— Нѣтъ.

— А что-же?

— У меня не осталось ни одной…

— Лиры?

— Пуговицы.

— Купи другой костюмъ.

— Да у меня есть костюмъ.

— Гдѣ же онъ?

— Въ чемоданѣ.

— Такъ чего-жъ ты, чудакъ, грустишь? Достань его, переодѣнься и пойдемъ.

— Не могу. Потерялъ ключъ.

— Взломай!

— Попробуйте! Онъ изъ крокодиловой кожи.

Изъ угла вытащили огромный, чудовищно распухшій чемоданъ и съ озвѣрѣніемъ набросились на него. Схватили сначала за ручки — отлетѣли. Схватили за ремни — ремни лопнули.

— Раскрывайте ему челюсти, — хлопотливо совѣтовалъ художникъ Мифасовъ, лежа на постели. — Засуньте ему палку въ пасть.

Послѣ получасовой борьбы чудовище сдалось. Замокъ застоналъ, крякнулъ, крышки разжались и душа его полетѣла къ небу.

Первое, что лежало на самомъ верху — было зимнее пальто, подъ нимъ калоши, ящикъ изъ подъ красокъ и шелковый цилиндръ, доверху наполненный мѣломъ, зубнымъ порошкомъ и зубными щетками.

— Вотъ они! — сказалъ радостно Крысаковъ. — А я ихъ съ самаго Вержболова искалъ. А это что? Ваза для кистей… Зачѣмъ же я, чертъ возьми, взялъ вазу для кистей?

— Лучше-бы ты, — сказалъ Сандерсъ, — взялъ стеклянный футляръ для каминныхъ часовъ, или стѣнную полку для книгъ.

— Братцы! — восторженно сказалъ Крысаковъ, вынимая какую то часть туалета. — Пуговецъ, пуговецъ-то сколько!.. Прямо въ глазахъ рябитъ…

Онъ переодѣлся и, схвативъ свой чемоданъ, похожій на животное съ распоротымъ брюхомъ, изъ котораго вывалились внутренности, оттащилъ его въ уголъ.

— Жалко его, — растроганно сказалъ онъ, выпрямляясь, — я такъ люблю животныхъ…

— Что это у тебя сейчасъ упало?

— Ахъ, чертъ возьми! Пуговица.

Такъ онъ и ѣздилъ съ нами — веселый, неприхотливый, пускавшiйся иногда среди шумныхъ бульваровъ въ плясъ, любующійся на красоту міра и таскавшій за обрывокъ ручки свой ужасный полураскрытый чемоданъ, изъ котораго изрѣдка вываливался то тюбикъ краски, то ботинокъ, то фаянсовая пепельница, то рукавъ сорочки, радостно подпрыгивавшій на неровностяхъ тротуара.

Мифасовъ радуется.

Второй членъ нашей экспедиціи — Мифасовъ (псевдонимъ) былъ молодцомъ совсѣмъ другого склада. Я не встрѣчалъ человѣка разсудительнѣе, осмотрительнее и освѣдомленнѣе его. Этотъ юноша все видѣлъ, все знаетъ — ни природа, ни техника не являются для него книгой тайнъ. Ему 25 лѣтъ, но по спокойному достоинству его манеръ и мудрости сужденій — ему можно дать 50. По внѣшности и костюму онъ полная противоположность бѣднягѣ Крысакову. Все у него зашито, прилажено, манжеты аккуратно высовываются изъ рукавовъ, не прячась внутрь и не вылѣзая на четверть аршина, воротничекъ разсудительно подпираетъ щеки и шея повязана настоящимъ галстукомъ, а не подкладкой отъ рукава стараго сюртука (излюбленная манера Крысакова одѣваться шикарно).

Освѣдомленность Мифасова приводила насъ въ изумленіе. Уже спустя нѣсколько часовъ послѣ отъѣзда изъ Петербурга, этотъ энциклопедическій словарь, эта справочная машина заработала.

— Мы будемъ проѣзжать черезъ Минскъ? — спросилъ Крысаковъ.

— Что вы! — поднялъ плечи Мифасовъ. — Гдѣ наша дорога, а гдѣ Минскъ. Совсѣмъ противоположная сторона. Неужели, вы даже этого не знаете?

Въ глазахъ его свѣтилась ласковая укоризна.

Мы проѣзжали черезъ Минскъ.

— Мифасовъ! — сказалъ я, наклоняясь къ нему (онъ, лежа, читалъ книгу). — Ты говорилъ, что Минскъ въ сторонѣ, а между тѣмъ мы его сейчасъ проѣхали.

Онъ скользнулъ по мнѣ взглядомъ, сомкнулъ глаза и захрапѣлъ.

Передъ Нюрнбергомъ онъ долго и подробно разсказывалъ о красотѣ замка Барбороссы и потомъ по, нашей просьбѣ, сообщилъ старинное преданіе о знаменитомъ тысячелѣтнемъ дубѣ, посаженномъ во дворѣ замка графиней Брунгильдой. Притихшіе, очарованные, слушали мы прекрасную легенду о Брунгильдѣ.

Въ одномъ только Мифасовъ, разсказывая это, оказался правъ — онъ, дѣйствительно, разсказывалъ легенду: потому что дерево, какъ выяснилось, посадила не Брунгильда, а Кунигунда — и не дубъ, а липу, которая по, сравненію съ тысячелѣтнимъ дубомъ, была сущей дѣвчонкой.

По этому поводу секретарь саркастически замѣтилъ:

— Намъ не нужно было ѣхать черезъ Минскъ. Тогда-бы все оказалось въ порядкѣ.

Свободное время Мифасовъ распредѣлялъ аккуратно на двѣ половины. Первая — безжалостно ухлопывалась на чистку ногтей, вторая — на боязнь заболеть. Между нами была та разница, что мы любили жизнь, а осторожный Мифасовъ боялся смерти. Каждое утро онъ бралъ зеркало, засматривалъ себѣ въ горло, ошупывалъ тѣло и съ сомнѣніемъ качалъ головой.

— Что? — спрашивалъ его порывистый Крысаковъ. — Еще нѣтъ чахотки? Сибирская язва привилась? Дифтеритъ разыгрывается?

— Не оваите упосей, — невнятно бормоталъ Мифасовъ, ощупывая языкъ.

— Что?

— Я говорю: не говорите глупостей!

— Смотрите на меня! — восторженно кричалъ Крысаковъ, вертясь передъ своимъ другомъ. — Вотъ я становлюсь въ позу, и вы можете дотронуться до любой части моего тѣла, а я вамъ буду говорить.

— Что?

— Увидите!

Мифасовъ деликатно дотрагивался до его груди.

— Плевритъ!

Дотрагивался Мифасовъ до живота.

— Апендицитъ!

До рукъ:

— Подагра!

До носа:

— Полипы!

До горла:

— Катарръ горла!

Мифасовъ пожималъ плечами.

— И вы думаете, это хорошо?

Мы безсовѣстно эксплуатировали осторожнаго Мифасова, во время завтраковъ или обѣдовъ.

Если креветки были особенно аппетитны и Мифасовъ протягивалъ къ нимъ руку, Крысаковъ разсѣянно, вскользь говорилъ:

— Безобидная вѣдь штука на видъ, а какая опасная! Креветки, говорятъ, самый энергичный распространитель тифа.

— Ну? Почему же вы мнѣ раньше не сказали; я уже 2 штуки съѣлъ.

— Ну, двѣ-то не опасно, — подхватывалъ я успокоительно. — Вотъ три, четыре — это уже рискъ.

Подавали фрукты.

— Холера нынче гуляетъ — ужасъ! — сообщалъ таинственно, Крысаковъ, набивая ротъ сливами. — Какъ они рискуютъ сейчасъ подавать фрукты?!

— Да, пожалуй еще, и немытыя, — говорилъ я съ отвращеніемъ, захватывая послѣднюю охапку вишенъ.

Подавали фрукты.

Оставалась пара абрикосъ.

— Мифасовъ, кушайте абрикосы. Вы вѣдь не изъ трусливаго десятка. Правда, по статистикѣ, абрикосы — наиболѣе питательная почва для вибріоновъ…

— Я не боюсь, — возражалъ Мифасовъ. — Только мнѣ не хочется.

— Почему же? Скушайте. Вотъ ликеровъ — этого не пейте. Отъ нихъ бывдютъ почечные камни…

Въ чемъ Мифасовъ — въ противоположность своей обычной осторожности — былъ безумно смѣлъ, расточителенъ и стремителенъ — это въ.)[1] это былъ прекраснѣйшій человѣкъ и галантный мужчина.

Въ нашихъ скитаніяхъ заграницей онъ восхищалъ всѣхъ иностранцевъ своимъ своеобразнымъ шикомъ въ разговорѣ на чужомъ языкѣ и чистотой произношенія.

Правда, багажъ словъ у него былъ такъ невеликъ, что свободно могъ помѣститься въ узелке на одномъ изъ угловъ носового платка. Но эти немногіе слова произносились имъ такъ, что мы зеленели отъ зависти.

Этотъ человѣкъ сразу умѣлъ оріентироваться во всякой странѣ.

Въ Германіи, входя въ ресторанъ, онъ первымъ долгомъ оглядывался и, очертя голову, бросалъ эффектное: «Кёльнеръ!», въ Италіи: «Камерьере!» и во Франціи: «Гарсонъ!».

Когда же перечисленные люди подбѣгали къ нему и спрашивали, чего желаетъ герръ, сеньоръ или м-сье — онъ блѣднѣлъ, какъ спиритъ, неосторожно вызвавшій страшнаго духа, и начиналъ вертеть руками и чертить воздухъ пальцами, графически изображая тарелку, вилку, курицу или рыбу, пылающую на огнѣ.

Сжалившись надъ несчастнымъ, мы сейчасъ же устраивали ему своего рода подписку, собирали съ каждаго по десятку словъ и подносили ему фразу, которую онъ тотчасъ же и тратилъ на свои надобности.

Сандерсъ.

Третьимъ въ нашей компаніи былъ Сандерсъ (псевдонимъ) — человѣкъ, у котораго хватило энергіи только на то, чтобы родиться, и совершенно ее не хватало, чтобы продолжать жить. Его нельзя было назвать лѣнивымъ, какъ Мифасова или меня, какъ нельзя назвать лѣнивыми часы, которые идутъ, но въ то же время регулярно отстаютъ каждый часъ на двадцать минутъ.

Я полагаю, что хотя ему, въ действительности, и 26 летъ, но онъ тянулъ эти годы летъ сорокъ, потому что такъ нудно влачиться по жизненной дороге можно только, отставая на двадцать минутъ въ часъ.

Отъ слова до слова онъ делалъ промежутки, въ которые мы успевали поговорить другъ съ другомъ a-part, а между двумя фразами мы отыскивали номеръ въ гостиннице, умывались и, приведя себя въ порядокъ, спускались къ обеду.

Плетясь сзади за нами, онъ задерживалъ всю процессію, потому что, поднявъ для шага ногу, погружался въ раздумье: стоитъ-ли, вообще, ставить ее на тротуаръ? И только убѣдившись, что это неизбежно, со вздохомъ опускалъ ногу; въ это время ея подруга уже висѣла въ воздухѣ, слабо колеблясь отъ весенняго вѣтерка и вызывая у обладателя тяжелое сомнѣніе: хорошо ли будетъ, если и эта нога опустится на тротуаръ.

Кто бывалъ въ Парижѣ, тотъ знаетъ, что такое — движеніе толпы на главныхъ бульварахъ. Это — вихрь, стремительный водопадъ, воды котораго бурно несутся по ущелью, составленному изъ двухъ рядовъ громадныхъ домовъ, несутся, чтобы потомъ разлиться въ рѣчки, ручейки и озера въ болѣе второстепенныхъ улицахъ, переулкахъ и площадяхъ.

И вотъ, с ели бы кто-нибудь хотѣлъ найти въ этомъ бѣшенномъ потокѣ Сандерса — ему было-бы очень легко это сдѣлать: стоило только влѣзть на любую крышу и посмотрѣть внизъ… Потому что, среди бѣшеннаго потока людей, маячила только одна неподвижная точка — голова задумавшагося Сандерса, подобно торчащему изъ воды камню, вокругъ котораго еще больше бурлитъ и пѣнится сердитая стремнина.

Однажды я сказалъ ему съ упрекомъ:

— Знаете что? Вы даже ходите и работаете изъ-за лѣни.

— Какъ?

— Потому что вамъ лѣнь лежать.

Онъ задумчиво возразилъ:

— Это пара…

Я побѣжалъ къ себѣ въ номеръ, взялъ папиросу, и вернувшись, замѣтилъ, что не опоздалъ:

— …доксъ, — закончилъ онъ.

Сандерсъ человѣкъ небольшого роста, съ сонными голубыми глазами и такими большими усами, что Крысаковъ однажды сказалъ:

— Вы знаете, когда Сандерсъ разговариваетъ, когда онъ цѣдитъ свои словечки, то часть ихъ застреваетъ у него въ усахъ, а ночью, когда Сандерсъ спитъ, эти слова постепенно выбираются изъ чащи и вылетаютъ. Когда я спалъ съ нимъ въ одной комнате, мнѣ часто приходилось наблюдать, какъ вылетаютъ эти застрявшія въ усахъ слова.

Сандерсъ промямлилъ:

— Я брежу. Очень про…

— Ну, ладно, ладно. …сто? Да? Вы хотѣли сказать: «просто»? Послѣ договорите. Пойдемъ.

При его медлительности, у него есть одна чрезвычайная страсть: спорить.

Для того чтобы доказать свою правоту въ спорѣ на тему, что отъ царь-колокола до царь-пушки не триста, а восемьсотъ шаговъ, онъ способенъ взять свой чемоданчикъ, уложиться и, ни слова никому не говоря, поехать въ Москву. Если онъ вернется ночью, то, не смущаясь этимъ, пойдетъ къ давно забывшему этотъ споръ оппоненту, разбудитъ его и торжествующе сообщить:

— А что? Кто былъ правъ?

Таковъ Сандерсъ. Забылъ сказать: его большіе голубые глаза прикрываются громадными вѣками, которые непосѣдливый Крысаковъ называетъ шторами:

— Ну, господа! Нечего ему дрыхнуть! Давайте подымемъ его шторы — пусть посмотритъ въ окошечки. Интересно, гдѣ у него шнурочекъ отъ этихъ шторъ. Вѣроятно, въ ухе. За ухо дернешь — шторы и взовьются кверху.

Крысаковъ очень друженъ съ Сандерсомъ. Иногда остановитъ посреди улицы задумчиваго Сандерса, сниметъ ему котелокъ и, не стѣсняясь прохожихъ, благоговейно поцелуетъ въ начинающее лысеть темя.

— Зачемъ? — хладнокровно осведомится Сандерсъ.

— Инженеръ. Люблю я чивой-то инженеровъ…

Южакинъ.

Четвертый изъ нашей шумливой, громоздкой компаніи — я.

Изъ всехъ четырехъ лучшій характеръ у меня. Я не такъ безшабашенъ, какъ Крысаковъ, не особенно разсудителенъ и сухъ, чемъ иногда грешитъ Мифасовъ; делаю все быстро, энергично, выгодно отличаясь этимъ свойствомъ отъ Сандерса. При всемъ томъ, при нашихъ спорахъ и столкновеніяхъ — въ словахъ моихъ столько логики, а въ голосѣ столько убѣдительности, что всякій, сразу чувствуетъ, какой онъ жалкій, негодный, безталанный дуракъ, ввязашись со мной въ споръ.

Я не теряю пуговицъ, какъ Крысаковъ, не даю авторитетныхъ справокъ о Кунигундѣ и ея дубѣ, не ѣду въ Москву изъ-за всякаго пустяка… Но прислучаѣ буду веселиться и плясать, какъ Крысаковъ, буду въ обращеніи обворожителенъ, какъ Мифасовъ, буду методиченъ и аккуратенъ, какъ Сандерсъ.

Я не писалъ-бы о себѣ всего этого, еслибы все это не было единогласно признано моими друзьями и знакомыми.

Даже мать моя — и та говоритъ, что никогда она не встрѣчала человѣка лучше меня…

Будетъ справедливым, если я скажу нѣсколько словъ и о слугѣ Митѣ — этомъ замѣчательномъ слугѣ.

Митѣ уже девятнадцать лѣтъ, но онъ до сихъ поръ не можетъ управлять, какъ слѣдуетъ, своими тѣлодвиженіями.

Обыкновенная походка его напоминаетъ грохотъ обвалившагося шкапа со стеклянной посудой. Желая пошевилить руками, онъ приводитъ ихъ въ такое бѣшенное движеніе, что оно грозитъ опасностью прежде всего самому Митѣ. Разсчитывая перешагнуть одну ступеньку лѣстницы, онъ, неожиданно для себя, влетаетъ на самый верхъ площадки; однажды при мнѣ онъ, желая чинно поклониться знакомому, такъ мотнулъ головой, что зубы его лязгнули и шапка сама слетѣла, описавъ эффектный полукругъ. Митя бросился къ шапкѣ такимъ стремительнымъ прыжкомъ, что перескочилъ черезъ нее, обернулся, опять бросился на нее, перескочилъ и только въ третій разъ она далась ему въ руки. Вѣроятно, если человѣка заставить носить до двадцати лѣтъ свинцовые башмаки, а потомъ снять ихъ, — онъ также будетъ перехватывать въ своихъ тѣлодвиженіяхъ и прыжкахъ.

Почему это происходитъ съ Митей — неизвѣстно.

О своей наружности онъ мнѣнія очень опредѣленнаго. Стоитъ ему только увидѣть какое-нибудь зеркало, какъ онъ подходитъ къ нему и на нѣсколько минутъ застываетъ въ нѣмомъ восхищеніи. Его неприхотливая натура выноситъ даже созерцаніе самого себя въ крышку отъ коробки съ ваксой или въ донышко подстаканника. Онъ киваетъ себѣ дружески головой, подмигиваетъ, и ротъ его распускается въ такую широчайшую улыбку, что углы губъ сходятся гдѣ то на затылкѣ.

У Крысакова и у меня установилась такая система обращенія съ нимъ; при встрѣчѣ — обязательно выбранитъ, упрекнуть или распечь неизвѣстно за что.

Качества этой системы строго проверены, потому что Митя всегда въ чемъ-нибудь виноватъ.

Иногда, еще будучи у себя въ кабингтѣ, я слышу приближающійея стукъ, грохотъ и топотъ. Вваливается Митя, зацѣпившись однимъ дюжимъ плечомъ за дверь, другимъ за шкапъ.

Онъ не попадался мнѣ на глаза дня три, и я не знаю за нимъ никакой вины; тѣмъ не менѣе, подымаю глаза и строго говорю:

— Ты что же это, а? Ты смотри у меня!

— Извините, Аркадій Тимофеевичъ.

— «Извините»… я тебя такъ извиню, что ты своихъ не узнаешь. Я не допущу этого безобразія!! Я научу тебя! Молодой мальчишка, а ведетъ себя, чертъ знаетъ какъ! Если еще одинъ разъ я узнаю…

— Ты что же это, а? Ты смотри у меня!

— Больше не буду! Я немножко…

— Что немножко?

— Да выпилъ тутъ съ Егоромъ. И откуда вы все узнаете?

— Я, братецъ, все знаю. Ты у меня видишь, какъ пьянствовать! Отъ меня, братъ, не скроешься.

У Крысакова манера обращенія съ Митей еще болѣе простая. Встрѣтивъ его въ передней, онъ сердито кричитъ одно слово:

— Опять?!!

— Простите, Александръ Алексѣичъ, не буду больше. Мы вѣдь не на деньги играли, а на спички.

— Я тебѣ покажу спички! Ишь-ты, картежникъ выискался.

Митя никогда не оставляетъ своего хозяина въ затрудненіи: на всякій самый необоснованный окрикъ и угрозу — онъ сейчасъ же подставляетъ готовую вину.

Кромѣ картъ и вина, слабость Мити — женщины. Если не ошибаюсь — система ухаживать у него пассивная — онъ начинаетъ хныкать, стонать и плакать, пока терпѣніе его возлюбленной не лопнетъ, и она не подаритъ его своей благосклонностью.

Однажды, желаніе отличиться передъ любимой женщиной толкнуло его на рискованный шагъ.

Онъ явился ко мнѣ въ кабинетъ, положилъ на столъ какую то бумажку и сказалъ:

— Стихи принесли.

— Кто принесъ?

— Молодой человѣкъ.

— Каковъ онъ собою?

— Красивый такой блондинъ, высокій… Говоритъ «очень хорошіе стихи»!

— Ладно, — согласился я, разворачивая стихи. — Ему лучше знать. Посмотримъ:

Вы Лукерья Николавна Выглядите очень славно, Ваши щеки, какъ малина, Я люблю васъ очень сильно — Вотъ стихи на память вамъ, Досвиданьица, мадамъ.

— Когда онъ придетъ еще разъ, скажи ему, Митя: «досвиданьица, мадамъ». Ступай…

На другой день, войдя въ переднюю, я увидѣлъ Митю.

Машинально я закричалъ сердито обычное:

— Ты что-же это, а? Какъ ты смѣлъ?

— Что, Аркадій Тимофеевичъ?

— «Что?!» Будто не знаешь?!

— Больше не буду. Я думалъ, можетъ, сгодятся для журнала. Я еще одно написалъ и больше не буду.

— Что написалъ?

— Да одни еще стишки.

И широкая виноватая улыбка перерѣзала его лицо на двѣ половины.

Когда мы объявили ему, что онъ ѣдетъ съ нами за-границу — радости его не было границъ.

— Только вотъ что, — серьезно сказалъ Крысаковъ. — Отвѣчай мнѣ… Ты нашъ слуга?

— Слуга.

— И долженъ исполнять все то, что тебѣ прикажутъ?

— Да-съ.

— Такъ вотъ — я приказываю тебѣ изучить до отъѣзда нѣмецкій языкъ. Черезъ недѣлю мы ѣдемъ. Ступай!

Сейчасъ же Крысаковъ и забылъ объ этомъ распоряженіи.

Пятый день сборовъ.

(Мы начинаемъ смутно ненавидѣть Европу, но, вспомня нашихъ подписчиковъ, не ропщемъ и страдаемъ молча. Особенно обратите вниманіе на Сандерса).

Но Митя за день передъ отъѣздом явился къ намъ и сказалъ:

— Готово.

— Что готово?

— Нѣмецкій языкъ.

— Какой?

— Коммензи мейнъ либеръ фрейленъ, ихъ либези, данке, зиценъ-зи, гибь миръ эйнъ куссъ.

— Все?

— Все.

— Проваливай.

Думалъ-ли Митя, что заграницей его постигнетъ такая страшная, никѣмъ не предугаданная судьба.

III

Краткое описаніе Европы. — Статистическія данныя. — Флора. — Фауна. — Климатъ. — Мои бесѣды съ путешественниками.

Начиная описаніе нашего путешествія, я полагаю, будетъ нелишне дать краткій обзоръ мѣста нашихъ будущихъ подвиговъ…

Европа лежитъ между 36-ой и 71-й параллелями Сѣвернаго полушарія. Мы собственными глазами видѣли это.

Берега Европы омываютъ два океана сразу: Сѣверный Ледовитый и Атлантическій. Не знаю, какъ омываетъ Европу Ледовитый океанъ, но Атлантические — особой тщательностью въ возложенной на него работѣ не отличается — грязи на берегу сколько угодно.

Относительно общей фигуры Европы во всѣхъ учебникахъ географіи говорится одно и тоже:

— «Фигура Европы не представляяетъ никакой правильности… Но если срѣзать три самыхъ большихъ полуострова — Скандинавію, Бретань и Ютландію, то окажется, что форма материка — прямоугольный трехугольникъ».

Это очень наглядно. Можно то-же сказать при описаніи фигуры жираффы: «если срѣзать у нея шею и ноги, то получится обыкновенный прямоугольный трехугольникъ».

Конечно, если вздорное самолюбіе европейцевъ завлечетъ ихъ такъ далеко, что изъ желанія жить въ прямоугольномъ трехугольникѣ, они отрѣжутъ отъ материка упомянутые полуострова — я готовъ признать на будущее время эту форму типичной для Европы.

Пока же объ этомъ говорить преждевременно…

Народонаселеніе Европы достигаетъ 400 милліоновъ людей.

Здѣсь не лишне будетъ привести (кажется, это всегда дѣлается въ подобныхъ случаяхъ) нѣсколько наглядныхъ статистическихъ данныхъ:

1) Если бы все народонаселеніе Европы поставить другъ на друга, то высота этой пирамиды была бы свыше 300.000 верстъ. Мы знаемъ, что отъ Москвы до Петербурга 600 верстъ, слѣдовательно, все народонаселеніе Европы уложилось бы 500 разъ; немного менѣе ста разъ на версту.

2) Если у каждаго европейца выдернуть изъ головы только по одному волоску, то количество собранныхъ волосъ, посаженныхъ въ землю, займетъ пространство величиной въ 4½ акра. Чтобы скосить этотъ «урожай», потребуется работа 2⅞ косарей въ теченіе 9 сутокъ!

3) Наиболѣе нагляднымъ является такой статистическій примѣръ: если бы кто-нибудь захотѣлъ лично познакомиться со всѣмъ народонаселеніемъ Европы, то, считая полторы секунды на каждое рукопожатіе, этому человѣку пришлось бы затратить на знакомство (считая восьмичасовой рабочій день) около 600 лѣтъ. Средняя продолжительность человѣческой жизни 68 лѣтъ, т. е. другими словами, для этого опыта потребовалось бы 8,9 человѣка. Во что бы превратились правыя руки этихъ труженниковъ?

Откуда же взялось такое количество людей?

Дѣтскіе учебники географіи отвѣчаютъ на этотъ вопросъ довольно точно:

«Потому что Европа лежитъ въ умѣренномъ климатѣ, способствующемъ наибольшему развитію и напряженію человѣческихъ способностей».

Всю эту ораву въ 400 милліоновъ человѣкъ приходится одѣвать и кормить. Отсюда выросла промышленность и сельское хозяйство.

Промышленность распредѣляется такъ: въ Россіи — главнымъ образомъ добывающая, заграницей — обрабатывающая. Я до сихъ поръ не могу забыть, какъ хозяинъ римскаго отеля обсчиталъ меня на 60 лиръ, добытыхъ въ Россіи.

Фауна Европы очень бѣдна: въ городахъ — собаки, лошади, автомобили; за городомъ — гуси, коровы, автомобили. Въ одной Россіи до сихъ поръ водятся медвѣди и то вожаками, на цѣпи.

Флора Европы богаче — растетъ почти все, отъ апельсинъ и морошки до процентовъ на банковскія ссуды. Особое вниманіе удѣляется винограду, потому что всякая страна гордится какимъ-нибудь виномъ, кромѣ Англіи, которая никакихъ винъ не имѣетъ. Оттого-то, вѣроятно, съ горя англичане такіе горькіе пьяницы.

Первенство въ отношеніи винъ надо, конечно, отдать Франціи. Оттого-то во Франціи и пьютъ такъ много.

Впрочемъ, нѣмцы качествомъ своихъ винъ не уступаютъ французамъ, и поэтому пьянство нѣмцевъ вошло въ пословицу.

Въ Россіи винодѣліе стоитъ на очень низкой ступени. Поэтому-ли или по другой причинѣ, но встрѣтить трезваго русскаго чрезвычайно рѣдко.

Справедливо будетъ упомянуть еще объ испанцахъ. Отношеніе ихъ къ вину таково, что даже свои лучшіе города они прозвали «Хересомъ» и «Малагой». Не думаю, чтобы кто-нибудь изъ испанцевъ отважился на это въ трезвомъ видѣ. Въ этомъ отношеніи португальцы гораздо скромнѣе: хотя и поглощаютъ свой портвейнъ и мадеру въ неимовѣрномъ количествѣ, но города носятъ приличныя названія: Опорто, Мадейра и т. д.

Въ томъ же учебникѣ географіи, авторъ котораго безуспѣшно пытался срѣзать всѣ европейскіе полуострова, сказано:

«Въ Америкѣ, гдѣ пьютъ довольно много, трезвость европейцовъ вошла въ пословицу».

Климатъ Европы разнообразный: есть много европейцевъ, которые съ трудомъ излѣчивались отъ солнечнаго удара для того, чтобы черезъ шесть мѣсяцевъ замерзнуть самымъ неизлѣчимымъ образомъ. Ученые связываютъ климатъ Европы съ какими-то воздушными теченіями, то холодными, то теплыми. Къ сожалѣнію, холодныя теченія появляются всегда зимой, а теплыя лѣтомъ, что никого устроить и утѣшить не можетъ.

Площадь, занимаемая Европой, равняется 9 милліонамъ верстъ, т. е. на каждую квадратную версту приходится 44½ человѣка. Такимъ образомъ въ Европѣ абсолютно невозможно заблудиться въ безлюдномъ мѣстѣ. Скорѣе есть рискъ быть зарѣзаннымъ этими 44½ людьми, съ цѣлью получить лишній клочекъ свободной земли.

Начиная описаніе нашего путешествія, я долженъ оговориться, что намъ удалось объѣхать лишь небольшую часть 9 милліоновъ верстъ и увидѣть только ничтожный процентъ 400.000 милліоновъ народонаселенія. Но это не важно. Если самоубійца хочетъ опредѣлить сортъ дерева, на которомъ ему предстоитъ повѣситься, онъ не будетъ изучать каждый листокъ въ отдѣльности.

Передъ отъѣздомъ я попытался собрать кое-какія справки о тѣхъ странахъ, которыя намъ предстояло проѣзжать.

Мои попытки ни къ чему не привели, хотя я и бесѣдовалъ съ людьми, уже бывавшими заграницей.

Я пробовалъ подробно разспрашивать ихъ, выпытывать, тянулъ изъ нихъ клещами каждое слово, думая, что человѣкъ, побывавшій заграницей, сразу долженъ ошеломить меня цѣлымъ каскадомъ мѣткихъ наблюденій, оригинальныхъ характеристикъ и тонкихъ штришковъ, которые дали-бы мнѣ самое полное представленіе о «заграницѣ».

Пробовали вы бесѣдовать съ такимъ, обычнаго сорта, путешественникомъ?

Вы: — Ну, разскажите-же, милый, разсказывайте поскорѣе — какъ тамъ и что, заграницей?

Онъ — (холодно): — Да чтожъ… Ничего. Очень мило.

Вы: — Ну, какъ вообще, тамъ… люди, жизнь?

Онъ: — Да жизнь ничего себѣ. Въ нѣкоторыхъ мѣстахъ хорошая, въ нѣкоторыхъ плохая. Въ Парижѣ трудно черезъ улицу переходить. Задавятъ. А то — ничего.

Вы: — Ага! Такъ, такъ!.. Ну, а Эйфелеву башню… видѣли? Какое впечатлѣніе?

Онъ: — Большая. Длинная такая, предлинная. Я еще и въ Италіи былъ.

Вы: — Ну, что въ Италіи?!! Разскажите!!

Онъ: (зѣвая): — Да такъ какъ-то… Дожди. А въ общемъ, ничего.

Вы: — Колизей видѣли?

Онъ: — Ко… Колизей? Позвольте… гм… Сдается мнѣ, что видѣлъ. Да, пожалуй, видѣлъ я и Колизей.

Вы: — Ну, а что произвело тамъ на васъ, въ Италіи, самое яркое впечатлѣніе?

Онъ: — Улицы тамъ какія-то странныя…

Вы: — Чѣмъ-же странныя?

Онъ: — Да такъ какія-то. То широкія, то узкія… Вообще, знаете, Италія…

Вы: (обрадовавшись. Лихорадочно) — Ага! Что Италія?! Что Италія?

Онъ: — Гостинницы скверныя, рестораны. Альберго, по ихнему. Ну, впрочемъ, есть и хорошія…

Попробуйте бесѣдовать съ этимъ бревномъ часъ, два часа — ничего онъ вамъ путнаго не скажетъ. Вытянете вы изъ него клещами, съ помощью хитрости, неожиданныхъ уловокъ и ошеломляющихъ вопросовъ, только то, что въ Германіи хорошее пиво, что горы въ Швейцаріи «очень большія, чрезвычайно большія», что «Вѣна веселый городъ, а Берлинъ скучный городъ», что «въ Венеціи его поразило обиліе каналовъ, такое обиліе, котораго ему нигдѣ не приходилось встрѣчать…»

Да, пожалуй еще, если онъ расщедрится, то сообщитъ вамъ, что Парижъ — это городъ моды, роскоши и кокотокъ, а въ Испанiи въ гостинницахъ двери не запираются.

И потомъ внезапно замолчитъ, какъ граммофонъ, въ механизмъ котораго сунули зонтикъ…

Или начнетъ такой путешественникъ нести отчаянный вздоръ. Долго плачется на то, что, будучи въ Страсбургѣ, цѣлый день разыскивалъ прославленный Кельнскій соборъ, а никакого Кельнскаго собора и нѣтъ… Куда онъ дѣвался — неизвѣстно.

У нѣкоторыхъ путешественниковъ есть другая манера — все отрицать, всякое установившееся мнѣніе, сложившуюся репутацію — переворачивать кверху ногами…

Вы: — Говорятъ, итальянки очень красивы?

Онъ: — Чепуха! Не вѣрьте. Толстыя, неуклюжія и — удивительно — почему то на одну ногу прихрамываютъ. Одни разговоры о прославленной красотѣ итальянокъ!

Ошибочно думать, что этотъ глупецъ изучилъ итальянскихъ женщинъ со всѣхъ сторонъ, во всѣхъ деталяхъ. Просто былъ онъ въ Римѣ два дня, все это время проторчалъ въ грязномъ кабачкѣ на окраинѣ, и прислуживала ему одна-единственная итальянка, толстая, неуклюжая, прихрамывающая на одну ногу…

Вы: — А въ Испаніи, небось, жарко?

Онъ: — Вздоръ! Дожди вѣчно жарятъ такіе, что ужасъ. Безъ непромокаемаго пальто не показывайся. (Два часа. Отъ поѣзда до поѣзда. Случайно шелъ дождь).

Вы: — А француженки — очень интересны?

Онъ: — Ну, что вы! Накрашены, потерты и при первомъ же знакомствѣ папироску клянчатъ.

Вышеизложенныя характеристики путешественниковъ приведены для того, чтобы подчеркнуть: а Сатириконцы (и Митя) не такіе, а Сатириконцы (и Митя) будутъ вдумчиво, внимательно и своеобразно подходить къ укладу заграничной жизни и постараются освѣтить въ ней такія стороны, что всѣ раскроютъ удивленно глаза и ахнутъ!

А. Аверченко.

Я подошелъ къ изувѣченному юношѣ и спросилъ:

— Будьте любезны, милостивый государь, — гдѣ здѣсь улица Унтерденлинденъ?

Юноша смѣрилъ меня холоднымъ, насмѣшливымъ взглядомъ и передернулъ худенькими плечами. Потомъ сказалъ:

— Съ русскими я не разговариваю.

— Почему? — полюбопытствовалъ я.

— Изъ принципа. Прощайте.

Онъ дотронулся до козырька смѣшной обкусанной шапочки и прослѣдовалъ дальше, выпятивъ скудную грудь, украшенную узенькой цвѣтной ленточкой.

— Строгій народецъ, — проговорилъ озадаченный Южакинъ. — Можетъ быть, ему больно было разговаривать?

— Вамъ же говорятъ, что изъ принципа, — отвѣтилъ корректный Мифасовъ.

Мнѣ кажется, что со стороны Сандерса было, действительно, не совсѣмъ скромнымъ приступать прямо къ такому щекотливому вопросу… Молодежь надо щадить.

— Варвары мы еще, господа, — вздохнулъ Крысаковъ. — Россійскія привычки: человѣкъ весь въ крови, а мы съ разспросами.

Всѣмъ стало неловко.

— Мнѣ стыдно, — признался я тихо. — Еще на прошлой недѣлѣ я ругалъ за одно съ другими нѣмецкаго доктора Петерса. Это очень ученый человѣкъ, насаждавшій культуру среди темныхъ дикарей. Его обвиняли въ необычайныхъ жестокостяхъ, приводили факты, когда ученый разстрѣливалъ беззащитныхъ чернокожихъ десятками, взрывалъ ихъ патронами; подвергалъ всякимъ мученіямъ и издѣвательствамъ. Теперь, послѣ того, какъ я увидѣлъ этого мужественнаго израненнаго юношу, я понялъ, почему великая нація отнеслась сочувственно къ смѣлымъ начинаніямъ ученаго. Вѣдь нельзя же, въ самомъ дѣлѣ, обращать вниманіе на вой дикаря, которому, почему бы тамъ ни было, ученый отрѣзалъ ухо, разъ любой нѣмецкій юноша готовъ имъ пожертвовать чуть ли не изъ вѣжливости.

— И потомъ, разъ это сдѣлано ученымъ, значитъ, такъ нужно, — подтвердилъ Крысаковъ. — Не совать-же ему подъ микроскопъ цѣлаго дикаря. У одного ухо, у другого ногу, глядишь, и набѣжитъ нѣсколько.

— Странно было бы примѣнять къ дикарямъ иную тактику, чѣмъ къ себѣ, разъ ея достоинства на лицо, — согласился Мифасовъ. — Вы только полюбуйтесь, какая здѣсь чистота, какой порядокъ!

— Смотрите, смотрите, — городовой въ золотыхъ очкахъ! — вскрикнулъ вдругъ Южакинъ. — Вотъ это страна, вотъ это нація!

— Кажется, что дальше идти некуда, — обратился къ намъ Мифасовъ взволнованно. — Могли-бы вы себѣ представить нашего городового, выбирающимъ хризантемы или читающимъ «Портретъ Доріанъ Грея?» Приблизительно — это одно и тоже. Позвольте, позвольте! Носки — сорокъ пять пфениговъ. Стойте!! Рубашки — двѣ марки!! Воротнички… Даромъ!

— Господа! Бумажникъ — одна марка!.. Чемоданъ!! Крысаковъ, Сандерсъ, — да что-же это такое?! Господа… Даромъ вѣдь, даромъ… Голубчики… Родненькіе!..

— Можетъ, дальше еще дешевле, — прохрипѣлъ осатанѣвшій Мифасовъ. — Три воротника — марка! Пятіалтынный штука! Южакинъ — сюда! Южакинъ — галстуки… Панама — восемь марокъ, о-о-о!..

— Берлинчикъ, голубчикъ… — плакалъ Крысаковъ.

— Сначала посмотримъ городъ, — слабо проговорилъ я.

Это было послѣднее сопротивленіе.

Шатаясь, мы вышли изъ магазина и побрели дальше, останавливаясь передъ витринами, захлебываясь въ этихъ каскадахъ марокъ и пфениговъ, превращенныхъ въ неособенно изысканныя, но невѣроятно дешевыя драгоцѣнности.

— Вотъ это такъ чистота!

— Вотъ такъ магазинчикъ!

— Господа! — снова закричалъ Южакинъ. — Живыя куклы!.. На той сторонѣ… Напротивъ, Сандерсъ.

— Манекены для солдатскаго платья? Дѣйствительно, изумительно, ребята. Подойдемте поближе, Южакинъ.

— Осторожнѣе, господа, — испуганно закричалъ Мифасовъ. — Не трогайте! Они живые!

— А, ччортъ, — пробормоталъ близорукій Южакинъ, быстро отдергивая руку, — въ самомъ дѣлѣ… Что это они? Ай!

— Да не кричите вы, Южакинъ… Просто пріемы дѣлаютъ, вотъ и все. Офицеръ идетъ.

И Крысаковъ указалъ на странную фигуру проходившаго человѣка, сдѣланнаго изъ дерева и кожи, при участіи военной формы.

Живыя куклы дернули ружьями, судорожно выкинули ихъ впередъ и снова перехватили, медленно погасивъ мелькнувшій въ глазахъ невыразимый ужасъ.

— Господа! — снова закричалъ Южакинъ. — Живыя куклы!.. На той сторонѣ…

— Страшно что-то, — проговорилъ Южакинъ растерянно. — Вы видѣли? — Онъ длительно посмотрѣлъ вслѣдъ деревянному, обрубленному неровными плоскостями, человѣку въ формѣ. — Ужасная дисциплина!

— А замѣтили, что у лѣваго на рукѣ? Подъ большимъ пальцемъ, куда бьютъ прикладомъ? — спросилъ наблюдательный Мифасовъ. — Набилъ, вѣроятно… Течетъ… Чисто дѣлаютъ!

— Мощная нація, — задумчиво проговорилъ Крысаковъ. — Желѣзный кулакъ…

— А ты Вертеровъ боялся, слезъ, — мягко укорилъ Мифасовъ. — Посмотри, какой памятникъ — ужасъ!

Онъ указалъ на громадный, тяжелый памятникъ и сталъ небрежно перелистывать «Спутникъ туриста».

— Мнѣ кажется, — скромно сказалъ Крысаковъ, — намъ слѣдовало бы здѣсь сняться. Дворецъ напротивъ едва ли намъ помѣшаетъ? Памятникъ Вильгельму?

— Фридриху В., — поправилъ Мифасовъ. — Или Великому, или Вильгельму, если ни то и другое вмѣстѣ. Вы думаете, что намъ слѣдуетъ сняться у подножия, Крысаковъ?

— Не знаю, какъ вы, а я бы предложилъ воздержаться отъ проявленія лести передъ человѣкомъ, заслуги котораго недостаточно освѣщены, — возразилъ я.

— Передъ покойникомъ, я думаю, можно, — отвѣтилъ небрежно Крысаковъ, бѣгая глазами по окнамъ дворца.

Южакинъ угадалъ его мелочное желаніе покрасоваться передъ царственными обывателями зданія и замѣтилъ:

— Кажется, дворецъ необитаемъ.

— Дворецъ этотъ, — твердо объяснилъ Мифасовъ, — принадлежалъ покойному Вильгельму I. Внутри очень простъ. Интересенъ тѣмъ что въ немъ все сохранилось въ томъ же видѣ, какъ было при жизни императора и его супруги.

— Неужели и она умерла?.. Крѣпкая такая старуха? — удивился Крысаковъ. — Вы говорите, что входъ пятьдесятъ пфениговъ?.. Это на нихъ мало похоже…

Онъ совершенно смутился и забормоталъ какой-то вздоръ.

— Ничего, Крысаковъ, — ободрилъ Южакинъ. — Къ счастью, домъ еще достаточно приличенъ, чтобы сняться напротивъ.

Крысаковъ разставилъ насъ около памятника, причемъ попросилъ Южакина держаться за палецъ ноги одной изъ чугунныхъ фигуръ и защелкалъ аппаратомъ. Потомъ снялся самъ, косясь на дворецъ и стараясь придать пріятное выраженіе лицу и кокетливую непринужденность позы).[2]

Веселые, усѣлись мы въ большой, удобный автомобиль, желтый, съ золотыми и зелеными цвѣтами, и помчались въ знаменитый зоологическій садъ.

Образцовая чистота, зелень, великолѣпный Тиргартенъ, безшумный ходъ мотора, безконечно скромный цифры таксометра…

— Молодцы нѣмцы, — задумчиво сказалъ Южакинъ.

— Молодцы, — повторили мы трое.

Долго любовались львами и пантерами. Удивлялись муравьѣду съ длинной и узкой, какъ копченая колбаса, мордой.

Посылали улыбки десяткамъ, сотнямъ звѣрьковъ, изъ которыхъ послѣдняя крыса занимала лучшее положеніе, чѣмъ любой кандидатъ на судебныя должности у насъ, на родинѣ.

Благоговѣли передъ угловатыми, безропотными, какъ разведенное молоко, женщинами, гулявшими по дорожкамъ съ дѣтьми и рукодѣльемъ.

Потомъ опять сѣли въ автомобиль и опять шептали: «молодцы нѣмцы», пока ни пріѣхали на большую картинную выставку.

Тысячи картинъ красовались по стѣнамъ безчисленныхъ комнатъ великолѣпнаго зданія, словно сметенныя сюда гигантской шваброй со всѣхъ уголковъ объединенной Германіи.

Подавленные, мы прошептали:

— Боже, какъ все дешево!

А когда мы вышли, колоссальная статуя голаго прусскаго Михеля съ кудрявой головой и могучими мышцами, улыбаясь незрячими, но веселыми глазами, повторила:

— Здѣсь все дешево. Безконечно дешево!

Мы рѣшили лишній разъ провѣрить эти слова и сѣли за одинъ изъ безсчисленныхъ столиковъ. Они были тутъ, какъ тутъ.

— Пива!

Растроганные, обновленные, шли мы домой. По дорогѣ завернули въ какой то пассажъ, гдѣ светились панорамные ящики-автоматы.

— Сандерсъ! — закричалъ Южакинъ. — Сандерсъ!

За большимъ стекломъ покоился на травѣ маленькій, пухлый амуръ. Онъ спалъ. Чтобы разбудить чуткій сонъ ребенка, достаточно было «опустить монету въ 10 пфениговъ».

— Господа! Смотрите! Онъ открылъ глазки!

— А вонъ индіанка лежитъ, — показалъ Мифасовъ. — Какъ живая!

— Богъ съ ней, съ индіанкой, Мифасовъ. Смотрите лучше на мальчика, — ласково сказалъ Крысаковъ. — Вы самый младшій.

— Она одѣта, — возразилъ тотъ обиженно, но послушался и сталъ смотріть на амура.

Меня, какъ болѣе взрослаго, поставили передъ индіанкой, а старшіе стали смотрѣть въ закрытые ящички.

Позже они признались, что видѣли женщину въ корсетѣ и нижней юбкѣ.

— Ночью я проснулся отъ внезапно прекратившагося храпа. Крысаковъ стоялъ передъ кроватью, на колѣняхъ, и молился.

Тѣмъ страннѣе показались мнѣ слова одного стараго знатока Дрездена, который, выслушавъ нашъ разсказъ, воскликнулъ:

— Да! Въ этомъ городишкѣ можно повеселиться! О-го-го! — И наклонился къ уху Южакина.

Южакинъ сдѣлалъ лицо, словно ему брызнули въ ухо уксусной эссенціей, и задумчиво сказалъ:

— Въ слѣдующій разъ мы опять поѣдемъ черезъ Дрезденъ.

— Южакинъ, — замѣтилъ я строго. — Ужъ не хотите ли вы загрязнить почву, на которой Крысаковъ и Мифасовъ пустили лучшіе изъ своихъ побѣговъ?

— Всякая почва нуждается въ удобреніи, старый Сандерсъ, — развязно отвѣтилъ беззаботный человѣкъ.

— Тамъ можно продѣлывать нѣчто невѣроятное, — мечтательно повторилъ старый знатокъ Дрездена.

Утромъ мы пошли въ Дрезденскую Галлерею. Крысаковъ и Мифасовъ — художники.

Я рѣдко встрѣчалъ людей, у которыхъ столь различные пріемы изучать жизнь народовъ.

Крысаковъ полагаетъ, что ѣсть надо въ очень плохихъ ресторанахъ, иногда даже на улицѣ. Такъ въ Парижѣ, на Большихъ бульварахъ, онъ ѣлъ какихъ то полуживыхъ ракушекъ, прося ихъ изъ раковины при помощи поднятой на панели шпильки. — Безплатное столовое серебро при безплатной посудѣ.

Въ Неаполѣ онъ начинялъ себя макаронами, издававшими запахъ плохой замазки, на маслѣ, соскобленномъ, вѣроятно, со стѣнъ таверны или съ лица хозяйки.

Комнату въ отелѣ онъ старался занять худшую за туже цѣну.

Мифасовъ? Гармоничный и хрупкій Мифасовъ не представляетъ себѣ возможности наблюдать бытъ народа помимо первокласснаго ресторана, не имѣя въ запасѣ особенно мягкой ночной рубашки.

И оба они страдаютъ.

Крысаковъ — физически, набивая себя ужасными макаронами, съ тѣмъ большей яростью, чѣмъ брезгливѣе отвертывается Мифасовъ. Страдаетъ нравственно, видя, что человѣкъ, котораго онъ, въ душѣ, любитъ, демонстративно тупъ въ отрицаніи очевиднаго.

Мифасовъ, стройный и колеблющійся Мифасовъ, уходитъ непонятый и печальный, чтобы одиноко съѣсть изысканно — блѣдньій обѣдъ, приносимый на крыльяхъ лакеевъ-ласточекъ. И погрустить по хорошему въ сущности, человѣкѣ, но неисправимо равнодушномъ къ прекрасной внѣшности.

Борьба Крысакова и Мифасова вѣчна, какъ борьба началъ. Но иногда она утихаетъ, чтобы смѣниться гармоніей полнаго единенія.

Тогда они берутся подъ-руки и идутъ впередъ, забывая обо мнѣ и Южакинѣ, какъ патриціи, выбирающіе розы для возлюбленныхъ, забываютъ о слугахъ, стоящихъ съ корзинками.

И если рабъ Сандерсъ или рабъ Южакинъ робко скажутъ патрицію Крысакову или Мифасову:

— Господинъ мой, вмѣсто красной розы вы положили бѣлую, — патриціи пожмутъ плечами и скажутъ одинъ другому:

— Не отправить ли намъ Южакина и Сандерса въ каменоломни? Такъ какъ, во истину, они слишкомъ наглы, полагая, что отличаютъ красное отъ бѣлаго.

Гармонія ихъ дружбы порождаетъ высокомѣрное презрѣніе, проклятіе котораго несемъ мы, съ Южакинымъ.

Оно ложится на наши плечи при входѣ въ каждую картинную галлерею и снимается только при выходѣ.

Высказывать сужденія мы можемъ лишь очень осторожно, заходя издалека и сваливая въ началѣ на себя всю вину за мнимые недостатки картины.

Говоря, напримѣръ, о какой нибудь нимфѣ Рубенса:

— А что, Крысаковъ, — я въ зтомъ дѣлѣ профанъ — бокъ то у нея какъ будто того… жирноватъ?..

— Сами вы жирноваты… Гдѣ?

— Вонъ, Крысаковъ, во-онъ… Не то, пенснэ мое замутилось… Какъ будто жирноватъ, бочекъ-то… Хе-хе-хе…

— Ни черта вы не понимаете!

Вы, съ тупой радостью:

— То-то, Крысаковъ, ни черта. Какъ есть-ни черта. Такъ, скажешь иной разъ, самому даже стыдно, — бокъ жирноватъ! — Господи…

Тогда, тронутый вашей скромностью, Мифасовъ можетъ сказать:

— Немножко есть. Манера такая.

— Да ужъ ихъ, Рубенсовская, манера извѣстная, — говорю я въ этомъ случаѣ, но очень осторожно и иду подѣлиться съ Южакинымъ.

— Видите, Южакинъ, — бокъ, дѣйствительно, не-того… жирноватъ.

— И бедра, — спѣшитъ пропустить, за одно, Южакинъ.

Или такъ:

— Не пойму я, Мифасовъ, что только у меня съ глазами дѣлается?.. Рисуночекъ вотъ тутъ маленькій, перомъ… Не вижу я носа и не вижу… Ровно безъ носа…

— Сами вы, Сандерсъ, безъ носа, — отвѣчаетъ, за деликатнаго Мифасова, Крысаковъ.

— Тѣнь, — изысканно объясняетъ Мифасовъ. — Носъ есть, только вы его не видите… Штрихи…

— Ишь до чего дошли, — тихо дивитесь вы. — Тоже не каждому дано…

На улицѣ становится легче, а если прижать одного изъ нихъ за кружкой пива, пока другой тѣшится, вдалекѣ, виномъ, то и совсѣмъ легко.

— Что это, Крысаковъ, — Мифасовъ, все — Ботичелли да Ботичелли? Только и слышно.

— Любитъ… геніальный художникъ, — коротко отвѣчаетъ Крысаковъ.

— Геніальный… Только вотъ животы у него какіе то непонятные — особенно у женщинъ… Словно бы груши резиновыя?.. Нездоровые, что ли?..

— Условность, — пожимаетъ плечами Крысаковъ. — Я его и самъ не особенно, признаться, долюбливаю.

— Чертъ бы его взялъ, — мститъ за старое Южакинъ. — Вотъ Рубенсъ — это такъ! Это я понимаю!

Глаза Крысакова вспыхиваютъ…

— Я, Мифасовъ, все насчетъ Рубенса хотѣлъ васъ спросить… Мальчиковъ онъ тамъ рисуетъ, знаете?.. Такъ вотъ очень ужъ они на пирожки съ вареньемъ смахиваютъ.

— На пирожки? — не сразу догадывается Мифасовъ. — Розовые они такіе, пухлые, это вы хотите сказать?

— Это самое. Крысаковъ ихъ, знаете, любитъ! Вотъ любитъ!.. Жирное вообще уважаетъ…

— Нне знаю… можетъ быть…

— А женщины то? Тѣсто такъ и виситъ! А?.. Вотъ Ботичелли!.. это марка! Чистота, аккуратность… На каждомъ шагу…

— Ботичелли… — съ тихимъ обожаніемъ говоритъ Мифасовъ. — Ботичелли…

Крысаковъ и Мифасовъ — художники.

Въ виду подобныхъ отношеній, вся верхняя часть Крысакова считалась грудью — отъ головы и до ногъ, на которыхъ она покоилась въ видѣ мягкаго шарообразнаго элемента, восхитившаго стараго Герцога.

— Вы скажете, Сандерсъ, или нѣтъ? — зашипѣлъ онъ. — Подымите же ваши проклятыя занавѣски, чортъ возьми, или я васъ нарисую такимъ уродомъ, что вамъ перестанутъ подавать руку!

Онъ больно ущипнулъ меня за ногу и выбросилъ изъ-за стола прямо въ объятія Герцогу.

— У моего товарища не животъ, а грудь, — неумолимо продиктовалъ онъ.

— Мой товарищъ имѣетъ не животъ, а грудь, — помогъ мнѣ Мифасовъ.

— Это — грудь, — самодовольно, указалъ себѣ подъ жилетъ Крысаковъ.

— Не лучше ли сказать, что это адамово яблоко? — предложилъ пунктуальный Мифасовъ. — Старикъ можетъ не повѣрить и обидѣться.

Старый Герцогъ ждалъ, благожелательно помаргивая маленькими нюрнбергскими глазками.

— Сандерсъ, — злобно усмѣхнулся Крысаковъ. — Я нарисую васъ по колѣна себѣ и по щиколку Южакину. Ни одна дѣвушка не выйдетъ за васъ замужъ… Рразъ… Двва… Тррррр…

— Das ist die Brust — это грудь, — сказалъ я, не глядя на Герцога. — Не животъ, а грудь.

Крысаковъ разразился самодовольнымъ смѣхомъ.

На лицѣ Герцога отразилось смѣшанное чувство страха и любопытства. Грудь Крысакова ему понравилась, но произвела впечатлѣніе предждевременно спустившейся.

Я осторожно перевелъ его слова Крысакову, который уже успѣлъ успокоиться и даже поблагодарить старика кивкомъ головы и красивымъ созвучіемъ — битте-дритте.

Была полная ночь, когда мы покинули ресторанъ, сопровождаемые лучшими пожеланіями почтовыхъ чиновниковъ и горячими рукопожатіями милаго вѣчнаго Герцога — творца лучшихъ въ мірѣ сосисокъ; стараго Герцога, отдѣлившагося отъ пожелтѣвшей страницы книги, чтобы пожать намъ руки и исчезнуть за низенькой ветхой дверью, какихъ много въ старомъ спокойномъ Нюрнбергѣ.

Художники пошли спать, мы съ Южакинымъ взяли автомобиль — громадный, удобный и неслышный и поѣхали по темнымъ спавшимъ улицамъ.

— Старый городъ…

Старый Нюрнбергъ… старый, старый… Громада темнаго замка… Черный ровъ… Вотъ здѣсь, въ этой башнѣ, колодецъ, вырытый узниками, въ камнѣ, такой глубокій, что семь разъ надо вылить воду пока услышишь первый всплескъ: разъ… два… три… четыре… пять… шесть… семь… — медленно безконечно.

Музей пытокъ тамъ… Вотъ здѣсь прыгнулъ черезъ ровъ разбойникъ…

Домъ Альбрехта Дюрера… Лоренцъ-Кирхе… Себальдусъ-Кирхе… Рука поднимается и опускается… Тихія слова старыя, старыя, по звуку и смыслу — окрашенныя столѣтіями… И ночь чудная.

Гармонія такъ велика, что ни мы, теперь живущіе, ни автомобиль не нарушаемъ ее; не сливаемся съ ней, но и не противорѣчимъ, кажемся себѣ скользящими, ничего не затрагивающими. Какими, должны быть и люди, спящіе за этими ставнями или сидящіе за большими кружками мягкаго пива и, какъ оно, спокойные, крѣпкіе, простодушно чуткіе и сильные, благословленные любовью къ старинѣ.

Они охраняюіъ ее и она ихъ… Въ нихъ сила ароматныхъ желтыхъ страницъ, которыхъ просятъ не смѣшивать съ глянцевитыми отрывными листками счетной Берлинской книжки.

Было поздно, когда мы съ Южакинымъ оторвались отъ книги стараго Нюрнберга, отъ тишины и ночного звѣзднаго неба.

Когда я вошелъ на цыпочкахъ въ комнату — Крысаковъ не спалъ.

Онъ лежалъ на кровати, разметавъ руки, красный и всклоченный, съ мучительнымъ выраженіемъ блуждавшихъ по потолку глазъ, и слабо стоналъ.

— Грудь болитъ? — какъ можно ласковѣе спросилъ я.

Онъ слабо двинулъ рукой.

— Говорилъ вамъ, Крысаковъ не ѣсть пятой порціи кровяной колбасы, — мягко попенялъ я, — не ѣлъ же Мифасовъ.

Его гласки зловѣще вспыхнули, а въ горлѣ заклокоталъ хриплый, но довольный смѣхъ.

— Мифасовъ свое получитъ… Обратили вниманіе, какъ онъ корчился, когда я спросилъ третью порцію?

— Обратилъ, — солгалъ я… — Тоже небось, иноземцевы принимаетъ… Желудокъ то у него…

Крысаковъ остановилъ меня тяжелымъ, презрительнымъ взглядомъ.

— Не подлизывайтесь, Сандерсъ… — криво усмѣхнулся онъ. — Вы отлично понимаете, что у Мифасова не можетъ болѣть желудокъ, если объѣлся я… Я говорю про нравственный мученія, иноземцевы капли здѣсь не причемъ.

— Я, кажется, сказалъ — валерьяновы…

— Не лгите! — крикнулъ онъ съ несдержанностью больного. — Вамъ мало, что я васъ нарисую плѣшивымъ, какъ цвѣтная капуста, — вы будете еще и колченогимъ… О-о!. Охъ… о, Боже мой… О, моя грудная клѣтка…

— Узка она вамъ?.. Крысаковъ… Крысаковъ, что съ вами?!

Онъ съ блуждающими глазами, распухшій, приподнялся съ подушекъ… Его глаза метались по бѣлымъ обоямъ и идеально чистымъ занавѣскамъ. Предметомъ, на которомъ становились Крысаковскія глазки, была песочница… съ нѣсколькими окурками.

— Наконецъ-то! — прошепталъ больной. — Наконецъ — единственное мѣсто, гдѣ не такъ чисто… Боже, благодарю тебя…

По его лицу разлилось тихое чувство благодарности. Я начиналъ его понимать.

Ему тѣсно здѣсь, среди неизмѣнной нѣмецкой чистоты и аккуратности, неумолимой и безбрежной, какъ Сахара… И вотъ, крохотный оазисъ — песочница, и, измученный, онъ бросается къ нему, въ надеждѣ тѣни и отдыха.

— Сандерсъ, — тихо и умоляюще прошепталъ онъ… — Сандерсъ… придвиньте немного эту песочницу… Не въ службу, а въ дружбу, Сандерсъ… Вамъ будетъ достаточно, если я васъ нарисую себѣ до плеча? Что? до уха?.. До уха Мифасову?.. Не стесняйтесь, Сандерсъ — для васъ я готовъ на многое… Вотъ такъ… спасибо… Бросьте туда еще эту бумажку и поищете, нѣтъ ли у меня въ карманѣ окурковъ… Есть?.. Бросьте ихъ на полъ, Сандерсъ! Смѣлѣе, другъ, смѣлѣе! Браво, браво, Сандерсъ!!

— Вамъ вредно такъ волноваться, Крыса…

— Сандерсъ, милый!.. — захлебываясь, бормоталъ онъ. — Сбросьте со стула мой жилетъ… ботинки — они за дверью… Я живу, Сандерсъ!.. Одну ботинку бросьте мнѣ сюда на простыню — я ее не столкну… такъ. Что за масса волосъ на вашей головѣ. Сандерсъ!.. Какой ростъ!..

Я подумалъ, что онъ бредитъ, но его мозгъ работалъ, какъ никогда; въ каждомъ словѣ больного сквозилъ разсчетъ, сознаніе цѣли и отвѣтственности за свои поступки.

— Чистота и штрафъ, чистота и штрафъ, — скороговоркой шепталъ онъ. — О-о-о, если бы только чистота… А? Сандерсъ? — больной подмигнулъ маленькими заплывшими глазками. — Вытереть бы наши ботинки о занавѣси? А? Рискнете, быть можетъ?.. Самому красивому изъ нашей компаніи подобаетъ быть самымъ смѣлымъ… Ну, не надо… Можетъ быть усну и такъ.

Онъ потянулся съ видомъ нравственно удовлетвореннаго человѣка и, бросивъ послѣдній взглядъ на разбросанные по полу предметы, опустился на подушки.

Но тотчасъ же застоналъ снова — на его глаза надвинулся чистый, бездушный потолокъ и ничего болѣе…

Больной сбросилъ съ себя одѣяло и съ хриплымъ стономъ спустилъ съ кровати босыя ноги. Онъ задыхался. Потомъ вдѣлъ ступни въ рукава пиджака и заковылялъ по полу, мелкими шажками, насколько позволяли размѣры пиджака.

Злая иронія! Когда я посмотрѣлъ позже на спинку его пиджака, она была блестящей, но чистой.

— Всюду чистота, всюду аккуратность, — безконечно-устало прошепталъ страдалецъ. — Мѣщанство, мѣщанство, мѣщанство…

— Ложились бы, Крысаковъ.

— Ложиться? — онъ посмотрѣлъ на меня далекимъ невидящимъ взглядомъ. — Ложиться, Сандерсъ?.. Хорошо… я лягу.

Было видно, что его измученный мозгъ страшно работалъ, съ трудомъ ворочая громадную, какъ валунъ, мысль, протаскивая ее по извилинамъ, цѣпляясь и скребя стѣнки черепа.

Мрачная улыбка зазмѣилась вдругъ на его губахъ.

Не говоря ни слова, поднялъ онъ башмакъ и вытеръ его о наволочку своей подушки, потомъ другой…

— Что съ вами? — воскликнулъ я, пораженный какъ его поступкомъ, такъ и выраженіемъ злораднего удовольствія, преобразившаго его лицо.

— Ничего особеннаго, Сандерсъ… Ничего особеннаго, милый, дорогой другъ, согласившійся принять участіе въ такой сомнительной компаніи, какъ всѣ мы… Ничего.

Онъ смаковалъ свое торжество, за-одно любуясь моимъ недоумѣніемъ. Потомъ сдѣлалъ по направленію почернѣвшей подушки церемонный жестъ и шаркнулъ пиджакомъ.

— Битте-дритте. Надѣюсь, господа нѣмцы, я имѣю право пачкать свою подушку — нихтваръ? Хе-хе… — Онъ засмѣялся звонкимъ, злораднымъ смѣхомъ и съ неожиданнымъ проворствомъ зарылся подъ одѣяло. Передъ тѣмъ какъ опустить голову, долго смотрѣлъ на подушку любовнымъ отеческимъ взглядомъ.

— А какъ же вы спать будете? — осторожно спросилъ я.

— Ничего, — самоувѣренно улыбнулся Крысаковъ, — я сплю тихо. Вотъ бакенбардами развѣ сотру… Ну, да я съ краюшку — въ тѣснотѣ да не въ обидѣ… Хе-хе… Вы тоже, Сандерсъ, буржуйчикъ порядочный — какъ и всѣ, впрочемъ… Въ ваннѣ развѣ васъ всѣхъ изобразить, а?

Онъ нѣсколько разнѣжился на своей подушкѣ и шутилъ:

— Сознайтесь ужъ, что брали сегодня ванну, чего ужъ?

— Бралъ, — сконфузился я. — Мифасовъ подучилъ…

— Мифасовъ… — онъ громко зѣвнулъ. — Какъ это ему раздѣваться не лѣнь, не понимаю… Диви бы еще спать, а то… Раздѣваться, одѣваться, раздѣ…— Онъ заснулъ.

Этотъ человѣкъ, которому, казалось, достаточно было вынуть изъ кармановъ руки или дернуть себя за бичевку, чтобы выпасть изъ платья, какъ зернышку изъ ветхой скорлупки, — былъ неумолимъ, когда дѣло касалось купанья или ванны.

Я смотрѣлъ на его мясистое лицо, напоминавшее, благодаря бакенбардамъ, лопнувшій въ двухъ мѣстахъ мѣшокъ съ паклей; на зажатый въ большой рукѣ единственный, можетъ быть, разъ вычищенный ботинокъ; на искуственно созданный имъ передъ глазами родной уголокъ, — и думалъ о трещавшемъ на этихъ могучихъ плечахъ пресловутомъ нѣмецкомъ кафтанѣ.

Онъ трещалъ и трещалъ пока ни слился съ крысаковскимъ храпомъ и пока силуэты предметовъ ни потухли на чистомъ фонѣ уютныхъ стѣнъ… Стѣны растаяли, и я оказался въ миломъ старомъ Нюрнбергѣ…

Я проснулся отъ толчка ворвавшейся въ комнату тишины, смѣнившей храпъ Крысакова.

Всѣ ночи, который я былъ вынужденъ проводить въ сосѣдствѣ съ этимъ человѣкомъ, кажутся мнѣ проведенными въ углу старой кареты, съ дрожащими подъ немолчный грохотъ колесъ дверцами и стеклами. Я засыпаю подъ этотъ грохотъ и просыпаюсь, какъ отъ толчка, разбуженный его прекращеніемъ.

Когда я, поборовъ дрему, приподнялъ вѣки, Крысаковъ сидѣлъ въ углу комнаты на корточкахъ, вертя въ рукахъ подобіе маленькаго узловатаго бурдючка и, сопя, развязывалъ замотанную на одномъ изъ узловъ бичевку.

Время отъ времени онъ бросалъ въ мою сторону быстрый и опасливый взглядъ.

Его терпѣніе съ бичевкой скоро истощились, и онъ попросту прогрызъ синій мѣшочекъ, оказавшійся громаднымъ исказившимся подъ вліяніемъ содержимаго носкомъ.

Запустилъ въ дырку два пальца и, вытянувъ на свѣтъ Божій початую восьмушку чаю, долго любовался ею съ ласковымъ и растроганнымъ выраженіемъ лица.

Потомъ положилъ въ умывальную кружку щепотку чаю, и принялся, не спѣша, размѣшивать жидкость ручкой моей зубной щетки. Онъ пилъ въ прикуску.

Выпивъ двѣ кружки, онъ спряталъ чай и уже собралъ края дырки, чтобы завязать ихъ кусочкомъ подкладки, прибавивъ этимъ новый, узолокъ къ пяти или шести прежнимъ, какъ вдругъ что то вспомнилъ.

«Что то» оказалось пачкой нѣмецкихъ ассигнацій, которую онъ тихо, съ невѣроятными предосторожностями извлекъ изъ дебрей своего платья, чтобъ до поры до времени похоронить въ завѣтныхъ глубинахъ носка.

Считая недостойнымъ скрывать далѣе свое присутствіе, я сказалъ съ легкимъ упрекомъ:

— Крысаковъ, Крысаковъ! Не вы ли насъ увѣряли, что не имѣете ни одной копѣйки, когда мы, истратившись, отказывали себѣ въ самомъ необходимому ожидая денегъ? Стыдитесь, Крысаковъ — вы поступили не по товарищески.

Вмѣсто отвѣта, онъ всплеснулъ руками и воскликнулъ съ фальшивымъ восгоргомъ:

— Какой вы красивый Сандерсъ! Я никогда не думалъ, что вамъ такъ идетъ ночная рубашка! Рисовать васъ будетъ для меня чистымъ отдыхомъ и благословеніемъ Божіемъ. Повернитесь ко мнѣ въ профиль, что-бъ я успѣлъ схватить это выраженіе. Боже мой!.. Благодарю васъ.

Но, видя, что лесть на меня не дѣйствуетъ, онъ перемѣнилъ восторженное выраженіе лица на скорбное и глухо сказалъ.

— Бѣдная старуха! Когда я прощался съ ней, она была безъ памяти отъ горя.

— Какая старуха?

— Вдова, — сказалъ онъ со вздохомъ. — То есть даже не вдова, а скорѣе бабушка моего лучшаго покойнаго друга. Старушка вѣритъ въ меня, какъ въ Бога, и передъ отъѣздомъ передала мнѣ на сохраненіе всѣ свои сбережения… Семьдесятъ лѣтъ упорнаго, каторжнаго труда!..

Онъ дѣлалъ видъ, что смахиваетъ слезу, и, стыдясь своей слабости, повторилъ, съ мягкой улыбкой:

— Восемьдесятъ лѣтъ работы, не покладая рукъ Надо быть послѣднимъ негодяемъ, чтобы не сохранить ея денегъ! Неправда ли, добрый Сандерсъ?

— Правда, — спокойно отвѣтилъ я. — Но не объясните ли вы мнѣ, Крысаковъ, почему каторжная работа старушки оплачивалась нѣмецкими ассигнаціями?

Онъ этого не ожидалъ. Впрочемъ, быстро оправился и, схвативъ съ громкимъ фальшивымъ смѣхомъ подушку, бросилъ ею въ мою голову, ловко сбивъ со стола мои карманные часы. Они погибли.

Нюрнбергъ.

Музей пытокъ насъ нѣсколько разочаровалъ.

Инструменты были стары и примитивны, коллекція ихъ совершенно не пополнялась. Завоеванія послѣднихъ вѣковъ прошли безслѣдно, не задѣвъ повидимому, добродушныхъ обитателей города.

Болѣе выгодное впечлтлѣніе произвелъ на насъ иллюстрированный прейсъкурантъ пытокъ на любое преступленіе. Многихъ было нетрудно поставить дешевыми домашними средствами, что дѣлало ихъ доступными для бѣднаго, маловзыскательнаго простого люда.

Человѣкъ, не гонявшійся за формой и внѣшнимъ блескомъ, могъ очистить свою душу, сжимая носъ обыкновенными сахарными щипцами, или растягивая ротъ аналогичнымъ приспособленіемъ для перчатокъ.

Людей съ болѣе обостренымъ чувствомъ раскаянія рекомендовалось ущемлять за голову дверьми или каминными щипцами, которыми, при извѣстномъ навыкѣ, легко удалялся и языкъ.

Преступныя жены свободно исправлялись укладкой ихъ въ подобіе скрипичнаго фугляра, съ забивкой въ крышку длинныхъ гвоздей, расположенныхъ по вкусу и подъ присмотромъ особаго компетентнаго лица.

Исправленіе болѣе мелкихъ пороковъ обходилось въ гроши, начиная съ бросанія въ воду и кончая примѣркой собачьяго намордника.

Благодаря такой тщательной и детальной разработок дѣла, гражданинъ стараго Нюрнберга могъ нейтрализовать любой грѣхъ, сообразуясь, конечно, съ немаловажнымъ обстоятельствомъ, что за нѣкоторые онъ могъ заплатить не свыше одного или двухъ разъ, напримѣръ, языкомъ или ухомъ.

Это, въ свою очередь, пріучило народъ къ экономіи и тонкому разсчету, чтобы, отдавъ зря языкъ или носъ, не остаться на бобахъ въ болѣе заманчивыхъ случаяхъ. Каждый старался перебиться до поры до времени мелкой монетой: пальцами, зубами и ремнями изъ собственнаго матеріала. Границы развлеченія выбирались такимъ образомъ по личному усмотрѣнію и варьировались въ довольно большихъ предѣлахъ. Самодеятельность поощрялась, всякъ былъ кузнецъ своему счастью. Мы съ трудомъ оторвались отъ прейскуранта, соблазненные обѣщаніемъ Мифасова показать намъ росшій во дворѣ замка Барбороссы дубъ, посаженный Брунгильдой — доказательства чему были въ надежныхъ рукахъ самого Мифасова.

Дубъ оказался корявымъ, довольно невзрачнымъ деревомъ — липой, посаженной Кунигундой, а не Брунгильдой.

На всѣ наши вопросы и выраженія протеста, Мифасовъ ограничился не лишеннымъ основанія замѣчаніемь, что время беретъ свое и присутствіе липовой листвы его нисколько не удивляетъ. Что же касается двухъ женщинъ, то, по соображеніямъ интимнаго свойства, онъ не рѣшается отдать сейчасъ своего предпочтенія ни той, ни другой. Это вопросъ недалекаго будущаго.

Будущее — странное, одинокое слово въ этомъ царствѣ прошлаго набальзамированнаго тысячами легендъ…

Спятъ старыя стѣны, улыбаясь подъ осторожными цѣпкими щупальцами вѣковъ — не дрогнутъ сѣдыя рѣсницы узкихъ оконъ, запущенныя временемъ.

Крысаковъ не выдержалъ и пригрозилъ придти на этюды. Мифасовъ вызвался дать подробныя объясненія къ происхожденію каменнаго колодца, приводившагося въ дѣйствіе при помощи семикратнаго вливанія воды.

Согласно извѣстному Мифасову преданію, начало колодца было положено однимъ набожнымъ узникомъ, протершемъ въ камнѣ дырку собственной головой, при земныхъ поклонахъ.

Погруженный въ молитву, узникъ замѣтилъ свою работу только тогда, когда дыра достигла почтенной глубины въ полтора аршина и онъ свалился въ нее головой внизъ.

Послѣдующіе узники продолжали копать, кто по энерціи, кто изъ честолюбія, не преслѣдуя никакихъ матеріальныхъ выгодъ и не ожидая отъ своей работы внезапнаго повышенія. Они опускались медленно, но вѣрно.

Глубина колодца сдѣлалась, наконецъ, такъ велика, что голосъ со дна достигалъ ушей стражи не ранѣе чѣмъ черезъ полчаса. Это служило неисчерпаемой темой для остротъ новичкамъ-узникамъ и порождало массу веселыхъ qui pro quo и сюрпризовъ.

Случалось, что неопытный или малосообразительный узникъ требовалъ соли къ бульону, уже сдѣлавъ одинъ-два глотка; требованіе исполнялось стражей съ нѣмецкой аккуратностью, но соль приходила къ сладкому. Горчица спускалась къ кофе, кусокъ сахара къ нему будилъ новичка, падая ему на голову во время послѣобѣденнаго сна.

Въ концѣ концовъ, узникъ пріучился угадывать всѣ свои желанія за полчаса, и шероховатости сглаживались.

Мы поблагодарили Мифасова, а Крысаковъ повторилъ зловѣщее обѣщаніе придти во дворъ замка съ ящикомъ и красками.

Насколько онъ это исполнилъ, видно изъ слѣдующей колкой замѣтки небольшой Нюрнбергской газеты.

«Интересно, о чемъ думаеть администрація Замка, на глазахъ которой выносится драгоцѣнные остатки старины цѣлыми ящиками. Не далѣе чѣмъ вчера нашимъ сотрудникомъ былъ замѣченъ выходящій изъ воротъ Замка человѣкъ въ рыжей шляпѣ, согнувшійся подъ тяжестью покоившагося на его спинѣ громаднаго ящика. Съ трудомъ протащивъ ящикъ въ ворота, неизвѣстный медленно скрылся по направленію къ вокзалу.

Судя по размѣрамъ и формѣ ящика, — замѣчаетъ сотрудникъ — это должна быть драгоцѣнная кровать изъ пятой комнаты Замка, стулъ и подставка для часовъ изъ четырнадцатой. Не исключена возможность исчезновенія и самыхъ часовъ, предусмотрительно завернутыхъ въ гобленъ.

Интересная деталь; осторожный „любитель старины“ имѣлъ при себѣ запасъ кистей и красокъ для быстрой перекраски вещей въ случаѣ преслѣдованія… Кѣмъ? Ужъ не нашей ли полиціей?»

Мы поспѣшно выѣхали изъ города.

Да здравствуетъ Старый Нюрнбергъ и охраняющіе его граждане!

Въ Мюнхенъ!

— Красавецъ, — прошипѣлъ отставной полковники. — На этакій кулачокъ наткнуться — прошу покорно.

— Что это у него подъ подбородкомъ? — съ ужасомъ спросилъ я.

— Зобъ, — отвѣтилъ онъ съ злорадной улыбкой. — Зобъ у голубчика. У старушки, вонъ, тоже, у окна. Отчего? Одни говорятъ, что отъ воздуху, другіе…

— Ну, и попадаются же ручейки, — подумалъ я.

— Но, неужели, нѣтъ средствъ избавиться отъ такого украшенія?

— Не знаю, право, — сказалъ онъ лѣниво. — Говорятъ, что есть. Вырѣзать какую-то тамъ железу и все. Только… только идіотами они послѣ этого становятся.

— Ну, что вы?

— Да, да… Выборъ: или съ зобомъ или идіотъ — кто какъ любитъ.

— Скромный выборъ, — корректно замѣтилъ я, чувствуя что его спокойный тонъ начинаетъ возбуждать во мнѣ негодованіе. — Я думаю, что и вы поломали бы голову часокъ, другой.

Онъ зѣвнулъ.

— Не знаю, не приходилось. А что касается вотъ такого молодчика — ему и думать долго нечего. То идіотъ съ зобомъ, а то будетъ безъ зобу… Настоящій франкъ отъ фальшиваго всегда отличитъ инстинктомъ, а это главное. За отельчикомъ и за дѣтишками жена присмотритъ. Вотъ и все… Фрауэнфельдъ?

— Фрауэнфельдъ!..

— До свиданія.

До свиданія! Недобрый, но и иедалекій человѣкъ… Достаточно одной неловкой шутки со стороны простодушнаго и не въ мѣру веселаго малаго — (возможно еще, что онъ просто хотѣлъ предохранить дѣвушку отъ чувствительнаго удара о сидѣніе) — чтобы вызвать въ твоей душѣ вихрь злобы и жажду издевательства надъ несчастіемъ ближняго. И какого ближняго?! Одного изъ тѣхъ, что съумѣли на своемъ крохотномъ клочкѣ земли водрузить знамя демократіи и свободы выше всѣхъ государствъ Европы.

Такъ высоко, что его и не увидать тебѣ, темный человѣкъ, злобствующій по милости усѣвшійся на чужой кулакъ племянницы.

Милый старикъ, сидящій наискосокъ отъ меня! Твое лицо носитъ слѣды усталости послѣ трудового дня. Твои добрые глаза смыкаются, утомленные лучами солнца, ласкавшими сочные овощи на твоемъ маленькомъ огородѣ. Но, можетъ быть, ты вовсе и не огородникъ, а честный торговецъ или учитель, потому что твои старыя руки свѣтлы и мягки, а пальцы даже настолько длинны и гибки, чтобы принадлежать профессору музыки.

— Кажется, скоро Винтертуръ, милостивый государь? Я очень извиняюсь, если потревожилъ вашъ сонъ…

— Ничего, ничего… — онъ привѣтливо киваетъ головой, играя ласковыми сѣтками морщинокъ около глазъ и по угламъ рта. — Ничего. Я долженъ слѣзть въ Винтертурѣ и очень вамъ благодаренъ, что успѣю немножко оправиться до остановки. На урокъ слѣдуетъ всегда являться въ приличномъ видѣ… Да, да, я даю уроки на скрипкѣ… Кажется, мой галстукъ немного съѣхалъ, не правда ли?

Онъ тревожно потрогалъ толстый и старый, повидимому, вывернутый наизнанку галстукъ.

— Въ порядкѣ? Благодарю васъ… Можетъ быть, вы тоже играете на скрппкѣ? Или на роялѣ?

— Къ сожалѣнію, ни на томъ, ни на другомъ.

Онъ высоко, высоко вытянулъ сѣдую голову и гордо улыбнулся.

— Къ сожалѣнію! Учиться музыкѣ — это великое счастіе, которое дается только очень немногимъ. Для этого надо быть богатымъ человѣкомъ, милостивый государь. Не правда ли?

— Почему же? — удивился я. — Мнѣ кажется, что и бѣдный, разъ у него есть, способности…

Доброе старческое лицо сдѣлалось строго.

— Бѣдные должны работать, — неумолимо проговорилъ онъ. — Работать и только работать.

Я невольно взглянулъ на громадную, посинѣвшую кисть человѣка сь зобомъ. Вѣрэятно, онъ работалъ и только работалъ.

Винтертуръ!..

Слѣдующая остановка была Цюрихъ.

Лицо старушки сдѣлалось строгимъ, но въ тоже время сочувственнымъ.

— Господинъ Сандерсъ!

— Фрау Мюллеръ!

— Господинъ Сандерсъ, я васъ понимаю. Я васъ прекрасно понимаю. Но можете быть увѣрены, что въ квартирѣ не происходило ничего подобнаго. Ни-че-го подобнаго. Дѣвушка — изъ прекрасной семьи.

— Хотѣлось бы этому вѣрить, — мрачно сказалъ я.

— Будьте спокойны, господинъ Сандерсъ… Вы можете спросить тамъ, — она указала на балконъ противоположнаго дома. — Тамъ. Вечеромъ, ровно въ половине девятаго, я стучала имъ въ дверь. Девушка никогда не оставалась более двухъ съ половиной часовъ.

— Два часа за пять франковъ? — грустно улыбнулся я. — Я начинаю бояться, фрау Мюллеръ, что вы слишкомъ дешево цените добродетель.

Мои слова произвели на нее сильное впечатленіе и заставили устыдиться собственной слабости.

— Конечно, конечно, господинъ Сандерсъ, — прошептала она. — Но это были такія дети… Такія дети… Да, да, разумеется… Я вижу, что могу положиться на васъ, господинъ Сандерсъ. Не правда ли?

Она твердо посмотрела мне въ глаза.

— Да, я не сомневаюсь, господинъ Сандерсъ. Я такъ и думала, когда услыхала вашу нерусскую фамилію. Эти русскіе, эти бомбы… Всюду, всюду бомбы!

— Куда бы вы ни взглянули, фрау Мюллеръ. Въ Россіи скоро негдѣ будетъ упасть яблоку.

Она сокрушенно покачала головой.

— И, знаете, что еще хуже? Они очень часто не платятъ за квартиру, очень часто. Въ Швейцаріи это не любятъ, господинъ Сандерсъ. Не любятъ…

Она тревожно замялась.

— Оригинальная страна, фрау Мюллеръ… За комнату можно уплатить впередъ?

— О, да! И одинъ франкъ за услуги. Это недорого, господинъ Сандерсъ.

— Крайне дешево, фрау Мюллеръ! Одинъ франкъ прислугѣ…

— Мнѣ, господинъ Сандерсъ. Уборка комнаты, платье, сапоги…

Я представилъ себѣ, какъ эта опрятная, хрупкая старушка, которая при первомъ же сквознякѣ могла вылетѣть за окно, будетъ чистить мою обувь, возиться съ умывальнымъ тазомъ и ведромъ, и сказалъ;

— Все это я могу продѣлать самъ, фрау Мюллеръ. Въ вашемъ возрастѣ…

Она энергично замотала бѣлой, трясущейся головой.

— Господинъ Сандерсъ, я работала всю жизнь, я не могу жить безъ дѣла… Мой сынъ тоже работаетъ, — инженеръ… Мы живемъ вмѣстѣ… О-о! Онъ хорошо зарабатываетъ, очень хорошо зарабатываетъ, — на ея лицѣ заиграла улыбка материнской гордости. — И… знаете что?

Она лукаво прищурила кроткіе, блѣдные глаза, и, прикрывъ ротъ рукой, сказала:

— Я хочу, чтобы онъ женился, — дочь музикъ-директора. Въ воскресенье я ему это скажу, за завтракомъ…

— Воображаю, какъ онъ обрадуется, — замѣтилъ я.

— О, да! Да! Онъ уже давно хотѣлъ жениться на дочери полицейскаго чиновника, но я думаю, что лучше будетъ на этой.

— Конечно, тѣмъ болѣе, что переходъ съ дочери полицейскаго чиновника на дочь музикъ-директора врядъ ли покажется ему замѣтцымъ, фрау Мюллеръ.

Она нерѣшительно пожала плечами.

— Дочь музикъ-директора — очень образованная дѣвушка. Она говоритъ на четырехъ языкахъ. Вы читали въ газетахъ ея объявленіе: молодая дѣвушка желаетъ научиться хозяйству и стиркѣ въ интеллигентномъ семействѣ?

— Читалъ, и знаете что я думаю, фрау Мюллеръ? Если она еще играетъ на роялѣ, то, вмѣстѣ съ четырьмя языками, это будетъ хорошее подспорье къ стиркѣ… Вѣдь, тогда и подавно можно будетъ обойтись безъ прислуги.

— Еще бы, господинъ Сандерсъ, еще бы!.. Значитъ, вы платите одинъ франкъ за услуги и, если хотите кофе, то еще двѣнадцать франковъ въ мѣсяцъ. Хорошо? А теперь я вамъ совѣтую пойти въ участокъ и отдать вашъ паспортъ. Взамѣнъ вы получите билетъ.

Паспортъ; участокъ… Родныя слова, такъ странно звучащія въ этой странѣ свободы.

Я отправился за вещами и въ участокъ.

Каждое утро она мнѣ приносила чашку кофе съ блѣднымъ хлѣбцемъ на блюдцѣ, и я пользовался случаемъ, чтобы поболтать съ ней пять-десять минуть.

Но чѣмъ дальше, тѣмъ отвѣты ея становились короче, тѣмъ проворнѣе схватывала она съ комода наполненный мыльной водой тазъ. Несмотря на то, что темы, которыя я затрагивалъ, били ее по нервамъ, возбуждали подъемъ давно угасшаго духа.

— Знаете ли вы, фрау Мюллеръ, сколько у насъ стоитъ фунтъ мяса? Ни болѣе, ни менѣе, какъ 50–60 сантимовъ на ваши деньги! Что? Ха-ха-ха! Еще не такъ давно оно стоило вдвое меньше!

— Скажите мнѣ, фрау Мюллеръ, откровенно: вы представляете себѣ курицу за полтора-два франка? А я ихъ уничтожалъ десятками!

Она шептала:

— Сорокъ сантимовъ… Полтора франка…

И выпытывала все новыя детали, стараясь иногда объяснить, во что превратился бы міръ въ умѣлыхъ рукахъ швейцарцевъ, обладающихъ мясомъ и курами за эту цѣну.

Но, однажды, съ болью вырвавшись изъ этого царства грезъ, она твердо, хотя негромко сказала:

— Господинъ Сандерсъ… Я давно хотѣла это сказать, но… но я думала, что вы догадаетесь сами…

— Впередъ за кофе? — безпечно спросилъ я.

— Нѣтъ… Впрочемъ, и это, господинъ Сандерсъ… Но главное…

— Да говорите же, фрау Мюллеръ, говорите…

— Я очень боюсь, что вы поймете меня дурно, господинъ Сандерсъ… Не такъ, какъ надо…

— Фрау Мюллеръ…

— Нѣтъ, нѣтъ, нѣтъ. — Она перевела духъ и произнесла болѣе или менѣе рѣшительно:

— Я вамъ уже давно хотѣла сказать, господинъ Сандерсъ… Всякій разъ, когда я прихожу къ вамъ, по дѣлу, вы задерживаете меня на пять, десять минуть. И мы остаемся одни… остаемся одни…

— Одни, фрау Мюллеръ, одни.

Она рѣшила, что я ее понялъ, и улыбнулась увядшими ленточками губъ, одинокимъ, застѣнчивымъ выглянувшимъ зубомъ.

— Вы понимаете, господинъ Сандерсъ?.. Вы понимаете?.. Въ этомъ городѣ — такія, такія сплетни.

Она слабо указала на балконъ противоположнаго дома и повторила.

— Это настоящее сплетничье гнѣздо, господинъ Сандерсъ.

Я героически справился съ душившимъ меня смѣхомъ и любезно сказалъ:

— Фрау Мюллеръ… Вы забываете, что я слишкомъ старъ, чтобы подавать еще поводы къ сплетнямъ.

Она отрицательно покачала головой. И взявъ тазъ, зашлепала туфлями, гордая своей незапятнанной репутаціей въ прошедшемъ, настоящемъ и будущемъ.

Какъ бы раскаркалось сплетничье гнѣздо, если бы узнало, что иногда я угощалъ фрау Мюллеръ вкуснымъ швейцарскимъ шоколадомъ!

Мы мало разговаривали другъ съ другомъ послѣ нашего объясненія; только разъ, — когда я попросилъ ее выбросить почти цѣлой хлѣбъ и большой кусокъ полузасохшаго сыра, она грустно сказала:

— У васъ, вѣроятно, давно нѣтъ матери, господинъ Сандерсъ?

— Не скажите, — возразилъ я уклончиво.

— Почему же она не научила васъ покупать ровно столько, сколько вамъ нужно, господинъ Сандерсъ?

Я скромно отвѣтилъ:

— Мы еще дикари, фрау Мюллеръ, и рѣдко закусываемъ въ одиночку. При разсчетѣ на число желудковъ легче ошибиться, чѣмъ на вмѣстительность одного.

Въ ея взглядѣ свѣтилось глубокое сожалѣніе.

Разставаясь, я сказалъ ей:

— Я уѣзжаю, фрау Мюллеръ… Ваша комната была верхомъ совершенства, ваша любезность превосходила все, мною доселѣ видѣнное. Я уѣзжаю съ глубокою грустью и лучшими воспоминаніями.

Она подняла на меня кроткіе, блѣдные глаза и жалостно сказала:

— Господинъ Сандерсъ, мнѣ такъ жаль, что вы уѣзжаете… Очень, очень жаль…

Въ моей головѣ пронеслись ботинки и платье, которыя я самъ чистилъ, въ порывѣ сыновьяго почтенія, нѣсколько плитокъ шоколаду и два-три букета цвѣтовъ подаренныхъ ей, когда она возвращалась съ кладбища, гдѣ покоился прахъ ея мужа, и я подумалъ:

— Ты заслужилъ эту скорбь, Сандерсъ, и это морганіе маленькихъ мутныхъ глазокъ, за которымъ сейчасъ польются слезы… Не надо слезъ, не надо…

— Ахъ, господинъ Сандерсъ! Это ужасно, что вы теперь дѣлаете, именно теперь.

— Когда ты уже успѣла привязаться, бѣдняжка…

— Когда такъ трудно сдать комнату, господинъ Сандерсъ…

— Ахъ да… Конечно, конечно… Прощайте, фрау Мюллеръ!

Прощайте!.. Маленькая швейцарская старушка съ монеткой, ровно бьющейся между восьмымъ и девятымъ ребромъ.

Ты честно заработала ее, вѣчная, цѣломудренная труженица!

— Хорошо играютъ, — сказалъ я сосѣду.

Онъ съ достоинствомъ кивнулъ головой.

— О! Превосходно! Въ тактъ!!

И съ гордостью указалъ на бѣшено, но точно отбивавшую тактъ скрипку.

— Это самый честный музыкантъ, — пояснилъ онъ. — Пива!

Я посмотрѣлъ вдоль скамеекъ на десятки перекошенныхъ костистыхъ плечъ, на уродливыя оттянутыя трудомъ руки, на тусклые глаза, опущенные въ кружки съ пивомъ.

Гармонія труда и пива, благодарность за то и другое.

Они имѣли все.

— Поѣли? — раздался у меня за спиной тонкій непріятнаго тембра голосъ. — Налюбовались картиной?

Я обернулся на длиннаго бѣлобрысаго юношу, довольно плохо одѣтаго, съ мѣшкомъ за плечами; длинные сухіе волосы доходили до плечъ, а на желтомъ лицѣ змѣилась язвительная улыбка.

— Поѣлъ, — сказалъ я.

— Въ Валленштадтъ?

— Въ Валленштадтъ.

— Пойдемъ вмѣстѣ, — рѣшилъ онъ.

— Здѣшній — студентъ, — издѣваясь надъ самимъ собой, представился бѣлобрысый юноша. — Два года уже здѣсь, чортъ бы ихъ взялъ! А вы?

— Я такъ, проѣздомъ.

— Нравы изучаете?.. Изучайте, изучайте… Дѣло немудреное. Здѣсь — что профессоръ, что мясникъ — одно добро. Одно…

— Это только доказываетъ уровень развитія мясниковъ, — возразилъ я, не желая поддерживать его сквернаго язвительнаго настроенія.

— Не знаю, право, что это доказываетъ, — холодно сказалъ юноша. — То ли, что мясники поднялись, то-ли — профессора спустились. Надо полагать сошлись они посрединѣ лѣстницы, когда одинъ спускался, другой поднимался, да такъ и сѣли. Одинъ внизу передникъ оставилъ, въ мясной лавкѣ, другой наверху въ лабораторіи, а безъ передниковъ ихъ самъ чертъ не отличитъ. Очки здѣсь, очки тамъ. Воротничекъ здѣсь, воротничекъ тамъ.

— Есть нѣчто поважнѣе того и другого, — наставительно сказалъ я.

Онъ передернулъ мѣшокъ на спинѣ и отмахнулся.

— Подите вы!.. Вотъ вамъ случай съ профессоромъ А. — Знаменитость, богъ, по его лекціямъ въ Россіи учатся… Дословно какъ было дѣло.

Демонстрируетъ въ клиникахъ двухъ голыхъ паціентокъ… Кельнерши или въ этомъ родѣ… Неприличная болѣзнь, знаки на тѣлѣ… Стыдно, — лица, какъ водится, закрыты салфетками… Юноша разсказывалъ, повидимому, въ сотый разъ, не волновался и говорилъ отрывисто.

— Съ салфетками все таки легче… Студенты, помощники… А. въ дурномъ настроеніи, хочется на чемъ нибудь сорвать злость. Сдергиваетъ салфетку съ одной, бросаетъ. Та только охнула — летитъ вся красная, глаза закрыла… Схватываетъ другую салфетку — не тутъ то было. Дѣвица ухватилась и руками, и зубами — ни за что. А. — въ бѣшенствѣ, салфетку рветъ — прямо драка… Старикашка здоровый… Кричитъ: — Нечего, голубушка стыдиться — опоздала. Раньше бы надо было. Вырвалъ салфетку. Дѣвица руками закрылась — руки отдирать сталъ. Да какъ?! По всей койкѣ катаетъ… Крикъ, истерика, дѣвицъ съ койками — вонъ…

— А студенты?

— Студенты? Представьте, что не только студенты, даже профессорскіе помощники возмутились — ужъ на что рабы. Ногами зашаркали — это такъ принято. А. посмотрѣлъ, погрозилъ закрыть клинику и ушелъ — разгнѣвался.

— Тѣмъ и кончилось?

Юноша мефистофельски оскалилъ длинные желтые зубы.

— Не совсѣмъ. Студенты рѣшили устроить А. кошачій концертъ, подъ окнами, но — не состоялся. Совѣтъ постановилъ, закрыть, коли что, университетъ, а всѣхъ русскихъ выгнать. Это здѣсь — вродѣ первой помощи… Такъ… Студенты собрали сходку и заявили, что они вовсе не въ претензіи на А. и — не просить же, на самомъ дѣлѣ профессору прошения у какихъ то кельнершъ. Что же касается шарканія ногами, то виноваты въ этомъ вѣчно и всѣмъ недовольные хайбе-руссенъ, скоты — русскіе.

Я посмотрѣлъ на бѣлобрысаго представителя этой породы, несомнѣнно недовольнаго своей участью и спросилъ:

— А какъ къ вамъ относятся профессора.

— Средне, — отвѣтилъ онъ саркастически. — Общее мнѣніе довольно удачно формулировано однимъ изъ профессоровъ такъ: «Нашихъ студентовъ слѣдуетъ во что бы то ни стало оберегать отъ вліянія этого, во многихъ отношеніяхъ, интереснаго, но слишкомъ… экзотическаго элемента». Это — вообще. А въ частности, профессоръ Р. не такъ давно поколотилъ и выбросилъ изъ аудиторіи одного экзотическаго юношу за то, что тотъ собирался его послушать, не внеся платы за лекцію… Профессоръ Ф. подивился терпѣнію Р., всѣ сообща объявили Ф. благодарность за энергичныя дѣйствія, а экзотическаго юношу вышибли изъ университета… А вотъ еще…

— Нѣтъ ужъ довольно, — попросилъ я. — Поговоримъ о другомъ, повеселѣе.

— Повеселѣе? — задумчиво переспросилъ онъ. — Разсказать, развѣ, какъ здѣсь, на лекціяхъ студенты забавляются?.. Воробья недавно у химика выпустили… Кошку…

— Еще веселѣе, — жалобно сказалъ я, испуганный мрачнымъ, насмѣшливымъ выраженіемъ его глазъ.

Повидимому, юноша былъ отравленъ до самой сердцевины, какъ стебель какого нибудь ядовитаго растенія. Его волосы стали похожими на забытую въ химическомъ шкапчикѣ паклю, на кончикѣ носа выступила ядовитая капля.

— Прекрасно, — согласился онъ. — Вы… не соціалъ-демократъ? Нѣтъ? Ну, все равно. Я, было, вамъ про первое мая разсказать хотѣлъ… Пролетарии всѣхъ странъ соединяйтесь!..

— Первое мая?! — вскричалъ я. — Великолѣпно! Что можетъ быть прекраснѣе и радостнѣе этого праздника труда?! Когда люди разныхъ профессій, возрастовъ и сословій идутъ нога въ ногу, обнявшись, какъ братья, воины единой могучей рати…

— Словомъ пролетаріи всѣхъ странъ соединяйтесь!.. — съ глубокой и грустной ироніей, подсказалъ отравленный юноша.

Мое сердце начало щемить.

— Кажется скоро уже — станція? — робко спросилъ я.

— Скоро… Стало быть — пролетаріи всѣхъ странъ соединяйтесь? Такъ, что ли?.. Хорошо… За два дня до прекраснаго праздника труда въ читальнѣ вывѣсили объявленіе. Просимъ — де, господъ русскихъ участія въ шествіи не принимать, потому что ходятъ они не въ ногу, поютъ плохо и вообще… элементъ безпокойный…

Мнѣ стало казаться, что воздухъ наполняется ядовитыми испареньями. Я вспомнилъ стихотвореніе «Анчаръ».

— Вносятъ безпорядокъ! Какъ не вноситъ?! Идетъ этихъ идіотовъ видимо, невидимо… Азъ, — два! азъ, — два! лѣвой-правой! лѣвой-правой!.. Зонты черезъ плечо — съ дозволенія начальства. Цвѣты, ленточки, впереди — пиво… Азъ-два!.. А тутъ эти, прости Господи — отречемся отъ стараго міра. Поютъ скверно, идутъ въ разбродъ, кучка маленькая… Никому не нужны… По грязи топчутся… Эхъ!..

Кажется онъ естественно умолкъ. Подошли къ станціи.

— Вы въ Цюрихъ? — спросилъ юноша.

— Въ Цюрихъ.

— А потомъ въ Россію? Пожили бы здѣсь — у васъ чихнуть лишній разъ не позволяютъ… Право.

— А развѣ вамъ это здѣсь хочется? — спросилъ я.

Отравленный юноша не отвѣтилъ.

Когда я садился въ вагонъ, онъ скороговоркой проговорилъ:

— На Рейнскій водопадъ совѣтую ѣхать безъ провизіи — тамъ недорого. Меня тамъ въ прошломъ году чуть живымъ не заѣли, особенно старуха. Закуску, дескать, изъ чужого кантона привезъ — нашему раззореніе. Нищіе — русскіе! Издѣваются…

Поѣздъ тронулся.

— Прощайте, — поклонился я.

— Прямо бѣсились отъ жадности, — крикнулъ въ отвѣтъ юноша.

— Прощайте!

Онъ поставилъ рупоръ:

— Жадные, говорю, окаянные… Деньги, деньги…

Больше я его не слышалъ.

Поѣздъ шелъ медленно, останавливаясь на каждой станціи, чтобы принять нѣсколько пьяныхъ швейцарцевъ.

Они фальшиво пѣли, кричали, обнимали послушныхъ женщинъ, отъ души веселились. Нескладные, темные, забытые и идіоты — равноправные любимые дѣти труда, денегъ и алкоголя.

Я послушался отравленнаго бѣлобрысаго юноши и пошелъ на Рейнскій водопадъ безъ закуски. Все было чисто, дешево и удобно. Вечеромъ его освещали цвѣтными огнями.

Я смотрѣлъ на водопадъ, на эту панику брызгъ и пѣны, слушалъ грохотъ и ревъ обезумѣвшей, свергающейся въ пропасть воды… Водопадъ…

Мнѣ стало жаль его. Несчастнаго, все еще могуче-прекраснаго, юродиваго старика.

Онъ по прежнему думалъ, что наводитъ священный ужасъ, метался, трясъ бородой, не замѣчая, что его давно показываютъ за франкъ съ персоны, играютъ зайчиками на его носу, вплетаютъ ленточки въ старые сумасшедшіе волосы и ткутъ изъ нихъ кухонныя полотенца.

За это ему обезпечена квартира и столъ. Честный старикъ и хорошій работникъ.

— Ну, а въ гористой мѣстности на голыя колѣни не очень-то встанешь.

— А у васъ никакихъ теорій, и вообще-то, нѣтъ.

— Вы думаете? А моя теорія причины приливовъ и отливовъ? Это не мысль, а молнія!

— Воображаю!

— Вы знаете, господа? По моему — на земномъ шарѣ не хватаетъ воды. Все дѣло въ томъ, что два противоположныхъ берега океана можно сравнить съ головой и ногами спящаго человѣка, прикрытаго короткимъ одѣяломъ — океаномъ. Теперь: если натянуть короткое одѣяло на голову, обнажаются ноги, натянуть на ноги — обнажается голова. Такъ и океанъ — если тутъ приливъ, тамъ долженъ быть отливъ, Понятно?

— Садитесь! Два!

— Не два, а четыре.

— Идея. Кельнеръ! Еще четыре кружки.

— Я не хочу пива, — неожиданно сказалъ Сандерсъ, глядя на насъ помутнѣвшими глазами. — Мнѣ нездоровится.

Мы засуетились, а больше всѣхъ Крысаковъ.

— Ну, вотъ! Говорилъ я, что вамъ не нужно было ѣсть яицъ утромъ.

— Да причемъ тутъ яйца? Крысаковъ не медикъ, но у него своя стройная система распознанія болѣзней, и леченія ихъ; кромѣ того, у него собственное ни у кого не заимствованное представленіе о человѣческомъ организмѣ.

— Какъ, причемъ яйца? У васъ еще вчера была немного повышена температура. Крутыя яйца при повышеніи температуры являются бродильнымъ ферментомъ и, давя на печень, производятъ отливъ крови отъ сердца.

— Вотъ-то чепуха.

Крысаковъ разсвирѣпѣлъ.

— «Чепуха»? Сначала не слушаете меня, а потомъ чепуха. Говорилъ я вчера, чтобы вы взяли холодную ванну? Говорилъ?

— Говорили.

— Ну, вотъ. А вы не взяли. У меня, батенька, отецъ докторъ.

— Навѣрное, прекрасный докторъ, — вѣжливо поддержалъ я. — Я думаю, тысячи его бывшихъ больныхъ возносятъ на томъ свѣтѣ за него молитвы.

— Сандерсъ! Сейчасъ же въ постель! Мы поднимемся на финикюлерѣ на гору, посидимъ съ полчасика и потомъ займемся вами.

Опечаленные, поднимались мы по головоломной дорогѣ въ хрупкомъ вагончикѣ на вершину горы.

Крысаковъ разсѣянно смотрѣлъ на зеленѣющій скатъ, сбѣгавшій къ серебряной рѣкѣ и нѣсколько разъ бормоталъ про себя:

— Да, несомнѣнно… Типичный брюшной тифъ. Безъ вспрыскиванія кокаиномъ не обойтись. Гм… Ножныя ванны.

Его красивое лицо съ орлинымъ носомъ было сумрачно.

Чтобы отвлечь его отъ печальныхъ мыслей, я спросилъ:

— Интересно, какой силой этотъ вагончикъ поднимается въ гору?

— Очень просто, — пожалъ плечами Мифасовъ. — Одинъ вагончикъ ползеіъ вверхъ, другой внизъ. Вотъ, который ползетъ внизъ, подымаетъ своей тяжестью первый, т. е. идущій вверхъ.

— Я не техникъ, — возразилъ я, — но здравый смыслъ мнѣ подсказываетъ, что это не такъ. По твоей теоріи выходитъ, что вагонъ, ползущій внизъ, долженъ быть всегда въ нѣсколько разъ тяжелѣе, ползущаго вверхъ.

— Онъ и тяжелѣе.

— А какже тогда слѣдующая очередь, когда тяжелый долженъ ползти вверхъ, а легкій — внизъ?

— Очевидно, перекладываютъ какую нибудь тяжесть.

— Какъ же перекладывать, когда вагончики ни разу не сходятся вмѣстѣ внизу или вверху.

— Ну, это уже дѣло техники. Я говорю только то, что знаю навѣрное.

— А я думаю, что тяга электрическая…

— Что?!! Ха-ха! Ну, и скажетъ-же, ей-Богу.

Послѣ выяснилось, что тяга, действительно, электрическая.

— Ну что? — безжалостно спросилъ я Мифасова. — Кто былъ правъ?

— Что? Ну, милый мой — мнѣ, вообще, ни тепло, ни холодно, какая тамъ тяга. Вообще, не приставай ко мнѣ.

Черезъ часъ Сандерсъ съ термометромъ подмышкой сидѣлъ, окруженный нами, и говорилъ:

— Ну, ребятки, плохо мнѣ. Ужасно не хотелось бы умереть въ Тиролѣ…

Сердца наши разрывались отъ тоски и жалости.

— Подумайте, господа, — сказалъ я. — Четыре иностранца, сыны бѣдной Россіи, заброшены судьбой въ далекую тирольскую дыру. И вотъ одинъ умираетъ, Какъ разъ тотъ самый, который хоть и не спѣша, но разговаривалъ по нѣмецки. Остаемся мы… Трое… Надо его хоронить, обычаевъ мы не знаемъ, положеніе отчаянное. Идемъ въ лѣсокъ, срубаемъ дерево, выдалбливаемъ гробикъ и кладемъ туда Сандерса… И вотъ тирольцы видятъ странную, щемящую душу процессію. Три весельчака, понуривъ головы, въ черныхъ шапкахъ, плетутся за гробомъ четвертаго, влекомаго равнодушной ко всему тирольской лошадью… Это сатириконцы хоронятъ своего товарища… Опустили гробъ въ могилу… «Прощай, товарищъ! Недолго ты прожилъ среди насъ… Спи спокойно…»

И вотъ тирольцы видятъ странную, щемящую душу процессію…

Крысаковъ всхлипнулъ, Мифасовъ сдѣлалъ видъ, что разсѣянно глядитъ въ окно; онъ махнулъ передъ лицомъ рукой, будто сгоняя съ него назойливую муху. Было тихо… Только слышалось тяжелое дыханіе Сандерса.

— Да… вернемся мы втроемъ… Первый разъ втроемъ! Придемъ въ свои комнаты. У стѣны сиротливо лежитъ чемоданчикъ Сандерса. Онъ ему уже не нуженъ! «А что, господа, — скажетъ тихо Крысаковъ, — вѣдь въ этомъ чемоданчикѣ лежатъ деньжонки, которые Сандерсу уже не нужны. Не подѣлиться-ли намъ? Жаль, что онъ такого маленькаго роста, а то бы можно было и одеженкой его воспользоваться»…

— Я бы пива выпилъ, — неожиданно сказалъ больной.

Поднялась буря протестовъ.

Рѣшили сдѣлать такъ: мы съ Мифасовымъ уѣзжаемъ немедленно прямо въ Штейнахъ, до котораго часъ ѣзды, а Крысаковъ остается съ больнымъ въ Инсбрукѣ.

— Я его вылѣчу! — сурово обѣщалъ Крысаковъ.

— Онъ на меня все время кричитъ, — пожаловался больной. — Въ Дрезденѣ чуть не поколотилъ меня…

— Какъ же васъ не бить? Представьте себѣ, господа, я ему говорю у васъ ангина, вамъ нужно ѣсть для очищенія горла орѣхи, а онъ не хочетъ.

Съ тяжелымъ сердцемъ уѣхали мы съ Мифасовымъ, оставивъ за своей спиной эту странную пару.

Съ тяжелымъ сердцемъ уѣхали мы съ Мифасовымъ, оставивъ за своей спиной эту странную пару.

Крупный дождь… вѣтеръ гнулъ деревья, шумѣлъ, метался и вылъ въ тѣсныхъ горахъ. У подножія одной изъ нихъ пріютился Штейнахъ.

До сихъ поръ мы всѣ не можемъ выяснить, почему, по какимъ соображеніямъ, дремлющій Сандерсъ включилъ Штейнахъ въ нашъ маршрутъ. Послѣ громаднаго, чудовищнаго Берлина, веселаго красиваго Мюнхена — эта таинственная дыра съ вымершимъ населеніемъ въ нѣсколько десятковъ человѣкъ — показалась намъ тюрьмой, тѣмъ болѣе, что горы со всѣхъ сторонъ окружили ее, стѣснили ее, сдавили ее.

Помню крохотный вокзалъ, у котораго поѣздъ пріостановился на одну минуту, помню черный, какъ вакса, вечеръ, мокрую отъ дождя землю и абсолютное страшное безмолвіе.

Мы выползли со своими чемоданами, постояли минутъ пять и, наконецъ, въ ужасѣ завыли:

— Треге-е-еръ!!

— Здѣсь нѣтъ трегеровъ, — отвѣтилъ намъ откуда-то съ неба неизвѣстно чей голосъ.

— О, чертъ возьми! Изво-о-озчикъ!!

— Здѣсь нѣтъ извозчиковъ, — отвѣтилъ тотъ-же безпощадный голосъ съ неба.

— Швейцаръ изъ гостинницы!!

— Швейцаровъ нѣтъ.

— Дайте намъ какого-нибудь человѣка.

И прозвучало похоронное:

— Здѣсь нѣтъ людей.

— Да вы то кто? Не человѣкъ?

— Я начальникъ здѣшней станціи.

— Гдѣ вы?

— На верху. Во второмъ этажѣ.

— Посовѣтуйте, какъ намъ найти гостинницу?

— Идите прямо.

— Да тутъ заборъ!

— Идите влѣво.

— Тутъ тоже заборъ!

Проклятый начальникъ станціи неожиданно замолчалъ, будто ему заткнули платкомъ ротъ.

— Эй, вы-ы! Какъ васъ!! Тутъ забо-о-ры!

Дождь обливалъ насъ сверху, грязь хлюпала внизу подъ ногами… Молча, взвалили мы на плечи чемоданы, перелѣзли черезъ заборъ и наткнулись на какую-то дверь.

— Это что?

— Гостинница.

Такъ мы пріѣхали въ Штейнахъ. Пріѣздъ былъ невеселый, житье наше печальное и отъѣздъ угрюмый. Всѣ мы ко дню отъѣзда перессорились въ самыхъ разнообразныхъ комбинаціяхъ: Крысаковъ съ Сандерсомъ, я съ Сандерсомъ, Сандерсъ съ Мифасовымъ.

Вообще, долженъ признаться, къ стыду нашему, что ссорились мы частенько. При этомъ, ссора кого нибудь изъ насъ съ товарищемъ вызывала необычайное повышеніе симпатіи въ поссорившемся — къ остальнымъ. Другими словами, если X. разрывалъ отношенія съ Y, то къ Z онъ относился настолько повышенно нѣжнѣе, насколько это чувство расходовалось раньше на Y.

Ничто въ мірѣ не пропадаетъ и ничто вновь не появляется.

Самая тяжелая ссора случилась въ Берлинѣ, когда Крысаковъ оказался на одной сторонѣ, а мы трое — на другой.

Впечатлительный Крысаковъ выносилъ такое положеніе вещей только сутки… На другое утро онъ взялъ свой незакрывающійся чемоданъ, ящикъ съ красками и, скорбно понурившись, сказалъ Митѣ (единственному, съ кѣмъ отношенія были хороши):

— Митя! Проведи меня до вокзала… Я уѣзжаю. Что ужъ тамъ… Пожили! Эхъ, эхъ…

Я не выдержалъ.

— Вы съума сошли! Куда вы уѣзжаете?

Онъ опустился на чемоданъ и, ни на кого не глядя, подъ журчаніе Митиныхъ слезъ, сказалъ:

— Уѣду… Что жъ, и безъ меня проживете. Не бойтесь, я поѣздку не бросаю… Только эти четыре дня, что вы проживете въ Берлинѣ — я посижу въ томъ благословенномъ мѣстечкѣ, которое приглядѣлъ еще давеча.

— Какое мѣстечко! Что вы задумали?!

— Такое… Я думаю, тамъ будетъ тихо… Ни криковъ, ни попрековъ. Посижу тамъ одинъ. Можетъ, когда меня не будетъ, вы поймете.

— Ну, слушайте, это чертъ знаетъ что! Какое тамъ вы мѣстечко выбрали, не зная языка, съ вашимъ «битте-дритте»? Мы васъ не пустимъ!

— Нѣтъ ужъ, что ужъ тамъ. Митенька, бери чемоданъ. Тебѣ не тяжело, милый Митя… дорогой Митечка?

По принятому обыкновенію, вся любовь и пріязнь изливалась теперь на единственнаго человѣка, который былъ съ нимъ въ хорошихъ отношеніяхъ — на Митю.

— Извини меня, Митенька, что я тебя затрудняю… Можетъ быть, мнѣ самому лучше понести чемоданъ, а ты, Митя, отдохни.

Вокзалъ былъ въ двухъ шагахъ, и поэтому берлинцы могли любоваться диковинной, нелѣпой процессіей: впереди шагалъ плачущій, растроганный слуга съ чемоданомъ, сзади баринъ съ видомъ погребальной лошади, нагруженный ящикомъ для красокъ, а сбоку бѣжали три друга, умоляя непреклоннаго Крысакова одуматься, уговаривая и успокаивая его.

— Нѣтъ ужъ… не уговаривайте. Уѣду… не поминайте лихомъ!

— Ну, куда? куда вы ѣдете? Въ какое мѣстечко?

— Сейчасъ узнаете.

Онъ подошелъ къ билетному окошечку и грустно сказалъ кассиру:

— Битте-дритте, эйнъ билетъ! Въ Фаркартенъ!

— Куда? — ахнули мы.

— Въ Фаркартенъ. Это, вѣроятно, такое мѣстечко подъ Берлиномъ. Я тутъ на доскѣ прочелъ. Съ указательнымъ пальцемъ. Туда и поѣду. Ужъ вы не удерживайте. Разъ я облюбовалъ.

— Вы знаете, что такое фаркартенъ? — зловѣще спросилъ Сандерсъ.

— А что? можетъ быть, очень болотистое мѣсто?

— Нѣтъ. Фаркатенъ, значитъ — «дорожные билеты» (Fahrcarten).

— Митечка! — сказалъ Крысаковъ, помолчавъ. — Бери-ка, тащи назадъ чемоданъ. Битте-дритте!

Мы подхватили его подъ руки и съ заискивающимъ смѣхомъ повлекли обратно.

Къ сожалѣнію, впослѣдствіи частенько случалось, что у каждаго изъ насъ поочередно мутился разумъ, и онъ, забывъ дружбу, «собирался въ фаркартенъ»…

Заканчивая эту главу, искренно хочу крикнуть:

— Да здравствуетъ дружба! Долой проклятый фаркартенъ!

Ріальто.

Однажды мы затащили ихъ въ такую остерію, что Мифасовъ, прежде чѣмъ сѣсть на скамью, покрылъ ее осторожно газетой.

— Ну, ребятки, — оскалилъ зубы Крысаковъ. — Покушаемъ, ха-ха, покушаемъ… Женщина! Синьора хозяйка! Дайте намъ этихъ вонъ штучекъ и этихъ… Эту рыбку зажарьте, да макаронъ закатите посмѣшнѣе. Да кьянти не забудьте, лучшее, что есть въ вашемъ погребѣ.

Намъ подали стряпню, о которой лучше не говорить, и вино, о которомъ нужно сказать только то, что хотя бутылка и была покрыта паутиной, но вѣроятно, въ этомъ погребѣ паукъ содержался на опредѣленномъ жалованьи — такъ все было нехорошо сдѣлано.

— А вы что же, милые? — радушно обратился Крысаковъ къ Мифасову и Сандерсу. — Кушайте, угощайтесь.

— Я сытъ, — осторожно сказалъ Мифасовъ, — и, кромѣ того, сейчасъ иду въ ресторанъ.

Бѣдному Сандерсу очень хотѣлось заслужить наше расположение; онъ принялъ молодецкій видъ, наложилъ себѣ на тарелку кушанье и, осмотрѣвъ его, спросилъ:

— Это что? Рыба или мясо?

— Богъ его знаетъ. Среднее между рыбой и мясомъ. Земноводное. Во всякомъ случаѣ, оно уже умерло, и вы его не жалѣйте.

Наши друзья смотрѣли на насъ съ отвращеніемъ; мы на нихъ съ презрѣніемъ…

Утолили голодъ прекрасно, хотя на тарелкѣ осталась цѣлая гора макаронъ; въ остерію зашла нищенка, увидѣла, что мы оставили недоѣденнымъ лакомое блюдо, и попросила разрѣшенія докончить его.

Мы радушно усадили ее между застывшимъ Мифасовымъ и Крысаковымъ, налили ей винца, чокнулись и выпили за благополучіе красавицы Венеціи.

Безъ хвастовства могу сказать, что мы двое чувствовали себя вполнѣ въ своей тарелкѣ, отличаясь этимъ отъ макаронъ, быстро перешедшихъ съ тарелки въ желудокъ нашей сосѣдки.

— Что, миленькіе мои, — язвительно спросилъ Крысаковъ, когда мы вышли. — Вы вѣдь привыкли «спускаться къ обѣду, когда ударитъ гонгъ»? Здѣсь это проще: трахнетъ одинъ гость другого бутылкой по головѣ — вотъ тебѣ и гонгъ. Можешь обѣдать съ чехломъ отъ чемодана на плечахъ вмѣсто смокинга…

Сандерсъ и Мифасовъ насъ презирали, не скрываясь — это было ясно.

— Вы заболѣете отъ такой пищи! — предупредилъ Сандерсъ.

Онъ угадалъ; на другой день я былъ боленъ легкой лихорадкой, но, къ несчастью, заболѣлъ и Сандерсъ, который питался «по гонгу». Этимъ блестяще опровергалась его теорія.

И опять Крысаковъ трогательно, какъ сестра милосердія, ухаживалъ за нами. Сочинялъ намъ разные лекарства, вытиралъ насъ виномъ и коньякомъ, отдѣляя для себя извѣстный процентъ этихъ медикаментовъ ввидѣ гонорара; совалъ намъ подмышку термометры, вскакивалъ ночью и, встревоженный, прибѣгалъ къ намъ, чтобы пробудить насъ отъ крѣпкаго сна; мнѣ рекомендовалъ холодную ванну, а Сандерсу горячую, хотя симптомы были у насъ совершенно одинаковые…

II

Купанье на Лидо. — «Русскимъ языкомъ я тебѣ говорю!» — Гондолы. — Паразиты. — Соборъ св. Марка. — Перепроизводство дожей. — Школа св. Маргариты. — Снова и снова Сандерсъ боленъ. — Какъ мы купались.

Черезъ два дня Крысаковъ нашелъ насъ совершенно здоровыми и повезъ на Лидо купаться.

И опять на долгое время погрузился я въ состояніе тихаго восторга. Небо, какого нѣтъ нигдѣ, вода, которой нѣтъ нигдѣ, и берегъ, котораго нѣтъ нигдѣ.

Милые, милые итальянцы!.. Они не стыдливы и просты, какъ первые люди въ раю. И удивительно, какъ сатириконцы быстро ко всему приспособляются: едва мы раздѣлись и натянули на себя «трусики» величиной въ носовой платокъ — какъ сразу почувствовали себя маленькими дѣтьми, которыхъ нянька полощетъ въ ваннѣ. Похлопывая себя по груди и бокамъ, ринулись мы на песокъ, не стѣсняясь присутствіемъ дамъ, зарылись въ него, выскочили, огласили воздухъ побѣднымъ крикомъ и обрушились въ воду, поднявъ такое волненіе, что, вѣроятно, не одно судно, паруса которыхъ мелькали вдали, перевернулось и пошло ко дну.

Мужчины и дамы, полоскавшіеся около, смотрѣли на насъ съ нѣкоторымъ удивленіемъ. Эта обуглившаяся отъ солнца публика долго любовалась на наши бѣлыя, какъ молоко, сѣверныя тѣла, причемъ одинъ изъ ротозѣевъ соболѣзнующе сказалъ:

— Это не долго. Черезъ три дня почернѣете.

— О, милые! — возразилъ Крысаковъ. — Мы пожираемъ такихъ же пауковъ и спрутовъ, какихъ пожираете вы, пьемъ ваше кіанти, готовы пѣть и плясать по вашему цѣлый день, раздѣлись голые, какъ вы сейчасъ, не стѣсняясь дамъ — почему же намъ и не сдѣлаться такими же черными! какъ вы?

Мы упали животами на песокъ и, надвинувъ на затылки панамы, подставили свои плечи и ноги подъ жгучій каскадъ горячаго, какъ кипятокъ, солнца.

Мы пожираемъ такихъ же пауковъ и спрутовъ, какихъ пожираете вы…

Крысаковъ, впрочемъ, нашелъ въ себѣ силы доползти до Сандерса, приподнять его панаму и нѣжно поцѣловать въ темя.

— Зачѣмъ? — лѣниво спросилъ Сандерсъ.

— Инженеръ. Люблю инженеровъ.

И мы погрузились въ нирвану.

Когда мы одѣвались, я услышалъ въ сосѣдней кабинкѣ странный діалогъ.

Незнакомый сиплый голосъ говорилъ:

— Русскимъ языкомъ я тебѣ говорю или нѣтъ: принеси мнѣ лампадочку вермутцу позабористѣе.

Голосъ слуги при кабинкахъ — стараго выжженнаго солнцемъ итальянца-старика въ матроскѣ (я его видѣлъ раньше) отвѣчалъ:

— Нонъ каписко.

— Не каписко! Чертова голова! Не каписко, а вермутъ. Ну? Русскимъ языкомъ я тебѣ, кажется, говорю: вермуту принеси, понимаешь? винца!

— Нонъ каписко.

— Да ты съума сошелъ? Кажется, русскимъ языкомъ я тебѣ говорю… и т. д.

— Слушайте! — крикнулъ я. — Вы русскій?

— Да, конечно! Кажется, русскимъ языкомъ говоришь этому ослу…

— На нихъ это не дѣйствуетъ… Скажите ему по итальянски…

— Да я не умѣю.

— Какъ нибудь… «прего, синьоре камерьере, дате міо гляччіо вермуто…» Только удареніе на у ставьте. А то не пойметъ.

— Ага! Мерси. Эй ты, смѣйся паяччіо! Дате міо, какъ говорится, вермуто. Да живо!

— Субито, синьоре, — обрадовался итальянецъ.

— То-то, братъ. Моргенъ фри.

Мы одѣлись, усѣлись на иароходъ и покатили въ Венецію, свѣжіе, безоблачно радостные, голодные, какъ волки зимой.

Это были прекрасные дни. Долгими часами бродили мы по закоулкамъ среди старыхъ величавыхъ дворцовъ, любуясь небомъ, прислушиваясь къ мрачной тишинѣ узенькихъ каналовъ, которую рѣдко-рѣдко когда нарушитъ тяжело нагруженная кирпичемъ или овощами лодка. Въ лодкѣ итальянецъ и, конечно, онъ спитъ, прикрывъ шляпой бронзовое лицо и щедро подставляя подъ солнце бронзовыя руки и ноги…

По всей Венеціи разлитъ сладкій ядъ невыразимой лѣни и медлительности… Уличнаго шума нѣтъ, потому что нѣтъ грохота экипажей и криковъ извозчиковъ. А венеціанскіе гондольеры, въ большинствѣ случаевъ, молчаливы и сосредоточены. Жизнь — вѣчный медленный праздникъ. Публика шагаетъ не спѣша, останавливаясь на каждомъ шагу, гондолы ползутъ лѣниво, потому что спѣшить некуда и пассажиръ, все равно, дремлетъ, изрѣдка поднимая отяжелѣвшіе отъ истомы вѣки и скользя лѣнивымъ взглядомъ по облупившимся фасадамъ примолкшихъ дворцовъ и покосившимся причаламъ, которые зыбкой линіей отражаются въ черной водѣ уснувшаго канала…

На пьяццетѣ, у берега большого канала, жизнь шумнѣе. Здѣсь десятки черныхъ гондолъ мѣрно качаютъ своими благородными прекрасной формы носами, а лодочники, какъ стая разбойниковъ, притаившись, стерегутъ проходящаго форестьера, растеряннаго и сбитаго съ толку необычностью всего окружающаго.

Стоитъ только показаться иностранцу, какъ поднимается неимовѣрный крикъ десятковъ хриплыхъ глотокъ:

— Гондола, гондола, гондола!

Выйдя изъ гостинницы (тутъ же на пьяццетѣ), я подхожу къ берегу и дѣлаю знакъ. Съ радостнымъ воемъ гондольеръ прыгаетъ въ гондолу и, какъ птица, подлетаетъ ко мнѣ. Сейчасъ же откуда-то изъ-за угла дома вылетаютъ: 1) здоровенный парень, роль котораго — подсадить меня, поддержавъ двумя пальцами подъ локоть; 2) другой здоровенный парень, по профессіи придерживатель гондолы у берега какой-то палочкой, — хотя гондола и сама знаетъ, какъ вести себя въ этомъ случаѣ; 3) нищій, по профессіи пожелатель добраго пути, и 4) мальчишка зритель, который вмѣстѣ съ остальными тремя потребуетъ у васъ сольди за то, что вы привлекли этой церемоніей его вниманіе.

Я сажусь; поднимается радостный вой, маханье шапками и пожеланія счастья, будто бы я уѣзжаю въ Африку охотиться на слоновъ, а не въ ресторанчикъ черезъ двѣ улицы.

При этомъ, всѣ изнемогаютъ отъ работы; парень, который подсаживалъ меня двумя пальцами, утираетъ потъ съ лица, охаетъ и, тяжело дыша, придерживаетъ рукой готовое разорваться сердце; парень, уцѣпившійся тоненькой палочкой за бортъ гондолы, стонетъ отъ натуги, кряхтитъ и всѣмъ своимъ видомъ показываетъ, что если въ Италіи и существуютъ каторжныя работы, то только здѣсь, въ этомъ мѣстѣ; нищій желаетъ вамъ такихъ благъ и разсыпается въ такихъ изысканныхъ комплиментахъ, что не дать ему — преступно; а ротозѣй — мальчишка вдругъ бросается въ самую средину этбго каторжнаго труда и немедленно принимаетъ въ немъ дѣятельное участіе: поддерживаетъ подъ локоть того парня, который поддерживалъ меня…

При этомъ, всѣ изнемогаютъ отъ работы…

Если вдумаешься въ происшествіе, то только всего и случилось, что я сѣлъ въ лодку… Но сколько потрачено энергіи, словъ, споровъ, совѣтовъ и пожеланій. Четыре руки съ четырьмя шляпами протягиваются ко мнѣ и четверо тружениковъ, получивъ деньги, даютъ клятвенное увѣреніе, что теперь, послѣ моего благороднаго поступка, обо мнѣ позаботятся и Святая Марія, и Пётръ, и Варѳоломей!

Я говорю гондольеру адресъ, мы отчаливаемъ, тихо скользимъ по густой водѣ, и, послѣ получасовой ѣзды, подплываемъ къ самому ресторану. Кто-то на берегу привѣтствуетъ меня радостными кликами. Кто это? Ба! Уже знакомые мнѣ: придерживатель гондолы, подсаживатель подъ руку, пожелатель счастья и мальчишка поддерживатель поддерживателя подъ руку.

Они объясняютъ мнѣ, что слышали сказанный мною гондольеру адресъ и почли долгомъ придти сюда, чтобы не оставить добраго синьора въ безвыходномь положеніи. Опять кипитъ работа: одинъ придерживаетъ гондолу, другой суетливо призываетъ благословеніе на мою голову, третій меня придерживаетъ подъ руку, а четвертый поддерживаетъ третьяго.

Милая, голодная, веселая, мелко-жульническая и безконечно-красивая даже въ этомъ жульничествѣ Италія!

Насъ обманывали на каждомъ шагу, но такъ мелко, такъ дешево, что мы только посмѣивались.

У собора св. Марка цѣлая туча гидовъ. Показываютъ соборъ, показываютъ могилу какого-то знаменитаго дожа, настолько знаменитаго, что послѣ въ каждой церкви намъ показывали могилу, гдѣ лежали настоящіе подлинные останки этого удивительнаго дожа.

На площади Св. Марка.

Однажды я не вытерпѣлъ и спросилъ:

— Вы говорите, что это настоящая могила, въ которой лежитъ настоящее подлинное тѣло дожа Марка X?

— Си, синьоре, только у насъ!

— Странно… я до васъ былъ въ семи церквахъ и въ каждой мнѣ показывали настоящее трупохранилище Марка X.

— Они вамъ показывали? — презрительно возразилъ проводникъ. — Хотѣлъ бы я посмотрѣть ихняго дожа! Воображаю… Вѣроятно, что-нибудь курамъ на смѣхъ. Туда же… лѣзутъ со своими дожами. У насъ, синьоръ, такой дожъ Марко X похороненъ, что пальчики оближете.

У меня осталось смутное впечатлѣніе, что въ прежнія времена трупы знаменитыхъ дожей заготовлялись оптовымъ способомъ на одной изъ нѣмецкихъ фабрикъ и потомъ разсылались во всѣ церкви, чтобы никому не было обидно…

Когда мы осмотрѣли соборъ св. Марка, гидъ, показывавшій намъ соборъ, опустилъ голову, отошелъ поодаль и задумался: «Что бы еще такое намъ показать?»

Вспомнилъ. Показалъ то мѣсто, гдѣ Барбаросса стоялъ передъ папой на колѣняхъ. Мѣсто было самое обыкновенное. Задумался. Вспомнилъ. Показалъ то мѣсто, гдѣ сидѣлъ папа.

— Ну, довольно, — сказали мы. — Все!

— Нѣтъ! — остановился гидъ.

Задумался. Вспомнилъ. Показалъ то мѣсто, на которомъ Барбаросса не стоялъ. Мы внимательно осмотрѣли указанное мѣсто. Понравилось.

— Я сейчасъ вамъ покажу мраморную колонну, отнятую у турокъ.

— Не надо, — сухо сказали мы.

— Покажу то мѣсто, гдѣ стояли кардиналы, когда Барбаросса…

— Не надо!

Онъ призадумался.

— Хотите, можетъ — быть, красивую синьору? Очень скромная, молодая, а?

— Къ чорту!

— Открытокъ не надо ли? Вотъ хорошія есть. Эй, Джузеппе! Иди сюда, вотъ господамъ нужны открытки.

— Къ дьяволу! Ничего намъ не нужно.

— Ага! Я знаю, что вамъ показать… Хотите видѣть школу святой Елизаветы?

— Это интересно, — сказалъ Крысаковъ, обращаясь къ намъ. — Мнѣ очень хотѣлось бы видѣть, какъ у нихъ поставлено ученіе… Ведите!

Мы послѣдовали за гидомъ.

Онъ привелъ насъ въ какое-то помѣщеніе, одна часть котораго была занята венеціанскимъ стекломъ, а другая — нѣсколькими десятками рабочихъ, копавшихся надъ какими-то мраморными статуэтками и мозаикой.

— Вотъ, — сказалъ гидъ, подмигивая хозяину, — эти господа хотятъ что-нибудь купить.

— Это что такое? — сурово спросилъ Мифасовъ.

— Школа святой Елизаветы!

— Это такая же школа, какъ ты честный человѣкъ. Ахъ ты, мошенникъ! Какая это школа?! Развѣ такія школы бываютъ.

— Я не понялъ, синьоровъ, — сказалъ гидъ, сверкая зубами. — Школу желаете? Пожалуйте, я проведу васъ въ школу. Школу святой Маргариты! Синьоры останутся довольны.

Онъ повелъ насъ, треща, какъ попугай, приплясывая и безпрестанно оборачиваясь.

Привелъ… Среди десятка манекеновъ сидѣли и плели кружева нѣсколько прехорошенькихъ дѣвушекъ.

— Вотъ, — сказалъ гидъ. — Настоящія венеціанскія кружева.

Меня удивило, что никто изъ насъ не разсердился. Наоборотъ, всѣ подошли къ красавицамъ и съ захватывающимъ интересомъ стали слѣдить за ихъ работой.

Крысаковъ настолько заинтересовался проворствомъ маленькихъ ручекъ, что взялъ одну изъ нихъ и поцѣловалъ.

— Нѣтъ, — сказалъ гидъ. — Я только хотѣлъ предложить вамъ купить кружева.

Въ другомъ углу Сандерсъ внимательно разсматривалъ плетенье, остановивъ работу самымъ примитивнымъ способомъ: взялъ обѣ руки работницы въ свои.

— Мифасовъ! — печально сказалъ я. — Только мы съ тобой и отличаемся суровой нравственностью и закаленнымъ сердцемъ.

— Да, да… Послушай… Тебѣ не нуженъ тотъ цвѣточекъ, что торчитъ въ твоей петлицѣ? Дай мнѣ. Я приколю его къ груди той вонъ, высокой, черной…

— Боже, — подумалъ я съ отвращеніемъ. — Эти люди, какъ тигры, набросились на беззащитныхъ дѣвушекъ…

Глубокое чувство сожалѣнія охватило меня. Я нѣжно, покровительственно обвилъ талію ближайшей работницы и шепнулъ:

— Не бойтесь! Я не подпущу ихъ къ вамъ.

— Пойдемъ, синьоры, — сказалъ гидъ, лицо котораго вытянулось. — Я вижу, что вы ничего не купите…

Дѣйствительно, мы вышли изъ «школы св. Маргариты», не купивъ даже аршина кружевъ.

— Все-таки, — задумчиво сказалъ Крысаковъ. — У нихъ школьное дѣло обставлено недурно.

Когда наступилъ назначенный заранѣе день нашего отъѣзда изъ Венеціи, мы съ Сандерсомъ снова заболѣли.

Поѣздъ уходилъ въ пять часовъ вечера, и мы аккуратно пролежали до 4½ часовъ вечера.

— Теперь уже на поѣздъ не успѣешь? — осторожно спросилъ Сандерсъ.

— Нѣтъ. Пока соберемся, пока гондола доползетъ…

— Ну, значитъ, можно вставать. Господи! Какое счастье еще одинъ денекъ пожить въ Венеціи!

Мы вскочили, одѣлись и пошли бродить.

На другой день печаль разрывала наши сердца — нужно было уѣзжать.

Мы обошли всѣ уголки, простились съ Венеціей, но… случилась непредвидѣнная вещь: въ три часа дня заболѣлъ Мифасовъ.

— Плохо мнѣ что-то, — сказалъ онъ. — Знаю, что нынче обязательно нужно ѣхать, но не могу встать.

— Гм… Ну, ты полежи, а мы поѣдемъ на Лидо, купаться. Все равно ужъ, разъ остались…

— И я съ вами…

— Съума вы сошли! Смотрите-ка! У него лихорадка, а онъ — купаться!

Укутали Мифасова, пошли завтракать, побродили по переулкамъ и поѣхали на Лидо.

Раздѣлись, легли на песокъ. Вдругъ Крысаковъ поднялся на локтяхъ и, глядя въ воду, неувѣренно сказалъ:

— Гм! Если-бы Мифасовъ сейчасъ не лежалъ въ Венеціи въ жестокой лихорадкѣ, я бы подумалъ, чтоэто онъ!

— А, это вы, братцы, — пролепеталъ Мифасовъ, сконфуженно потирая тощую грудь. — А мнѣ сдѣлалось этого, знаете… какъ его? лучше! Да, сдѣлалось лучше — я и пріѣхалъ.

Признаться-ли? Всѣ мы втайнѣ были благодарны за его ловкій пріемъ. Пожить еще одинъ день въ Венеціи! Этотъ Мифасовъ всегда придумаетъ что-нибудь остроумное.

И въ послѣдній разъ вошли мы въ лазурныя воды Лидо…

У всякаго была своя манера купаться. Сандерсъ заплывалъ такъ далеко, что я, теряя его изъ вида, начиналъ подумывать о пріисканіи по возвращеніи въ Россію новаго секретаря.

Крысаковъ, повертѣвшись въ водѣ двѣ минуты и наглотавшись соленой воды, вполнѣ удовлетворенный, выбѣгалъ на берегъ и принимался за разныя гадости: бросалъ въ насъ пескомъ, завязывалъ узлы на рубашкахъ и носился, какъ сорвавшійся съ цѣпи слонъ, по всему побережью.

Мифасовъ входилъ въ воду съ такимъ лицомъ, что будто-бы онъ уже махнулъ рукой на жизнь и что морская пучина — близкая его могила. Валился на полуаршинной глубинѣ во весь свой длинный ростъ и, выпучивъ въ безумномъ паническомъ ужасѣ глаза, размахивалъ бѣшенно руками, съ видомъ человѣка, рѣшившагося дорого продать жизнь.

Со стороны казалось, что это человѣкъ среди океана борется съ гигантскимъ волненіемъ и тонетъ, одинокій… На самомъ дѣлѣ стоило ему только протянуть руку, чтобы она коснулась берега.

Въ первый разъ, когда я увидѣлъ его полный отчаянія взглядъ и бѣшенныя спазмодическія движенія на полуаршинной глубинѣ, то, обезпокоенный, спросилъ:

— Боже мой! Что это ты дѣлаешь?

— Плаваю! — прохрипѣлъ этотъ лихой малый.

— Гдѣ? Вѣдь тутъ глубины не больше двухъ футовъ.

— Что ты! Я вѣдь ногами до самаго дна достаю.

Я не хотѣлъ ему говорить, что этого же результата онъ достигаетъ на любой городской улицѣ, гдѣ воды нѣтъ. Но, взглянувъ на его покрытое предсмертнымъ потомъ лицо и отчаянный лихой взглядъ — промолчалъ.

Можетъ быть, кто нибудь спроситъ, какъ плаваю я?

Боже мой! Да конечно — превосходно.

Обвиняемый присѣлъ на пустую телѣжку, надвинулъ шапченку на глаза и закрылъ лицо руками.

Когда мы съ Мифасовымъ опустошили себя, оказалось, что негодяй заснулъ.

— Пойдемъ жаловаться хозяину гостинницы.

Они ушли, а я остался около вещей. Прошло очень много времени; я видѣлъ, какъ ушелъ второй поѣздъ на Римъ, и узналъ, что слѣдующій уходитъ только черезъ три часа. Велѣлъ факкино отнести вещи въ багажъ, а самъ пошелъ бродить по городу, чтобы протянуть время до поѣзда. Обиженный, покинутый, плотно позавтракалъ. За часъ до отхода поѣзда вернулся на вокзалъ. Никого не было. Потомъ оказалось, что Сандерсъ, Крысаковъ и Мифасовъ пришли послѣ моего ухода на вокзалъ. Увидѣли, что меня нѣтъ, и отправились искать меня по городу. Зашли по дорогѣ въ альберго, хорошо позавтракали. Потомъ опять искали. А я пришелъ на вокзалъ, никого не нашелъ и, встревоженный, отправился на поиски. Искалъ долго, усталъ… Зашелъ въ ресторанъ пообѣдать. Въ это время потерянные друзья опять навѣстили вокзалъ, не нашли меня и снова пустились въ поиски; заглядывали въ рестораны, остеріи; въ одной рѣшили пообѣдать. А поѣзда проходили изъ Рима, уходили въ Римъ, сновали туда и сюда, не дожидаясь несчастной, расползшейся по всему городу компаніи. Группа «Мифасовъ, Сандерсъ и Крысаковъ» устроила засѣданіе, по поводу потерявшейся группы «Южакинъ», и рѣшила поставить поиски на самую широкую ногу: городъ былъ разбить на раіоны; на углахъ улицъ поставлена была цѣпь сторожевыхъ (Мифасовъ); членъ этой человѣколюбивой экспедиціи Сандерсъ былъ командированъ на вокзалъ со спеціальнымъ порученіемъ: наклеить въ багажномъ отдѣленіи на мой чемоданъ глубокомысленный плакатъ:

Ниже приписка карандашомъ:

— А, ну васъ, — подумалъ я. — Не люблю людей, дѣлающихъ ложные шаги. Къ черту вашъ Рынокъ Свиньи! Поѣду-ка я лучше на Фьезоле, въ этотъ милый кабачокъ.

Потомъ я выяснилъ, что мои спутники къ концу вечера растеряли другъ друга и каждый очутился въ одиночествѣ. Это произошло потому, что Крысаковъ, вмѣсто того чтобы ждать Сандерса въ условленномъ мѣстѣ, рѣшилъ пойти ему навстрѣчу; Сандерсъ, наоборотъ, рѣшилъ зайти по дорогѣ за Мифасовымъ, а Мифасовъ отправился къ Крысакову, не нашелъ его, полетѣлъ на вокзалъ, — и четыре человѣка весь день бродили въ одиночествѣ по флорентинскимъ улицамъ. Каждый изъ нихъ былъ раздраженъ глупостью другихъ и, не желая ихъ видѣть, рѣшилъ провести вечеръ въ одиночествѣ.

Поэтому, Крысаковъ былъ чрезвычайно изумленъ, обнаруживъ меня на Фьезоле, въ излюбленномъ ресторанчик, а Сандерсъ и Мифасовъ, появившіеся почти въ одно время за нашими спинами, сочли это какимъ-то колдовствомъ.

Сначала, усѣвшись, мы сдѣлали кое-какую попытку разобраться въ происшедшемъ, но это оказалось такимъ сложнымъ, что всѣ махнули рукой, дали клятву не разлучаться и… курица по итальянски, выплывшая изъ ароматной струи асти, смягчила ожесгочившіяся сердца.

— Въ Ватиканѣ Сандерсъ заснулъ въ музеѣ.

Остальные трое безропотно надѣвали шляпы и шагали за нимъ, угрюмо опустивъ головы.

— Можетъ быть, онъ закрыть? — шепталъ Сандерсъ, съ надеждой поглядывая на Крысакова.

— Глупости! Почему бы ему быть закрытымъ?

— Ремонтъ… Или по случаю пожара.

— Вздоръ! Пойдемъ. Я вамъ покажу тутъ такого Луку Кранаха, что даже ахнете.

Какъ люди деликатные, мы съ Сандерсомъ ахали.

— Смотри, Сандерсъ — Кранахъ!

— Да, да! Лука. Изумительно.

Крысаковъ и Мифасовъ распознавали художниковъ и ихъ картины по общепринятой системѣ; у Сандерса же была своя система — очень дикая, но, къ общему изумленію, довольно вѣрная. Напримѣръ, Рубенса онъ узнавалъ по цвѣту женскихъ колѣнъ, а какого то фрацузскаго художника единственно по тому признаку, что на всякой его картинѣ въ центрѣ была нарисована бѣлая лошадь. И дѣйствительно — въ десяткѣ разбросанныхъ картинъ было заключено десять лошадей, и всѣ бѣлыя, и каждая въ центрѣ.

Я съ завистью смотрѣлъ на трехъ друзей, которые издали безошибочно, по однимъ имъ извѣстнымъ признакамъ, узнавали среди десятковъ — какого нибудь Гверчино, Зурбарана или Луку Кранаха…

Въ концѣ концовъ, я придумалъ слѣдующщ практичный и простой способъ конкуррировать съ ними: когда они застывали въ изумленіи передъ какой нибудь картиной, я потихоньку прокрадывался въ слѣдующую комнату, прочитывалъ подписи подъ картинами, возвращался, и потомъ, шествуя въ хвостѣ въ эту слѣдующую комнату, говорилъ, выглядывая изъ-за спинъ товарищей:

— А! Что это? Если не ошибаюсь, это старина Лауренсъ? Похоже на это письмо…

— Да, это Лауренсъ, — неохотно соглашался Крысаковъ.

— Еще бы! Я думаю. А этотъ, вотъ въ углу виситъ — убейте меня, если это не Бернъ-Джонсъ. Сразу можно узнать этого дьявольскаго виртоуза! Ну конечно. Да тутъ, если я не ошибаюсь, и Гэнсборо и Рейнольдсъ!

Сандерсъ, Мифасовъ и Крысаковъ изрѣдка ошибались. Я никогда не ошибался.

— Смотрите! — говорилъ Крысаковъ. — Вѣдь это Коро! Его сразу можно узнать.

Я читалъ на дощечкѣ:

«Ванъ-Гиггинсъ, Голландская школа».

— Неужели? А вѣдь совсѣмъ Коро!.. Неправда-ли, Мифасовъ?

— Да! — подтверждалъ Мифасовъ, очень ревниво относившійся къ поддержанію ихъ профессіональнаго престижа. — Ну, Добиньи, конечно, вы сразу узнали?

— Это не Добиньи, — поправлялъ я. — Это Курбе.

— Ну, Курбе. Ихъ часто смѣшиваютъ.

— У Курбе всегда толстое дерево сбоку, — авторитетно замѣчалъ дремавшій Сандерсъ.

И мы шли дальше, пробѣгая однимъ взглядомъ десятки картинъ, лѣниво волоча усталыя ноги и судорожнымъ движеніемъ выпрямляя изрѣдка натруженныя спины и затылки.

Когда уже все было осмотрѣно, несносный проныра Крысаковъ неожиданно говорилъ:

— А вотъ тутъ есть еще одинъ закоулочекъ — мы въ немъ не были.

— Ну, какой тамъ закоулочекъ… Стоитъ-ли? Я увѣренъ, тамъ ничего путнаго нѣтъ.

— Нѣтъ, Сандерсъ — такъ нельзя. Нужно все осматривать…

— Милые мои! Отпустите вы меня…

— Что вы! Тамъ цѣлыхъ два Фрагонара.

— Два?.. Эхъ! Ну, идемъ!!

Всюду намъ сопутствовала компанія англичанокъ. Англичанки всѣ, какъ на подборъ, были старыя — ни одной молоденькой, ни одной красивой.

За все время мы видѣли нѣсколько сотъ англичанокъ — всѣ онѣ были старыя, отвратительныя. Я увѣренъ, что въ Англіи есть много и молодыхъ, но они на континентъ не показываются. Ихъ, вѣроятно, держатъ гдѣ нибудь взаперти, выдерживаютъ въ какомъ-то погребѣ, дожидаясь пока онѣ постарѣютъ. А когда онѣ готовы — ихъ выпускаютъ на континентъ большими партіями. Ѣздятъ онѣ всюду по Куковскому маршруту, сопровождаемыя длинными, изсохшими отъ времени англичанами; забавно видѣть, какъ Куковскій проводникъ набиваетъ чудовищно-громадный автомобиль этимъ старымъ мясомъ, хватая леди и джентльменовъ за шиворотъ и пропихивая ихъ ногой въ затруднительныхъ мѣстахъ. Ничего, довольны.

И бродятъ они, несчастные, подобно намъ, застывая съ видомъ загипнотизированныхъ кроликовъ передъ какой нибудь «головой старика» или «туманнымъ вечеромъ въ Нидерландахъ».

Куковская саранча.

Это позоръ и несчастье — изучать сокровища искусства такимъ образомъ. Что у меня осталось въ памяти? Нѣсколько Рубенсовъ, два-три Рембрандта, полдюжины Беклиновъ, и кое-что испанское: поразительные Зулоага, Англада и Саролла-Бастида. А сколько я видѣлъ? Зеленые, желтые пейзажи, розовыя тѣла, разныя дѣвушки съ кошкой, дѣвушки безъ кошекъ и кошки безъ дѣвушекъ; цвѣты, сырая рыба рядомъ съ персиками и вѣчный Святой Себастьянъ, котораго не изображалъ только тотъ, кто вмѣсто живописи занимался другими дѣлами. Потомъ было много какихъ-то уродливыхъ облупленныхъ картинъ съ дѣтской перспективой и кривыми тѣлами.

Корректный Мифасовъ считалъ необходимымъ восхищаться и этими облупленными обрывками старины; а хроническій протестантъ Сандерсъ въ такихъ случахъ ввязывался въ ожесточенный споръ.

— Замѣчательно! Ахъ, какъ это замѣчательно! Крысаковъ? Посмотрите, какой это чудесный тонъ! И какъ проштудировано!

— Да, дѣйствительно… тонъ, — деликатно подтверждалъ Крысаковъ.

— Послушайте, — начиналъ Сандерсъ, какъ быкъ, потупивъ голову и озираясь. — Неужели, эта ерунда вамъ нравится?

— Милый мой, это не ерунда!

— Это не ерунда? Вы посмотрите, какъ нарисовано! Теперь гимназистъ пятнадцати лѣтъ нарисуетъ лучше.

— Вы забываете историческія перспективы.

— Тогда причемъ здѣсь «тонъ», «проштудировано»? Изумляйтесь исторически — и этого будетъ довольно.

— Вы варваръ!

— А вы снобъ!

— Ахъ, такъ? Надѣюсь, наши отношенія…

— Ну, поѣхала! — кривился Крысаковъ. — «Не осенній мелкій дождичекъ»…

И Крысаковъ и Мифасовъ, какъ авгуры, упорно охраняли своихъ боговъ, а мы, честные, откровенные люди безъ традицій — не церемонились. Впрочемъ, однажды, изловивъ Крысакова въ темномъ уголку, я путемъ вопросовъ довелъ его до сознанія, что Ботичелли не такъ ужъ хорошъ, чтобы захлебываться передъ нимъ. На сцену, правда, выступила историческая перспектива, но я налегъ — и Крысаковъ сдался. Это меня тронуло, и я, помню, очень расхвалилъ какую-то незначительную картинку, которая ему понравилась.

Онъ очень любилъ живопись, но подъ конецъ нашего путешествія, если по пріѣздѣ въ новый городъ въ немъ не оказывалось музея, — Крысаковъ оживлялся, шутилъ и, вообще, начиналъ чувствовать себя превосходно.

Къ концу-же нашего путешествія мы съ Крысаковымъ оказались обладателями очень драгоцѣнныхъ предметовъ: я — палки, онъ — фотографическаго аппарата. Эти двѣ вещи мы вывезли изъ Россіи, и на мѣстѣ онѣ стоили: палка — рубль, аппаратъ — двѣнадцать рублей.

Мы съ ними нигдѣ не разставались и, поэтому, при входѣ во всякій музей или галлерею, у насъ ихъ при входѣ отбирали, а потомъ взыскивали за храненіе.

Въ Римѣ я рѣшилъ бросить эту дрянную рублевую палку, но она уже стоила около пятидесяти лиръ, — было жаль. Въ Неаполѣ цѣна ея возрасла до семидесяти лиръ, начиная отъ Генуи — до ста, а послѣ Парижа — потеря ее совершенно-бы меня раззорила. Эта палка и сейчасъ находится у меня. Любопытные долго ее осматриваюгь и очень удивляются, что такая неказистая на видъ вещь обошлась мнѣ около двухсотъ франковъ. А Крысаковскій аппаратъ, къ концу путешествія раззорилъ своего хозяина, потому что, какъ вѣрная собака, таскался за нимъ въ самыя неподходящія мѣста.

Трудовая жизнь.

Римъ въ отношеніи поборовъ — самый корыстолюбивый городъ. Тамъ за все берутъ лиру: пойдете-ли вы въ Колизей, захотите-ли взглянуть на картинную галлерею, на памятникъ или даже на собственные часы.

Въ Ватиканѣ съ насъ брали просто за Ватиканъ (лира!), за картинную галлерею Ватикана (лира!) за лѣвую сторону галлереи (лира!!), за правую (тоже!), за Сикстинскую капеллу (лира!) и еще за какой-то закоулочекъ, гдѣ стоитъ подсвѣчникъ — ту же лиру.

Una lira! Una lira! Una lira!

Немудрено, что самый захудалый папскій кардиналъ имѣетъ возможность носить бархатную шапку.

Все это сдѣлано на наши лиры.

Извиняюсь за это лирическое отступленіе, но оно необходимо для того, чтобы пристыдить итальянцевъ, если они прочтутъ эту книгу.

Этот человѣкъ за все время нашего пребыванія въ Неаполѣ сдѣлался нашей тѣнью…

Но, очевидно, кромѣ насъ — у него никакихъ повседневныхъ дѣлъ не было. Вообще, этотъ человѣкъ произвелъ, въ концѣ концовъ, на насъ такое впечатлѣніе, что до нашего пріѣзда у него никакихъ дѣлъ не было, что все его существованіе на этой планетѣ приспособлено исключительно къ нашему появленію въ Неаполѣ и что послѣ нашего отъѣзда онъ, исполнивъ свое земное предназначеніе, вернется къ небытію.

Когда мы вышли, онъ ждалъ насъ у входа, задремавъ на закатномъ солнышкѣ.

Мы хотѣли потихоньку пройти мимо, но онъ очнулся, вскочилъ, разсыпался въ извиненіяхъ и завертелся, какъ мельница:

— Господа искупались и идутъ въ гостинницу? Я провожу ихъ въ гостинницу.

— Не надо! Намъ тутъ два шага. Мы знаемъ, гдѣ гостинница.

Онъ замоталъ головой и, отстраняя попавшагося намъ навстрѣчу прохожаго, понесся на всѣхъ парахъ.

— Я васъ провожу! Пустите, прохожій, этихъ господъ. Они идутъ къ себѣ въ гостинницу, не преграждайте имъ пути. Они въ гостинницѣ, вѣроятно, освѣжившись купаньемъ, будутъ пить чай или вино, не такъ ли?

— Прованское масло! — отвѣчалъ Сандерсъ. — Пустите насъ или я задушу васъ, какъ котенка.

— Ха-ха-ха! Господинъ очень веселый, онъ шутитъ. Итальянцы тоже веселые. Эвивва, руссо! Швейцаръ! Вотъ эти господа пришли въ вашу гостинницу, они тутъ остановились. Это хорошіе господа, и ты, швейцаръ, относись къ нимъ внимательно. Не нужно ли вамъ разложить ваши чемоданы, ваши вещи? Что? Къ черту? О, господинъ большой весельчакъ. Имѣю честь кланяться. До вечера!

Стоя внизу, въ пролетѣ лѣстницѣ онъ долго посылалъ намъ привѣтственные знаки и махалъ грязнымъ платкомъ.

Черезъ часъ я вышелъ на улицу съ цѣлью побриться. Первое лицо, которое я увидѣлъ около гостиницы — былъ Габріэль, нашъ знакомецъ.

— Что вы тутъ дѣлаете? — изумленно спросилъ я.

— Ожидаю. Можетъ быть, синьорамъ что нибудь понадобится.

— Ничего не надо. Какъ дойти до парикмахерской: налѣво или направо?

— О, я, конечно, провожу васъ! Пойдемте, я знаю, гдѣ парикмахерская.

О, хорошо было бы, если бы Габріэль не зналъ, гдѣ парикмахерская.

— Не надо провожать меня. Я просто возьму извозчика.

— Извозчика? Сейчасъ!

Онъ исчезъ и черезъ полминуты ко мнѣ подкатилъ экипажъ. Я взглянулъ на извозчика…

Это былъ Габріэль.

— Какъ?! Развѣ вы и извозчикъ?!

— Я все, господинъ. Все, что вамъ понадобится.

— Какъ?! Развѣ вы и извозчикъ?!

— Я хочу акробата, — пошутилъ я.

Габріэль камнемъ скатился на мостовую, положилъ бичъ и, хлопнувъ въ ладони, сталъ на голову. Еле уговорилъ я его усѣсться на козла.

Въ тотъ же день мы съ Сандерсомъ отправились въ знаменитый неаполитанскій акваріумъ.

Человѣкъ, продававшій билеты, попросилъ на чай, человѣкъ отбиравшій билеты попросилъ на чай-же и сторожъ при рыбахъ попросилъ тоже на чай за то, что онъ палочкой пошевелилъ какого то гада.

Акваріумъ, дѣйствительно, былъ чудесный. Громадные омары и краббы медленно шевелились за стекломъ, беззвучно перебирая чудовищными клещами… Отвратительные осьминоги такого вида, который только и можетъ пригрезиться въ ночныхъ кошмарахъ, смотрѣли на насъ страшнымъ неподвижнымъ взглядомъ, присосавшись къ стеклу и медленно втягивая и вытягивая тошнотворныя лапы, покрытыя, какъ маленькими бѣлыми блюдцами, присосками.

Какія-то толстыя рыбы съ презрительно отвисшей нижней губой, точно сытые бюрократы, еле шевелили плавниками въ тупой дремотѣ… Стаи юркихъ рыбокъ стрѣлой неслись по водѣ, моментально, какъ по командѣ, поворачивались и также стройно неслись въ другую сторону. Одна суетливая рыба чрезвычайно напомнила намъ провинціальную сплетницу: она безтолково шныряла отъ одной группы къ другой, подсматривала, что дѣлаютъ омары, и, взмахнувъ возмущенно плавниками, неслась сейчасъ же къ угрямъ, разсказывала о видѣнномъ и, махнувъ хвостомъ, летѣла уже къ сонному краббу, донося на поведеніе угрей. Всюду она вынюхивала, шпіонила и подслушивала. И еще потому была она похожа на человѣческую сплетницу, что имѣла ротъ узенькій, собранный въ ниточку, глазки востренькіе, а на головѣ нѣчто вродѣ природнаго капора.

Въ то время, какъ я за ней наблюдалъ, Сандерсъ задумчиво стоялъ около другого стекляннаго ящика, изрѣдка вертя головой во всѣ стороны.

— Вотъ чудаки! — сказалъ онъ. — Насыпали песку и поставили пустой ящикъ.

Сторожъ, услышавъ это, по выраженію лицъ замѣтилъ наше недоумѣніе хлопнувъ Сандерса ободряюще по плечу, исчезъ.

Черезъ минуту онъ явился съ длинной палкой. Сунулъ ее въ пустую вазу и — вдругъ песокъ зашевелился, разорвался на десятокъ кусковъ, и каждый кусокъ песку оказался плоской рыбой, до смѣшного точно сотворенной мудрой природой подъ цвѣтъ и видъ настоящаго песка.

— Мимикрія! Защитный цвѣтъ. До сихъ поръ я видѣлъ это только у бабочекъ.

Такъ какъ мы не были одарены свойствомъ мимикріи и не могли слиться съ окружающей насъ обстановкой, то сторожъ, вернувшись, безъ труда отыскалъ насъ и потребовалъ на чай, за то, что пошевелилъ палкой.

Осьминогъ, присосавшись къ стѣнѣ, смотрѣлъ, какъ мы расплачивались, и въ его страшныхъ выпученныхъ глазахъ тоже ясно читалось всеобщее, какъ эпидемія, желаніе получить съ форестьера на чай.

— А вотъ, — сказалъ я Сандерсу, — посмотрите-ка какія хорошія раковины. Если бы на каждой изъ нихъ было еще написано «Привѣтъ изъ Ялты» — совсѣмъ онѣ были бы настоящими раковинами.

— А вотъ это, такъ называемая, чернильная рыба, — сказалъ Сандерсъ. — Кстати, надо будетъ нынче вечеромъ написать домой письмо.

Сандерсъ никогда ни въ чемъ не хотѣлъ отъ меня отставать. Стоило только съострить мнѣ, какъ острилъ и онъ.

— Однако, — ледянымъ тономъ сказалъ я. — Атмосфера начинаетъ сгущаться. Пожмите осьминогамъ лапы и пойдемъ отсюда.

Конечно, Габріэль уже дожидался при выходѣ. И, конечно, онъ уговорилъ насъ ѣхать на Позилиппо.

Мы не жалѣли, что поѣхали. Чудесная живописная дорога… Съ одной стороны обрывистый берегъ моря, съ другой — непрерывный многоверстный рядъ домишекъ, населенной ужасающей бѣднотой. Но все это такъ красиво: грязные растрепанные дѣти, лѣнивые прохожіе, тяжелыя простоволосыя простолюдинки, перебрасывающаяся изъ окна съ сосѣдкой тихими односложными словами, или перебѣгающія дорогу съ фьяской вина подъ мышкой, живописное тряпье, развѣшанное на стѣнахъ и окнахъ домишекъ, обрывокъ пѣсни, донесшійся слѣва, запахъ свѣжей рыбы, донесшійся справа, клубъ золотой отъ заходящаго солнца, пыли впереди и крики мальчишекъ бѣгущихъ сзади за экипажемъ, въ чаяніи получить что нибудь съ ошалѣлаго иностранца…

Позилиппо… Ресторанъ съ верандой на громадной высотѣ, надъ моремъ. Вдали выгнулась изъ воды мощная спина Капри — мѣста невольнаго заточенія Максима Горькаго.

Чисто физическое, животное чувство довольства охватило насъ, когда мы, потребовавъ вина и музыки, погрузились въ созерцаніе тихаго синяго моря, теплаго неба и осколка блѣдно-розовой луны въ чистой прозрачной высотѣ.

Нѣжная, сладкая итальянская пѣсня, тихій рокотъ двухъ гитаръ, теплота наступающаго вече…

— Carrtolina postale!!

— О, чтобъ тебя черти забрали! Что такое?

— Carrtolina postale.

— Провались ты съ ними вмѣстѣ! Даже сюда забрался, каналья.

— Возьмите. Хорошія карточки.

— Отстань, тебѣ говорятъ.

— Тогда, знаете что? Я васъ познакомлю съ барышней… Синьорита беллиссима! Рариссима! Чрезвычайно честная дѣвушка, но вы сами понимаете… Отецъ бѣдный…

— Не надо.

— Увѣряю васъ — красавица…

Сандерсъ сдѣлалъ видъ, что заинтересовался. Сталъ участливо разспрашивать:

— Неужели, красавица?

— О, mio Dio!..

— И вы говорите — честная дѣвушка?

— Чрезвычайно честная.

— Ну, что вы говорите?! Это неслыханно! А отецъ бѣдный?

— О, очень бѣдный!

— Неужели? Что же это онъ такъ… Работы нѣтъ?

— Нѣтъ. Такъ хотите — поѣдемъі?

— Вы говорите — красавица?

— Да, очень. Но бѣдность — сами понимаете…

— Ничего, ничего. И очень красивая, выговорите?

— О, да.

— Она, можетъ быть, просто хорошенькая… Или дѣйствительно — красавица?

— Настоящая!

— Такъ, такъ… Ну, ступайте! Намъ ничего не надо.

— Синьоры! Это васъ ни къ чему не обязываетъ, — отчаянно возопилъ продавецъ открытокъ, видя, что добыча ускользаетъ. — Вы только можете посмотрѣть! Право, поѣдемъ.

— Carrtolina postale!!

Но въ это время Габріэль, подойдя къ верандѣ, услышалъ его слова и налетѣлъ на него, какъ коршунъ, — изгнавъ бѣднягу въ одну минуту.

Смыслъ его протеста былъ такой, что, дескать, эти хорошіе господа принадлежатъ ему, онъ ихъ нашелъ, честно около нихъ кормится и никому другому не позволитъ переходить себѣ дорогу.

Они спорили, будто два гуртовщика о стадѣ барановъ.

Впрочемъ, мы ихъ умиротворили, выславъ остатки вина и мартаделлы; вся компанія продавцовъ открытокъ и просто ротозѣевъ, подъ предводительствомъ Габріэля, усѣлась на ступенькахъ и стала пировать, издавая въ честь нашу восторженные крики и произнося заздравные тосты.

Я замѣтилъ, что Сандерсъ былъ наверху блаженства: около насъ гремѣла спеціально нанятая нами музыка, пѣли для насъ пѣвцы, внизу пировала восторженная чернь подъ командой нашего перваго министра… Я подозрѣваю: не чувствовалъ-ли Сандерсъ себя въ этотъ моментъ королемъ среди своего добраго народа?

Вечеромъ каналья Габріэль, дѣйствительно, повезъ насъ «смотрѣть тараттеллу».

Въ этотъ вечеръ изученіе неаполитанскаго быта ни на шагъ не подвинулось впередъ.

Мы были безсовѣстно обмануты.

Васъ, — путешественниковъ, которые когда нибудь попадутъ въ Неаполь, — хочу я предупредить, что такое «тарантелла», которую такъ усиленно рекомендуютъ нечестные гиды…

Насъ (меня и Сандерса) ввели въ большую круглую комнату, стѣны и потолокъ которой были покрыты зеркалами. Вокругъ стѣнъ диваны, посрединѣ комнаты круглое бархатное возвышеніе — все это аляповатое, ужасающе грубое.

— Садитесь, господа, — загадочно ухмыляясь, сказалъ Габріэль и сейчасъ же засуетился, обращаясь къ тучной женщинѣ, на лицѣ которой была написана цѣлая книга былыхъ преступленій и порока. — Вотъ эти господа, мамарелла, очень желаютъ видѣть тарантеллу, имъ нужно показать тарантеллу… Ахъ, да покажите же этимъ добрымъ господамъ вашу тарантеллу. Это прекрасные и хорошіе господа и имъ надлежитъ посмотрѣть тарантеллу.

«Мамарелла» хлопнула въ жирныя ладоши и тотчасъ же шесть женщинъ выбѣжали изъ боковыхъ дверей.

Были они въ томъ, «въ чемъ», по русской поговори «мать родила» и даже еще меньше, принимая во вниманіе, что которая нибудь изъ нихъ въ свое время родилась въ сорочкѣ. Однимъ словомъ, были онѣ абсолютно, безусловно и радикально голы.

Съ заученными жестами дефилировала эта армія передъ нами, а мы сидѣли съ Сандерсомъ, опечаленные этимъ обманомъ, оскорбленные въ нашей скромности.

— Нравится? — спросила торжествующимъ тономъ безхитростная мамарелла.

Бѣднягѣ и въ голову не могло придти, что ея «тарантелла» могла въ комъ нибудь не вызвать одушевленія.

— Гм, да… — смущенно сказалъ Сандерсъ. — Вещь забавноватая. Недурно, какъ говорится, задумано. Женщины?

— Конечно! Вы же видите.

— Такъ, такъ… Гм… Не холодно?

Пансіонъ мамареллы, привыкшій къ скотской разнузданности англичанъ и къ шумному поведенію галантныхъ французовъ — былъ изумленъ нашей сдержанностью; всѣ поглядывали на насъ съ недоумѣніемъ.

— Протанцуйте имъ, дѣточки, — скомандовала мамарелла. — Пусть посмотрятъ вашу тарантеллу.

Она взяла въ руки бубенъ и шесть женщинъ закружились, заплясали; откормленные торсы сотрясались отъ движеній и, вообще, все это было крайне предосудительно.

— Помпейскія позы! — скомандовала мамарелла, уловивъ на нашемъ лицѣ опредѣленное выраженіе холодности и осужденія.

Но и помпейскія позы не развеселили насъ. Женщины становились въ неприличные сладострастный позы съ такимъ дѣловымъ, небрежнымъ отъ частыхъ повтореній, видомъ, какъ утомленный приказчикъ мануфактурнаго магазина къ концу вечера показываетъ надоѣвшимъ покупательницамъ куски товара.

На сцену вдругъ появился дожидавшійся гдѣ то неподалеку Габріэль.

— О!.. А почему господа такъ скромно сидятъ. Почему они не приласкаютъ этихъ красавицъ? Смотрите, какія красоточки! Вотъ эта или эта… Или вотъ эта! Настоящая богиня. А эта! Красавица, а? не нравится? Пошла вонъ. Тогда, можетъ, эта? Украшеніе Неаполя, знаменитая красав… Не надо? Ну ты, лошадь, отойди, не мѣшайся тутъ. А вотъ эта… Что вы о ней скажете, синьоры?..

Онъ съ дѣланнымъ восторгомъ хлопалъ женщину по плечамъ, трепалъ по щекамъ, отгонялъ равнодушно «первыхъ красавицъ» и «богинь», а красавицы и богини съ такимъ же холоднымъ видомъ шептались около насъ, ожидая нашего одобренія и благосклонности.

— Пойдемъ! — сказалъ Сандерсъ.

— Что вы синьоры! Куда? Неужели, вамъ не нравится?!

— Не нравится? Мы въ восторгѣ! Это прямо что-то феерическое… Когда нибудь послѣ… гм… на дняхъ… Мы ужъ, такъ сказать, къ вамъ денька на три. А теперь — прощайте.

Мы, угрюмые, замкнутые, спускались по лѣстницѣ, а Габріэль вертѣлся около насъ, юлилъ и заглядывалъ въ наши лица, стараясь отгадать впечатлѣніе.

— Видишь вотъ эту улицу? — обратился къ нему Сандерсъ. — И вотъ эту улицу?.. Ты иди по этой, а мы по этой… И если ты еще къ намъ пристанешь — мы дадимъ тебѣ по хорошей зуботычинѣ.

Онъ захныкалъ, завертѣлся, заскакалъ, но мы мы были непреклонны. Отношенія были прерваны навсегда.

Я увѣренъ, что настоящимъ неаполитанцамъ никогда бы въ голову не пришло пойти на тарантеллу и «помпейскія позы». Все это создано для туристовъ и ими же поддерживается. Для нихъ же весь Неаполь принялъ обликъ какого-то громаднаго дома разврата.

Пусть иностранецъ попробуетъ пройтись въ сумерки по Неаполю. — Изъ-за каждаго угла, изъ каждой подворотни, буквально на каждомъ шагу къ нему подойдетъ гнуснаго вида незнакомецъ и тихо, но назойливо предложитъ «красивую синьору», «обольстительную синьорину» или даже рогаццину (дѣвочку).

Эти поставщики осаждали насъ, какъ мухи варенье.

— Что такое?

— Синьоры… берусь показать вамъ одну прекрасную даму. Познакомлю даже… тутъ сейчасъ за угломъ. Пойдемъ…

— Къ ней? Къ дамѣ? Явиться одѣтыми по дорожному — что вы! Это неудобно.

— Ничего! Я ручаюсь вамъ — можно.

— Ну, что вы… И потомъ неловко же являться въ чужой домъ, не будучи знакомыми.

— Пустяки! Съ ней нечего — хи-хи — церемониться.

— Ну, вамъ то ничего — вы, конечно, хорошо знакомы… По праву старой дружбы можете и безъ смокинга. А намъ неудобно.

— Но я вамъ ручаюсь…

— Милостивый государь! Мы знаемъ правила хорошаго тона и не хотимъ дѣлать безтактности. Мы увѣрены, что дама будетъ шокирована нашимъ безцеремоннымъ вторженіемъ. Она приметь насъ за сумасшедшихь.

Итальянскій кафе-концертъ — зрѣлище, полное интереса и разныхъ неожиданностей.

Дѣйствіе происходитъ больше въ публикѣ, чѣмъ на сценѣ. Весь залъ подпѣваетъ, притоптываетъ, вступаетъ съ пѣвицей въ разговоры, бѣшенно апплодируетъ или бѣшенно свищетъ.

Если пѣвица не нравится — пѣть ей не дадутъ. Понравится — измучаютъ повтореніями.

У всѣхъ душа нараспашку. Подстерегаютъ всякаго удобнаго случая, чтобы выкинуть колѣнце, посмѣяться или посмѣшить публику. Залъ набитъ порохомъ, взрывающимся отъ малѣйшей искры.

Всякаго вновь входящаго зрителя сидящая публика привѣтствуетъ единогласнымъ доброжелательными.

— А-а-а!!..

Привѣтствуемый, гордый всеобщимъ вниманіемъ, пробирается на свое мѣсто и черезъ минуту присоединяетъ уже свой голосъ къ новому привѣтствію:

— А-а-а!

Выходитъ на сцену толстая нѣмка… Беретъ нѣсколько хриплыхъ нотъ.

Музыкальная публика этого не переноситъ:

— Баста, баста!!

— Бассста!!!

Нѣмка, не смущаясь, тянетъ дальше.

И тогда громъ невѣроятныхъ по шуму и длительности апплодисментовъ обрушивается сверху, перекатывается и растетъ, какъ весенній громъ.

Пѣть невозможно. Виденъ только раскрытый ротъ, растерянные глаза. Забракованная пѣвица исчезаетъ подъ гомерическій свистъ.

Когда мы покупали билеты, передъ нами вынырнулъ Габріэль.

— A-а, синьоры идутъ сюда! Сейчасъ, сейчасъ! Кассиръ! Выдайте этимъ хорошимъ господамъ билеты… Они желаютъ имѣть билеты. Это мои знакомые господа — дайте имъ лучшіе билеты. Вотъ сдача! Вотъ билеты! красивые красные билетики! Я васъ тутъ подожду. Когда выйдете — поѣдемъ въ одно мѣстечко.

— Отстаньте, — сурово сказали мы. — Не смѣйте насъ дожидаться — мы все равно не поѣдемъ съ вами. Напрасно только потеряете время. И ни чентезима не получите и потеряете время.

— О, добрые господа! Зачѣмъ вы обижаете Габріэля? Онъ бѣдный человѣкъ и подождетъ васъ.

Конечно, когда мы черезъ три часа вышли — бѣдный человѣкъ ждалъ насъ.

— Пройдемся, господа, — сказалъ Крысаковъ. Прелестная ночь.

— Пожалуйте! — подкатилъ Габріэль. — Тутъ какъ-разь четыре мѣста. Я васъ ждалъ.

— Убирайся къ дьяволу! Мы тебѣ сказали, что ты не нуженъ? Отъѣзжай! Мы хотимъ идти пѣшкомъ…

Мы зашагали по озаренному луной тротуару, а Габріэль шагомъ потянулся за нами.

Узкія улицы, еще сохранившія въ каменныхъ стѣнахъ и мостовой теплоту солнца, накалившаго ихъ днемъ — нѣжились и дремали надъ луной… И вездѣ намъ приходилось шагать черезъ груды безпорядочно разметавшихся тѣлъ. Весь голодный, нищенскій Неаполь спитъ на улицахъ… это красиво и жутко. Будто весь городъ, всѣ дома вывернуты наизнанку.

Аршина два макаронъ днемъ и аршина два тротуарной плиты ночью — весь обиходъ оборваннаго гражданина прекрасной Италіи. Господь Богъ хорошо обезпечилъ этихъ бездѣльниковъ…

Странныя жуткія улицы.

Какой нибудь англичанинъ верхомъ на ослѣ медленно пробирается среди этой безпорядочной гекатомбы спящихъ и пожирающихъ макароны тѣлъ, медленно пробирается, напоминая смѣшную пародію на Штуковскую картину «Богъ войны».

Какой нибудь англичанинъ верхомъ на ослѣ медленно пробирается среди этой безпорядочной гекатомбы спящихъ и пожирающихъ макароны тѣлъ…

— Зайдемъ въ ресторанъ, господа. Закусимъ.

Когда мы взбирались по лѣстницѣ ресторана, Габріэль крикнулъ:

— Я подожду васъ, синьоры!

— Убирайся къ черту!

— Синьоры только крикнутъ — и я уже тутъ, какъ тутъ.

Въ итальянскихъ ресторанахъ средней руки у насъ своя линія поведенія, выработанная общими усиліями хитроумнаго Сандерса и изобрѣтательнаго Крысакова.

Дѣло въ томъ, что рестораторы и слуги — невѣроятныя бестіи, жадные, трусливые, нахальные, только и помышляющіе о томъ, какъ бы надуть бѣднаго путешественника, подсунувъ ему, вмѣсто асти — помои, замѣнивъ заказанное кушанье отвратительнымъ мѣсивомъ и приписавъ къ счету процентовъ пятьдесятъ.

Поэтому, мы, являясь въ ресторанъ, съ мѣста въ карьеръ подчеркиваемъ — съ кѣмъ имъ придется имѣть дѣло.

— Почему на скатерти пятно?! — яростно кричитъ Крысаковъ, свирѣпо вращая глазами. — Что? Гдѣ! Вотъ оно! Если вы вытираете сапоги скатертью, такъ можете сунуть ее въ карманъ, а не подсовывать намъ!! Это что?? Это что?! Вода? А графинъ? Его когда мыли? Такіе графины на столь ставятъ?! Позвать метрдотеля! Хозяина сюда! Какъ же вы насъ накормите, если у васъ такъ обращаются съ гостями!! На ножахъ ржавчина! Ложки погнуты! Одна ножка стола короче другихъ!! А? Позовите сюда полицію… Мы консулу пожалуемся!! Все ваше гнусное заведеніе по косточкамь разнесемъ!!!

Всѣ обитатели ресторана мечутся около насъ въ паническомъ ужасѣ.

— Будетъ, — дѣловито говоритъ Мифасовъ. — Довольно. Теперь они подготовлены…

Мы сразу успокаивались.

И, дѣйствительно — послѣ этого за нами ухаживали, какъ за принцами. Подавали лучшее вино, прекрасное кушанье и счетъ предъявлялся потомъ такой честный и скромный, что всякій не отказался бы выдать за него собственную дочь.

— Хорошо ли поужинали, синьоры? Габріэль ждетъ васъ — и лошадка его тоже ждетъ добрыхъ великодушныхъ синьоровъ… Какіе-то господа сейчасъ нанимали насъ, но мы съ лошадкой отказались.

— Вы знаете, что? — дрожа отъ негодованія, вскричалъ Мифасовъ. — Я думаю, что намъ придется изъ-за этого проклятаго человѣка уѣхать изъ Неаполя раньше времени. Вы подумайте: если онъ умретъ съ голоду, мы будемъ виновниками его смерти… Потому что онъ ни пьетъ, ни ѣстъ и ѣздитъ за нами съ утра до ночи. Онъ ничего не зарабатываетъ, не получаетъ ни отъ насъ, ни отъ другихъ пассажировъ, которымъ онъ изъ-за насъ отказываетъ! Что привязало его къ намъ? Какую несбыточную мечту лелѣетъ онъ, привязавшись къ намъ, какъ пьявка къ безкровному желѣзу. Постойте! я ему сейчасъ скажу все, какъ слѣдуетъ!

— Не надо! Самое лучшее не обращать на него вниманія… Представимъ себѣ, что его нѣтъ.

Мы пошли дальше, весело бесѣдуя, а Габріэль плелся за нами на своей лошаденкѣ, изрѣдка окликая насъ, льстя и заискивая.

Съ этого вечера мы стали прикидываться, что совершенно не замѣчаемъ его, не слышимъ его голоса и не видимъ тѣла. Онъ вертѣлся около насъ, предлагалъ, клянчилъ, а мы продолжали начатую бесѣду и смотрѣли сквозь него, какъ сквозь оконное стекло, равнодушнымъ, не останавливающимся взглядомъ.

Утромъ возникъ споръ: ѣхать ли въ Помпею и на Везувій или только въ одну Помпею.

— На что намъ Везувій? — говорилъ Сандерсъ. — Обыкновенная гора съ дырой посрединѣ. Ни красоты, ни смысла. Тѣмъ болѣе, что она вѣдь и не дымится.

— Тогда, значитъ, и Траянову арку не нужно было смотрѣть: обыкновенная арка, съ дырой посрединѣ и тоже не дымится.

— Это не то. Не можемъ-же мы разсматривать всѣ интересные предметы только съ двухъ сторонъ: дымятся они или не дымятся. А вулканъ долженъ дымиться. Это его профессія. Если-же онъ этого не дѣлаетъ — не стоитъ и смотрѣть на лодыря.

— Господа! Кто за Везувій, — сказалъ Крысаковъ, — пусть подыметъ руки.

Было такъ жарко, что никто и не пошевелился. Даже самъ Крысаковъ — поклонникъ вулкановъ — помахалъ рукой, но поднять ее не имѣлъ силы.

Везувій провалился.

Гидъ, нанятый черезъ контору гостинницы, повезъ насъ въ Помпею.

Конечно, почти всю дорогу за нами ѣхалъ Габріэль, взывая къ намъ, предлагая освободить насъ отъ гида и суля различные диковинные уголки въ Помпеѣ, о которыхъ гидъ и не слыхивалъ.

Пустыя угрюмыя развалины Помпеи производятъ тягостное, хватающее за душу впечатлѣніе. Стоять одинокіе пустые, какъ глазницы черепа примолкшіе дома, облитыя жестокимъ, слѣпящимъ глаза солнцемъ… Въ каждомъ закоулкѣ, въ каждомъ крошечномъ мозаичномъ дворикѣ притаились тысячелѣтія передъ которыми такими смѣшными, жалкими кажутся наши «завтра», «на той недѣлѣ» и «въ позапрошломъ году».

Останавливаетъ вниманіе и углубляетъ мысль, — не главное, не вся улица или домъ, а какой нибудь трогательный по жизненности пустякъ: камень, лежащій посреди узкой улицы на поворотѣ и служившій помпейскимъ гражданамъ для перехода въ грязную погоду съ одной стороны улицы на другую; какой нибудь каменный прилавокъ съ углубленіемъ посрединѣ для вина — въ томъ домишкѣ, который когда-то былъ винной лавкой.

Это даетъ такое до жгучести яркое представленіе о прошлой повседневной жизни! Такъ хочется закрыть глаза, задуматься и представить толстаго, обрюзгшаго продавца вина, разгульныхъ покупателей толпящихся въ лавченкѣ, стукъ сандалій промелькнувшей мимо женщины; станъ ея лѣниво изгибается отъ тяжести кувшина съ водой и черные глаза щурятся отъ солнца, разбивающаго золотые лучи о бѣлый мраморъ стѣнъ…

Спитъ мертвая теперь, высохшая, изглоданная временемъ, какъ мумія, Помпея, — скелетъ, открытый черезъ двѣ тысячи лѣтъ.

Только проворныя изумрудныя ящерицы быстро и безшумно скользятъ среди расщелинъ стѣны покрытой тысячелѣтней пылью, да болтливый, жадный, вертлявый гидъ оглашаетъ немолчной трескотней мертвыя, какъ раскрытый гробъ, улицы.

Вотъ посреди улицы фонтанъ… Бронзовый фавнъ съ раскрытымъ ртомъ, изъ котораго когда-то лилась вода. Гидъ обращаетъ наше вниманіе: нижняя губа и часть щеки фавна совершено стерта; на мраморѣ водоема видна большая глубокая впадина — будто оттискъ руки въ мягкомъ тѣстѣ. Это — слѣды милліоновъ прикосновеній устъ жаждущихъ помпеянъ — на лицѣ бронзоваго фавна, и милліоны прикосновеній рукъ, опиравшихся на мраморный край водоема, въ то время когда губы сливались съ бронзовыми губами фавна.

Англійская туристка, обозрѣвающая Помпею…

Въ Римѣ, въ соборѣ св. Петра, большой палецъ бронзовой статуи Петра наполовину стертъ подѣлуями вѣрующихъ; въ какой-то другой церкви мраморная статуя популярнаго святого — имѣетъ странный видъ — одна нога обута въ бронзовый башмакъ. Зачѣмъ? Мраморъ очень непрочный матеріалъ для поцѣлуевъ. Надолго его не хватитъ.

Этотъ стертый ротъ фавна и большой палецъ св. Петра даютъ такое ясное представленіе о времени, мѣрѣ и числѣ, что сжимаешься, дѣлаешься маленькимъ-маленькимъ и чувствуешь себя песчинкой, подхваченной могучимъ самумомъ, рядомъ съ милліонами другихъ песчинокъ, увлекаемыхъ въ общую міровую могилу…

— Что онъ вамъ показываетъ какого-то дурацкаго фавна. Пойдемъ со мной, добрые, великодушные синьоры!.. Я вамъ покажу такія пикантныя фрески, что вы ахнете. Только мужчинамъ ихъ и показываютъ, дорогіе, прекрасные синьоры!

Изъ-за расщелины стѣны показывается орошенная обильнымъ потомъ, плутоватая физіономія Габбріэля.

— Что онъ вамъ показываетъ? Вся какую-то чепуху… А я вамъ, синьоры, могъ бы показать неприличную статую фавна.

Нашъ гидъ настроенъ серьезно, академично, мошенникъ же Габріэль, наоборотъ, весь погрязъ въ эротикѣ и внѣ гривуазности и сала — никакого смысла жизни не видитъ.

Гидъ отклоняетъ его, но онъ увязывается за нами и, слѣдуя сзади, съ сардонической улыбкой выслушиваетъ объясненія гида.

— Вотъ тутъ, въ этомъ домѣ, при раскопкахъ нашли мать и ребенка, которые теперь находятся въ здѣшнемъ музеѣ. Мать, засыпаемая лавой, не нашла въ себѣ силы выбраться изъ дома — и такъ и застыла, прижавъ къ груди ребенка…

— А неприличную собаку видѣли, синьоры? — вмѣшивается Габріэль. — Вотъ-то штучка… Хи-хи.

Ннкто ему не отвѣчаетъ.

Въ какомъ-то домѣ мы, наконецъ, къ превеликому восторгу Габріэля, натыкаемся на висящій на стѣнѣ деревянный футляръ, ввидѣ шкапчика…

Его открываютъ… Если въ античныя времена эта фреска красовалась безъ всякаго прикрытія — античная публика имѣла о стыдливости и пристойности особое предсгавленіе.

Габріэль корчится отъ циничнаго смѣха; нашъ гидъ снисходительно подмигиваетъ, обращая наше вниманіе на нѣкоторыя детали.

Человѣкъ, который показываетъ эту непристойность, проситъ на чай; тотъ человѣкъ, который впустилъ насъ въ домъ — тоже проситъ на чай; и тотъ человѣкъ, который пропустилъ насъ въ какія-то ворота — взялъ на чай.

Въ помпейскомъ музеѣ брали съ насъ за входъ въ каждую дверь; неизвѣстный человѣкъ указалъ пальцемъ на изсохшее тѣло помпейца, лежащее подъ стекломъ; сказалъ:

— Это тѣло помпейца.

И протянулъ руку за подаяніемъ.

Я указалъ ему на Крысакова и сказалъ:

— Это тѣло Крысакова.

Послѣ чего, въ свою очередь, протянулъ ему руку за подаяніемъ.

Онъ ничего мнѣ не заплатилъ, хотя мои свѣдѣнія были цѣннѣе его свѣдѣній: я зналъ, что его помпеецъ — помпеецъ, а онъ не зналъ, что мой Крысаковъ — Крысаковъ.

Возвращаясь обратно на станцію, мы наткнулись на громадные штабеля лавы, сложенной здѣсь послѣ раскопокъ; на нѣсколько верстъ тянулись эти штабеля.

Вышелъ изъ хижины человѣкъ, взялъ нѣсколько кусковъ лавы въ орѣхъ величиной и роздалъ намъ на память. Потомъ попросилъ уплатить ему за это.

— Сколько? — серьезно спросилъ Мифасовъ.

— О, это сколько будетъ вамъ угодно!..

— Нѣтъ — такъ нельзя. Всякая вещь должна быть оплачена ея стоимостью. Во сколько вы цѣните врученныя намъ кусочки?

— Если синьоры дадутъ мнѣ лиру — я буду доволенъ.

— Сандерсъ! Уплатите ему лиру.

Мифасовъ оглядѣлъ необозримое пространство, покрытое лавой, и завистливо сказалъ:

— Какая богатая страна — Италія!

— Почему?

— Четыре кусочка лавы, общимъ вѣсомъ въ четверть фунта — стоютъ одну лиру. Сколько же должно стоить все, что тутъ лежитъ? Интересно высчитать.

Возвращались усталые.

— Видѣли въ музеѣ сохранившіяся зерна пшеницы, кусочки почернѣвшаго хлѣба и даже остатки какого-то кушанья… Это изумительно!

— Понимаю, — подмигнулъ Крысаковъ, — просто вы проголодались и потому сворачиваете все на съѣстное. Вонъ, кстати, и ресторанчикъ.

Первый стаканъ кьянти пріободрилъ насъ.

— Милое винцо! Смотрите господа, что это Сандерсъ такой задумчивый? Сандерсъ! Что съ вами?

Онъ разсѣянно поднялъ опущенные глаза и сказалъ:

— Приблизительно, около двѣнадцати съ половиной милліардовъ пудовъ, на общую сумму девятьсотъ милліардовъ рублей.

— Чего?!!

— Лавы. Тутъ.

II

Розовая черепаха. — Максимъ Горькій. — Итальянская толпа. — Старикъ. — Тяжелое путешествіе. — Послѣднее мошенничество. — Опять Габріэль.

На Капри пароходъ отходилъ утромъ.

Такъ какъ весь Неаполь пропитанъ звуками музыки и пѣнія, то и на пароходѣ оказался цѣлый оркестръ.

Хорошо живется бездѣльничающему туристу. Сидитъ онъ, развалясь подъ тентомъ, а ему играютъ неаполитанскія канцонеты, пляшутъ передъ нимъ, охлаждаютъ пересохшее отъ жары горло какой-то лимонной дрянью со льдомъ — и за все это лиры, лиры, лиры…

Тутъ же у ногъ пресмыкается продавецъ черепаховыхъ издѣлій и коралловъ.

Крысаковъ, осажденный продавцемъ, пробуетъ притвориться глухимъ, но когда это не помогаетъ, прибѣгаетъ къ странному способу: онъ беретъ нитку коралловъ, осматриваетъ ихъ и пренебрежительно говоритъ:

— Ну, милый мой, какая же это черепаха!.. Ничего общаго.

— Да это, синьоръ, не черепаха. Это кораллы.

— Что? Не слышу. Ты можешь мнѣ клясться хоть отцомъ роднымъ — я не повѣрю, что это черепаха. Развѣ розовыя черепахи бываютъ?

— Но это не черепаха! Я и не говорю, что это черепаха. Это кораллы.

— Что? Не слышу. А это что? Кораллъ? Почему же онъ въ формѣ гребенки?.. Ты, братецъ, изолгался; ну, развѣ бываетъ кораллъ прозрачный, коричневаго цвѣта. Это что-то среднее между янтаремъ и агатомъ. Что? Не слышу!

Продавецъ оретъ Крысакову въ самое ухо:

— Это и есть, господинъ, черепаха! Настоящій черепаховый гребень.

— Врешь, врешь! Онъ на кораллъ ни капельки ни похожъ. Какъ не стыдно?!.. Господа, развѣ это кораллъ?

— Конечно, не кораллъ, — въ одинъ голосъ поддерживаемъ мы.

— Ну, вотъ видишь. Ты ужъ думаешь, если мы иностранцы, русскіе, такъ и ничего не понимаемъ. У насъ, братецъ, за такія штуки въ полицію тянутъ. Ступайте, чужеземецъ!

Скрипки заливаются, солнце печетъ, винтъ оставляетъ сзади на чудесномъ лазурномъ зеркалѣ воды — длинную вспаханную борозду.

У «голубой пещеры» пароходъ останавливается. Туча лодокъ подлетаетъ къ пароходу, лодочники разбираютъ пассажировъ, и мы, улегшись на дно лодки, вползаемъ въ пещеру.

За то, что пещера, дѣйствительно, голубая — съ насъ беретъ по лирѣ главный лодочникъ, берутъ простые лодочники и потомъ еще взыскиваютъ въ пользу какого-то акціонернаго общества, которое эксплуатируетъ голубую пещеру.

Туристы нисколько не напоминаютъ барановъ; потому что барановъ стригутъ два раза въ годъ, а туристовъ — каждый день.

Я не сказалъ о цѣли нашей поѣздки на Капри — мы ѣхали къ Максиму Горькому.

Я бы могъ многое разсказать объ этомъ чудесномъ, интереснѣйшемъ человѣкѣ нашего времени, объ этой кристальной душѣ, узнавъ которую, нельзя не полюбить крѣпко и надолго; я бы могъ разсказать о его жизни, такъ не похожей теперь на печеніе булокъ въ пекарнѣ, о его мастерскомъ увлекательномъ разговорѣ, о дѣтскомъ смѣхѣ и незлобіи, съ которымъ онъ разсказываетъ о попыткахъ компатріотовъ въ гороховыхъ пальто залучить его на родину; бѣдныя гороховыя пальто потратились на дорогу, пріѣхали, организовали слѣжку, но все это было такъ глупо устроено, что веселые итальянцы за животы хватались отъ смѣху. Такъ ни съ чѣмъ и уѣхали компатріоты; развѣ что только русскій престижъ среди итальянцевъ подняли.

Я бы могъ разсказать о той исключительной привѣтливости и радушіи, съ которыми мы были встрѣчены писателемъ…

Но, щадя его скромность, пропущу все это.

А вотъ нижеизложенное имѣетъ нѣкоторое отношеніе къ этой книгѣ…

Мы говорили о Неаполѣ.

— О, видите-ли, — сказалъ Горькій, — есть два Неаполя. Одинъ — Неаполь туристовъ: жадный, плутоватый, испорченный и распутный; другой — просто Неаполь. Этотъ чудесенъ. И неаполитанцы тоже бываютъ разные… Къ сожалѣнію, иностранцы встрѣчаютъ только отбросы, спеціально живущіе на счетъ турістовъ, обирающіе ихъ. Будьте увѣрены, что настоящій неаполитанецъ съ глубокимъ отвращеніемъ относится ко всѣмъ этимъ «тарантелламъ», ко всему тому, что спеціально создано для нездороваго спроса форестьера. Нужно пожить между итальянцами, чтобы узнать ихъ. Они добры, великодушны, горячи и неизмѣнно веселы. Я вамъ разскажу сейчасъ один случай, очень характеризующей славныхъ неаполитанцевъ…

Пришло въ Неаполь, однажды какъ-то, русское судно. Матросъ, отпросившись на берегь, сталъ бродить по городу, дивясь на незнакомую обстановку, пока не наткнулся на кинематографъ. Бѣднягѣ вятичу или костромичу, взятому отъ сохи, никогда не приходилось видѣть раньше кинематографа, и онъ рѣшилъ посмотрѣть. Купилъ билетъ; сѣлъ. Просмотрѣлъ всю программу — пришелъ въ такой восгоргъ, что остался снова ее смотрѣть. Билета съ него второй разъ не спросили, но покосились… Просмотрѣлъ второй разъ программу. Восхищеніе его было такъ велико, что онъ остался и на третій разъ. Тутъ ужъ хозяинъ не выдержалъ, — потребовалъ, чтобы матросикъ взялъ второй билетъ. Матросикъ заспорилъ и, по незнанію ли итальянскаго языка или почему другому — но далъ хозяину зуботычину. Поднялся крикъ — матросика схватили и потащили въ полицію.

Итальянская толпа любопытна до истерики. Увидѣли, что ведутъ чужеземца въ полицію, заинтересовались:

— За что? Что сдѣлалъ?

Хозяинъ кинематографа разсказалъ: «смотрѣлъ, дескать, человѣкъ программу два раза, да еще хотѣлъ и въ третій разъ смотрѣть. А деньги за билетъ уплатить отказался, да, кромѣ того, когда его стали выводить — вступилъ въ драку».

Посмотрѣли неаполитанцы на матросика.

— Знаете что, — обращаются къ полицейскимъ и хозяину. — Отпустите вы его.

— Какъ-такъ, отпустите?

— Ну, чего тамъ… Бѣдный человѣкъ, видитъ кинематографъ впервые, обрадовался, что дорвался — за что его въ полицію?

— Въ самомъ дѣлѣ, отпустите его.

Толпа загудѣла — сначала просительно, потомъ — не просительно.

— Отпустите этого человѣка! Отпустите его! — гудѣла вся улица.

Итальянская толпа шутить не любитъ. Просятъ, значитъ, надо сдѣлать.

— Ну, Богъ съ тобой, — согласился кинематографщикъ. — Ступай! Отпустите его, я ничего противъ него не имѣю.

Торжествующая толпа бросилась качать кинематографщика; потомъ устроила овацію матросику, подхватила его на руки и съ веселымъ пѣньемъ и плясками повела въ ближайшій кинематографъ.

Ввалились, — просмотрели программу, подхватили опять матросика на руки и съ той-же восторженностью повлекли въ другой кинематографъ, оттуда въ третій, четвертый и такъ до самаго вечера, пока несчастный матросикъ не взмолился:

— Братцы, отпустите меня! Тошнитъ меня отъ него…

Вотъ и вся исторія. Но сколько въ ней неожиданности, добродушия и милой шутки. Ко всякому поводу придерется неаполитанецъ, чтобы погорланить, повеселиться и поплясать…

До сихъ поръ не могу сказать точно, — какое впечатлѣніе произвели мы на Максима Горькаго.

Говорю это потому, что знаю — порознь каждый изъ насъ сносный человѣкъ, но всѣ мы in corpore — представляемъ собою потрясающее зрѣлище. Человѣкъ съ самыми крѣпкими нервами выноситъ пребываніе въ нашей компаніи не больше двухъ-трехъ часовъ. Шутки и веселье хороши, какъ приправа, но если устроить человѣку обѣдъ изъ трехъ блюдъ: на первое соль, на второе, горчица и на третье уксусъ — онъ на половинѣ обѣда взвоетъ и сбѣжитъ.

Однажды ѣхали мы изъ Петербурга въ Москву — Крысаковъ, Мифасовъ и я. Въ четырехмѣстное купе къ намъ сѣлъ какой сумрачный старикъ. Онъ началъ сурово прислушиваться къ нашему разговору… Постепенно морщины на его лицѣ стали разглаживаться, черезъ пять минутъ онъ сталъ усмѣхаться, а черезъ полчаса хохоталъ какъ сумасшедшій, радуясь, что попалъ въ такую хорошую компанію. Въ началѣ второго часа смѣхъ его замѣнился легкой, немного усталой усмѣшкой, въ серединѣ второго часа усмѣшка сбѣжала съ лица, и весь онъ осунулся, со страхомъ поглядывая на нашу компанію, а къ исходу второго часа — схватилъ свои вещи и въ ужасѣ убѣжалъ отыскивать другое купе.

Мы-же были свѣжи и бодры, какъ втянувшіеся въ алкоголь пьяницы, которыхъ и бутылка рому не свалитъ съ ногъ.

…………………………………

На другой день мы решили сами (безо всякой просьбы со стороны Горькаго) покинуть Капри и вернуться на родину — въ Неаполь.

Пароходъ отходилъ въ 4 часа дня, но былъ другой способъ добраться до Неаполя — на лодкѣ.

Мы съ Крысаковымъ сначала колебались въ выборѣ, но когда Мифасовъ и Сандерсъ подали голоса за пароходъ — мы рѣшили ѣхать на лодкѣ.

Минусы были таковы: 30 верстъ по палящейд жарѣ. Если не будетъ вѣтра — на веслахъ 6–7 часовъ ѣзды (на пароходѣ 1½ часа), если же будетъ вѣтеръ, то будетъ и качка. Цѣна на пароходѣ 8 лиръ, на лодкѣ 30.

Обливъ Сандерса и Мифасова потокомъ холодныхъ, ядовитыхъ, презрительныхъ словъ и замѣчаній, мы вдвоемъ сѣли въ 10 часовъ утра и — поѣхали.

Вѣтеръ оказался таковъ: не настолько сильный, чтобы надуть паруса, и не настолько слабый, чтобы не было качки.

Поэтому мы стояли на мѣстѣ, и насъ качало.

Я немедленно подружился съ лодочниками. Откупорилъ бутылку кьянти, угостилъ этихъ добрыхъ людей, эти добрые люди угостили меня какой-то колбасой, съ хлѣбомъ и потомъ я съ этими добрыми людьми принялся горланить неаполитанскія пѣсни.

Что въ это время дѣлалось съ Крысаковымъ — говорить не буду; онъ частенько наклонялся за бортъ, и не знаю, что заставляло его вести себя такъ — проклятая качка, которой онъ не переносилъ, или наше энергичное, но нестройное пѣніе.

А сверху палило прежестокое, обваривавшее насъ, какъ раковъ, солнце, а внизу колыхалась изумрудная вода, и вялый парусъ ласково трепалъ Крысакова по лицу.

Бѣдняга частенько наклонялся за бортъ, и мы изъ деликатности отворачивались, разсматривая какую-нибудь чайку и заглушая его стоны визгливымъ пѣніемъ. «Bella Napoli» и «Sole mio».

Пріѣхали мы на полчаса позднѣе Сандерса и Мифасова. То есть, пріѣхалъ я почти одинъ, потому что отъ большого могучаго Крысакова осталась одна оболочка, которую я, какъ пледъ, перекинулъ черезъ руку, выходя изъ лодки.

Нужно было три дня, чтобы набить эту опустевшую оболочку пищей и чтобы эта оболочка приняла нѣкоторое подобіе контуровъ прежняго Крысакова.

Очнувшись, онъ протянулъ мнѣ слабую руку, и первыя слова его были таковы:

— Теперь вы можете представить, какъ я васъ люблю, если согласился, ради васъ, на такую штуку!

— Спасибо, — добродушно сказалъ я. — Обѣщаю вамъ, что первую попавшуюся картинную галлерею исхожу съ вами вдоль и поперекъ…

Прощай прекрасный Неаполь!.. Мы уѣзжаемъ.

Заключительный Неаполитанскій аккордъ былъ таковъ: собираясь ѣхать на пристань, мы съ Сандерсомъ наняли извозчика; сѣли, тронулись.

Меланхоличный Сандерсъ, бродя разсѣяннымъ взоромъ по окружающему, увидѣлъ на стеклѣ таксометра нашего извозчика какую-то маленькую прилипшую бумажечку, въ полтинникъ величиной; отъ скуки онъ сталъ пальцемъ соскабливать ее. Бумажечка сейчасъ же отклеилась и — о чудо! Подъ ней на таксометрѣ красовалась цифра — 2 лиры!

Мы только что тронулись и, поэтому, съ насъ могло слѣдовать не болѣе двадцати чентезимовъ…

— Стой! — заорали мы. — Это что такое? Откуда у тебя двѣ лиры?

Извозчикъ сразу прикинулся непонимающимъ по-французски (въ Италіи почти всѣ говорятъ довольно сносно по-французски) и сталъ что-то объяснять намъ, спорить, кричать.

Бѣдняга не зналъ нашей системы. Мы сразу подняли такой вой и крикъ, что сбѣжалось полъ-Неаполя.

— Въ полицію! — ревѣлъ я. — Къ консулу! Телеграмму посланнику!! Разбойники!..

— Стрѣляйте въ него, — кричалъ Сандерсъ. — Гдѣ вашъ ножикъ? Насъ грабятъ!!

Извозчикъ обрѣлъ неожиданный даръ французской рѣчи. Подобострастно вскочилъ, низко кланяясь, перевелъ механизмъ таксометра, и мы, сразу заговоривъ обыкновенными спокойными голосами, двинулись, подъ восторженные клики собравшейся толпы.

Больше всѣхъ былъ въ восторгѣ нашъ возница. Онъ смотрѣлъ на насъ съ восхищеніемъ, оборачивался, хлопалъ меня по колѣнкѣ и говорилъ:

— Добрый синьоръ руссо — умный, понимающій человѣкъ. Онъ прекрасный чудесный путешественникъ и пусть онъ не сердится на Беппо. Ну, вышла маленькая ошибочка — чего тамъ… Хе-хе.

Мы пріѣхали на пристань.

Правду говоритъ пословица: «кто на морѣ не бывалъ, тотъ горя не видалъ», — пароходъ задержался съ погрузкой, и намъ пришлось ожидать четыре часа.

Всякій развлекался какъ хотѣлъ: Крысаковъ ѣлъ, Сандерсъ спалъ, а мы съ Мифасовымъ бросали въ воду серебряный монеты. Нѣсколько юркихъ мальчишекъ бросались за ними съ пристани, ныряли и доставали со дна. Были изумительные искусники.

Какой-то нѣмецъ тоже бросалъ монеты, но, какъ человѣкъ экономный, не желающій даромъ тратить денегъ, онъ — или забрасывалъ монету за двадцать метровъ отъ намѣченнаго ныряльщиками мѣста или старался попасть ныряльщикамъ въ голову…

Прогудѣлъ уже второй гудокъ, и въ это время на пристани показался Габріэль. Онъ долго отыскивалъ насъ глазами, а найдя — закричалъ, заплясалъ и сталъ посылать намъ воздушные поцѣлуи.

— А, что, господа, — сказалъ Мифасовъ. — Можетъ быть, онъ всюду увязывался за нами не изъ-за выгоды, не изъ-за денегъ, а просто потому, что искренно полюбилъ насъ. А мы не понимали его, гнали, унижали и не замѣчали.

Это было совершенно новое освѣщеніе поступковъ Габріэля. Мы наскоро сложились, завернули въ бумагу нѣсколько лиръ и бросили это сооруженіе Габріэлю.

И за этимъ послѣдовалъ не дождь, а цѣлый ливень воздушныхъ поцѣлуевъ… съ обѣихъ сторонъ.

— Прощай, Габріэль! Кланяйся изсохшему Помпейскому человѣку! Поцѣлуй отъ насъ мартаделлу.

Бѣдный, милый Габріэль!.. Прощай. Ты вѣдь никогда, никогда, вѣроятно, не узнаешь, что я, гдѣ-то въ далекой Россіи, вспоминаю о тебѣ въ книгѣ, написанной непонятнымъ тебѣ, кромѣ слова «купаться», языкомъ и напечатанной непонятными буквами.