-первых, что-либо знать о других было запрещено по причине сверхсекретности. Во-вторых, мой дядюшка звезд с неба не хватал и вообще не был ученым. Просто партийный начальник с техническим образованием. Всё делали его подчиненные, а он руководил, рапортовал и получал ордена. Но и это не главное. Главное — панический страх перед всем, что делалось в их собственном институте. Ведь дядька умер в сорок семь лет, до пятидесяти не дожил. А другие умирали и раньше. И все как-то дурно, мучительно. Они там все-таки каких-то электронных демонов выпустили на волю, и те в первую очередь начали пожирать их самих. Мой дядюшка, когда уже знал, что жить ему осталось месяц-другой, все равно боялся говорить со мной о своей лаборатории. И расколоть его было ох как непросто. Понадобились сильные средства.

— А именно?

Она немного помедлила и усмехнулась:

— Ладно, расскажу.

Адвокат понял, что его в очередной раз подвело любопытство, и ему теперь, вместо позитивной информации, предстоит выслушать еще одно лирическое отступление.

— Мой дядюшка был изрядная скотина. В первый раз он попытался меня изнасиловать, когда мне было четырнадцать, и время от времени повторял эти пробы. Жили-то в одной квартире, сюда обменялись после его смерти. А когда он заметил, что я сплю с приятелями, стал предлагать деньги. За них я ему школьную подругу приводила. Он был похотлив, как козел, и сохранил это свойство до самого конца. Только на это я его и купила. Он получил от меня, что хотел, в пределах, конечно, своих возможностей… Впрочем, к чему это я?.. К тому, насколько силен был страх. Даже в последние несколько дней он корчился от страха, а не от боли, хотя боль была — как-никак рак печени.

Заметив, что от этих интимных воспоминаний ее глаза потеплели, Александр Петрович уже хотел было заняться корректировкой беседы, но она сама перевела разговор в нужную колею.

— Научный уровень у них был невысок, можно сказать, вовсе отсутствовал. Все делалось примитивно эмпирически, как говорят физики, «методом тыка». Зная собственные частоты, биоритмы человеческого организма, они брали все доступные им поля и модулировали по частотам биоритмов. А поскольку…

— Мне это на слух не запомнить, — перебил ее адвокат, вынимая из кармана диктофон, — можно, такие слова я буду повторять за вами и записывать?

— А, ладно, — она слабо махнула рукой, — отступать уже поздно. Пишите с моего голоса. Так вот, они, например, выяснили, что сантиметровые радиоволны, модулированные по амплитуде с частотой девяносто герц, вызывают изменение цветовосприятия глаза, а если к ним добавить волны определенного другого диапазона, модулированные с той же частотой, возникают дальтонизм и резкое падение остроты зрения. Так возник аппарат, практически выводящий из строя артиллерийских наводчиков, правда, всех, и своих, и чужих. Но главное — идея. Идея понятна?

— Я ни слова не понял. Китайский язык, наверное, понятнее. Как же вы, после факультета журналистики, ухитрились разобраться в таких вещах? — Чувствуя, что не следует задавать этого вопроса, он не сумел вовремя остановиться.

— О, это очень смешная история. — Она всплеснула руками.

Надо же, оживает на глазах, удивился Александр Петрович.

— Когда я писала эту проклятую статью, я специально завела парня с физического факультета, из высоколобых, чтобы все время иметь консультанта под боком, в буквальном смысле слова. У него-то я и оставила пятый экземпляр статьи, который обошелся мне так дорого. Так я его расспрашивала круглые сутки, даже в постели, он думал, у меня крыша съехала, пока я не объяснила, в чем дело…

«Вот ведь дьявол, — чертыхнулся про себя адвокат, — этак мы досидимся до прихода ее любезной мамаши… Интересно, где у них хранится эта мерзкая щелочь? А попробуй спроси — окажется, и со щелочью у нее связаны какие-нибудь постельные воспоминания…»

— Отлично, вернемся к нашим баранам. Какие у них были еще аппараты с достаточно понятным действием?

— Было несколько генераторов, вызывавших различные болезненные ощущения — невыносимую головную боль или ломоту в костях, но это не так интересно. А наиболее любопытных агрегатов было три. Первый, самый страшный — единственный, механизма действия которого на человека они не понимали. Они его сами боялись и не умели экранировать его действие. Он единственный не имел прозвища. Дело в том, что с неким висельным юмором они давали своим детищам кодовые клички, иногда очень точные. А с этим фамильярничать боялись — проект пятнадцать, и все. После пребывания в его поле хотя бы полчаса люди внешне как будто не менялись, но становились — никто не мог подобрать точного слова, но наиболее близкое понятие — никчемными. Они теряли инстинкт самосохранения, волю к жизни, становились рассеянными. Человек мог свалиться в яму и потом не уметь из нее выбраться или порезать палец и затем равнодушно смотреть, как ему же на брюки течет кровь.

— Но ведь точно такой эффект, — вмешался адвокат, — давало пребывание в институте само по себе, судя по тому, чем кончила половина сотрудников.

— Да, и их панический страх — в основном отсюда. Нечто страшное и непонятное. Не более понятное, чем народное «наслать порчу»… Теперь второй аппарат. Он вызывал ритмическое конвульсивное сокращение мышц, знаете, как иногда у собак — трясется лапа, и никак ее не остановить. Люди корчились, как в пляске святого Витта. Они его так и прозвали — «Генератор Витта». Ничего юморок, нравится? И не подумайте, что это просто забавный фокус. Представьте себе, что в зону действия этой штуки попадает танковая колонна на полном ходу или просто люди с оружием в руках. А какая возможность создавать панику в крупных городах! Не забудьте, все это организовывалось при Андропове с прицелом на дестабилизацию всего буржуазного мира… И наконец, третий, самый смешной аппарат, «Труба архангела». Моя статья, кстати, так и называлась — «Труба архангела». Она, то есть не статья, а «труба», заставляла двигаться трупы.

— Невероятно! — вырвалось у Александра Петровича.

— Почему? Очень даже вероятно. Это был наш подарок народам Африки. Представляете их реакцию? Там в любой стране одной только этой штукой можно революцию сделать.

— Вы меня неверно поняли. Я хотел сказать, что это интересует меня самым жгучим образом, и попрошу вас об этом как можно подробнее.

— Хорошо, попытаюсь вспомнить. Во-первых, это было отнюдь не временное оживление, труп оставался трупом, но снималось окоченение, если оно было, и мышцы нормально работали, выполняя присущие им при жизни функции. Это было сродни гальванизации лапок лягушки электрическим током… нет, пожалуй, более близкая аналогия — беготня и полеты куриц с отрубленной головой… Самое неприятное зрелище, говорил дядя, когда начинает двигаться неполный труп. А целые передвигались неплохо, могли ходить, бежать и даже на ощупь преодолевать простые препятствия. Направление движения было, в зависимости от варианта подключения антенны, либо кратчайшим путем к генератору, либо, наоборот, от него. Вот, пожалуй, и все… Да, вот еще. У них считалось большой удачей, что на живых эта штука не действовала. Живой организм блокировал эти импульсы. В первый момент после включения человек чувствовал во всех мускулах легкую судорогу, и тут же она исчезала.

— А эта аппаратура громоздкая? Как она могла выглядеть?

— Не представляю. Но это были серийные армейские радиостанции, в которые встраивались дополнительные модули.

— Вы больше ничего не можете вспомнить?

— Сейчас нет. Если вспомню, позвоню вам. Думаю, что-нибудь вспомню. Ведь это давно было. А сейчас я слишком устала, отвыкла с людьми общаться.

— Я тоже устал, больно уж тема нелегкая. — Адвокат поднялся со стула. — Но, рискуя показаться нескромным, замечу, что общение со мной пошло вам на пользу. Вы сейчас совсем другой человек.

— Да, это так. И знаете, в чем дело? Когда вы сегодня ушли, я поняла, что все эти три года я ждала каждый день, что меня убьют. Наверное, потому мне и не удалось встать с коляски: врачи говорили, я смогу это сделать, если захочу очень сильно. Но оказалось, на самом деле я не хотела, потому что была уверена: как только встану, тут же убьют… Может быть, теперь сумею захотеть.

— Если это реально… что же, я знаю хирурга, который сможет вам помочь. В любом случае он вас осмотрит.

Вернувшись домой, он обнаружил жену бодрствующей. Сидя за столом, она рассеянно листала книжку и прихлебывал из чашки кофе.

— Хочешь кофе? Я только что сварила.

— О, дорогая, умоляю, только не это!

Она удивленно приподняла брови и закрыла книжку.

— Как хочешь. Рассказывай.

Александр Петрович, не привыкший к длительным ночным бдениям, нашел в себе силы сказать только одну фразу:

— Все в порядке, полный успех, — после чего молча положил перед Кариной диктофон и включил запись, а сам удалился в спальню.

Он заснул, едва успев раздеться, и скоро ему приснилось, что его тормошат и двигают. Не сумев отогнать дурной сон, он проснулся и понял, что это Карина пытается его потеснить, чтобы расчистить себе место. Две кровати стояли вплотную, и он не мог понять, зачем нужно тесниться, когда можно лежать свободно.

— Не ворчи, — шептала ему Карина, — я боюсь спать одна, это такая гадость, даже от записи исходит что-то ужасное, я боюсь того, что этот кошмар у нас в доме, боюсь, с нами может что-то случится.

— Ты слишком впечатлительна, дорогая, ты же знаешь, к врачам зараза не липнет, а мы с тобой профессионалы, — сонно пробормотал он и тотчас заснул снова.

Местоимение «мы» весьма польстило Карине, и она внезапно успокоилась. Надо же, умилилась она, даже во сне нашел нужное слово, хоть и лукавит, а приятно.

Наутро, вспоминая о ночном эпизоде с улыбкой, она заметила:

— И все-таки мне хочется поскорее от этого отделаться.

— Золотые слова, дорогая, — согласился адвокат, набирая телефон Багрова.

Тот появился сразу же, в сопровождении молодого человека в штатском, с бульдожьей челюстью и плечами, формой напоминающими погоны.

— Капитан Хлынов, — представил он, — ведет дело Щетенко. Хлынов — полицейский новой формации: не имеет никаких политических убеждений.

— Я восхищен, — слегка поклонился адвокат и сразу перешел к делу: — Я смогу более грамотно изложить наши результаты, если предварительно получу от вас небольшую справку. Кто из ближневосточных партнеров Щетенко мог оказаться в Петербурге в день вашего прибытия в Москву?

Багров и Хлынов удивленно переглянулись.

— Я же говорил тебе, — заметил полковник, что Самойлов обладает проницательностью рентгеновского аппарата.

«Хоть и полицейский, но все же комплимент, ладно уж, сойдет», — решил про себя адвокат, делая усилие, чтобы не поморщиться.

— Ими занимался капитан, — добавил полковник, легким кивком передавая Хлынову инициативу.

— Вы меня действительно поразили, Александр Петрович, — вместо ожидаемого, по внешности, собачьего лая, капитан обладал нежнейшим тенором и выражался для милиционера, можно сказать, изысканно. — Откуда вам это известно?

— Я это вычислил. Так кто и когда?

— Два сотрудника фирмы «Нефар». Они прилетели в Петербург двадцать пятого апреля, и в день прибытия полковника в Москву, то есть двадцать восьмого, все еще оставались в Петербурге. В качестве официальных торговых партнеров Щетенко они с ним встречались дважды.

— В Петербурге?

— Да.

— Вы уверены, что они не были в Комарово?

— Стопроцентно. Мы с них глаз не спускали.

— Значит, кто-то другой. Кто-то был в Комарово.

Полковник и Хлынов снова переглянулись.

— Дело в том… сам Мехтер, — неуверенно начал капитан и тут же замолчал, собираясь с мыслями, — он не был в Комарово, но проезжал мимо Комарово.

— Не останавливаясь?

— Он останавливался, но…

— Вот оно, событие «икс», — обернулся адвокат к Карине, которая, соблюдая восточную семейную дисциплину, не принимала участия в разговоре.

— Простите, я не совсем понял? — пропел своим лирическим тенором Хлынов.

— Это наша рабочая терминология… Но расскажите, пожалуйста, о Юсуфе Мехтере подробнее.

— Он провел в Петербурге два дня. Сделал городу кое-какие подарки, и в мэрии с ним носились как с принцем. Со Щетенко — никаких контактов. Только с абсолютно респектабельными людьми. Затем тридцатого вечером отправился в Финляндию, но не самолетом, не поездом, а на автомобиле. Хороший мусульманин, видите ли, если не весь путь, то хоть часть должен пройти пешком, а на поезде, понятное дело, это трудно. Он проехал рекомендованным для иностранцев маршрутом: по Приморскому шоссе, затем от Зеленогорска — по Выборгскому. Каждые десять-пятнадцать километров он вылезал из машины, проходил метров двести пешком и затем совершал намаз.

— Когда он молился, он был в поле вашего зрения?

— Нет. Нам приказали его в открытую не пасти, и мы следовали на приличной дистанции, а во время молитвы уходили вперед. К тому же был вечер, темно. Проводили его до Зеленогорска, а потом бросили.

— У Комарово он останавливался?

— Да, на пятьдесят пятом километре.

— После одиннадцати вечера?

— В двадцать три двадцать.

— Вы точное место помните?

— Да, мы отмечали.

Александр Петрович принес со стола Карины план Комарово и указал на шоссе точку, равноудаленную от тех домов, где слышали выстрел:

— Здесь?

Теперь уже не только капитан, но и Багров смотрел на адвоката с изумлением. Первым нашел что сказать Хлынов:

— Александр Петрович, да вы просто волшебник. Я не удивлюсь, если вы извлечете из шляпы кролика или стаю голубей.

— Я покажу вам более интересный фокус — попробую извлечь из шляпы Щетенко.

Пока Александр Петрович кратко излагал результаты семейного расследования, с лица Хлынова не сходило выражение озадаченности, словно он не мог решить, следует ли принимать эту историю всерьез. Полковник же, видавший всякие виды, воспринимал информацию адвоката спокойно, по-деловому.

— Выходит, — заметил он, — они пристрелили этого бродягу только для того, чтобы посмотреть, как работает их паскудная машина?

— Восточные люди не воспринимают абстракцию, они должны все пощупать пальцами. Даже философские концепции они постигают только на конкретных примерах. И Мехтер не поверил своим подчиненным, он хотел сам увидеть, как ходит труп.

— Но все-таки такой риск, как убийство, — подал голос капитан.

— А какой, собственно, риск? Между преступником и жертвой нет никакой связи. Преступление бессмысленное, нераскрываемое. Выстрел был сделан в упор. Возможно, парень просто спал в канаве.

— А пистолетик этот, — деловито добавил Багров, — он, скорее всего, тут же и выкинул. Хотя он часто ведет себя как дурак… Значит, получается так: двадцать восьмого он смонтировал аппаратуру и включил для проверки технической исправности. На следующий день пристрелил бродягу и убедился, что труп может двигаться. А тридцатого продемонстрировал этот эффект Мехтеру, причем в прямой контакт они могли и не вступать.

— Я очень опасаюсь, — голос Хлынова звучал неуверенно, — что прокуратура ордер на обыск не выпишет. В лучшем случае они назовут это фантазией. Уж больно, знаете ли… экзотично. А бизнесменов у нас берегут.

— А если радиопатруль засечет работу мощной незарегистрированной радиостанции? — рассеянно спросил адвокат.

— Это другое дело. В таких случаях ордер не нужен.

— Ладно, — Александр Петрович помедлил секунду, прикидывая расклад времени, — послезавтра я вам сдам его с потрохами. Подгоните вечером на шоссе радиопатруль и прихватите специалиста по электронике.

В тот же день Самойловы отбыли в Комарово. Совершая прогулку к морскому берегу, они, как бы невзначай, встретились с супругами Щетенко, которые выгуливали своего французского бульдога. Последовали поочередное представление дам и легкая беседа о поздней, но зато солнечной весне. На следующий день Щетенко позвонил по телефону и пригласил запросто, по-соседски, у него отобедать. По мнению адвоката, это было бы слишком, он сказал, что они сегодня пообедали рано, но с удовольствием зайдут на чашку кофе. Пришлось поскучать за столом около часа — Щетенки, оба собеседники были никудышные, но дело есть дело. На этом, как выразился Александр Петрович, производственная программа была закончена.

Помимо «производственной программы», адвокат ввязался еще в одно дело, с точки зрения Карины, совершенно нелепое, хотя она понимала, что он преследует определенную цель.

Через несколько домов от Самойлова, ближе к заливу, жил ветеран Второй мировой войны, отставной подполковник, и вот на днях он скончался. Знакомство с ним адвоката сводилось к тому, что однажды они повздорили из-за парковки машин. А теперь вдруг выяснилось, что они были чуть ли не друзьями.

Поселковый совет ветеранов воспринял кончину товарища перед праздником Дня победы как стимул для максимально торжественных похорон. Александр Петрович, принявший активное участие в похоронных делах, всячески поддерживал эту идею. С его подачи похороны назначили на утро девятого, и он же предложил привезти покойника из морга домой накануне и установить около гроба почетный караул. Начиная с четырех дня восьмого мая старички попарно дежурили у гроба с оружием в руках, какое у кого нашлось, в основном с охотничьими двустволками.

А после девяти, в сумерках, в поселке началась и другая жизнь, незаметная для постороннего глаза. По соседству с улицей Академиков в разных местах разместились два легковых автомобиля и машина радиопатруля, оформленная, как хлебный фургон.

Ровно в десять адвокат в совершенной панике позвонил Щетенко:

— Мне подбросили труп! Да, да, у меня на участке труп! За сараем, под старым чехлом от машины. В желтом клетчатом пиджаке, заросший, грязный и даже воняет. И милиция в Зеленогорске не отвечает, то есть у них занято. Мы не можем ночевать с трупом! Жена в истерике. У меня к вам просьба: я поеду в Зеленогорск за милицией, вы не приютите мою жену на полчаса-час?

Щетенко согласие дал, но не мгновенно и отнюдь не радостным голосом, сообщив при этом зачем-то, что его жена уехала в город. Он встретил Самойловых у своей калитки, где Карина внезапно справилась с истерикой и к явному облегчению Щетенко заявила, что без мужа не останется здесь ни минуты и поедет с ним. Они уехали по направлению к шоссе, чтобы, описав дугу вокруг поселка, вернуться на свою улицу с противоположной стороны.

А через пять минут операторы радиопатруля запеленговали мощный передатчик, работающий на сантиметровых волнах. Затем, в точном соответствии с инструкцией, они переместились и взяли второй пеленг с новой базы, чтобы точно определить источник сигналов, хотя он, собственно, и так был известен. Но инструкция есть инструкция.

Еще через две минуты, после краткого обмена сообщениями по радиотелефону, все три милицейские машины с разных концов въехали на улицу Академиков, уже не таясь, со включенными фарами, ибо теперь были законные основания вломиться в дом Щетенко и учинить обыск. Но у самой цели стражи порядка и успевший вернуться на своем автомобиле Самойлов стали свидетелями зрелища, которое на время приостановило оперативные действия.

В резком свете фар по улице передвигался человек в мундире, с погонами подполковника, с орденами и брякающими медалями. О нем трудно было сказать, что он шел, равно как и что бежал, — он быстро передвигался на двух ногах, иногда покачиваясь и теряя равновесие, но тотчас его восстанавливая. Его пластика напоминала движения человека, идущего на ходулях. За ним бежали два старичка с ружьями, более робкий держался поодаль, а более решительный забегал сбоку вперед, растерянно приговаривая:

— Сергей Сергеич, ты что? Если ты живой, то скажи! А так не положено. Сергей Сергеич, ты это кончай, так не делают. Если живой, так и скажи! Сергей Сергеич! Так не положено!

Внезапно Сергей Сергеич резко изменил направление движения в сторону дома Щетенко, сбив с ног не ожидавшего этого старичка, который, однако, тут же поднялся и побежал следом. Он снова начал уговаривать покойника образумиться, но тот продолжал движение, повинуясь только импульсам электромагнитного поля.

Направляясь по прямой линии к передающей антенне, он уперся в сплошной дощатый забор, налетел на него, отступил на шаг и снова подался вперед. Доски затрещали, показывая, что труп может обладать недюжинной силой. Он раз за разом толкал забор своим телом, и этот метод, непродуктивный для живого человека, оказался удачным для мертвеца. Две доски, одна за другой, были им выломаны довольно быстро, и третья уже трещала.

— Останови его, Гарри! — донесся от дома сдавленный крик Щетенко, который, надо думать, совсем потерял разум, ибо самое простое для него было — выключить свой дьявольский генератор.

Гарри, видимо не понимавший, с кем, точнее, с чем имеет дело, попытался остановить пришельца рукопашными приемами — и без малейшего результата, тот устойчиво стоял на ногах. После этого у Гарри сдали нервы, он сначала выстрелил в воздух, затем в увешенную орденами грудь покойника, но тому и это было нипочем, и Гарри разрядил в него всю обойму. Одна из пуль, рикошетом, что ли, задела вертевшегося позади старичка с ружьем, который упал, но не потерял боевого духа и бабахнул из обоих стволов сразу, к счастью, ни в кого не попав.

Стрельба вывела милицию из оцепенения. Они вылетели из машин, как конфетти из хлопушек, и, стараясь скомпенсировать первоначальное промедление, действовали расторопно и разумно. На Гарри, для его же пользы, надели наручники, ибо он явно был не в себе. Несколько человек сразу же ворвались в дом, чтобы не дать Щетенко что-нибудь испортить в его уникальной радиоаппаратуре, к которой тотчас пристроился приехавший с капитаном любознательный инженер-электронщик. На покойника не стали обращать внимания. Он уперся в кирпичную стену дома и ритмично тыкался в нее до тех пор, пока не выключили генератор и он не осел на землю, как упавший с вешалки плащ. Раненого старичка увезла «скорая помощь», которую Хлынов вызвал по радиотелефону, как только началась стрельба.

Помимо работавшей станции, в доме нашлась и другая интересная аппаратура, а в ящике кухонного стола обнаружился «браунинг» калибра пять и шесть.

— Я же говорил, он дурак, — желчно процедил сквозь зубы Багров. Он хотя и обтерся в Брюсселе, так и не сумел преодолеть личной ненависти к преступнику, причем не к преступнику вообще, а конкретно к тому, чье дело он вел. И еще он не мог отказаться от привычки командовать, но время от времени заявлял, что он здесь лицо стороннее, — когда вспоминал наставления своего шефа Ленски, который постоянно повторял, как заклинание:

— Интерпол не полиция, Интерпол ни во что не вмешивается, Интерпол консультирует и координирует.

Щетенко был совершенно деморализован, он едва нашел в себе силы вяло спросить, есть ли у милиции ордер на обыск.

— У вас в доме работала незаконная радиостанция, в таких случаях ордер не требуется, — ласковым голосом объяснил ему Хлынов. — Но ордер уже подписан, он потребуется для обыска в вашей городской квартире и в офисе. И ордер на ваш арест тоже подписан, он будет здесь через полчаса.

— Я могу поговорить с моим адвокатом? — пролепетал внезапно охрипшим голосом Щетенко.

— Мы не можем ждать, пока он приедет.

— Он здесь, это Александр Петрович Самойлов.

Через два часа, когда все было кончено и всю найденную аппаратуру грузили в милицейский микробус, Хлынов удивленно спросил у адвоката:

— Вы действительно намерены его защищать?

— И его, и Гарри, я им заранее обещал, — любезно улыбнулся Александр Петрович. — С соседями надо ладить, а он мой сосед.

— Бывший, — педантично заметил Багров.

— Как знать. И главное, важен принцип.

— Вы, Александр Петрович, могли бы режиссером в театре работать, — пропел своим бельканто Хлынов, — очень ловко у вас все получилось.

— Это мне уже говорили однажды, — на лице адвоката расцвела радушнейшая улыбка, — да и вы, я думаю, могли бы выступать в опере.