Хорошо помню мою первую заставу, тогда еще кордон. Заставами они стали именоваться с мая 1924 года. Малюсенькая комната, нары вдоль стены, столик, сколоченный из патронных ящиков у единственного перекосившегося окна, возле двери — плита для обогрева и варки пищи. Ни телефона, ни кабеля. Пограничная дивизия, уходя, захватила и свои средства связи. Табельные — не оставишь! Устава пограничной службы еще не было. Сунул мне Бомов, помощник коменданта, подшивку приказов и наставлений:

— Бери! Ничего в них толкового нет, но иметь обязан. И береги — секретные.

В числе других бумаг, была копия инструкции, утвержденной еще С. Ю. Витте для пограничников его эпохи. Запомнилось одно любопытное требование: кордонную книгу, — в ней записывались все наряды по охране границы, всякие происшествия, случившиеся за сутки, и замечания посетивших кордон начальников, — надо было хранить припечатанной к полу, на шнурке. Это для того, чтобы ленивые начальники не могли затребовать представления книги к себе для росписи без отрыва от собственной кушетки. Хорошо граф Витте знал свои кадры! Обращало внимание и такое требование: солдатам-пограничникам после демобилизации из армии запрещалось проживание в пограничной зоне. Недоверие полное и публичное!

Страна была бедной, и мало она могла дать своим пограничникам. Комендант участка Э. Орлов где-то нашел и дал нам старый телефонный аппарат, стенной, фирмы Эриксона. Кабеля не дал — нету! И пограничники сами между делом изготовили провод, раскрутив двухжильную колючую проволоку. Не из легких такая работа, если учесть, что из инструмента они имели только штык и отвертку.

Пограничной службы тогда толком, пожалуй, никто не знал. Искали, учились. По ночам я, бывало, не раз сам след к границе прокладывал — когда быстро, бегом, когда осторожно и неторопливо. Признаки следа как нельзя лучше разглядишь и днем с пограничниками этот самый след ищешь и по его признакам учишь распознавать, кто тут прошел — опытный ли нарушитель, терпеливо выжидавший, пока пройдет пограничный наряд, или напуганный новичок.

Сигнальных приспособлений и контрольных полос на границе не было, да и проложить эти полосы мы не могли: вся земля, кроме узкого четырехметрового бечевника вдоль пограничной реки, находилась в частном пользовании. Но выход нашли. Тщательно изучили и запомнили каждый метр береговой полосы, а в лесных массивах стебельки травинок связывали друг с другом. И так на протяжении многих сотен метров, местами по два-три ряда. Получалась совсем неплохая контрольная полоса!

Работа была тяжелой, но окрыляла надежда, что результаты наших поисков, наш опыт пригодятся, и не только нам сейчас, но и будущим пограничникам, лягут в основу уставов и наставлений.

Петроградское направление, в особенности на его лобовом, белоостровском участке, было наиболее напряженным. До города менее сорока километров, а до его оживленных пригородов — Левашова и Парголова — неполных двадцать. И все лесными массивами. Не заметил вовремя или не задержал нарушителя, значит, вовсе его упустил. В Петрограде уже не найдешь!

Вражеские агенты — шпионы и диверсанты — прорывались через границу группами по нескольку человек, хорошо обученные и вооруженные. Перестрелки с ними были довольно частым явлением. Били мы, попадало и нам. В одной такой схватке, в частности, получил ранение комендант участка Э. Орлов.

Вражеская агентура часто прикрывалась контрабандой. Наши законы были крайне мягкими, и она этим пользовалась. Лиц, пойманных с контрабандными товарами, если шпионских диверсионных связей установить не удавалось, всего лишь выдворяли из страны. Широко использовалась беспечность некоторых наших хозяйственных руководителей и издательских работников. Государственные объединения издавали подробнейшие рекламные справочники со всеми данными: номенклатура продукции, характер оборудования, мощность предприятия, численность персонала. Даже адреса и номера телефонов руководящих работников указывались. Такие справочники продавались в киосках, и по ним легко можно было установить направленность экономических усилий страны и темпы развития той или иной отрасли хозяйства.

— Удобно очень, — заявляли задержанные. — Сколько бы труда надо было потратить, чтобы все это узнать! И риск большой, и накладисто тоже. Шпионажа не докажете — нелегального у меня ничего нет. Все в киоске приобрел. На память, может быть.

Знали мы, о какой памяти идет речь, понимали, но — все законно! Мы только отбирали эти «памятные» справочники и выдворяли из страны их владельцев — больше ничего!

Наши заботы и тревоги умножились в связи с английским ультиматумом в мае 1923 года, известным как «нота Керзона». Она грозила нам захватом или уничтожением наших судов и другими насильственными мерами. Мы еще не забыли коварства англичан, помнили их хватку. Много было напряженных дней и бессонных ночей. Очень много! На охрану границы выходили всей заставой сразу, на пять-семь суток. Захватывали с собой и телефонный аппарат, чтобы им не пользовались без нас и во вред нам. Больше ничего стоящего и не имели.

Днем тогда границу охраняли парными нарядами. Один поднимался на дерево и наблюдал. Другой отдыхал под деревом и доставлял товарищу еду. Потом менялись местами и обязанностями. Ночную охрану несли одиночными нарядами — так обеспечивался более широкий фронт охраны.

Усталость достигла предела, а комендант все давил и давил: «Все, все на границу! Отдых потом, после…»

В один из этих дней в Старый Белоостров на машине приехал П. А. Залуцкий, член ЦК партии, в дальнейшем видный троцкист. Комендант Орлов просил его хотя бы очень коротко информировать командиров-пограничников о возможном дальнейшем развертывании событий в связи с «нотой Керзона». Залуцкий согласился, но узнав, что собралось всего человек десять, обиделся и выступать не стал:

— Это мне выступать перед десятком человек? Вы что, шутите? Я сюда на отдых приехал, в леса. Имею же я право на воскресный отдых.

Да, конечно, право на отдых он имел, и мы разбрелись по своим участкам…

Через полгода потрясающий удар — не стало Владимира Ильича Ленина, нашего Ильича, как мы все его с любовью называли. Он долго и тяжело болел, и со все возрастающей тревогой мы ждали бюллетеней о состоянии его здоровья. Ждали их и боялись…

До полуночи я был на границе. Стояли сильнейшие морозы, теплой одежды мы еще не имели, и в такие холода от командира требовалось показать бойцам личный пример выносливости. Устал я, продрог и пошел на заставу. В это время пограничник Исаков, — потому и сохранилась в памяти фамилия этого молодого рабочего сестрорецкого завода, что видел его в ту незабываемую ночь, — принимал телефонограмму. По тому, как он переспросил: «Что? Ленин?» — и по выпавшему из его рук карандашу я понял, что случилось непоправимое, хотя эти страшные слова и не были сказаны.

Сидели молча. Никакого митинга или беседы. Горе подавило всех, и не лезь тут в чужую душу!

В помещении происходило невиданное ранее. Уставшие, невыспавшиеся пограничники вставали сами, без команды, подходили к столику и брали в руки эту телефонограмму, которая так и осталась принятой не полностью, впивались в нее глазами, может быть, надеясь на ошибку… Поняв, что все так, что нет больше нашего Ильича, молча уходили в морозную ночь…

Пятиминутными непрерывными гудками страна провожала в последний путь своего вождя, учителя и друга. И, может быть, прежде всего — друга, умного, ласкового и сурового. Обнажив головы, стояли мы, пограничники, на обходах. Со станции Белоостров слышались глухие гудки наших паровозов. Более близкая к нам по расстоянию финляндская станция Раямяки молчала. Там был другой мир! И раньше я это знал и понимал, но сейчас ощутил как-то особенно сильно и с глубокой болью. И на всю жизнь запомнил это молчание.

Может быть, еще никогда раньше смерть человека не вызывала столько слез и горя. Но эти траурные дни были и великой школой, и мы вышли из нее более зрелыми. Мы познали в себе силу, силу и ответственность…

Через два месяца, в апреле 1924 года, меня внезапно отозвали с заставы и направили на курсы транспортного отдела ОГПУ на Фарфоровский пост.

Я недоумевал, почему послали именно меня? Особенных замечаний от командования не имел, по подготовленности и военной службе даже превосходил многих других. Потом махнул рукой: начальству виднее! Тем более что на курсах оказалось не так и плохо: кормят весьма прилично, деньги платят, и город рядом. Живи-поживай!

Но скоро эта безмятежная жизнь кончилась, и произошел крутой поворот.

Начальник курсов или толком ничего не знал или говорить не хотел, только взволнованно буркнул: «К Мессингу езжайте, быстро! Поняли?» Мессинг — полномочный представитель ОГПУ по всей огромной северо-западной области страны, член коллегии и один из организаторов ВЧК. Я знал только, что зовут его Станиславом Адамовичем. Требовательный, говорили, и суровый. Впрочем, его личность меня интересовала куда меньше, чем вопрос — на что я ему понадобился?

На заставе как будто все было в порядке. Ну, случился однажды прорыв вооруженной группы через границу на моем участке. Но это когда еще было, и разве только у меня одного такое случалось? У Матвеева на четырнадцатом тоже прорывались, и у Акимова на одиннадцатом какой прорыв был! Из рук выпустили. И ничего. Ругали, конечно, не без этого. Должность у начальника заставы такая, что на него, как на бедного Макара, все шишки надают. Полигонная, можно сказать, должность: как бы плохо ни стреляли, но снаряды, осколки и пули не минуют полигона. Так и начальник заставы тех лет — все по нему, прямо или рикошетом…

Меня тоже крыли, но после того было стоящее задержание, начальник отряда Август Петрович Паэгле месячным окладом из контрабандных фондов наградил.

На курсах учился плохо? Верно, было дело, я всю жизнь собак боялся и водить их отказался, но неужели из-за этого?..

Как ни вспоминал, ничего не вспомнил, за что бы мне такого ранга выволочку давать, но раз начальство вызывает, значит, где-то маху дал…

Пропуск был заказан, меня ждали, и кто-то провел в кабинет Мессинга. Он оказался тучным, хмурым, с бритой головой. Позади большого письменного стола, за которым он сидел, тянулась ширма — кровать там за ней, наверное, или диван для короткого отдыха в долгие рабочие ночи.

По-уставному представился.

— Садитесь. И расскажите о себе все, что помните.

— С чего начинать?

— Давайте с начала, как принято.

Мессинг слушал внимательно, не перебивая, и, видно, хорошо он меня изучил и знал лучше, чем я сам себя. Если забуду или утаю мелкий грешок, — напомнит. Знал он и мою учебу на курсах, и мое отношение к собакам, и самовольные выезды в город. Знал он и мою заставу и меня на границе. Возможно, для того на курсы и отозвали, чтобы без меня проверить, какие я следы на границе оставил?

Беседа затянулась, дружественная и строго деловая, умного и сильного наставника с еще серым, хотя и старательным учеником. Общий итог разговора, высказанный Мессингом, гласил:

— Мы вас изучали. Вы неплохой начальник заставы, но можете и потому обязаны делать больше. Вполсилы у нас не работают…

Вполсилы?! Боже мой, неужели эти непрерывные поиски, бессонные ночи, волнения и тревоги — работа только вполсилы? Я хотел что-то возразить Мессингу, может быть, рассказать о нашей работе, но мешки под глазами этого еще не старого человека, кушетка позади его письменного стола удержали меня. Нет, такому человеку об усталости и тревогах нечего рассказывать!

И Мессинг продолжал:

— Вам надо связаться с финскими контрабандистами и организовать завоз в Ленинград контрабандных товаров. В дальнейшем другое задание будет… Только не торопитесь и без моего разрешения ничего не предпринимайте. Но нельзя упускать весенний лесосплав, когда финские сплавщики, среди которых попадаются контрабандисты и даже агенты врага, будут за бревнами на наш берег переходить.

Тут бы и сказать Мессингу, что сама идея связаться с контрабандистами мне противна, неприемлема, но я так не сказал. Он подавил меня своей уверенностью, своей непреклонностью, и я ответил кратко — попытаюсь.

Потом один за другим в кабинет зашли Э. П. Салынь, заместитель Мессинга, немногословный и выдержанный латыш, и Шаров, начальник контрразведывательного отдела, порывистый, нервный и резкий, как я в этом после не раз убеждался.

Мессинг показал на меня:

— Пограничник все знает. Дайте ему номер того телефона, и в нужное время он позвонит. И о пропуске договоритесь, минуя бюро пропусков и общие коридоры.

Первое задание Мессинга было и странное и до смешного простое: последним вечерним поездом выехать в Сестрорецк и там, никем не замеченным, проникнуть в кабинет начальника пограничного отряда, оповещенного о моем приезде. Может быть, Мессинг хотел проверить, способен ли я хоть на такое?

Столь простые приемы я уже знал — жизнь научила и, конечно, Шидловский на курсах. Он, бывший начальник уголовной полиции Петербурга, читал нам захватывающе интересные лекции, особенно по таким вопросам, как словесный портрет, приемы наружного наблюдения, определение квалификации преступника по приемам злодеяний, опознание трупа и по ряду других.

В штабе отряда никаких трудностей не предвиделось. Комната дежурного на первом этаже, слева от входа, и через освещенное, обычно не занавешенное окно видно, там ли дежурный или отлучился для проверки внутреннего караула, а кабинет начальника отряда был первым на втором этаже. Значит, встреча со знакомыми грозила только при посадке в поезд, в вагоне или в пути со станции к штабу отряда.

Прежде чем идти на поезд, я снял фуражку и завернул ее в газету, воротник гимнастерки вывернул и, таким образом, оказался в распространенной одежде молодых мужчин тех лет.

В темном углу вокзала подождал отправления поезда и сел в вагон уже на ходу. В плохо освещенном вагоне забрался на верхнюю полку и лежал до самого Сестрорецка. Мучила совесть — почему я прямо не сказал Мессингу, что от этой противной задачи отказываюсь? Струсил? Нет, не в трусости тут дело.

Моя юность, как и юность моих сверстников, по времени совпала с наиболее суровым, спартанским периодом нашей революции. Жизнь понималась упрощенно, и мы — все, наверное, — ненавидели роскошь, не понимали различия между элементарным благополучием и награбленным богатством, искренне презирали обладателей украшений в виде серег, колец, губной помады, уже не говоря о людях, присваивающих общественное добро.

А тут мне контрабанду навязывают! Дудки! Буду тянуть, волынить, и Мессинг от меня сам откажется. Да, и все будет точно так, как он говорил. Он же сказал: «Не торопитесь и без моего ведома ничего не решайте». Пускай ждет!

Хорошо еще, что он строго-настрого приказал о моем особом задании никому не рассказывать. «Начальнику отряда, — сказал он, — что необходимо, мы сами расскажем». Уж очень я уважал нашего начальника Августа Петровича, и невыносимо стыдно было бы признаться ему, что я вовсе не намерен выполнять задания Мессинга и буду волынить…

А. П. Паэгле, несмотря на поздний час, оказался на месте, дружески принял меня и сказал, что о моем особом задании информирован и что именно он меня на эту работу рекомендовал. Добавил еще, что верит мне, верит в мои силы. Попробуй, скажи тут о своем намерения не выполнять задания, только тянуть время и волынить!

Приказ о моем возвращении на заставу был отдан еще днем, и, простившись, я сразу же пешком туда направился. Что мне, спортсмену, неполные десять километров. Я любил спорт, и по некоторым его видам — по прыжкам с места, например, или по бегу на восемьсот метров — приближался к союзным достижениям, мечтал об институте физической культуры.

Конец пути я шел по дозорной тропе по самому берегу и заметил, что по реке плывут бревна. Значит, лесосплав начался. Одно бревно остановил и посмотрел — клеймо финское. Обходя небольшой заливчик, образовавшийся вследствие весеннего паводка, я в кустарнике столкнулся с финским сплавщиком, с багром на плече идущим к реке из леса, как бы из нашего тыла. Финских бревен в этом заливчике не было, следовательно, он нарушил конвенцию, допускающую переход сплавщиков на территорию сопредельной страны только за приставшими к берегу бревнами. Его следовало задержать, но я не сделал этого. Заметив на глазу сплавщика бельмо, я узнал его: Косой, необычайно смелый контрабандист, проходивший по местному розыску. Помнил обязывающее требование Мессинга — «Не упускать лесосплава» и другое, не менее обязывающее — «Без моего ведома ничего не решайте».

В этих указаниях, столь ясных в кабинете, было непримиримое противоречие, значение которого я только тут, на берегу, понял и нередко ощущал в дальнейшем, особенно когда менялись обстоятельства. С какой радостью иной раз сказал бы: «Повремените, господа, пока я со своим начальником посоветуюсь!» Но реальная жизнь таких возможностей не предоставляет, и часто один у тебя советник — собственная совесть. И тут она подсказала решение — возможность исключительная, прими ответственность на себя! А там будь что будет!

С этим контрабандистом мы быстро договорились о завозе в Ленинград контрабандных товаров — как только я в городе покупателей найду и аванс получу для верности. Он же ассортимент предложил и сигнал для вызова его на встречу.

Отпустив его, я почти бегом направился на заставу. Наскоро ее принял, — да и что там принимать, ведь это же была моя застава, — назначил наряд на сутки и сразу же — на станцию. Очень торопился с докладом к Мессингу о таком необычайном, как мне показалось, успехе.

На телефонный звонок ответил Салынь. Он, впрочем, всегда по тому номеру отвечал, даже ночью. Меня встретили и через какой-то двор повели в здание. Этим путем я после всегда пользовался, и получалось так, что в самом здании встречал только тех людей, к которым имел дело.

Мессинга не оказалось, и меня принял Э. П. Салынь. Тут же был и Шаров. Докладывать о таких делах не приходилось, и я начал, по моему мнению, как нельзя лучше, с главного:

— По контрабандному делу я еще в пути с Косым договорился…

Только я высказал эти слова, как на меня набросился Шаров. Косого, по-видимому, он хорошо знал, может, плохое во мне заподозрил, и я получил головомойку экстра-класса. Шаров посмотрел на меня неподвижными остывшими глазами, как удав на кролика, и пошло. И сопляк я, самонадеянно проваливший все дело, и нарушитель прямых указаний Станислава Адамовича о недопустимости каких бы то ни было решений без его санкций. Все в этом же направлении и с такой же резкостью. Салынь сидел, молчал, и нельзя было понять, то ли свою порцию проклятий на мою голову готовит, то ли не разделяет столь бурного проявления чувств. Скорее последнее.

В самом разгаре головомойки вошел Мессинг.

— Что это за балаган вы тут устроили?

— Вот этот сопляк… — начал было Шаров, но Мессинг — почему-то нервный и злой — резко его осадил:

— Прекратить! Дайте мне разобраться.

Мессинг был немногословным и суровым человеком, но он как-то по-особенному располагал к себе, внушал доверие, с ним было и трудно и легко. Трудно потому, что надо было все знать, за все отвечать, а легко потому, что я искренне верил — Мессинг понимает тебя и в трудную минуту!

Тут он взял стул, придвинул его ко мне, присел напротив и сказал мягко, но обязывающе:

— Не волнуйтесь и спокойно расскажите все как было.

Я начал с признания, что не по душе мне это контрабандное дело. Вчера не отказался прямо, струсил и не до конца понял. Теперь решил — не буду я заниматься этим грязным делом — не умею, не могу и не хочу…

— А как все случилось? Как встретились с Косым?

Я объяснил, что встреча с Косым была случайностью и что я решил принять ответственность на себя. В этом же нет ничего непоправимого. Не пойду на встречу, и делу конец…

— Но как вы с ним так быстро договорились?

— В точности объяснить не могу, все как бы само собой шло. Бельмо издали не видно, а когда я его различил, было поздно. И вовсе не я его, а он меня в это контрабандное дело завербовал, и разговор начал он, Косой. «Я, — говорит, — рабочий человек, а вы — рабочая власть. Зачем же вам меня задерживать? Доказать все равно ничего не сможете, нарушение конвенции — и только. Подумаешь, какой грех!» Потом стал говорить, что мы тут только два финна, неужели не сможем по-доброму договориться? Вам, мол, на чужбине тоже, наверное, не очень хорошо. Тут на короткое время у меня появилось желание выполнить ваше задание, и я сделал вид, что сдаюсь. Сказал ему, что притеснять начали, из академии, где учился, через месяц отчислили. На заставу опять направлен, но надолго ли? А специальности нету и денег тоже. Тут Косой оживился, огляделся, нет ли кого, и начал: «Я тебе вернейший совет дам. Будут деньги, быстро и много, если умеючи дело поставить. Ты меня послушай. Я знаю, как люди зарабатывают. Контрабанду в Питер возить надо, понял? Тебе что, начальнику! Откроешь границу на малом участке, а остальное я сам сделаю. Если хочешь — можем сообща до Питера доставлять. Тогда и доход делим поровну. Есть товары, по нынешним вашим условиям — объедение. С руками рвать будут. Кокаин, скажем, пудра „Коти“, кружева и дамские часики, ручные, из американского золота, от настоящего не отличишь…» Мы с ним договорились, что я в Ленинграде найду покупателей, и когда у меня все готово будет, палку перед кустом можжевельника в землю воткну, и не прямо, а с наклоном по часовой стрелке, чтобы и примерное время встречи указывала. Только не пойду я на встречу… Прошу меня от этих дел освободить, пока все исправимо. Не умею я и не хочу…

— Вчера я еще колебался бы, — ответил Мессинг, — а сегодня нет. Вы именно тот человек, который нам нужен. И пусть вас не смущает контрабанда. Она только приманка для установления связей. О вашей жадности к деньгам «соседи» от того же Косого быстро узнают и сами вас найдут, предложат сотрудничать с ними…

— Доверять они мне не будут. Я еще в прошлом…

— Доверять? На что вам доверие этих господ? Они будут навязывать задания, грозить разоблачениями, если будете отказываться, а это все, что пока нам надо.

— Не справлюсь я, дело провалю.

— Провалите дело? Такого права мы вам не оставляем и, запомните, никаких провалов или ошибок не простим, как не простим вам и работу вполсилы. Права на ошибку вам не дано. Идет борьба с врагами, и вы, коммунист, ведите себя, как на войне. С Косым свяжитесь немедленно и организуйте завоз в Ленинград контрабандных товаров. Быстро они вкусы нашей нэпманской буржуазии учуяли, — заметил Мессинг. — Но этих господ мы обслуживать не будем. Нам нужна детская одежда. Деньги получите, якобы аванс от нэпмана.

Мессинг убедил меня стоявшей за его словами большой правдой, я поверил в свои силы и с легким сердцем ответил: «Я буду выполнять все ваши задания, как бы трудны они ни были».

Так я стал участником чекистской операции «Трест», хотя названия этой операции мне не сказали, и я не представлял всей тяжести принятых на себя обязательств.

В один из вечеров ранней осени 1924 года, в лесочке вблизи Парголова, я ожидал ленинградский поезд на Белоостров, восстанавливая в памяти словесный портрет той чрезвычайно важной и опасной особы, которую встречал для переброски ее в Финляндию: средний женский рост, стройная фигура, лет более тридцати, правильный овал серовато-бледного, как бы под пленкой лица, в сером демисезонном пальто, платок серый, туфли на венском каблуке, черные, в руке саквояж из рыжей кожи. По внешнему облику — сельский врач. Следует в последнем вагоне и последней выходит из него.

Со слов Мессинга я знал не только ее внешний портрет. В молодости она, по-видимому из искреннего патриотизма, добровольно вступила в гвардейскую кавалерию русской армии и на фронтах первой мировой войны, — какими подвигами, уж не знаю, — заслужила все возможные по тем правилам четыре Георгия. После революции — ротмистр белой армии, каратель, эмигрантка. Патриотизм улетучился, и она превратилась в шпионку — садисткой она и раньше была, — террористку, наслаждающуюся страданиями народа. Теперь ей и наяву мерещились веревки, виселицы, кровь и торжественный въезд в столицу монарха на белом коне.

Мессинг предупредил: чрезвычайно опасная, умная и коварная. Стреляет при первом же возникновении сомнений, на местности ориентируется хорошо, не боится ни пеших переходов, ни водных преград. Обезвредить бы ее следовало, но пока она нужна нам как ширма. Ей верят в Париже, а здесь чекисты ее запутали, и она идет по ложному, подставленному чекистами пути. И именно такая она нужна нам. Строго придерживайтесь принятого и уже известного белым образа поведения — жаден на деньги, молчаливый и упрямый, угодливый перед финскими должностными лицами. На нашей территории, — спасая свою шкуру, — опять преображайтесь в молчаливого и в известных рамках властного хозяина «окна».

И откуда только эта зверюга взялась на мою голову! Но хорошо, что она не первая через мое «окно» пробивалась. Перебрасывая разных пустышек, — а такие тоже были, — я, что называется, уже руку набил, накопил какой-то опыт и умение.

Сам бы я, конечно, не справился — ситуации возникали самые неожиданные и слишком много их было. Помогал Мессинг, учил и направлял меня так верно, что временами казалось, будто ему заранее известен ход событий.

Контрабандное ремесло вскоре заглохло, но «соседи», как и рассчитывал Мессинг, меня по этому следу нашли, предложили работу, грозили. Однако с ними я недолго имел дело. По достижении договоренности о том, что мое «окно» предназначается только для обслуживания русских монархистов и англичан, финны как бы исчезли. Вообще я встречался с безымянными лицами, отлично владевшими финским языком, всегда в штатской одежде.

Впрочем, было одно исключение, когда два господина в штатской одежде просили, — да, именно просили — узнать, не задержан ли нашими пограничниками гражданин финляндской республики, указав его фамилию и бросающиеся в глаза внешние приметы. Я, конечно, обещал это выяснить и первым же поездом выехал к Мессингу. Навели справки, и оказалось, что такой человек задержан, находится под арестом в Сестрорецке по обвинению в шпионаже. Тут же Мессинг поручил Шарову написать ответ для передачи финнам. Переводя этот ответ на финский язык, я обнаружил в нем такие подробности о задержанном, которых я, начальник заставы, в штабе отряда обычным путем узнать никак бы не мог, и я отказался от такого текста:

— Что же вы делаете, товарищ начальник! Вы же меня угробите. Где бы я…

— Я угроблю? — вскипел Шаров, и не миновать бы мне очередной головомойки, но зашел Мессинг и, узнав, в чем дело, осадил Шарова:

— Будем надеяться, что финны сами знают место рождения и семейные неполадки своих агентов. Им нужен только ответ — задержан или нет?

Такой ответ финны и получили: «Внешне похожего увидел в Сестрорецке, арестован. Более подробно узнавать побоялся».

Мессинг вникал во все подробности моей работы, взвешивал и решал:

— Вас устраивает станция Песчаная?

— Не совсем — близко очень, всего в пяти километрах, и туда к утреннему поезду приходят «бидонщики» с молоком для города. Они местные жители, меня в лицо знают, и мои появления там, не на моем участке, в сопровождении незнакомых лиц, вызовут любопытство, пойдут разговоры и пересуды…

— Если эта станция вам не подходит, то немедленно прекратите посещения ее. А какие там еще станции?

— Левашово есть и Парголово, но они далеко от меня, километрах в пятнадцати, если не больше…

— А если на лошади?

— На заставах нет лошадей.

— Ни на одной заставе нет лошадей?

— Нет, лошадей нет.

Нынешним людям, особенно пограничникам, трудно представить себе, что было время, когда на заставах не то что машин — лошадей не было. Начальник отряда имел выездную пару и фаэтон и несколько пар заморенных обозных кляч для обслуживания хозяйства. У коменданта участка была верховая лошадь и одна обозная для развоза продуктов по заставам.

Но Мессинг лошадей нашел, и не одну — такое бы в глаза бросилось, — а сразу трем заставам — Каллиловской, самой отдаленной, Майниловской и моей. Еще повозка хорошая попалась, по моим потребностям, — одноосная финская «душегубка», на ход легкая и, главное, — только для одного пассажира, а это куда лучше, чем иметь дело с несколькими лицами, из которых один беседу ведет, вопросами атакует, а остальные за глазами следят — не промелькнет ли что потаенное.

По моей просьбе перевели на другой участок моего помощника Короткова, прекрасного человека, настоящего пограничника.

— Уберите, — просил я, — умный он, смелый, и разве такой поверит столь идиотскому расположению ночного наряда, какой я назначаю? Мне же надо создать неохраняемое пространство в пределах «окна», а он все ночи по границе ходит, проверяет и наставляет. Не могу я Короткова обманывать, не умею и не хочу…

— Ну что ж, — согласился Мессинг, — подберем вам помощника по вкусу.

И нашли такого. Возможно, человек он был и неплохой, не на своем месте только. Любил поспать, поиграть в шахматы и посидеть в помещении — избегая темных промозглых ночей и зимних холодов. Словом, не пограничник по укладу жизни, а мне — божий дар!

Трудно было с пограничниками — много их было, сильных и смелых, приходилось ловчить и обманывать, но только это не спасло бы. Нужно было их доверие, а доверия миражами не заслужишь! Надо было владеть знаниями, учить людей, делить с ними и радости и горе, работать, как и они, только еще больше и лучше.

В начале лета через мое «окно» пошли люди. Многих позабыл, но некоторых помню. Одного — вследствие его поразительной беспомощности. Представился — капитан первого ранга Российского военно-морского флота, а мог бы еще добавить — белоэмигрант, постоянно проживающий в Финляндии. Но он так не сказал, а лишь уточнил — непримиримый враг Советов.

Моряк должен бы море знать, но этот плавать не умел и боялся воды. Приходилось его на финском берегу раздевать, обвязывать веревкой и через речку перетягивать, как бревно. Обратный путь таким же образом — раздену, прицеплю к веревке и тяну. Переходил часто, но глубоко не проникал, не дальше Ленинграда, поскольку в следующую ночь возвращался.

Пустышки, впрочем, попадались и позже. Один приходился племянником белому барону Врангелю. Ему устроили «побег» и как будто сложными путями на меня навели, предупредив меня: такой болван и трус, что нам и в тюрьме не нужен. Пусть заграница его кормит. Рекомендовали нагнать страху, чтобы ему было что вспомнить в старости. Я немного перестарался, и в конце пути этот господин на ногах уже не держался, только ползал.

На очередной встрече Мессинг говорил, что этот врангелев племянник в письме из Парижа сообщил, что спасен только чудом, и меня похвалил — очень надежный и сильный проводник.

Другой был музыкант, браг или племянник белоэмигранта Бунакова, постоянно проживавший в Финляндии. Его я пугать не стал — музыканты народ впечатлительный.

Бедная ты Россия! Каких только врагов у тебя не было!

И вот — встреча с этой бешеной особой. Мы посмотрели прямо в зрачки друг другу — одного поля ягоды! Был и пароль:

— Какая из этих дорог ведет к хутору Медный Завод?

— Туда далеко, и все лесом… но вы пройдите по этой, и вас догонят.

Ехали молча, пока она не спросила:

— Вас не интересует, кого вы везете?

— Сами скажите, если хотите.

— Шульц-Стесинская, поняли?

— Понял, и что ж тут не понять, госпожа.

Называли ее, как я позже убедился, еще и Захарченко и Вознесенская, а в нашей внутренней среде — более кратко и выразительно.

Полагая, что фамилия не произвела на меня ожидаемого эффекта, она из правого кармана пальто пистолет вынула, играла им, подбрасывала его так, чтобы я непременно увидел под левой перчаткой выпуклые контуры маленького дамского пистолета и уяснил бы себе: «Стреляю с обеих рук». Понимал я — если что и заподозрила, то здесь, на открытой и оживленной дороге, стрелять не будет, потерпит до въезда в лес, поближе к границе. Подгоняя лошадь, оцениваю мои и ее возможности, если схватка внезапно возникнет здесь, в подводе. Ручки у нее маленькие, шейка тонкая, и мне, двадцатитрехлетнему сильному мужчине, справиться с нею — раз плюнуть. Конечно, если опасность замечу вовремя…

Хотя все шло благополучно, я ни на минуту не забывал о броненосном вооружении «госпожи», шагая впереди нее от оставленной в лесу повозки к линии границы. Не очень-то приятно иметь у себя за спиной такую вооруженную особу.

На берегу пограничной реки, узнав, что уровень воды до пояса, она быстро сняла обувь, верхнюю одежду и подбросила мне — несите!

Когда глубина достигла полуметра, я повернул в сторону, шагов пятьдесят прошел против течения и только после этого пересек речку и вышел на финский берег.

— Почему вы меня так долго по холодной воде водили?

— Опыта не имеете, госпожа. След может остаться, а следов на обоих берегах оставлять нельзя.

Одеваясь, предупредила:

— Вернусь обратно дней через десять, с мужем.

— Значит, пешком пойдем? Повозка двухместная.

— Найдите другую.

— Другой повозки нет и не будет.

Не поверила моим словам и обратно действительно пришла в сопровождении мужчины, который и в самом деле отрекомендовался — Стесинский. Ничего не только опасного, но и стоящего внимания я в нем не заметил. На вид чахоточный, из типажа «вечных студентов». Впрочем, сильные женщины рыцарем своего сердца редко выбирают сильных мужчин. Мимоходом отметил, что и Шульц его деловых качеств высоко не оценивала. При переходе через речку ему только верхнюю одежду доверила, а саквояж, как и при переходе в Финляндию, несла сама.

До Левашова, километров шестнадцать, шли лесом, почти не разговаривая. Мужчина оказался неважным ходоком, и я его не торопил. Чем медленнее идем, тем меньше времени останется для опасных мне разговоров в ожидании поезда, опасных и тревожных, особенно с двумя такими собеседниками. Но ничего, обошлось.

Через мое «окно» эта дама проходила довольно часто, но в дальнейшем только одна. Со всеми было трудно, а с ней — вдвойне. Очень опасны были многочасовые остановки с ней в лесу и ее проверки, всегда внезапные и каждый раз коварные по-новому. Они особенно утомляли.

— Вам подарок от наших друзей, — сказала она однажды и подала мне портсигар, большой и красивый, из рыжей кожи, отделанный золотом. — Нравится?

— Красивый, — говорю. — Дорогой, наверное, — и возвращаю.

— Он вам в подарок.

— Ненадолго подарочек…

— Почему ненадолго, не поняла?

— Потому что, — говорю, — меня ненадолго хватит, если такие вещи носить буду. Понимать надо.

— Простите, не учли наши друзья ваших особых условий.

Учли, и еще как учли! Если наброшусь на такую приманку, значит, не купленный ими холоп я, а ничего не опасающийся чекист в холопской роли.

Как-то зимой в пути со станции опрокинулись мои маленькие старинные сани. Вообще-то ничего особенного не случилось, поднялись и поехали дальше, потом в лесу часа два в санях сидели, ожидая наступления темноты. Она, как обычно, атаковала меня вопросами — не проговорюсь ли? Пешком по тыловым тропам пробрались к контрольной лыжне, с большим количеством пеших следов, по ней еще шагов сто, и там, где росли невысокие кусты можжевельника и не было троп в сторону нашего тыла, направились к границе — наступая след в след и в центр кустиков. Она шла аккуратно и лишнего следа не оставляла. И вдруг на самой границе — новая неожиданность:

— В Финляндию не перехожу. Вы опрокинули санки, и мой пистолет из кармана выпал. Поедем искать его.

Понимал я, что не такая она дура, чтобы пистолетами разбрасываться, и сама бы она назад не поехала. Еще один проверка, не больше. От поездки обратно решительно отказался — пограничная зона не для прогулок! Она продолжала настаивать, грозила, — и сдалась только после моего заявления о том, что считаю ее провокатором, сейчас же убегу к финнам и доложу им, как она себя ведет.

Спустя какое-то время Мессинг мне сообщил, что в письме из Парижа эта дама писала: «Основательно проверила „окно“. Все там хорошо, оно в руках осторожного и верного человека».

К личности этой дамы я еще вернусь.

К лету 1925 года мое положение резко осложнилось.

Участились переходы через мое «окно» Радкевича, чрезвычайно опасного врага, шпиона и диверсанта крупного масштаба. В те годы ему было менее сорока лет. Очень сильный, смелый и нахальный человек. В прошлом гвардейский офицер, белогвардеец и белоэмигрант, по моей прикидке третий муж Шульц-Стесинской. С таким дурака не поваляешь, не отвлечешь его призраками выдуманной опасности. В моей памяти он остался как один из самых опасных врагов, с которыми мне приходилось иметь дело. Намного опасней, чем он выведен в романе Л. В. Никулина «Мертвая зыбь» или в телефильме С. Н. Колосова «Операция „Трест“». Впрочем, я встречал его не тогда, когда он с гитарой развлекал свою непослушную, капризную и скучающую от безделья неверную даму сердца, а в лесах, с пистолетом. Отсюда, наверное, и разные образы и оценки.

Радкевич любил выпить и даже границу часто переходил «под мухой». Это было и на руку мне, но и против меня тоже. В таком состоянии его настороженность ослабевала, но росла шумливость и порывистость. И как угадаешь, что взбредет в голову полупьяному неуравновешенному человеку?

Надвигались и другие опасности. Комендант участка А. Кольцов, самым тщательным образом оберегавший мою безопасность в нашей собственной среде, говорил:

— Бомов, мой помощник, что-то заподозрил и на твою заставу просится. У поезда, говорил, тебя видели, в Ленинград без разрешения выезжаешь.

— Что вы ему сказали?

— Грубо оборвал. Предложил ему заниматься своими делами, не вмешиваться в мои дела. В Ленинград, к зубному врачу, ты всегда с моего разрешения выезжал. Самолюбив он, обиделся и пока будет молчать.

— Молчать будет, но слежку усиливает. Хочет сам накрыть.

— Трудно будет с ним, это верно…

Ко всему прочему я еще малярией заболел, с ежедневными приступами. Пришлось доложить С. А. Мессингу — не могу больше, силы на исходе.

— С Радкевичем вы справились и обязаны справиться. О вашей болезни мы знаем, Паэгле сообщил, но ничего сделать пока не можем…

— Но есть же у вас другие «окна»?

— Что? Откуда вы такие вещи знаете?

— По разговорам этих господ знаю, и без них понимаю. Если я по два раза кого-либо только «туда» перебрасываю или по два-три раза только «оттуда» принимаю, то ясно — проходят они и по другим каналам.

— Логично, но пока у нас другого «окна» нет. Наметили создать, но пока нет. Вам придется держаться, любой ценой держаться! Не работайте на заставе, возложите все на помощника, и какое значение застава имеет в сравнении с той работой, которую вы делаете! Делайте только что дело, обеспечьте работу «окна» и все остальное время отдыхайте. Мы же запретили всякие проверки вашей заставы, ну и пользуйтесь этим обстоятельством.

Хорошие и умные люди, понимающие старшие товарищи, но как доказать им, что нет у меня никакого «остального времени», как доказать им, что «окно» не на мне держится, а на доверии ко мне, и я должен его поддерживать своей активной работой на заставе.

Не стал спорить и доказывать, ответил солдатское — слушаюсь и, глотая по 10–12 порошков хинина, продолжал тянуть эту неимоверно тяжелую лямку.

С Бомовым Мессинг решил быстро и правильно — не трогать его. Он уже в годах, местный житель, имеет усадьбу и из Старого Белоострова никуда не поедет. В случае увольнения он, охотник и рыболов, будет располагать еще большим временем и возможностями для слежки. Подписку о неразглашении Станислав Адамович тоже отклонил — нельзя вводить в дело новых лиц, не имеющих к нему отношения, — и приказал: командировать Бомова на Каллиловскую заставу без права выезда и держать его там столько суток, сколько потребуется.

И Бомов сидел в Каллиловских лесах часто и иногда — долго. Никаких осложнений там не ожидалось, их сочиняли Кольцов и Паэгле, чтобы Бомова с пути убрать. Ему стало тяжелее, мне легче не стало. Но выигрывало дело, и это главное.

Порошки хинина помогли. Приступы прекратились, только на время ослабли слух и зрение.

Вскоре я попал в очень опасную и тягостную ситуацию, и только благодаря справедливости и объективности С. А. Мессинга и А. X. Артузова она кончилась для меня благополучно. Тогда я и познакомился с Артуром Христиановичем Артузовым и навсегда запомнил. И не по его бороде, памятной всем, знавшим его, а запомнил по человечности и душевной чистоте.

Дело было в том, что один из наших видных секретных сотрудников при переходе из Финляндии допустил как будто небольшую, но грозившую общим провалом ошибку, и я немедленно доложил об этом Мессингу. Тогда — единственный раз — Станислав Адамович решения не принял, велел вернуться на заставу и ждать вызова. Через пару дней Паэгле по телефону приказал мне выехать в урочище Медный Завод для отбора недостающих бревен на постройку нового здания заставы. Прибыв туда, я понял, что меня ждет проверка. На обочине шоссе стояла большая легковая машина, и в кустах сидели три человека — Мессинг, Шаров и один с бородой — Артузов, как мне сказали, все в кожаных пальто и с маузерами. Понимал я, что тот, виновник дела, пользуется несравненно большим доверием и что мой голос — если наши показания не совпадают, — будет только жалким писком. Произошло худшее — виновник обвинял меня.

В таких обстоятельствах свидетелей не бывает и истинность устанавливается только добропорядочностью проверяющих, их равным отношением к проверяемым, независимо от их прежних заслуг или служебного ранга и, конечно, — логикой. С. А. Мессинг и А. X. Артузов так и подошли к делу, оправдали меня, но решительно отклонили мое требование не посылать этого человека больше через мое «окно».

— Когда нужно, мы его пошлем, и вы делайте вид, что ничего не случилось. Ясно?

Приказ есть приказ, и я подчинился. Правда, у моего «окна» этот человек появился еще только раз — туда и обратно.

С наступлением темноты подал лошадей почти к самой реке и вскоре уловил силуэты нескольких человек, появившихся со стороны разрушенной таможни. После обычного ознакомления — те ли они и тот ли я, еще несколько заданных на финском языке вопросов:

— Все ли готово?

— Все.

— Охрана как?

— По флангам рассовал. Здесь свободно.

— Лошадь?

— Тут, в кустах на берегу. Давайте быстрее — время не терпит.

На какой-то миг все умолкло, потом до боли заостренный слух уловил осторожные, почти бесшумные шаги человека к берегу и легкие, еле уловимые всплески воды. По ним, хотя человека еще не видно было, заключил — пошел, идет! Не Радкевич, совсем не Радкевич!

У нашего берега течение образовало неширокую, метра в три промоину, в которой вода доходила до плеч среднего человека. Опасаясь, как бы этот господин не струсил, назад бы не повернул, а то, чего доброго, еще упадет и утонет, — я в одежде, скинув только шинель, бросился к нему навстречу, обнял его и затащил на наш берег. Хотя он и голенький был — завернутую в пальто одежду над головой держал, — но тяжелый, мускулистый, черт. Но ничего, осилил я и в душе радовался: «Мой ты теперь, мой!»

Тут бы нам и выехать побыстрее и подальше, но внезапно финны меня к себе затребовали, — на несколько слов, как они сказали. Ничего исключительного в таком требовании не было, и у меня не было убедительных оснований отказаться, но понимал — сейчас этого делать нельзя. Если моя игра разгадана, то им не стоит большого труда прикончить меня на том берегу и пустить по течению. А в это время «гость» с другим, знающим дорогу ездовым, переправленным через реку где-то рядом, уедет, используя мою лошадь и открытую на всю глубину границу. Значит, сегодня переходить границу я не имел права и отказался — мокрый, мол, холодно и время не терпит.

Финны продолжали настаивать, и я не знаю, чем бы это кончилось, но выручил «гость». Узнав от меня, в чем дело и почему не выезжаем, он что-то сказал финнам на непонятном мне языке, и те умолкли.

Садясь в повозку, я вынул маузер из кобуры, взвел его и положил на колени. Так я делал всегда, чтобы наглядно продемонстрировать опасность обстановки и мою боевую готовность. «Гость» тоже стал вытаскивать пистолет из внутреннего кармана, но тут я сердитым шипением остановил его:

— Не смейте! Сидите тихо, здесь я решаю.

Послушался, и это обрадовало. Значит, предупрежден о моем поведении. Всегда важно знать, какими данными о тебе враг располагает. Я был отлично вооружен — маузер на коленях, «Вальтер» на груди под шинелью и в голенище нож. Но оружие не понадобилось. Никто к нам не подходил, не останавливал, и гость тоже враждебных намерений не обнаруживал, только зло и остро высмеивал состояние наших дорог и обещал кому-то в Лондоне, помнится, Мак-Манусу, рассказать об этом. Я только слегка поддерживал этот разговор. В моей роли я дорогами не занимался, и — как не раз предупреждал Станислав Адамович — нельзя переигрывать!

На подходе к мосту через Черную речку остановил лошадь, привязал к дереву и медленно, молча пошел вперед. На вопрос гостя: «В чем дело?», заданный тоже неторопливо и как бы нехотя, ответил:

— Мост тут. Проверю, нет ли пограничников. А вы сидите!

Знал я, что у моста никого не может быть, но я его всегда таким же образом проверял, и об этом знали Шульц и Радкевич и в разговоре с этим господином о пути они не могли упустить такой немаловажной детали. Да еще Мессинг напоминал — все должно быть точно так, как всегда!

Но никогда прежде я так сильно не уставал. Вначале переправил в Финляндию проверяющего «окно» Радкевича, за ним с таким же заданием последовала Шульц, после Якушев туда и обратно, а теперь еще и этот господин. А это все ночи, одна за другой. Да еще на мне были немалочисленные обязанности начальника заставы. Вот я и вознамерился немножко облегчить себе жизнь: постою, думаю, в кустах несколько минут, вернусь и скажу: «Проверил, ничего опасного нету». Так и поступил бы, наверное, но вспомнился урок, года четыре назад полученный в лыжном отряде Антикайнена в белом тылу, когда, командуя разведвзводом, я из-за невнимательности подвел весь отряд под прицельный огонь сильной, до шестидесяти человек, засады белофиннов. К счастью, никто не пострадал, но позор для меня был великий. Полученный тогда урок вспомнился мне теперь. «Что, повторения тебе захотелось? Одного раза мало?» — выругал я себя и вышел на мост, проверил все, даже под мост заглянул, — и это спасло от беды, может быть непоправимой. Отлучился я на четыре-пять минут, но, к моему ужасу, за эти минуты «гость» исчез. Медленно — торопливость могла бы быть еще одной ошибкой — я осматривал кустарники возле подводы и ругал себя: «Болван, разиня, такого зверя выпустил! И на черта этот мост тебе сдался…» Но тут, и тоже со стороны моста, появился этот мой «гость». Каким милым он мне показался в тот миг! Я был готов его обнять, расцеловать, как лучшего друга после долгой разлуки, но проявление радости было бы тоже ошибкой, и я ограничился скупым ворчанием: «Вам, господин, надо соблюдать мои требования». Ясно было — гость прошел по моему следу и проверил, что я на мосту делаю. Но почему я этого не предвидел и не уловил его шагов? Хорош пограничник с претензиями на звание чекиста!

Мы выехали еще до полуночи, пути неполных два часа. Следовательно, чтобы наш приезд на станцию с прибытием первого утреннего поезда согласовать, нужно было несколько часов провести в лесу. Боялся я этих остановок, боялся, как бы маленькими ошибками, неоправданной торопливостью или медлительностью, особенным вниманием к сказанному собеседником слову, даже улыбкой не к месту, — не провалить дело. Сапер, говорят, ошибается только раз. Солдат тайного фронта таким правом не наделен. Обычные мои собеседники — многоопытные профессионалы — наблюдательны, и попробуй расшифруй паутину их наблюдений и выводов.

Впрочем, на этот раз опасности не уловил. Я снял с себя мокрую одежду, выжал из нее воду. Гость меня вопросами не атаковал и за моими действиями как будто не следил, развлекал меня со вкусом рассказанными анекдотами из советского быта.

На станцию приехали минут за десять до прихода поезда. У коновязи, полукругом опоясывающей лесной островок, вроде скверика, остановил лошадь и пошел за билетом. Рассчитывал, что за ту пару минут, пока меня не будет, гость не исчезнет, не успеет скрыться в поселке за площадью. Так и вышло. Он только отошел в сторону от лошади и затаился в кустах.

Подошел поезд, и в тамбуре последнего вагона я из рук в руки передал этого господина тем двум чекистам в штатской одежде, с которыми был познакомлен. Дело было сделано!

При прощальном рукопожатии «гость» ловко и незаметно для посторонних всунул в мою руку какую-то жесткую бумажку. Денег я от моих пассажиров никогда не брал — они должны были оседать на мое имя в финляндском банке, а о «чаевых» даже представления не имел. Вот я и подумал, что гость мне какую-то записку передал, важную, может быть, и срочную. После отправления поезда я эту «записку» развернул и был немало озадачен, обнаружив вместо нее три червонца — тридцать рублей, без каких-либо записей и проколов. Что бы это значило?

По телефону из комнаты уполномоченного — в те годы и такие были, — я сообщил Салыню семь слов, мало что говорящих непосвященному: «Груз сдал, упаковка целая, печать не повреждена», и эти слова означали: «гость» не сбежал и не убит в пути, ножом я его не колол и, последнее, — моей настоящей роли он не разгадал. За сдачу груза Салынь меня поблагодарил, а насчет червонцев, о которых я ему тоже доложил, сказал просто: «На чай он их тебе дал, понял?» Тут же намеками дал понять, что после первого успеха движение этого груза в обратном направлении становится еще более вероятным.

Обратно я ехал удовлетворенным и торопился. Надо было успеть до утренней проверки границы дозорами осмотреть место ночного перехода и если следы остались — стереть. Усталость, наверное, была на грани возможного, и когда напряжение спало, я вдруг ослаб и случилось такое, чего я себе никогда не позволял — уснул сидя в повозке и проснулся только когда местный крестьянин, у которого наша лошадь стояла, меня растолкал:

— Вставай, начальник, приехали!

В ответ я бормотал что-то о крепкой ночной выпивке. Наши отношения были добрые, дружеские, и он, как старший по возрасту, не раз меня поучал и наставлял. И на этот раз тоже:

— Примечал, как ты по ночам на лошади выезжаешь. Положим, это не мое дело, но я подумал, что к бабам ты либо к девкам… когда же ими и увлекаться, как не в твои годы? Пьянок не одобряю. Не жалеете вы себя, молодые, не бережете…

Как хорошо, что застава не имела своей конюшни! Тогда бы я такими поучениями не отделался…

Спустя несколько дней я снова, — как оказалось, в последний раз, — был в кабинете Мессинга. И опять у него многолюдно — неизменные Салынь, Шаров, Симонайтис, заменивший заболевшего начальника отряда А. П. Паэгле, из Москвы Пилляр, вспоминается, и еще несколько чекистов в штатской одежде, тоже москвичи. Приняли приветливо, с настораживающей мягкостью, и стало ясно — все обсуждено и решено, и мне остается выслушать мою задачу.

Мессинг начал с того, что Феликс Эдмундович, — в чекистской среде Дзержинского по фамилии обычно не называли, — благодарит меня именем революции и что решен вопрос о награждении меня орденом Красного Знамени, высшей правительственной наградой в те годы. Я был взволнован столь высокой оценкой моих усилий, благодарен, но чувство настороженности не исчезло. Почему тут так много чекистов, почему здесь Симонайтис?

Далее Мессинг сказал, что последний гость, которого я доставил — это Сидней Джордж Рейли, руководитель восточноевропейского отдела Интеллидженс сервис, старый и опаснейший враг новой России, доверенное лицо Уинстона Черчилля. Он располагает всеми тайнами реакционных сил Западной Европы против нашей страны, и все эти тайны Рейли должен нам раскрыть. Важно только, чтобы англичане не мешали нам довести расследование до конца и чтобы они не узнали, что эти тайны известны нам. Гибель Рейли явится для англичан тяжелой утратой, и чтобы подсластить им эту горькую пилюлю, показать им, что известные Рейли государственные тайны не стали нашим достоянием, решено на границе, в пределах видимости с финской стороны, точно в то время и там, где финны ждут возвращения Рейли, разыграть сцену его убийства нашими пограничниками. Если англичане узнают, что Рейли убит и тайны ушли в могилу, они успокоятся. И тут же Мессинг меня спросил, где, по моему мнению, лучше всего эту сцену разыграть?

— Против того места, где Рейли перешел к нам и где должен вернуться в Финляндию. Там, метрах в пятидесяти-ста от самой границы, есть небольшая открытая поляна. Финны увидят вспышки выстрелов, услышат голоса, но из-за дальности расстояния выйти на выручку Рейли не осмелятся.

Мессинг одобрил это место и сказал, что руководителем операции назначается Шаров.

После меня познакомили с одним из москвичей, высоким, как Рейли, и худощавым, как тот, только чуть помоложе.

— Вот этого товарища вывезете сегодня. На границе, напоминаю вам еще раз, — говорил Мессинг, — все должно делаться так, чтобы финны не могли принять эту сцену ни за что иное, как только за убийство Рейли. Вы это хорошо поняли?

Ответил, что хорошо понял, хотя понял и другое — раз операцией будет руководить Шаров, так он все и организует, за все отвечает, а для выполнения моей задачи — стрелять из маузера поверх голов группы Шарова, матерно ругаться и кричать — особого понимания не понадобится. Понимал и целесообразность этой меры и не сомневался в успешном ее проведении, но беспокойство не исчезло — это еще не все, не все…

Далее Мессинг, как и обычно, просто и прямо объяснил: финны не поверят в убийство Рейли, и вся эта затея потеряет смысл, если вы останетесь на месте. Я прошу вас спокойно, с пониманием отнестись к моим словам. Чтобы все это выглядело правдоподобно, нужен ваш арест, фиктивный, конечно. Вам надо пойти и на это, понимаете — надо!

Значит, дурное предчувствие меня не обмануло, и эту подслащенную пилюлю первым я проглатываю. Было тяжело, но я глубоко верил в Станислава Адамовича, как-то понимал и такую необходимость и, подумав, махнул рукой — сажайте! Просил только — не показывайте меня арестованным моим подчиненным и товарищам по службе. Мессинг ничего не сказал. Не хотел высказать этой тягостной необходимости и обмануть не хотел. Все остальные торопливо, в один голос заверили: «Ну, конечно, зачем же такое». Понимал я — обманывают. Фиктивный арест делается для широкого показа и не может быть тайным. Ну и пусть покажут! Выдержу и это.

«Убийство Рейли» разыграли хорошо, хотя Шаров почему-то место засады перенес метров на сто от ранее намеченного. Покричали мы тут, поругались на трех языках — на русском, английском и финском, постреляли поверх голов друг друга. Потом «Рейли» слег на обочине, замер, а мне связали руки. На выстрелы прибежал председатель сельского Совета, молодой коммунист, толковый человек и хороший товарищ: «Не нужна ли помощь населения?»

Шаров поблагодарил его, похвалил, но от помощи отказался: «Не требуется. Вот этого мерзавца, — показывая рукой на меня, — мы захватили, а того, на обочине — прикончили. Только вы уж об этом никому ни слова». Не на шутку напуганный председатель удалился с завидной резвостью, а Шаров ликовал: «Логически рассуждая, он еще до утра по всему поселку раззвонит!» Я его веселья не разделял и втихомолку поругивал эту самую логику — тоже мне наука!

Подали машину, вместительный «бьюик». Разворачиваясь, машина сильными фарами осветила меня со связанными руками и «покойника» на обочине. Думаю, что финны, ожидавшие Рейли именно в этом месте, увидели нашу группу, меня, «покойника» на дороге и, конечно, слыхали стрельбу, крики и ругань.

«Покойника» за руки и за ноги подняли и втиснули в машину, но он был длинный, и его ноги остались висеть на подножке. Меня тоже в машину, за воротник, и довольно энергично.

Остановились в Старом Белоострове, в управлении пограничной комендатуры, и там меня повели на второй этаж, легкими толчками ускоряя шаг. «Покойник» с торчащими на подножке ногами остался в машине в окружении выбежавших из красного уголка любопытных.

В комендатуре, якобы для участия в срочном совещании, были собраны начальники застав, мои соседи и друзья до нынешнего дня, личный состав комендатуры, включая Бомова и его сотрудников. Меня, в роли пойманного предателя, выставили перед ними, бегло допросили, больше кричали и ругали. Трудно было мне в тот вечер, и показалось, что более тяжкого и унизительного не бывает. Как хотел я обнять этих дорогих мне людей и сказать им: «Не верьте, товарищи! Честен я перед страной, и для вас был и остаюсь верным другом». Но так говорить нельзя было, и я плакал, просил пощады и на себя всякие пакости наговаривал.

Может быть, кто еще помнит этот вечер 25 сентября 1925 года. Я его не забываю…

В Ленинграде меня поместили в гостиницу «Европейская» со строгим требованием из комнаты не выходить. «Кормить и поить будем в номере», — объяснил Шаров. Номер был удобный, с ванной, на столе достаточно еды и питья вдоволь. В последнюю неделю я очень мало спал — часа два-три в сутки, и прошедший день был очень тяжелым. Но хотя ночь была уже на исходе, мне не спалось и к еде я не прикоснулся. Только в эти тихие предрассветные часы, когда заботы последних дней миновали, я начал понимать, что вместе с ними миновала и вся прожитая жизнь, что у меня вовсе нет прошлого, знакомых, товарищей. Некому руку пожать, поздравить с праздником или успехом. А если кто и вспомнит — то с проклятием. Значит, мне надо отказаться от моего прошлого и начинать все сначала. Но где исходная точка новой жизни, каков ее облик?

С моим фиктивным арестом заканчивается мое участие в чекистской операции «Трест». Одновременно исчезает начальник 13-й заставы Сестрорецкого пограничного отряда Тойво Вяхя, и вскоре в глухой черноморской бухте Дюрсо появляется новый начальник заставы Иван Михайлович Петров.

Я был награжден орденом Красного Знамени, и его порядковый номер, еще до нумерации РСФСР — 1990; был представлен В. Р. Менжинскому; много внимания уделил мне незабываемый А. X. Артузов, со мной беседовали В. А. Стырне, Р. А. Пилляр, начальник ГУПВО З. Б. Кацнельсон и член коллегии ОГПУ Медведь. Еще долгие годы, по существу до смены поколений, некоторые из перечисленных лиц уделяли мне внимание и, проезжая через Москву, я изредка бывал у них. Они меня информировали о поведении Рейли в Москве до его ареста, о дальнейшей судьбе Захарченко-Шульц, Радкевича и о поездке монархиста Шульгина по стране под негласной опекой ОГПУ.

В процессе проверки партийных документов, — кажется, это было в 1934 году, — возник вопрос: почему я, финн, имею русскую фамилию? Выручили все те же чекисты. Они удостоверили, что перемена фамилии вызвана служебными обстоятельствами и новая фамилия узаконена. Еще и любезность добавили: «Человек очень преданный и очень храбрый».

В последний раз я слышал об А. X. Артузове осенью 1936 года от командарма I ранга И. П. Уборевича. После полевых учений четвертого корпуса в разговоре с полковником Шаховым и со мной он рассказывал, что именно Артузов достал полные данные об изобретенном и введенном в строй немцами «чудо-танке» из серии «Т».

— Не понимают немцы требований будущей войны, — говорил Уборевич. — Не таким должен быть танк. Танк будущего — это наш танк, и появится он скоро…

И у нас появились такие танки. Немецко-фашистские войска познали их силу. Но Артузов и Уборевич этого не увидели. Их мы не уберегли…

Шли годы, и операция «Трест» пребывала в забвении, пока роман-хроника Л. В. Никулина «Мертвая зыбь» не оживил былое. Книга эта, несмотря на огромный общий тираж, давно стала библиографической редкостью. Хорошо и убедительно, с большим художественным вкусом она была экранизирована С. Н. Колосовым в многосерийном телефильме «Операция „Трест“», и этот фильм уже почти десять лет хорошо принимается теле- и кинозрителями.

С Л. В. Никулиным у меня вскоре сложились хорошие доверительные отношения, и в одной из бесед я упрекнул Льва Вениаминовича в нарушении им масштабности в отношении личности А. А. Якушева. Он, против моих опасений, не обиделся и просил обрисовать ему «моего» Якушева. Вот примерно содержание этой нашей беседы:

— Якушев, — утверждал я, — личность выдающаяся, но трагическая, втянутый в борьбу больших общественных сил, он, образно говоря, оказался между молотом и наковальней…

— Но ему доверяли?

— Доверяли, хотя это понятие не всюду однозначно. Большие тайны ему доверяли после того, как его возвращение в белую среду стало абсолютно невозможным; после того, как он по-настоящему осознал силу и возможности таких чекистов, как Артузов, Стырне, Пилляр, и понял, что он не один, что есть еще Потапов, Ланговой, Власов, Берг и не только они…

— Вы хорошо знали его?

— Ну как вам сказать… Знакомство не близкое, но и не шапочное. Он несколько раз проходил через мое «окно» еще в начале лета двадцать четвертого года, и я считал его опасным и умным врагом. А настоящее мое знакомство с ним состоялось в кабинете Мессинга. Станислав Адамович был не один, у самых дверей кто-то сидел, почти закрывшись газетой. Мессинг просил рассказать, что за человек прошел ночью через мое «окно» из Финляндии. Едва я успел ответить, как слышу, кто-то за моей спиной складывает газету и у стола появляется этот мой ночной «гость» из Финляндии — Якушев! Было вначале неловко, потом посмеялись, пошутили. После этого Якушев переходил границу еще раз, туда и обратно, перед переходом Сиднея Рейли.

— А как вы его оцениваете политически?

— Боюсь ошибиться, но мое мнение такое: Якушев прежде всего был патриотом России, но не думаю, чтобы он был сторонником Советов, особенно в начальный период. Но, умный человек, он понимал, что Советы вызваны к жизни самой историей, что вне Советов не может быть единой и сильной России, а только закабаление ее более могущественными в те годы западными державами на долгие времена. Он имел выбор — либо Россия, но тогда и Советы, либо без Советов, но тогда и без Родины. И Якушев избрал Россию.

Потом я спросил у Льва Вениаминовича — не кажется ли ему, что в книге «Мертвая зыбь» не начало операции? Он улыбнулся:

— Да, действительно, в ней нет начала операции, а только начало романа. Я писал параллельно два романа — «Мертвую зыбь» и другой, о более раннем периоде, о заговоре профессора Таганцева, или Петроградской боевой организации — «ПВО», как они сами себя именовали. В том, пока незаконченном романе, начало прямых связей внутренней контрреволюции с белогвардейской эмиграцией, в частности с Врангелем через его посланца, террориста Лебедева. Выход этой, по существу первой книги задерживается. Не хватает еще многих данных, и как бы нужны мне были люди, знавшие это дело!

Тут мы условились, что я попытаюсь найти таких людей и сколько сумею — подберу ему нужные справки. И люди нашлись, как и справки, и Лев Вениаминович упорно работал над этой книгой, несмотря на тяжелую болезнь. 22 февраля 1967 года он писал мне: «Хотел бы с вами повидаться». В ближайшие дни я выехать не смог, а 9 марта Никулина не стало. Пропал и почти законченный автором роман. При капитальном ремонте квартиры рукописные листы разобщенными попали в мешки с большим количеством других бумаг, и кто теперь разберется в них…

Чекистская операция «Трест», несомненно, была крупнейшей оборонительной акцией органов нашей государственной безопасности в первые годы существования Советского Союза, и акцией результативной. Чекистам удалось ликвидировать белое подполье в стране, разгромить белые шпионские и террористические гнезда, овладеть их связями с активной белогвардейщиной за рубежом и, используя эти связи, глубоко заглянуть в святое святых — тайны Интеллидженс сервис и в планы генеральных штабов ряда западных стран, направленных против нашей страны.

Специальный корреспондент «Известий» в Лондоне М. Стуруа так оценивает обстановку тех лет: «Имелся разветвленный заговор империалистических держав против молодого советского государства… нити этого заговора тянулись за океан, опутывали Западную Европу и Балканы, свертывались клубком в кулуарах Версаля и расправлялись взрывной пружиной на улицах Москвы и Петрограда».

А преступления С. Дж. Рейли против нашей страны действительно были огромны: организация покушения на жизнь В. И. Ленина — Рейли; попытка подкупа охраны Кремля для пропуска в него контрреволюционных банд — Рейли; организация мятежа эсеров в Ярославле и Муроме — Рейли; активнейший участник «заговора послов» — Рейли; организатор политической и финансовой помощи в Западной Европе контрреволюционеру Савинкову — Рейли; активнейший участник в организации новой «всеобщей интервенции» и личный доверенный ее главного вдохновителя Уинстона Черчилля — Рейли.

Рейли стремился к нам, чтобы на месте изучить возможности сильного, как он полагал, белого подполья, непосредственно возглавить его и, по обстоятельствам, — возвыситься на этой русской смуте. Чекисты тоже хотели встречи с ним, чтобы овладеть новейшими тайными планами реакционного мира против нашей страны, известными Рейли, завербовать его и вернуть в Англию нашим агентом. Красивый план, в нем ощущается почерк Артузова и его соратников. И они не ошиблись. Все шло по плану. Рейли, спасая свою шкуру, выдал чекистам все известные ему тайны и охотно пошел на вербовку. И он на нас работал бы, не вырвался бы из рук чекистов, но судьба решила иначе.

Фиаско С. Дж. Рейли было унизительнейшим поражением всей могущественной разведки Великобритании, равного которому она не знала за всю многовековую историю. И кто нанес этот не джентльменский удар? Те дилетанты, равных которым, по мнению Герберта Уэллса, мир не знал со времен раннего мусульманства. Прискорбный случай!

Реакционные круги Запада высоко оценивали умение и способности С. Дж. Рейли. Еще десяток лет назад Р. Брюсса-Локкарт, сын достопочтенного джентльмена Р. Локкарта, бывшего английского посла в России и одного из главных организаторов антисоветских заговоров, решением нашего трибунала от 28 ноября 1918 года объявленного врагом трудящегося народа, — свою книгу о Сиднее Джордже Рейли именовал «Ас среди шпионов». Не без гордости автор этой книги приводил слова покойного Флеминга о том, что выдуманный им шпион Джеймс Бонд — ничто по сравнению с реальным Рейли.

Попытка Захарченко-Шульц-Стесинской-Вознесенской взорвать или поджечь малое здание ОГПУ на Лубянской площади была только мистификацией, и только поэтому появилось в «Известиях» сообщение об этом. При бегстве в Польшу она была смертельно ранена и скончалась, не приходя в сознание.

Радкевичу удалось бросить гранату в бюро пропусков в здание ОГПУ. Это случилось в субботний вечер, когда посетителей уже не было, и никто не пострадал.

Радкевич и его спутник Мономахов скрылись, но были настигнуты в Подмосковье. При этом Радкевич застрелился. Судьбы Мономахова не помню.

Мелкими группами или в одиночку были уничтожены и остальные белоэмигрантские «боевики» — одни в Карелии, другие в Ленинградской области.

В операции «Трест» я был исполнителем и, тешу себя уверенностью — точным. Конечно, были немалые трудности, но до конца моих дней останусь благодарным судьбе за эту серьезную школу жизни. Не легко, с болью, давалась и новая жизнь, особенно в первые годы, когда так живы были образы былого, а новые привязанности еще не сложились.

Впрочем, по ломаной линии жизнь лучше познается…