Имя Васи Алексеева знакомо миллионам людей. Васю вспоминают на пионерских сборах, на комсомольских собраниях и на школьных уроках. И все-таки знают о нем мало, лишь самое общее — путиловский рабочий, революционер, один из основателей комсомола… Но какой это был человек, как работал и боролся, как прожил свою короткую жизнь? Нет многие воспоминания о Васе Алексееве были изданы преимущественно лет тридцать-сорок назад, они давно стали библиографической редкостью, доступной лишь исследователю. Да и они не полны. А надо, чтоб Васю знали! Он заслужил наше уважение и любовь. И сегодня он — герой, чей пример должен стоять перед глазами поколений.

Наверно о Васе будет написана не одна книга. Хочется думать, что его образ воссоздадут в поэзии, живописи, в кино. Лишь последствиями культа личности можно объяснить, что это не было сделано до сих пор. Надо показать Васю Алексеева таким, каким он был. Эту задачу я и ставил перед собой. Работая над книгой, я понимал, что она должна строиться на незыблемых фактах, в ней не может быть места вымыслу. Самое большее, на что имеет право автор, — это представить себе, как развивалось то или иное событие, как совершен тот или иной поступок.

Я приступил к сбору материалов, когда после смерти Васи Алексеева прошло сорок лет. Товарищей, знавших его, работавших вместе с ним, найти было нелегко. Четыре десятилетия — долгий срок, и какие десятилетия! Васины ровесники сражались на фронтах, а разве стройки пятилеток не были как сражения, не требовали напряжения всех моральных и физических сил? Эти люди прошли через испытания времен культа личности и ленинградскую блокаду… И все-таки начинать надо было с поиска людей.

Первым близким Васе Алексееву человеком, которого мне удалось разыскать, была его младшая сестра Мария Петровна, единственная оставшаяся в живых из этой большой семьи. Она помнила немногое, разница в годах давала себя знать. Всё же я получил кое-какие нити. Потом я встретил Степана Ивановича Афанасьева — старого путиловского большевика. Он был членом Петроградского комитета партии и Нарвского райкома, работал вместе с Васей в подполье в годы первой мировой войны. Он сохранил в памяти живой образ своего друга и очень помог мне своими рассказами. Степан Иванович познакомил меня еще с несколькими Васиными друзьями. О Васе рассказывали П. П. Александров, Е. С. Федорова, В. М. Гилис, П. Н. Степанов, А. Д. Михайлов, А. Ф. Васильева, Ю. А. Евлиовская, С. В. Лишенков, Н. Г. Смолина. Они знали Васю в разное время — кто по ремесленному училищу, кто по заводу, кто по подполью, по Второму обществу «Образование» и по Ушаковской вечерней школе, по Социалистическому Союзу молодежи, по работе в народно-революционном суде и в журнале «Юный пролетарий», то гражданской войне.

Постепенно круг людей, которые могли что-либо рассказать о моем герое, расширялся, поиски приносили свои результаты. Каждому из товарищей, поделившихся тем, что сохранила его память, я очень обязан, каждому признателен за помощь. Разумеется, человеческая память несовершенна, за сорок-пятьдесят лет многое стерлось. Всё же в воспоминаниях Васиных друзей были не только важные факты его жизни, но и подробности, тоже немаловажные, характеристики, живые наблюдения, без которых невозможно воссоздать образ давно ушедшего от нас человека.

Затем наступило время архивов, книжных, газетных, журнальных хранилищ. Сбор материалов был трудным, но не бесплодным. В одном месте я находил воспоминания, написанные десятилетия назад и по разным причинам не ставшие достоянием печати, в другом — опубликованные материалы, в третьем — протоколы заседаний, в четвертом — связки дел народно-революционного суда, в пятом — написанное самим Васей, его стихи, заметки, статьи.

Иные сведения приходилось не раз перепроверять. И письменным воспоминаниям не всегда свойственна точность, особенно, когда дело касается дат, имен, адресов, да и фактов, происходивших давно. Как Вася стал большевиком? На этот кардинальный вопрос ответить легко и трудно. Вся жизнь в рабочей семье за Нарвской заставой с самых ранних лет готовила его к этому. И всё же кто ввел его в революционный кружок? На Путиловском, в пушечной мастерской, куда Вася поступил совсем еще мальчиком, его наставниками были члены партии Дмитрий Романов, затем Георгий Шкапин и другие, но Вася помогал большевистской организации, выполнял ее отдельные поручения и, значит, был с ней связан еще до того. Связующим звеном стали для него старшие товарищи по ремесленному училищу.

Вопросов возникало много, не на каждый легко было найти ответ. Даже причина смерти Васи оказалась неясной. В одном месте я читал, что он умер от воспаления легких, в другом — от туберкулеза, в третьем — от менингита. Пришлось поднимать архивы загса. В книге записей 1920 года был найден акт о смерти Алексеева Василия Петровича, проживавшего по Старо-Петергофскому проспекту, д. 23, кв. 15. Причина смерти — записано в книге — сыпной тиф. Что Вася умер от тифа, подтверждают и товарищи, близко знавшие его в последние годы.

Загс помог уточнить и некоторые сведения о жене Васи Марии. Даже ее возраст не был точно известен. Мы нашли запись о регистрации брака В. П. Алексеева, ответственного агитатора районного комитета РКП (б), с гражданкой Курочко Марией Иосифовной, 19 лет, служащей. Эта запись сделана 6 мая 1919 года, за восемь месяцев до другой записи — о Васиной смерти…

Так собирались факты, на основе которых написана повесть о Васе Алексееве. Перечень основных архивных и печатных материалов приведен в конце книги.

Мальчик спал беспокойно. Он метался на постели, вскрикивал, говорил что-то быстро и невнятно. Мать несколько раз вставала к нему, поправляла одеяло. Младшие дети спали тихо, прижавшись друг к другу. Постель была общая — несколько досок, положенных на четыре табуретки. Когда старший поворачивался, табуретки стучали о неровный пол.

— Простыл Васенька, — шептала мать, вглядываясь в лицо мальчика, чуть освещенное мерцающим светом лампадки, — целый день на морозе пробегал…

И тут она разобрала слова, которые он произнес заикаясь, чуть слышно, испуганным голосом, резанувшим ее по сердцу: «Всё в-везут их, в-везут, целые телеги». Он всхлипнул, и мать перекрестилась, повернув к лампадке лицо.

— Береги господь, — быстро проговорила она, гладя мальчика по голове.

Он был ее любимцем, старшенький, он был такой хилый и так ей трудно достался. Троих, родившихся прежде него, она схоронила, когда они еще не научились называть ее мамой. У нее было простое и доброе сердце, в нем хватало ласки и любви для всех детей, но этот — от себя чего уж скрывать — оставался самым ей дорогим.

— Простыл, теперь хворь какая пристанет, — прошептала мать, зная в глубине души, что дело совсем не в простуде. — Малое ведь дитя…

Утром, по привычке рано растопив печь и поставив самовар, хотя мужа сегодня не надо было собирать на работу, она снова остановилась возле спящего мальчика. Теперь он лежал спокойно, и Анисье Захаровне стало жаль его будить. Но мальчик, почувствовав на лбу теплую материнскую руку, сам открыл глаза.

— Ох и страшное мне снилось, маманя, — сказал он, радуясь, что вырвался из-под власти мучительных снов. Его карие глаза загорелись лучистым светом и сразу погасли. Сны были продолжением вчерашней яви.

— Вставай, Васенька, — сказала мать. — Не захворал ты, слава богу, а я уж напугалась ночью. Вставай, не то опоздаешь в школу.

Он быстро натянул черные штаны и кумачовую косоворотку, подпоясался ремешком, сполоснул лицо над тазом. Он всё делал быстро.

— Совсем малое дитя, — твердила мать, провожая взглядом сына, когда он выскочил из дома и побежал по тропе среди сероватых снежных сугробов, — совсем малое…

Материнским сердцем она чувствовала, что дитя ее как-то переменилось, что-то новое вошло в его душу — суровое и недетское. Может, потому она так упорно твердила себе, что он совсем еще мал.

…Лет через двенадцать друзья опросят Васю Алексеева, как он стал революционером, и Вася рассмеется своим веселым, заливистым смехом, отпустит одну из тех необидных, задиристых шуток, на которые он всегда был щедр. А кем мог он стать еще? Наследником престола или французским послом Морисом Палеологом? Ну, он же не такой дурень, да и родители позаботились о нем: за Нарвской заставой произвели на свет. Оттуда лица высочайшей фамилии и послы иностранных держав отродясь не выходили.

Но всплывет в Васиной памяти многое. И прежде всего тот страшный день, когда мать не смогла удержать его дома и он вслед за взрослыми убежал на Петергофское шоссе. Люди шли толпа со всех заставских улиц к трактиру «Старый Ташкент». Вася запомнил толпу, двинувшуюся по шоссе к Нарвским воротам, — ребята всё время крутились в ней, — торжественные, просветленные лица, молитвы… И треск залпов, смешавших всё.

И еще он запомнил зеленоватые лица мертвецов, сваленных на полу в покойницких Алафузовской и Ушаковской больниц. Странно скрючившиеся и закостеневшие фигуры, рты, открывшиеся для крика и уже не закрывшиеся больше, заиндевевшие, торчавшие вверх бороды. И одежда, измятая, разорванная, покрытая запекшейся, почерневшей кровью.

Двери покойницких не запирались в тот день. Мужчины и женщины входили в них беспрерывно. Они вглядывались в лица убитых, перекладывали трупы, лежавшие как дрова. Они искали близких — мужей, братьев, сыновей…

Мальчишки пробирались в мертвецкие вместе со взрослыми. Ими двигало неуемное ребячье любопытство, но то, что они увидели, уже нельзя было забыть никогда.

Трупы всё подвозили и подвозили. Ломовики, грубо ругая толстозадых коней, шли рядом с санями, на которых мертвые были уложены поперек аккуратными поленницами. Пригородные крестьяне шали вскачь низких мохнатых лошадок. Покойники лежали в возках, в которых на масленицу петербуржцы любили кататься под звон бубенцов.

Вечером мальчишки побывали на площади. Там стояли жандармы. В город никого не пропускали. Но разве удержишь заставских мальчишек? Они пробирались стороной, проскакивали через цепь полицейских. Городовые в длинных, тяжелых шинелях, с черными шашками-«селедками» на боках кряхтя орудовали лопатами и скребками. Они сгребали с мостовой красный смерзшийся снег и набивали его в большие деревянные бочки. Обозы с этими бочками тянулись от площади в сторону взморья.

Вот тут и заиграл утром боевой рожок, и люди стали перед рядами наведенных на них в упор винтовок. «Ложись, стрелять будут!» — закричали те, кому пришлось когда-то служить в солдатах. Они узнали этот боевой рожок, но остальные не верили, да и не было времени подумать. Раздался залп, потом еще и еще… Люди уже не ложились, они падали в снег — чтобы больше не встать.

Это было 9 января 1905 года.

Вчера еще мальчишки из Емельяновки, с Чугунного, Богомоловской, Огородного — дети тесной, набитой рабочим людом заставы — катались по улицам и замерзшим канавам на подбитых железиной деревянных коньках, играли в орлянку и бегали к заливу на лыжах, сделанных из клепки старых бочек.

Пройдут дни, они снова станут играть и бегать на коньках. Вася опять будет выписывать замысловатые петли на снежном поле и с хохотом барахтаться в сугробах. В восемь лет человека не сделаешь взрослым. Но память ребячья свежа, и пережитое, как резец, оставляет в ней глубокую борозду, — ее уже не вытравишь ничем…

Потом, когда детская пора останется позади, когда отец отведет его на завод и конторщик вручит новому рабочему металлический номерок, Вася станет ее вспоминать как самое светлое и радостное время. И попрощается с ней стихами:

Но годы, когда он рос, были трудными для Нарвской заставы. Легко там никогда не бывало, а об этих годах и старики говорили: «Такого видывать еще не приходилось».

Это были глухие годы после революционной бури. Городовые снова стояли на углах, как идолы, — сытые и уверенные в себе. По ночам полиция врывалась в рабочие дома. Нетерпеливо и повелительно стучали в двери, грохотали сапожищами в коридорах, вспарывали слежавшиеся сенники и отдирали топорами визжащие половицы. Многих уводили, и мало кто возвращался обратно.

Не только полиция опустошала заставу. Людей гнали безработица, голод. Останавливались цехи и целые заводы. Путиловский дымил, но тысячи мастеровых получили расчет, почти половина всех рабочих.

— Обойдемся без забастовщиков, — говорил Белоножкин, подписывая приказы об увольнении. — Остальные пусть теперь поработают — каждый за двоих.

Мастера-черносотенцы, которых, как Тетявкин а, в пятом году выгоняли из мастерских, появились снова — высокомерные, полные злорадства.

— На тачках нас катали, теперь повозят на своей спине, — говорили они о рабочих.

И люди уходили. Те, у кого осталась родня в деревне, подавались туда. Тихо стало в переулках вокруг Петергофского шоссе. Жизнь была как мертвая зыбь на море. Но мертвая зыбь бывает не только после прошедшей бури. Она и предшествует новой.

Бури эти — минувшая и будущая — давали знать о себе в обманчивой тишине тех дней.

За Нарвской частыми стали пожары. Они и раньше случались нередко. Тесно приткнувшиеся один к другому, деревянные дома были набиты людьми. Жизнь не утихала Даже в глухие ночные часы, — одни возвращались со смены, другие спешили на завод. Эти домишки легко занимались от малейшей искры, от небрежно брошенной цигарки, от сажи, загоревшейся в трубе. Но теперь, когда население заставы уходило и многие дома совсем пустовали, пожары стали еще более частыми, чем прежде.

И днем и ночью проносились по Петергофскому шоссе упряжки. На красных дрогах спиной к спине сидели пожарные в высоких касках, сверкавших, как самовары. Тревожный перезвон медных колоколов гнал людей с дороги.

В думе удивлялись: что это так неблагополучно стало за Нарвской? Но застава лежала вне городской черты, и дела ее не очень волновали гласных. А за Нарвской недоумения не испытывал никто. Там знали, в чем дело. Хозяева хотели вернуть капиталы, вложенные в дома, переставшие теперь приносить доход. Покупателей не находилось, но ведь можно было получить страховку…

Пожарные спешили, колокола на дрогах звонили громко, но путь был не близкий, а сухое дерево разгорается скоро. К приезду пожарных огонь иной раз охватывал уже целый квартал.

Заставские мальчишки поспевали на пожары быстрей. Неистовый огонь завораживал и неудержимо привлекал их.

Было совсем раннее утро — ветреное и по-осеннему холодное, когда Вася с дружками прибежал в переулок недалеко от шоссе. Мальчишеский телеграф — еще не изученная наукой, удивительно быстро действующая система оповещения — не обманул. Пожар оказался большой на редкость. Пламя жадно перекидывалось с дома на дом, слизывало длинными языками заборы, прыгало по тесовым крышам. А возле домов метались перепуганные, растерявшиеся бабы.

В суматохе пожара Вася столкнулся с Митькой, давнишним товарищем по играм. Митька, всегда озорной, тихо сидел на груде вещей посередине переулка.

— Горите? — опросил Вася. Как всегда, в минуту волнения он заикался сильнее. — Г-горите тож-же?

— Подбирается к нам, — сказал Митька и кивнул на дом, стоявший невдалеке.

— Еще не занялся ваш? А почему рам нет в окнах?

— Хозяин вчера вынул рамы и двери снял. Ремонт, говорит, будет, а нам чтобы выезжать скорее. Платить-то нечем.

— Так без окон, без дверей и опали?

— Так… Теперь и вовсе спать будет негде. Сгорит дом.

И тут вдруг они услышали громкую и частую неровную стрельбу. Раздались крики, люди шарахнулись от ближнего дома, объятого огнем.

— Казаки! — закричали в толпе. — Стреляют казаки!..

Но выстрелы доносились из глубины горящего дома, там никаких казаков быть не могло.

— Патроны рвутся, — догадался человек, тащивший ведра с водой, — патроны это. Под полом были спрятаны, наверно, или в стене. С революции, с пятого года.

— На будущее приберегали их, — сказал другой. — Нужда-то будет в патронах…

Пожарные еще не приехали, но городовые были уже тут. Всполошенные выстрелами, они кинулись на толпу, отгоняя людей подальше.

— Я здешний, — сказал Вася, садясь рядом с Митькой на узлы. — Вещи сторожить надо!

— Без вас тут обойдутся! — прикрикнул, не слушая его, городовой и ткнул кулаком в спину. — Живо убирайтесь отсюда.

Митька громко заплакал, цепляясь за узлы.

— Фараон чертов, селедка, — огрызнулся Вася, исчезая в толпе.

Это было невинное еще столкновение с представителями власти. Но до более серьезных оставалось уже недолго.

Лодки стоят у берега, уткнувшись носами в глинистый откос, черные от смолы, словно прокопченные в заводском дыму. Они привязаны веревками к кольям, забитым в землю. Лишь некоторые, те, что получше, — на цепях. Если зайти к лодкам с кормы, развернуть их против течения, они на минуту станут поперек Емельяновки. Потом течение снова отгонит их к береговому откосу.

Ребята, голые, измазанные глиной, скатываются в речку с гиканием и визгом, бьют ладонями по воде, обдавая друг друга холодными брызгами.

— А ну, слабо под тремя лодками проплыть? — подзадоривает ватагу Петя Кирюшкин.

— Чего там слабо! — откликается Вася. — Ты проплыви, а мы не отстанем.

И ныряет вслед за другом. Выныривают они за лодками, долго отфыркиваются, выплевывают воду изо рта, подтягиваются к борту последней лодки, уцепившись за него руками. Потом отталкиваются и ныряют снова. Тем, кто стоит на берегу, видно, как в темной воде между лодками, извиваясь, проходят маленькие белые фигурки.

— Утопитесь, чертенята! — кричит женщина, пришедшая на речку полоскать белье.

— Небось, живы будут, — останавливает ее дед Терентий. Он сидит на берегу с неизменным чурбачком в руках. Тонкая стружка, завиваясь, ползет из-под его ножа. — Недолго им осталось баловаться.

Дед, как всегда, понимает их. Разумеется, он не был у Алексеевых на кухне в тот вечер, когда Анисья Захаровна, едва убрав со стола миску из-под щей, положила перед мужем свидетельство, принесенное сыном. Говорилось в свидетельстве, что Алексеев Василий прошел курс в училище и показал отличные успехи по всем предметам — по русскому языку, закону божьему, арифметике, геометрии, технологии металлов и физике. Сама Анисья Захаровна прочесть то, что было написано в этой бумаге, не могла, но знала со слов сына и передала по-своему мужу:

«Всё, значит, Васенька превзошел».

В голосе ее звучала гордость и еще явственнее беспокойство. И, уловив это беспокойство, Петр Алексеевич сказал с раздражением:

«Ну, слава богу, а то уж невмоготу стало. Теперь в пушечную пойдет. С мастером уже говорено было».

«Может, пока что полегче найти? — Мать притянула Васю к себе. — Мал ведь еще совсем».

«А где легкая работа? Ты видала такую?»

Вася молчал и переводил глаза с матери на отца. Конечно, он знал, что должна теперь начаться его рабочая жизнь. Он лишь утвердительно кивнул, когда отец сказал, окончив разговор и тяжело вставая из-за стола:

«Добытчиком станешь, помощником мне. Легкое ли дело, семья — восемь душ? Учили-то тебя из последнего».

Потом в стихотворении «Детство и юность» Вася напишет:

И еще он выльет в стихах страдание, отчаяние, которое принес ему заводский труд, особенно в первую пору, когда жестокое ярмо легло на неокрепшую и непривычную детскую спину:

Но старику Терентию рассказывать ничего не надо. Он всё понимает сам.

— Недолго им баловаться, — говорит он и подзывает к себе ребят. — Небось, покататься охота? Берите мою лодку.

Такое предложение незачем повторять два раза. Гриша и Коля Ивановы уже тянут весла, Петька отвязывает лодку от кола.

— Хлебушка надо раздобыть с собой, — говорит кто-то из ребят.

— Верно, хорошо бы, — соглашается Вася и не ждет, чтобы другие занялись этим. Он быстро бежит к дому, а через несколько минут появляется снова. В руках у него краюшка хлеба и крупная соль в обрывке газеты. Как ни голодно дома, Анисья Захаровна найдет чем покормить Васиных дружков. За пояс засунута книжка.

— Грамотей, — кричит Гришка, прилаживая весла, — садись грести! Мы же на залив, а не в школу.

— Там и почитаем, — отвечает Вася, — книжка-то до чего интересная, ребята!

День жаркий, солнце печет, но с моря тянет ветерок и холодит мокрые спины ребят. Невысокие волны встречают лодку на заливе и окатывают брызгами.

— Пошли в воду!

Вася быстро скидывает рубаху, штаны и прыгает с носа мерно покачивающейся лодки.

Они купаются долго, кувыркаются в воде, потом причаливают к острову. Еще не хочется возвращаться домой.

— Васька-, дай хлебца-то, — вспоминают ребята.

Они тут же разламывают краюшку.

Вася устраивается с книгой под ивовым кустом на берегу. Куст широкий. В его тени не жарко, и ребята ложатся рядом.

— Да брось ты книжку, Папаня, — медленно, лениво говорит Гришка, толкая его под локоть. — В школе маяли учением, так ты же кончил, всему научился.

— Научился! — вспыхивает Вася. — У тебя одна забота — пузо набить потуже. А в голове пусть хоть ничего не будет.

— Ну, закипел самовар!

— И закипел. Пускай я самовар, а ты пустая кастрюля, от нее один звон. Нас в школе не больно многому учили, только тому, что нужно хозяевам.

— Хозяину, поди, начхать на твою науку. Ему знай ломи.

— Нет, ты грамотный хозяину нужнее. Тебя к станку поставят, а за станок большие деньги плачены. Грамотный лучше сбережет. Но есть другая грамота, и ей хозяева нас учить не станут, — как бороться за рабочее дело. Вот эта грамота нам важнее всего.

С минуту он молча смотрит на друзей. Сейчас кажется, что он много старше их всех. Потом крепко ударяет Гришку по плечу и говорит с усмешкой:

— Ну, попробуй уложить Петьку на лопатки! Тоже уметь надо. А с царем, с заводчиками бороться — это не с Петькой. И против книжек ты зри. Давайте лучше почитаем вместе.

Он начинает читать им, бережно отгибая страницы. Голос у него негромкий и мягкий. Увлекшись, он почти перестает заикаться, а если и запнется на ином слове, это совсем не мешает слушать.

Они лежат на самом берегу залива, который, разнежившись, лениво лижет песок широкими языками набегающих волн. Вдали по серо-голубой глади медлительно движутся, густо дымя, пароходы. Белые чайки чертят по небу острыми крыльями и купаются в волнах. Эти жадные, злые птицы кажутся издали воплощенной гордостью и свободой.

Вася читает о море, таком же, как это, лежащее у их ног, и все-таки совсем на него непохожем, далеком южном море. Бескрайнее и могучее, оно уходит в синюю даль. Жаркое солнце смотрит в него точно через тонкую серую вуаль и почти не отражается в воде, рассекаемой ударами весел, пароходных винтов и острыми килями турецких фелюг.

Два человека сталкиваются в рассказе, две души: трусливо жадная и отчаянно вольнолюбивая. Это столкновение захватывает, волнует мальчишеские сердца.

Залив всё так же тих и ленив, и только неяркое солнце склонилось на запад, туда, где море сливается с небом. Его лучи всё еще рассыпаются тысячами сияющих брызг на рябящей воде, но — такова волшебная, покоряющая сила слова — ребята видят уже не это море, а то далекое и другое, успевшее неузнаваемо измениться. Оно воет, швыряя на берег тяжелые валы, разбивая их в пену. Всё кругом наполнилось воем, ревом, гулом…

Вася читает:

— «Скоро дождь и брызги волн смыли красное пятно на том месте, где лежал Челкаш, смыли следы Челкаша и следы молодого парня на прибрежном песке… И на пустынном берегу моря не осталось ничего в воспоминание о маленькой драме, разыгравшейся между двумя людьми».

Вот и всё. Чуть шелестят узкие сероватые листья ивы, разбросившей над ребятами свои ветви. От воды тянет вечерней прохладой.

— Да, выходит, он человек был, этот Челкаш. Вор, босяк, а человек, — задумчиво говорит Гришка, рисуя пальцем какой-то узор на плотном прибрежном песке.

Ребята молчат, Они сразу не находят слов, чтобы сказать о чувствах, разбуженных рассказом. А может быть, стыдятся говорить об этом. Но думают они о Челкаше, о Челкаше и Гавриле, таких несхожих, разных и — каждый по-своему — понятных им.

* * *

Сняв шапки, отец и сын стоят в конторке пушечной мастерской. Всё получилось не так, как думал Петр Алексеевич. Мастер даже не смотрит на них, что-то старательно выводит в толстой конторской книге чернильным карандашом.

— Не жди, не возьму, — говорит он, — пускай я обещал, всё равно. Мелок слишком сын-то у тебя.

— Пятнадцать годков ему. Ростом, верно, не велик, да подрастет ведь.

— Ну тогда и приводи. Твоя забота его растить, не моя.

Мастер машет рукой, чтобы ему не мешали, и, поплевав на палец, мусолит бумагу. Буквы из-под карандаша выходят жирно-лиловые и, кажется Васе, злые. Разговор окончен.

За остекленной перегородкой — грохочущая полутьма. Визжит и скрежещет металл, гудят нависшие над рядами станков трансмиссионные валы, свистят и шлепают ременные приводы. Горы болванок, штабеля необработанных пушечных стволов, куча каких-то отливок и свившейся клубками блестящей синей стружки заполняют тесные проходы. Вдоль центральной дороги, вымощенной деревянными шашками, стоят, вытянув тяжелые свои тела, словно бы приготовившиеся к бою, орудия. Огромная мастерская — края ей не видно — кажется враждебной и страшной.

Выходит, зря они пришли сюда. Но все-таки находится благодетель. Отметчик Вернадский, маленький толстый человек с пухлым несвежим лицом, вдруг обращается к отцу. До сих пор он не промолвил ни слова.

— Грамотный он у тебя, значит?

Вернадский тычет пальцем в Васину сторону:

— На побегушки могу взять. Жалования большого не положим, а к делу привыкать будет.

Так Вася становится мальчиком при конторке. Как будто и не трудная работа — ходи, куда пошлют, бегай по заводу с разносной книгой. Но день долог, от темна до темна убегаешься так, что ноги отнимаются, а в голове точно пчелы гудят. И не присядь, не переведи дух: «Мальчик, принеси, мальчик, подай».

Служит он у отметчика, а командуют, покрикивают все: мастера, конторщики, старшие в партиях. И все щедры на зуботычины, пинки, тумаки. От каждого, чуть что, получишь по шее.

Завод сперва подавляет, ошеломляет его. Он слышит, как только что попавшие сюда бородатые деревенские дядьки в лаптях говорят со страхом: «Ад кромешный!» Вася все-таки заводский, заводский от рождения. Но и ему нужно время, чтобы привыкнуть, оглядеться, заметить ту сложную жизнь, что идет вокруг, — и на глазах у всех, и втайне от чужого глаза, подспудно.

Но ему помогают увидеть ее. Как-то с ним заводит разговор высокий токарь с твердым упрямым лицом, резкими порывистыми движениями и пристальным, словно бы прощупывающим взглядом. Этот немолодой уже человек выделяется среди тысяч рабочих пушечной. К его слову прислушиваются многие. Зовут токаря Дмитрием Романовым. Оказывается, ему уже кое-что известно о Васе. Парень в кепке рассказал историю со шпиком на Миллионной, о книжках, которые давал читать.

Романов останавливает Васю в проходе и кивает на книгу, торчащую у него из-за пояса:

^{Путиловский большевик Дмитрий Романов.}

— Что там у тебя?

— «Овод», — говорит Вася, и глаза его вспыхивают. — Вот это книжка! Знаете ее?

— А чем она тебе нравится?

Вася вскидывает голову:

— Овод мне нравится! Таких бы побольше…

Так начинается их знакомство. С разговора о книгах, с небольших поручений, (которые выполняешь, даже не замечая того. Трудно, что ли, передать кому-то в прокатной или электрическом цехе привет от дяди Мити, снести записочку, сказать пару слов, в которых вроде и нет даже особого смысла — «жди, мол, писем» или «приходи в гости». Но Вася не так уж прост и догадывается, что за этими словами скрыто нечто не столь невинное, только не надо быть любопытным.

Постепенно поручения становятся серьезнее. Вася переносит из мастерской в мастерскую свертки, спрятав их под рубахой. Такой сверток не должен попасться на глаза посторонним.

— А если тебя все-таки остановят? — проверяет Васю Романов.

— Скажу, нашел бумажки на дворе. Подобрал, чтобы змея склеить. Страсть люблю запускать змеев! Я же маленький, — смеется Вася, и белые зубы блестят на его худом лице.

Ему мало лет, а на вид можно дать еще меньше, и это очень неприятно сознавать. Хочется быть высоким, сильным. Но сейчас он даже рад, что мал ростом. А про змеев — это не выдумка, он действительно любит запускать их с друзьями. Только времени не остается.

Что маленький рост может принести пользу, Вася вскоре убеждается вновь.

— Сынок, — говорит ему как-то» Романов, — есть серьезное дело. Пойдешь вечерам попозже на Богомоловскую. Адрес запомни. Тебе листовки там дадут. Пронести их надо в мастерскую, когда еще нет никого и разложить по ящикам, по тискам, чтоб люди сразу нашли, как придут на работу. Не побоишься? Но смотри зря тоже не рискуй.

Утром Вася идет через проходную задолго до смены. Еще совсем темно. Городовой и сторожа у ворот глядят на него сонными глазами. Он проходит мимо, парнишка в черном засаленном пиджачке и в синей кепчонке в рубчик. Он идет, тихонько напевая сквозь зубы. Ему весело и жутковато. Отучит сердце и похрустывает пачка бумажек, лежащих под рубахой. Но это слышит он один.

А напевает он что-то божественное. Если б сторож прислушался, то легко узнал бы молитву: «Спаси, господи, люди твоя…» Наверно, решил бы, что парнишка из церковного хора. Но сторожу и прислушиваться лень, ему хочется спать. И как бы он ни слушал, он не догадается, что Вася положил на мотив молитвы вовсе уж безбожные слова «Марсельезы»:

Отречемся от старого мира, Отряхнем его прах с наших ног!

Слова Вася произносит в уме.

В мастерской совсем тихо. Только шорники возятся у станков, что-то чинят, сшивают порвавшиеся ремни.

Вася быстро скользит по проходам, и там, где он был, остаются небольшие серые бумажки.

К тому времени, когда мастерская наполняется людьми, он уже сделал свое. Теперь можно пройтись спокойно и осмотреться. Рабочие возбужденно переговариваются: «Правильно написано…»; «В самую точку…»

Маленькие серые бумажки мелькают в руках у людей. Одни, заметив листовку, жадно хватают ее и тут же принимаются читать, другие, опасливо оглядевшись по сторонам, быстро прячут ее в карман. Кто-то, может быть, понес уже серый листок в конторку. Есть ведь в мастерской такие, что держат в кармане «конька» — значок с изображением Георгия Победоносца. Значки выдает своим членам черносотенный «Союз русского народа». Открыто нацепить «конька» на заводе ни один самый оголтелый черносотенец не смеет. Но если конек лежит в кармане, такому человеку большевистская листовка не может быть по нутру…

Возле уборной Вася слышит громкий крик, ругань и плач. Дверь открыта, и он заглядывает туда. Посредине уборной стоит здоровенный хожалый и держит за ворот парнишку ростом не больше Васи. Это Андрюшка, ученик токаря из их мастерской. В руках у хожалого листовка, одна из тех, которые Вася раскладывал по станкам полчаса назад. К оборотной стороне прилипли раздавленные кусочки бело-синего мраморного мыла.

— Говори, где взял эту пакость?! — кричит хожалый и тянет Андрюшку за ворот.

— Да на полу же нашел, — бормочет Андрюшка, всхлипывая и размазывая по лицу слезы. — Ой, матушки, я для порядку старался, а ты меня душишь теперь. Что я у вас тут знаю? Валяется объявление на полу, я и подумал: дай повешу его на стенку, наверно, оно оттуда упало.

Он сопит, хлюпает носом, а глаза горят озорством.

Хожалого и Андрюшку обступает толпа. Вася пробирается поближе.

— Дяденька, а дяденька, — говорит он тонким голоском, — мы же маленькие еще, ничего в ваших бумагах не понимаем. Пусти ты Андрюшку, он и читать толком не умеет.

Андрюшка вопит всё громче. Хожалый неуверенно смотрит на мальчишек.

— Дураки вы, — говорит он. — Объявление… Разве начальство станет вешать объявления в отхожем месте! Это смутьянская бумага. Другой раз увидите такую, сразу несите мне!

— Прямо тебе? — переспрашивает Вася, делая дурашливое лицо.

Андрюшка между тем выскальзывает из уборной.

— Мы маленькие еще, не понимаем, — твердит Вася.

Ему весело, как, может, не было никогда. Ему хочется смеяться и петь.

Хожалый подозрительно оглядывает его и уходит. Вася делает несколько шагов следом, уморительно подражая его медвежьей походке.

Ай да Андрюшка, золотой же парень! Вася и не знал, что у него уже есть такой помощник. А хожалого они здорово провели. Опять помогло то, что они малы.

Но он уже не маленький, он только ростом невелик. Пускай Дмитрий Романов зовет его сынком и другие рабочие начинают его называть так всё чаще. В Емельяновке, когда он был совсем еще карапузом, ребята прозвали его «папаней», а тут он «сынок». Всё словно наоборот. Но в имени, которое дала ему пушечная, нет и малейшей насмешки. В нем звучит уважительная и ласковая сердечность.

Вася больше не мальчик на побегушках. Мастер смилостивился, наконец, и поставил на токарный станок. И завод уже его не подавляет. Да, тут тяжело, порой даже невыносимо, и все-таки здесь средоточие всего самого интересного и важного в его жизни.

Он становится своим человеком в огромной пушечной мастерской. Он уже многих знает, и многие знают его.

Он никогда не делал усилий, чтобы завести друзей, и всегда у него было их множество. Так уж получалось само собой. Сверстники и старшие чувствовали в нем отзывчивое и бескорыстное, открытое сердце, и это привлекало к нему их сердца.

В обед молодые ребята прибегают из дальних пролетов:

— Васюха, поделись завтраком!

Уже известно, что он частенько забывает взять с собой хлеба, зато его карманы всегда набиты книжками. «Васин завтрак» — так их называют. Этой пищей он охотно делится с друзьями, как, впрочем, поделился бы и ломтем хлеба.

— Васюха, — говорят ему, — ты просто ходячая библиотека, вон читателей сколько завел! Брал бы хоть по копейке за прочтение, как Женька с Богомоловской, мот бы тогда много книжек накупить.

— Нет уж, копейки пусть остаются при вас.

Женьку с Богомоловской Вася знает. Может, и не стоит говорить про него плохо. Женька собирает книжки, и копейки, полученные от читателей-сверстников, честно тратит на покупку новых книг. Есть у него и хорошие, только слишком уж много пинкертонов.

У Васи денег, конечно, маловато. Он стал покупать книги давно, только раньше на это шли лишь случайно перепавшие гроши. Теперь есть свой заработок, и тратить можно побольше, хотя не столько, сколько хотелось бы. Но как бы там ни было, а библиотечка, сложенная у него дома в сенях, растет. Часть книг приходится держать в сарае, не хватает места.

— Приходите ко мне в Емельяновку, — говорит Вася новым товарищам. — Там подберете книжки по душе. Поговорим, почитаем вместе.

Так начинает складываться вокруг него кружок молодых рабочих.

И вместе с тем у Васи становится всё больше взрослых друзей. Со стороны это, наверное, кажется странным — какая может быть дружба у Дмитрия Романова с пятнадцатилетним учеником токаря, с мальчишкой, которого он сам зовет Сынком?

Впрочем, они совсем не выставляют эту дружбу напоказ.

— Ты вечерком дома? Заглянем к тебе, — говорит иной раз Васе его друг. Или приглашает к себе. Всегда этот короткий разговор ведется так, чтобы не услышало чужое ухо.

И вот собираются вечером несколько рабочих — молодые и пожилые. Сидят за самоваром в комнате или на кухне, пьют из толстых стаканов чай с крепким голубоватым рафинадом, наколотым острыми кусками. Такой рафинад в потребиловке продается целыми головами, завернутыми в плотную синюю бумагу. Его можно взять в долг, если, конечно, ты не исчерпал кредита, который положил тебе цеховой конторщик.

О кредите тоже заходит речь за столом у самовара. Надо, чтобы молодые ребята всё понимали.

Кредит тебе открывают, вроде заботятся о тебе. А в самом деле кредит — это еще одна петля-удавка. Вечно ты в долгу у хозяев. И товары тебе сбывают самые завалящие. В другом месте, может, купил бы лучше и дешевле, но там надо платить наличными, а наличных нет, вот и бери в долг, что дают. В получку с тебя всё удержат, и, глядишь, нет уже получки, лезь снова в долги. А лучше всего узнаешь прелесть кредита, когда начнется забастовка. Тогда начальство закроет кредит, и ты сразу останешься без хлеба.

Сахарная голова стоит на комоде, возвышаясь, как белая башня. Верх у нее закругленный и на самой макушке выемка, точно маленькая чашка.

— Из такой чашки, слышал, царь чаи попивает. Сладкая жизнь у царя, — посмеивается Романов — царский однофамилец, большевик.

И тут же взрывается, трясет головой:

— Его, окаянного, не напоишь чаем. Ему кровь подавай, душегубу.

— Сердитый ты сегодня, дядя Митя, — говорит Вася.

— Сердитый? Да, я сердитый. — Романов стучит кулаком по столу. — В деревне, знаешь, что творится? Голодуха такая, что даже кадетские газеты об этом заговорили. Мужики лебеду едят с глиной… От голодного тифа пустеют целые села.

Обо всем этом Вася знает. Не только из газет. После нескольких лет затишья завод снова расширяет производство и набирает людей. Возвращаются старые рабочие, уезжавшие от безработицы в деревню, приходят и новые — тоже из деревни. Они рассказывают страшное о недороде и голоде.

— Почему все-таки у нас вечные голодухи? — спрашивает Вася. — Не от бога же это, в самом-то деле.

— При чем бог, если царь да помещик с кулаком грабят людей? Богом только головы дурят народу.

Романов окидывает взглядом сидящих за столом и достает из кармана сложенный вчетверо листок.

«По широкому раздолью российской земли распростер свои могучие крылья наш царь беспощадный. В его леденящих объятиях очутились десятки миллионов русских крестьян. Они голодают! Опять голодают!»

Дмитрий Романов читает немного запинаясь — разволновался. Вася слушает его и смотрит на листок. Бросается в глаза последняя строчка: «Да здравствует социализм!» И подпись: «Центральная группа петербургских рабочих Российской Социал-Демократической Рабочей партии».

— Большевистская листовка? — опрашивает он.

— Конечно. Кто еще может оказать народу правду, кроме большевиков?

— Дядя Митя, — тихо говорит Вася, — я тоже должен бороться, я в стороне стоять не хочу.

— Да ты ведь с нами, мы знаем.

— Я всегда буду с вами. Вы только побольше дела мне давайте. Может, мне в деревню поехать, кружки там организовать? Я сумею.

— Сумеешь. Но погоди, придет время. А сейчас дела хватит и здесь.

* * *

В начале 1912 года в холодный январский день на воротах мастерской вывесили объявление. Возле него сразу собралась толпа.

— Чудно что-то, — пожимал плечами пожилой рабочий. — Новые номера придумали. Вишь ты, квадратных им мало, теперь еще какие-то овальные таскай.

— И сирена в мастерских… Музыки нам не хватало хозяйской. Неспроста это Лабунский затеял.

Лабунский — новый директор завода, и ничего хорошего рабочие от него, как и от старых директоров, не ждут. Но что означает объявление, в толпе поняли не сразу.

— Какой-то фокус…

— Очень даже прост этот фокус, — откликается Вася. Он стоит перед объявлением в толпе. — Дольше нас работать заставляют. Газета «Звезда» про эту затею еще когда писала.

— Сейчас мы, что ли, горбатимся мало?

По толпе прошел гул.

— А будем еще больше, если поддадимся. Считай сам. Прежде ты в шесть сорок опустил номер в проходной, значит вовремя на работу явился. Теперь тебе в шесть сорок надо уже и второй номерок в кружку опустить, овальный. А кружка где будет? Не в проходной, в цеху. Вот ты и беги пораньше, чтобы успеть. Нам до цеха от проходной порядочно топать, а другим еще больше — кому минут двадцать, кому и полчаса. Утром ходим и в обед снова. Вот на это время Лабунский нам и удлиняет рабочий день.

— Похоже, малый правильно толкует. Двужильные мы, что ли? — зашумели в толпе.

— А что? Если хозяевам покоряться, они в тебе и третью жилу найдут, да ее тоже потянут. Трехжильный тогда будешь…

Быть может, введение овальных номерков еще не самое большое притеснение из тех, которые приходится выносить рабочим. Но это новое притеснение, прибавившееся к прежним. А времена уже наступают другие, и в людях растет готовность дать отпор.

— Неужто и теперь терпеть?

— В пятом-то году знали, что делать… Бастовать надо!

Слово было сказано, давно уже не слышавшееся на заводе слово. Теперь оно зазвучало вновь — во дворах, в курилках, в углах мастерских. Вася и его друзья знали, кто его напомнил людям.

«Что же вы молчите? Действуйте. За вами право. Идите в союз», — обращалась к путиловцам большевистская «Звезда». Она писала о новых номерках уже во второй раз. Газету передавали из рук в руки. Читали каждую строку и, может быть, еще внимательнее — между строк. Призыв «Идите в союз» переводили безошибочно: бастуйте!

В эти дни Дмитрий Романов сказал Васе:

— Гляди, сынок, ты дела хотел. Вот оно начинается, дело. От вас, молодых, теперь многое будет зависеть.

Опять появились листовки. Одна, в полстранички, была напечатана крупными, расплывающимися лиловыми буквами. У кого-то из старых подпольщиков нашелся набор резинового шрифта, припасенный еще с пятого года. Буквы надо было собирать одну к одной и вставлять в маленькую жестяную формочку с деревянной ручкой. Формочка не то предназначалась для печатания канцелярских бумажек, не то была просто детской игрушкой. В ней помещалось всего пять коротких строчек, да на большее не хватило бы и букв. Чтобы напечатать коротенькую листовку, буквы в формочке приходилось менять несколько раз.

Другая листовка была размножена на гектографе — нехитром аппарате, воспроизводившем текст, написанный особыми чернилами на бумажной странице.

Подписи на листовках были разные: на первой — «Группа социал-демократов», на второй — «Группа революционной молодежи», но призыв один: «Утром 6 февраля не вставайте на работу!»

Вася читал листовки и завидовал тем, кто писал их и печатал. Разве он не мог бы это делать тоже? Но дел хватало и без того. До 6 февраля — дня, когда вводились новые номерки, оставалось немного времени, а хозяева действовали хитро. 6 февраля был первый день великого поста, «чистый понедельник», следовавший за масленицей с ее блинами и гуляниями, начисто опорожнявшими кошельки рабочих. Когда кошелек пуст и дома нет никаких припасов, трудно начинать забастовку. И все-таки надо было поднимать на нее людей.

В понедельник утром Вася шел на завод в густой толпе рабочих и видел вокруг себя сосредоточенные лица. Люди словно бы подобрались в предчувствии испытаний и борьбы. А ему было весело, он без удержу сыпал шутками.

— Будет дело под Полтавой, — говорил он, и глаза его горячо блестели.

Началось сразу же, как прогудели заводские гудки, а вслед за ними взвыли в цехах сирены — нововведение Лабунского. Люди стояли на своих местах и не опешили браться за работу. Не было слышно того слитного, нарастающего гула, каким обычно начинался день. Только немногие станки были пущены в ход. Те, кто работал на них — преимущественно пожилые люди, — стояли как-то ссутулясь, не глядя по сторонам. Они не хотели встречаться глазами с товарищами.

Вася и его дружки рассыпались по проходам. Они не церемонясь останавливали пущенные станки, выключали моторы трансмиссий. Их кепки были сдвинуты на затылок, глаза горели боевым задором. Карманы штанов оттягивали гайки — испытанное оружие заводской молодежи. Гайками можно отбиваться от полиции, можно угостить и черносотенца, штрейкбрехера, пытающегося сорвать забастовку. Но пока не было нужды пускать их в ход. Достаточно вытащить гайку из кармана и показать тому, кто начал работу.

— Лоботрясы, — ругался бородатый строгальщик, которого молодые (забастовщики заставили остановить станок, — жизни не пробовали, на батькиной шее сидеть привыкли. У меня семья, чем кормить буду?

— Наши батьки тоже бастуют, — откликнулся Вася, — а есть и нам охота. У молодых, знаешь, какой аппетит? Лабунский на то и рассчитывает. Да мы сумеем ремешок подтянуть.

^{У ворот Пугиловского завода в дни стачки.}

Но действовали не только забастовщики. Цеховые начальники ходили по пролетам, высматривая тех, кто покорнее и тише других.

— Ты что стал, заснул тут? — прикрикнул мастер, подходя к бородачу. — Давай пускай станок.

Бородач хмуро поглядел на мастера, потом быстро взглянул на Васю, и тот поймал лукавую искру, мелькнувшую в этом беглом взгляде.

— А мы, как другие, — протяжно сказал старик. — Чай, не дешевле людей…

В пушечной забастовка начиналась дружно. Но что происходило в остальных цехах? Несколько забастовщиков отправились на разведку и вернулись ни с чем. Во дворе, у ворот мастерских, стояли городовые и поворачивали всех назад. Разговор у них был короткий:

— Пущать не велено!

Тогда установить связь взялись мальчишки. Они пробирались из цеха в цех незаметно. На грязных заводских дворах, заваленных кучами бракованных отливок, горами лома и стружки, укрыться ребятам было легко. Вася недаром почти год бегал по мастерским с разносной книгой. Он знал каждый проход и каждый укромный уголок.

— Конторщик послал, Вернадский, — говорил он, наткнувшись на полицейского. — Важное донесение.

И доставал из кармана какую-то записку.

Один раз это помогло. В другой раз городовой толкнул его со злобой в плечо:

— Сказано — не пущать. Захотел в участок?

Городовой стоял у выхода из мастерской, загораживая калитку. Он был кряжист, тяжел и выглядел неповоротливым. Его голова была закрыта рыжим башлыком, из-под которого торчал крупный нос и остро глядели глазки, голубоватые, как снятое молоко.

— Ну, раз нельзя… — протянул Вася и вдруг нырнул у городового за спиной.

— Держи! — закричал тот и пронзительно засвистел на весь двор. Но Вася уже скрылся за грудой наваленных друг на друга опок.

Вечером Вася и его друзья долго бродили по Емельяновке. Они были возбуждены, хотелось поговорить о многом, хотя устали ребята больше, чем за день обычной работы у станков.

— Везде народ рабочий — и в пушечной, и в прокатке, а в одном месте бастуют, в другом ломят на хозяев. Ты мне объясни, что это значит? — допытывался ученик токаря Лешка.

— Чего тут объяснять, — задумчиво говорил Вася. — Рабочий народ тоже не везде одинаковый. Одни всю жизнь на заводе варятся, в пятом году революцию делали. Это рабочий класс. А другие вчера из деревни пришли и тоже называются рабочими.

Вместе со всем заводом ребята пережили несколько беспокойных дней. Забастовка не была успешной. Дирекция внесла кое-какие изменения в новый распорядок, но все понимали, что это больше для вида. Рабочий день стал длиннее.

В субботу вечером на кухню к Алексеевым по старой привычке забежало несколько мальчишек — Васины сверстники и друзья. Анисья Захаровна встретила их, как всегда, ласково, усадила за стол.

— Чайку попейте, сыночки, согрейтесь с морозцу, — говорила она, ставя кипящий самовар и нарезая толстыми ломтями ситный. — Покушайте, вы же голодные, я знаю.

Петр Алексеевич поглядывал на Васиных дружков молча, настороженно.

— Уже поздненько становится, мать, — громко сказал он, — ложиться буду.

И ушел в комнату.

А ребята хлебали чай и уплетали ситный.

— Сегодня хозяева взяли верх, завтра мы возьмем, — говорил Вася. — Нам с ними в мире не жить, как собаке с кошкой. Эта забастовка только начало…

— А конец где будет?

— Ты бери дальний прицел. Овальные номерки выбросить — это еще и не полдела. Царя надо выбросить да заводчиков и помещиков вместе с ним.

— Господь с тобой, Васенька, что говоришь только, — ахнула Анисья Захаровна, тревожно оглядываясь, не слышал ли отец. — Разве можно такие слова…

— Можно, маманя, надо. Отец остерегается, о вас, о маленьких думает, а нам бояться нечего, детей и жен у нас нет.

— А матери тебе не жалко, бесстыдник?

— Вы, мама, поймете. Я ведь для вас хорошей жизни хочу. А если каждый будет только себя жалеть…

— Остерегался бы все-таки, сынок, — тихо проговорила Анисья Захаровна.

* * *

Ребята охотно собирались у Васи. Для многих этот дом был с детства своим. И новые друзья — их у Васи становилось всё больше — как-то сразу чувствовали себя здесь тоже своими.

Старшие напоминали об осторожности:

— Ты уже не мальчонка, ты подпольщик, революционер. У полиции и в Емельяновке есть глаза.

Конспирация была нужна, Вася это хорошо понимал. Особенно теперь, когда он не просто помогал партийцам, а сам стал одним из них, — его приняли в партию в двенадцатом году, — но было трудно прятаться, скрывать свои чувства. Этому противилась Васина открытая, тянувшаяся к людям душа. Но легко ли, трудно ли, а надо. Частенько, заслышав у двери голоса друзей, он со вздохом нахлобучивал кепку и выходил за порог:

— Давайте пройдемся, что ли, подышим воздухом. Полезно! Господа за этим в именья и на дачи ездят. Мне мать говорила, она знает, — служила прислугой в барских домах. А наша Емельяновна чем не дача?

Бродить с друзьями по улицам было тоже хорошо. Хрупкий и слабый с виду, Вася был неутомимым ходоком. И питерская неприветливая погода никогда не пугала его. Ветер с моря гнал низкие тяжелые облака, мелкий дождик сек наискось, забирался острыми струйками за ворот. Вася шел, засунув руки в карманы, навстречу дождю, который не мог смыть с его лица улыбку.

Если было очень уж ненастно и холодно, они отправлялись в трактир к Богомолову и, заняв столик где-нибудь у стенки, долго сидели, опустошая пузатые чайники. Тут можно было поговорить. Но в кухне у Алексеевых вокруг дощатого стола на косых, околоченных накрест ножках, под внимательным взглядом ласковых глаз Анисьи Захаровны было, конечно, лучше всего. И, если Вася засиживался вечером дома, кто-нибудь обязательно забегал к нему на огонек.

Их сборища были уже не такими, как прежде. Звучали непритязательные шутки и песни, которые всегда заводил Вася, — петь он любил и умел, — но будто невзначай начинался разговор, разгорались споры, тянувшиеся часами. Ради них, в сущности, и собирались.

В такие вечера друзья уходили поздно, и, проводив их, Вася тихонько усаживался с книгой, привернув фитиль лампы, чтобы не мешать родителям. Время от времени мать беспокойно поворачивалась на кровати и шепотам окликала его:

— Шел бы спать, Васютка, на работу уже скоро.

— Сейчас, мама, сейчас, вот дочитаю.

Так по ночам читал он Эрфуртскую программу, принялся за «Капитал» Маркса и ленинские труды.

Как-то уже весной, просидев полночи за книгами, он совсем не лег в постель. Погасив лампу, тихонько надел ботинки, накинул пиджак и пошел к выходу.

— Куда ночью-то? — беспокойно окликнула его мать.

— Спите, мама, — тихо ответил он, — дело у меня, приду уж после работы.

Он долго шел по молчаливому предрассветному городу — мимо Путиловского, мимо Нарвской заставы, мимо вокзалов вдоль Обводного — на Ивановскую улицу, которой прежде и не знал.

На Ивановской, в глубине высокого дома с облицованными белой плиткой простенками, глухо гудели машины. Дом выглядел богато и неприветливо, и Вася на секунду задержался, раздумывая, туда ли он попал. Потом решительно вошел во двор, открыл массивную дверь на тугой пружине и сразу очутился в шумном и близком ему мире. На лестнице было полно молодых парней, по виду таких же рабочих, как он. Они весело переговаривались, о чем-то спрашивали людей, пробегавших во внутренние помещения с влажными полосами бумаги в руках.

Да, конечно, тут была типография. Печаталась в ней большая, известная в России и за границей буржуазная газета «День», которую читали заводчики, чиновники, адвокаты. Рано утром почтальоны разносили ее по богатым квартирам, подписчики просматривали свежий номер, сидя за накрытым белой скатертью столом, попивая кофе и вытирая усы накрахмаленной салфеткой. На «День» ссылались иностранные агентства, министры делали глубокомысленные пометки на его полях, но парней, собравшихся на типографской лестнице, «День» не интересовал. Они пришли за новой, начавшей совсем недавно выходить большевистской газетой «Правда». У «Правды» не было, конечно, таких средств, как у «Дня». Деньги на ее издание собирали по копейкам на заводах. У нее не было и такого налаженного аппарата распространения. Городские газетчики просто отказывались продавать ее — боялись.

Полиция только искала повода, чтобы расправиться с «Правдой» — конфисковать тираж, запретить издание, отдать редакторов под суд. А известно, что, когда полиция ищет повод, она его находит. В любую минуту в типографии мог появиться околоточный в сопровождении оравы непроспавшихся городовых и наложить арест на «Правду». Тогда уже не придется долго ждать, пока городовые возьмут ломики и разобьют на мелкие куски свинцовый стереотип, с которого печаталась газета.

Но парни с заводов недаром проводили на типографской лестнице ночи. Они выхватывали пахнущие керосином номера прямо из машин и успевали унести их до того, как появится полиция. В эту ночь и Вася ушел с пачкой «Правды» под мышкой. Он нес ее на завод, и счастливое сознание, что делает он важное революционное дело, не покидало его.

Вскоре после этой ночи Вася снова пришел за «Правдой». Распространять газету среди рабочих стало его постоянным делом, такое поручение дала ему партийная организация. Но он ходил на Ивановскую не только по ночам. Недалеко от типографии разместилась и редакция «Правды». Вечерами там собирались корреспонденты с заводов, фабрик. Одни приносили уже написанные заметки, другие приходили, чтобы рассказать о делах, о бедах рабочего люда — о притеснениях со стороны мастеров и приказчиков — хозяйских холуев, о несчастных случаях, происходивших почти каждый день, о бесконечных сверхурочных работах — выматываешь на них все силы…

И Вася ходил с тем же. Он уже познакомился с работниками газеты, стал там завсегдатаем. Конкордия Николаевна Самойлова — секретарь редакции — встречала его ободряющей улыбкой:

— Что нового у пушечников?

Она расспрашивала, как живется путиловской молодежи. Вася махал рукой. Что это за жизнь — света не видишь! Взрослым тяжело, а молодым вдвое. Делай то же самое, а получай половину. И здоровье откуда взять? Чахотка косит ребят, многие харкают кровью. Он начинал говорить горячо и торопливо. Самойлова слушала внимательно, не перебивая.

— Рассказываешь ты хорошо. Вот и напиши так. Ведь грамотный, тебя, кажется, даже профессором зовут…

И Вася брался за перо.

В «Правде» Вася нередко встречал товарищей по заводу. Особенно часто он видел там Егора Шкапина. Вася знал его уже давно. В одиннадцатом году Шкапин вернулся на завод после ссылки и поступил в котельную мастерскую. Он был разметчиком редкостного мастерства, а такое мастер спад люди всегда уважают. Но еще большее уважение Шкапин внушал товарищам умением растолковать самые трудные и запутанные вопросы, показать истинные причины всех бед, сваливавшихся на рабочих. Он был развитым, начитанным человеком. И еще Георгий Шкапин был поэтом. Вася помнил наизусть его стихи, рисовавшие тяжкие картины заводского труда:

Льется пот со всех ручьями, Грохот, лязг и стонов звон, Чад царит над головами, Смерть глядит со всех сторон.

Недолго проработал в тот раз на заводе Шкапин. Он был у полиции на примете. Новый арест, этап… Но Вася запомнил разговоры с этим умным, много знающим, сердечным человеком, горячим большевиком. Потому он так обрадовался, встретившись со Шкапиным снова. Шкапин вернулся в Питер осенью 1913 года и сразу же пришел в редакцию «Правды». Через нее он и связался с товарищами по заводу. Шкапин энергично участвовал в борьбе за создание путиловской больничной кассы. Он много писал по вопросам страхования рабочих и сразу стал сотрудничать в новом большевистском журнале «Вопросы страхования». С редактором этого журнала большевиком Валовым Шкапин познакомил и Васю Алексеева. Теперь Вася писал уже не только в «Правду», он стал и корреспондентом нового журнала.

«Правда» занимала особое место в Васиной жизни. Как тысячи рабочих-революционеров, он знал, что в редакции можно поговорить о самых насущных вопросах рабочего движения, которые волнуют заводский народ.

Была еще одна причина его привязанности к редакции. В эту пору Вася Алексеев уже писал стихи. Не сразу он осмелился предложить их газете, но хотелось прочесть свои стихи понимающим людям, услышать их слово. Таких понимающих людей он встречал на Ивановской улице.

В тесной редакции стоял небольшой столик, на котором, как в читальне, были аккуратно разложены свежие газеты и журналы. Вокруг столика обычно сидели рабочие — писатели и поэты, пришедшие сюда прямо с завода. Вполголоса они читали стихи, рассказы, обсуждали темы, иногда вместе сочиняли колючие четверостишия в номер. За этим столом Вася прочел друзьям первые свои стихи. И в те ночи, когда Вася приходил за свежей газетой, он видел на типографской лестнице тоже знакомые лица. Теперь у него появилось много новых друзей с Выборгской, с Васильевского и с Петербургской стороны. Они обменивались заводскими новостями, а больше всего говорили, как распространяют свою газету.

Каждое утро получаешь свежий номер… Всё кажется просто, как смена листков календаря. Но тут любой номер — это выигранная схватка, потребовавшая мужества и хитрости, искусства и жертв от многих людей.

Рассказывали о матросе, арестованном по пути в Кронштадт. Он вез пачку газет под форменкой, вроде бы и не доставал их оттуда, а жандармы все-таки пронюхали. Тут на пароходе и взяли служивого, избили до полусмерти. На гауптвахту привезли — на ногах не стоял…

— С умом надо действовать, — заметил высокий парень, одетый не то как приказчик, не то как дворник. — Видите бляху? Я за нее три рубля в год плачу. Зато могу торговать вразнос, по всему городу с тючком ходить. Я от хозяина веревками торгую. В тючке у меня веревка и лежит. А если там еще «Правды» сотни две экземпляров, это уж никому невдомек.

— А вы знаете, как мы вчера вынесли задержанный номер? Вот это была умора. Полиция нагрянула, когда уже кончали печатать. На лестнице толчея… Сгрудились мы так, что околоточному не пробиться. Пока он тут орал, печатники нерозданный тираж успели запрятать — под пачки с «Днем» положили, ко «Дню» околоточный руки не тянет. Ну, собрал он штук пять номеров, которые лежали у машины. «Где, — спрашивает, — остальные?» Печатники плечами пожимают. «Да мы и не успели. Приправили только, а вы уж и пожаловать изволили лично». — «То-то, — говорит околоточный, — с этим делом, гляди, у меня строго». Составил акт, забрал пяток газет и ушел довольный. А мы «Правду» вытащили из кил и айда с ней по заводам.

— Ну это что, вот у нас было… — вмешался еще кто-то.

Вася свой человек в этой шумной и веселой толпе. Он оживленно толкует с новыми друзьями о положении дел, о настроениях рабочих, весело смеется, слушая рассказы о том, как ловко провели полицию. Может, кто и приврет другой раз для интереса, но в общем истории, которые они рассказывают, истинные. Вася и сам мог бы рассказать немало такого. Ни один номер не раздашь без приключений. Вряд ли кто знает здесь о газетчике, который стоит близ их завода. Сам он в экспедиции «Правду» не берет, вроде и не торгует ею, а ведь ребята носят ему потихоньку. Принесут и запрячут пачку в водосточной трубе. Газетчик потом ее достанет и продаст рабочим. Конечно, иной раз получается не очень удобно. Хорошо, если погода сухая. А если дождь? Вся пачка тогда намокает, как губка. Но ничего, и мокрые номера всё равно идут нарасхват.

Рабочие с нетерпением ждут «Правду». Она нужна и дорога им — вот что самое главное, вот в чем суть.

Вне завода Вася чаще всего встречается с товарищами в обществе «Образование» или в классах вечерней школы на Ушаковской улице. Там, как они говорят, можно повидать всю Нарвскую заставу — парней с Путиловского, «Тильманса», «Лангензиппена», девушек с «Треугольника» и с Резвоостровской фабрики, «Кенига» и Российской мануфактуры. Впрочем, в обществе «Образование», да и в школе бывает не одна молодежь. Если за партами между девушками и молодыми парнями сидят пожилые рабочие с сивыми усами, это тоже никого не удивляет. Лекторы постоянно твердят о том, что учиться никогда не поздно, а главное — ходят сюда не только, чтобы лучше изучить грамматику, арифметику и естествознание.

В классах на Ушаковской тесно и сидеть не очень-то удобно. Днем тут занимаются дети, и парты рассчитаны на них, но с низкой партой можно смириться, если то, что слышишь в классе, тебя по-настоящему интересует. Придерживайся преподаватели программы, утвержденной Петербургским учебным округом, наплыв учащихся не был бы таким большим, но в том-то и дело, что программа существует больше для инспекторов и полиции, а учат в школе совсем другому.

Школа появилась в 1905 году. Ее основала группа либеральных педагогов. Они увлеклись просветительской деятельностью, когда рабочие создавали боевые дружины и готовились к баррикадным боям. Потом время изменилось, революционная волна пошла на спад, либеральные педагоги потеряли интерес к просветительству, но школа существовала. Тон в ней задавали уже большевики. Они позаботились, чтобы дать верное направление преподаванию. Нелегко найти учителей — настоящих марксистов, а все-таки их находили. Арифметика — предмет далекий от политики, но и ее можно по-разному преподавать. Можно решать на уроке задачу из учебника Малинина и Буренина, — по нему училось не одно поколение в школах России, — а можно составить задачу самому.

— Рабочий трудится на заводе двенадцать часов в день, — диктует учитель. — За три часа он вырабатывает столько, сколько нужно, чтобы покрыть его заработную плату, остальной труд присваивается хозяином. Надо найти, какую часть дня рабочий трудится на себя и какую на капиталиста.

Легкая задачка на простые дроби. Решить ее недолго, такие проходят в начальных классах, но в голове слушателя остается вопрос, требующий иного, революционного решения.

Вася ходит не в начальные классы, он в повышенной группе. Там изучают алгебру, геометрию, черчение. Кроме того, два раза в неделю слушатели собираются вместе на лекциях по истории, политической экономии, литературе. Это уже не арифметика, тут легче затронуть самые острые, волнующие рабочих вопросы.

В 1913 году царская Россия празднует трехсотлетие дома Романовых. Власти шумно готовятся к юбилею — устраивают пышные торжества, попы служат молебны, чеканятся медали, печатаются пудовые книги, прославляющие «помазанника божьего» и весь его род. Как же не посвятить лекцию в вечерней школе царскому роду? Ее одобрит самый строгий инспектор. Но лектор говорит о том, чем памятна России царская фамилия, о крови, которая лилась рекой все триста лет, о гнилости и бессилии царизма, так ясно проявившихся в русско-японской войне. Пускай он не всё называет своими именами, не все выводы делает до конца. Сознательные рабочие — Вася Алексеев и его друзья — потом объяснят товарищам то, что недосказал лектор.

На перемене ребята толпятся в коридоре. Вася собирает компанию пойти в воскресенье в Мариинский театр.

— Шаляпин поет! Вы понимаете, «Борис Годунов» с Шаляпиным, это же чудо!

— Как же, — недоверчиво замечает кто-то, — а билеты где? В партер не достать, а нам на галерку. Люди ночами в очереди стоят.

— Достанем, — уверяет Вася, — Евгения Ефимовна говорила. Правда ведь, товарищ Флёккель?

Евгения Ефимовна Флёккель идет по коридору мимо ребят — немолодая женщина со спокойным, уверенным лицом.

— Постараемся достать, Вася, — говорит она, — мне обещали студенты. Вы проведите заранее запись.

— Ну, раз Евгения Ефимовна сказала…

— Записывай меня!

— И меня тоже!

Желающих оказывается много. Вася обещает хороший спектакль, а Флёккель билеты, чего же надо еще?

К заведующей школой они относятся дружески и с доверием. Эта женщина пришла из далекой им среды. Ее муж — крупный инженер, ее родня и знакомые — по преимуществу люди либерального толка, но она искренне предана школе и привязана к своим ученикам.

— Только не подводите школу, — говорит она большевикам, которые ведут тут — она это хорошо понимает — нелегальную работу.

И сама она может постоять за школу. Тому много примеров. В учебном округе вечерние классы на Ушаковской, конечно, на самом плохом счету. Инспектора, наблюдающие за ними, — это, в сущности, полицейские в учительских мундирах. Они ищут только зацепки, чтобы прикрыть школу. Приезжают они часто и без предупреждения, хотят застать врасплох. Против этого, понятно, принимаются меры. Сторожиха тетя Катя, завидев в окошко инспектора или околоточного, не сразу откроет дверь, а будет длинно и бестолково спрашивать у входа: кто такой, откуда, зачем?

— Да я из учебного, округа, не узнаешь меня, что ли?

— Верно, верно, господин хороший, вы уж простите глупую старуху, видеть худо стала. А вы все-таки кто будете?

— Да что тебе, сто раз объяснять? Веди меня к заведующей.

— Уж и не знаю, тут ли она, ваше благородие…

Пока продолжается препирательство у входа, вся школа оповещена, и уроки входят в строгое русло учебной программы. Может быть, в классах есть посторонние люди, пришедшие вовсе не на занятия, а чтобы встретиться с товарищами, обсудить какие-то дела, но они сидят за партами, их снабдили ученическими билетами. Так просто их не обнаружить.

У инспектора острый нюх, он чует «недозволенное» издалека. Неосторожный вопрос, заданный учеником на уроке, крамольное обращение «товарищ» — уже повод, чтобы возбудить вопрос о закрытии школы.

Тогда Евгения Ефимовна пускает в ход свои связи, едет в округ, к высокопоставленным особам и всеми способами отстаивает школу.

Полиция часто устраивает облавы на Ушаковской, рассчитывая накрыть подпольщиков и напугать, оттолкнуть других учеников. В такие вечера уроки, конечно, не идут. Городовые роются в партах, ворошат тетради и книги, заставляют выворачивать карманы, долго допрашивают тех, кто показался им подозрительным, и уводят в участок. После этого часть учеников действительно бросает школу, — не все тут революционеры, — но вместо них приходят другие, и школа опять переполнена.

Вася, который с Евгенией Ефимовной в дружбе, спорит с ней на политические темы, советуется, что посмотреть в театре, что прочитать из новой литературы, многое знает о борьбе, идущей вокруг школы. Он рассказывает ребятам, как однажды полицейский пристав задумал установить внутреннее наблюдение за школой и что из этого вышло.

— Вы знаете Любимова? Подслеповат, зато старательный служака. Но в тот раз он перестарался…

Пристава Любимова Васины товарищи хорошо знают, у всех есть причины не любить его, и слушают о его неудаче с удовольствием.

— Школа эта Любимову давно уже как бельмо. Вот он и решил поставить тут городового. Потом думает, мало одного городового, поставлю для верности трех. Один дурак, может, прозевает крамолу, а трех дураков и умные не обойдут. Беда только, что полицейский пост в школе не положен. Ну, Любимов, он хитрец. Вызвал трех городовых, что помоложе и поусерднее. «Я, — говорит, — ваше старание вижу, потому возлагаю на вас тонкое дело. Пойдете учиться в вечернюю школу. Конечно, форму вам снимать придется, так я вам штатские костюмы пожалую за казенный счет. Наука, спору нет, горький корень, да ягодки ее бывают сладкие. Прибавочку вам положим за учение да главное за то, чтобы в школе всё примечали. А что грамоте вам учиться надо будет — не тужите. И в грамоте может быть прок. Вы царю верные слуги, это я ценю, да очень уж буковки худо выводите, донесения ваши читать — только глаза портить. Я от этого, может, и слепнуть стал. Писать малость подучитесь, тогда и продвинуть по службе вас будет легче. Если, конечно, сумеете мне всё, что в этой школе делается, на ладошке подать».

Ну, не очень обрадовались, понятно, городовые, да прибавочка манит. Согласились. Одного только не учел Любимов — трудно городовому спрятаться от нашего брата и в штатском костюме. Одному трудно, а троим и вовсе невозможно. Кого-то из трех заподозрили в классе. Сомневаться ребята стали, — очень похож новый ученик на фараона. Потом и на других обратили внимание. Да ведь тоже городовые! Тут уж сомнений не осталось. На перемене чуть не все ученики прибежали к Евгении Ефимовне: такое, мол, дело, переодетые полицейские среди нас, будем расправляться с ними. Евгения Ефимовна выслушала всё и говорит: «Только не поднимайте шума. Мы их тихонечко отвадим. В классе ведите себя осторожнее, а на лекции их не пустим. Они же в младшем классе, и на лекции им ходить не полагается».

После позвала она учителя из той группы, поговорила с ним один на один. И вот началось. Как урок, так фараонов к доске. Задачки им задают самые трудные, не по их головам, и диктовки, письменные упражнения тоже. Стоит городовой у доски, а пот с него прямо на пол капает. Отпустит его учитель еле живого, и другого фараона к доске. Каждый урок стал им хуже, чем наряд вне очереди. Потерпели они, потерпели и бросили школу. Как уж там оправдывались перед приставом, я не знаю, но больше их на уроках не видели. Убоялись бездны премудрости.

Настойчивый звонок прерывает разговор.

— На занятия, товарищи, перемена окончилась. Будет лекция по естествознанию.

— Какая тема?

— Жизнь насекомых.

— Это что же, про тараканов и блох? Так мы с ними и без лекций знакомы, — говорит кто-то.

— А может, узнаем, как от них избавиться, — возражают ему, — ведь не мы насекомых разводим, они там, где теснота и нищета.

Но разговор на лекции идет не о паразитах. Лектор говорит о муравьях и пчелах. Как будто бы довольно академическая тема.

— Муравьи относятся к отряду перепончатокрылых… Брюшко у них соединяется с грудью при помощи тонкого стебелька, на ногах имеется по одному вертлугу…

И всё же не так это далеко и от того, что занимает умы собравшихся. Есть, оказывается, и среди муравьев паразиты. Они живут за счет себе подобных.

— Возьмем, например, муравьев из вида «амазонок». Сами они совершенно не работают, зато у них много «солдат», вооруженных острыми колючими челюстями. Солдаты нападают на гнезда других муравьев, разоряют их и перетаскивают к себе личинки, а когда из личинок выводятся муравьи, заставляют их работать — строить, добывать пищу…

— Настоящие империалисты, рабовладельцы, — говорит Вася, — тут можно провести интересную параллель с эксплуататорским строем у людей. Правда ведь, товарищ лектор?

— Вы взрослые люди и вольны делать свои выводы…

— А вывод, пожалуй, такой, что у людей есть огромное преимущество перед муравьями. Люди свергнут своих «амазонок». Как рабочие пчелы разделываются с трутнями? Выгоняют их на холод, чтобы они замерзли? Вот так примерно надо сделать и нам со своими трутнями. Это будет настоящий вывод.

Война, как смерть, всегда наступает внезапно. Сколько бы люди ни готовились к ней, как бы ясно ни видели ее приближение, всё равно живет, теплится где-то в тайниках души надежда, что минует беда. Эту надежду способны уничтожить только залпы заговоривших пушек.

Разумеется, Вася и его товарищи знали о том, как угрожающе развивались события в Европе, особенно после убийства в Сараеве. Газеты они читали. Про Васю друзья говорили, что он не может заснуть, если не прочтет всё, что можно достать в газетных ларьках. В шутке была правда. Его карманы всегда топорщились от газет. Одни он покупал, другие брал почитать у газетчика, это обходилось дешевле. Случалось, забежав к Васе на минутку, кто-либо из товарищей заставал его склонившимся над «Новым временем», «Утром России» или какой-нибудь другой черносотенной газетой.

— Зачем ты руки мараешь о такую дрянь?

— Это наши враги, — спокойно говорил Вася, — мы должны их знать. И полезное кое-что можно найти в этих газетах, только читай с толком. Врут они, врут, да проговорятся. А нам хорошо нужно представлять себе, что делается на белом свете…

И все-таки в тот жаркий дань, когда они катались на лодке по заливу, лежали в густой траве лесной поляны, собирали землянику и спорили, стараясь представить человека грядущего социалистического мира, в тот день Вася как-то не думал о войне. А она уже переламывала по-своему жизнь миллионов людей.

Всё сразу стало иным.

Правда, угарный ветер шовинизма, крутивший в эти дни на улицах столицы, не захватил заставу. По Невскому ходили шествия. Купцы, чиновницы, богатые барыньки и гимназисты умиленно пели молитвы и гимны, несли портреты Николая Второго. Плакаты сулили скорую победу святой Руси, славили христолюбивое воинство и молили небеса: «Боже, царя храни». Худо приходилось всякому, кто не успевал обнажить голову перед такой манифестацией. Тяжелые тумаки сыпались на того, кто не проявлял верноподданнических чувств.

Но так было на центральных улицах. А городские заставы гудели, гнев и возмущение поднимали людей. Из этих районов шли другие манифестации, они несли не хоругви, а красные флаги, они не молили о победе царских армий, а проклинали войну. Полиция и черносотенцы бросались на рабочих. Им удавалось разогнать демонстрантов, но изменить настроение заставского люда было невозможно.

Воинственный угар не захлестнул Нарвскую заставу, но бедствия войны обрушились на нее в первые же дни. Многие семьи проводили в казармы своих кормильцев, тысячи рабочих, получивших отсрочки, были приравнены к солдатам. За малейшее ослушание им грозил военный суд, отправка на передовые. Снова, как после пятого года, двери рабочих квартир трещали по ночам от ударов тяжелых сапог. Полиция «очищала» заставу от «неблагонадежных элементов».

В ту пору Вася Алексеев ощутил вокруг себя странную пустоту. Многих старших его товарищей, тех, к кому он привык идти за советом, уже не было рядом. Их угнали на фронт, запрятали за решетку. Война как-то сразу продвинула его поколение вперед. Еще вчера они были новичками, шли, равняясь на старших, а сегодня оказались в первом ряду.

Понадобились педели, чтобы из Швейцарии через границы и фронты попали за Нарвскую заставу ленинские тезисы о войне, а затем и написанный Лениным Манифест ЦК РСДРП «Война и российская социал-демократия». Вася и его друзья встретили ленинские документы с огромной радостью. Легче и светлее стало на душе. Да, они правильно отнеслись к войне с первых же дней, они не ошиблись, считая ее ненужной и враждебной рабочему люду. Теперь то, что было еще неясным, смутным поначалу, полностью прояснилось. Партия звала бесстрашно бороться против войны, превратить ее из империалистической в гражданскую, в войну против царского правительства, против капиталистов и помещиков. Сердца Васи и его друзей горячо приняли этот призыв.

Прошло немного времени, и старшой Голубев в субботний вечер остановил Васю, собиравшегося домой. Голубев — приятель Петра Алексеевича, Васиного отца, знает всю их семью, крестил младшего братишку.

— Ты намотай себе на ус, Василий, — проговорил он. — Начальство косо глядит на тебя, да и правильно ведь. Другие остаются на сверхурочную, когда только попросят, а тебе всё некогда. Вот мы и завтра будем работать. Придешь?

— Как обычно, — ответил Вася.

— Так ведь обычно тебя и калачом не заманишь?

— Значит, не заманите и завтра, дядя Саша. Царю-батюшке помогать я небольшой охотник.

— Да ты русский человек или немец?! — закричал Голубев, рассердившись не на шутку.

— Человек я русский, русский рабочий. Потому и не хочу стараться на царя. Делать больше пушек? А для чего? Чтобы больше убивали на фронте таких же рабочих, как мы с тобой? Как бы русский царь победил германского кайзера, — это не наша забота. Наша забота — победить царя, а немецкие рабочие пусть своего кайзера сбрасывают. Ты думаешь, России служишь… Наша Россия — не Николашка кровавый, наша Россия — рабочие и крестьяне. Им служить надо, для них надо свалить царя и всех, кто с царем вместе губит народ на этой проклятой войне.

— Гляди, Васька, за такие слова по нонешним временам… Услышит кто — головы не снесешь.

— Пусть слышат. Я правду говорю, ее от людей прятать не надо.

Но путь правды нелегок. Тяжело приходилось в эту пору заводским большевикам. На организацию обрушивался удар за ударом. Оборваны связи с Петроградским комитетом, разгромлен райком… Трудно стало встречаться с товарищами, единомышленниками, еще труднее агитировать, рассказывать о своих взглядах рабочим в цехе. Везде слежка. Предатели и трусы рядятся в патриотов. И нет уже тех привычных мест, где сходились вместе поговорить о том, что всех интересует, обсудить, что делать дальше. И на Ивановскую улицу теперь незачем ходить. Большевистская «Правда», которой за два года пришлось сменить чуть ли не два десятка названий, теперь ни под каким названием не выходит. Ее закрыли, запретили совсем. Не соберешься, как прежде, и в обществе «Образование» на Нарвском проспекте. Общество тоже в начале войны закрыто полицией…

Хорошо хоть, что осталась школа на Ушаковской. Вася и его друзья становятся ревностными учениками.

В школе теперь надо быть очень осторожным. Полиция не спускает с нее глаз. И все-таки здесь образуются кружки рабочей молодежи. В кружках воспитывается новое поколение путиловских большевиков.

Поначалу кружков два. В одном ведет занятия Вася, с другим занимается немолодой уже человек с бородкой и в пенсне, приезжающий из города, — провизор какой-то аптеки. Зовут его товарищ Ахий. Фамилии никто не знает, разве что Вася, но он ее не называет даже друзьям. Конспирация, понятное дело.

— Где соберемся?

Во время перемены Вася коротко обменивается мнениями с товарищами.

— Давайте снова у меня, — охотно предлагает Ванюшка Тютиков.

— То-то и дело, что снова, — говорит Вася. — Заметно будет. Может, в Дачное поедем, в леске посидим. Погода вроде ничего. Вот и отправимся завтра…

— Есть тут квартира у одного паренька на Зайцевой, вроде подходящее место, — говорит Коля Андреев.

Коля примкнул к их кружку не так давно, но человек он надежный. К его предложению стоит прислушаться.

— Проверь эту квартиру, посмотри хорошенько. Подойдет — соберемся там в следующий раз.

Коля кивает головой. Конечно, он проверит. Вася дает ему важное поручение, и он это понимает…

В лесу возле Дачного они пробираются в хорошо знакомую ложбинку, окруженную густыми кустами ольхи. День действительно погожий, но поздняя осень дает знать о себе. Листья на ольхе побурели, и ветер легко обрывает их. Пышные перья папоротника съежились и стали черными. Воздух холодный и сырой, — солнце уже не греет в эту пору. Девушки приходят с лукошками, на дне которых лежат сморщенные старые грибы или перекатывается крупная жесткая клюква. От таких грибов мало проку, да и от горстки клюквы тоже, но для конспирации может пригодиться.

Смешно подумать, они ведь, бывало, ворчали, что на партах в Ушаковской школе неудобно сидеть — парты детские, а они уже взрослый народ, — но там все-таки сидишь, положив тетрадку и книгу, чернильница перед тобой, сколько хочешь макай перо. Тут (они устраиваются на пеньках и скользкой, покрытой палым листом земле. И тетрадок у них с собой нет. Полагаться надо на память. А кружок серьезный. Они изучают «Капитал».

— Сегодня, товарищи, мы должны разобраться в том, что такое стоимость, — говорит Вася.

Большую часть минувшей ночи он просидел над «Капиталом». Теперь надо растолковать прочитанное друзьям. Он достает книгу из-под пальто и начинает читать, снабжая своими пояснениями каждую фразу.

В лесу тихо, но кто знает, может быть, где-то совсем близко бродят шпики, высматривая подозрительные сборища. Надо быть начеку, и вместе с тем, надо очень внимательно слушать, если хочешь усвоить то, что написано в (книге.

— Значит, как вы понимаете потребительную стоимость?

Вася отрывает глаза от книги и смотрит на друзей. Никого из них не назовешь здоровяком. Худощавые сутуловатые фигуры, бледные усталые лица. Позади долгая неделя тяжелого труда, а сытно они никогда не ели. Теперь война, всё растет в цене, кроме их работы… До того ли им, чтобы изучать сложные научные труды? Фразы, прочитанные в книге, кажутся порой отвлеченными, их смысл не легко укладывается в голове. Но всё это надо понять и осилить. Без этого не станет по-настоящему ясно, почему так тяжела их работа и скуден хлеб, почему идет война и зачем шпики бродят вокруг леса… А главное — что следует делать рабочему человеку.

В лесу звонок не звонит и никто не посматривает на часы. Часов, по правде сказать, у ребят нет — дороги, не по карману. Да ребята и не спешат расходиться. Часто ли удается вот так сойтись вместе и потолковать?

— А я, знаете, интересную книжку прочел на днях, — говорит Вася, окончив разбор главы «Капитала», — называется «Вера в бога». Поп ее написал, но честный поп. Бывают, оказывается, и такие. Понял он, что религия — чистый обман, что сказками о боженьке дурачат народ, и написал об этом. Конечно, расстрига этот не марксист, ему до марксизма, как до неба, но в книге много полезного.

Увлекшись, он подробно рассказывает о прочитанном.

— А верующих ведь хватает даже среди рабочих. Про своего отца хоть скажу — богомолец.

— Ну, пускай верят, если охота, — откликается кто-то из ребят.

— Как это «пускай»? Нашего брата рабочего дурачат, а мы «пускай»? Вы видели, чтобы богомольцы шли на баррикады, против царя и заводчиков поднимались? Им в голову вдолбили: несть власти, аще не от бога. Вот интересно, когда рабочий класс возьмет власть, что попы и ксендзы говорить станут? Гнет религии надо свергать так же, как гнет царя. Это, может быть, много времени потребует, но без этого мы наш новый мир не построим.

— Ну ладно, — миролюбиво говорит парень, — я ведь в церковь не хожу и попов слушать не собираюсь. Я это про темных людей говорю — пускай.

Но Вася вовсе не считает опор оконченным:

— Если хочешь знать, «пускай» — это вообще скверное слово. Люди ошибаются, поступают вопреки интересам рабочего класса, а мы — «пускай»? Значит, мы равнодушны к людям и к их будущему? Тогда какие же мы революционеры?

Он быстро вспыхивает, но и быстро отходит. Паренек ведь только недавно стал посещать их сходки, многого не понимает. Вася подсаживается к нему, кладет руку на плечо:

— Эх ты, товарищ «пускай»! Тебе это равнодушие выколачивать надо из головы, как пыль из матраса.

Он уже весело смеется, и парень смеется вместе с ним.

* * *

Осень питерская плохо приспособлена для того, чтобы собираться в лесу или проводить долгие часы на море. Она тянется и тянется — конца ей нет. По заливу ходит злая, резкая волна, ветер гонит набухшие водой облака, дожди сыплют почти беспрерывно — острые и такие косые, будто они вовсе не с неба. Кажется, ветер срывает гребни волн и песет брызги на Емельяновку, на заставу. Лишь изредка выдаются ясные тихие дни. И снова льет.

А потом всё же наступает наконец зима — капризная и ненастная. Трескучие морозы сменяются метелями, а то и дождями, и вдруг, чуть ли не под Новый год, вода в речке начинает угрожающе подниматься, ломая лед и грозя затопить всё вокруг.

Теперь за городом не скоро можно будет собраться. Теперь очень нужны подходящие квартиры, вроде той, которую разыскал Коля Андреев на Зайцевой. Чаще приходят ребята и в Емельяновку к Васе, сидят в сарайчике позади дома, где у Анисьи Захаровны курятник, а у Васи — библиотека. Дуют на пальцы…

Но «главная квартира» у них на Овсянниковской. Там снимают комнату Коля Андреев и Ваня Тютиков. Дом стоит наособицу, поодаль от других, за забором, — с улицы в окна не заглянешь, не (подойдешь незаметно. Забор длинный, и в разных его углах устроены лазы — оторванные доски висят на одном гвозде, их легко отвести в сторону и поставить снова на место. Так гости и ходят, воротами пользуются редко, пробираются через лаз. Хозяин попался сговорчивый, не обращает на это внимания.

У Дмитрия Романова, правда, тоже удобная комната. Раньше он жил на Ушаковской, теперь переехал на Григоровскую. На квартирной плате не выгадал, только ходить стало дальше, да и холоднее в этом доме, но товарищи комнату одобрили единодушно. Место глухое, подходить можно с разных сторон, да и легче уйти незаметно. Однако для кружка, с которым занимался Вася, этой комнатой пользоваться было нельзя. Там собирались большевики завода, Нарвский районный комитет, туда приходили товарищи из ПК. Эту явку приходилось беречь. Идя на Григоровскую, Вася особенно тщательно смотрел, как бы не привести за собой кого-нибудь «на хвосте». Сделает не одну петлю, не раз ускорит шаг, а потом круто повернет обратно, чтобы проверить, кто сзади. Может, торопится за ним какой-нибудь подозрительный субъект? И только уверившись, что слежки нет, идет к дому дяди Мити.

Азы конспирации он начал усваивать еще мальчишкой. Теперь надо было постигать все тонкости этой науки. Промахи могли слишком дорого обойтись. Он имел дело с подпольной типографией, через его руки шла нелегальная литература, он знакомился с искусством изготовления фальшивых документов, — многие товарищи скрывались от полиции, их надо было снабжать видами на жительство. А главное, ему поручили держать связь с партийными группами разных мастерских.

Уже в начале 1916 года на подпольном собрании нарвских большевиков был образован новый райком. Пришлось создавать его после очередного учиненного полицией разгрома. Выбрали исполнительную комиссию (теперь бы ее назвали бюро): Любовь Тарасову, Федора Лемешева, Миничева, Двух Алексеевых — Ивана и Васю. Люба Тарасова стала представителем нарвских большевиков в Петроградском комитете, Миничеву поручили организовать подпольную типографию, Лемешеву — помощь товарищам, лишившимся работы, попавшим в тюрьмы и ссылки. Васе Алексееву поручили организацию партийных групп — так тогда назывались ячейки партии. Это была очень важная работа, но все согласились — Вася как нельзя лучше подходит для нее. Ею он, в сущности, уже занимался. Он умел быстро знакомиться с людьми, легко с ними сходился. Хотя «умел» — наверное, неточное слово. Правильнее говорить не об умении — о даре. Он просто не мог без людей, которые никогда не казались ему безликой толпой. Он любил их, таких разных и всегда интересных, поэтому и они его любили…

После районного собрания расходились поодиночке. В небольшой квартире на глухой заставской улице их собралось тогда немного, нарвских большевиков. Они всё время теряли товарищей, срок активной работы для каждого оказывался недолгим — месяцы, а то и недели. Потом аресты, ссылки, тюрьма. Царские власти хотели истребить большевистскую организацию во что бы то ни стало. Но организация жила, она возрождалась вновь и вновь после каждого разгрома, потому что была живой душой рабочего народа, потому что люди, составлявшие ее, знали, на что идут, и запугать их было невозможно.

Обо всем этом Вася думал, идя по тихой и темной улице. Радостно и празднично было у него на душе. Ему вспомнилось другое подпольное собрание, на котором он впервые присутствовал как член партии вместе со своими старшими товарищами и учителями. Тоже немного было тогда народа, и никто не говорил торжественных речей, а у него всё время было чувство, что свершается нечто необыкновенное и большое, что изменит всю его жизнь. Теперь эта жизнь уже не принадлежит ему. Он сам, по доброй воле, по велению души, посвящает ее борьбе за великое дело.

Четыре года прошло с тех пор. Он не ученик уже, не начинающий, не младший в большевистской семье. Он член исполнительной комиссии районного комитета. Нет, эта должность не принесет ему каких-то почестей и благ. Но доверие товарищей окрыляет душу. Сколько времени будет он делать работу, порученную ему сегодня? Этого никто не скажет заранее. Но пока он может, он будет делать ее со всей силой души и ума.

^{Вася Алексеев (второй слева) с молодыми рабочими Путиловского завода.}

Наутро он так же, как вчера, идет на завод. Словно бы ничего и не изменилось. Но в голове его зреют новые замыслы, новые планы.

С этого дня он часто бывает на собраниях групп, кружков, и люди, впервые видящие его, с удивлением замечают, что приход этого невысокого паренька как-то сразу меняет настроение товарищей. Словно что-то светлое и даже праздничное входит вместе с ним. Все начинают улыбаться: «Здравствуй, Вася!», «Глядите, Вася пришел!» И тянутся к нему. И он уже в центре беседы.

В пушечной мастерской открылся книжный киоск издательства «Благо». Вася стал пропадать там часами. Было трудно оторваться от полок с книгами, так много хотелось посмотреть, полистать, да и унести с собой. Он постоянно поддавался соблазну. Свободных денег не было, но книги продавались в кредит, достаточно было показать свой рабочий номер, продавец делал запись, и деньги вычитали из получки. Вот тогда, у кассы, Вася, случалось, обескураженно разводил руками:

— Ох, с чем же я к матери явлюсь?

А на следующий день снова шел в киоск и снова перебирал книги на полках, листал их и снова говорил продавцу Швецову:

— Запишите на меня.

Иногда он заводил со Швецовым спор, особенно когда замечал в киоске новую партию «пинкертонов»:

— Зачем вы торгуете такой дрянью, темните ребятам мозги?

Швецов что-то объяснял про коммерцию, намекал, что есть тут и тактические соображения. К распространению этой литературы полиция относится благосклонно. К киоску меньше придирок, а ведь получить разрешение на торговлю книгами в мастерских было не легко.

Вася оставался непримиримым:

— Тактика тактикой, но у вас тут беспринципность. Книга должна поднимать людей, светить им, а это… — И он раздраженно бросал на прилавок очередной выпуск «Ната Пинкертона» или «Ника Картера».

Впрочем, со Швецовым можно было ладить. Тем, кого он хорошо знал, Швецов доставал и недозволенную литературу. В пакете с покупками Вася не раз уносил такие книжки.

И, как он ни любил книги, это было не единственной причиной, заставлявшей его так часто задерживаться около киоска. Пушечная мастерская была велика — больше пяти тысяч рабочих, всё время появлялись новые люди. Надо было приглядеться к ним, узнать поближе, а те, кто интересуется книгой, прежде всего привлекали внимание Васи.

Как-то, кажется еще осенью 1915 года, он встретил у киоска молодого, аккуратно одетого паренька, который спрашивал учебник по математике.

— Зачем тебе математика? — сразу поинтересовался Вася.

— Я в вечернем техническом училище занимаюсь, — сдержанно и даже немного сухо ответил паренек.

Вася на его сдержанность не обратил внимания. Вечернее техническое училище его заинтересовало, да и сам паренек.

— Как тебя зовут? Володя? А фамилия? Гилис? Так… Скажи-ка, много ли наших заводских ребят ходит на эти курсы? И какое настроение у них? Всё технику жуете или задумываетесь кое о чем другом?

Дело было уже после работы, они вместе пошли к проходной. Постепенно Вася расшевелил собеседника. Уж очень живо интересовался всем, очень непосредственно держался. Гилис рассказывал ему об училище, о ребятах. Потом стал сам задавать вопросы:

— Почему столько газет накупил? Зачем тебе?

— А ты думаешь, учиться можно только по учебнику математики? Я вот по газетам учусь… Да у меня и книг много. Приходи ко мне домой в Емельяновну — дам почитать.

Второй раз они повстречались на Ушаковской улице. Гилис шел, держа под мышкой коньки. Было это недалеко от дома путиловского кружка любителей спорта, и Вася с удивлением спросил:

— Ты никак к любителям собрался?

Володя кивнул головой.

— Да разве это для тебя место? Ты что, не знаешь, каков этот кружок? Их спорт — это же чисто буржуазная затея. Кто в кружке? Инженеры, мастера, да их сынки, а вы сбоку припека.

— Почему, — сказал немного обиженно Гилис, — я могу ходить на каток, как и все, а меня это как раз интересует.

— Как все! — возмутился Вася. — Там хозяева те, кто загребает деньги. Они действительные члены кружка, они всё и решают. А тебя разве примут? Ты пробовал подавать хоть не в действительные члены, а в сотрудники? Это же у них, так сказать, меньшие братья…

— Я подавал, — ответил Гилис. На этот раз голос его звучал уже не так твердо. — Пока не приняли, забаллотировали…

— И снова подашь — снова забаллотируют. Они нашего брата никогда за ровню не признают, а что пускают на каток и на танцульки — это же ловушка. От политической борьбы хотят отвлечь. Вот кадеты специально спортивное общество для рабочей молодежи устраивают, «Маяк» зовется. Так ты думаешь, они возлюбили нас? Окрутить, обдурить хотят. Мол, занимайся спортом и жми, трудись на батюшку-царя. А про их барыши не опрашивай, про то, что хлеба тебе не хватает, — помалкивай, о забастовках и думать не смей, боже избавь. Спортсмены, мол, вне политики. А это политика и есть, самая настоящая и самая подлая буржуазная политика!

Что Гилиса и второй раз в кружок не примут, Вася предсказал точно. Через некоторое время Володя подал новое заявление, и его опять забаллотировали. Но рассказать об этом Васе ему не пришлось. Они встретились снова только в семнадцатом году, сразу после Февральской революции. В проходной конторе Путиловского завода сходились на свое первое легальное собрание нарвские большевики. Были приглашены и сочувствующие рабочие. Гилис пришел в проходную и увидел там Васю. Только тут на собрании он узнал, что его знакомый — активный большевик, член районного комитета.

Вася подошел к Гилису, крепко пожал ему руку:

— Значит, ты с нами, Володя? Вот это хорошо! Давно я тебя не видел и, признаться, тревожился, что задурили тебе голову «любители спорта». У них хитрая игра… Ну да теперь времена другие, теперь им нашего брата уже не провести.

Он сразу заговорил об агитации среди рабочей молодежи, дал поручение, и Гилис с той поры стал его надежным помощником, а вскоре был принят и в партию большевиков…

С танки голубевшей бригады, когда Вася начал в ней работать, стояли в центре пушечной мастерской. Все проходят мимо, можно каждого повидать. Но в пушечной становилось тесно, вокруг появились пристройки. В одну из них перевели и бригаду мелких токарных станков. Теперь токари оказались совсем на отшибе. От основной мастерской их отделяли слесарно-сборочное и лафетное отделения, но там работали преимущественно в одну смену. По вечерам и ночью токари были изолированы ото всех.

Новое отделение пушечники прозвали Сахалином. Токарный участок именовали «чертовым уголком». Работала там большей частью молодежь — Вася Тютиков, Коля Андреев и другие Васины дружки. Сперва они приуныли:

— Скука смертная в этом чертовом уголке, свежего человека не увидишь…

Потом оценили местоположение участка: от начальства подальше, значит можно свободнее жить.

И правда, «чертов уголок» становился по вечерам своего рода молодежным клубом. Живо и горячо обсуждали события, громко, не стесняясь говорили о заработках, которых не хватало даже на полуголодную жизнь, — дороговизна, порожденная войной, быстро росла, продукты исчезали из ланок. Говорили о проклятой войне, о бездарности царских генералов, о Распутине и о заводских начальниках, совсем распоясавшихся в последнее время:

— Хотят спустить три шкуры и со взрослых рабочих, и с подростков. Ребят теперь в мастерских много, а ведь заставляют их тоже работать по двенадцать — четырнадцать часов.

Заглядывали в «чертов уголок» партийцы из других отделений и мастерских, назначали тут встречи, когда надо было срочно обсудить неотложные дела. Мест, удобных для таких встреч, на заводе было немного. Еще собирались в ямах, под фундаментами станков в строящейся новопрокатной мастерской, но часто пользоваться каким-либо одним местом было нельзя.

Старшой Голубев был настроен оборончески, разговоров, которые вела молодежь, не одобрял. Работал он обычно в день, после пяти часов ребята чувствовали себя свободно.

Опасен был новый инженер Орлов, появившийся в мастерской во время войны. Про него говорили, что он один из держателей путиловских акций и потому старается выжать из рабочих побольше. Во всяком случае, Орлов непрестанно придирался к рабочим, сыпал штрафами направо и налево. Он повадился ходить в «чертов уголок» по ночам, старался попасть туда незаметно, прислушивался к разговорам, а если замечал, что рабочие собрались вместе, что-то обсуждают или просто пьют кипяток, — подымал крик, штрафовал на самую большую сумму, какая только была возможна. И еще грозил выгнать с завода, отправить на фронт.

— Жить не дает, проклятый, — говорили токари.

— Надо его отвадить отсюда, — заметил Вася.

— Как его отвадишь, если он такой настырный?

— Подумать, так способ найдется…

И действительно, они нашли способ. Токарек Ромка забрался ночью на стропила крыши. Ему падали туда ведро со смазочным маслом… Сидеть под крышей неудобно, а Орлов в ту ночь, как назло, долго не показывался. Появился он уже под утро, тихо подошел к участку… Но сверху его всё равно было видно. Едва он оказался под балкой, как ведро перевернулось и липкая струя масла хлестнула Орлова по фуражке, залила тужурку и щегольские наглаженные брюки.

Скандал вышел крупный. Ромку хотели выгнать с завода, — он был подростком, отдать в солдаты его не могли. Но рабочие дружно заступились за парнишку. Да и Орлов, ослепленный маслом, не очень ясно разглядел его. Все говорили, что Ромка не виноват, кто поднял ведро под крышу — один бог знает. Запахло забастовкой, и администрация пошла на попятный. А Орлов усвоил урок, перестал шпионить за токарями. Во всяком случае явно.

* * *

Для заводской администрации первые месяцы войны были медовыми. Служащие главной конторы, акционеры и заправилы общества Путиловских заводов важно ходили по мастерским, в которые еще недавно предпочитали без особой надобности не заглядывать — очень уж было там неспокойно. Война придала им смелости, уверенности в себе. Их настроение так поднялось, что даже молодые токари из пушечной чувствовали это, как ли далеки они были от начальства.

— У господ-то из конторы такой вид, — говорили ребята, — точно каждый день именины справляют.

— Очень просто, — откликался Вася. — Для других — война, а для них — праздник. На фронте дела, конечно, плохи, корпус Самсонова разбили в пух, зато армии требуется еще больше пушек и шрапнели! Заказов невпроворот, барыши растут как на дрожжах. А на нашего брата, они считают, теперь надели крепкую узду. Законы военного времени! Только радуются они напрасно.

В самом деле, после медовых месяцев начала войны для заправил завода наступили трудные времена. Опять начались забастовки и разгорались, как пламя в летнем лесу. Искр, чтобы вызвать пожар, было много. Инженер ударил разметчика Харитонова по лицу — вся пушечная встала. Молодежь первая бросила станки и снимала с работы тех, кто еще не решался бастовать.

Вася яростно спорил с меньшевиком Петровым:

— Это ваши выдумки, что в войну нельзя бастовать. Рабочий класс никогда не откажется от борьбы. Сколько бы вы ему ни мешали. Уж лучше не путайтесь под ногами.

За первой забастовкой последовали другие — еще более массовые. В мастерских возникали митинги — против войны! Вася Алексеев уже не раз выступал перед сотнями людей. Созвать митинг надо было внезапно, так, чтобы администрация не узнала заранее — полицию вызвать недолго. Людей собирали, подав аварийный гудок или остановив рабочих, выходящих из мастерской после смены. Длился такой митинг всего несколько минут, но, чтобы заронить искру, много времени не надо.

Через год после начала войны заводские начальники уже не выглядели именинниками. С заказами и прибылями всё было как нельзя лучше, но рули ходили ходунам в руках «капитанов промышленности», того и гляди, управление будет потеряно совсем.

И лишившись уверенности, «капитаны» бросались из крайности в крайность. Сегодня — слащавые речи, завтра — жестокие расправы. Еще весной 1915 года на завод приезжал сам царь. Всё было расписано заранее, как в театре. Но действующие лица подвели. Вместо пышного умилительного представления, которое должно было показать всей России единение самодержца с рабочим людом, получился крупный конфуз.

Рабочие встретили Николая Второго враждебно. Он шел по спешно почищенным к его приезду проходам, сопровождаемый огромной свитой. Черносотенцы и переодетые городовые, наводнившие завод, кричали «ура». А рабочие смотрели на самодержца всея Руси с насмешливым любопытством:

— До чего плюгавый! Швейцар у директорского подъезда и тот солиднее во сто раз…

С галерки механической мастерской кто-то крикнул:

— Долой самодержавие!

На электростанции говорили, что хорошо бы угостить монарха ломиком или лопатой. Один раз ему пробили голову за границей, теперь пускай попробует от своих подданных…

Царя поспешили увезти с завода, скомкав программу «торжества».

Прошел еще год, и власти разом сдали в армию, отправили на фронт две тысячи молодых путиловских рабочих. Уж не надеялись на умилительное «единение» и елейные речи.

Правительство изъяло завод на время войны у его владельцев и передало в руки генералов, но и тем было уже не под силу совладать с растущим недовольством рабочих. Это недовольство, зревшее всюду, будоражило молодежь.

— Руки чешутся, — говорили ребята, — пора переходить от разговоров к делу.

В мастерских создавались новые большевистские группы. Васе надо было всюду побывать, ближе познакомиться с людьми. В кружке башенной мастерской ребята подобрались живые, энергичные. Только зелены были еще совсем. Как-то Вася пришел на их собрание. Это было в начале 1916 года. На темной улице деревни Волынкиной, возле ворот дома, в окне которого чуть светил огонек, стояли двое пареньков.

— Здесь продают пиленые дрова? — произнес Вася условленную фразу.

— А сколько купишь?

— Три сажени и еще половину.

— Здесь, Вася, — сказал уже совсем другим голосом один из пареньков. — Собрались. Тебе будут знаешь как рады!

Он повел Васю в дом. В тесной комнате вокруг стола сидели человек восемь или десять. Лица их были разгорячены, должно быть, ребята о чем-то спорили, но стук в дверь оборвал разговор. Секунду все настороженно вглядывались в вошедших, потом разом бросились к дверям.

— Вот здорово, — радостно заговорил живой и бойкий Ваня Скоринко, — это просто замечательно, что ты к нам пришел, Вася! У нас дело какое есть, если б ты только знал!

Вася широко улыбнулся ребятам, снял кепку и пошел к столу, расстегивая на ходу свое неизменное черное пальтишко на «рыбьем меху». Ребята всегда видели его таким — в синей вельветовой кепке, на которой рубчики совсем вытерлись, в стареньком пальто, — Вася звал его трехсезонным, потому что служило оно ему весной, осенью и зимой. В сильные морозы он только поднимал воротник. Под пальто был серый штопаный свитер. Брюки обтрепаны и ботинки просят каши… По правде говоря, у него больше и не было ничего.

— Так что же у вас за дело? — спросил он, пожимая руки, тянувшиеся со всех сторон. — Рассказывайте, ребятки…

Они переглядывались, ожидая, кто первый начнет.

— Вот, понимаешь, — сказал Ваня Скоринко, — мы тут сидим, спорим о всяких делах, ну о том, что надо делать нам, молодым, в нынешнее время. Всем уже поперек горла встала проклятая война, злоба на царя такая, что просто душит. Ведь правда?

— Правда, конечно. Но какой ты делаешь из этого вывод?

— А вывод такой, что хватит нам ждать.

Действовать хотим!

^{Иван Скоринко.}

Скоринко еще раз взглянул на товарищей и выпалил разом:

— Бить городовых надо, — городовых, околоточных, приставов! Это они охраняют царский строй. Перебьем их и до царя доберемся. Свернем ему шею. Тогда всё, наша власть!

Вася посмотрел на Скоринко, на взволнованных ребят и сдержал улыбку. Они всерьез думали, что открыли чудодейственное средство.

— И много вы надеетесь перебить городовых разом? Пять? Десять? А царь будет сидеть и ждать, пока вы возьметесь за остальных? Убьешь ты, Ваня, городового, и тебя за это повесят. Так на так… Но я считаю, очень это было бы со стороны рабочего класса не по-хозяйски — менять такого хорошего, боевого парня на царскую собаку. Нет, ты можешь принести во много раз больше пользы. Конечно, когда будешь не один, когда за тобой пойдут сотни молодых рабочих.

— Ну, все-таки убить городового — это уже не разговор, а дело.

— Были и до вас люди, считавшие, что можно свалить царя подобными делами. Ничего у них не вышло. Вы слыхали такие слова — индивидуальный террор? Ленин называет его революционным авантюризмом. Почему? Давайте разберемся вместе…

Они долго сидели в тот вечер за столом. Вот уж не думал Вася, идя сюда, что ему придется делать доклад о народниках и эсерах, о героях и толпе, о том, кто творит историю — избранные личности или народ.

— Да вы не падайте духам, — сказал он, заметив пристыженное и разочарованное выражение на лицах ребят. — Я понимаю, вы хотите, чтобы революция произошла скорее, вы рветесь в бой. Правильно! Хорошо, что вы чувствуете в себе большую силу, а дело по силам для вас найдется. Куда большее дело, чем ухлопать фараона…

Примерно через неделю кружок молодых башенщиков собрался снова — теперь уже в другом конце заставы, у Красного кабачка. Но разговор, который они вели, был продолжением того, что начался в деревне Волынкиной.

Вася говорил ребятам о том, что должна делать революционная молодежь, как надо бороться против войны, рассказал о социалистических союзах молодежи, существовавших на западе, о вожде немецкой рабочей молодежи Карле Либкнехте.

— Вот бы и нам организовать союз молодых рабочих, — горячо сказал Ваня Скоринко. Все разом поддержали его.

— Я к тому и веду разговор, — ответил Вася. — Будет у нас такой союз, обязательно будет. Сегодня его создавать еще нельзя. Я со старшими товарищами советовался… В Европе союзы возникли, когда там была хоть какая-то свобода — можно было собираться, открыто высказывать свои мысли. У вас никаких свобод нет. Всё надо делать в глубоком подполье. В таких условиях союз был бы неизбежно небольшим и тесным. И принимать туда мы смогли бы только проверенных, подготовленных людей. Но их место уже в партии. Выходит, мы дробили бы силы…

— Значит, и это не получится, — протянул Скоринко.

На лице его было написано разочарование.

— Обязательно получится, — горячо возразил Вася. — Но мы должны сперва завоевать такую возможность. Революция откроет нам ее. Надо прояснять сознание молодежи, помогать партии. Вам кажется, охранять ораторов на митинге, быть заводилами на забастовках, нести знамя на демонстрации — это мало? Сегодня — забастовка и демонстрация, завтра — восстание. Победим, и будет у нас свой союз молодых рабочих-социалистов…

* * *

— Ты чем занят сегодня?

— Да ничем особенно… А что, какое-нибудь дело есть?

Ваня Тютиков заинтересованно взглянул на друга. Они шли по темному заводскому двору. Человеческий поток медленно, устало катился к проходным воротам, и люди, которых они обгоняли в мутной предутренней мгле, казались расплывающимися тенями. Слитный гул цехов поглощал шаги и голоса, да рабочие почти и не разговаривали. Ночная смена вымотала всех.

— Поедем в город. Я за тобой зайду часа в два, — сказал Вася Алексеев.

— Поедем, — охотно откликнулся Тютиков. Он любил сопровождать Васю в его хождениях и поездках по городу, часто продолжавшихся много часов. Шагая по улицам, они разговаривали, обсуждали мировые события, новости заставы, говорили о сердечных делах. Разговаривать с Васей Тютикову было всегда интересно.

— Поедем, — повторил он. — А куда?

— В одно место. Литературу мне новую обещали. На Суворовском…

Поездка была как многие другие. Вася рассказывал о книгах, прочитанных за последнее время. От Нарвской заставы до Суворовского путь был долгий.

На Суворовском вошли в большой, богатый дом.

— Ты не к буржую какому меня ведешь? — полюбопытствовал Тютиков.

— Нет, — сказал Вася. — Это не буржуй. Так, интеллигент, сочувствующий революции.

Фамилии он не назвал.

Хозяин принял их в кабинете, обставленном дорогой кожаной мебелью.

— А, молодой большевик! — приветствовал он Васю. — Рад вас видеть, хоть вы и спорите со мной каждый раз. Присаживайтесь.

Они сели, и вскоре Вася действительно заспорил с хозяином. Тот доказывал, что война заставляет рабочий класс всех стран отложить решение коренных вопросов общественной жизни. Вася считал, что война, напротив, приближает революцию.

^{Иван Тютиков.}

Хозяин дома был человеком образованным, следил за иностранной печатью. И хотя собеседники явно расходились во взглядах, Вася сумел узнать у него немало интересного.

— Учтите, что группы, выступающие против войны, в европейских странах численно невелики, — говорил хозяин дома. — В Швейцарии не то вышел, не то начинает выходить новый журнал на немецком языке. Издатели называют его пропагандистским органом союза социалистических организаций молодежи. Они поднимают голос против войны, но, я думаю, это просто молодая горячность. Разве они в состоянии перекрыть гул и грохот войны?

— Уже одно то, что они смело поднимают голос, очень важно. А рабочая молодежь их услышит, она этого голоса ждет. И то, что международный союз социалистических организаций молодежи живет и действует, — это очень хорошая весть. Значит, все оппортунисты и шовинисты не смогли сбить их с толка, даже размахивая министерскими портфелями.

Вася собрался уходить. Под мышкой у него была стопка книг.

— Заходите поспорить, — сказал на прощание хозяин.

— Поспорим! — откликнулся Вася. — Будет случай.

— Из этого большевика не сделаешь, — заметил Ваня Тютиков, когда они вышли на лестницу.

— Трудно, — согласился Вася. — Но хоть и думает он не по-нашему, а кое в чем помогает. И знает много. То, что он рассказывал про журнал, про Интернационал молодежи, это и впрямь важная новость.

Они быстро пошли по улице. Тютиков несколько раз заговаривал с Васей, но тот отвечал односложно. Лицо его стало настороженным.

— Слушай, — тихо сказал он вдруг, — или мы привели кого-то на хвосте или за этим домом была слежка, но только за нами увязался шпик. Видишь человека на той стороне?

— Ты думаешь, он…

— Надо проверить… Идем тихонько к остановке. Садиться будем, когда трамвай тронется.

Они тан и сделали, вскочили в трамвай на ходу. Человек, шедший по другой стороне улицы, оказался рядом и успел вскочить в прицепной вагон.

— Понятно?

Теперь и Тютиков видел, что за ними следят.

В общем, это походило на игру. Через несколько остановок они сошли с трамвая. Человек, следовавший за ними, тоже сошел. Он был в пальто какого-то неопределенного серого цвета и в черном котелке. Лицо у него было серое и неопределенное, как пальто.

— Пройдем остановку и сядем в другой трамвай, — предложил Вася.

Человек в котелке следовал за ними. Он шел по тротуару, отстав шагов на десять, и словно бы совсем не интересовался ими, но стоило друзьям прибавить шаг, как и он прибавлял, стоило задержаться на месте, как задерживался и он. И в трамвай он сел опять после них.

У Сенной площади они соскочили, не доезжая остановки. Человек в котелке высунулся с площадки заднего вагона и приготовился прыгать.

— Отрежет ему ноги, придется царю-батюшке пенсию платить, — проговорил Тютиков, озорно поглядывая на преследователя.

Тому ноги не отрезало, видно, привык прыгать, но, когда друзья вскочили в другой трамвай, шпик не последовал за ними.

— Неужто отстал? — тихо спросил Тютиков.

Вася только глазами показал на человека, вскакивавшего в трамвай вслед за ними. Шпик в котелке передал их другому. Тот держал себя нахально — всё время, пока ехали к Нарвским воротам, стоял у них за спиной и пробовал завести разговор. Друзья не отвечали.

У Нарвских ворот и этот преследователь отстал. Его сменил уже третий.

— Хлопот с нами полиции.

Вася кивнул на нового шпика:

— Ну, этому придется походить пешочком.

Они дошли до завода, свернули в Шелков переулок. Шпик шел следом или, когда они вдруг останавливались, обгонял их и задерживался впереди.

— Пойдем полем, — решил Вася. — Выберемся к Красненькому кладбищу. Там есть кто-нибудь из наших ребят. Если не отстанет, попросим, чтобы ему прописали ижицу. Нам-то в драку сейчас ввязываться нельзя.

Впереди было кочкастое болото, поросшее мелким кустарником. Между кочек стояла вода.

— Снимай сапоги, — сказал Вася, — пойдем босиком. Чай наши места, чего стесняться.

Они разулись, засучили брюки и побрели по бурым кочкам. Вода леденила ноги, каждый шаг был мучением.

— Иди, топай, — сказал Ваня Тютиков, поглядывая в сторону шпика. — Простуда тебе обеспечена, может, бог пошлет и воспаление легких.

Шпик не слышал его, но что тут можно получить, он, видимо, и сам понимал. Он топтался на краю болота, лицо его, насколько можно было разобрать, было растерянным. Час стоял поздний, на болоте темнело. Друзья прошли еще десятка два шагов и обернулись. Шпик всё смотрел им вслед. Вася вытащил из кармана карандаш и, зажав его в руке, направил в сторону преследователя:

— Сейчас пристрелю, как собаку!

Угроза была произнесена тихо, но шпик словно бы услышал. То ли он принял в сумерках карандаш за револьвер, то ли решил, что дальнейшее преследование всё равно бесполезно, только его вдруг как ветром сдуло.

— Сдрейфил, — облегченно проговорил Тютиков, — а ведь простуда-то и к нам вполне может пристать. Или еще какая-нибудь дрянь.

— Мы здешние, к нам не пристанет, — откликнулся Вася. — Ну, давай выбираться на сухие места.

В дверь постучали под утро. Анисья Захаровна вскочила и заметалась то кухне. Она искала спички, торопясь зажечь лампу. Руки дрожали.

— Господи, господи, да что же это такое? — твердила она, хорошо уже понимая, что означает стук, всё более властный и нетерпеливый.

На пороге комнаты стоял Вася:

— За мной, должно быть, маманя, откройте.

Он быстро оглядел кухню. В углу на табуретке лежала стопка книг, которые он читал ночью, и сверток свежих листовок. Лег он совсем недавно и, кажется, только-только успел уснуть. Нелегальная литература… Он быстро сунул стопку под табурет и пожал плечами. Больше уже ничего нельзя было сделать.

— Алексеев Василий Петрович проживает здесь? — спросил пристав еще в сенях и, оттеснив Анисью Захаровну, шагнул на кухню.

— Ты будешь?

Он смотрел на Васю в упор:

— Ордер на обыск и арест.

За спиной пристава стояли городовые.

Вася снова пожал плечами.

Мысль о предстоящем аресте не пугала, он давно к ней привык. Кто из его друзей-партийцев не побывал в тюрьме и ссылке? Но очень это было не ко времени сейчас. Столько дела… Он усмехнулся. Как будто арест бывает для кого-нибудь вовремя. Но вот листовки! Так обидно, что они попадут в руки полиции. Сегодня утром он должен был их распространить на заводе.

Между тем полиция уже хозяйничала в доме. За столам, широко расставив локти, сидел квадратный пристав в толстой серой шинели и что-то писал, должно быть, протокол. Городовые, топая ногами, возились в комнате. Полуодетые дети испуганно жались к отцу. Он стоял, хмуро поглядывая на непрошеных гостей. Васе показалось, что сивые его усы вздрагивают…

А мама не шла к детям. Она сидела на кухне, бледная, с заплаканными глазами, и словно уже не было у нее сил, чтобы встать. Она только привалилась к стене, и полы широкого бумазейного капота, каждый цветок на котором Вася помнил с детства, расходились на ее ногах. «Плохо ей, — испуганно подумал Вася, — потому и сидит так». И вдруг понял, что сидит она на той табуретке, под которую он сунул нелегальную литературу. Полы капота совсем закрыли стопку.

Полицейские ворошили вещи — прощупывали сенники, перетряхивали белье в комоде. Они стучали по стене, пробовали, не поднимаются ли половицы, — искали тайники. Они таскали Васины книги — из-под его кровати, из сеней, потом из сарайчика. Пристав просматривал книги и раздраженно кидал на пол:

— На Путиловоком работаешь? Зачем книг столько развел?

— Интересуюсь, разве нельзя?

— Вот и довел тебя интерес!

Он взял в руки Евангелие и вдруг заметил, что туда вложена брошюра «О вере в бога». Это была та самая брошюра, о которой Вася рассказывал как-то ребятам в кружке.

— Негодяй, — заорал пристав, — священное писание поганишь!

— Еще неизвестно, кто негодяй, — сказал. Вася сквозь зубы.

Пристав вскинул голову, лицо его побагровело, но глаза встретили твердый Васин взгляд, и он промолчал. Из книг он отложил в сторону «Капитал», видимо собираясь забрать с собой. «Жалко «Капитал», — подумал Вася, — пропадет в полиции. А издание легальное. Ничего они не могут мне за это пришить».

Обыск всё длился, городовым стало жарко. Двигать комоды и кровати, копаться в чужих вещах — это тоже работа, поганая, но нелегкая. Они сбросили шинели.

Вася смотрел на Анисью Захаровну. Она всё сидела на табуретке, привалившись к стене. Лицо ее припухло от слез, а добрые карие глаза не отрываясь смотрели на сына. И, встретившись с матерью глазами, Вася вдруг понял, что, как ни велик ее испуг, она хочет поддержать, подбодрить его. «Крепись, сынок, — говорили ее глаза, — раз уж так всё вышло, — крепись».

И Вася подумал об этой немолодой, уставшей женщине, самой ему дорогой и близкой на свете, так, точно сейчас только по-настоящему узнал ее. Она не ходила на собрания, на которых он бывал, не читала книг, над которыми он просиживал ночи, — она и не умела читать. И всё-таки простым своим сердцем она понимала, за что он борется. Вряд ли она разделяла его взгляды. Но она помогала ему. Случалось, убегая на работу, он оставлял ей сверток и говорил тихонько: «Спрячьте, маманя, Петя Кирюшкин придет, ему отдадите». И он знал — она спрячет, отдаст кому надо. Она постоянно тревожилась за него, но никогда не пробовала помешать его опасной работе. Только просила: «Ты осторожнее, сынок». Недавно она сказала: «Спрашивают о тебе у людей, Васенька, видно, намозолил ты приставу глаза. К соседям заходили какие-то намедни, про тебя разговор был». И больше ничего…

Но как у нее сейчас хватило догадливости сесть на эту табуретку, закрыть злополучную стопку книг? Он ведь ей ничего не сказал. «Настоящий конспиратор, только бы городовые не заставили ее встать», — подумал Вася.

Он чувствовал, что ему нужно очень многое ей сказать, давно нужно. Сказать о том, что она значит для него, сказать, что он всё видит, сказать, как он ее любит, наконец. Но раньше он не догадывался это сделать, а сейчас было нельзя. И он только улыбнулся Анисье Захаровне — нежно и благодарно.

Когда обыск окончился — на дворе уже занимался поздний февральский рассвет, — пристав сказал Анисье Захаровне:

— Собери ему чего-нибудь с собой. Мы ведь его возьмем.

Вася быстро шагнул к матери:

— Не собирайте, я взял кое-что, а больше ничего не надо.

Он поцеловал ее в щеку, обнял и придержал за плечи.

Анисья Захаровна встала с табуретки, когда Васю уже увели и последний городовой вышел за дверь. Ноги плохо слушались ее, — отекли или просто ослабели от страха. Она вышла, пошатываясь, на крылечко и тревожно поглядела на улицу. Широкие спины полицейских покачивались на ходу и заслоняли небольшую худощавую фигуру сына. «Пальтишко надел ли Васенька», — подумала она и, ухватившись за столбик, заплакала горько и беззвучно.

Вася был далеко. Он не видел этих слез.

В ту ночь у Алексеевых так и не гасили света. Ночь была пасхальная, и вряд ли кому могло показаться странным оживление в доме. Празднуют, только и всего. Но праздновали не так пасху, как возвращение Васи. Отец с матерью поздно пришли из церкви, а в кухне было полно народа. Возле стола сидели Васины друзья.

— Христос воскресе! — сказал Петр Алексеевич, истово перекрестился и поцеловал Петю Кирюшкина, сидевшего с краю.

— Христос воскресе! — повторял он, обходя стол и целуясь с каждым.

— Люди богу молятся, праздник-то какой! А вы всё не наговоритесь…

— Давно ведь не виделись, папаня, — примирительно сказал Вася.

— Знаешь, как сказано: во многом глаголании несть спасения.

— Там не о том опасении говорится, о котором мы думаем.

Опять у них с отцом готов разгореться спор. Но Анисья Захаровна гасит первые искры:

— Сейчас мир и согласие должны быть меж людей, — пасхальная ночь. Вот чаю поставим, кулича поедим. Разговляться пора, сыночки.

— Мы же не заговлялись, — засмеялся Ваня Тютиков, — на нас, верно, грех тратить освященный кулич. А что печь вы мастерица, Анисья Захаровна, это мы знаем…

Они о многом переговорили в ту ночь. Вася дотошно, как следователь, расспрашивал друзей, что произошло на заводе, в городе, в мире за недели, которые он провал в полицейской части и в проходных казармах. Он и газет почти не (видел это время. А события происходили действительно крупные.

— Выходит, весь рабочий Питер поддержал путиловцев? Ото пятьдесят тысяч забастовщиков… Такого еще не бывало во время войны. Глядишь, скоро дойдет до всеобщей стачки. Если уж кадет Милюков в думе заговорил о нашей забастовке, значит, здорово они напугались.

— А ты что теперь собираешься делать? — спросил Петя Кирюшкин. — Обратно на завод? Полиция тебя не забыла, между прочим, спрашивают о тебе, я слышал, — куда, дескать, его отправили, не появлялся ли дома? Пристав Любимов узнает, что вернулся, будет ему подпорчена пасха.

— Посмотрим, тут все-таки к заводу ближе, чем в селе Медведь.

Он уже понимал, что снова поступить на Путиловский вряд ли удастся, а вскоре понял, что и в другом месте устроиться будет не просто. Рабочие-то нужны, но для него заводские ворота закрыты. Полиция снова ищет его.

Пасхальная ночь была единственной, которую он спокойно провел дома. Сидели до утра, спорили, даже песни пели: «Из-за острова на стрежень» или «Среди долины ровныя». Народные песни Вася знал и шел так, что лица ребят становились растроганными и светлели.

Другие песни пели негромко: «Выпьем мы за того, кто писал „Капитал”». Пели и прихлебывали чай, налитый из остывающего самовара. Напитков покрепче не было, да они такие напитки и не признавали.

— А тобой одна барышня интересовалась…

Ваня Тютиков лукаво поглядел на друга:

— Может, догадываешься кто?

— Настя? — Вася быстро повернулся к нему: — Как она живет?

— Живет-поживает. Увидитесь — она тебе больше расскажет, чем мне…

Голос Тютикова стал немного грустным. Тоненькая голубоглазая Настя нравилась не одному Васе. Тютиков тоже был к ней неравнодушен. Но, что поделаешь, Настя, видимо, предпочитала другого, и этот другой был его лучшим товарищем.

Вася познакомился с Настей незадолго перед тем. В Путиловской больничной кассе работала ее сестра. Настя частенько забегала к ней, а Вася был там своим человеком.

В больничной кассе прочно утвердились большевики. Рабочие отдавали им голоса на выборах, — знали, кто сможет за них постоять. В больничную кассу обращались в трудную пору — при болезнях, увечьях, смерти близких, а трудная пора настала теперь для многих, — жили что ни день хуже, работали всё тяжелее. В кассе бывало полно народа. В толпе с теми, кто получал пособие, приходили и подпольщики. Вася бывал там тоже.

Правда, полиция не обходила своим вниманием больничную кассу. Облавы, налеты, аресты повторялись очень часто. Но Петербургский комитет большевиков присылал новых товарищей, и работа продолжалась. В больничной кассе Вася познакомился с Андреем Андреевым, Семеном Рошалем и другими видными большевиками.

В кассе он встретился и с Настей. Она не была партийной, просто девушка из рабочей семьи — немного пугливая и стеснительная, тянувшаяся к тому бунтарскому миру, который окружал в больничной кассе ее сестру, и вместе с тем еще боявшаяся его.

Молодые рабочие, заходившие в кассу, часто заговаривали с Настей, шутили, — она была хороша собой, — но девушка отмалчивалась и краснела. А с Васей разговорилась, точно была с ним давным-давно знакома.

Они скоро установили, что могут и правда считать себя знакомыми давно, — в одно время бывали в Ушаковской школе. Как это сразу не узнали друг друга?

Вышли из кассы вместе, и, так уж получилось, Вася пошел с Настей по Щелкову переулку в сторону, противоположную своему дому.

«Когда зайдешь в кассу еще?» — опросил он, прощаясь.

На улице было уже совсем темно. Зимой дни короткие, да они, оказывается, бродили по улицам не один час.

«Как-нибудь…»

Она помолчала.

«Послезавтра, а может быть, и завтра зайду».

Они встречались несколько раз, гуляли по улицам заставы. Потом Васю арестовали.

— Сходим к ней завтра домой, — предложил Вася Тютикову.

— Сходим, похристосуемся, — весело отозвался тот и смешался под сердитым Васиным взглядом. — Можно сходить, если хочешь…

Они сидели тогда у Алексеевых на кухне до самого утра и разошлись, когда на дворе было уже светло. Вася проводил друзей за калитку, несколько минут постоял на тихой улице деревни. Никого не было вокруг. В покрасневшем небе над городом всходило солнце, в ближних кустах пронзительно щебетали птицы. Вася улыбнулся радостно и удивленно…

После той ночи он бывал дома уже не часто. Поспав часок, он быстро пил чай и собирался:

— Ночевать, наверно, не приду. Вы, маманя, не удивляйтесь.

Так началась его кочевая жизнь. Ночевал он то у Вани Тютиков а, то у других ребят.

Через несколько дней какой-то парень забежал к Алексеевым:

— Тетя Анисья, не тужи. Он сыт, а ночует на Овсянниковской даче. Рубаху чистую просил прислать.

Вася появился дома неожиданно, постучал в дверь, когда Анисья Захаровна уложила детей и собралась уже спать сама.

— Ты как, сыночек?

— На лодке я приехал, маманя. В деревне никто не видел.

Мать долго смотрела на него. Похудел, лицо усталое и неспокойное.

— Голодный?

— Немножко. Я сегодня переночую, маманя. Потом забегал изредка и на минуту:

— Маманя, нет ли яичек вареных?

— Маманя, дайте двугривенный.

Как-то Анисья Захаровна сказала ему, чувствуя, что говорит не то — очень уж горестно было на душе, жаль сына и обидно, что всё так выходит:

— У меня ведь, Васенька, лишних двугривенных нет. Отец много ли получает? А семья, сам знаешь, какая. Раньше и ты рублей восемь приносил в дом — всё легче нам было. Теперь тебе двугривенные давай…

— Я понимаю, — сказал он, — всё понимаю. Да такой уж мне вышел путь…

Он проходил без работы всё лето. Никуда не сунешься — нелегальный. Паспорт можно было достать другой. Он сам помогал Ивану Грязнову делать паспорта. А Грязное считался специалистом, знал, какими составами смыть старые записи, мастерски вписывал новую фамилию, подделываясь под писарский почерк. Но такой паспорт было рискованно давать в прописку. В полиции разобрались бы. Да и трудно было Васе жить за Нарвской заставой по чужому паспорту. Слишком многие хорошо его там знали.

Но объяснить всё это матери было нелегко.

Уже осенью он как-то ночевал дома. Тоже затемно приехал на лодке и прошел задами. Утром сунул матери сверток:

— Бумаги тут нужные, вы припрячьте.

И пропал. Никак не мог он в те дни забежать в Емельяновку. За Нарвской было снова неспокойно. Завод волновался. Царские власти предали военно-полевому суду группу кронштадтских матросов-большевиков, обвиняя их в подготовке к бунту. Матросам грозила смертная казнь, и рабочий Питер поднялся на их защиту.

Петр Алексеевич пришел домой хмурый:

— Бастуем, началось у нас снова. Митинг на заводе, да я не остался…

Как началось, Анисья Захаровна узнала от других. Вся Емельяновка говорила об этом.

— Василий твой объявился, — шепнул Анисье Захаровне сосед Петр Степанович. — На митинге его видели. А народу было знаешь сколько? Почитай, ползавода,

— Не случилось с ним чего? — Анисья Захаровна прижала руки к груди.

— Не допустили полицию, гайками и болтами ребята отбились. Потом и булыгу из мостовой выворачивать стали. Околоточного, слышь, так шарахнули — с кобылы слетел. Ушел твой Василий, не иначе ушел. Там ведь такое было… Солдаты на полицию пошли в штыки.

— Войско на полицию? Да ты что-то плетешь, сосед…

На душе у нее было тревожно. Хотелось бежать куда-то, искать сына. Но где искать?

Анисья Захаровна уже еле слушала, что рассказывал Петр Степанович. А то, что он говорил, было истинной правдой, хотя прежде такого никогда не бывало за Нарвской. Даже в пятом году.

Два отряда полиции — конный и пеший — пытались разогнать митинг на заводском дворе. Рабочие встретили их градом гаек, болтов, обрезками железа и выгнали за ворота. Схватка разгорелась уже на Петергофском шоссе. В это время мимо завода двигалась воинская часть.

Толпа рабочих загородила им дорогу, и солдаты стали.

— Вперед, шагом марш! — командовали офицеры, но движение не возобновлялось.

Увидев солдат и рассчитывая на их поддержку, полиция осмелела. Она стала теснить толпу.

— Братцы, — кричали рабочие, обращаясь к солдатам, — помогите, ведь свои же вы, тоже заводские!

Воинская часть состояла в самом деле из пожилых, недавно мобилизованных запасников, преимущественно рабочих. Они не могли равнодушно смотреть на расправу с путиловцами. Горячее сочувствие братьям, возмущение действиями властей, ненависть к войне, зревшая в сердцах солдат, — всё это, соединившись вместе, привело к мгновенному взрыву.

Солдаты скинули с плеч винтовки и пошли со штыками наперевес — не на толпу, а на полицию, отгоняя ее от рабочих. Напрасно офицеры размахивали револьверами и подавали команды. Их не слушали, солдаты открыто становились на сторону забастовщиков. Это уже был бунт.

Благодаря всем этим событиям Вася избежал ареста. Но шпики приметили его. Ночью в Емельяновку нагрянула полиция.

— Василий Алексеев проживает здесь?

— Здесь, — сказала Анисья Захаровна, — только нету его дома…

Она вспомнила: сверток с бумагами! Он лежит на кухне, сейчас попадется им на глаза. У нее зашлось сердце.

— Нет дома Василия, — проговорила она и вдруг добавила грубо, со злостью: — Как хотите ищите, а мне выйти надо, маюсь я животом.

Мимоходом она стряхнула сверток в валенок и прихрамывая — нога в валенок не влезала — пошла в сени. Потом трясущимися руками в темноте запихивала сверток за отставшую доску в уборной. Она сумела обмануть «фараонов» и на этот раз.

Утром Васин братишка прибежал на Овсянниковскую к Тютикову:

— Засада у нас, четверо городовых сидят. Васю ждут. Меня мать послала будто на рынок.

Полиция шарила в Емельяновне, а Вася чуть не попал ей в руки в другом месте. Пристав сам выпустил его.

Вася был в больничной кассе, когда началась очередная облава. Городовые окружили дом, заняли выходы. В кассе толпился народ, в это время как раз происходила выплата пособий. Полиция искала подпольщиков, — рабочие, пришедшие за деньгами, были ей не нужны. Тех, кто мог предъявить талон на получение пособия, выпускали. Те, у кого талонов не было, пытались скрыться. Один пробрался на чердак, городовые шли следом, и он вылез через слуховое окно на крышу. С чердака его было трудно заметить, но теперь его видели с улицы. У дома, где помещалась касса, собралась толпа. Люди были хмуры, они зло переругивались с городовыми, задирали их ядовитыми шутками и отводили глаза от крыши, чтобы не привлечь внимания к спрятавшемуся там человеку.

Вася пытался проскользнуть за спиной городового, но тот схватил его за рукав:

— Предъяви квиток!

Пришлось вернуться в комнату. А там хозяйничали полицейские — рылись в карточках, ворошили бумаги и кидали на пол. Они всё перемешали.

На столе была рассыпана пачка оплаченных талонов. Вася взял один из них, постоял минуту, потом решительно подошел к приставу:

— Чего ваш городовой не выпускает меня? Я не за пособием пришел! Совсем хворый.

Он помахал талончиком перед носом Любимова.

— Выпустить его, пусть катится ко всем чертям, — сказал тот раздраженно. И Вася прошел мимо городовых, сердито бормоча себе под нос: держат, мол, ни за что ни про что.

«Счастье, что Любимов подслеповат», — думал он.

Пристав не увидел, что на талончике стоял лиловый штамп «уплачено». И Васю не узнал. А ведь сам арестовывал его в феврале.

Так и жил Вася в тот год — преследуемый и бездомный. Каждую минуту он мог попасть в капкан — стоило сделать неверный шаг. Часто, уйдя с ночевки, он не знал, где проведет следующую ночь. Перехватив ломоть хлеба, не мог сказать, когда придется поесть в следующий раз. Товарищи охотно делились тем, что имели, но много ли было у них самих? И всё равно он постоянно был весел и никогда не лез за словом в карман. И всегда у него были новые песни:

— Не слыхали такую?

— С ударением тут не гладко получилось: классово́й… Надо что-нибудь придумать. А так правильно. Настоящая меньшевистская марсельеза. И под мотив подходит. Подарим ее оборонцам.

Ребята от души смеялись, а меньшевики, заслышав эту «марсельезу», приходили в ярость.

Всё больше партийкой работы в районе ложилось на Васины плечи. Он устраивал сходки — в Поташевском лесу, у Дачного или на Канонерском острове, на взморье. Он вырос там, хорошо знал эти места и любил их. Петя Кирюшкин или еще кто-нибудь отправлял лодки, Вася встречал их. Говорили, сидя у костра, спорили, а рядом лежала чья-то гармонь, валялись нарочно привезенные бутылки из-под политуры, — она шла тогда у пьяниц вместо водки. Если нагрянут жандармы, появится вблизи морская полиция, можно быстро изобразить компанию подгулявших мастеровых…

Он бывал на Путиловском, выступал в мастерских. Проходил по чужому номеру. Не раз его видели на фабрике Кенига. Когда назрела забастовка на Российской бумагопрядильной мануфактуре, райком послал туда Васю. И на этой фабрике у него были знакомые среди мюльщиков, ватерщиц, — он встречался с ними в обществе «Образование», в Ушаковской школе. Все-таки завести серьезный разговор оказывалось нелегко. Многие работницы совсем недавно пришли из деревни. Они плохо понимали, зачем надо бастовать, а появление парнишки — одного среди сотен девушек — настраивало их на озорной лад.

— Чего ты про политику, — кричали Васе, — гляди, невест сколько! Любую выбирай, быстро свадьбу сыграем.

— Не выбрать, — отшучивался Вася, — больно уж все хороши. Красавицы… А надолго ли вашей красоты хватит, если столько работать да голодными ходить? Кто из вас ест досыта? Нет таких. Над кем не измывался мастер? Таких тоже нет. Так уж давайте в другой раз шутки шутить будем, сейчас всерьез поговорим…

— И то правда, — раздались голоса, — дело говорит парень…

Фабрика забастовала в тот же день.

Должно быть, мало кто понимал, как ему приходится тяжело, — даже из друзей. Но не в его характере было жаловаться. Да и зачем? Разве другим легко? В листовке, которую нарвские большевики отпечатали в своей подпольной типографии и распространяли на заводах, говорилось: «Страшный рост дороговизны, обусловливаемый беспримерной спекуляцией и продажностью властей, доведен до невыносимых пределов, а между тем заработок рабочего остается на одном уровне или падает. Общая же эксплуатация нашего труда на заводе оставляет за нами единственное право — право свободно умирать от голода, не отходя от станка».

Не Вася ли писал эту листовку? Он был членом исполнительной комиссии райкома, одним из руководителей нарвских большевиков, а каково «право» умирать от голода, не отходя от станков, знал очень хорошо.

Впрочем, сам он долго был лишен даже права стоять у станка. Только к зиме ему удалось устроиться на заводе «Анчар». Завод этот был порождением войны. Его наспех оборудовали в здании старого холодильника на Лифляндской улице. Выпускал он бронебойные пули. Для финансовых воротил Дело оказалось доходным, оно развивалось. Рабочих и служащих принимали без особого разбора. Набрать людей было нелегко, — шел уже третий год войны. В заводской конторе нашлись большевики, которые и помогли Васе. Его занесли в список рабочих, но не прописали в полицейской части, как это требовалось по правилам. Таким образом, полиция о его поступлении на завод не узнала.

Вася стал работать токарем в механической мастерской — точил детали для станков. Оборудование завода было, что называется, с бора да с сосенки, оно часто ломалось, и дела ремонтникам хватало на весь долгий день. Вася уставал на заводе, должно быть, больше других, — давала себя знать неустроенная, кочевая жизнь, — но самые важные дела у него начинались после смены, когда он выходил за ворота завода. Порой это были довольно неожиданные дела.

Как-то утром, когда они вместе с Тютиковым собирались на работу — Вася чаще всею ночевал в то время у Ивана, — тот спросил:

— Опять придешь поздно, как вчера?

— Еще позже, наверно. Знаешь, куда мне вечером надо? В «Общество четырнадцатого года». Еще оно называется «Обществом борьбы с немецким засильем». Слыхал когда-нибудь о таком?

— Чего-то слыхал… — Голос Тютикова звучал неуверенно. — Куда тебя только не заносит? Борьба с немецким засильем… А кто же ведет ее там?

— Да уж не наш брат. Общество это организовали самые что ни на есть заядлые монархисты, черная сотня. Заправляют там всякие князья да графья — прямо из Царского Села. Ну и купцов, заводчиков там тоже немало.

— А тебе что делать с князьями и купцами?

— Они-то мне не нужны… — Вася рассмеялся. — Времена, видишь, теперь не те, что были, когда «Союз Михаила Архангела» учреждали. За черной сотней мало кто нынче пойдет. Ну, «Общество четырнадцатого года» либералов и эсеровскую публику приваживает, а те начинают заигрывать с рабочими. Кое-кого из заводских в это общество затянули…

— Многих, я думаю, не поймают.

— Всё равно. Не можем мы им рабочих отдавать, даже самых отсталых.

Вечером Вася встретился с несколькими путиловцами возле Нарвских ворот. Один из них уже бывал в обществе и рассказывал, пока ехали в трамвае по Садовой:

— Господа там — ну я таких только в журнале «Нива» видел на картинках. Одни мундиры да крахмальные манишки. И обращение, знаешь: «Милостивые государи и милостивые государыни». Нашему брату улыбочки строят, а сами глядят, как бы не испачкаться об тебя.

Они сошли с трамвая, не доехав до Невского. Общество помещалось в богатом барском доме. У парадного подъезда стояло несколько карет и автомобиль, возле которого прохаживался шофер в кожаной фуражке и шубе с большущим меховым воротником.

— Чей автомобиль? — поинтересовался Вася.

— Князя…

— Кочубея, что ли?

Он знал, что Кочубей — председатель общества. Но шофер отрицательно покачал головой и назвал другую, незнакомую фамилию.

В открытых дверях стоял здоровенный детина в ливрее с золотым галуном — не то лакей, не то швейцар. Он оглядел Васю и его друзей с головы до ног, наверно, заметил и рваные штиблеты, и свитер под черным пиджачком, и замасленную кепку. «Гнать вас надо в шею, оборванцев», — говорил его неприязненный взгляд. Но вслух детина не сказал ничего, молча он пропустил их в прихожую, за которой был большой, освещенный электрическими люстрами зал. По залу прохаживались богато одетые господа, дамы шуршали шелковыми платьями. Несколько рабочих стояли в сторонке. Путиловцы подошли к ним, и сразу туда же направился осанистый старик с длинной бородой и седой гривой почти до плеч.

— Господа, — сказал он хорошо поставленным адвокатским баском, — прошу рабочую группу проследовать со мной в другую комнату. Там будет наше заседание.

Он пожимал всем руки с видом гостеприимного хозяина и звучно называл свою фамилию, повторяя каждый раз:

— Кулябко-Корецкий, очень рад познакомиться.

Рабочих было десятка два. Они пошли за Кулябко-Корецким. Богатая публика молча расступалась, давая им проход.

— Я счастлив приветствовать в этих стенах представителей петроградских рабочих и считаю своим приятным, долгом познакомить вас с целями нашей деятельности в обществе, которые несравненно шире, чем можно судить по названию. Мы не ограничимся борьбой с засильем немцев вокруг престола. В трудную для России годину мы видим свое призвание в сплочении сил народных для достижения глубоких перемен в самом существующем строе…

Кулябко-Корецкий говорил уверенно и гладко, сопровождая свои слова округлыми жестами. Всё выдавало в нем привычного оратора. Он хорошо владел голосом и явно наслаждался плавным течением своей речи.

— А какой строй вы хотите установить? — перебил оратора Вася.

Тот снисходительно посмотрел на него, оглядел сидящих в комнате, как бы давая понять, что с полной откровенностью высказываться тут не может, и стал говорить что-то о демократии, уже имеющей свои высокие традиции в ряде союзных России европейских государств.

— Так это же демократия для богатых, а что вы собираетесь дать простому народу?

Вася уже имел представление о благообразном старике со сладким голосом и наружностью патриарха. Полулиберал, полуэсер. Надо было, однако, чтобы все собравшиеся хорошенько разглядели этого зазывалу из малопочтенного заведения, каким было «Общество четырнадцатого года».

— Свобода — это благо для всех. Мы видим свою миссию в объединении самых широких слоев, самых разнообразных демократических сил и не желаем никаких ограничений, никаких партийных шор.

— А к войне как относитесь? Вы за войну или против?

На этот вопрос нельзя было ответить расплывчатыми и уклончивыми фразами.

— Мы считаем победу России в войне первейшим условием завоевания свободы и стремимся к объединению во имя торжества над врагом.

— Вот и выяснили…

— Ура, ура! Мы рады помереть за батюшку-царя, — насмешливо протянул кто-то из путиловцев.

В комнате стало шумно. Адвокатский бас потонул в гуле голосов. Только несколько человек поддерживали Кулябко-Корецкого. Большинство было с Васей. Это стало настолько явным, что Кулябко поспешил закрыть заседание:

— От имени правления общества я благодарю вас за участие. Мы еще соберемся позднее, чтобы более обстоятельно обсудить цели, стоящие перед рабочей группой.

Следующее заседание было незадолго до Нового года. Кулябко-Корецкий, видимо, основательно подготовился к нему. У подъезда стояло еще больше карет и тот же автомобиль, что в прошлый раз. Рабочих собралось человек пятьдесят. Кулябко-Корецкий вошел в комнату, почтительно пропуская перед собой какого-то господина во фраке. Он объявил, что к ним приехал один из главных (руководителей общества депутат Государственной думы князь Мансырев, любезно согласившийся изложить перед собравшимися представителями рабочего класса свои мысли о целях общества.

— Прошу, ваше сиятельство, — обратился Кулябко к Мансыреву.

В комнате хмыкнули. Мансырев строго поглядел на собравшихся и стал говорить на тему о том, что любовь к России должна быть не покорной, а активной, побуждающей к сплочению, к укреплению власти, к жертвам на алтарь отечества.

— Авто ваше стоит у парадного? — опросил вдруг Вася.

— Мое, только не понимаю, какое это имеет отношение к делу, — растерянно ответил князь.

— Отношение очень даже прямое. От нас вы требуете, чтобы мы последнюю рубашку с себя сняли для победы, а сами автомобиль не отдадите. Да еще шофер вас катает, небось отсрочку от призыва выхлопотали ему…

В комнате одобрительно загудели. Кулябко-Корецкий поспешил на выручку князю. Он заговорил о высокой деятельности, которую тот неутомимо ведет, стремясь единственно к благу возлюбленной отчизны. Потом предложил перейти к конкретным решениям, избрать бюро для установления связи с военно-промышленным комитетом и «прогрессивными силами в Государственной думе».

— Нам с ними не по дороге, — громко сказал Вася, — рабочий класс их не поддерживает и никогда поддерживать не будет. И нечего с ними связываться.

Мы не станем помогать им в обмане народа. Предлагаю принять резолюцию о том, что мы стоим за свержение самодержавия, за прекращение грабительской войны.

Нет, и на этот раз Кулябко-Корецкому не удалось провести заготовленные решения. После долгих споров он ушел вместе с князем, что-то сокрушенно гудя ему в ухо. Вася задержался в комнате. Там были товарищи с других заводов, надо было с ними поговорить. Когда он выходил, Мансырев стоял у своего автомобиля с господином в богатой шубе. До Васи долетели обрывки фраз:

— Седовласый провокатор… зараза социалистического всечеловечества… Подрывают основы…

Князь очень сердился.

— «Седовласый провокатор» — это он Кулябку честит так, — усмехнулся Вася. — Характеристика верная, между прочим. А тот так старался, просто руки его сиятельству лизал…

Новый год решили встречать за городом. Из-за этого неожиданно вышел спор.

— За городом — это будет даже шикарно, — сказал Ваня Тютиков, — совсем как аристократы.

Вася резко повернулся в его сторону:

— А тебе хочется подражать аристократам?

— Ну, они-то знают, как жить…

Вася вскипел:

— Вот сколько рабского еще оидит в нас! Что такое аристократия? Классовый враг, если по-марксистски определять, враг, не достойный ни малейшего уважения. Это растленная свора, у которой был кумиром Гришка Распутин. Сперва молились на него, потом прикончили и спустили под лед. Вот как они умеют жить! Так в чем же тебе хочется подражать им?

— Не горячись, — сказал Тютиков. — Я же и не знаю толком, как аристократы встречают Новый год.

— Всё равно! Есть это: собираемся революцию делать, а робеем перед офицерскими эполетами, перед цилиндром или котелком. Веками в нас рабское преклонение вколачивали. Пора освобождаться от него. — Он рассмеялся; — Ты же сам лучше десятка этих господ.

Его вспышки проходили так же быстро, как начинались. А против поездки за город он ничего, конечно, не имел.

В Разливе жила сестра служащей больничной кассы Ольги Зильберберг. Она занимала отдельный домик, стоявший в стороне от поселка. Собраться там было удобно.

Вася позвал на встречу Нового года Настю. Она согласилась не сразу:

— Что дома скажут?

Но домашнюю баталию выдержала твердо. Отец и мать долго расспрашивали, кто будет, что за выдумка — ехать в лес?

— Стыдно это — порядочной девушке отправляться на ночь куда-то с парнями, — решительно заявил отец.

— Так ведь парни наши все, знакомые. Я с Васей поеду.

— Васька малый хороший, да в голове у него много лишнего. Женихом он тебе будет, что ли, Васька?

Настя залилась краской:

— Почему обязательно женихом? Хороший он, вы же сами говорите…

Вася нравился ей, кажется, и она ему нравилась, но они виделись редко, очень уж беспокойной была его жизнь. И говорил он всегда о политике, о забастовках, о положении на фронте. Разве женихи так говорят?

Но он готов был заговорить с ней о другом.

В Разлив они ехали вместе — сперва на трамвае, потом, от Новой Деревни, на игрушечном поезде узкоколейки. Паровоз-кукушка, коротенький и шумный, тащил поезд медленно и подолгу стоял на станциях. Он ждал встречного, а казалось, что просто отдувается с дороги и набирает силу. На станциях входило и выходило много народа. В вагон врывался колючий ветер, и сразу становилось очень холодно, ноги стыли всё время. Настя жалела, что поехала в ботинках. Надо было надеть валенки, да ей показалось, что неудобно.

^{Дом, где помещалась Путиловская больничная касса.}

— Слыхала, Петя-то Александров женится на Жене Федоровой, — сказал Вася. — Всё дразнили их ребята — жених и невеста. А они и правда! Скоро будем гулять на свадьбе. — Он помолчал минуту. — В церкви венчаться решили…

— А как же иначе?

— В том-то и загвоздка. В других странах люди записывают свой брак в мэрии, и всё. У нас обязательно в церковь иди… Женя говорит — дети родятся, их незаконнорожденными будут считать, на улице худыми словами обзывать станут… Всё это я понимаю, но в церковь никогда бы не пошел, что бы мне ни говорили. Как я пойду туда, если не верю в бога, если считаю религию злостным обманом?

— Но ведь Женя правильно говорит о детях. Разве дети виноваты?

— А ты думаешь, всегда будет так, как сейчас? Или мы зря работаем, зря готовим революцию? Раз ты революционер, то и строй по-революционному всю свою жизнь. Я бы невесте сказал: если любишь меня, если мне веришь — не бойся. Всё хорошо будет. Придет время, мы заключим наш брак по революционному закону, и дети наши станут самыми законными. А пока потерпи, недолго осталось.

— Ты это серьезно, Вася, совсем серьезно?

Он почувствовал, что она отодвинулась от него. Секунду назад ее плечо было рядом, а сейчас уже нет плеча.

— Я бы так не могла никогда. Что скажут отец с матерью? Как людям посмотришь в глаза?..

Они замолчали, думая каждый о своем. Или каждый по-своему об одном.

За новогодним столом было многолюдно и шумно. Пели: «Налей, налей бокалы полней, чтоб рабочих семья собиралась тесней».

— С бокалами ничего не выйдет, — засмеялась хозяйка, — обойдемся стаканами чая. А насчет тесноты, так, кажется, куда уж теснее, чем у нас?

— Да что там, всё очень хорошо, — сказал Вася, — просто песня просится.

Пели много, а еще больше говорили. Компания за столом была дружная. Был тут Степан Афанасьев, в последние годы работавший на Путилоиском. Вася знал его как члена Петроградского комитета партии. Были другие большевики. Песни, по обыкновению, заводил Вася, да и говорил он, кажется, оживленнее и больше всех. За столом сидели люди и постарше — Васе только за несколько дней перед тем исполнилось двадцать, — но слушали его внимательно. С ним всегда было весело и интересно.

Говорили о приближающейся годовщине Кровавого воскресенья. Большевики готовили на этот день большую политическую стачку. Обсуждали убийство Распутина. Как оно отразится на политике царизма?

— Эта свора чувствует, что горит земля у нее под ногами, — сказал Вася, — хотят убрать тех, кто особенно намозолил народу глаза. Но Распутиным им не откупиться.

Когда часы подошли к двенадцати, он встал:

— Товарищи, пусть новый, семнадцатый год будет по-настоящему новым для России и для всего мира. Пусть он будет годом революции и конца войны!

Все встали вслед за Васей. Его слова подняли людей.

…В доме было жарко. Молодежь собралась гулять. Над темным ночным лесом светилось далекое звездное небо. Мохнатые лапы сосен отяжелели от снега. Кто-то из парней дернул большую ветку, и она рванулась вверх, окутав девчат белым облаком. Они разбежались с криками, смехом и визгом.

Вася поймал Настю за локоть и пошел с ней рядом:

— Ты и правда считаешь, что если замуж, то без церкви никак нельзя?

— Нельзя, Вася.

Он отпустил ее руку:

— А я ведь часто думал о нас, Настя. О тебе и о себе…

В Петроград возвращались утром. После бессонной ночи в голове был какой-то туман, всё окружающее виделось как через толстое стекло. Молодежь шутила, опять много пели. В вагоне, набитом людьми, кисло пахло несвежим тряпьем и хлевом. Молочницы везли большие, завернутые в старые одеяла бидоны, ехали в город немолодые солдаты и подгулявшие сестрорецкие обыватели.

Вася смотрел на утомленное и всё равно милое Настино лицо. Она подняла глаза и улыбнулась — грустно и смущенно. Она была еще рядом, но она отдалялась от него, и тут ничего нельзя было сделать.

* * *

Год начался бурно — демонстрации, митинги, забастовки. Несколько человек из компании, встречавшей Новый год в Разливе, были арестованы на следующий день. Полиция по-своему готовилась к 9 Января и хватала большевиков. Попали в тюрьмы Федор Лемешев, Люба Тарасова.

Но по рукам уже ходили большевистские листовки. В рабочих семьях говорили о предстоящей забастовке, как о решенном деле. 9 Января весь Путиловский завод вышел на улицу — тридцать тысяч человек. К ним присоединились рабочие других заводов. Людской поток заполнил Петергофское шоссе, красные флаги вспыхнули над ним. Полиция отступала под напором рабочих. Конные разъезды стояли в переулках, не решаясь перерезать путь демонстрантам. Приставы и околоточные уговаривали рабочих разойтись. Пускать в ход оружие они не смели.

Дело шло к взрыву, и это чувствовалось на заводах, в рабочих квартирах, в очередях у продовольственных лавок, всюду, где Вася бывал в эти дни.

Ко многим местам, где он привык бывать, в последнее время прибавился еще кооператив «Трудовой путь». Этот кооператив создали рабочие Путиловского завода и «Треугольника», и вскоре он стал не только организацией, снабжавшей рабочих продовольствием, но и очагом нелегальной партийной работы.

Вася был членом культурной комиссии кооператива. Большевики взяли комиссию в свои руки. Она не только покупала для рабочих газеты, журналы, книги — она вела агитацию.

В это время в комиссии решили развернуть агитацию в очередях. Чтобы достать хоть немного продуктов, приходилось становиться в хвост с ночи, мерзнуть на улице по многу часов. Женщины кляли тяжкую жизнь, ругали на чем свет стоит торговцев-обирал и царские власти, обсуждали всякие слухи — иногда верные, иногда нелепые и дикие. Правдивая, честная агитация среди них могла дать немалые плоды. Вася и его друзья стали часто ходить к лавкам, говорили женщинам, что избавиться от очередей, от дороговизны и нищеты можно только избавившись от войны, а заодно и от тех, кто ее начал, кому она выгодна.

Теперь Васин день начинался задолго до рассвета. Время надо было найти на всё. Вот только на сон оставалось совсем мало.

Как-то Вася пришел к Тютикову, у которого собирался переночевать, уже около полуночи. На улице было по-февральски холодно. Падал мелкий колючий снег, ветер крутил его и гнал по дорогам. Вася подул на замерзшие пальцы и кинул снежком в темное окошко. Тютиков быстро открыл дверь:

— Наконец-то. А я уж боялся, что ты в Емельяновну пошел.

— Надо мне туда, давно маму не видал. Только сегодня мне нельзя было никак, — сказал Вася, войдя в комнату.

Не раздеваясь, он обхватил руками теплую печку:

— Ну и замерз я! Уже и не человек, а просто кусок льда.

— Хорошо, что не пошел домой, — проговорил Тютиков, чувствуя только сейчас, как сильна была его тревога. — Там опять засада. Пришли за тобой.

— Быстро…

Вася отошел от печки и скинул свое пальтишко на «рыбьем меху».

— Ты знаешь, я ведь на «Анчаре» выступал сегодня. Большой митинг был, полная столовая набилась. Говорили про то, кому выгодна эта война. Значит, какой-то шпик уже в полицию сообщил.

— С утра голодный, наверно? — спросил Тютиков. — У меня вот хлеба немного есть да селедка. Только ржавая очень.

— Черт с ней. И ржавую съедим. Воды, чтобы запить, хватит ведь?

Он присел к столу:

— На Путиловском опять забастовка начинается, слышал? Теперь дело пойдет. Всю заставу поднимем. Народ до крайности дошел. Сегодня на улице свалка с полицией была. Мальчишки конный разъезд из рогаток обстреливали. Городовые припустились за ними, так народ их булыжниками стал угощать. И ребята хитры, ничего не скажешь. Натянули поперек улицы стальную проволоку. Полицейские, как погнались за ними, так на нее и наскочили. Лошади на дыбы, а двое городовых оземь…. Событие, конечно, не очень крупное, но показательное, между прочим.

— Что ж, бастовать народ будет дружно, — заметил Тютиков, — не впервой. Настроение у всех боевое.

Он посмотрел на Васю, который прихлебывал из кружки холодный чай и развертывал газету.

— Спать-то будешь? Уж и вставать скоро.

— Ложись, я почитаю. За весь день не успел газеты по-настоящему просмотреть.

Он еще долго сидел за столом. Трехлинейная лампа начала мигать, и свет ее потускнел. Вася вывернул фитиль, но лучше не стало. Под едва заметным желтым язычком пламени были видны красные обугливающиеся нити. Вася встряхнул лампу.

— Керосин-то есть у тебя, Ванюшка?

Тютиков не ответил, он давно спал. Вася вздохнул, задул лампу и улегся на койку рядом с другом.

Из дому они вышли, когда на улице было еще совсем темно.

— Ночевать придешь? — опросил Ваня.

— Не знаю. Если кто из моих забежит, скажи, что я предупрежден. Пусть засада сидит, я не попадусь. И передай маме, что здоров я, сыт, беспокоиться не надо.

Он хлопнул друга по плечу и пошел — навстречу событиям, приближение которых чувствовал, хотя и не представлял еще достаточно ясно, когда и как они наступят.

Это было 17 февраля 1917 года. В тот день на Путиловоком забастовала лафетно-штамповочная мастерская, а вечером Вася обсуждал со своими товарищами по Нарвскому райкому, какие следует принять меры, чтобы забастовка охватила весь завод и район. Вихрь событий захватил и закрутил его. Лишь изредка он вспоминал о засаде в отцовском доме. Не до того было. Он забежал в Емельяновку дней через десять, когда всё уже было другим.

Мать бросилась ему навстречу:

— Васенька! Живой, сыночек… А городовые всё ждали тебя. Вчерась и ушли только. Или позавчерась? Я уж и сбилась.

— Их счастье, что ушли, — рассмеялся Вася и поставил в угол под иконы карабин, — а то бы я сам арестовал их. Именем революционных рабочих и солдат.

— Сейчас щей тебе налью. Наверно, уж отвык от горячего? И соберу бельишко переодеть… Да ты лег бы. Видать, совсем и не спал.

Мать беспокойно и радостно хлопотала, а Вася смотрел на нее воспаленными, слипающимися глазами. В кухне было натоплено, и его совсем разморило от усталости и тепла.

— Где-то вздремнул часок. Только вроде не в эту, а в прошлую ночь…

Он рассмеялся. Голос звучал так сипло, что Вася сам не узнал его.

— Революция, маманя. Не время спать.

— Так ночь уже, Вася. Как не спать? На себя ведь не похож.

— Я прилягу немножко, вы только разбудите пораньше.

Сколько недель он не ложился дома, в свою кровать? Теперь под головой была прохладная, взбитая материнскими руками полушка. Стеганое одеяло, сшитое из давно выцветших лоскутьев, легло надежной теплой тяжестью на грудь. Вася закрыл глаза, но сон, всегда охватывавший его сразу, потому что он постоянно не высыпался, сейчас не шел. Должно быть, слишком велика была усталость.

Взбудораженная память торопливо тасовала картины последних дней. Сколько было всего! Если бы понадобилось рассказать по порядку, он бы, наверное, не смог.

Вспомнилось заседание райкома в тот день, когда он расстался на рассвете с Ванюшкой Тютиковым посредине Петергофского шоссе. Тесная комната, набитая людьми. Озабоченные, встревоженные и вместе с тем торжественные лица товарищей. Представитель Петроградского комитета большевиков говорит раздельно и твердо, ударяя в такт словам ребром ладони по столу:

— Пришло время решительных массовых действий. Надо поднимать весь рабочий Питер. Не только против голода. Против царизма, против войны!

Разговор немногословный. Уславливаются, кто будет агитировать на заводах, кто в домах, кто в очередях у хлебных лавок. Все понимают, что наступает переломная пора.

Потом Вася видит себя на улице, в кипящей толпе. Женщины, закутанные в темные шали, стоят со скамеечками и корзинками в руках. Они провели в очередях всю ночь. Рабочие по пути на завод останавливаются возле очереди. Это мужья, сыновья, братья. Им не впервой отправляться на работу без хлеба, но терпения больше нет. Вася чувствует, как горячо принимает толпа его слова:

— Всем бастовать! Всем выходить на улицу! Прибавок требовать — толку мало. Дороговизна через неделю перекроет прибавку. Надо кончать с войной!

И другая толпа — огромная, края ей нет. Она бурлит перед затертыми воротами завода. Путиловский бастует, второй день он закрыт, и люди собираются здесь не затем, чтобы идти на работу. Им надо быть вместе, в этом их сила.

В зданиях у завода — войска. В угловом доме над магазином потребиловки и сзади во дворе макаронной фабрики стоят измайловцы; солдаты — в Шелковом переулке; за заводским забором беспокойно ржут казачьи кони. Но всё равно рабочие вышли на улицы, Петергофское шоссе и площадь у Нарвских ворот заполнены народом.

23 февраля[2] — Международный женский день, и на этот раз его отмечают все, мужчины и женщины вместе.

У Нарвской площади над толпой взлетают красные флаги, и городовые уже не бросаются на них. Городовых с площади точно ветром сдуло. Путиловцы рвутся на Невский, пробиваются через полицейские цепи на Садовой и Фонтанке, обходят вооруженные отряды, занявшие мосты, рассыпаются, чтобы собраться потом поближе к центру. Вечером они выходят на Литейный. Другой бурлящий поток выливается им навстречу из-за Невы. Выборгская рабочая сторона встречается с Нарвской заставой.

Вася Алексеев все эти дни среди путиловцев. Больше года прошло с тех пор, как его уволили с завода, но разве он не путиловец от рождения и разве не Путиловский завод — душа заставы? Где же быть Васе? Все приходят утром к закрытым воротам. Среди путиловцев Вася видит своих друзей с «Анчара». Они вместе, одной лавиной двинутся отсюда в растревоженный город…

Толпа бурлит у закрытых ворот. Ни одного звука не доносится с той стороны, от мастерских, чей привычный грохот всегда наполнял заставские улицы. Но почему их не пускают? Разве это не их завод?

— Эй, кто там, отворяй!

Никто не откликается, но ворота уже не могут выдержать напора, они падают, открывая дорогу на пустынный двор, и люди устремляются туда, топча пушистый нетронутый снег.

Это идут хозяева. Всё происходящее меняет свой масштаб на главах. Вчера еще говорили: демонстрация, стачка. Сегодня на устах у людей одно слово: революция.

Революция! И комитет, занимающий невысокое деревянное здание конторы по делам рабочих и служащих, получает название Временного революционного комитета. Кажется, он возник сам собой — восставшему народу нужен вожак, и вот он появился. Но Вася знает: подпольный большевистский райком позаботился о том, чтобы в комитете были верные люди.

Не снимая шапок, не расстегивая пальто, рабочие собираются у канцелярского стола, заваленного какими-то бумагами. Еще несколько дней назад нельзя было сделать в этой комнате и шага за деревянный барьер. Там была «святая святых» капитана Фортунато, вершившего судьбы десятков тысяч людей. Молчаливые конторщики, сверяясь с записями, определяли, кого взять на завод, кого не пускать на порог. В шкафах лежат под замками «черные списки». Тем, кто попал туда, не было доступа в мастерские. Лежат и карточки тайных соглядатаев капитана Фортунато, продававших начальству товарищей но работе. Сейчас еще не до этих шкафов, революционный комитет пока не разобрался в их содержимом. Но коричневый барьер повален, люди заполнили контору. Прибегают ребята из мастерских, они успели обежать, осмотреть весь завод. Никого не видно, начальство исчезло. Завод в наших руках!

Нет, еще нельзя сказать, что в наших. Солдаты стоят в большом здании строительного цеха, примыкающем к Шелкову переулку. И в Путиловском театре по соседству. Как поведут себя солдаты?

— Надо действовать очень осмотрительно, — говорит кто-то из меньшевиков, — неосторожность с нашей стороны может толкнуть войска на выступление против рабочих. У солдат оружие.

— Теперь осторожничать поздно! — с сердитой веселостью откликается Вася. — Рубикон перейден, так ведь пишут историки? Началось! И если солдат до сих пор не двинули против нас, значит, начальство не надеется на них, боится. Мы сами должны пойти к солдатам, потребовать, чтобы они не мешали.

— Правильно! Надо действовать, не ждать!

Заводские большевики единодушны. И рассудительный Степан Афанасьев, и горячий Иван Генслер, и другие считают, что времени терять нельзя. Иван снимает телефонную трубку. С воинской частью можно созвониться.

— Кто говорит? Дежурный офицер? Временный революционный комитет Путиловского завода желает установить связь с вашей частью. Не знаете о нас? Ставим в известность, что существуем. Сейчас наши представители к вам придут.

К солдатам идет несколько человек. Как их встретят? Будут слушать или залп предупредит слова? От этих вопросов тяжело и гулко стучат сердца тех, кто остался в конторе. А они, делегаты, идут — головы подняты, ноги меряют двор большими ровными шагами.

— Солдаты, товарищи и братья, — говорит Вася, — рабочий Питер вышел на улицы. Больше невозможно терпеть эти мучения, войну и голод. Мы выступаем за то, чтобы вас не убивали на фронте, чтоб не рушили ваше хозяйство в деревне, чтоб рабочего в три погибели не гнули. Разве вы станете нам мешать? Вы в шинелях, но вы же крестьяне и рабочие — как мы.

Солдаты плотно обступили нескольких парней в черных пальтишках. Офицеры молчат, и солдаты еще не заговорили. Они еще не решаются перейти открыто на сторону рабочих. Но они скоро решатся. А против они не выступят ни за что.

— Мы передадим путиловцам, что вы не пойдете против нас.

— Передавайте, — отвечают из толпы солдат.

Голосов слышно немного, но Вася читает ответ на лицах. И то, что написано на этих лицах, убедительнее слов.

Рабочие уходят, зная, что взяли верх. Им не выстрелят в спину.

Азарт борьбы владеет тысячами людей и счастливое предчувствие победы.

— Оружия! — требуют ребята, прибегающие в контору, — пушечники, башенщики, судостроители. Свои ребята, со многими Вася знаком по подпольным кружкам. Тут и Андрей Афанасьев, и Василий Васильев, и Коля Андреев, и Петр Степанов.

— Где взять оружие?

— У полиции ищите, — говорит Вася. — В участке много оружия. Забирайте!

И они забирают оружие, штурмуя участок, разоружают городовых.

Это было уже после того, как они побывали на Знаменской площади у Николаевского вокзала. Пулеметные очереди, ударившие из окон, не погасили пламени, охватившего народ. Они только заставили искать оружие для боя.

На Знаменской площади по рабочим стреляла учебная рота лейб-гвардии Волынского полка, а на следующее утро еще затемно Вася идет с толпой рабочих к казарме волынцев. Надо объяснить им, в кого стреляли, надо сказать, пусть берутся за ум.

— Берегитесь, — предупреждают путиловцев, когда они, перейдя Литейный, приближаются к казармам. — Там пулеметы и пушки.

— Так ведь у пушек солдаты — мужики и заводские. Сговоримся.

Они стоят перед мрачным зданием казармы. Никого не видно, даже часовых. Но за стенами казармы тысячи солдат.

— Волынцы, революция! Бейте офицеров, выходите к народу!

Какой-то гул доносится из казармы. Он смолкает, потом поднимается снова. Похоже, кричат «ура». Только кому?

И, словно отвечая на этот вопрос, раздаются во дворе казармы одиночные выстрелы, рев множества голосов, топот. Ворота раскрываются. Солдаты бегут навстречу рабочим, машут папахами, высоко поднимают винтовки над головой.

Вася вскакивает на каменную тумбу у панели. С ее высоты он видит, как прибывает и прибывает толпа. Перемешались черные пальто и серые шинели.

— Ура волынцам! Да здравствует революция! Долой войну!

Вася говорит, и толпа всё теснее окружает его. Рослый кареглазый унтер-офицер в шинели нараспашку — под ней видны георгиевские кресты — жмет Васе руку.

— Кирпичников, — называет он себя. — Куда пойдем? Сейчас командира штабс-капитана Лашкевича порешили. Это он вчера приказал стрелять на Знаменской площади. Солдаты всё равно стреляли вверх. Только за пулеметами офицеры лежали.

Возбужденно и торопливо он рассказывает, как в казарме не спали всю ночь. Решили, что больше не выступят против народа. Лашкевич приказал построить роту в семь часов, а он, Кирпичников, построил в шесть. Уговаривать никого не пришлось. Лучше самим умереть, чем убивать рабочих. А Лашкевича угомонили пулей…

Они крепко обнялись.

— Пошли выводить другие полки!

Уже вместе с солдатами разных полков они идут на Выборгскую. Нужно только прорваться через Литейный мост. Выборгская сторона в руках рабочих…

Днем кто-то разыскал Васю у завода:

— Давай быстрее в кооператив «Трудовой путь». Важное дело.

Он бежит на Обводный. В кооперативе уже Иван Генслер и Степан Афанасьев, народ всё время подходит.

— Звонили из Таврического. Собирается Совет рабочих депутатов. Сказали, чтоб мы выделили представителей от Нарвской заставы.

Их выделили тут же: Афанасьев, Алексеев, Генслер, Александров. Были и меньшевики. Представители их партии в думе прежде всего оповестили своих.

В Таврический ехали кружным путем на грузовике. На улицах народ стоял стеной. Стоило грузовику задержаться, сразу начинался митинг. И Вася, и Афанасьев, и Генслер, наверно, раз по десять выступали.

До Таврического добрались уже ночью. Шпалерная улица была забита солдатами, пришедшими выразить свою преданность революции, а перед ними выступали осанистые думские депутаты. Вася узнал грузного толстяка Родзянко — председателя думы. Тот говорил звучно и гладко.

Вася даже схватил за рукав Генслера:

— Гляди-ка, и этот слуга престола революционером заделался. Видно, царь совсем пошел на дно.

Совет рабочих депутатов заседал в левом крыле дворца. Выступал меньшевик Чхеидзе, говорил о революции, о том, что власть перешла в руки Временного комитета Государственной думы.

Путиловцы не выдержали:

— А Совет? При чем здесь дума, в ней царских прислужников полно.

Чхеидзе предпочел избежать спора и не ответил. Всё это было странно, и путиловцы долго обсуждали между собой: почему власть хотят отдать думцам, когда революцию делают рабочие и солдаты?

Ночью Вася ездил на заводы. На улицах было темно. Неожиданно перед машиной вырастали вооруженные патрули, солдаты наводили винтовки в упор:

— Стой! Предъяви документы!

Показываешь пропуск, а чувство такое, точно становишься под расстрел. Кто его знает, этот патруль, чей он? Может быть, правда, революционные солдаты, а может, жандармы, известно, что их переодели в солдатскую форму. Но раздумывать некогда — винтовки наведены и щелкают затворы…

Так проходит эта ночь — какой уж там сон! Под утро город снова наполняется народом — задолго до рассвета. На Нарвской площади опять тысячи людей. Вася едет с товарищами из Таврического дворца. Надо рассказать народу о событиях.

На краю площади — большая телега с дощатой серой вышкой. Она служит для починки трамвайных проводов, но это же прекрасная трибуна! Вася быстро взбирается на вышку, и сотни людей поворачиваются к нему. Он говорит горячо и страстно, не мешает и заикание, не мешает и то, что голос стал совсем хриплым — сорван во время уличных выступлений. Он говорит о революции, о том, что она свершилась, о том, что она должна совершить…

Все эти картины мелькают в его памяти прежде, чем он засыпает, наконец. Где-то хлопают выстрелы, порывистый теплый ветер пробует рамы в окнах. Ветер, как эта революция, — предвестник весны.

Большевистский райком обосновался на Новосивковской. Невысокий одноэтажный дом смотрит на улицу двумя окнами — свет в них не гаснет и ночью.

Вечером большая комната райкома становится клубом. Возвращаются агитаторы, выступавшие по путевкам райкома на заводах, в казармах, на улицах, забегают на огонек товарищи из партийных коллективов, заходят рабочие и солдаты, тянущиеся к большевикам. У всех за день накопилось много впечатлений, новостей, которые хочется обсудить, и вопросов, на которые надо получить ответ.

Прежде в этом доме была чайная. От нее остался большой бильярд с вытертым до белых ниток сукном. На бильярде давно уже никто не играет. На суконном поле свалены кипы газет, плакаты и какие-то бумаги. Но вокруг толпится народ. Кто сидит на скамейке, кто устроился на самом бильярде, перекинув ноги через массивный борт. Здесь можно увидеть Станислава Косиора, парторганизатора района, совсем недавно вернувшегося из ссылки. Здесь частые гости Володарский, Толмачев и другие товарищи из ПК и Центрального Комитета.

Ребята с Путиловского, «Тильманса», «Кенига»

знают, что, если нужно найти Васю Алексеева, следует заглянуть сюда. Целый день он носится по заставе. Он бывает на заводах, произносит речи на митингах, спорит в Совете с меньшевиками, а через несколько минут дирижирует на улице импровизированным хором — размахивает свернутой в трубку газетой и запевает «Интернационал». Вчера еще это была запрещенная песня, теперь ее поют везде…

Но где бы он ни был днем, вечером Вася обязательно забежит на Новосивковскую. «На минуточку», — скажет он товарищам — и сразу же ввяжется в спор. И застрянет, как другие, может быть, до утра.

Он будет обсуждать последние события — за Нарвской заставой и в мире.

— Ну, Вася, а новый стих сочинил на события дня? Прочитал бы, — скажет кто-нибудь. — И еще прочитай снова то, что написал после встречи Владимира Ильича.

И Вася не станет отказываться. Он не придает большого значения своим стихам. Они не для хрестоматий, просто хочется вылить свои чувства. Но раз написано, почему не поделиться с людьми?

Вася впервые читал это стихотворение здесь, в шумной комнате райкома, возле бильярда. Оно сложилось само собой, когда они возвращались ночью от Финляндского вокзала. Шли по пустым улицам, было тихо и темно, но в ушах еще стоял ликующий и грозный гул тысячных толп людей, услышавших из ленинских уст, куда идти, как продолжать революцию и строить социализм на земле. Ночь, озаренная тревожным светом факелов, встреча революционного Питера с Лениным и Ленин на броневике — всё это врезалось в память и в сердце так, что уж никогда не сотрется и не забудется…

Время опешит в этой накуренной комнате, точно ему передалась владеющая людьми страстная и нетерпеливая устремленность вперед. Уже далеко за полночь кто-нибудь взглянет на часы и даже присвистнет от удивления. Скоро утро. Спорщики чуть виновато взглянут друг на друга и начнут укладываться — кто на огромном бильярде, кто на стульях и столах. Надо отдохнуть часок-другой перед новым нелегким днем.

Что же удивительного, если Ваня Скоринко и Саша Зиновьев, когда им нужно повидать Васю, спешат на Новосивковскую? Дело у них такое, что ждать нельзя, а дорога в большевистский райком им хорошо знакома.

Светлый вечер середины апреля. Весеннее солнце еще не успело высушить немощеные улицы заставы. Друзьям не терпится, и Ваня Скоринко, разбегаясь, перемахивает через лужи, хохочет, когда брызги веером разлетаются из-под его каблуков.

— Поберегись! — озорно кричит он, подражая извозчику-лихачу.

Скоринко высок и худ, глаза смотрят из-под выступающих вперед резко очерченных бровей. Его лицо казалось бы тяжеловатым, если б не постоянно вспыхивающая лукавая улыбка. Она преображает Ваню и располагает к нему. Одет он небрежно — темная косоворотка, потрепанные штаны. Идет по улице заводский парнишка, каких тут тысячи, веселый и бесшабашный, готовый помочь своим, осмеять чужаков, ввязаться без раздумий в драку, если дерутся «наши».

— Расскакался, — ворчит Саша Зиновьев, наблюдая за его прыжками и обходя лужи.

До чего же они не похожи друг на друга! Почти ровесники, но рядом с порывистым Скоринко Саша — сама степенность. И ему хочется скорее поговорить с Васей Алексеевым, но всё же идет он ровным шагом солидного человека и прыгать через лужи ни за что не станет. Те, кто ходит в отутюженных костюмах-тройках, в английских рубашках с отложным воротничком, кто носит черные картузы и ботинки, начищенные так, что хоть смотрись в них, — не прыгают на улицах. Вымытое с мылом лицо Саши блестит почти так же, как волосы, над которыми он немало потрудился. Насмешник Скоринко утверждает, что семья Зиновьевых скоро разорится на деревянном масле — не столько у них этого масла сгорает в лампадах, сколько выливает на свою голову Саша.

Вот такие они разные, а тем не менее друзья. Оба работают на Путиловском в башенной мастерской, оба были в подпольном кружке. Это они когда-то поразили Васю Алексеева, предложив простейшим способом свергнуть самодержавие, — требовалось только перебить городовых, и друзья были готовы начать немедля….

Тогда Васе пришлось экспромтом читать лекцию об индивидуальном терроре, потом рассказывать о социалистических союзах молодежи в западных странах. Они долго говорили, что хорошо бы создать союз молодежи и у нас. Давно это было, пожалуй, больше года назад. Но дело, заставляющее Скоринко и Сашу искать сейчас Васю Алексеева, связано с тем давним разговором.

Времена переменились.

^{Станислав Косиор.}

Год назад союз молодежи был для них только мечтой, теперь пора приниматься за его создание.

На Новосивковской много народа, несмотря на поздний час. В большой комнате райкома шумный разговор. Поминают Багдатьева и еще кого-то, не желающего понять, что революция должна идти вперед, к социализму.

— Теперь, когда приехал Ленин, всё становится ясно. В его тезисах сказано то, о чем мы много думали, только выразить не всегда умели, — как действовать дальше, каким курсом идти.

Говорит Станислав Косиор. Скоринко чувствует: разговор серьезный, надо послушать. И вместе с тем ему не терпится скорей поговорить с Васей. А Вася действительно здесь. Он сидит на подоконнике, внимательно слушает Косиора. Апрельские тезисы — это программа революции, их надо хорошенько понять.

Скоринко и Саша осторожно пробираются к Васе. Разговор в комнате меняет русло и растекается несколькими ручейками. В одной группе продолжают говорить о Багдатьеве и Каменеве, который всё тянет не туда. В другой группе заходит речь о подозрительном поведении министра иностранных дел Милюкова, ярого сторонника империалистической войны. Впрочем, чего еще ждать от кадета.

Вася подвигается, освобождая место на подоконнике для Вани и Саши:

— Как, ребятки, дела?

— Читаешь «Новое время»? — говорит Скоринко, хлопая рукой по газете, которую держит Вася. — «Правду» сегодня видел?

Вася берет его за рукав:

— До «Нового времени» я, видишь, к ночи добрался. Что замышляет реакция, тоже знать надо. А «Правдой» начинаю день. Советую и тебе внимательно ее читать.

— Про то и разговор. Вот это объявление видел?

Скоринко достает из кармана смятый номер «Правды», показывает на строчки, напечатанные мелким шрифтом. 13 апреля в пять с половиной часов вечера на Выборгской стороне, в столовой завода «Русский Рено», состоится общегородское собрание представителей заводской молодежи.

— Да, — замечает Вася. — Я это видел. Поехать вот не мог. Мне надо было на митинге выступать.

— А мы там были. До чего здорово, ты бы знал!

Скоринко говорит, торопясь и жестикулируя, а Саша Зиновьев степенно кивает головой. Он вынимает черную книжечку, похожую на те, в которые приказчики мануфактурных лавок записывают проданный товар.

— У меня тут всё. Я тебе расскажу по порядку. Устроили это собрание представители от Выборгского района…

— А ты знаешь, как мы туда попали? — перебивает его Скоринко. — Нам ведь в мастерской не разрешали. Меньшевики и эсеры из цехового комитета уперлись, как козлы. Поругались мы с ними, страсть! Еще издеваются. «Вам бы, — говорят, — устроить митинг тех, что на ночных горшках сидят. А то соберите всемирную конференцию новорожденных. Только пеленки запасите…» За это ведь и по шее отвесить можно, ты как, Вася, считаешь?

— Можно. Только вы расскажите толком, что и как там было?

Наконец все-таки они начинают рассказывать более или менее спокойно. Говорит преимущественно Скоринко. Саша Зиновьев смотрит в свою записную книжку и уточняет:

— Это не Бурмистров предложил. Это господин Шевцов.

— Какой еще, к чертям, господин? Студент? Ну, пусть он, от этого не легче, — отмахивается Скоринко.

Постепенно Вася узнает о событиях дня.

Началось с того, что Ваня Скоринко взял в цеховом комитете свежий номер «Правды», развернул и натолкнулся на объявление.

«Сашка, гляди! Надо и нам представителей выбирать. Какое может быть без путиловцев общегородское собрание?»

«Пойдем в цеховой комитет договоримся о выборах делегатов», — согласился Саша.

Но цеховой комитет запретил собирать молодежь. Хватит, мол, что вы вместе со взрослыми на собрания ходите. Пускают вас — и будьте благодарны. А отдельные собрания вам ни к чему.

— Ну, ты объясни мне, пожалуйста, почему они против молодежи? Что мы, теленка у них съедим? — горячится Ваня Скоринко.

— Тут, знаешь, большим, чем теленок, пахнет, — смеется Вася. — В вашей мастерской собрание молодежи в том месяце было? Было. И в других тоже. Молодежь прав для себя требует. Она требует, чтобы ей прибавку давали, как взрослым, и чтобы ей рабочий день сократили. Большая часть заводских ребят за наши большевистские лозунги стоит. Что же ты хочешь, чтобы меньшевики и эсеры помогали молодежи проводить большевистскую линию? Этого от них не дождешься.

— Ну, мы на «Рено» всё равно пошли. Потолковали с ребятами в мастерских, они говорят: идите. Я Сашке мандат подписал, что он представитель от путиловской молодежи, а он мне.

— А что же там все-таки было, на «Рено»?

— Собрались в столовой. Название у нее шикарное — Зимний сад, но, между прочим, ничего особенного, даже довольно темно. Народу было тоже не очень густо, зато из разных районов — кто из-за Невской, кто с Петроградской стороны, кто с Васина острова. Больше всего выборгских пришло.

Постепенно для Васи проясняется картина этого собрания. У выборжцев возникла хорошая мысль — пусть молодежь выйдет на первомайскую демонстрацию самостоятельными колоннами, пусть она идет со своими собственными знаменами впереди района. Это будет первая свободная маевка в России, и заводская молодежь открыто, так, чтобы все слышали, скажет о своих требованиях и стремлениях. Выборгские большевики поддержали ребят, посоветовали вести агитацию по всему городу. Надо объединять молодежь. Вот для этого и устроили собрание в столовой завода «Русский Рено».

— Толковые ребята были? — интересуется Вася.

— Разные. В общем-то свойский народ, — говорит Скоринко, — хотя в голове не у всех ясно. Сам понимаешь, ученики, совсем еще зеленые ребята — лет по пятнадцать-семнадцать. Я одного там приметил сразу, как мы пришли. Бегает, суетится, кричит не разобрать что. «Ну, — говорю Сашке, — не иначе анархист. Или психический или анархист». Верно, сказал я так, Саша?

— Сказал, правда. Только давай Васе по порядку о собрании расскажем.

— Сейчас по порядку. Но учтите, про того парня я точно определил. Анархистом и оказался.

— Что же там решили?

— Ты меня послушай, — вмешивается Саша Зиновьев. Он медленно листает черную книжечку. — Во-первых, о молодежных колоннах. Чтобы они шли Первого мая впереди каждого района…

— А с какими лозунгами, говорили?

— Из-за лозунгов больше всего и шума было, — снова оттесняя Зиновьева, говорит Скоринко. — Бурмистров, анархист, с «Нового Лесснера», предлагал такой лозунг: «Трепещите, тираны, молодежь на страже!»

— Да, это на них похоже, — замечает Вася. — Грозно и неопределенно. А еще?

— Еще эсеры надрывались. У них лозунг: «Молодежь, в борьбе обретешь ты право свое». Но сколько ни кричали, а в конце концов ребята признали то, что предлагали большевики. Главное — «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», а потом: «Да здравствует шестичасовой рабочий день!» Это для учеников, конечно, шестичасовой, для тех, кому лет мало.

— А кто от большевиков выступал?

— Большевики и взрослые были. Во-первых, Чугурин. Он нас, молодежь, от имени Выборгского районного Совета приветствовал, и еще Крупская. На учительницу похожа.

— Крупская, Надежда? — переспрашивает Вася. — Да ведь это жена Ленина, Владимира Ильича. Что она говорила, запомнили?

Вася знает Ивана Чугурина. Тот появился в Питере в шестнадцатом году, поступил жестянщиком на завод «Промет». От Путиловского до «Промета» далеко, через весь город надо ехать — на Выборгскую сторону. Но и путиловским большевикам имя Чугурина стало вскоре известно. Особенно хорошо его узнали после февральских дней. Член Петроградского комитета партии и Выборгского райкома Чугурин вел большую работу в Совете. А 3 апреля, в тот незабываемый вечер, когда питерские рабочие встречали Владимира Ильича Ленина, Вася видел Ивана Дмитриевича Чугурина на Финляндском вокзале. Это Чугурин, взволнованный и торжественный, подошел тогда к Ленину.

«Владимир Ильич, — сказал он, — я товарищ Петр. Мне поручено в ознаменование вашего возвращения на родину вручить вам партийный билет. Большевики-выборжцы считают вас членом своей организации».

Чугурин вручил Ленину партийный билет № 600 большевистской организации Выборгского района.

Они были уже знакомы с Лениным, и Владимир Ильич узнал его:

«Благодарю вас, товарищ Петр. Мы с вами встречались в Лонжюмо».

Ленин обнял Чугурина и крепко расцеловал.

Потом Васе рассказывали, что Чугурин, хоть и не стар, давно участвует в революционном движении, член партии с 1902 года. Он — друг Якова Михайловича Свердлова, вместе работали в Нижнем, вместе сидели в тюрьмах, вместе были в Нарымской ссылке. Чугурин помогал Свердлову организовать побег.

Рассказывали, что в тюрьмах Чугурин прошел основательный курс политических наук. А настоящей академией была для него партийная школа во французской деревне Лонжюмо. Там он познакомился с Владимиром Ильичем Лениным и Надеждой Константиновной Крупской. Каждое утро в крестьянском сарае собирались слушатели школы. Владимир Ильич прочитал им десятки лекций по политической экономии, по теории и практике социализма, но аграрному вопросу. Ленин был с ними на занятиях и в часы, когда они отдыхали…

Если партия послала на собрание заводских мальчиков таких своих работников, как Крупская и Чугурин, очевидно, она придает ему большое значение.

— О чем же говорила Крупская? — переспрашивает Вася товарищей.

Ее выступление они запомнили хорошо.

— Первым делом передала привет заводской молодежи от партии большевиков, — сообщает Скоринко. — Потом говорила, что молодежь обязательно должна объединиться в свой союз. Рассказала про социалистические союзы молодежи в европейских странах. Я еще вспомнил наш кружок, как он в деревне Волынкиной собирался. Ты нам тоже тогда про эти союзы говорил. Сказала она и про социалистический интернационал молодежи.

— С Крупской на собрание еще иностранный товарищ приехал, из союза молодежи, датского, что ли, — вставляет Саша Зиновьев, листая свою записную книжку. — Этот товарищ объяснял, как они у себя в Дании работают, а Крупская переводила, что он по-своему говорил. Их так и засыпали вопросами. Целый час на них отвечали, а то и больше. У иностранного товарища, видать было, даже воротничок мокрый стал.

— Какого вы еще студента вспоминали? — спрашивает Вася. — Что там был за студент?

— Шевцов по фамилии, — отвечает Зиновьев.

— Ох и говорун! — вмешивается Скоринко. — Такие речи закатывал, просто держись. Вообще выступлений было много.

^{Надежда Константиновна Крупская.}

— Вы-то выступали? — опрашивает Вася.

— Я выступил. Как услыхали, что от путиловцев, так аплодировать стали. Я даже не знал, куда деваться. Здорово хорошо приняли в общем.

Скоринко пожимает плечами немного растерянно и смущенно:

— Вот только что я говорил, убей — не повторю сейчас. Может, ты, Сашка, записал?

— Ну, тебя я не записывал. По-моему, правильно говорил — что путиловская революционная молодежь уже объединяется, что мы давно хотели создать свой союз молодежи и теперь будем в первых рядах. Ну еще, что требуем права выбрать своего представителя в исполком районного Совета — от молодых рабочих. А подробнее ты сам должен помнить.

— Как выдуло из головы… Все-таки мне еще никогда на таких собраниях говорить не приходилось.

— Ничего, — улыбается Вася. — Выступать теперь часто придется. Это же замечательно, что молодежь везде стремится к объединению.

Ребята рассказывали довольно сбивчиво, но Вася понял — собрание было очень важным. Поводом для его созыва послужило предложение мальчиков завода «Русский Рено» организовать на демонстрации 1 Мая отдельные колонны молодежи. Большевики поддержали эту идею. Организация молодежных колонн, конечно, поможет сплочению заводских ребят, станет важным шагом к созданию союзов молодежи.

— Надо действовать, — говорит Вася. — Первое, что нам нужно, — это собрать молодых рабочих по заводам и в районе, начинать запись в союз.

Вася вдруг вскочил с места:

— А времени-то, братцы, совсем мало. До Первого мая — пять дней. Да и не пять, четыре только, сегодняшний уже прошел… Посоветуемся с товарищами в райкоме партии, и завтра за дело.

Утром Скоринко и Зиновьев снова пробовали завести разговор в цеховом комитете башенной мастерской. Им надо освободиться на несколько дней для общественной работы. Но разговор опять ни к чему не привел.

— Вот еще деятели нашлись, — пожал плечами председатель цехкома. — Какие это вы отдельные юношеские организации придумали? Баловство, и ничего больше.

Расстроенный Скоринко передал этот разговор Васе.

— Ничего, — ответил тот. — Мы своего добьемся. А что говорит ваш председатель — это ерунда. Меньшевистская ерунда!

Через день на заводском дворе появилось объявление. Оно извещало, что после работы в проходной конторе будет общее собрание рабочей молодежи. Возле объявления всё время стояли группы людей — и мальчиков и взрослых. Обсуждали, зачем собрание, надо ли молодежи объединяться. Впрочем, сомневающихся в этом было немного. Молодежь говорила о предстоящем объединении с восторгом.

И на собрание народ валил валом. Пришло тысячи три юношей, да еще, чего Вася и его друзья не ждали, примерно столько же взрослых.

Конечно, проходная была мало приспособлена для собраний, да еще таких многолюдных. Залов на шесть тысяч человек во всем Питере, пожалуй, нельзя было найти. Но поместились. Стояли плечом к плечу, задние дышали в затылок тем, кто был впереди. И не расходились до ночи.

Вот и пришлось Скоринко делать доклад перед тысячами людей. Правда, о положении рабочей молодежи, о задачах ее будущего союза и о праздновании Первого мая сказал Вася. После него говорить было уже легче. Что должен представлять собой союз, чем заниматься? Вася говорил обо всем этом ясно и подробно.

— Задача союза — бороться за экономические и политические требования молодежи. Мы никогда не смиримся с тем, что ее ограничивают в правах. Разве можно терпеть, что заводских мальчиков заставляют работать как взрослых — не только днем, но и ночью — и платят за одинаковую работу меньше? А почему молодежи не выплачивают прибавки на дороговизну? Какое же это равенство, хотели бы мы знать? И какое тут равенство, какая свобода, если молодым рабочим даже не дают права участвовать в выборах депутатов в Совет? Работать можно, а выбирать, выражать свою политическую сознательность и волю нельзя? Мы с этим будем непримиримо бороться.

Вася говорил о том, что союз посвятит себя социалистическому воспитанию рабочего юношества.

Ваня Скоринко рассказывал о собрании на «Русском Рено». Что-то, может быть, упустил, но его дополнил Саша Зиновьев, вышедший на трибуну со своей записной книжкой.

Не всем пришлось по душе сказанное Васей и его друзьями. В те дни эсеры и меньшевики пользовались влиянием на заводе. Вылез на трибуну и анархист Зернов. На его нечесаной гриве сидела засаленная панама, надвинутая на самые глаза. Они были черны как угли. Черно было и лицо, давно не видавшее воды. Зернов выступал путано и шумно.

Спорили много, но решения приняли те, которые предлагал Вася Алексеев. Собрание призывало рабочую молодежь объединяться в коллективы, провести в ближайшие дни районную конференцию для создания союза. За то, чтобы выйти на первомайскую демонстрацию самостоятельной молодежной колонной со своим знаменем, голосовали все.

После собрания народ хлынул из заводских калиток таким густым потоком, точно окончилась смена.

На улице было тепло и ясно.

— Погодка какая! — засмеялся Вася. — Небеса и те приветствуют создание союза рабочей молодежи.

Он поднял, как дирижерскую палочку, свернутую в трубку газету, взмахнул ею:

Пусть красное знамя собой означает Победу рабочего люда…

Ребята подхватили песню, и она понеслась над Петергофским шоссе.

Так они и шли — те, кому надо было к Нарвским воротам, и те, чей путь лежал в противоположную сторону. Не хотелось расставаться.

— Завтра на другие заводы, — говорил Вася, — Я займусь «Анчаром», потолкую с молодыми большевиками. Времени мало. На каждый завод надо кому-нибудь пойти. Созывайте ребят, пусть выбирают делегатов на районное собрание молодежи.

Он оглядел друзей.

— Ты, Ваня, давай на фабрику Кенига. С этими девчатами не просто, подход надо иметь. Ну, ты парень боевой, не сробеешь.

И другие тут же получили задания:

— Тебе на «Треугольник» идти.

— Тебе — к «Тильмансу».

— Тебе на Екатерингофскую мануфактуру…

Кто-то из ребят деловито осведомился:

— А если не пустят?

— Очень может быть, что где-нибудь и не пустят. Завкомы, в которых сильны эсеры и меньшевики, наверно, будут против. А вы с молодежью связывайтесь. Пройти в цеха не сможешь — заводи разговор у ворот, сагитируй тамошних ребят. Знакомых парней найдешь потолковее, ну и объясни, в чем дело. Пусть тогда сами устраивают собрание. Но это на крайний случай. Важно, чтоб и твое слово услышали. Ты же не от себя будешь говорить — от путиловской молодежи.

Устраивать собрания оказалось в самом деле нелегко. Завком «Треугольника» отказал путиловскому делегату, просившему созвать молодежь. И в мастерские ему пройти не разрешили:

— Нечего баламутить.

Было такое и в других местах. Но всё равно собрания на заводах проходили, хотя и против воли меньшевистских завкомов. Все основные заводы и фабрики прислали своих делегатов на Первую петергофско-нарвскую конференцию рабочей молодежи. К семи часам вечера в назначенный день парни и девушки заполнили зал ремесленного училища Путиловского завода. Получить это помещение тоже было не просто, но тут помог путиловский завком. Не зря его председателем был большевик Антон Васильев. Уговаривать его не пришлось.

Открыть конференцию поручили Саше Зиновьеву. «За солидность», — сказал Скоринко. Действительно, «солидность» Саши бросалась всем в глаза. В зале было шумно и весело. Ребята с разных заводов тут же знакомились и через минуту разговаривали так, словно знали друг друга с самого рождения. Все были между собой на «ты». Только Саша Зиновьев был «вы». К нему на «ты» ребята не обращались.

Пока Саша говорил положенные слова об открытии конференции, Вася смотрел в зал. Он давно не был тут, с тех пор как учился в ремесленном. Тогда их приводили в этот зал для молитвы. Они стояли, не смея шелохнуться под пронизывающими взглядами мастера и попа. Теперь все чувствовали себя тут как хозяева, парни и девушки в серой поношенной одежде. Бледные лица свидетельствовали о том, как мало достается ребятам свежего воздуха и сытной еды и как много тяжелой работы. Но в глазах было веселое и нетерпеливое ожидание. И непреклонная решимость.

Долго разглядывать зал Вася не мог. Через минуту он должен был взять руководство конференцией в свои руки. Его выбрали председателем, ему принадлежало первое слово — для приветствия от районного комитета партии большевиков, он делал на конференции и основной доклад: о текущем моменте и задачах объединения молодежи.

И здесь, как на Путиловском заводе, доклад вызвал бурю. Одни неистово аплодировали, другие, настроенные на эсеровский и меньшевистский лад, шумели о «единении сил». Зернов выбежал к столу президиума с криком: «Протестую!» Его цыганские глаза налились кровью, он яростно стучал по столу пузатым револьвером. Против чего он протестовал, было трудно понять. Он ругал социалистов, поносил всякую власть, восхвалял анархию — «мать свободы». Кому-то из ребят, еще не искушенных в политике, он, наверно, казался самым большим революционерам. Другие хохотали, глядя, как он мечется на трибуне. Собрание одобрило доклад Васи Алексеева и приняло резолюцию большевиков.

Потом еще долго спорили, как назвать руководящий орган нового союза. Предлагали — исполком, районный комитет…

— Больно это громко — комитет, да еще исполнительный или там районный. Заважничают! — закричал какой-то парень.

Его слова встретили неожиданную поддержку. Все-таки большинству участников было 14–16 лет.

Решили назвать — организационное бюро.

— Ладно, бюро так бюро, организационное так организационное. Занималось бы делом, — сказал, успокаивая товарищей, Вася.

Важно было, кто войдет в бюро. Выбрали трех членов большевистской партии — Васю Алексеева, Ваню Скоринко, Сашу Зиновьева, четырех беспартийных, левого эсера Васильева, анархиста Зернова и двух меньшевиков.

— Беспартийные ребята пойдут за нами — наше большинство будет, — заметил Вася.

В тот вечер Вася рано пришел домой. Даже младшие ребята еще не спали.

Анисья Захаровна обрадовалась:

— Вот хорошо, хоть сегодня посидишь с нами, уже и не помню, когда вместе чай пили.

— Мне еще уйти надо, маманя. — В его словах звучала извиняющаяся нотка. — А к вам просьба. Погладили бы мне пиджак, очень уж вид у него неважный. Да чистую рубашку бы мне на завтра.

Анисья Захаровна не привыкла к таким просьбам, на одежду Вася никогда не обращал внимания. Она подняла внимательные, вопрошающие глаза. В конце концов, парню двадцать исполнилось. Она была уже замужем в его годы.

И Вася, как всегда, понял, о чем думает мать. Он рассмеялся весело и легко, обнял Анисью Захаровну за плечи:

— Нет, невестку я вам пока не приведу. Не приглядел еще. Вы же знаете, мама, завтра Первое мая. Хочется поаккуратнее одеться для праздника.

Мать грустно и ласково глядела на него:

— И правда, уж время мне внуков нянчить. А ты только демонстрации и собрания знаешь. Ладно, принарядим тебя… Вот и брюки залатать надо, только я это утром пораньше, когда спать будешь. Брюк-то у тебя ведь нет на смену.

Но как ни рано поднялась Анисья Захаровна на следующее утро, ей не удалось привести Васину одежду в такой порядок, как хотелось. Работы, сказать по правде, было много, а он тоже вскочил ни свет ни заря.

— Спасибо, маманя, хватит. Я и так буду франтом.

Не терпелось скорее на улицу. Он вышел из дому, когда весеннее солнце только вставало над городом, золотя край бледно-синего неба. В непривычной тишине громко и празднично щебетали птицы. Всё сулило ясный, теплый день, и от этого еще радостнее и торжественнее становилось на сердце.

У моста через Емельяновку Васю окликнул Петя Кирюшкин. Он тоже выглядел не так, как обычно: надел белую рубашку, начистил до нестерпимого блеска сапоги.

— Не спится? Куда спешишь, Папаня?

Он назвал Васю детским прозвищем, как его давно уже никто не называл. В этом была душевная ласковость, необычная для Петра. Но Вася не удивился. Ведь и день был необычным. Впервые они шли на маевку, не думая о нагайках и ружейных залпах, шли на праздник, а не на бой. Но и этот праздник обещал быть боевым. Они шли отстаивать свои лозунги, свои знамена.

— Хочется же всё посмотреть — как анчаровские собираются и как путиловцы. Молодежь, знаешь, своей колонной пойдет, впереди района.

Он улыбнулся другу:

— Да и чего спать в такое утро? Ты вон тоже не утерпел.

Они пошли вместе, с жадным интересом глядя вокруг. Улица оживала на глазах. Из ворот заставских домишек люди выходили семьями, отцы и матери вели за руки ребят. Еще не было семи, времени до начала демонстрации оставалось много, но, видно, не только Васе и Кирюшкину не сиделось дома. Возле ворот Путиловского уже чернела толпа, громко звучали песни. А народ всё шел.

Это была праздничная толпа — те самые люди, которые выходили гулять на Петергофское шоссе на пасху и в рождество, но они были сейчас совсем другими. Что-то новое читал Вася на лицах. Их выражение было торжественным и вместе с тем настороженным. Люди шли на свой рабочий праздник, право на который оплачено кровью. Они завоевали это право, но не были вполне уверены, что смогут воспользоваться им. Они чувствовали — одни ясно и отчетливо, другие смутно пока, — что за это право им еще надо будет бороться, как за все права, которых они добивались.

Потом, когда колонна выстроилась, Вася оглянулся и не увидел конца. Изгибающаяся вдоль шоссе, звенящая песнями и музыкой, путиловская колонна двигалась, плыла через заставу под красными парусами знамен. Сорок тысяч рабочих вышли с женами, детьми, стариками.

— Тут населения на губернский город, — сказал Петя Кирюшкин, следя за взглядом друга.

— Путиловская губерния, — рассмеялся Вася, — другой такой во всей России не сыщешь.

А во главе «Путиловской губернии» шла молодежь, ребята четырнадцати-семнадцати лет. Вася хорошо знал эту озорную заставскую вольницу. Он видел ее совершающей набеги на огороды, и он видел ее под огнем пулеметов штурмующей полицейские части в февральские дни. Сейчас она высоко несла знамена и самозабвенно пела запрещенные еще недавно песни. «Отречемся от старого мира…» — выводили мальчишечьи голоса.

Днем это пение услышал на Марсовом поле Максим Горький.

«Да, они, наверно, найдут в себе силы отречься от старого мира, очистить души от его ядовитых влияний», — с надеждой сказал он.

Вася всё смотрел на ребят. Они шли организованно, они несли знамена, дорогие его сердцу. «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» — было написано на красных полотнищах. Они требовали: молодежи политические права, шестичасовой рабочий день, бесплатное обучение! То были требования большевиков.

Но долго стоять и разглядывать колонну ему не пришлось.

— Здравствуй, Вася! Вася, к нам! — кричали со всех сторон.

— Вася, рассуди, — просил парнишка, ростом немного больше аршина, — почему мне не дают нести знамя? Что я, хуже их?

Он выразительно кивнул в сторону ребят, крепко державших древко.

— Вон нас сколько на каждое знамя, — оправдываясь, заговорил один из знаменосцев, — не разорвать же на всех.

— Рвать, положим, было бы действительно глупо, — засмеялся Вася. — Но по очереди нести можно. Вот и меняйтесь. Каждый из вас тогда будет знаменосцем.

— Только меня пусть не последним в очередь назначают! — крикнул мальчишка. — Я скорей хочу.

Кругом были знакомые, кругом были друзья. С каждым хотелось переброситься веселым словом, обменяться шуткой. А демонстрация шла вперед — мимо Нарвских ворот, через Фонтанку, обогнула Покровский рынок…

Застава осталась далеко позади. Тут город выглядел по-другому. На Петергофском шоссе не было зрителей. Все, кто вышел из домов, присоединялись к демонстрации. Чем ближе к центру, тем больше народа заполняло тротуары. Обыватели прикололи к лацканам пиджаков пышные красные банты. Одни приветственно махали демонстрантам руками, другие заискивающе улыбались. Третьи выжидательно молчали. На их лицах было тревожное недоумение. Они словно приготовились к тому, что вот сейчас произойдет нечто немыслимое и ужасное, и были удивлены, почему это ужасное не начинается.

День по календарю был будний, но все магазины, лавки и лавчонки стояли с закрытыми ставнями, с пудовыми замками на дверях. Даже уличных торговцев, всегда шмыгающих по тротуарам с плетеными корзинами на голове, не было видно. Никто не выкрикивал: «Рыба, свежая рыба!», никто не предлагал бублики и венскую сдобу. Даже асфальтовое полукружие возле Покровской церкви было свободно от лотков, которые заполняли его по утрам, образуя серый полотняный город с мясными, рыбными, овощными, мануфактурными уздами, переулками и тупиками. Одни торговцы тоже праздновали, другие были напуганы этим праздником.

Только неустрашимая рать мальчишек-газетчиков осталась верной своим обычаям. Они бежали резвой рысцой, выкрикивая названия газет и сенсационные сообщения, которых, впрочем, в газете можно было и не найти, читай ее хоть целый день подряд. Вася просматривал газеты на ходу и делился впечатлениями с друзьями. Тон буржуазной печати был заискивающим и лицемерным, как лица торговцев и чиновников, которые стояли на тротуарах между Покровским и Александровским рынками. Буржуазные газеты слащаво твердили о всенародном единении. Для них революция была окончена, поскольку правительство, пришедшее к власти, было их правительством. Они не хотели продолжения внутренней борьбы. Им нужно было, чтобы продолжались военные действия на фронте.

— А вот наш ответ! — Вася показал на плакат, который несли солдаты-запасники пехотного полка, прикрепив к штыкам высоко поднятых винтовок. «Война до полной победы над буржуазией!» — было написано на плакате.

— Уточнили лозунг на рабочий и крестьянский лад!

Городские улицы, казалось, были не способны вместить людское половодье. Демонстрация часто останавливалась, а в переулках теснились другие колонны, готовые влиться в нее. Путиловцы шли на Исаакиевскую площадь. Там происходил митинг. Летучие митинги возникали и по дороге — на перекрестках, во время остановок.

Васе хотелось, чтобы все обратили внимание на плакат, который несли солдаты.

— Товарищи! — закричал он, взобравшись на крышу подъезда одного из домов. — Вот как надо поступать с лозунгами буржуазии! Будем поворачивать их, как оружие, против нее!

Район, через который они проходили — Коломна, — был заселен ремесленниками, торговцами, служилым людом. Подобные речи были у них не в чести. Упитанные господа кричали Васе: «Долой!», обзывали немецким шпионом, пробовали стащить с подъезда. Но сейчас тут были путиловцы, тут были солдаты, и господам самим пришлось убраться прочь.

Во время одной из остановок к Васе протолкался Зернов:

— Здравствуй, Алексеев. Что у вас тут за митинг?

— Митинг уже окончился. Танцы хотим устроить. Плясать умеешь? Выходи в круг.

Действительно, в кругу, образованном демонстрантами, кто-то уже пошел вприсядку.

— Я сюда не танцевать явился…

Зернов посмотрел на хорошеньких девчат из шрапнельной, пустившихся в пляс, потом махнул рукой и стал доставать из кармана мятые брошюрки.

— Чем плясать, почитали бы лучше. Тут про анархизм написано.

— От этакого чтения только муть в голове, — сказал Вася. — Ты бы умную книжку взял.

— Читаю, может, не меньше твоего.

— Читаешь, я знаю. Только что — вот вопрос. Нет, ты мне скажи, ну какую книгу вчера читал?

— Вчера? — Зернов взглянул на Васю с вызолом. — Представь себе, Пинкертона читал. Запретишь ты мне, что ли? Вчера Пинкертона, в другой раз Кропоткина…

— Вот у тебя Пинкертон с Кропоткиным и перемешались. Прямо сказать, ядовитая смесь.

Кругом засмеялись, и Зернов с яростью поглядел на ребят.

— Видал? — проговорил он, поднося кулак к носу стоявшего рядом парнишки. — Каждого угощу этим, кто посмеет смеяться над анархизмом.

— Сильный аргумент у тебя, — сказал Вася. — Может быть, еще револьвер вытащишь? Тогда ®се сразу перейдем в анархистскую веру.

— Ты не перейдешь, а другие еще встанут под черное знамя.

Зернов показал на похоронно-мрачный флаг, который несла группа анархистов. «Трепещите, тираны, молодежь на страже!» — было написано на флаге, выделявшемся, как черный обломок, в море красных знамен.

— Я думаю, по-другому будет, Зернов. Будет так, что те ребята тоже сманят черное знамя на красное. Это же рабочий народ.

В последнее время Вася присматривался к Зернову. Анархистов за эти недели развелось немало. То была очень шумная и пестрая публика. Анархистом успел объявить себя и Ванька Бык — главарь заставских хулиганов. В февральские дни Бык со своей шайкой разграбил квартиру генерала Дубницкого — директора Путиловского завода. Дубницкого они зарубили и бросили в Обводный канал. Бык вырядился в генеральскую одежду, щеголял в лакированных сапогах, перепоясавшись блестящими ремнями, на которых висела сабля с золотым эфесом, и что-то вопил об анархизме.

Вася был в путиловском революционном комитете, когда рабочие привели туда Быка. Дубницкого путиловцы ненавидели, но какого он заслуживал наказания, решать было не Ваньке Быку. Революция делалась чистыми руками. Приговор вынесли единодушно. Мародера расстреляли на Петергофском шоссе возле заводского забора.

Зернов был человеком иного рода. Это был очень горячий и нетерпеливый парень. Он работал на заводе, читал, действительно, много и беспорядочно, проглотил массу бульварной литературы. Книги описывали жизнь князей и графов — Зернов рос в гнетущей, беспросветной нищете, и описания красивой жизни богачей вызывали в нем лютую ненависть. Он ухватился за анархизм, позволявший, как ему казалось, быстрее всего разделаться с теми, кто жил за народный счет. Его девизом было «Смерть сытым!». Как лучше устроить жизнь голодных, он задумывался меньше. Зернов стал завсегдатаем дачи Дурново, где устроили свой штаб петроградские анархисты. Туда он старался завлечь и товарищей.

— Ты еще не был у Дурново? — спрашивал он обычно, знакомясь с каким-нибудь рабочим парнем. — Чудак, там знаешь как интересно! Обязательно сходи. И почитай, кто такие анархисты.

С этими словами он всовывал в руку новому знакомцу одну из тех брошюрок, которыми были набиты его карманы.

Зернов был страстной и беспокойной натурой. Он оказывал влияние на часть заводских ребят. Потому его и выбрали в организационное бюро союза молодежи. К созданию союза он отнесся с неожиданным жаром, но Вася понимал, что с Зерновым еще будет много хлопот.

— Рабочий народ силен тем, что все вместе, а если каждый станет орать на свой лад и размахивать кулаками… Без организации, без порядка и цех прахом пойдет, тем более государство. Глупо спорить — нужна ли власть. Надо ее брать в свои руки.

Вася говорил не столько для Зернова, сколько для ребят, окружавших его.

Между тем демонстрация Петергофского района уже вливалась в широкую и просторную чашу Исаакиевской площади, освещенную ярким горячим солнцем. Посредине площади стояли грузовики, превращенные в трибуны. На здании Мариинского дворца был натянут большой красный плакат: «Да здравствует Интернационал!»

— Ну и корежит, наверно, министров, когда они это читают! — засмеялся Петр Кирюшкин.

— Пускай знают, что думает и чего хочет рабочий класс!

С одного из грузовиков выступал щеголеватый поручик. Он говорил цветасто и надрывно, голос у него был высокий, царапающий слух. Он ратовал за вомну до победного конца. Новенькие портупейные ремни на плечах поручика громко скрипели. Перед грузовиком стояли солдаты и держали плакат, на котором было написано: «Помещики — в окопы!»

С Исаакиевской площади пошли на Марсово поле, где было больше всего народа. Там с трибуны говорил Ленин. Толпа, заполнявшая иоле от казарм до самого Летнего сада, всё время двигалась, накатывалась на основание трибуны. Тысячи людей слушали, воспринимали всем сердцем ленинские слова о пролетарском празднике, о путях революции.

Это был необыкновенно яркий день.

Всего через три дня после Первого мая Вася вместе с товарищами снова шел на демонстрацию в колонне тысяч путиловцев, анчарцев, рабочих «Треугольника» и «Лангензиппена».

Те же улицы, по которым они проходили Первого мая, те же заполненные зрителями тротуары… Но многое изменилось за три дня. Вокруг знамен, провозглашавших: «Вся власть Советам!», шли красногвардейцы с винтовками. Знамена надо было защищать. Сытая публика в центральных кварталах уже не улыбалась демонстрантам прежней льстивой улыбкой. На тротуарах стояли хорошо одетые господа, офицеры и великовозрастные гимназисты. Они встречали рабочих откровенной злобой, осыпали их бранью. Откуда-то доносились выстрелы. Несколько раз юнкера, выскакивая из боковых улиц, налетали на демонстрантов, пытались вырвать из их рук знамена. Приходилось вступать в рукопашные схватки…

Народ узнал о ноте Временного правительства, официально заварившего союзников, что оно будет соблюдать все обязательства, данные царем, что оно готово продолжать войну до полной победы. И разразилась буря. Вася Алексеев вместе с другими ребятами приходил в Петергофско-Нарвский союз рабочей молодежи прямо с собраний и демонстраций, еще разгоряченный схватками с меньшевистскими и буржуазными ораторами.

Союз молодежи в эту пору делал свои первые шаги. Работа в нем была важным партийным делом, требовавшим много внимания, сил.

Васю избрали председателем организационного бюро Союза, секретарем — Скоринко. Два большевика стояли во главе организации, но были там и меньшевики, эсер, анархист. Их противодействие чувствовалось постоянно. Споры возникали по каждому поводу и часто продолжались до утра. Молодая горячность спорщиков еще больше обостряла разногласия, а точки зрения по всем коренным вопросам расходились.

Забот появилось много. Большое и малое переплеталось, и как было их разделить?.. Следовало думать о политической линии Союза — и о том, чтобы найти комнату, где бы он мог обосноваться. Это тоже оказалось не просто. Сдавать помещение организации рабочей молодежи домовладельцы не хотели. Одни прямо отказывали, другие заламывали очень высокую плату. Ребята и не пробовали торговаться. Денег организация не имела. В районном Совете верховодили меньшевики и эсеры. На их содействие рассчитывать было трудно. Ребята всё же обратились туда, но занятые высокой политикой руководители Совета долго не хотели даже говорить с ними. Потом свели весь разговор к шуточке:

— Да разве вам можно отдельное помещение давать? Малы, шалить станете…

Зернов бушевал:

— Экспроприировать помещение — и точка! Займем вооруженной силой. Пусть попробуют нас прогнать. А то можно напасть на какой-нибудь банк. Возьмем деньги у капиталистов и снимем шикарную квартиру.

Его предложения не принимались всерьез, но Зернов от этого кипятился еще больше.

— Жалкие рабы священной частной собственности, — кричал он, — буржуев тронуть боитесь! Разве они не грабители?

— Они-то грабители, но мы грабителями не станем. Будет наша власть — придет частной собственности конец. Только возьмет ее в свои руки народ, рабочий класс, а каждый не станет рвать по куску, как ты предлагаешь.

Вася не только сдерживал Зернова. В конце концов именно Вася нашел помещение. Поговорил в райкоме большевиков, и там согласились — помочь ребятам надо, начато важное дело. Возможности райкома были тоже ограничены. Потеснились и отдали Союзу молодежи одну комнату в доме на Новосивковской. Комната была маленькая, проходная, но и партийная организация жила тесно — занимала всего две комнаты.

Зернов снова пришел в ярость.

— Протестую! — кричал он. — От имени фракции анархистов. Мы в кабалу к большевикам не пойдем.

Эсер Васильев тоже протестовал. Он обычно шел за Зерновым, хотя они и принадлежали к разным партиям. Меньшевики мялись. Ничего определенного они предложить не могли, а где-то поместиться Союзу было необходимо.

Беспартийные члены оргбюро поддержали Васю. Организационное бюро устроилось на Новосивковской. Через несколько дней и Зернов с Васильевым, сменив гнев на милость, пришли туда. Лица у них были надутые, но оба старались вести себя так, точно ничего не случилось.

Когда Петр Шевцов приехал из Воронежа в Петербург, он еще не представлял себе ясно, как завоюет столицу. И кем он станет, тоже еще не решил. Среди его знакомых много говорили о Столыпине. Шевцов разглядывал его портреты, печатавшиеся в журнале «Нива». Лицо у Столыпина было самоуверенное, властное, и Шевцову хотелось стать таким же самоуверенным, властным и могущественным, как Столыпин.

Но в том году на маленькой станции Астапово, в глубине России, умер Лев Толстой. Его имя было у всех на устах, оно произносилось почти с молитвенным восхищением. Вчерашнего воронежского гимназиста Шевцова это захватило. Он еще в старших классах чувствовал склонность к писательству. Учитель словесности хвалил его слог, знакомые барышни переписывали в альбомы его стихи, восторгаясь их изысканностью и богатством чувства. «Что вы, какой я поэт, — говорил Петя, потупясь, — просто мое отношение к вам немыслимо выразить будничными словами». Теперь он мечтал о славе писателя, о том, что проживет долгую-долгую жизнь, как Толстой, а когда умрет, вся Россия пойдет за его гробом, осознав, какое яркое светило померкло.

Впрочем, представляя себя то Столыпиным, то Толстым, он хотел избежать крайностей, которые, как он считал, допускали оба великих человека. Он не был бы так жесток в расправах с революционерами, как Столыпин, не стал бы вступать в конфликт с государством и церковью, как Толстой. Прежде, в младших классах гимназии, Шевцов думал, что может сделаться знаменитым революционером, русским Маратом или Дантоном. В 1910 году он уже об этом не помышлял. В той среде, где он рос, революция стала немодной.

Пока, однако, надо было считаться с волей родителя, желавшего видеть своего первенца врачом. Шевцов поступил в Военно-медицинскую академию. Тут были свои пути к славе. Он видел себя уже великим хирургом, как Пирогов, или лейб-медиком императорской фамилии, как профессор Федоров. Кто знает, не ему ли суждено спасти от смерти наследника — цесаревича Алексея, страдавшего тяжелым недугом — гемофилией. Как будет прекрасно, если именно Петр Шевцов остановит роковое кровотечение у Алексея, который к тому времени станет, может быть, уже императором всея Руси.

Этой надежде не суждено было осуществиться в силу разных причин. Алексей не стал царем, а Шевцов врачом. Через два года он писал: «неизменно гнетущим образом действующие на психику анатомические работы над трупами вынудили меня выйти из числа студентов Военно-медицинской академии». У него оказалась слишком тонкая и впечатлительная натура. А в остальном он был примерным слушателем, и ротмистр Максимов, надзиравший за будущими военными врачами, написал справку о том, что Петр Григорьевич Шевцов «ни в чем предосудительном в стенах академии замечен не был и поведения был отличного».

Война с Германией застала Шевцова студентом университета. Он был уже и сотрудником «Маленькой газеты», о которой говорили, что она только называется маленькой, а в действительности большая дрянь. Газета была бульварная, но платила хорошие гонорары. И к тому же с ее помощью можно было получить отсрочку от призыва в армию, что было весьма существенно в военное время. Шевцов счастливо избежал окопов, а свои горячие верноподданнические чувства каждодневно выражал на страницах «Маленькой газеты» и, кроме того, написал трагедию «Бельгийцы», героем которой сделал короля Альберта.

Трагедия успеха не имела, но дела Шевцова шли, в общем, неплохо. Он снимал квартиру на Большой Дворянской, вращался в обществе литераторов-декадентов, модных адвокатов и врачей с богатой практикой. К двадцати семи годам он привык носить сюртуки и визитки от хороших портных, а если прежние товарищи видели его в студенческой тужурке, это было просто данью демократизму.

Слава что-то задерживалась, но в конце концов всё еще было впереди. Февральская революция его окрылила. Шевцов принял ее с восторгом, совсем забыв, что собирался идти по столыпинской стезе. Он, правда, не участвовал в демонстрациях, не штурмовал полицейские участки, но с готовностью приколол к тужурке большой красный бант.

Он понял: пришло его время. Знакомые адвокаты рванулись к общественной деятельности, занимали посты товарищей министров.

Кумиром Шевцова стал Александр Федорович Керенский. Шевцов подражал его походке и жестам, манере речи, посвящал ему полные восторга корреспонденции в «Маленькой газете». Впрочем, газета перестала его удовлетворять. Надо было найти более прямой путь к общественному признанию и успеху.

Поэт Бердников, входивший в организованный Шевцовым литературный кружок, сказал как-то, что собирается на завод «Новый Парвиайнен», где будет собрание рабочей молодежи. Шевцов сразу заинтересовался:

— Я бы хотел пойти с вами. Собрание заводских мальчиков — это очень интересно! Мы просто обязаны быть внимательными к молодежи из народа, особенно в нынешнее бурное время.

Он подумал, что перед ним открывается долгожданный путь. А что если он призван стать вождем молодого поколения рабочих?

На собрании Шевцов был необычайно оживлен и любезен. Ребят собралось в тот раз немного. Они еще плохо знали, что следует делать. Шевцов был старше их всех, он был начитан и очень хотел произвести впечатление. Ему это удалось. Гриша Дрязгов — молодой токарь, тянувшийся за меньшевиками, смотрел на него восхищенно. А Шевцов, чувствуя себя в ударе, с пафосом говорил о святом долге прогрессивных сил прийти на помощь молодым братьям из рабочего класса в их прекрасном стремлении к свету, самоусовершенствованию и счастью.

После собрания — оно было недолгим — Гриша Дрязгов провожал Шевцова домой, смущенно улыбался, когда тот клал ему на плечо руку и называл юным другом. Шевцов сказал, что с интересом посетил бы общегородское собрание рабочей молодежи, которое будет завтра в Зимнем саду завода «Русский Рено», и Дрязгов сразу пригласил его, не без гордости заметив, что он — один из организаторов этого собрания.

— Значит, до завтра, — сказал, прощаясь, Шевцов. — Может быть, вы зайдете за мной перед собранием? Поедем туда вместе. Извозчик будет ждать.

Дрязгов с благодарностью кивнул головой.

Так Шевцов попал в организацию рабочей молодежи. Его речь в Зимнем саду была несколько туманна, но зато полна красивых слов всё о том же стремлении к самоусовершенствованию, свету, о вековечных основах и красоте жизни.

Гриша Дрязгов толкал в бок товарищей и шептал им:

— Вот человек! Ученый… Этот сумеет нам помочь.

Шевцов предложил образовать общегородской центр — Всерайонный совет рабочей молодежи — и любезно согласился войти в него в качестве деловода, как он сказал. Ребята не очень хорошо поняли, что это значит — «деловод». Если вроде делопроизводителя — то пост невелик, но Шевцов собирался вести все дела.

Районы на первом общегородском собрании были представлены неполно, своих представителей во Всерайонный совет выделила только Выборгская сторона. Это были Григорий Дрязгов и Павел Бурмистров — меньшевик и анархист.

Вошел еще в совет и Анемподист Метелкин, ученик токаря с «Русского Рено» — круглолицый мальчик в заломленной панамке, с живыми бегающими глазами. Ростом он был так мал, что, выступая, должен был становиться на стул, иначе его не видели. Он жаждал деятельности, но взгляды его были еще довольно сумбурны. Ему не наполнилось тогда шестнадцати лет.

После собрания Дрязгов опять пошел провожать Шевцова, позвав и Бурмистрова с Метелкиным. Они говорили о своей дальнейшей деятельности. Шевцов был полон энергии.

— До Первого мая надо выпустить воззвание к молодежи. Написать его беру на себя. Прошу пожаловать вечерком семнадцатого числа.[3] И вообще, пока наш совет не имеет своего помещения, можете свободно располагать моей квартирой…

Вечером семнадцатого они пошли к Шевцову. Бородатый швейцар, стоявший в парадном, подозрительно оглядел плохо одетых мальчишек. Дверь открыла хорошенькая горничная в белой наколке. Члены совета топтались на площадке.

— Петр Григорьевич здесь живут? — неуверенно опросил Бурмистров. Он как-то утратил свою шумливость.

— Барин, к вам, — громко сказала горничная куда-то в глубину квартиры.

Шевцов уже выходил в переднюю, застегивая потертую студенческую тужурку, надетую поверх белой пикейной сорочки.

— Рад видеть вас, друзья. — Он повернулся к горничной. — Даша, подайте чай в кабинет.

Первомайское воззвание лежало на письменном столе. Шевцов взял листок и стал читать — выразительно, по-актерски. Всё было как в его речах — красиво и расплывчато.

Анемподист Метелкин пытался сделать какие-то поправки:

— Чтоб ясней было, за что бороться.

Шевцов остановил его:

— Мне кажется, общие наши идеалы нашли свое выражение. Более конкретно вряд ли стоит говорить в воззвании. У нас будет программа. И учтите, следует избегать вмешательства в вопросы, служащие предметом политической борьбы. Здесь присутствуют люди разных убеждений. Есть товарищи, близкие к меньшевикам, есть сочувствующие эсерам и анархистам. Я — внепартийный социалист. Но… — он простер руки, словно хотел прижать юношей к своей тужурке, — мы должны быть едины, невзирая на партийные расхождения. Революция свершилась. Царизм свергнут, капитализм рушится. Об окончательной победе над ним пусть позаботятся наши отцы и матери. Мы — молодежь, и объединяемся движимые не враждой, а любовью и надеждой. Нас соединяет жажда жизни, исполненной красоты. Мы хотим сделать себя просвещенными гражданами и тружениками — артистами своего дела. Об этом, как вы слышали, и говорится в воззвании.

Метелкин снова попробовал что-то сказать.

— Да, я понимаю, — Шевцов снисходительно улыбнулся. — Воззвание можно бы отшлифовать, обогатить мыслями, которых так много у каждого из нас. Но мы ограничены местом. И временем. Надо напечатать листовки к завтрашнему утру. Я имею договоренность с Народным домом. Нам предоставят ротатор, но идти туда следует немедля. Скажете, что от Петра Григорьевича, и вас проведут в канцелярию. А бумага у меня приготовлена. — Он достал из жилетного кармана часы и сокрушенно вздохнул. — Сожалею, что не могу идти с вами. Увы, обременен делами.

Он проводил их, любезно улыбаясь, до дверей.

Только в Народном доме, перечитывая пачкающие краской первые листки с ротатора, Метелкин обратил внимание на подпись, стоявшую под воззванием: «Петроградская пролетарская юношеская организация „Труд и свет”».

— А почему «Труд и свет»?

Никто не мог ответить.

— Красивое название, — неуверенно сказал Дрязгов. — Петр Григорьевич писатель, он понимает. А вообще можно позвонить ему по телефону…

Но Шевцова дома не оказалось.

— Кто спрашивает? — поинтересовалась горничная. — Ах, это вы, что давеча приходили?

Дрязгову послышались в голосе горничной насмешливые нотки.

— Барин в гости уехали. Раньше утра не вернутся.

Дрязгов смущенно повесил трубку. Время было позднее, ждать они не могли и стали снова печатать…

Так появилось название «Труд и свет».

Вася Алексеев всего этого, разумеется, не знал. Он еще не встречался с Шевцовым, только слышал о его выступлении от Вани Скоринко и Саши Зиновьева. Но название настораживало, и Вася говорил об этом товарищам без обиняков.

28 апреля спор о названии возник в Зимнем саду завода «Русский Рено». Всерайонный совет собрался там на свое первое заседание. Всерайонным он был еще весьма относительно. От многих районов не пришло ни одного представителя — не успели прислать. От Выборгского в совет входили пять человек, и все они тогда шли за Дрязговым и Бурмистровым. А Дрязгов и Бурмистров шли за Шевцовым. От Петергофско-Нарвского присутствовали только двое — Скоринко и Зернов. На следующий день у Васи Алексеева произошел с ними крупный разговор. Вася был возмущен тем, что утвердили название «Труд и свет».

— Что же вы глядели? Не могли объяснить ребятам, куда их тянут?

— Объясняли. Я говорил, что нам такое название не подходит, — оправдывался Скоринко. — Мы свое предлагали — Социалистический Союз рабочей молодежи. Да Шевцов стал доказывать, что, мол, не надо связывать себя ни с какими партиями. Молодежь должна быть вне политики…

— А вы не понимаете, что это тоже политика, только не наша, а кадетская? — разволновался Вася.

— Не послушали нас…

— Эх, надо было пересчитать этому Шевцову зубы, — оживился Зернов.

— Ну, ты только и знаешь кулаки. Они голову в политике не заменяют.

Это была пора, когда бурно развивалось движение рабочей молодежи. Молодежь чувствовала себя обездоленной еще сильнее, чем взрослые, а Временное правительство и не думало идти ей навстречу в самых насущных нуждах и требованиях — ни прибавки, ни сокращения рабочего дня, ни избирательных прав… В рабочих районах создавались юношеокие организации. Называли их по-разному, социалистическим назывался пока только один союз — Петергофско-Нарвский, но боевой дух рабочей молодежи давал себя знать повсюду. Правда, в организациях было еще немало меньшевиков, эсеров, анархистов, но они уже не могли повести массу рабочих ребят по дороге, на которую толкали Шевцовы, — в сторону от политической борьбы.

В Петергофско-Нарвском районе возникли даже две молодежные организации. Социалистический Союз рабочей молодежи объединял подростков до восемнадцати лет. Юноши от восемнадцати до двадцати одного года создали свой клуб. Назывался он культурно-просветительным и социалистическим клубом Петергофско-Нарвского района. Его организовали молодые рабочие Путиловского завода и верфи, входившие до революции в кружок Васи Алексеева. Это были А. Афанасьев, В. Смирнов, Устинов, Тихонов, П. Степанов и П. Толстое.

Организаторы клуба ходили по заводам и фабрикам, собирали молодежь, обсуждали с ней, как должен работать клуб. Средств не было никаких. Исполнительная комиссия по организации клуба просила хотя бы оплатить товарищам потерянное рабочее время. Председатель путиловского завкома большевик А. Е. Васильев поддержал просьбу, но когда дело дошло до председателя районного Совета, тот написал: «По принципиальным соображениям отказать».

Районный Совет отказал и в средствах, и в помещении. По тем же «принципиальным соображениям», которые выдвигались меньшевиками, — мол, отдельные организации молодежи не нужны.

Помог большевистский райком. По его настоянию клубу разрешили разместиться в школе на Старо-Петергофском, в доме 28. Потом клуб стал получать от районного Совета и кое-какие средства. На этом тоже настояли большевики.

А главной заботой было, чтобы клуб по-настоящему политически просвещал молодежь. Под его крышей начали было свивать гнезда анархисты и эсеры. Тогда большевистский райком поручил Васе Алексееву и Ване Тютикову активно заняться клубом. Вася и Тютиков стали там постоянно бывать. Иван работал в правлении. Вася ходил на лекции, на танцы, на спектакли драматического кружка. А если в какой-то день и не мог заглянуть в клуб, он всё равно знал, что там делается.

Однажды в клуб позвали какого-то либерального деятеля — читать лекцию о литературе. Вася устроил такую головомойку организаторам лекции, что даже самоуверенный скандалист Зернов почувствовал себя виноватым. Разволновавшись, Вася изрядно выругал их. Как же это? Ведь им доверили просвещать молодежь, а они позволяют сбивать ее с толку. Разве можно терпеть, чтобы всякие кадеты проповедовали здесь свои взгляды?

Зернов растерянно смотрел на Васю и чесал затылок. Кадетов и он терпеть не мог, хотя выражал это по-своему, анархистски — устраивал налеты на отделение кадетской партии за Нарвской заставой, скандалил там на собраниях и буквально терроризировал почтенных инженеров из управления завода и лабазников, посещавших кадетские сборища… После этого случая организаторы клуба уже не забывали посоветоваться с Васей, какого пригласить лектора и о чем читать лекции.

Вскоре клуб объединился с Социалистическим Союзом молодежи.

…Через годы, вспоминая то время, товарищи поражались, какую неимоверную нагрузку нес Вася Алексеев. Тогда это как-то не бросалось в глаза. Он не сетовал, что занят, принимал с готовностью каждое поручение. Его карие глаза горячо глядели на мир, на лице то и дело появлялась добрая улыбка. Дел хватало и на «Анчаре». Надо было создавать Красную гвардию и добывать для нее оружие, воевать с дирекцией, налаживать работу заводского комитета, заниматься расценками и финансовыми делами…

— Ну что ж, — только смеялся Вася. — Теперь восьмичасовой рабочий день. Хоть явочным порядком, а ввели его. Можем и общественными делами заняться.

Однако почти каждый день приходилось бывать на других заводах, выступать на митингах, в районном Совете… Всё это отдалило встречу Васи с Шевцовым, прямую схватку между ними. Но она должна была произойти неизбежно.

На некоторое время связь между Социалистическим Союзом рабочей молодежи Петергофско-Нарвского района и организацией «Труд и свет» совсем прекратилась. Скоринко и Зернов ушли оттуда, хлопнув дверью. Очень уж явно старался Шевцов со своими оруженосцами оторвать рабочую молодежь от политической борьбы.

Путиловцы возмущались, слушая, как он отговаривал заводских представителей от участия в демонстрации молодежи. Она все-таки состоялась — вопреки его стараниям — в середине мая. Молодые путиловцы вышли на Марсово поле. Навстречу двигались колонны ребят с «Лесснера», с Обуховского, «Сименса-Шуккерта», с Пороховых. Красные знамена спускались на площадь с выгнутой спины Троицкого моста, колонны демонстрантов выносили их из устья широкой, как река, Миллионной улицы, из стиснутого горла Садовой.

На плакатах были требования: «Шестичасовой рабочий день для подростков!», «Всеобщее бесплатное обучение!», «Долой эксплуатацию детского труда!», «Мир — хижинам, война — дворцам!», «Да здравствует социализм!»

Иван Скоринко раздельно и громко, во весь голос, читал лозунги, написанные на плакатах, то и дело оборачиваясь к друзьям:

— Эх, ну где, вы только мне скажите, этот Шевцов? Пусть поглядит, чего требует молодежь. Скучно станет ему…

Высокий, остроглазый Иван зорко оглядывал поле, заполненное девушками и подростками:

— Вон синюю хоругвь несут. Ей-богу, одна на всю демонстрацию, а красные знамена не пересчитаешь!

По-ораторски выкидывая руку, он говорил, подражая Шевцову:

— Мы должны хранить свою беспартийность, как девицы целомудрие… Красные знамена несут кровь, и мы пойдем под синими, потому что синий — это цвет неба, цвет свободной морской стихии. Синие блузы — у рабочих, синие петлицы — у студентов… Чего там еще синее, ребята? Я думаю, физиономия у Шевцова сейчас синяя от злости. Не вышло! Рабочая питерская молодежь идет под красным знаменем.

Недели через две, как ни старался предотвратить это Шевцов, вопрос о правах, о требованиях молодежи возник и на Всерайонном совете.

На этом заседании путиловские ребята познакомились с Петром Смородиным. Это был невысокий коренастый парень, с широким, чем-то очень привлекавшим к себе лицом. Живые глаза внимательно и остро смотрели из-под насупленных бровей. Он был полон энергии, легко загорался, охотно подхватывал шутку, и тогда глаза его метали веселые искры, но спорил он упрямо и убежденно, со спокойной уверенностью, за которой чувствовалась настоящая сила.

Смородин был немногим старше других товарищей, пришедших на заседание, но политического опыта у него было значительно больше. Он работал уже лет семь. Мальчиком поступил на завод Шаплыгина на Петроградской стороне. За два года до революции стал членом революционного кружка молодежи, возникшего на Петроградской стороне. Кружок был большой, Смородин быстро обратил на себя внимание товарищей. Самый серьезный и боевой из них, он был выбран председателем. В 1917 году вступил в партию большевиков.

Во Всерайонный совет Петр Смородин вошел как представитель бюро юношеских комитетов Петроградского района. Так называлась тогда молодежная организация Петроградской стороны. За несколько дней перед тем, как путиловцы встретились с ним в организации «Труд и свет», Смородина избрали председателем районного бюро.

^{Петр Смородин.}

Петр Смородин и был одним из тех, кто заставил включить вопрос о шестичасовом рабочем дне, о политических правах молодых рабочих в повестку заседания Всерайонного совета. Выступал он недолго, без ораторских приемов, которыми щеголяли многие ребята в ту митинговую пору, — спокойно и твердо говорил о том, что надо действовать, и немедля. У рабочего класса есть своя организация — Советы рабочих депутатов. Им должна принадлежать власть в стране. Через Советы пролетарская молодежь добьется выполнения своих требований, политических прав.

Спорили долго. Шевцов разглагольствовал о молодой горячности, о том, что не следует поддаваться разыгравшимся страстям:

— У нас есть правительство, Временное правительство, созданное революцией, ему доверено решать дела государства. Если вы считаете, что надо возбудить эти вопросы, что ж, не станем возражать. Но давайте обратимся к Временному правительству. Оно, без сомнения, прислушается к нашему голосу и сделает всё, что возможно. В правительстве есть министры-социалисты, мы можем всецело положиться на них.

— Знаем этих социалистов. С буржуями за одним столом сидят, одну песню поют. Нет им доверия!

В комнате становилось шумно.

Скоринко горячо поддерживал Смородина. Зернов вскакивал со стула, топал ногами:

— Хватит, чего там говорить! Ввести шестичасовой день с завтрашнего дня! Отработал шесть часов — бросай инструмент и за ворота! Кто не пойдет, с тем, как со штрейкбрехером, короткий разговор. Таким — по загривку или гайкой угостить, враз поумнеют.

Шевцов поднимал руки, призывая к порядку, и тряс председательским колокольчиком. Он был теперь официальным председателем исполнительной комиссии, главой всей организации. «Вот тебе и деловод», — с удивлением подумал Скоринко.

Вообще с исполнительной комиссией получилось как-то странно. Она возникла точно сама собой. Кто ее выбирал? Большая часть районов тогда еще и своих представителей не успела прислать, а тех, кто был, хотя бы петергофцев — Скоринко с Зерновым, тоже не спросили — преподнесли готовое. Вот, мол-де, наши вожди: Шевцов — председатель, товарищ председателя — Дрязгов, казначей — Метелкин и еще Бурмистров, Цепков да Кузнецов. Два анархиста, эсер, меньшевик, один играющий во «внепартийность» и один мальчонка, который еще сам не всегда знает, чего хочет.

Теперь эти «вожди» произносили длинные речи, в которых осуждали «крайности» и расхваливали предложение Шевцова. В самом деле, мол, Временное правительство не зря только что создало министерство труда с социалистом Скобелевым во главе. Оно полномочно разрешить вопросы, которые нас волнуют. Обратимся же со своими просьбами, со своими нуждами к нему, и всё возможное будет сделано.

— Перед буржуйскими прихвостнями шапку ломать?

Все-таки большинство во Всерайонном совете поверило исполнительной комиссии. Решили писать министру.

Вскоре после того дня Шевцов составил послание — высокопарное и туманное. Там было много слов о свете надежд, о вековечных основах, на которых зиждется человечество, и довольно мало о том, чего требует рабочая молодежь. Дрязгов с Метелкиным и Бурмистровым понесли это послание Скобелеву, но господин министр не пожелал с ними разговаривать и даже к ним не вышел.

Когда обескураженные и смущенные делегаты вернулись из министерской приемной, представителей Петергофско-Нарвского района уже не было во Всерайонном совете. Они ушли в знак протеста против обращения к Временному правительству.

Сказать по правде, они тогда не придавали особого значения связям с Всерайонным советом. Время было бурное, наполненное событиями, в которых каждый ощущал поступь истории. Молодые рабочие участвовали в этих событиях вместе со всей многотысячной путиловской массой. Особенно памятным стал для путиловцев день 12 мая.

На 12 мая был назначен общезаводский митинг. Задумали его эсеры и меньшевики. Они чувствовали, как падает их влияние, видели, что рабочие начинают от них отворачиваться, и решили призвать на помощь «главные силы» своих партий. От эсеров должны были выступать на митинге министр земледелия Временного правительства Чернов и один из организаторов их партии Авксентьев, от меньшевиков — Грибков и Вайсберг. Надежды на них возлагались большие, но всё повернулось совсем не так, как рассчитывали эсеры и меньшевики. О предстоящем митинге путиловские большевики сообщили в Петроградский комитет.

— Давно мечтаем, чтобы к нам приехал Ленин. Вы обещали похлопотать. Сейчас момент подходящий.

Когда Иван Генслер на заводском автомобиле приехал в ПК, ему сказали, что Владимир Ильич уже ждет представителя завода. И в самом деле Ильич сразу отправился вместе с ним.

А на заводе уже шел митинг. Больше двадцати тысяч рабочих заполнили огромный двор у прокатных мастерских. Узнали о митинге и на Путиловской верфи. Оттуда тоже пришло много рабочих. Вася Алексеев видел с трибуны, как люди облепили стоявшие во дворе вагоны и платформы. Молодые рабочие взобрались на выступы и крыши ближних зданий. Особенно много ребят было на крыше старой конторы. С ними Вася поддерживал «зрительную связь». Так уж было у них заведено. Ребята слушали ораторов и поглядывали на Васю. Он им перед митингом сказал:

— За кепкой моей следите. Как нахлобучу ее на глаза, так и устраивайте концерт…

Первым выступал Чернов. Он старался убедить рабочих, что Временное правительство денно и нощно печется о них, и требовал, чтобы путиловцы отливали больше пушек для фронта.

Собравшиеся угрюмо молчали. А Чернов между тем начал атаку против большевиков. Он вспомнил сказку о рыбаке и рыбке и стал уверять, что рабочие под влиянием большевиков ведут себя так, как старуха из этой сказки, — мол, чем больше Временное правительство старается для них, тем больше они требуют от него.

Тут уж собравшиеся не выдержали, раздались многочисленные выкрики:

— Довольно нас сказками кормить!

— Скажи лучше, когда войну кончите?!

— Когда землю дадите крестьянам?!

Вася Алексеев нахлобучил кепку, и ребята, сидевшие на крыше, сразу приняли сигнал. Они завели известную песню:

Песня не отличалась глубоким содержанием, зато имела другое бесспорное достоинство: ее можно было петь без конца.

Шум всё нарастал, выкрики становились всё резче, и Чернов, потеряв самоуверенность, скомкал свою речь. Несколько эсеров подхватили его под руки, окружили и повели сквозь совсем недоброжелательно настроенную толпу…

Ленин приехал после выступления Чернова. Представители заводского комитета встречали его у ворот, а по двору уже разнеслась весть о том, что на заводе Владимир Ильич. Многотысячная масса людей всколыхнулась. Всем хотелось увидеть Ленина. Не только ребята, но и пожилые рабочие полезли на деревья, на крыши. Навес над входом в заводский комитет даже обвалился под тяжестью взобравшихся на него людей. Рабочие всё теснее окружали трибуну. Радостные приветственные возгласы неслись над огромной площадью.

Ленин не слышал выступления Чернова, но первые же слова Ильича разбивали вдребезги все доводы эсеровского лидера. Ленин говорил о политике соглашателей, идущей вразрез с интересами народа. Ленин говорил об империалистическом характере войны, он говорил о том, что было важнее всего, что глубоко волновало рабочих. Мир! Земля! Власть Советам! За это Владимир Ильич призывал бороться.

Он говорил просто, и каждое слово доходило до десятков тысяч людей. Он говорил так, что всё сказанное до него эсеровским министром казалось водой, пробежавшей под ногами. А слова Ленина захватывали и зажигали, в сердцах людей закипала жажда борьбы.

Ленин кончил речь, и снова радостно, взволнованно загудела площадь. Не было конца приветственным крикам. С трибуны пытался говорить меньшевик Грибков, но его и слушать не хотели. Рабочие огромной толпой двинулись к воротам, провожая Владимира Ильича.

— Да здравствует Ленин! — неслось над двором.

Солдат Судаков из шрапнельной мастерской поднялся на трибуну, оттесняя меньшевистского оратора. Перед тысячами людей он снял со своей груди георгиевские кресты и медали, полученные на фронте:

— Эти награды, что я заработал кровью, отдаю на ленинскую «Правду»!

Солдат на митинге было много. «Георгии» посыпались в шапку, подставленную молодым рабочим. Некоторые снимали с себя нательные кресты и тоже бросали туда:

— Пригодятся на нашу газету!

Старый рабочий Белоусов, которого эсеры незадолго перед тем уговорили вступить в их организацию, вечером пришел в помещение трактира «Марьина роща» (там заставские эсеры устроили свой штаб):

— Вы меня, старика, обманом завлекли сюда, а Ленин меня просветил. Вы обманываете народ. Ноги больше моей у вас не будет.

^{Выступление В. И. Ленина на Путиловском заводе. С картины худ. И. И. Бродского.}

И среди молодых рабочих не было других разговоров, кроме как о речи Ленина. Она взволновала всех. Немало ребят, шедших до того за эсерами, меньшевиками или анархистами, говорили Васе Алексееву:

— Правда, выходит, ваша. Теперь мы видим.

Те, кому не удалось быть на митинге, жадно расспрашивали товарищей. Они хотели, чтобы им повторили каждое ленинское слово, и сокрушались, что не слышали сами, своими ушами. Был среди этих ребят и Ваня Скоринко.

— Как же так, как же так? — твердил он. — Я должен, я обязательно должен увидеть Ленина!

Для тысяч и тысяч людей этот день был поворотным в их жизни.

* * *

Вскоре после митинга, на котором выступал Ленин, происходило собрание молодых рабочих. Оно было особенно боевым. Разговор начался с того, что молодежь должна участвовать в выборах наравне со взрослыми. Потом стали говорить обо всем вперемежку — о фокусах заводского начальства, о том, что генералы готовят наступление на фронте, чтобы утопить революцию в солдатской крови, о «разгрузке» Питера. Только допусти ее, — вовсю ударят по рабочему классу. Не раз поминали «Труд и свет», который подпевает Временному правительству. Революционная молодежь должна от этого «Труда и света» отмежеваться.

Ребята тесно сидели на скамейках и на подоконниках. От цигарок бежал к потолку едкий дым. Лузгали семечки, кричали, поддерживая ораторов: «Так их!», «Правильно!», «Давай, братва!»

Представитель партии меньшевиков, пришедший, чтобы «упрочить узы идейной связи с молодежью», уговаривал подождать решения «коренных вопросов» Учредительным собранием. Ребята топали ногами, из рядов неслось «долой!» и кое-что еще покрепче.

Меньшевик обиделся и ушел. Зернов улюлюкнул вслед и пообещал сделать из него котлету.

Выступали по нескольку раз, список требующих слова не был исчерпан до ночи. На следующее утро Скоринко принес Васе Алексееву резолюцию, принятую на собрании. Он сам писал ее.

— Здорово у тебя вышло, — похвалил Вася. — Писатель…

Он, конечно, не думал тогда, что Скоринко в самом деле через несколько лет станет писателем. В тот момент это и не имело для него особого значения — так же, как то, что он сам был поэтом. Важно было другое — резолюция получилась горячая. Как кипяток! В ней не было гладких и круглых слов. Скоринко обладал воображением, он находил сильные эпитеты, чтобы сказать о меньшевиках, «которые продолжают сожительствовать с буржуазией». Ну и о самой буржуазии, и обо всем остальном тоже.

— Надо отвезти резолюцию в «Правду», — предложил Вася.

— Чего ж, очень просто. Доставим.

Редакция «Правды» помещалась на Мойке, у самого Невского. Скоринко бывать в «Правде» еще не доводилось. По дороге, стоя на площадке скрипучего переполненного трамвая, он всё обдумал — как войдет и что скажет. Было приятно представить себе, что, может быть, завтра написанное им прочтут тысячи, а то и сотни тысяч людей. Резолюцию, конечно, напечатают черным броским шрифтом и дадут ей название покрепче» «Молодежь Нарвской заставы требует!» Или что-нибудь в этом роде.

Все-таки, войдя в редакцию, он почувствовал себя не очень уверенно, хотя обстановка там была совсем не официальная. Редакция помещалась в небольшой и довольно темной квартире. Старые обои местами отставали от стен, на них были видны бурые следы плесени, — видно, не успели переклеить после прежних хозяев. «У Шевцова на одного квартира богаче, чем у всей нашей „Правды”», — подумал Скоринко.

В прихожей пахло табаком и солдатской одеждой, входная дверь то и дело хлопала, пропуская посетителей. В первой комнате за столами сидело несколько человек. Одни читали, что-то исправляя, другие писали на узких — в половину ширины обычной тетради — полосках бумаги. Третьи разговаривали деловито и горячо. О чем именно, Иван сразу не мог разобрать. Он только подумал, что всем здесь сейчас не до него. Потоптался в дверях и решил заглянуть в другую комнату.

Выбирать особенно не приходилось. Квартира состояла всего из трех комнат. Та, в которую он зашел, была совсем маленькая. За столом сидел человек, державший перед собой влажный газетный лист с широкими, неровно оборванными краями.

«Тоже занят, видно», — подумал Скоринко, остановившись на пороге. Но человек отложил газету.

— Здравствуйте, юноша, — сказал он так, точно ждал Скоринко. — Откуда и с чем пришли к нам?

Он протянул руку к бумажке, которую держал Иван.

— Садитесь, пожалуйста. Значит, с Путиловского. Прекрасно. Собрание было вчера? А сколько присутствовало молодежи? Сколько выступало? Как приняли резолюцию?

Он читал, то и дело поглядывая на собеседника, и засыпал его вопросами — о заводе, о районе. Как работает молодежь, как настроена? Охотно ли вступает в Красную гвардию,? Как относится к большевикам? Как к другим партиям?

Потом сказал с едва приметной улыбкой:

— Свое отношение к «Труду и свету» вы выразили предельно ясно.

— У нас с ними отношений нет. Были, да кончились. На дворе революция, а они нас тянут куда? За вас, говорят, всё Керенский Александр Федорович решит…

— Чем же они предлагают заниматься вам?

— Как чем? Самоусовершенствованием. Танцами можно или художественной гимнастикой, домоводством, хоровым пением… Только от политики подальше. Шевцов там такой есть, студент, что ли. Может, слыхали?

— Слыхал немного. А как, по-вашему, он пользуется влиянием на молодежь?

— Влияет на тех, у кого в голове неразбериха. Храните, говорит, в чистоте свою беспартийность. Что же нам, от большевиков, от Ленина храниться?

В глазах человека, сидевшего за столом, мелькнула искра веселого смеха.

— Нет, этого я вам, разумеется, советовать не стану. Но как вы думаете быть с организацией «Труд и свет»?

— Что думаем о ней, мы в резолюции написали. А больше и думать нечего. У нас с ней дел нет, хлопнули дверью и ушли. Теперь уж туда ни ногой.

— Так, значит, и ни ногой?

Человек, сидевший за столом, повернулся к Скоринко всем корпусом и оглядел его быстрым внимательным взглядом:

— Вы хлопнули дверью, а другие туда ходят?

— Только не из нашего района.

— Из вашего или из других, но ходят. Так ведь? Значит, соглашатели и либералы имеют возможность влиять на рабочую молодежь. Вы ушли, и думаете, что поступили архиреволюционно. А на деле вы просто-напросто уступили противнику поле боя. Добровольно, без сопротивления. Революционно же было бы противостоять влиянию буржуазных прихвостней на молодежь. И не только противостоять, но и, конечно, наступать на них. Всеми силами наступать! Бороться за молодежь, показывать ей, что Шевцовы говорят на чуждом ей языке, вырывать ее из-под влияния соглашателей и либералов.

Он снова улыбнулся, как бы ободряя смущенного собеседника:

— Я не хочу вам навязывать никаких готовых рецептов. Молодежи нужна самостоятельность. Знаете, нередко бывает, что люди пожилые, старые не умеют подойти как следует к молодежи, которая по необходимости вынуждена приближаться к социализму не тем путем, не в той обстановке, как ее отцы. Организационной самостоятельности молодежи боятся оппортунисты. А мы за нее стоим безусловно. Без полной самостоятельности молодежь не сможет ни выработать из себя хороших социалистов, ни подготовиться к тому, чтобы вести социализм вперед.

В комнату вошла женщина в синем халате и остановилась возле дверей.

— Извините. Еще одну минуту, — сказал ей человек, сидящий за столом. — Обещаю, что не задержу вас.

Он провел рукой по влажному газетному листу и снова повернулся к Скоринко:

— Мы за полную самостоятельность организаций молодежи, но и за полную свободу критики их ошибок. А в данном случае, на мой взгляд, совершена явная ошибка. Подумайте об этом. А за критику не взыщите…

Сколько длился их разговор, Скоринко потом не мог сказать. Ему казалось, что он пробыл в редакции совсем недолго. И вместе с тем было такое чувство, что он шел туда с резолюцией, воображая, как удивит и обрадует всех, даже не сегодня, а давно-давно, словно очень многое произошло с тех пор, очень многое изменилось. То, что он услышал от человека, сидевшего за столом, заставляло по-новому думать, по-новому взглянуть на происходящее.

Он вышел на Невский. Вечер был теплый. По тротуарам медленно текла густая толпа. Господа в котелках перемежались с офицерами, которые шли, тесно держа под руку нарядных барышень в белых платьях. Молодые люди в полувоенных с иголочки френчах из добротного английского сукна небрежно размахивали стеками. Это были сынки богатых отцов, должно быть за взятки избавленные от военной службы. На Невском они чувствовали себя героями.

Ване Скоринко нечасто случалось бывать здесь в такую пору. Публика, двигавшаяся по тротуару, была ему чужда и противна. В другой раз он обостренным ненавистью глазом подметил бы в ней много такого, о чем можно зло и забавно рассказать ребятам. Сейчас было не до того. Полный впечатлений от недавнего разговора, он быстро шел через толпу гуляющих, иногда задевал плечом какого-нибудь господина. Вслед ему отпускались ядовитые фразы о «неумытых товарищах», от которых даже на Невском не стало покоя. Но Скоринко не обращал внимания. Всё это сейчас просто не имело значения. Надо было скорее добраться за Нарвскую к Васе Алексееву, к друзьям, передать разговор, который был в «Правде».

В райкоме на Новосивковской Васи не оказалось, и Скоринко зашагал в Емельяновку. На этот раз ему повезло. Вася сидел на кухне — пил чай и что-то читал. Скоринко даже поздороваться с другом забыл.

— Ты знаешь, что мне в «Правде» сказали?

— Наверно, что-нибудь интересное, если ты так бежал. Здорово запыхался.

Скоринко стал рассказывать. Вася слушал, забыв о чае.

— Подожди, как ты сказал? Уступаем поле боя?

На щеках Васи проступил румянец.

— Нет, ты подробнее. Это очень важно, постарайся вспомнить каждое слово.

Он вскочил из-за стола:

— Очень верно — про путь молодежи к социализму. И вообще… Ведь так ясно. Как мы этого не поняли сами?

Вася говорил, сильно заикаясь:

— Ты подожди. А какой этот человек из себя? Не с бородкой? А лет ему сколько на вид? Глаза какие, голос?

Он схватил Скоринко за плечо:

— Эх ты! Всё надо было разглядеть, всё запомнить. А если это был Ленин?

— Ленин? — оторопело переспросил Скоринко. — Я с Лениным говорил?

— А что, очень возможно. Очень!

— Я побегу. — Скоринко вскочил с табуретки. — Может, он еще там, не уехал.

— Спохватился. Сколько времени прошло. Да и зачем ты пойдешь сейчас? Ведь он сказал тебе то, что нужно.

Перед заседанием Всерайонного совета ребята сидели группками — о чем-то говорили, хохотали над смешными историями, пели песни… Вася Алексеев ходил от группы к группе — смеялся вместе со всеми. Знакомых тут было немного, но он чувствовал себя легко среди этих заводских ребят.

Организационное бюро Петергофско-Нарвского Социалистического Союза рабочей молодежи собралось на следующий же день после того, как Ваня Скоринко побывал в «Правде». Решили немедленно послать представителей в «Труд и свет». Выделили четверых: Васю Алексеева, Сеню Минаева — энергичного и толкового парня, тянувшегося к большевикам, и Скоринко с Зерновым, которые входили во Всерайонный совет прежде.

Теперь, придя на заседание, Вася внимательно присматривался к представителям других районов, стараясь выяснить, с кем можно будет действовать вместе, с кем надо драться. Единомышленники у него тут были, он это быстро почувствовал. Петр Смородин обрадовался приходу нарвцев.

— Нашего полку прибыло, — сказал он, пожимая Васину руку.

И Ваня Канкин с Семянниковского тоже был рад. Его Вася уже знал. Канкин приезжал в Петергофско-Нарвский район, советовался, как лучше организовать рабочих ребят. Союз молодежи Невского района во многом следовал примеру нарвцев.

Петя Смородин и Ваня Канкин познакомили Васю с другими ребятами, близкими к большевикам. Но и тех, на кого соглашатели могли пока довольно твердо опираться, тут было немало. Вася в этом вскоре убедился.

Началось заседание. Шевцов произносил речь. Вася слышал его впервые, но рассуждения о «внепартийности», о всечеловеческой культуре и прочем были ему известны. Он знал, из каких они почерпнуты газет.

— Слушай, — сказал он в перерыве Дрязгову, взяв его за плечо. — Слушай, этот Шевцов не из общества «Маяк» часом?

— Что ты, он замечательный человек, настоящий вождь молодежи!

— Я уж вижу, чем он замечателен.

После перерыва Вася попросил слово.

— Мы рады, что представители Нарвской заставы отказались от своей прежней позиции и пришли к нам, — любезно улыбаясь, заявил Шевцов.

Он смотрел на Васю настороженно. И тот сразу ответил ему:

— Нет, мы своей позиции не изменили. Наша позиция — это позиция классовой борьбы. Мы на ней стояли и стоим. И мы не к вам пришли, господин Шевцов. Мы пришли, чтобы бороться с вами. Мы будем бороться за кровные интересы рабочей молодежи, рабочего класса. Мы против тех, кто хочет увести молодежь в сторону, кто затуманивает сознание сладкими обещаниями и лживыми сказками…

После заседания долго ходили по набережной Невы — Вася, Скоринко, Минаев и новые их друзья из других районов.

— Здорово ты Шевцову врезал — в лоб! — восхищенно сказал Канкин.

— Ему нужно при каждом случае врезать. Пусть все ребята увидят его лицо. Он маскируется хитро — носитель культуры, миротворец… Но если будем на каждом собрании поднимать коренные, принципиальные вопросы — о войне, скажем, о защите прав молодежи, об отношении к Временному правительству, о власти Советов, ему придется снять маску и показать, кто он такой.

— Гнать надо этого Шевцова, — горячо сказал Канкин. — Взять метлу и гнать.

— Гнать, — согласился Вася, — но сперва надо лишить его влияния на ребят. Сегодня за ним еще идут, но заядлых сторонников у него, я гляжу, не так уж много. Ну, Дрязгов этот, Бурмистров, еще кто-нибудь. Другие просто еще не разобрались, куда Шевцовы их тянут. Разберутся и будут с нами. Тогда и выгоним Шевцова. Его выгоним, и он никого от нас увести не сможет. Так в Петроградском комитете партии советуют. Я с Крупской говорил.

Товарищи стали расспрашивать Васю о Крупской. Теперь ее имя было им всем хорошо знакомо. Статьи Надежды Константиновны, посвященные молодежному движению, часто печатались в «Правде». 14 мая читали статью «Союз молодежи». Через три дня появилась ее статья «Борьба за рабочую молодежь», затем еще одна — «Как организоваться рабочей молодежи».

Всё это были выступления, ставившие самые главные, коренные вопросы. «Вы — дети пролетариата, вам предстоит впереди тяжелая борьба. Чтобы победить в этой борьбе — надо быть сознательными, организованными, ясно видеть, куда идешь. И чем раньше поймете вы, в чем задачи пролетариата, тем лучше», — писала Надежда Константиновна. Она предупреждала рабочую молодежь, что буржуазия попытается подчинить ее своему влиянию, будет отравлять ядом своей морали. Не всякий союз хорош, писала Крупская, есть союзы, которые развращают молодежь. Надежда Константиновна называла буржуазные организации бойскаутов и союзы учащихся, созданные соглашателями. Ребята видели, что именно на такой путь толкают «Труд и свет» эсеры, меньшевики и «непартийный» Шевцов.

О многом заставляли думать статьи Крупской. Но Вася Алексеев был знаком с ней не только по статьям. Он беседовал с Надеждой Константиновной в Петроградском комитете партии, в Выборгском районе, где она работала. И Вася стал рассказывать товарищам об этих встречах и беседах. Он говорил о простоте и душевности Крупской, о том, как она внимательно слушает всё, что рассказываешь ей, как умеет дать нужный совет. Надежда Константиновна подробно интересовалась делами района. Иногда она присылала к Васе ребят с просьбой познакомить их с работой Союза, дать поручение. Всё это были хорошие ребята, на которых можно положиться.

По набережной, цокая подковами, пролетали рысаки, запряженные в пролетки на пухлых, как подушки, дутых шинах. Изредка с громким урчанием проходили, блестя медью, громоздкие автомобили. На тихой и белесой под вечерним небом Неве черномазый буксир тянул неповоротливую желтую баржу с дровами. Прохожих становилось всё меньше, и по этому только можно было догадаться, что час уже поздний. Ребята шли веселой ватагой, не замечая наступившей белой ночи. О многом нужно было поговорить. Вася расспрашивал, что делается в союзах молодежи других районов, как связаны они с партией. Петроградский комитет выделил группу сильных товарищей для работы в юношеских организациях. В Петергофском районе перед молодежью выступают лучшие агитаторы — В. Володарский, М. Урицкий, А. Луначарский.

Ребята рассказывали о товарищах, помогающих им в районах. Называли И. Рахью, Г. Пылаева, А. Слуцкого, А. Скороходова, Л. Менжинскую, П. Михайлова и многих других. Всё это были видные большевики.

— А как ты смотришь на лекции об искусстве, на посещение музеев? У нас некоторые напирают на это, а я считаю — вредное дело, — говорила девушка из Первого городского района. — Мы ведь объединяемся для политической борьбы, и культурничество надо изгонять из союза.

На девушке было гимназическое платье, а голову она повязала платком, видно для того, чтобы в самом деле не приняли ее за гимназистку. Синие глаза строго глядели из-под сдвинутых бровей.

Вася взял девушку под локоть и почувствовал, что рука у нее стала негнущейся, деревянной.

— Я спрашиваю серьезно…

— Вот и я серьезно. У тебя в голове, так сказать, трамвай немного с рельс сошел. Ребята хотят культуры, разве же это плохо? Плохо, когда либералы пользуются их интересом, чтобы отвлечь от главного, от политической борьбы. Вот это вредное дело. А мы будем культурно просвещать юношество и этим сплотим для политической борьбы, привлечем к нашему Союзу. Разве же это не на пользу дела?

— Может быть, и танцы устраивать?

— Не говори, — вмешался Ваня Скоринко и сделал страшные глаза. — Ты же не знаешь, что Вася у нас первый танцор. На всю Нарвскую заставу известен. Гроза вечеров!

Он обернулся к ребятам:

— Знаете, я вам расскажу что? У нас в мастерской есть парень такой, Саша Зиновьев. Может, кто помнит, мы с ним на первое собрание в Зимний сад приходили. Сейчас он от Союза отставать стал. Купил себе кожаный портфель и собирается в министры, что ли. С молодежью уже ему тесно. Ну да черт с ним, не о том речь. Этот Сашка мастер устраивать вечера. Оркестр пригласит, буфет устроит. Шикарно! Леденцы, лимонад, а то даже яблоки со Щукина рынка. В общем, заставские девчонки так и тают. А Вася наш придет на вечер… Кавалер! Даже гаврилку. — галстук нацепит. «Разрешите, — говорит, — пригласить вас на падепатинер».

— Танцор, значит? — хмыкнул Петя Смородин. — Не знал.

Девушка в коричневом платье окинула Васю гневным и недоумевающим взглядом.

— А что, — рассмеялся он, — разве худо потанцевать?

— Как на чей взгляд, — заметил Скоринко. — А то станцует Вася этот падепатинер или краковяк, скажем, посмеется с девчатами, а через полчаса вокруг него митинг. Ну и пошел! Музыканты играть перестают. Сашка Зиновьев даже расстраивается — за музыку-то деньги плачены.

— Что ж, и музыкантам отдых нужен.

Вася снова взял девушку под локоть:

— По правде сказать, танцую я плоховато, — времени не было научиться. Но вот в марте, — еще Союза у нас не было и клуба тоже, — тогда мы, правда, часто ходили на танцульки. Иной раз полночи проводили — на Шереметевской даче или в других местах. Молодежи собиралось много — и гимназисты, и своя заводская братва. Одни танцуют, с другими разговоры ведешь. С хорошими ребятами я познакомился там! Теперь работают в Союзе. А раз мы вечер действительно сорвали. Какие-то дылды гимназисты стали речи говорить в перерывах между танцами — «за победу, значит, не пожалеем крови». И всё такое. Мы тоже молчать не стали. Высказались и увели молодежь, так что вечер лопнул.

Ребята стали понемногу расходиться, кивали головами: «Пока!» Парень и девчонка остановились у гранитного парапета лицом к реке. Парень что-то оживленно говорил, обняв девчонку за плечи.

— Весна, — заметил Сеня Минаев, — любовь!

— Может быть, это тоже правильно, — сердито спросила девушка в коричневом платье, — революция и любовь?

— Если любовь, тогда почему же неправильно? Революция против всего дурного. И за всё прекрасное! А настоящая любовь — это разве не прекрасно?

— Да что ты говоришь такое? Любовь… Тогда и революция уже не важна? Ведь любить можно и при Временном правительстве, да и при царизме.

Девушка снова отстранилась от Васи.

— Нет, у тебя действительно в голове трамвай сошел с рельс, это я правильно сказал. Пойми, революция нужна и для того, чтобы люди могли по-настоящему любить друг друга. Конечно, любовь есть при любом строе, но капитализм ее калечит, уродует, убивает. Любовь — это счастье, а угнетенные, бесправные люди быть счастливыми не могут.

— И у них не будет счастья? — Девушка кивнула в сторону пары, стоявшей у гранитного парапета.

— Почему? Они будут уже при другом строе любить друг друга. Мы для них стараемся, свергая капитализм.

— Там, между прочим, агитация идет, — сказал со смешком Скоринко. — Парень наш, а девчонка за Шевцова голосовала. Вот он ей и просветляет мозги. А в остальном у них полное согласие…

* * *

Теперь уже не было ни одного заседания Всерайонного совета, на которое не приходили бы Вася Алексеев и его друзья. И на каждом заседании случались острые схватки с Шевцовым. Минуло время, когда тот чувствовал себя хозяином. Всё чаще он срывался. Давно была выбрана и обдумана во всех подробностях красивая роль вождя молодого поколения, чье вдохновенное слово жжет и наполняет восторгом юные души. Теперь Шевцов забывал об этой роли. В его речах и репликах прорывались раздражение, злость.

Вася вступал в схватки весело и охотно. Это был лучший способ показать соглашателей такими, какие они есть. Придя на заседание, Вася достал из кармана «Правду».

— Читали? Есть интересная статья о союзах молодежи. Крупская написала. Тут и примерный устав Союза помещен. Прямо сказано, что должна делать молодежь.

Он читал о том, что цель Союза — подготовить свободных, сознательных граждан, достойных участников той великой борьбы, которую им предстоит вести в рядах пролетариата за освобождение всех угнетенных и эксплуатируемых от ига капитала.

— Видите, как раз обратное тому, что хотят внушить нам здесь!

Шевцов не выдерживал:

— Мы оберегаем чистоту Союза от политики, а вы, Алексеев, хотите бросить молодежь в пучину бушующих партийных страстей.

— Политика и у нас и у вас. Только мы свою политику не скрываем. Мы говорим: она служит рабочему классу. А у вас… Кому ваша политика служит? Капиталу. Только сказать об этом вы никогда не решитесь.

Шевцов начинал терять самообладание:

— Вам, Алексеев, всё не нравится. Зачем же вы ходите сюда. Вам сколько лет? Скоро двадцать один? Вы взрослый, и вам незачем быть в организации, объединяющей девушек и юношей. Вы должны уйти отсюда.

Красивое лицо Шевцова покрывалось пятнами.

— Вы можете устраивать заседания на своей квартире, но права хозяйничать в организации это вам не дает, — говорил Вася. — Если уж кому уходить отсюда, так это вам, господин Шевцов. Тут рабочая молодежь, а вы к ней никакого отношения не имеете. И лет вам побольше, чем мне. А самое главное, вы стараетесь увести молодежь от борьбы, которая только и может дать то, к чему мы стремимся. Следовательно, вся ваша деятельность — во вред молодежи.

Дрязгов, Бурмистров — оруженосцы Шевцова, как звал их Вася, — бросались на выручку. Они кричали, что всецело доверяют Петру Григорьевичу, ему одному.

— Жизнь и вам откроет глаза, — отвечал им Вася. — Все-таки вы не кроты, я надеюсь.

Он поворачивался к Шевцову:

— А вам действительно придется уйти. И скоро. Что для вас Союз молодежи? Поприще, где вы можете проявить свои ораторские способности, возвыситься, — не больше того. А для нас это жизненная необходимость, и мы не откажемся от нее никогда.

Во Всерайонном совете становилось всё больше Васиных единомышленников. Они были уже и в делегации Выборгской стороны. Выборжцы большевики Коля Фокин и Леопольд Левенсон шли вместе с Васей, Петей Смородиным, Ваней Канкиным. Да и беспартийные ребята переходили на их сторону.

Пора была бурная. На заводах ребята чуть ли не каждый день ходили на митинги и собрания. Рабочие требовали, чтобы Всероссийский съезд Советов, проходивший в Питере, взял власть в свои руки. Пролетариат столицы готовился к демонстрации под большевистскими знаменами.

^{Леопольд Левенсон.}

Шевцов тратил пыл на то, чтобы доказать, будто молодежь участвовать в демонстрации не должна. Он даже не говорил обычного «пусть борются отцы», выражался выспренне, но довольно откровенно:

— Молодежь будет верна благородному порыву к высотам всечеловеческой культуры. Она не должна бежать за красной тряпкой.

Тут даже Зернов не выдержал.

— Что же это, братцы? — закричал он. — За такое ведь бьют! Он народ оскорбляет.

Шевцову и Дрязгову было не просто добиться, чтобы Всерайонный совет запретил своим членам идти на демонстрацию, призвал рабочую молодежь не участвовать в ней.

— Вы еще можете принимать такие решения, — заявил Вася, — но как их слушают, мы увидим на улицах.

^{Николай Фокин.}

А на улицы Питера 18 июня вышли полмиллиона рабочих и солдат. Со всех концов города людские реки хлынули на Марсово поле. Такой демонстрации еще не видела столица. Теперь не газеты, не партийные вожди с трибун — сама народная масса говорила, кому она верит, к чему стремится. На сотнях плакатов и знамен были лозунги: «Вся власть Советам!», «Долой министров-капиталистов!», «Хлеба, мира, свободы!». Лишь на мгновение, как щепки в бурном море, мелькнули в толпе призывы к доверию Временному правительству. Мелькнули и исчезли. Рабочие заставили убрать их.

Вся заводская молодежь Нарвской заставы вышла на демонстрацию. Она была в шеренгах и в красногвардейских цепочках, двигавшихся по бокам колонн. На Марсовом поле Вася увидел, что молодежи так же много и в колоннах других районов.

Над широким входом на площадь ночью меньшевики повесили плакат с призывом «доверия». Он болтался высоко над мостовой, прикрепленный к крышам домов. Ребята и до него добрались. Сорванное полотнище упало к ногам демонстрантов, и тысячи людей прошли по нему.

На заставских улицах было не продохнуть от пыли и заводского дыма. Июльское солнце неистово пекло, словно забыв, что здесь побережье Финского залива, а не Черного моря.

В центральных кварталах города дворники в холщовых рубахах по нескольку раз в день скатывали с неуклюжих деревянных барабанов длинные шланги, шипящая водяная струя била по торцовому паркету мостовых и плитняку панелей. В тени высоких каменных домов сохранялась прохлада. И все же петербуржцы жаловались на жару. Степенные господа ходили по улицам в чесучовых костюмах, спрятав головы под низкими круглыми шляпами из плетеной соломы, твердыми и желтыми, как доски. Барынь на улицах было мало. Барыни с детьми сидели на дачах.

Немощеные улицы заставы никто не поливал. Пыль вздымалась облаком от каждого шага, от каждого удара лошадиных копыт. И негде было укрыться от пыли и жары. Ломовые кони понуро тащили телеги. На конях, как на господах с Невского, тоже были соломенные шляпы или полотняные панамы, только с прорезями, сквозь которые торчали уши. Заставские жители ходили в своем обычном темном платье, в засаленных шапках. Белая одежда рабочему человеку не годилась.

В былые времена Вася улучил бы часок, чтобы сбегать с друзьями на залив, накупаться вволю. Залив близко от дома, а речка и вовсе рядом. Сейчас купаться не было времени. Потный, в расстегнутой косоворотке, он всё время спешил. Надо было попасть во много мест, встретиться со многими людьми. Никогда в жизни он еще не был так занят.

Все-таки тот июль запомнился Васе Алексееву и его друзьям очень жарким не из-за погоды. Это было время, когда революция совершала крутой поворот. Его возвестили ружейные залпы на Невском, его обозначила кровь рабочих, окрасившая мостовую в день 4 июля. Путь к мирному развитию революции оказался закрытым. Контрреволюция взяла власть, вырвать которую у нее предстояло вооруженной рукой.

В те дни и ночи — 3–5 июля — Вася Алексеев был всё время на улицах. Он шел в голове демонстрации по Садовой, когда застучали пулеметы, спрятанные на чердаках, засвистели пули и люди стали падать на землю.

А на следующий день после июльского расстрела нужно было снова браться за агитационную работу, вспоминать то, чему научило подполье. Большевистские газеты не выходили, надо было распространять листовки. Временное правительство грозило разоружить рабочих — прятали винтовки, пулеметы, патроны. И нужно было поспевать на митинги, на собрания, происходившие всюду — в мастерских, на заводских дворах. Рабочие ждали слова большевиков.

После июльских дней меньшевистские и эсеровские лидеры не рисковали выступать на Путиловском. Соглашателей встречали гневными криками, гнали с трибуны. Прежние единомышленники публично отказывались от них, объявляли о выходе из соглашательских партий. Случалось, рабочие собирали полные шапки эсеровских и меньшевистских партийных билетов и сжигали в заводских печах.

Рабочие требовали ораторов, которых знали, которым верили, — большевиков. Одним из любимых ораторов заставы был Володарский, слушать его приходили тысячи людей. Меньшевики и эсеры боялись его острого, меткого слова даже в те времена, когда их влияние на заводе было сильно. Теперь на рабочих собраниях они просто не решались вступать с ним в споры. Позднее с огромным вниманием, доверием, интересом слушали на заводе Серго Орджоникидзе. Путиловцы хорошо помнили приезд Ленина, его речь на митинге, так много открывшую рабочей массе. После июльских дней Ленин не мог приехать на завод, он был в подполье. Тем внимательнее слушала рабочая масса тех, кто нес ленинское слово, ленинскую правду.

Рассчитывать только на ораторов, присланных Петроградским комитетом большевиков, было нельзя. Митинги и собрания происходили очень часто, во всех мастерских, на улицах, в воинских частях. Молодые ребята, только вчера приобщившиеся к политической жизни, начинали сами выступать перед рабочей массой.

По Васиному предложению всех активистов Союза обязали сообщать о собраниях, которые назначались на предприятиях. Союз посылал агитаторов, и Вася разговаривал с каждым из них:

— О чем будешь говорить? Как думаешь построить выступление?

Иные поначалу обижались:

— Не маленький, нечего проверять!

— Постой, — Вася брал упрямого за плечо. — Ты от себя лично говорить будешь или от Союза молодежи? Ну, раз от Союза, так мы вправе знать, с чем ты идешь к рабочим. Передай им то, что говорит товарищ Ленин, объясни, что соглашатели окончательно, открыто перешли на сторону контрреволюции. Пока они верховодят в Советах, бессмысленно требовать, чтобы Советы взяли власть. Объясни, что вопрос теперь поставлен так — не нами, а историей поставлен, — либо полная победа контрреволюции, либо новая революция…

— Понятно…

— И не спеши, не комкай. У тебя есть такая манера — начнешь сыпать словами, никто не успевает их поймать. А людям понять надо. И не просто понять! Митинг — не урок арифметики в приходской школе. Нужно, чтоб твое слово зажгло людей… Ты выступление еще продумай и забеги ко мне через часок — расскажешь подробнее.

Друзья подчинялись. Раз Вася требует, значит, так лучше. Он знает, что нужно, и знает, как говорить. Сам он был оратором действительно превосходным.

Ребята еще не очень умели вести дела своего Союза. Платных работников не было. Протоколы, повестки, отношения писал кто придется. Бумаги с точки зрения канцелярского искусства выглядели не слишком красиво, иногда о них совсем забывали. Закроет председатель заседание и спохватится:

— Братцы, а где же протокол? Так и прозаседали без него?

Бывало, что протокол, написанный с большим старанием, оставляли в незапирающейся проходной комнате на столе, а назавтра искали и не находили. Куда девался? Может, кто мимоходом прихватил на цигарки, может, сторожу понадобилась бумага — плиту разжигать.

Но жизнь в Союзе была горячей. У ребят появилось такое чувство, что их всё касается — и происходящее рядом, в мастерской, и то, что делается далеко — на фронте, в стране, в мире. На собраниях, на дискуссиях, в клубе, случалось, брали друг друга за грудки. Доставалось меньшевикам, эсерам, анархистам. А после жарких споров спешили в театры, на экскурсии, за город. Всё чаще ребята уходили вечерами подальше от шумных улиц. Вытаскивали из-за поленниц, из ям, из-под половиц винтовки, занимались военным делом. Красная гвардия жила, ее отряды росли, и в них было всё больше молодежи.

Союз знали в районе, с ним считались. У него уже были свои представители в Совете, в завкомах, в цеховых комитетах. Незнакомые юноши и девчата часто приходили к Васе Алексееву. Притесняет хозяйчик, оскорбил мастер… «Кто же заступится, если не наш Союз?» И Союз заступался. Вызывали обидчика на заводский комитет. Шли к хозяйчику и предупреждали: не перестанет притеснять учеников — найдут на него управу.

Действовали организованно. Только вот Зернов любил управляться самолично. Иногда даже не управлялся, а расправлялся. Лабазника, у которого ученики, некормленные и непоенные, по четырнадцать часов в сутки таскали тяжелые мешки и бегали, разнося товары, он предупредил:

— С завтрашнего дня это бросить! Увижу, что заставляешь работать больше семи часов, — пеняй на себя. Разобью тебе рожу и всю лавку разнесу к чертям. Понял, кровосос?

Он грозно глядел на лабазника и стучал по прилавку рукояткой массивного смит-вессона.

Кровосос кланялся:

— Всё будет сделано. Не извольте беспокоиться. Мы понимаем…

Но едва Зернов ушел, лабазник выдрал одного мальчишку, для спокойствия заперев предварительно дверь на крюк. Другому посулил порку попозже.

Исполнить обещание, данное Зернову, он и не собирался, но через несколько дней анархист снова пришел в лабаз. На этот раз разговор не состоялся. Зернов просто схватил с прилавка примус и запустил им лабазнику в физиономию. Потом сшиб с полок банки-склянки и объявил, что в следующий раз не оставит камня на камне во всем лабазе. На истошные крики и звон разбиваемых банок сбежались соседние лавочники, но, увидев зерновский смит-вессон, не решились подходить близко.

Случай этот повлек за собой всякие мало приятные объяснения. С Зерновым было вообще много хлопот. Он еще оставался членом организационной комиссии, как эсер Васильев и двое меньшевиков. Но молодежь отворачивалась от них, всё решительнее шла за большевиками.

Потом, почувствовав, как быстро сходит на нет их влияние, меньшевики попробовали расколоть Союз. Они вышли из него и объявили, что создают новый. Маневр окончился бесславно. За меньшевиками пошло лишь несколько парней, да и те скоро вернулись в Социалистический Союз молодежи.

— Скучно у меньшевиков, как в богадельне. Приходят туда очкастые адвокаты, говорят речи, ругают большевиков… Слушать противно, — объясняли они.

Часто по вечерам собирались в райкоме на Новосивковской или отправлялись гурьбой в центр — посмотреть, что там происходит. А в центре митинговали. Но это были митинги контрреволюции, собиравшей силы. На углах людных улиц стояли убранные зеленью, увешанные трехцветными флагами грузовики. С них произносили речи офицеры, какие-то верзилы в гимназических фуражках, господа в котелках. Послушать их останавливались лишь немногие прохожие. Рабочие называли эти митинги собачьими.

Петербург всегда был городом, где крайности как бы поляризовались — центр и окраины. Самое пышное, лезущее в глаза богатство — и самая неприкрытая горькая нищета. В эти недели центр и окраины представляли собой два политических полюса, два лагеря, готовящихся к схватке насмерть. Господа кадеты и не совались за Нарвскую заставу. После февраля они было устроили себе там гнездо — сняли хорошее помещение (денег у них хватало), открыли отделение «Партии народной свободы». Собрания их становились всё малолюднее и кончались скандалами. Приходили заводские ребята и не давали кадетам говорить. Потом рабочие просто выгнали их из района. Кадеты ушли и уже не возвращались. Но в центре, на улицах, где они были среди своих, ораторы в хороших костюмах, странные личности в солдатских гимнастерках и с выправкой офицеров чувствовали себя уверенно. Стоило крикнуть на Невском про рабочего парня, что он большевик, и это было сигналом к расправе.

Именно в это время заставская молодежь начала устраивать вылазки в город. До Невского добирались долго. Трамваи ходили плохо, да и деньги на билеты были не всегда. Частенько ходили пешком. По дороге Вася и другие большевики наставляли ребят:

— Лучше всего этих говорунов сбивать вопросами. Прикидывайся дурачком, будто ничего не понимаешь, и спрашивай, выводи на чистую воду. Вопросами таких ораторов знаете в какое смешное положение можно поставить?

И ставили. Упитанный господин кричал с автомобиля:

— Всё для победы над кайзером! Не пожалеем крови и жизни!

— А ты почему не на фронте? Может, руку или ногу там оставил?

— Я на оборону работаю…

— Работаешь? Покажи руки, где мозоли?

— У него мозоли на другом месте… На брюхе у него трудовая мозоль.

— Демагогия, большевистские каверзы! — кричал фистулой оратор. Его уже не слушали.

— Сперва сам покорми вшей в окопах, потом других зови.

Одного такого оборонца, ораторствовавшего на Измайловском проспекте, солдаты, взяв под руки, увели к себе в казармы. «Воевать, так всем! Правильно заводские ребята говорят». Толстяка заставили снять галстук, манишку, штатский костюм, напялили на него солдатскую форму. Вся казарма восторженно хохотала.

— Теперь, как и мы, поедешь наступать на Вильгельма! Вон скоро соберут маршевую роту…

Оборонец уже слезно молил отпустить его. Но отпустили не раньше, чем он поклялся: больше никогда не будет агитировать за войну.

На Невском ораторы ругали Ленина, кляли большевиков. Ребята не выдерживали — свистели, кричали: «Ложь!», «Клевета!» Тогда начиналась свалка. Не раз уходили ребята с разбитыми лицами, с помятыми боками. Ну что ж, борьба! Назавтра шли снова. Да и не им одним доставалось.

У Гостиного двора огромного роста гардемарин схватил за горло путиловского парнишку:

— Кричи: «Да здравствует война до победы!», или сейчас тебе будет конец!

Ребята бросились на помощь товарищу. Их перехватывали юнкера и приказчики. Несдобровать бы парню, но из толпы выбежал солдат, со всего маха ударил гардемарина кулаком по лицу, тот разжал руки. А солдат вскочил на ходу в трамвай, парнишка за ним следом…

* * *

Еще весной в Союзе появилась смущенная девчушка-гимназистка. Вообще-то учащихся тогда в Союз не принимали, — только рабочих ребят. Но девчушку привела Нюра Иткина, работавшая в райкоме. Вася знал, что на ее рекомендацию можно положиться.

— Хорошая дивчина, — сказала Нюра, — землячка моя. Приехала в Питер, в революцию рвется.

Гимназистка была на редкость мала ростом. На щеках играл яркий, совсем еще детский румянец, блестящие глаза горели любопытством. Ребята прозвали ее Искоркой — должно быть, за сверкающие глаза, — и это имя так за ней и осталось. Евгению Герр называли Искоркой и тогда, когда она стала видным деятелем молодежного движения в Питере.

^{Евгения Герр.}

— Сколько тебе лет, революционерка? — поинтересовался Вася.

— Шестнадцать.

— Ну, это уже много.

А что ты знаешь о революции, что читаешь?

И начался разговор.

Новый человек всегда притягивал Васю.

— Читай больше, газеты читай, — советовал он гимназистке. — Теперь такое время… История мчится на всех парах.

Вскоре он снова встретил гимназистку:

— Как с чтением?

— Читаю… «Новую жизнь», еще интересные фельетоны есть в «Русском слове».

Вася расхохотался:

— Нашла родники политической мудрости! Да эти газеты тебе совсем замутят мозги.

Он сам снабдил ее книгами, объяснил, на что обратить внимание. Девчушка стала своей в Союзе. Она, правда, приехала из провинции совсем зеленой, но люди в революции росли быстро. Очень скоро она уже знала истинную цену и «Новой жизни», и «Русскому слову», и партиям, которые издавали эти газеты. Она уже выступала на собраниях. Ребятам нравилось: «Мала Искорка, а соображает».

Как-то Искорка попросила, чтобы ее тоже взяли на Невский. Все засмеялись:

— Куда тебе. Оттуда и наш брат другой раз еле ноги уносит.

— Но ведь вопросы ораторам я могу задавать не хуже вас. Может быть, еще лучше выйдет. Меня за заводскую, за большевичку не примут.

И она тоже стала ходить на «собачьи митинги». Эсеровские цицероны действительно не сразу распознавали в этой маленькой гимназисточке политического противника. А ее «наивные» вопросы основательно им досаждали. В конце концов раздосадованные ораторы все-таки набрасывались на нее:

— Тебя большевики подослали, шпионка!

Ее таскали в участок. Выручали форменное платье и гимназический билет.

— Я в политике не понимаю, чего меня ругают? Я на каникулы приехала к родным, знакомлюсь со столицей.

Однажды она попала в участке к дежурному, к которому ее уже приводили. Тут вывернуться было трудней.

— Снова схватили? Теперь не обманешь. Говори, сколько тебе платят за шпионскую работу?

Девочка шмыгала носом, искоса поглядывая на окружающих:

— Как вам не совестно, господа. Я ведь гимназистка седьмого класса… А на митинг пошла просто послушать, что люди говорят. Мне интересно, у нас ведь свобода…

Дежурный грубо кричал на нее. Выкричавшись, махнул рукой:

— В последний раз отпускаю…

Искорка получила пинок и вылетела за дверь.

На следующий вечер она снова отправилась с ребятами на Невский.

— Повезло тебе, — говорили они, вспоминая тот случай.

Им-то, когда попадали в участок, бывало труднее выпутаться.

Ваня Скоринко во всем находил повод для шуток:

— У нас теперь новое блюдо в меню. Раньше ели битки по-казацки, теперь битки по-керенски. Я их наелся до сих пор. — Он проводил рукой по шее. — Угощал культурный по виду человек. Я его за студента принял сперва. Или за вольноопределяющегося. А рука как у заправского фараона.

Забежав на Новосивковскую, Скоринко застал Васю и других ребят у шапирографа. Вася намазывал краской валик, Тютиков и Минаев подавали ему нарезанные листки бумаги. Они печатали повестки о собрании молодежи. Вечером предстояло разнести повестки по домам.

Отложив валик, Вася повернулся к Скоринко:

— Где это тебя изукрасили?

Лицо Скоринко было в ссадинах и кровоподтеках.

Накануне вечером он возвращался с Невского. У Александровского рынка митинговали. Оратор поносил большевиков. Пожилой, рабочего вида дядька спорил с ним. Скоринко, конечно, тоже вмешался.

Спорили долго, а час был поздний, и люди понемножку разошлись. Скоринко и не замечал этого в пылу споров, но вдруг оказалось, что его окружает компания парней, сильно смахивавших на мясников с Сенной площади. Вести с ними дискуссии не имело смысла. Он решил уходить, но несколько молодчиков схватили его за руки. Кто-то ударил по спине.

— Тащи в часть!

В Спасском участке, куда Скоринко привели уже изрядно избитым, сразу начался допрос. Тот самый, которого Ваня принял не то за студента, не то за вольноопределяющегося, допытывался:

— Говори, ты за Ленина?

— Я за социализм, — «дипломатично» ответил Скоринко.

Дежурный ударил в зубы. Бил умело, не торопясь. Потом Ваню бросили в грязную камеру, где валялось несколько пьяных, галдели растрепанные проститутки и жулики с толкучего рынка.

— Всю ночь там продержали, рассказывал Скоринко. — А утром еще от батьки попало.

Вася разволновался, слушая его.

— Меньшевики и эсеры болтают о народной власти и свободах, а на самом деле в России начинается военная диктатура. Надо хорошенько растолковать это молодежи. Вот только побольше бы народу на собрание пришло. В другие районы тоже о нем сообщим.

Связь с другими районами становилась всё крепче, особенно с Петроградским, Александро-Невским, Василеостровским, Коломенским. Приезжали ребята поговорить о делах, которые их всех интересовали. И Вася нередко ездил к ним — выступал на собраниях, толковал с товарищами, еще не очень ясно представлявшими, как надо работать в Союзе молодежи.

«Труд и свет» помог им завязать знакомства. На заседаниях Всерайонного совета, где разглагольствовал, упиваясь собственным красноречием, Шевцов, Вася сидел вместе с Петей Смородиным, Ваней Канкиным, Колей Фокиным, Леопольдом Левенсоном и другими большевиками. Потом они уже встречались на заводах, на собраниях в районах. Уславливались, как следует вместе действовать. В конце июня возникла еще одна организация — Межрайонный Социалистический Союз молодежи. Он был численно невелик, но его основали энергичные молодые большевики, и ему суждено было сыграть немалую роль в создании Петроградского Социалистического Союза рабочей молодежи, объединившего районные организации и ставшего прямым предшественником комсомола.

В июле Вася часто заходил по вечерам в партийный клуб «III Интернационал». Клуб был на Херсонской улице, за Николаевским вокзалом. Надо было ехать на трамвае с пересадками, через весь Питер, да еще довольно долго шагать пешком.

В клубе «III Интернационал» и обосновался Межрайонный Союз молодежи. Вася уже сдружился с его организаторами Лизой Пылаевой и Оскаром Рывкиным.

Лизе было тогда семнадцать лет. Статная и красивая, с чистым лицом, которое то и дело заливал яркий румянец, она любила посмеяться, улыбка постоянно играла на ее губах, большие серые глаза смотрели смело и прямо. В этой девушке чувствовался твердый и горячий характер революционерки. Лиза служила в модном магазине на Невском, но она выросла в революционной семье и отдала себя революции без колебаний, так, словно и не представляла другого пути. Летом семнадцатого она была уже большевичкой, работала в «Правде» и в Петроградском комитете партии. Рассказывали, что в июльские дни, когда юнкера громили дворец Кшесинской, она сумела вынести оттуда важные документы и револьверы, принадлежавшие работникам ЦК. Шла так спокойно и с таким беззаботным видом, что юнкера ее даже не остановили.

^{Елизавета Пылаева.}

Оскар Рыбкин — быстрый в движениях, порывистый, на вид болезненный юноша с большими ушами и грустным взглядом черных глаз, казался полной противоположностью красивой и яркой Лизе.

Оскар уже многое видел. Он был учеником наборщика и аптекарским учеником.

Учился азам ремесла и постигал среди революционных рабочих основы борьбы за свободу. Сразу после Февраля Оскар вступил в партию большевиков. У него оказались недюжинная энергия, талант организатора и пропагандиста. Как и Лиза, он отдал их революции.

Вместе с Лизой, Оскаром, с Эдуардом Леске, тоже входившим в оргкомитет Союза, Вася обсуждал планы создания общепетроградской социалистической организации молодежи.

Июль был тяжелым месяцем для партии, но именно в июле она приняла важные решения об организации молодежного движения. В июле проходила Вторая петроградская общегородская конференция большевиков, в июле начался Шестой съезд.

На Петроградской конференции с докладом «О Союзе рабочей молодежи» выступала Надежда Константиновна Крупская. Она подробно рассказала, как развивается движение молодежи в Питере.

^{Оскар Рыбкин.}

Конференция обсудила проект программы и устава Социалистического Союза рабочей молодежи. Его составили члены комиссии Петроградского комитета партии с представителями Петергофско-Нарвского, Петроградского и других районных союзов. Над проектом вместе с Надеждой Константиновной и другими товарищами из ПК работал и Вася Алексеев.

Вася был председателем комиссии, которой Межрайонный Социалистический Союз рабочей молодежи поручил окончательное оформление программы и устава. Вася написал программу и устав Петергофско-Нарвского Союза. Конечно, их основой стал проект, обсуждавшийся на Второй петроградской конференции большевиков.

Программа Петергофско-Нарвского Союза включала в себя:

«А) Политические требования:

1. Признание гражданского совершеннолетия с 18 лет…

2. Уравнение девушек в гражданских правах с юношами.

3. Обязательное всеобщее и бесплатное образование и доступ всем сословиям в любое учебное заведение.

4. Право выбора подростками депутатов в Совет рабочих депутатов (своих представителей).

Б) Экономические требования:

1. Восьмичасовой рабочий день для рабочих.

2. Сокращение рабочего дня до 6 часов для подростков и в возрасте до 18 лет.

3. Запрещение для подростков ночного труда.

4. Запрещение эксплуатации подростков возрастом до 16 лет и вообще детского труда.

5. Право избрания в цеховые, фабрично-заводские комитеты (в старосты) и другие организации представителей от рабочей молодежи и оплата их труда за время, занятое по организационным вопросам».

В общеполитической части Вася изложил основные положения партийной программы.

Кто-то из оруженосцев Шевцова принес ему этот документ. Шевцов читал его, сидя за тяжелым письменным столом, и его передергивало от каждого слова.

— Что за стиль, — бормотал он, — одни перечисления, никакого взлета…

Он делал вид, что его коробит язык, но всё в этой программе было ему враждебно. Всё было направлено против самых основ манифеста, который Шевцов написал для «Труда и света». Два документа лежали рядом. Как будто бы они говорили об одном — о целях рабочей молодежи, но каждым словом они противоречили друг другу.

— Что за стиль!

Шевцов писал свой манифест, подыскивая самые, как ему казалось, яркие выражения, пробуя на зуб каждое слово. Он так не шлифовал ни одного произведения за всю свою литературную жизнь. Разве можно было даже сравнивать с его вдохновенно звучащим — он не сомневался, что вдохновенно, — манифестом эти простые и лаконичные строки? Но, странное дело, Дрязгов недавно жаловался, что в рабочих районах встречают свистом первые же фразы манифеста: «Царизм свергнут, капитализм рушится, буржуазия трясется. Об окончательной победе над ними пусть позаботятся наши матери и отцы…» И не хотят дальше слушать. А программу, написанную Алексеевым, принимают с восторгом.

Дрязгов как-то приехал к Шевцову поздно вечером, прямо с собрания молодежи на Александровском заводе. Он должен был там отстаивать манифест, но долго говорить ему не дали — согнали с трибуны. Он неловко слез с нее, растерянный, едва сдерживая слезы обиды и злости. Никто больше не обращал на него внимания. На трибуну поднялся Алексеев. И вышло так, что не Дрязгов, а он читал выдержки из шевцовского манифеста.

— Послушайте, всё тут есть! Написано даже о создании художественной школы пролетарского юношества для развития в нем чувства прекрасного — любви ко всему изящному и стремления к развлечениям высшего свойства. Я не знаю, что это за «развлечения высшего свойства», не буду о них и говорить. Наверно, Шевцов в этом разбирается лучше. Но вот что я скажу: развлечения они не забыли и любовь к изящному тоже. Не забыли об уходе за жилищами, о домоводстве и домашнем хозяйстве. Всему они собираются учить молодежь. Одному только не хотят учить — борьбе за наши классовые интересы, за права, которые нам необходимы, за те требования, которые выдвигает рабочий класс. Такова их программа. Ее с радостью одобрит буржуазия, которой только и надо, чтобы мы отошли от борьбы. Но именно потому мы с презрением ее отвергаем.

Собрание было длинным, как все собрания в ту пору. Выступило много ребят. Ни от кого Дрязгов не услышал слова поддержки. С завода он шел один, старался и не мог понять, почему его постигло поражение. «Алексеев играет на низменных инстинктах неразвитой молодежи». Это он не раз слышал от Шевцова, но сейчас подобные объяснения не успокаивали. Что-то было не так.

Впереди по узкой и длинной улице, вдоль заводского забора, шел Вася Алексеев, окруженный толпой ребят. До Дрязгова долетали их голоса, то возмущенные, то веселые, смех и возгласы. И это еще усиливало чувство одиночества.

А на империале паровой «конки», ходившей из-за Невской заставы к Николаевскому вокзалу, они оказались недалеко друг от друга. Эта «конка» — коротенький поезд, в который вместо лошадей был впряжен кургузый, отчаянно дымивший паровичок, — тянулась нестерпимо медленно. И, как Дрязгов ни отворачивал от Васи растерянное и обиженное лицо, тот заметил его состояние, и, видно, ему стало жаль разбитого противника.

— Подумай, — сказал Вася, — подумай о том, что говорили, спокойно, без обиды. Ты рабочий парень, может, и поймешь, в чем неправ…

Шевцов сразу почувствовал сомнения, тревогу, которыми был охвачен Дрязгов.

— Алексеев сбивает вас с толку, но вы, конечно, слишком умны, чтобы поддаться на его демагогию. Вы интеллигентный юноша, каких, к сожалению, еще очень мало среди рабочих. Трудно поверить, что вам так мало лет… Сумейте подняться выше временных неудач. Завтра мы будем торжествовать победу.

Дрязгова он, кажется, успокоил в тот вечер, но к нему самому прежняя уверенность уже не возвращалась. И карьера вождя молодого рабочего класса, которую он выбрал для себя, уже не представлялась, как прежде, обеспеченной и лучезарной. За последние недели этой карьере было нанесено несколько тяжелых ударов, Шевцов не мог не помнить о них…

Вася был прав, говоря, что Шевцову придется снять с себя маску, едва ребята начнут выдвигать большие политические вопросы. Обстановка во Всерайонном совете становилась напряженной, представители районов всё более явно поддерживали большевиков, они требовали прямых ответов. Кутаться в плащ таинственной «надпартийности» становилось трудно. Да Шевцову казалось, что это уже и не так необходимо. Времена стали иными. Контрреволюция наступала. Кумир Шевцова Керенский поворачивал к военной диктатуре. Шевцов тоже попробовал наступать.

В середине июля был созван Всерайонный совет. Дрязгов предоставил слово Шевцову.

— Петр Григорьевич зачтет составленный им проект устава, который мы должны принять.

Шевцов встал из-за стола, одернул студенческую тужурку, слишком облегавшую начинавшее полнеть тело. Тужурка была старая, она надевалась только для встреч с заводской молодежью. Шевцов быстро посмотрел в сторону своих противников, — они сидели тесной группой, и группа эта была уже совсем не так мала, как в первое время. Вася Алексеев достал из кармана записную книжку и вертел в пальцах карандаш. Петр Смородин смотрел на докладчика с хмурой насмешливостью — в упор. Задиристый Ваня Канкин тихо говорил что-то, наклонившись к Леопольду Левенсону, и оба искоса поглядывали на Шевцова.

«Сговариваются против меня», — подумал тот, чувствуя нарастающую неуверенность. Он откашлялся, прогоняя неожиданно появившуюся хрипотцу, и начал читать.

И сразу пошел по комнате гул. Дрязгов пытался погасить его председательским колокольчиком, Метелкин несколько раз кричал: «Не мешайте», но гул не прекращался.

Да, в уставе соглашатели выразили свои идеи и намерения куда откровеннее, прямее, чем в манифесте. Тут было и верноподданническое обращение к Временному правительству, и пышные слова о единении славян, и пресловутая «надпартийность».

Организационные положения устава были весьма определенны. Шевцов чувствовал, как редеет число его единомышленников в совете, и заботился о том, чтобы обеспечить свою позицию. Он записал в устав два особых «права»: во-первых, приглашать «необходимых полезных лиц» на заседания Всерайонного совета, во-вторых, исключать из состава членов Всерайонного совета «излишних или вредных лиц». Так можно жить спокойно — позови тех, в чьей поддержке ты уверен, выставь за дверь всех, кто может спорись с тобой, — и любое дело решится, как ты захочешь.

Всерайонный совет должен был стать для Шевцова золотой рыбкой, которая, в отличие от сказочной, беспрекословно выполняла бы любые желания.

Бой начался, как только Шевцов прочел заключительный пункт устава. Первым поднялся Вася Алексеев. Горячий и прямодушный, он с трудом сдерживал возмущение. Надо было разобрать шевцовский устав — пункт за пунктом. И Вася это делал, искусно раскрывая ухищрения составителя:

— Наш Союз должен быть пролетарской интернационалистической организацией, а нам предлагают объединить лишь славянские народы, — говорил он, — нам предлагают с доверием и добрым сердцем относиться к власти, а это буржуазная власть, старающаяся закабалить рабочий класс, не желающая удовлетворить его самые законные требования, ведущая братоубийственную войну. Разве же мы можем согласиться?..

— Весь устав, заслушанный нами, совершенно не пригоден для рабочей молодежи. Он точно списан с устава буржуазного общества «Маяк». А туда рабочим путь заказан, — сказал он в заключение.

— При чем тут «Маяк»?! — крикнул Шевцов. — Зачем вы всё время говорите о «Маяке»? Кого стараетесь напугать?

— При том, что очень у вас похоже. И не пугаем мы никого. Предупреждаем. Вот послушайте, товарищи, другой устав.

Вася достал из кармана листок с проектом, составленным комиссией Петроградского комитета большевиков, и прочитал от начала до конца.

— Такой Союз нам нужен. За такой Союз мы будем всеми силами бороться.

Теперь они основательно подготовились к собранию. Исполкомовцы спешили выступить один за другим. Они заранее подсчитали, на чьи голоса могут рассчитывать. Но большевики атаковали упорно и сильно. И часть тех, кого Шевцов считал своими, не пошла за ним. Делегации трех больших рабочих районов — Петергофско-Нарвского, Александро-Невского и Петроградского — демонстративно встали со своих мест и покинули заседание, протестуя против того, что шевцовский устав выносится на голосование. Некоторые делегаты из других районов ушли вместе с ними. Голосование было сорвано, и когда исполнительная комиссия всё же издала свой устав, написав, что он принят большинством голосов, это, по существу, было уже подлогом.

Спор об уставе не был окончен, и то, что Шевцов считал своей победой, лишь приблизило его падение. Горячая схватка, происшедшая на заседании Всерайонного совета, заставила многих ребят взглянуть по-другому на этого либерального говоруна.

Вася Алексеев с самого начала открыто, в глаза говорил Шевцову, что ему не место в Союзе молодежи. Теперь уже многие члены совета были согласны с этим. Организации четырех крупных рабочих районов договорились совместно добиваться отстранения Шевцова от руководства. Всё же для самого Шевцова удар, сваливший его, был неожиданным. Его взгляды слишком отличались от взглядов этих рабочих ребят, и ему трудно было предвидеть, какую бурю вызовут деньги, добытые им для Союза. Шевцов с гордостью рассказывал, что заводчик Эммануил Нобель внес в кассу «Труда и света» 300 рублей. Рабочие ребята насторожились.

Исполком «Труда и света» жил вообще на широкую ногу: напечатал тысячными тиражами свой манифест, устав, листовки. На Петроградской стороне было снято просторное помещение. Ребята там еще не бывали, но Дрязгов и Метелкин говорили таинственно:

— Раскроете рты. Сейчас там красят всё — и стены, и двери, и потолки. Вот уйдут маляры, проведем электричество, обставим кабинеты… Увидите своими глазами. Всё новенькое, всё самое хорошее, всё будет сверкать!

Районные организации часто сидели без копейки, не на что было купить писчую бумагу и почтовые марки. Из каких же кошельков шли деньги Шевцову, и почему делал пожертвования Нобель?

Районы потребовали финансового отчета. Шевцов долго и не очень ясно докладывал Всерайонному совету: от Выборгской организации получили столько-то, от Нарвской столько, от Петроградской… Были поступления от отдельных лиц…

— Что за лица такие? Эммануил Нобель?

— Да, Эммануил Нобель пожертвовал нам триста рублей…

— Раньше на «Маяк» давал, а теперь на «Труд и свет»?

— Почему вы не допускаете, что у господина Нобеля взгляды могут измениться? Я считаю, что его пожертвование говорит о такой именно перемене. Нобель теперь сочувствует рабочей молодежи.

— Знаем, кому он сочувствует! Первейший капиталист на всю Европу! Нобель не изменился к рабочей молодежи. Скажите, что вы, Шевцов, ей изменили. Так правильнее будет! — кричали из рядов.

Опять Дрязгов махал колокольчиком. Шевцов, оборачиваясь к нему, разводил руками:

— Это обструкция, они хотят сорвать заседание.

Но когда он продолжил свой отчет, шум стал еще сильнее. Странно всё получалось. Расходы исполкома были намного больше поступлений.

— Где еще брали деньги? — требовали ответа от Шевцова.

— Я ведь сказал — от разных лиц. Я сам со своей сберегательной книжки снял тысячу четыреста рублей и истратил их на выпуск брошюр, а также на ремонт помещения. Не хотел об этом говорить, вы вынудили меня.

Он сделал паузу и стоял за столом с трагическим видом. Но это уже не производило впечатления, ему не верили больше. Было похоже, что деньги взяты из источников, о которых Шевцов предпочитает не говорить. У Нобеля брал, где еще побирался?

Встал Вася Алексеев:

— Пускай об этих деньгах хорошенько подумают товарищи, которые на прошлом заседании поддерживали шевцовский устав. Тут цепочка одна — Шевцов пишет устав на манер того, что у общества «Маяк», а Нобель, который раньше давал деньги «Маяку», теперь дает Шевцову. Правда, меньше. «Маяку» он платит пять тысяч в год, Шевцову отвалил три сотенных бумажки. Ничего, может, еще отвалит, деньги у него есть. А Шевцов постарается заслужить. Всё, что он делает в Союзе, — всё это в интересах буржуазии, так как отвлекает молодежь от борьбы за дело рабочего класса. Шевцов знает, что делает, но вы… Неужели вы не видите, что он заставляет вас плясать под дудку господ нобелей?

— Я протестую! — кричал Шевцов. — Эти нападки направлены к расколу нашей организации.

Он кричал еще что-то о большевиках, обвинял их в покушении на свободы… Слов было уже не разобрать в поднявшемся возмущенном гуле. Все вскочили с мест.

Дрязгов растерянно стоял, забыв про свой председательский колокольчик. Он не смел заступиться за Шевцова.

Вася Алексеев снова вышел к столу:

— Мы занимались политикой и будем ею заниматься — в интересах революции, в интересах рабочего класса, и вы, господин Шевцов, напрасно надеетесь нам запретить это. Рабочая молодежь не пойдет за вами. А вам, я повторяю снова, вам пора уходить. Вам с рабочей молодежью не по пути. Мы категорически требуем вашего ухода.

На этом заседании Шевцов был снят с председательского поста. Никто не выступил в его защиту.

Только потом, когда делегаты районов разошлись, Шевцов собрал исполкомовцев в своем солидном и тихом кабинете. Он пробовал спасти что было можно. Председателем сделали Дрязгова — в нем Шевцов был уверен, — решили скорее закончить ремонт помещения, устроить там торжественное открытие организации «Труд и свет» Может быть, молодежь, увидев, как старается для нее исполком, снова пойдет за ним, отвернется от Алексеева, от всех этих большевиков, вносящих смуту и раскол?..

В конце июля — начале августа происходило событие огромного исторического значения — в Питере заседал съезд партии. Вася был делегатом. 26 июля собрались в небольшом доме «Сампсониевского братства» на Выборгской стороне. Михаил Степанович Ольминский поднялся на возвышение. Он был самым старшим среди двухсот делегатов, заполнивших зал, ему перевалило за пятьдесят, и Васе этот красивый, статный человек в сюртуке казался стариком. Съезд был молод, средний возраст делегатов не достигал и тридцати. Даже Вася в свои двадцать лет не был самым юным. В зале сидели делегаты, которым едва исполнилось восемнадцать-девятнадцать. Но здесь был цвет партии, и он собрался для решений, которым предстояло определить пути истории, судьбу поколений и народов.

— Товарищи! Организационное бюро по созыву партийного съезда поручило мне открыть съезд, — сказал Ольминский.

Вася слушал его спокойную и торжественную речь и вглядывался в лица делегатов. Некоторых он знал раньше, о многих слыхал. Перед открытием съезда делегаты стояли группами, разговаривали. То к одному, то к другому из входящих бросались навстречу товарищи. Долго жали руки, обнимались. Встречались старые друзья, не видевшиеся многие годы. Их дружба началась на сходках и маевках, в тюрьмах, в далеких поселениях.

Знакомясь с новыми товарищами, многие называли себя подпольными именами: «Владимир», «Вера»… Впрочем, это была не только старая привычка. Съезд, собравшийся в «свободной» России, проходил полулегально. Временное правительство могло его разгромить, и это все понимали. Вася знал, что вокруг «Сампсониевского братства» и дальше на примыкающих улицах стоят рабочие патрули, в разных домах и дворах, скрытые от постороннего глаза, заняли позиции боевые дружины. Но думалось не о том, что могло случиться сегодня. Думалось о светлом завтра, о великом повороте, для подготовки которого и собрался съезд.

Первое заседание было недолгим, решили только, как дальше работать, выслушали несколько приветствий, но уже со следующего утра работа пошла напряженно, заседали с 10 утра до 10 вечера — очень многое предстояло обсудить, а времени терять было нельзя.

В первый день Яков Михайлович Свердлов, говоря о том, как организационное бюро готовило съезд, заявил:

— По вопросу о докладчиках организационное бюро сделало всё, что могло, но съезду придется отказаться от тех докладчиков, к голосу которых мы привыкли прислушиваться.

Его могучий бас зазвучал приглушенно. Вася снова непроизвольно обежал глазами зал. Трудно было смириться с тем, что Ленина нет на съезде. Опять в подполье…

О Ленине думали все. Едва Ольминский открыл съезд, как предложили выбрать почетным председателем Ильича. Разом поднялись руки делегатов — все до единой. И чем дальше шел съезд, тем очевиднее было, что Ленин занимает тут не только почетное место. Он в самом деле руководил — незримо, но постоянно. От него исходили положения главных докладов, им были продуманы решения. Свердлов ведь сразу сказал:

— Будет сделано всё, чтобы получить резолюции отсутствующих товарищей и выяснить их отношение к предлагаемым резолюциям.

И это было сделано. Но всё равно так хотелось, чтобы Ленин был здесь, между ними, — в зале, за столом президиума, на трибуне… А вместо этого приходилось решать вопрос о его явке на суд Временного правительства. Делегаты волновались. То, что они думали, сказал Дзержинский:

— Мы должны разъяснить товарищам, что мы не доверяем Временному правительству и буржуазии, что мы не выдадим Ленина…

Так и решил съезд.

Три дня шли заседания в зале «Сампсониевского братства», на четвертый делегаты по дороге на съезд прочли в газетах о новом постановлении Временного правительства. Военному, морскому министерствам и министерству внутренних дел давалось право закрывать собрания и съезды, «которые могут представлять опасность в военном отношении или в отношении государственной безопасности».

— В нас прицеливаются, — заметил Вася.

За последние недели много большевиков было схвачено и брошено в тюрьмы. Делегаты знали, что происходило в июльские дни во дворце Кшесинской, как орудовала в партийной типографии воинская команда, присланная «для охраны». Об этом рассказал на съезде Яков Михайлович Свердлов:

— Караул занял помещение и организованно, умело, холодно произвел разгром типографии. Караул состоял из взвода кавалеристов под командой двух офицеров. Когда мне удалось после разгрома войти в типографию, картина была ужасная. В конторе всё разбито: телефон, бювар, стол; шрифт весь рассыпан и смешан, набор тяжелым орудием разбит и разгромлен. Громилы проникли и в машинное отделение. Орудовали ломами, пускали машину задним ходом, часть машин совершенно разбита.

Надо было принять меры на случай, если съезду придется оборвать работу, не доведя ее до конца. В тот день заседание было закрытым. Даже протоколов не вели. Выбирали новый Центральный Комитет. Каждого кандидата тщательно обсуждали — кроме нескольких самых известных товарищей. Когда называли имя, кандидат вставал и выходил за дверь…

Голосование было тайным, подсчет голосов поручили президиуму, а результаты решили не оглашать. Реакция ведь охотилась за большевистскими вождями. Только на последнем заседании, когда съезд уже закончил всю работу, были названы некоторые цифры. Серго Орджоникидзе предложил объявить, кто получил наибольшее число голосов. Тогда было названо имя Ленина, и съезд бурной овацией встретил его.

На следующий день после выборов «Сампсониевское братство» уже пустовало. Напрасно рыскали сыщики Временного правительства. 30 июля вечером делегаты собрались уже в другом конце города, за Нарвской заставой. Они заполнили комнату райкома на Новосивковской, ту, где со времен чайной стоял старый бильярд с порванным сукном. Теперь бильярд убрали, но комната всё равно была слишком мала. Усевшись, прослушали и обсудили два доклада о текущем моменте. Говорили о войне, об отношении к Советам, о курсе, который партии предстояло взять.

— Завтра с утра соберемся в другом месте, в доме номер два по Петергофскому шоссе, сразу у Нарвских ворот. Там сможем работать в более удобных условиях, — объявил в конце заседания Яков Михайлович Свердлов.

Вася стал объяснять товарищам, как попасть в новое место. Он всё там знал, ведь он и предложил перенести заседания съезда туда. Вечером 29 июля Яков Михайлович Свердлов приехал на Новосивковскую. Вася Алексеев был уже в райкоме. Свердлов совещался с Косиором, познакомился со всеми товарищами в райкоме, каждого расспросил, давно ли в партии, много ли работал в подполье, к чему его больше влечет. С Васей он говорил, как со старым знакомым. Память на людей у него была необыкновенная, и Васю он знал хорошо.

Свердлов показал газету, где было решение о запрете съездов.

— Прихлопнут, сволочи, — проговорил сквозь зубы секретарь райкома Эмиль Петерсон. По его лицу пошли желваки, кулаки были крепко сжаты.

— А вот мы не дадим прихлопнуть съезд, — как-то весело сказал Свердлов. — Вспомним старое и перейдем на нелегальное положение. Съезд переедет сюда, за Нарвскую заставу.

В его глубоком рокочущем голосе звучали энергия и уверенность. Он говорил о том, что путиловцы, конечно, сумеют защитить съезд. Он знал каждую красногвардейскую дружину в районе. В сущности, у него уже был готовый план, как всё организовать. Надо было только выбрать помещение.

Тогда Вася и сказал о домике — сразу за Нарвскими воротами, слева, если ехать из города.

— А что это за дом?

— Да какой-то полковник жил, потом дом пустовал долго. Помещение меньше, чем на Сампсониевском, да ничего, поместиться можно. Хотите, я вас туда сейчас сведу? Задами тут недалеко.

— А что ж, пошли!

Они были в домике возле Нарвских ворот уже через несколько минут. Яков Михайлович всё осмотрел — где можно собраться, каковы подходы к дому, как из него выбраться в случае тревоги. Всё нужно было учесть.

— Подойдет.

Он еще раз напомнил об охране, о квартирах для приезжающих делегатов, о том, что надо как-то организовать питание.

Той же ночью взялись за дело. В охрану отбирали дружинников, вооруженных наганами или крупнокалиберными пистолетами — маузерами, смит-вессонами. Дружинники должны были разместиться вокруг домика, не привлекая к себе внимания. Распределяли красногвардейцев по сменам, чтобы патрули действовали круглые сутки — днем оберегали съезд, ночью следили, не подтягиваются ли карательные отряды, не собираются ли для нападения.

Дружинники решили, что охраны, вооруженной револьверами, все-таки мало. На свой страх и риск поставили на чердаке возле слухового окна пулемет. Позиция была удобная, тут, в случае нужды, можно было долго сдерживать нападающих. Пока пулемет тщательно замаскировали. Никто о нем не знал.

Райкомовцы ходили по квартирам рабочих:

— Надо на несколько дней приютить приезжего товарища.

Везде жили очень скученно, но отказов райкомовцы не встречали. «Квартирный вопрос» разрешили легко. Что за приезжий товарищ, почему надо его приютить, рабочие не спрашивали. Привыкли с давних времен.

Всё делалось быстро. В домике на Петергофском шоссе расставляли скамейки, столы. Большевики, работавшие в продовольственной управе, сумели получить талончики, по которым можно было накормить приезжих.

31 июля съезд уже заседал в домике возле Нарвских ворот. И здесь было тесновато. Сидя на скамейке, Вася чувствовал плечи товарищей, прикасавшиеся справа и слева к его плечам. Но от этого как-то становилось лишь веселее. Настроение было приподнятое. В этот день делегаты получили ленинскую работу, обращенную к съезду. В кармане у Васи лежала брошюра «К лозунгам». Вася взял брошюру и стал снова читать, во второй уже раз.

Вот оно, ленинское слово! Оно дошло до съезда, до каждого делегата. Брошюра у всех в руках. Пускай Ильич в подполье, пускай ему нельзя сюда. Пускай закрыты большевистские газеты, разгромлена типография — Ленин всё равно говорит с товарищами по партии о самом важном, о том, что надо делать теперь, куда идти. Его брошюру привезли матросы из Кронштадта, там она напечатана в дни съезда, и, читая ее, делегаты слышат, как Ленин говорит с ними.

А Ленин говорит о том, что после 4 июля политическое положение в России коренным образом изменилось. Власть перешла в руки контрреволюции. Мирное развитие революции стало невозможным. «…Власть нельзя уже сейчас мирно взять. Ее можно получить, только победив в решительной борьбе действительных обладателей власти в данный момент, именно военную шайку, Кавеньяков, опирающихся на привезенные в Питер реакционные войска, на кадетов и на монархистов».

Теперь курс на вооруженное восстание! Вот о чем говорит съезду Ленин. И съезд принимает этот курс.

Шевцов и Дрязгов пришли задолго до назначенного часа. В объявлении, которое было напечатано утром в «Известиях Петроградского Совета», Всерайонный совет напоминал «исп. комитетам районов, что 5. VIII, в субботу, в 6 час. вечера, официальное открытие заседаний совета и деятельности организации… Помещение В. совета угол. Б. и Мал. Дворянской, 8/9, кв. 18, III этаж».

За Нарвской объявление переходило из рук в руки.

— Не сдается Шевцов. Видишь, официальное открытие придумал. Что было, мол, раньше, то не в счет. Теперь начинается новая жизнь…

— И адрес подходящий, со значением. Приглашают нас с Таракановки прямо на Дворянские улицы. У них будет по-благородному.

Выражались и не совсем цензурно. О Шевцове и его компании у ребят сложилось вполне определенное мнение.

А Шевцов с Дрязговым ходили по пустым еще комнатам, освещенным вечерним солнцем, пробовали пальцем, не отстает ли свежая краска, передвигали новенькие скамейки и стулья, поправляли таблички, развешанные по стенам: «Через знание — к самосознанию», «Поголовное объединение на почве труда и света!» Таблички были аккуратные, в рамочках, черные буквы выделялись на голубом фоне. Всё было голубым в этих комнатах — и стены, и столы, и знамя, стоявшее в углу.

— Если бы деятельность нашего Союза всегда была окрашена этим благородным и спокойным цветом ясного неба, — меланхолично сказал Петр Григорьевич. — Мы в этом нуждаемся, как в воздухе для дыхания, и я буду говорить об этом во вступительной речи. Или мы сохраним свою организацию на началах братства и просвещения под голубым стягом, или наши принципы, наше святое стремление к добру и красоте будет сожжено в огне политических страстей…

Он всегда произносил слова «добро», «свет», «красота» словно с большой буквы. Голос его окреп и гулко разносился в пустом помещении. Шевцов чувствовал себя стоящим на трибуне.

— Я уверен, что вы зажжете молодежь своей речью, Петр Григорьевич, — с готовностью откликнулся Дрязгов, деловито щелкая выключателем. Свет то вспыхивал, то гас под потолком. — Вечером у нас тоже будет красиво. Вот только в прихожей темную лампочку ввернули, угольную. Может, переменить?

— Перемените, если находите нужным. Скоро уже начнут собираться.

Шевцов был недоволен, что его прервали.

— Открывать заседание будете, конечно, вы. как председатель, — сказал он Дрязгову. — Постарайтесь сделать это как можно более торжественно.

К шести часам пришли всего несколько человек, а ждали по семь от каждого района. Ребята бродили по комнатам, читали надписи на плакатиках-табличках и хмыкали. Настроение было настороженное. В районах тоже случалось, что собрания начинали не сразу. Ожидая открытия, обычно пели песни, шутили, тут все были насуплены и молчаливы.

Дрязгов то садился за покрытый голубой скатертью стол президиума, словно пробовал место, то выскакивал в коридор и пересчитывал приходящих. Шевцов заглядывал в комнаты, дарил ребят сверкающей благожелательной улыбкой и говорил всем, как гостеприимный хозяин, незначащие, но приятные слова.

Потом настроение собравшихся как-то сразу переменилось. Делегаты нескольких районов — Петергофского, Невского, Петроградского и Московско-Заставского — пришли почти одновременно. Загудел насмешливый голос Смородина, засмеялись в группе парней, окружавших Ваню Канкина. Несколько человек стояли с Васей Алексеевым. Что-то обсуждали — серьезно и деловито.

Дрязгов направился к этой группе, но там при его появлении замолчали.

Вася посмотрел на Дрязгова:

— Пора бы и начинать, господин председатель.

Дрязгов почувствовал себя чужим среди них, а ведь тут были Фокин и Левенсон из одного с ним района.

Он поспешил к председательскому месту. Потом повернулся к Шевцову:

— Будем приглашать всех в зал?

…Шевцов говорил долго. Он тщательно подготовил свою речь. Стопка листков, покрытых плотными лиловыми строчками, лежала перед ним на столе, и он переворачивал листки, переходя от одного тезиса к другому.

Шевцов считал себя знатоком ораторского искусства и прирожденным трибуном. Он любил на досуге читать речи знаменитых адвокатов, государственных деятелей, тут же представляя себе, как сказал бы сам. Выступая, он загорался, слова катились легко, звук собственного голоса действовал на него, как хмель. Но сейчас окрыляющего чувства ораторского успеха не было. Слушали плохо, шум в зале всё время нарастал, и привычные отшлифованные слова о Прекрасном, о Светочах Науки, о Вековечных Единых Жизненных Основах — все эти слова уходили куда-то в пустоту.

Вероятно, Шевцову было бы легче, если б аудитория подавала реплики, возражала. Возражения всегда вызывали в нем злость, а злость помогала находить острые ответы. Но теперь не было и реплик.

Шевцов стал искать глазами своих всегдашних оппонентов. Прежде всего, конечно, Алексеева. Впрочем, искать не было нужды. Шевцов всё время не терял его из виду. Но и Алексеев, вопреки обыкновению, сидел тихо и что-то читал, кажется, манифест и устав «Труда и света», те самые документы, о которых говорил Шевцов, — читал и делал пометки на полях. Другие как будто перестали слушать вообще. Встречаясь с кем-нибудь глазами, Шевцов видел равнодушие, отчужденность, и в нем нарастало ощущение, что усилия уже напрасны, что всё уже определилось и теперь ничего нельзя изменить. Это тягостное ощущение сковывало речь и гасило ораторский пыл.

Он перевернул сразу несколько страничек.

— Таковы высокие и прекрасные цели организации, над созданием которой мы вместе трудились в волнениях и спорах четыре месяца. Теперь труд создания завершен. Сегодня мы вступили в новую фазу, как уже говорил наш председатель, в историческую фазу, добавил бы я от себя. С сегодняшнего дня союз, объединившийся под знаменем Труда и Света, этот союз начнет свою подлинную жизнь.

Он кончил и торопливо собирал листочки, рассыпавшиеся по столу. В зале стоял прежний смутный шум, какой бывает, когда много людей негромко разговаривают между собой. Только Дрязгов, поднявшись с председательского кресла, захлопал в ладоши, вопросительно и просяще глядя на ребят. Ему ответили несколькими неуверенными хлопками.

Шевцов посмотрел в зал и почему-то не стал садиться за покрытый голубой скатертью стол. Он пошел к скамейке в первом ряду. Ребята молча потеснились, и когда он сел, с обеих сторон оказались пустые места.

Дрязгов растерянно стоял на председательском месте. А в зале неторопливо поднялся и пошел к столу Вася Алексеев.

— Господин Шевцов говорил долго, а мог бы и совсем не говорить, — начал он.

И сразу наступила тишина, которой так и не было во время вступительной речи.

— Всё уже ясно. Рабочей молодежи необходимо объединение, необходим союз, и он будет создан — Социалистический Союз рабочей молодежи, а не «Труд и свет»!

Вася поднял руку, в которой держал манифест и устав «Труда и света»:

— Оба эти документа, как и вся линия Шевцова — Дрязгова, носят антипролетарский характер. Мы, большевики, раньше это говорили и повторяем сейчас. В уставе, сочиненном Шевцовым, обойдены все вопросы, которые действительно волнуют рабочую молодежь. Чтобы их решить, надо бороться вместе со всем пролетариатом за рабочую власть. А «Труд и свет» строится как буржуазная организация. То, что по уставу в ней можно покупать членство за деньги, независимо от политических воззрений, — это позор! И это снова выдает Шевцова с головой.

Вася бросил манифест и устав на председательский стол:

— Нет, под такими лозунгами, под такими знаменами рабочая молодежь не пойдет! Нас здесь приглашали торжественно отпраздновать официальное открытие организации «Труд и свет», но мы пришли не за тем, чтобы заново открывать ее, а для того, чтобы сказать: время прошло, больше господин Шевцов не сможет обманывать, сбивать с толку рабочую молодежь!

Ребята повскакали с мест. Дрязгова оттеснили от председательского стола. Говорили большевики — руководители Петроградского, Невского, Василеостровского, Коломенского районов.

— Мы не считаем Всерайонный совет своим руководителем. Этот совет действует вопреки воле районов. Нам нужно новое, настоящее объединение.

Даже заключительного слова Петру Шевцову не пришлось произнести. Закрыл заседание Вася Алексеев:

— От имени пяти районов объявляю Всерайонный совет «Труда и света» распущенным. Членов районных организаций мы призываем вступить в Петроградский Социалистический Союз молодежи. Его общегородская конференция соберется в ближайшие дни. Давайте, товарищи, готовиться к ней.

Он пошел к выходу:

— Тут нам нечего больше делать.

И все двинулись за ним. Шевцов с Дрязговым пытались удержать ребят, но их голоса даже не были слышны в шуме отодвигаемых скамеек, в топоте десятков ног. Представители Выборгской стороны, которую Шевцов считал своим оплотом, ушли вместе со всеми. Лишь три человека остались в комнате с Шевцовым и Дрязговым.

— А чего мы остались? Наверно, и нам надо идти? — растерянно спрашивал Соколов.

Цепков молча сидел в дальнем углу. Это были члены исполкома, шевцовские оруженосцы. Дрязгов вышел в прихожую. Она была пуста. Под потолком ярко горела ненужная лампа.

А по лестнице шумно спускалась веселая, возбужденная толпа ребят. Там что-то кричали. Высокий голос затянул: «Отречемся от старого мира, отряхнем его прах с наших ног». Дрязгов любил эту песню, но сейчас она звучала для него, как злая насмешка.

Был теплый и мягкий августовский вечер. Ребята пошли пешком. Тихая Нева чуть плескалась далеко внизу под Троицким мостом.

— Где-то сейчас Ленин? — сказал вдруг Вася, поворачиваясь к Скоринко. — Далеко, наверно, нельзя ему здесь. А хотелось бы его увидеть. Рассказали бы ему про всё, что было. Мы ведь сделали, как он говорил.

— А ты уверен, что там, в «Правде», был в самом деле Ленин?

— Не знаю, — сказал Вася, — может быть, и не он. Но всё равно то, что мы сделали, он бы одобрил. Путались мы поначалу, а теперь сделали по-ленински. В этом-то я не сомневаюсь.

Семен Минаев ворвался в комнату запыхавшийся, вихрастый, с трагическим выражением лица — как вестник беды.

— Гришка Дрязгов срывает конференцию. Привел своих, их там полным-полно!

Он схватил Васю за плечо:

— Что делать-то будем?

Вася поднял на него глаза от записной книжки. Он готовился к докладу.

— Какие у него там свои?

Минаев торопливо сообщил:

— Из других районов приходят от кого сколько, а их, погляди, целая рота. Ребята волнуются, не хотят всех пускать, да как их не пустить, если такая орава? Одних выборгских, выходит, больше, чем всех остальных вместе.

— Не горячись, Сеня. Выборгские — это не значит дрязговские. Леопольд Левенсон тут? А Коля Фокин? Ну вот видишь. Это же наши, большевики. Пойдем посмотрим.

Они вышли в коридор. Опять было многолюдно в маленьком деревянном домике у Нарвских ворот. Двух недель не прошло с тех пор, как тут заседал съезд партии. Теперь снова собирались делегаты — на этот раз совсем молодые, веселые и шумные. Вчера большевистская газета «Пролетарий» поместила извещение о том, что «18 августа в 8 часов вечера открытие конференции всех петроградских организаций рабочей молодежи по вопросу об объединении в одну организацию». И вот теперь уже оставалось недолю до назначенного часа. В небольшом зале, уставленном скамейками, была толчея. Среди темных пиджаков и рабочих курток, как цветы, мелькали ситцевые платья девушек. Все были веселы, по-праздничному возбуждены. Группа выборжцев ожесточенно спорила с Эдуардом Леске — высоким суховатым парнем. Представитель Всерайонного совета, он был одним из организаторов конференции.

— Что значит — много нас пришло? У нас и молодежи много в Союзе, шесть тысяч, — наседали выборжцы. — По какой норме выбирали? По своей. А у вас какая норма?

Разбирались долго. Выборжцев пришло действительно очень много, и не потому только, что их организация была самой многочисленной. Они и норму представительства приняли для себя самую большую. Но единую норму организаторы конференции не устанавливали, районы были вольны сами определять ее. Может быть, Дрязгов и впрямь придумал воспользоваться этим. У него был опыт в таких делах. Они с Шевцовым не сложили оружие, еще надеялись возродить свой «Труд и свет». Конечно, им были нужны единомышленники, они искали их в выборгской организации, которую считали своей. Но это был ошибочный расчет.

За несколько дней до конференции в Зимнем саду завода «Рено» собрались представители всех молодежных фабрично-заводских коллективов Выборгской стороны. Дрязгов пришел с заготовленной речью. Вместе с Шевцовым они тщательно обсудили все доводы. Доказать им хотелось лишь одно: рабочей молодежи нужен «Труд и свет», с его «культурной» программой, а не социалистический союз, который поведет ее к политической борьбе.

Речь была подготовлена по всем правилам, а как ее приняли? Кричали, свистели, не дали договорить до конца. Один Цепков еще пытался поддержать Дрязгова, — он был членом исполкома «Труда и света», но и Цепкова слушали не лучше. А Павел Бурмистров, тоже исполкомовец и недавний анархист, этот шумный парень, бывало, с гордостью заявлявший, что он «против всех и против всего», даже он поддерживал Социалистический Союз. Поражение оказалось полным. Если Дрязгов и добился, что из района делегировали больше ребят, это всё равно ему и Шевцову ничего не дало. Ребята шли за большевиками, да за кем и могла еще идти молодежь Выборгской стороны?

Уже первое голосование ясно показало, как настроены делегаты. Президиум выбрали дружно. Вася сидел за столом, окруженный друзьями. Рядом с ним были Петя Смородин, Лиза Пылаева, Оскар Рывкин, Эдуард Леске. И ни одного меньшевика, ни одного эсера.

Когда Вася вышел на трибуну, он увидел полторы сотни обращенных к нему молодых внимательных лиц. Первым стоял на конференции его доклад «О текущем моменте». Так принято было тогда называть выступления, посвященные самому важному в жизни народа — революции, войне, борьбе за коренные интересы трудящихся. Что происходит в стране, на свете, что надо делать рабочему классу и вместе с ним нам, молодым рабочим? Вот, в сущности, о чем говорил Вася. Он призывал готовиться к тому, чтобы завоевать власть силой, оружием, вырвать ее у буржуазии.

Курс на вооруженное восстание! Этот новый ленинский курс был совсем недавно принят здесь, в этом зале, партийным съездом. Вася вместе с лучшими представителями партии утверждал его, и сейчас он боролся за этот курс.

Он говорил о трудной борьбе, и точно ветер проходил по залу, — ребята поднимали головы, тянулись вперед. Он умел зажигать сердца, этот невысокий, кареглазый парень, с не очень громким, чуть хрипловатым голосом. Все чувствовали горячую страсть, которую он вкладывал в каждое слово.

Резолюцию по докладу приняли единодушно. Говорилось в ней, что цель Союза — подготовка рабочей молодежи «к решительной борьбе за освобождение всех угнетенных и эксплуатируемых от ига капитализма — к борьбе за социализм».

Об этой борьбе говорили участникам конференции Антон Слуцкий, Иван Безработный (Мануильский), передавшие привет от Петроградского комитета большевиков. Подробно и ясно рассказывали они о тех задачах, которые стоят перед Союзом молодежи.

Ребята слушали внимательно и серьезно. Только в группке, собравшейся вокруг Григория Дрязгова, кто-то процедил сквозь зубы:

— Большевистская агитация… Придут наши лидеры, меньшевики, и объяснят по-настоящему, чего она стоит.

— А где они, ваши лидеры? — спрашивали с насмешкой ребята.

Ни меньшевики, ни эсеры не осмелились даже прислать представителей на конференцию.

Конференция работала третий день. Она уже сказала свое слово о самом важном. Все долго и дружно аплодировали, когда было предложено направить обращение Владимиру Ильичу Ленину. Ребята повскакали с мест.

— Ура Ленину! — кричали они. — Да здравствует Ленин!

«Мы громко заявляем, — написали участники конференции Ильичу, — что не остановимся ни перед какими жертвами в борьбе за уничтожение проклятого капиталистического строя, на развалинах которого мы новый мир построим».

Была принята и декларация Союза — «Резолюция рабочей молодежи о задачах организации». В ней говорилось о том, что рабочая молодежь России объединится в один «могучий юношеский социалистический союз, пойдет рука об руку с организованным пролетариатом всей России в первых его рядах и, смело поднимая красное знамя борьбы, объявляет себя отрядом Интернационала рабочей молодежи».

Теперь предстояло утвердить программу и устав нового Союза. Редакционная комиссия — Вася Алексеев был ее председателем — тщательно отшлифовала оба документа.

О целях Союза в программе говорилось:

«Развивать классовое самосознание своих членов, поднимать их культурный уровень и тем самым подготавливать их к борьбе за социализм».

Тут Дрязгов, помалкивавший все три дня, не выдержал. Он все-таки выскочил на трибуну.

— Почему в программе и уставе всё время говорится о политической борьбе? Политическая борьба — не дело Союза молодежи…

— Опять свою шарманку завел! — кричали ему из зала. — Наслушались, хватит!

Конференция гудела сердито и нетерпеливо. У Дрязгова нашелся какой-нибудь пяток единомышленников. Но что они могли сделать? На конференции собралось 179 делегатов, и основная их масса была единодушна.

В перерыве Дрязгов протискался к Васе:

— Всё равно вы неправы, не пойдет к вам молодежь.

Вася вспылил:

— Горбатого меньшевика могила исправит. Не пойдет молодежь? Уже пошла, или ты ослеп, не видел, как голосовали за нашу программу?

— Это еще не конец.

— Для вас конец. А для рабочей молодежи, конечно, только начало. Она пойдет дальше. Но без вас. Без тебя, Дрязгов, без твоего Шевцова.

Вася отвернулся, заговорил с ребятами о чем-то другом. Дрязгов постоял с минуту и пошел в сторону.

В последний день выбрали Петроградский комитет Союза — Васю Алексеева, Петра Смородина, Эдуарда Леске, Лизу Пылаеву, Оскара Рывкина, Леопольда Левенсона, Мишу Глебова… Это были те, кто готовил создание Союза.

^{Обложка программы и устава Социалистического Союза рабочей молодежи.}

Сбылась и Васина мечта о журнале. Решили назвать его «Юный пролетарий». Редактировать поручили Васе Алексееву и Эдуарду Леске.

Конференция подошла к концу. В тесном зале зазвучал «Интернационал»:

Это будет последний и решительный бой!

Для этого боя и станет собирать силы созданный здесь Социалистический Союз питерской рабочей молодежи.

Теперь, встречая товарищей, Вася неизменно спрашивал:

— О чем решил писать? Когда принесешь?

— Да куда писать-то?

— Что значит куда? Ясно, в наш журнал, в «Юный пролетарий»!

— Ведь нет его еще…

Вася сердился:

— Нет еще… Партийный съезд нас поддержал, конференция Союза молодежи решила, что журнал обязательно нужен, а ты сомневаешься. Мелкобуржуазная тенденция это, больше ничего.

Если он говорил о мелкобуржуазной тенденции, значит, сильно сердился. Ему хотелось быстрее выпустить журнал. Он думал о «Юном пролетарии» постоянно. На заседаниях ПК Социалистического Союза молодежи и на массовых собраниях пользовался любым случаем, чтобы напомнить о нем товарищам. Надо было, чтобы все молодые рабочие ждали журнал, сами его делали. К этому их звала и листовка, выпущенная Петроградским комитетом Союза:

«Рабочая молодежь, слушай!.. Товарищи! Все за перо! Наш журнал должен отражать наши стремления и защищать наши интересы. Он — наша трибуна и орудие нашей борьбы».

Отправляясь куда-либо на собрание, на лекцию, Вася захватывал с собой пачку листовок. Он раздавал их ребятам. Потом расспрашивал:

— Читали? Почувствовали? А коли почувствовали, так надо действовать, не терять времени! Журнал поможет организовать молодежь. И не только в Питере — во всей России.

Первый номер «Юного пролетария» вышел в свет через три месяца после Петроградской конференции Социалистического Союза рабочей молодежи. Васе этот срок казался чудовищно большим.

— Сколько времени упустили, — твердил он.

Его самого обвинять в медлительности никак нельзя было. Препятствия возникали на каждом шагу. Где разместить редакцию, как добыть средства, у кого печатать журнал? Сколько было таких «где» и «как»! Редакционный аппарат должен был их все разрешать. А состоял этот аппарат, если говорить правду, из одного Васи Алексеева. Эдуард Леске журналом почти не занимался. Помогал Миша Глебов, но и то от случая к случаю. Он был занят. Все были заняты. Но как находил время Вася?

Работа над журналом началась в то время, когда Россия была еще капиталистической, а вышел он в свет уже в Советской стране. Он родился вместе с новым общественным строем, на рубеже двух исторических эпох, и надо ли говорить, как было насыщено событиями это время. А редактор журнала не принадлежал к числу тех, кто стоит в стороне от происходящего.

Через несколько дней после Петроградской конференции Социалистического Союза молодежи, едва Вася принялся за подготовку первого номера, страну поразила весть о корниловском мятеже. Вася бросился на Петергофское шоссе, в так хорошо знакомый ему дом № 2. Туда после шестого съезда переехал и Петроградский комитет большевиков.

В саду у домика была беседка, где любили собираться активисты.

Вася застал в беседке много знакомых. Все были возбуждены.

— На заводах разговор один: Корнилов открывает немцам дорогу на Питер. Нам оставляют выбирать — либо под русскими генералами быть, либо под немецкими. Но они без хозяина считали. Питер и революцию никому не отдадим.

Говорили о вооружении рабочих, о создании новых боевых отрядов Красной гвардии.

Васю кто-то окликнул:

— В райком заходил? Тебя спрашивали.

И Вася заспешил в райком. Он сразу вошел в работу. На экстренном заседании решили создать для борьбы с генеральским заговором революционный комитет. Васю ввели в его состав.

В тесной комнате, где поместился революционный комитет, всё время было полно народа. Приходили рабочие и требовали, чтобы их отправили на фронт против Корнилова. Являлись вооруженные группы красногвардейцев, их посылали в патрули. С заводов просили докладчиков, военных инструкторов. А больше всего требовали оружия:

— Даешь винтовки!

— Где пулеметиком разжиться?

— Говорят, путиловцы стали печь орудия как блины. В пушечной прямо дым коромыслом. Так надо и нам орудие получить, чтобы не голыми руками бить казаков.

Нарвская застава оказалась ближе других питерских районов к фронту, в ее сторону двигались корниловские войска. Надо было приготовиться к тому, чтобы первыми принять бой.

Спешно составляли делегации в корниловские части, расположившиеся неподалеку от заставы.

— Винтовки брать с собой будем? — спрашивал кто-то из делегатов.

— Не надо. Нас горсточка едет, а их тысячи. Оружием будем встречать в бою, если пойдут на нас. А едем мы для разговора с открытой душой. Пусть скажут прямо, пусть ответ дают — станут они в путиловских стрелять, поднимется у них рука?

Вася перечитывал обращение к жителям района, поминутно отрываясь для разговора с приходящими или чтобы снять трубку без умолку трещавшего телефона. Обращение надо было сделать коротким, боевым и понятным для всех.

«Граждане! Все силы на борьбу с контрреволюцией! В этот грозный и ответственный момент с твердой уверенностью в победе революции над кучкой черносотенных авантюристов сохраняйте прежде всего — спокойствие, выдержку и дисциплину…»

— Ну что ж, хорошо. Кажется, можно печатать.

Но когда печатались такие воззвания, было, конечно, трудно работать над журналом.

Корниловцев разгромили. А события продолжали нарастать. Оружие, взятое рабочими, чтобы сражаться против контрреволюционных войск, не вернулось на склады. Рабочие крепко держали его. Они говорили: «Скоро понадобится».

И все понимали недосказанное: «Когда будем брать власть…»

Теперь вечерами отряды Красной гвардии открыто, не таясь, проходили по улицам заставы — с винтовками, с пулеметами. Шли в Екатерингоф, шли к Шереметевской даче, в поля.

Вначале, бывало, кто-нибудь еще вспоминал:

— Правительство все-таки приказывало сдавать оружие, грозилось, что силой отнимать будет.

Вася, если слышал такие замечания, говорил со смехом:

— Приказать-то оно приказало, но взять пусть попробует. Учимся стрелять мы ведь не зря!

Потом о приказе Временного правительства и вспоминать перестали. Забота была о другом — как достать побольше оружия. Отряды Красной гвардии быстро росли на всех заводах. Конечно, первой шла в них молодежь. На «Анчаре», где работал Вася, в Красную гвардию вступили все члены Союза до одного. Парни брали винтовки, девушки — санитарные сумки. Все понимали — борьба предстоит не на шутку.

Время стремительно неслось. Иногда на заводе или на Новосивковской Васю разыскивала сестренка:

— Чего глаз не кажешь? Маманя велела прийти хоть белье сменить.

Вася удивлялся. Верно ведь, он уже больше недели не был дома. Сам не заметил, что так давно.

— Приду, — говорил он. — Как вы там, все здоровы?

— Значит, сегодня тебя ждать?

— Ну, сегодня или завтра. Как сумею… Ох и посплю я дома! За всю неделю отосплюсь.

Но отоспаться всё не удавалось. Когда он наконец забегал домой, мать сразу замечала, до чего он устал.

— Не бережешь ты себя нисколечко. Вон какой стал худой и бледный. У других щеки красные, а у тебя только глаза.

Вася улыбался:

— Ну, у кого теперь красные щеки? Голодно ведь. А глаза…

Глаза у него что-то болели в последнее время — от переутомления, от недосыпания, наверно. Но разве мог он меньше работать, меньше читать? Время для чтения удавалось выкраивать преимущественно ночью. Что тут поделаешь!

Он старался переменить разговор:

— Вы как управляетесь, чем кормите ребят? Хлеба-то совсем мало.

— Трудно, Васенька, ох как трудно. Куры вот немного выручают, еще не перестали нестись. Да ладно, ты о нас не беспокойся. Сам не евши всё время. Вот я тебе яишенку сделаю. Наверно, и забыл, какая она бывает?

Она начинала хлопотать, усаживала сына за стол. Она очень соскучилась по своему любимцу, и ей надо было о многом с ним поговорить.

* * *

Как-то утром, в сентябре, прибежал посыльный из райкома:

— Сегодня собрание. В шесть часов. Надо обязательно быть.

В набитом людьми райкомовском зальце Вася увидел не только своих заставских друзей. Тут были Свердлов, Подвойский, Слуцкий и еще другие члены Петроградского комитета. Первое слово дали Якову Михайловичу Свердлову, но он не стал произносить речей. Он прочитал письмо Владимира Ильича Ленина Центральному Комитету, Петроградскому и Московскому комитетам РСДРП. Письмо звучало прямым призывом к вооруженному восстанию: «История не простит нам, если мы не возьмем власти теперь».

Слушали в напряженном молчании. Свердлов читал ясно и громко, звучным голосом, в котором чувствовалось волнение. Вася сдерживал дыхание, боясь пропустить хоть слово. Потом Свердлова просили снова прочитать то или иное место.

— Как написано про Питер и Москву?

— Еще раз насчет мира прочтите!

В письме говорилось: «Взяв власть сразу и в Москве, и в Питере (неважно, кто начнет; может быть, даже Москва может начать), мы победим безусловно и несомненно».

Необходимость восстания была ясна. Как его начать — вот что становилось главным вопросом. Уже ночью, расходясь но домам, продолжали разговор на улице. Иван Голованов горячился:

— Надо обязательно у нас, в Питере, начинать. Что, сил наших не хватит? Вон, Красная гвардия какая! И еще солдаты и матросы.

— Да ты пойми, главное — взять власть. А кто начнет… Мы на восстание идем не для славы, — говорил Вася.

Но и ему, конечно, хотелось, чтобы первое слово принадлежало Питеру, чтобы вот они, питерцы, нарвцы, путиловцы, начинали. И он понимал, как много каждый должен сейчас для этого сделать.

Другое письмо Владимира Ильича Вася Алексеев слушал на Третьей Петроградской конференции большевиков. Опять собрались в домике у Нарвских ворот, в хорошо знакомом зале, где проходил Шестой съезд партии, где была конференция Социалистического Союза молодежи. На городскую партийную конференцию приехало много гостей, но подготовка к восстанию требовала строгой конспирации. Нельзя было разглашать свои планы, нельзя было выдавать их правительству. Самые важные заседания пришлось сделать закрытыми. Даже делегаты с совещательным голосом в них не участвовали. На одном из таких закрытых заседаний и читалось адресованное конференции письмо Ленина. Вася сидел в зале вместе с Володарским, Косиором, Невским… Восемнадцать делегатов представляли Нарвскую заставу. Вася Алексеев был одним из них.

Ленин писал: «Надо все силы мобилизовать, чтобы рабочим и солдатам внушить идею о безусловной необходимости отчаянной, последней, решительной борьбы за свержение правительства Керенского».

Разумеется, место агитатора партии, место молодежного вожака было в массах. Вася сознавал это и не щадил себя.

И вот наступила октябрьская ночь, когда всё завершилось. Всё завершилось — и всё началось. В эту ночь друзья Васи Алексеева были везде, где шли бои, где решалась судьба власти, судьба народа и страны. И Вася был с ними. Потом вспоминали, что Васю Алексеева видели в клубе молодежи. «Будьте готовы выступить в любую минуту», — предупреждал он ребят. Его видели в районном штабе Красной гвардии. Он отправлял отряды на охрану Смольного, в Петропавловскую крепость за оружием, на вокзалы, на телеграф. Его видели в районной боевой дружине и на Дворцовой площади в отряде Самодеда, штурмовавшем Зимний. И его видели в Смольном.

Вечером 26 октября группа нарвских большевиков пришла на заседание Второго съезда Советов. Увешанные оружием, перетянутые ремнями, в одежде, пахнувшей пороховым дымом вчерашнего боя, пришли рабочие заставы — недавние пасынки столицы.

— Слово имеет Владимир Ильич Ленин, — объявил председательствующий, и буря радости, восторга разразилась в белоколонном зале. Питерцы долгие месяцы не видели Ильича. Вождь, учитель, он теперь впервые выступал перед ними и как организатор победившей революции пролетариата. Он говорил о мире, которого так ждал измученный народ. Ленин предложил принять обращение к народам и правительствам всех воюющих стран.

«Рабочее и крестьянское правительство, созданное революцией 24–25 октября и опирающееся на Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, предлагает всем воюющим народам и их правительствам начать немедленно переговоры о справедливом демократическом мире».

Это было первое слово только что рожденной Советской власти.

Прошло немного дней, и Советская власть призвала Васю к государственным делам. Он стал судьей, разрабатывал новые законы в народных комиссариатах просвещения и труда, законы, касавшиеся молодежи.

Так шли необыкновенные недели осени семнадцатого, когда рождался новый мир. События неслись бурным, как в половодье, потоком. Казалось, до журнала ли было Васе, увлеченному этим великим потоком? Но он не забывал и о журнале.

Где бы ни пришлось побывать ему за день, сколько бы дел ни навалилось на него, Вася вечером спешил на Фонтанку. Районы были оповещены, что там, в доме № 201, в третьем этаже, временно помещается редакция «Юного пролетария».

Вася установил приемные часы в редакции от 7 до 9 вечера. Ребята прибегали запыхавшись. Прислоняли винтовки к редакторскому столу.

— Вот погляди, что написал. Хотел побольше, да не умею. И времени, сам знаешь, нет.

Вася принимался читать заметки, беспорядочно набросанные на листках, вырванных из ученических тетрадей или бухгалтерских книг. Потом долго сидел, поправляя написанное друзьями.

Все-таки больше всех в первый номер он написал сам. Из-под его пера вышли передовая, статьи «Рабочая молодежь и Красная гвардия», «Язвы нашей жизни». Вася подготовил свою поэму «Детство и юность».

Наконец, нашли и типографию, согласившуюся печатать журнал. До революции она печатала «Сельский вестник». Конечно, новое издание было совсем иным, но типографа это не особенно беспокоило. Он требовал одного — чтобы деньги внесли вперед. Вот тут-то и была загвоздка. Денег Союз молодежи не имел.

Рядились долго. Типограф согласился на аванс в четверть суммы, причитающейся за журнал. Эти деньги собрали в районах.

Вася сдал рукописи в набор. Но в роли редактора он выступал впервые, сколько материала нужно в номзр, ему было трудно рассчитать. Статьи набрали. Типографский метранпаж вручил Васе сырые гранки.

— Только журнала из этого не выйдет. Тут едва на половину номера.

Пришлось снова браться за перо, договариваться с ребятами, чтобы написали заметки. Многих товарищей после Октябрьских дней было не найти. Отряды Красной гвардии уходили гнать Керенского и Краснова, угрожавших городу, потом в другие центры страны — устанавливать Советскую власть.

Вася остро завидовал товарищам. Он тоже рвался в бой, но его не пускали. Он был нужен здесь. Он работал в ПК Социалистического Союза молодежи, выполнял разнообразные партийные поручения и делал журнал: писал статьи, объявления, заметки.

Над корректурой номера сидели ночь напролет. Вычитывать ее помогали несколько ребят из ПК. Вася объяснил им типографские знаки, о которых сам только что узнал. Ставили хитрые загогулины на строках, а на широких полях делали исправления. Бумага расползалась под пером. Перемазались, как ребятишки, которым впервые разрешили писать чернилами.

— Эдуард, да у тебя на лбу целая статья поместилась! «От редакции». Ясно видно. Вот хорошо, и бумаги не надо!

Вася с хохотом смотрел на Эдуарда Леске. Тот был всегда сдержан, подтянут, да вот задремал, видно, и прислонился лбом к свежему оттиску…

С корректурой разделались уже засветло. Устали, работа показалась очень трудной, но Вася чувствовал себя по-настоящему счастливым. Теперь можно было не сомневаться: журнал получился.

Однако еще не все преграды были преодолены.

— Когда начнете печатать? — спросил Вася типографа, отдавая корректуру.

— Когда внесете остальные деньги.

Легко сказать — «остальные». Это же было в три раза больше, чем они внесли!

Вася пытался уговорить типографа на рассрочку, но тот не хотел и слушать.

Дни стояли холодные и дождливые. Васины штиблеты совсем разорвались, полуотвалившиеся подметки хлопали на каждом шагу и заглатывали всё новые порции холодной, перемешанной со снегом воды. Вася хрипел и чихал от простуды, но всё это было неважно. Надо было раздобыть денег.

Союз их не имел. Обратились в Наркомат просвещения, но денег не было и там. Саботажники из министерства финансов и Государственного банка их не выдавали.

Выручил союз металлистов. «Юный пролетарий» прямого отношения к нему не имел. Но организаторы Социалистического Союза молодежи были преимущественно металлисты. Большевики, руководившие крупнейшим профсоюзом Питера, хорошо знали их, особенно Васю Алексеева. Профсоюз выделил пять тысяч рублей из своего бюджета.

Когда начали печатать журнал, Вася не отходил от машины. Он снова перечитывал статьи уже в листах, разглядывал заголовки.

Перечитывал сообщение «От редакции». Там говорилось, что в журнале будут различные отделы: научно-популярный, в который входят вопросы по истории революционного движения, по элементарным политическим знаниям, по естествознанию; отдел философии, этики, литературно-художественный отдел, библиографический и другие. Конечно, не все они были представлены в первом номере, но ведь за ним последуют другие. На первой странице ясно сказано: «Орган Петербургского комитета Социалистического Союза рабочей молодежи. Выходит два раза в месяц».

Перечитал Вася и передовую. Она далась ему нелегко, но, кажется, получилось то, что нужно: «Мы — дети рабочего класса; мы — его будущее. И задачей нашего журнала является подготовка рабочего юношества к этому будущему. Развивать у своих читателей сознание их классовых интересов, поднимать уровень их культурного и общеобразовательного развития и тем самым подготовить из них сознательных, достойных участников той великой борьбы, которую им предстоит вести в рядах пролетариата за освобождение всех угнетенных и эксплуатируемых от ига капитала, борьбы за социализм…»

Немного дней прошло с тех пор, как Вася написал эти строчки, а какие события, определившие пути всей дальнейшей истории, произошли за это время! Какая одержана победа! Но борьба за социализм не окончена, она еще будет долгой, и тем более надо готовить для нее молодежь.

Он просматривал свои статьи и статьи товарищей — Эдуарда Леске, Оскара Рывкина, Миши Глебова, Коли Андреева… Было приятно и радостно читать под стук машины, выбрасывавшей всё новые листы журнала.

28 ноября шло заседание ПК Союза. Комитет заседал в ту пору почти каждый день, и всегда приходило много ребят. Комнаты были холодные и пустые. Сидели на скамейках и разнокалиберных стульях, принесенных из бывшего полицейского участка. Он находился рядом.

Васи на заседании не было. Все знали — он в типографии. Как обычно, на заседании шли горячие споры, высказывались все — и члены Петроградского комитета, и те, кто просто заглянул послушать. В разгар споров широко открылась дверь. На пороге стоял Вася Алексеев, совершенно замерзший, потому что день выдался очень холодный, но радостный и торжествующий.

— Ребята! — крикнул он, поднимая пачку журналов над головой. — Ребята, «Юный пролетарий»!

Все повскакали с мест. Сразу стало шумно.

^{Первый номер журнала „Юный пролетарий”.}

— Не прерывайте оратора, — сказал Леске, сидевший на председательском месте, но ребята бросились к Васе. Леске тоже побежал к нему и схватил журнал. Теперь было уже не до очередного оратора. Пачка, принесенная Васей, растаяла в одно мгновение.

В этот вечер не расходились особенно долго. Кто-то купил на собранные тут же деньги немного картошки, ребята притащили несколько поленьев. Вася растопил камин и пек картошку. Вышло по две штуки на брата. Ели печеную картошку, запивали кипятком и говорили о журнале: какой он получился, каким они сделают его.

В морозный декабрьский день Вася опять пришел в ПК, когда заседание было в разгаре. Обсуждали положение в Рождественском районе — не было порядка в тамошней организации. Ребята горячились, спорили, а тут вошел Вася. Его уже не видели довольно давно, соскучились.

— Гляди: Алексеев! Чего это пропадал столько времени?

— Вася, а правду говорят, что ты стал мировым судьей?

— Не мировым, а народно-революционным. Ты понимаешь тут разница какая?

Опять председатель пробовал восстановить порядок. Потом махнул рукой и объявил перерыв. Все обступили Васю.

— …Буржуй этот говорит: «Не имеете вы права судить меня, что я три мешка крупчатки храню. Может, у меня крупчатка заветная, на пироги к именинам обожаемой супруги? Такого закона ни в одном цивилизованном государстве не существует, чтобы судить за хранение муки». Прямо наседает на нас, мол, назовите такой закон.

— А ты что?

— Что я? Я говорю: «Мы старых ваших законов не признаем, отменили. Не для того брали власть, чтобы по буржуйским законам жить. Теперь у нас закон один — революционная совесть. Вот по революционной совести я и конфискую муку, а тебе штраф вкачу пятьсот рублей».

— Заплатил?

— А как же. Приговор: именем революции. Попробуй он нарушить…

Ребята слушали, как завороженные. Их Вася — судья, вот уж чего они не ожидали!

— Я и сам не думал, хоть и читал юридические книги. А тут судьи попрятали свои золотые цепи, перестали судить, — саботаж. Комендатура задерживает всякие элементы — пьяниц, хулиганов, спекулянтов. Они революции в спину всаживают нож. Кто же их будеть судить? Вот в районном комитете и решили послать в суды свой народ, рабочий. Я говорю — раз надо, посылайте меня. Буду судить, раз надо. Так и стал председателем суда. Называется: народно-революционный суд Петергофского района.

Рассказывать равнодушно, бесстрастно о том, что его увлекало, Вася не мог. А работа в суде его захватила, хотя совсем немного дней прошло с тех пор, как они, два десятка путиловцев, анчарцев, рабочих верфи, пришли с мандатами Совета на Ушаковскую улицу в камеры мирового суда.

В большой комнате суда было немноголюдно. Три человека стояли у печки, а четвертый сидел в кресле с кислым лицом, вытянув моги к огню. Никто не повернулся к вошедшим.

«Вы что тут делаете?» — спросил Иван Генслер сидевшего в кресле.

«Я судья».

«Вот вас нам и надо. Сдавайте дела!»

«А вы кто такие?»

Извлекли из карманов мандаты.

Судья долго протирал пенсне, держал его пальцами за золотую дужку, потом долго читал бумаги.

«Для меня обязательны распоряжения господина министра юстиции и других законных органов. Ваш исполком к числу инстанций, ведающих мировыми судьями, не принадлежит. Посему выполнять его распоряжения возможности не имею».

«А мы не имеем возможности с вами торговаться».

Вася посмотрел на тяжелый шкаф, стоявший в углу:

«Заперт?»

«Как положено».

«Значит, будем ломать».

Инструмента у них с собой не было, но с оружием они не расставались. Кто-то скинул с плеча винтовку. Можно было взломать шкаф и прикладом.

Лицо у мирового стало как студень:

«Я вынужден подчиниться насилию. Соблаговолите выдать расписку».

Он пересел к столу и, брызгая чернилами, написал несколько строчек: «Мы, нижеподписавшиеся… — прочитал Вася, — под угрозой применения огнестрельного оружия… сего числа изъяли дела…»

Бумага была составлена обстоятельно.

«Ладно, под угрозой — так под угрозой…»

Он весело поставил свою подпись, за ним расписались другие.

Мировой поднялся и понес свое тучное тело к дверям.

На полках раскрытого шкафа лежали сотни папок.

«Какие тут дела старые, какие разбирать?»

Трое судейских по-прежнему стояли молча у печки. Потом один из них повернулся к рабочим:

«Я делопроизводитель. Служил тут раньше, могу у вас служить».

«Что ж, оставайся, берись за работу. — Вася уже листал дела. — Давайте, товарищи, писать повестки. На завтрашний день».

Так начал действовать народно-революционный суд.

Вася рассказывал об этом товарищам в ПК Союза молодежи, и они, забыв обо всем, слушали, пока он сам не спохватился:

— Заседание-то продолжать надо…

Опять говорили о Рождественском районе, а ребята всё подсаживались к Васе, расспрашивали его или посылали через всю комнату записки: «Нужны ли еще судьи?». Вася кивал головой — судьи очень нужны.

После заседания отправились вместе в комиссариат юстиции предлагать свои услуги. Комиссар принял приветливо:

— Всех хороших ребят с радостью возьмем.

Потом запнулся, вглядываясь в пришедших:

— Конечно, при условии, что им исполнилось восемнадцать лет…

Вот это-то условие почти всем и не подходило.

— Придется на другой фронт идти, — вздохнула Искорка. Она тоже хотела стать судьей.

И сразу же улыбнулась. В самом деле, любая работа становилась в те дни фронтом, и фронтов с лихвой хватало на всех.

Ребята как-то и не сразу заметили, что Вася стал всюду ходить не один. На лекциях и собраниях, на вечерах в клубе молодежи с ним сидела невысокая девушка с вьющимися черными волосами. Вначале никто на это не обращал внимания. Вася постоянно приводил новых людей, друзей среди заводских ребят у него было множество, девушки, как и парни, шли к нему со всем, что их занимало. Они знали — Вася не станет смеяться и поймет их правильно.

Придя на собрание, он сразу оказывался в самой гуще, выступал, спорил, что-то объяснял — сидеть безучастно он не умел. Девушка держалась незаметно, молчала и слушала Васю. Она всё время смотрела на него, точно больше ничего и не видела. Но девушка была хороша собой, а сердца парней чувствительны к девичьей красоте во все эпохи. Ребята стали подсаживаться к ней, пробовали шутить или тяжело, многозначительно вздыхали. Она не замечала. Ей писали записки, но не получали ответа. Зато лицо ее вспыхивало и глаза теплели, едва к ней поворачивался Вася.

— Твоя? — спросил его, глядя на Марусю, кто-то из ребят.

— Моя, — просто сказал Вася. И добавил, немного подумав: — Моя жена.

Но она еще не была тогда его женой. Она стала его женой не сразу даже после того, как они поселились вместе. Она была совсем еще девочкой, Мария Курочко.

Вначале они жили в доме № 27 по Старо-Петергофскому проспекту. Там, в квартире бывшего лесоторговца Захарова, в конце 1918 года поселилось несколько друзей, работников Нарвско-Петергофского района. Все были заняты по горло, с утра до ночи, а часто работали и по ночам. Бытовые дела никого, в сущности, не занимали, но, казалось, их можно быстрее и легче устроить сообща.

Взяли ордер в Совете. Надо было посмотреть помещение. У Васи тот день был посвободнее. И он отправился вместе с Надеждой Смолиной, женой Ивана Смолина, путиловца, того самого, что был начальником красногвардейской охраны Шестого партийного съезда. Теперь он управлял продовольственными делами в районе.

Дверь открыла молодая женщина в халате из тяжелого шелка.

— Здравствуйте, гражданка. Познакомимся, — сказал ей Вася, протягивая ордер. — Мы тут жить будем, квартира ведь у вас большая, а народа, кажется, нет.

Женщина повертела ордер в руках. Кожа на ее лице как-то натянулась, черты словно окаменели. Она молчала, враждебно разглядывая пришельцев.

Вася достал из кармана плитку шоколада — свой сахарный паек, разломил и протянул женщине половину:

— Пожалуйста. Для доброго знакомства.

— Мерси. Я сладкого не люблю.

Они пошли по комнатам. Комнат было много. Как тут жила эта женщина одна? Муж ее, наверно, сбежал к белым, а может быть, за границу? Мебели почти не было. Должно быть, хозяйка ликвидировала ее, понимая, что скоро появятся новые жильцы. Лишь в одной комнате стояло вместительное сооружение, очевидно, для одежды.

— Удобный комод, — заметила Надя.

— Это, к вашему сведению, называется не комодом, а ши-фонь-е-ром, — насмешливо разделяя слоги, процедила женщина.

И Надя, большая, сильная, русоволосая красавица, чей бойкий нрав хорошо знали на заводе Сименса-Шуккерта, вдруг залилась краской. Было обидно, что она в чем-то сплоховала перед этой буржуйкой.

— Ничего, Надя, — спокойно сказала Вася. — Правильно называть всякие вещи мы научимся. Потруднее дела есть, и то не робеем.

Он снова достал из кармана шоколад, протянул его Смолиной:

— Ешь. Может, что и не какой-нибудь там особенный Бликен-Робинсон, да ты ведь не бывшая барыня, не побрезгуешь.

Даме в халате он больше шоколада не предлагал. Отношения определились.

Через несколько дней Вася и Маруся переехали на новую квартиру. Вернее сказать, перешли. Пожитков у них было немного, брать подводу не пришлось.

В квартире были все друзья, дама куда-то исчезла, но Маруся трудно привыкала и к Васиным друзьям. Откуда она была? Надя Смолина быстро определила: не фабричная. Выросла она где-то в Литве и в Питер попала с потоком беженцев, которых гнала война.

В книге актов гражданского состояния о ней записано: «Курочко Мария Иосифовна, гр. Виленской губ., Свенцянского уезда, деревни Дуботравка. Служащая в Детском Селе. 19 лет».

Запись эта сделана 6 мая 1919 года, когда Вася и Мария зарегистрировали свой брак. Раньше Маруся работала в комендатуре возле Нарвских ворот машинисткой. Вася бывал в комендатуре часто. Может быть, они познакомились там?

Соседи знали, что мать у Маруси — простая женщина, но растила девочку, видно, «барышней»: многое из того, что Надя Смолина привыкла делать с детства, было Марусе совсем непривычным. Когда надо было поставить самовар, она надевала перчатки, боялась запачкать руки. Надя пошла с ней стирать, перестирала гору белья, смотрит, Мария еще не управилась со второй рубашкой… Конечно, эта неприспособленность особенно давала себя знать в то суровое и трудное время. Но с Васей Мария ничего не боялась. Он стал для нее всем — любимым и наставником, защитой и опорой.

Они были очень дружны. Товарищи называли их ласково и насмешливо голубками, но жить им вместе довелось совсем немного.

Шел грозный девятнадцатый год. Гражданская война звала бойцов.

Ровные дома в пять этажей стоят вдоль широчайшей улицы. Все они — собранные из бетонных панелей или выложенные из белого кирпича, очень новые, старых просто нет ни одного. Если остановиться посредине улицы, можно увидеть оба ее конца. Один упирается в поле, там за рыжими и зелеными буграми ползут красные товарные поезда. А в другой стороне виден свежий медово-желтый забор. За ним выступают колонны, на которых прочно улеглись перекрытия заводских корпусов. Высокие краны, вытянув свои длинные шеи, аккуратно несут пачки металлических листов. Кажется, тут молодой город, который только-только строится, наверно, его еще нет на картах. Как-то забываешь на мгновение, что приехал сюда на автобусе из центра Ленинграда.

Улица носит имя Васи Алексеева. Почему эта? Деревня, где он вырос, Емельяновна, стояла правее. Потом она называлась Алексеевкой. Ее легко найти на старых планах города, но тщетно искать на месте. Даже Васина сестра Мария Петровна, выросшая тут, как и он, говорит пионерам (они часто навещают ее, хотят всё узнать о Васе):

— Туда вы и не ходите, не тратьте времени. Я сколько раз хотела найти, где был наш дом, — не узнать. Такая идет стройка…

Последние годы как-то сразу стерли черты прежней Нарвской заставы. До того она менялась постепенно. Люди уже забыли Богомоловскую улицу, на которой часто бывал Вася Алексеев. Как и другие, он с грустной и злой насмешкой называл ее Миллионной — за нужду, за беспросветную нищету, лезшую из всех щелей и углов. А Счастливая улица, с тем же основанием носившая свое имя, была сожжена самими путиловцами еще при Васе. Юденич подходил к Питеру, рабочие возводили оборонительные рубежи, надо было расчистить сектор обстрела для пушек.

Сегодня ни одной старой улицы не узнать. Всё вокруг новое. Есть Кировский завод. Ему «по паспорту» больше ста шестидесяти лет, но ему принадлежит забор из свежих досок, корпуса, строящиеся за забором. А пушечная мастерская, где работал Вася? Ее перестроили лет тридцать назад, она стала тогда закутком в тракторном корпусе, а теперь и тот корпус поглощен новым механосборочным цехом, где один конвейер протянулся на четверть километра. В этом цехе будут рождаться «Кировцы» — трактора, прозванные степными богатырями.

Трудно нынче искать за Нарвской заставой места, связанные с людьми, работавшими здесь четыре-пять десятилетий назад. Всё изменилось, всё новое, но таким людям, как Вася, в новом и жить. И всё равно это его родные места. Исчезла застава, которую отделяла от царской столицы река Воняловка и где жилая норма измерялась не метрами, не аршинами, а дробными долями коек — санитарные инспекторы так и подсчитывали: 0,48 койки на человека. Асфальт покрыл улицы, где всё благоустройство ограничивалось сточными канавами, прорытыми в вязком глиняном грунте, да и улицы уже совсем не те, даже проложены в других местах. Многоэтажные дома стоят там, где Вася Алексеев и Ваня Тютиков уходили по кочкам заросшего камышом болота от привязавшегося к ним шпика, где босоногий мальчонка охранял рабочие маевки, где парень в сером свитере, вылезавшем из-под старенького пиджака, спешил на заседания подпольного большевистского комитета. Но всё это было здесь, и всё это не забыто.

^{Улица Васи Алексеева.}

На месте старой заставы и впрямь вырос молодой город, хоть и зовется он Кировским районом Ленинграда. В каждом доме есть сверстники Васи Алексеева. Иные знали его, дружили с ним, вместе боролись. И Вася Алексеев тоже живет здесь — не потому лишь, что живы те, с кем он встречался. Живы дела, которым он отдавал себя целиком, без остатка. Живы и продолжаются революционные традиции Нарвской заставы, рабочего класса. Они нетленны, и с ними нетленна память тех, кто их создавал.

Сегодня приходят на Кировский завод молодые рабочие — мальчики и девочки из ремесленных училищ, со школьной скамьи. Волнуясь и робея переступают они порог проходной, и на главном заводском проспекте видят танк, поднятый на гранит пьедестала, — память о трудовом подвиге кировцев в годы войны. Они видят мраморные доски на стенах старых зданий. Золотом написано об исторических событиях, совершавшихся на заводе. Тут бывал Ленин, отсюда по ленинскому зову и по ленинским заветам шли отцы и деды — сражаться, строить, умирать, но побеждать!

Обо всем этом расскажут мальчикам и девочкам старые кировцы. И они расскажут о Васе Алексееве, сыне завода. У молодых в комсомольских билетах — восьмизначные номера, а он был одним из первых. И он был героем, которого они могут взять за образец. Разве не служил он, разве не служили комсомольцы Октября — его товарищи и братья — образцом для многих и многих: для Олега Кошевого, когда он создавал «Молодую гвардию», для Александра Матросова, когда он бросался на дзот, для ребят, шедших покорять целину, для Юрия Гагарина и Валентины Терешковой, отправлявшихся в космос?

Минули десятилетия, сбылось то, о чем он мечтал, но правы были товарищи, провожавшие Васю Алексеева в последний путь, — он по-прежнему с нами. Есть в армии благородный обычай. Ее героев, отдавших Родине жизнь, заносят в списки частей навечно. Так и Васино имя записано навечно в списках и в истории комсомола. Он был одним из первых, он останется таким навсегда.

Ф. САМОЙЛОВ

ВАСЯ АЛЕКСЕЕВ

^{ДОКУМЕНТАЛЬНАЯ ПОВЕСТЬ}

Ф. Самойлов

(Семен Самойлович Фарфель)

«ВАСЯ АЛЕКСЕЕВ»

Среди администрации «Треугольника», как и на других предприятиях, было много иностранцев.

8 марта по новому стилю.

Первое мая праздновали 18 апреля (по старому стилю).