Теперь, когда всё кончилось и я снова живу в посёлке вместе со своей мамкой, я решил рассказать про всё, что случилось.

Моя лодка всё так же стоит на реке под кручей. Я опять ловлю рыбу и продаю её на базаре. Но делать всё это мне теперь совсем тошно.

Как только я забираюсь в лодку и отчаливаю от берега, я сразу вспоминаю, как на корме рядом со мной сидел тот человек с седым ёжиком волос…

Но я решил рассказывать всё по порядку. Ничего не пропуская.

Может, вы читали книги про более весёлые истории.

Эта история грустная.

Я рассказал её одному знакомому, который ходит мимо наших мест на катере, чтоб он записал её без ошибок. И чтоб про то, что случилось, узнали все.

Валера.

Меня зовут Валера. Или Валерий. Всё равно. Хотя мне кажется — я на своё имя не похож. Я думаю, что многие не похожи на свои имена. Многие получили их по ошибке. Просто были ещё совсем маленькие, и отцы–матери не разглядели, с кем имеют дело.

Не так давно я узнал одного человека. Вот он был очень похож на своё имя…

А я не похож и на имя и на фамилию сразу. Фамилия у меня Сычёв. Валерка Сычёв. Тоска и скука! И мамку соседки Сычихой называют…

Раньше я думал, что похож знаете на кого? На Александра! Вот на какое имя! Александр Македонский! Александр Невский! Александр Васильевич Суворов! Разве не здорово звучит? Решительно. Поэтому все они полководцы. А Валера — это что? Так, мямля. Вот на какую фамилию похож — не решил. Только не на Сычёва. Совсем не повезло мне с фамилией. Я думаю, мне вообще в жизни не везёт.

Это учительница прошлогодняя, Лидия Петровна, она, когда уезжала, меня к себе в гости позвала чай пить и вдруг ни с того ни с сего как вздохнёт: «Эх, Валера, Валера, что мне с тобой делать? Не везёт тебе в жизни…» Здорово обидно стало. Почему это не везёт? Чем я хуже других?

Она мне тогда на прощание компас с ремешком подарила и дала адрес свой ленинградский, чтоб писал.

Компас я сразу спрятал, чтоб не потерять. А писать — не пишу. Чего бумагу переводить? Ей интересно про отметки. А я в шестой еле перешёл. И арифметика подводит, и по письму двойки. Да мамка говорит, не беда. Сейчас после школы и так и так на завод или в колхоз работать пошлют. А работать можно и без правил русского языка. Зачем мне, например, стихи разные учить или деление знать, когда я без них пошёл под плотину, наловил лещей да на базар — вот и денег матери принёс, и себе мороженого купил по дороге. А деньги считать кто не умеет?

В шестой меня всё‑таки перевели. Дома у нас кругом достаток. Мясо в борще всегда плавает. А жизнь чего‑то в самом деле не очень весёлая получалась.

Особенно я это почувствовал в этом году после двух историй. Одна случилась весной, когда выводили отметки за последнюю четверть.

К нам целая комиссия приехала. Из области. Сидят в классе за столом, в бумажках черкают.

Наш новый учитель гонял меня, гонял по русскому устному. Отвечал я кое‑как, ребята подсказывали. Сам не понял, что отвечал. И вот наконец учитель говорит:

— Ну, Сычёв, задам тебе последний вопрос. Ответишь?

— Не знаю какой, — говорю. — Спрашивайте…

— Расскажи, какие ты знаешь пословицы и поговорки.

— Работа — не волк, в лес не убежит, — говорю.

Комиссия от бумажек своих оторвалась, на меня уставилась.

— А ещё какие знаешь?

Чувствую, не то что‑то ответил. Говорю другую:

— Рука руку моет.

Учитель покачал головой и говорит тётке из области:

— Да… Не из той оперы. Он у нас оригинал. — И потом так строго–строго уставился: — Сычёв, не валяй дурака, скажи хоть одну хорошую русскую пословицу. Получишь свою тройку и пойдёшь домой.

Тройка мне позарез была нужна. Иначе мог загреметь на второй год.

Я напрягся, натужился. Чувствую, учитель так и сверлит меня глазами. Только другие пословицы в голову не приходят. А время идёт. Все ждут.

И тут у меня, как назло, брякнулось:

— Не подмажешь — не поедешь!

Они все как‑то нехорошо засмеялись. Кроме нашего учителя — тот голову опустил.

Директор встал и говорит:

— Выдь, Сычёв, вон из класса! Кто тебя только воспитывал?…

Пословицы как пословицы. Чего им не понравилось? Я, когда в коридор выходил, ещё одну вспомнил: тише едешь — дальше будешь. Может, тоже плохая?

Тройку всё‑таки поставили. В шестой перевели. Только с тех пор учитель на меня чудно смотрит, а ребята смеются. Хорошо, хоть каникулы начались. Летние.

Многие разъехались. Кто куда. Остальные купаются. Или в футбол гоняют. А чего ботинки зря портить?

Я решил голубей завести. Всё‑таки здорово как они кружатся в небе и всегда обратно возвращаются, никуда от хозяина не улетают! А потом, говорят, можно своей стаей чужие стаи переманивать. Интересно!

Наш дом высоко на круче над рекой стоит. Сзади дома — совсем над обрывом — садок: груши, вишни, яблоки, шелковица… Огорода нету. Огороды у нас на реке, на первом острове. Весной на лодках ездим туда — картошку, помидоры с огурцами сажаем. А дома один сад.

А калиткой наш дом к улице выходит.

В посёлке все улицы асфальтом покрыты. И наша. Хоть на самой окраине живём. На окраине для голубей лучше. Тихо.

Я сначала решил им жильё оборудовать… Тут и случилась эта вторая история.

Где голубятню устраивать? На чердаке.

Только я туда сунулся, а вход заперт: замок здоровенный висит. Зачем его мать повесила?

Ну, думаю, мне замок не помеха! У нас перед домом только одно дерево бесполезное растёт — тополь. Да это мать говорит — бесполезное. На нём хоть никаких фруктов не растёт и, кроме гнезда грачиного с грачатами, ничего нету, зато мне этот тополь всё равно что лестница.

Матери дома не было. Она рядом в ресторане при гостинице судомойкой работает.

Я прыгнул на ствол, ухватился за нижнюю ветку, подтянулся, раз–раз — и вот я уже был на крыше, только ветром рубашку раздуло, оттуда к чердаку, раскрыл чердачное окошко, сел, свесил ноги, спрыгнул…

Ну и пылища! Старые веники, корзины трухлявые. Я даже закашлялся от пыли, когда стал хлам разгребать. Думаю, всё в один угол, в самый тёмный, задвину, а в свободное место соломы натащу, миску с водой поставлю — поилка будет…

Упарился, пока все корзины да веники в одну гору сгрёб. А под ними ещё мешки драные открылись, газеты старые, рогожи какие‑то… Только стал их разгребать, как гора моя рухнула, корзины на голову посыпались.

Я разозлился.

Решил покидать всё с чердака вниз, во двор. Матери всё равно нет. Думал, успею, пока она с работы вернётся. С чердака на землю. А после с кручи прямо в реку. Река всё унесёт.

Весело было швырять с чердака этот мусор! Ветер так и выхватывал из рук мешки да газеты. Одна метёлка даже через забор к соседям залетела. Хорошо, никто не видел. А то б заорали.

Кидаю я, кидаю, уже половину перекидал. Вижу — ещё одна корзинка трухлявая в углу приткнулась, а в ней опять старые газеты. Я эту корзинку схватил да как швырну в воздух! Вижу — газеты из корзинки вывалились, ветер подхватил, развернул их на лету, и оттуда вдруг вылетели одинаковые бумажки, голубоватые такие… Штук сто, наверное, ветер их подхватил и вверх поднял — над домом, над улицей, над посёлком.

Только одна на нашу крышу опустилась. Я из чердака вылез, пополз по кровле, схватил её.

Смотрю — деньги!

Не наши. Хоть по–русски написано: «Двадцать пять рублей». Таких денег я никогда не видел. Там орёл нарисован когтястый. И какой‑то дядька с бородой. Нету у нас таких денег!

И тут улица зашумела. Тикать надо.

А я встал на крыше и смотрю.

Смотрю — люди прохожие деньги ловят. Удивляются. А навстречу им бежит моя мамка, чего‑то кричит, бумажки отнимает.

Люди над ней смеются.

А она мне кулаком издалека грозится. И плачет.

Тут я услыхал, что кричат люди:

— Сычиха клад растеряла, царские деньги копила!

Я так и остолбенел. Дядька‑то бородатый — царь!

Пока она добежала до калитки и от калитки до крыльца дома, я уже соскользнул с крыши по тополю, промчался мимо груш к обрыву, перемахнул проволочную загородку, и меня понесло вниз с кручи прямо в реку.

Я еле ногами тормозить успевал, за траву хвататься. Да обрыв у нас песчаный — кустики травы с корнем выдираются. Не держат.

А тут ещё мать сверху кричит:

— Обратно и не являйся! Своими руками убью!

Я хоть и знал, что убить — не убьёт, но летел так, что чуть не расшибся о камни, которые возле самой воды торчат. На четвереньки упал, удержался.

И слышу — кто‑то хихикает:

— Сам Сыч, а шмякнулся, как лягушка!

Вскочил. Смотрю — яхта покачивается невдалеке от берега, у красного буя. А на яхте в белых брюках, до колен подвёрнутых, и синей тельняшке Наташка Познанская прохлаждается, парус распускает. Большая уже стала. К дядьке своему со спасательной станции из города на каникулы приехала.

Я б ей дал «лягушку»! Только очень не хотелось сей час реку переплывать. Долго. Мать с минуты на минуту на берег прибежать может.

— Перевези на второй остров, — говорю.

— А чего это ты опять натворил? — Всё ей интересно знать.

— Перевези, просят! Всё равно зря катаешься!

— А почему это ты со мной, мелюзга, на «ты» разговариваешь?! Мне восемнадцать лет!

Я‑то знал, что перевезёт. Я ещё маленьким пацаном был. В первом классе учился. А она в седьмом. И нас обоих из классов выгнали. За что её — не знаю. А меня за то, что под парту залез, не хотел на уколы идти. Мы тогда сели в школьном дворе на лавочку, и она про каких‑то мальчика и девочку стала рассказывать, которые совсем маленькими сделались и на стрекозе улетели… Потом мне укол всё‑таки всадили. Но с тех пор Наташка меня всегда за вихор дёргала, когда видела, и часто всякими пирожками угощала. Или бутербродами. Но на «вы» её называть— как бы не так! Каждый может вырасти! Что ж, из‑за этого всякого на «вы» называть?!

Я проситься больше не стал, шагнул в реку. Прошёл несколько шагов, потом, как был, — в штанах и майке — ухнул в воду и поплыл к яхте.

— Дурной! — закричала Наташка. — Я бы сама к тебе причалила!

Да уж причалила бы! У самой яхта ещё от буя не отвязана.

Я ухватился руками за корму, перевалился в яхту, перешёл на нос, взялся за цепь и начал тащить её на себя. Яхта подтянулась к железному бую, который покачивался на воде, как большая красная пробка.

Цепь была продета в скобу на буе и замкнута на тяжёлый замок.

Только я взял из Наташкиных рук ключ и вставил в замок, как на берегу показалась мать. Всё‑таки успела обежать вокруг гостиницы, спустилась по лестнице и пришла сюда через пляж.

— Валерка, змей! Вернись сейчас же! Не пойдёшь — хуже будет!

А я лежу на носу яхты. Одной рукой за буй придерживаюсь, другой ключ в замке поворачиваю. Никак не могу отпереть. Заржавело.

— Слышь, Валерка, хуже будет! Иди на берег!

Ну вот! То «не являйся», то «вернись»!… Всё одно выпорет.

Замок щёлкнул. Отперся. Цепь из скобы выскользнула. Яхту сразу ветром от берега понесло.

Тут Наташка сообразила, крикнула матери:

— Здравствуйте, Ефросинья Васильевна! Как живёте?

Мать заметалась по берегу.

И мне её почему‑то жалко стало. Так и станет она сейчас рассказывать этой Наташке, как живёт!

Я сунул Наташке верёвку от паруса, сам сел на руль, а ветер сегодня дул ровный, и мы бесшумно понеслись от берега поперёк реки, только вода под килем стеклянно позванивать стала.

Я всё оглядывался на берег.

Мать оставалась там совсем маленькая. Всё меньше и меньше. Она уже не ругалась. А только стояла на берегу.

Наташка, пока мы плыли к острову, всё приставала, как да что, а я помалкивал. К острову правил.

Стану я рассказывать, что случилось! Как же! А мамка у меня хоть и дерётся — она отходчивая. Потом варениками кормит. «Сычиха» да «Сычиха», а у неё ни отца, ни матери не было: отец убит на войне с немцами, а мать тогда же от голода померла. У неё фото из газеты есть, как она с такими же девчонками, как Наташка, на железной дороге шпалы носит. В ватниках. Чумазые все. А Наташка вон какая красивая и чистая, в белых брючках! Стану я ей рассказывать!

Посередине реки мы чуть в баржу с углём не тюкнулись. Это из‑за меня. Я на руле сидел. Задумался… Спасибо, капитан посигналил.

У нас река здесь после плотины ГЭС на два рукава разбивается. Один рукав главный, широкий–широкий, Казак. По нему мы и плыли на яхте. А другой намного уже, называется Гниловод. Между ними острова протянулись. Большие и маленькие. Говорят, эти острова до самой дельты, до моря тянутся, только их ещё больше становится. Сотни, а может, тысячи штук.

А ещё говорят, на некоторых из этих островов есть даже свои озёра и речки! Не знаю. Я дальше третьего острова вниз не плавал. Это далеко — обратно, если на вёслах, с утра до ночи грести нужно. Ведь против течения… Я там только раз был, когда со школой в поход ходили. В прошлом году. Не интересно было. Костёр разводили. Картошку пекли. А я её и так пеку. Рыбу ловили. Уха… Петь заставляли.

Сейчас я вёл яхту в пролив между первым и вторым островами. Это широкий пролив. Туда даже рейсовый пароходик ходит. Шесть раз в сутки. На том берегу Гниловода бетонный завод. Многие с нашего посёлка на работу ездят.

Только я, конечно, совсем не туда плыл. Я — на второй остров. Он высовывался из воды, как большая зелёная шапка. А куда на второй — этого я Наташке не сказал. Зачем свой тайник выдавать? Ни один человек на всём свете не знает, где мой тайник–убежище.

Как только яхта стала подплывать к песчаной отмели второго острова, я бросил руль и спрыгнул в воду.

Наташка испугалась:

— Смотри, Сыч, утонешь! Обратно я тебя перевозить не стану!

Обратно я уж как‑нибудь сам. Я уже по берегу к кустам поднимался, вдруг слышу:

— Валера, Валера! Столкни, пожалуйста!

Оказывается, у неё яхта ткнулась килем в песок и села на мель.

Брючки боится замочить. Пришлось вернуться и спихивать яхту на глубину. Спихнул.

Наташка взяла верёвку от паруса, села на руль, и её понесло куда‑то вверх по реке, к плотине, где для рыбаков запретная зона.

А я снова поднялся на берег, раздвинул кусты и пошёл по тропке через остров на ту сторону.

Огородов здесь нет, потому что всё кустами да деревьями заросло. И потом, слишком много народу: посёлок напротив. Люди сюда даже из Москвы приезжают — в палатках живут, рыбачат как могут.

Сейчас только одна такая палатка белела сквозь листву недалеко от моего места. Да разве кто найдёт? Хотя я всегда немного боюсь, что найдут… Народ всякий бывает.

Я свернул с тропки налево, пролез между кустами и очутился прямо над согнувшейся ивой. Кто догадается, что это шалаш, а под ним узкий, как канава, заливчик, где стоит моя лодка?

Я эту лодку прошлой весной после ледохода на берегу нашёл. Большая. Плоскодонка. Только нос чем‑то пробит и вёсел не было.

Нос я сам доской заделал. А вёсла достал. Ротозеев на реке много…

Я осторожно раздвинул ветки и спустился в мою лодку. Прямо на сиденье. Ветки надо мной сомкнулись.

Я оказался в своём тайнике…

Всё было в целости. Удочки лежали вдоль одного борта, вёсла — вдоль другого, на корме под задней скамейкой торчал ящик для провизии… На дне лодки в воде от прошедших дождей плавала жестянка.

Я начал вычерпывать воду, и только сейчас в башке опять завертелась эта непонятная история с голубыми бумажками — деньгами.

Что это за деньги? Откуда они у нас на чердаке? Я бросил банку, полез в карман штанов, боясь, что моя голубая бумажка потерялась.

Но она была тут. Намокшая. Смятая. И на ней было выведено: «Двадцать пять рублей». И человек с бородой был царь. Даже написано: «Николай II».

Разве можно сейчас на них что‑нибудь купить? Чепуха! Царя скинули пятьдесят лет назад. Зачем же тогда мать прятала эти бумажки? Откуда они взялись?

От всех этих мыслей мне только есть захотелось. Я полез на корму, заглянул в ящик. Там была одна вобла и полбуханки засохшего серого хлеба.

Раздумывая о деньгах, я сгрыз весь хлеб с воблой, потом дочерпал воду из лодки, набросал на дно ивовых веток и травы и повалился спать.

Когда я проснулся, то не сразу понял, что это: вечер или светает.

В небе между веток виднелась звезда. За рекой в посёлке перекликались петухи. Отдалённо послышалось два тяжёлых гудка.

Я приподнялся. Лодка была в росе.

Я сразу по звуку гудка узнал пароход «Михаил Калинин». Значит, было уже утро. Он всегда, когда шёл сверху, причаливал в пять утра к нашей пристани.

Загалдели птицы. Небо над тёмными листьями начало зеленеть. Теперь уже не надо было гадать — утро сейчас или вечер.

Я на ощупь отвязал лодку и, перебирая нависающие ветки, выплыл в реку. С веток на макушку и за шиворот всё время шлёпались ледяные капли росы.

На реке справа от входа в канаву стогом горбатилась старая ива. Как раз под ней есть заливчик–омуток. В нём вода всегда медленно кружит…

Я не стал вставлять вёсла в уключины, а просто продолжал перебирать руками прибрежный камыш и ветки кустов, чтоб не спугнуть рыбу.

Так я подтянул лодку под самую иву и привязался к стволу.

Я здесь редко ловлю. Сазан или судак сюда не заходят. Их хорошо под плотиной ловить, в запретной зоне… Опасно, правда, зато на базаре берут нарасхват. А здесь я ловлю для себя или когда инспектор на своём катере под плотиной кружит…

Место это мной всё равно прикормленное, безотказное, оно всегда выручит.

Я распустил одну из удочек. Самую лёгкую. Потом пошарил рукой по дну лодки — хоть пара червей куда‑нибудь да заползла, притаилась. Ведь я никакой наживки‑то не запас. Не до того вчера было.

Так и есть — целый клубок на носу под фанеркой. Я давно заметил: если часто ловишь — никогда без наживки не останешься, в лодке всегда найдутся или, как сейчас, черви, или зёрна распаренные, или просто хлеб.

Я насадил на крючок полчервяка и только хотел забросить, как справа, совсем близко от меня, затрещала катушка, засвистела леска, кто‑то подсек и вытягивал удочку.

— Опять не везёт! — пробормотал чей‑то голос.

Леска снова просвистела. Груз упал далеко, чуть не на середине Гниловода. Уже так сильно рассвело, что я различил цветной, в красных полосах с белой верхушкой поплавок моего соседа.

Я ухмыльнулся и начал ловить.

Мой поплавок — самая обыкновенная пробка — закачался рядышком с бортом лодки. И тут же исчез. Я подсек, вытянул небольшого окуня — с ладонь. Швырнул его в лодку. И снова опустил поплавок рядом с лодкой.

— Что, у вас клюёт? — послышался голос из кустов.

Но я не успел ответить, потому что моя пробка легла боком, а потом косо пошла вниз.

Я знаю, что так берёт только лещ. У него губы длинные, трубочкой вытягиваются. Он насадку захватит, вверх поднимет и только после этого заглотит, когда на глубину пойдёт. Тут‑то его и подсекай.

Я и подсек.

Рыбина заходила под лодкой. Но я не дал ей оборвать и запутать тонкую леску и быстро стал вытягивать наверх. Вот под водой словно зеркало боком сверкнуло — это восходящее солнце отразилось в леще. Я нагнулся, ухватил его пальцами за глаза и перекинул в лодку.

— Кто же так выводит?! По воде, по воде надо подтягивать, надо ему воздуха дать глотнуть!

Я был занят крючком — никак не мог вытащить из лещёвой глотки и, только мельком взглянув, увидел, что неподалёку, держась за кусты, стоит старик рыболов в высоких сапогах до живота, в брезентовом костюме и широкополой соломенной шляпе. Должно быть, хозяин той самой палатки, мимо которой я вчера проходил…

Наконец я освободил крючок, бросил леща к окуню на дно лодки, наживил другую половину червяка и снова закинул свою удочку.

— Мальчик, да разве так рыбу хранят?! — продолжал кипятиться рыболов. — Её на кукан, на кукан надо! Или в садок! Эх ты, некультурно ловишь!

— Да ладно шуметь! — сказал я ему. — И так не протухнет.

— Да у тебя же клюёт! Куда ты только смотришь?! — завопил этот чудак.

Я снова подсек. И вправду вытащил ещё одного окуня. Этот был побольше первого, наверное, граммов на четыреста.

Рыболов не выдержал:

— Послушай, мальчик, объясни всё‑таки, почему ты ловишь, а я нет? Ни одной поклёвки за всю зорю. Ведь у меня снасть тонкая, заграничная.

Конечно, я бы мог сказать ему, что, как снасть тонка ни будь, Гниловод потому Гниловодом и называется, что весь водорослями зарастает, вода цветёт, а глубина только здесь, под самым этим берегом. И потом, у меня место подкормленное — сюда рыба собирается. Он для забавы ловит, а я — для продажи… Но я ничего этого не сказал.

— Ты на что ловишь? У тебя, наверное, червяк какой‑нибудь особый?

— Особый, особый, — пробормотал я в ответ, вытаскивая большую краснопёрку.

Тут рыболов совсем огорчился. Треща ветками, он прошёл к своему месту, с шумом смотал удочки и побрёл к своей палатке.

Я‑то знал, что он прибежит сюда, на моё место, как только я уйду. Но будет уже поздно: часам к девяти клёв замрёт…

Солнце стояло уже высоко, когда, проплыв из Гнило- вода в Казак, я подгребал на своей лодке к пристани нашего посёлка.

Пристань под кручей маленькая, но знаменитая из‑за ГЭС. Здесь все пароходы большие останавливаются: и «Ракеты» на подводных крыльях, и рейсовые дизель–электроходы.

Сейчас у дебаркадера было пусто.

«Михаил Калинин» давно уже ушёл вниз по реке, а «Ракеты» ещё не было. Она приходит снизу ровно в одиннадцать тридцать дня.

Я привязал лодку к свае между дебаркадером и причалом, где стоят досаафовские лодки, яхты и катера, взял свой улов, нанизанный на тонкий ивовый прут, и заспешил скорей на базар.

Летом базар начинается рано — в шесть, а то и в пять утра, а к одиннадцати–двенадцати ни продавцов, ни покупателей уже не найдёшь, разве что какая‑нибудь старушка торгует семечками или малиной.

Когда я поднялся от причала по лестнице на кручу и прошёл через парк на главную улицу, чтобы свернуть к базару, я увидел очень странного человечка.

Это был низенький, косматый старик с ведёрком, большой малярной кистью и какой‑то дырявой бумагой. Он быстро семенил впереди меня, время от времени наклонялся, расстилал поперёк тротуара свою бумагу, макал кисть в ведёрко и проводил ею по бумаге. Потом вместе с бумагой, ведёрком и кистью бежал дальше, а на тротуаре оставалась надпись огромными белыми буквами:

Что за цыгане? Почему они приехали именно к нам? И что теперь делать? Никаких объяснений больше не было, а только через каждый квартал красовались мокрые, белые, вкусно пахнущие свежей краской буквы:

До того всё это было чудно и непонятно, что я всё шёл и шёл за косматым старичком. Мне почему‑то показалось, что с этого дня всё вдруг переменится… Так я дошёл почти до самой гостиницы и оказался совсем в другом конце посёлка — возле своего дома!

У подъезда гостиницы стояли какие‑то автобусы, грузовики и автофургоны. Возле них суетились, разгружая непонятные ящики и приборы, люди в комбинезонах. Ещё не хватало встретить здесь мать!

Я опрометью бросился обратно.

…На базаре ещё было немного народа. Даже в рыбном ряду виднелись два человека: тётка с копчёным рыбцом и старик Таточенко с корзиной варёных раков.

Я занял место поближе к тётке, потому что боюсь старика.

У него эти раки только для видимости. На самом деле он всегда продаёт крупную рыбу: сомов, судаков, лещей… Только никто не видел, как он их ловит, ни один инспектор рыбоохраны. Даже я не видал.

Мне старик Таточенко не нравится. Почему — не знаю.

Тётка и старик Таточенко покосились на моих окуней, леща и краснопёрку. Старик ничего не сказал, а тётка сразу спросила, будто невзначай:

— Хлопчик, почём торговать будешь?

А я и сам не знал почём. Мне так есть захотелось, что я за кусок хлеба с салом всё бы отдал.

А тут ещё неподалёку у базарных ворот друг против друга стояли две продавщицы. Одна с белым ящиком, другая — с жёлтым.

Та, что с белым, как нарочно, всё время выкрикивала:

— А вот пирожки горячие с мясом! С мясом пирожки!

Та, что с жёлтым, тоже не молчала, а перебивала её тонким голосом:

— Граждане, берите мороженое, а то уйду! Сливочное! Крем–брюле!

Мороженое у неё время от времени покупали, но она почему‑то никуда не уходила.

Сейчас бы штук пять пирожков горячих с мясом, по десять копеек штука, да заесть их тем же крем–брюле!.. Но в кармане было только двадцать пять рублей царскими деньгами.

Считанные покупатели, как назло, тёрлись вокруг овощного и фруктового рядов, где высились горками помидоры и молодая картошка да черешня с клубникой.

Солнце стало припекать. Вчерашние царские деньги, непонятные цыгане — всё это начало путаться в голове. Я понял, что хочу спать. Но есть хотелось всё‑таки сильнее. И я начал тоже выкрикивать:

— Рыба! Кому свежую рыбу?!

В это время к базару на велосипеде подкатил одноногий почтальон дядя Яша, который ещё и по всему посёлку объявления развешивает. Вот и сейчас, ловко спрыгнув с велосипеда, он вынул из‑за пазухи большой, свёрнутый в трубку плакат и прижал его кнопками к раскрытым базарным воротам.

Продавщицы на минуту перестали кричать про пирожки и мороженое и уставились глазами в плакат.

Дядя Яша уехал.

«Наверное, про цыган написано», — догадался я и снова закричал:

— Рыба! Кому свежую рыбу?!

…Я не увидел, откуда он взялся, этот мальчишка в тюбетейке. Он так и прилип к объявлению на воротах. Потом набежали ещё двое.

А скоро человек тридцать мальчишек, знакомых и незнакомых, работая локтями, протискивались со всех сторон к загадочному объявлению.

А я что? Хуже других?

— Тётенька, — попросил я, — доглядите за рыбой, я побегу объявление прочитаю.

— Так сколько ж ты просишь за свою рыбу?

— За рубль отдам.

— Так на тебе рубль, и беги во все стороны.

Я махнул рукой, тётка передвинула мою рыбу к себе, дала мне большую круглую монету, и, зажав её в кулаке, я побежал к воротам.

Пробившись через толпу, я прочитал такое, что и во сне не приснится. Вот что было написано в объявлении:

Оказывается, тётка дала мне не рубль, а полтинник — пятьдесят копеек! На крем–брюле не хватило. Но я всё‑таки купил пять пирожков с мясом и съел их, пока шёл обратно к пристани.

Подумав, я не бросился бежать в гостиницу, как все остальные ребята. Я шёл босиком по сильно нагретому солнцем асфальту, по уже высохшим надписям: «Приехали цыгане».

…В гостинице меня бы увидела мать. Она убирает там до двух часов дня. Когда я ночую не дома, а в лодке, как сегодня, или где‑нибудь в стоге сена, а после возвращаюсь, она сначала плачет: «Валера, Валера, где же ты был?..», а после начинается выволочка… И потом, ведь я уже говорил, что в жизни мне не везёт. Друзей и товарищей у меня среди ребят нет, даже в футбол играть не с кем. А им нужен, кто в футбол хорошо умеет. Значит, в кино меня не запишут. Чего зря бежать?

Я спустился к пристани, прошёл по причалу мимо яхты, на которой вчера плыл с Наташкой Познанской, спрыгнул в свою лодку, отвязался от сваи и вдруг понял, что плыть‑то мне некуда. Домой неохота… Рыбу уже ловил…

Течение развернуло лодку и понесло потихоньку вниз, к гостинице. Я только чуть подгребал то левым, то правым веслом, чтоб на фарватер не вынесло или чтоб в берег не ткнуться.

На пляже было много народу, хоть и не воскресенье. Ребята и взрослые купались, загорали, играли в бадминтон.

А мне даже купаться не хотелось.

После пляжа показалась гостиница, за ней скоро должна была появиться и красная крыша нашего дома…

Я взялся за вёсла и остановил лодку.

В эту минуту я увидел под гостиницей какого‑то незнакомого человека. В одной руке его была удочка, в другой — палка. Он смешно прыгал по скользким камням, опираясь о палку. Удочка в его руке вздрагивала и гнулась — видно, на крючок попала сильная рыба. Вместо того чтоб бросить палку, взять удочку обеими руками и постепенно выводить рыбу на берег, человек глупо скакал по камням всё ближе и ближе к воде.

Увидев меня, он крикнул:

— Эй, мальчик!

И вдруг споткнулся, упал… Удочка, ныряя, поплыла как раз в мою сторону.

Я очень удивился, что он растянулся и долго не встаёт. Если б это был пацан маленький или старик, тогда другое дело. А то это был здоровенный дядька в красивой куртке с «молнией» и синих техасских брюках с широкими отворотами внизу. Таких ни у кого в нашем посёлке нет.

Я, понятное дело, сначала подгрёб к удочке, перегнулся через борт, ухватил её и подсек. Но никакой тяжести не почувствовал — рыба уже сошла.

Я оглянулся и увидел, что он привстал на одно колено, а на другое никак не может.

Я бросил удочку в лодку и, быстро гребя, подплыл почти к самому берегу.

— Вот ваша удочка!

Дядька уже стоял на четвереньках и улыбался, глядя на меня.

Это был даже не дядька, а очень взрослый парень. Лет, наверное, двадцати пяти, может, меньше. А может, и тридцати, потому что вся голова его была седая.

— Тебя как зовут? — спросил он, продолжая стоять на четвереньках в воде и улыбаться.

Тут, сам не знаю почему, я взял и брякнул:

— Александр!

— Саша, — сказал он, — пожалуйста, причаль лодку поближе ко мне, я тогда обопрусь…

Я гребанул левым веслом. Лодка ткнулась носом в камни. Он положил руку на борт и медленно поднялся на ноги. С брюк и рукавов его куртки стекала вода.

— Сошла? — спросил он.

— Сошла.

— Это, наверное, был жерех?…

— Не знаю, — сказал я, — жерехи у нас не водятся.

Он нагнулся, поднял красивую суковатую палку, опёрся на неё, поглядел на лодку, на меня.

— А ты всю рыбу тут знаешь?

— Ловлю, — ответил я.

— А шлюпка твоя?

— Лодка, что ли? Моя.

— А где живёшь?

— Вон в той хате. — Я показал наверх, правее гостиницы, туда, где из‑за грушевых деревьев виднелась наша крыша.

— Послушай, друг, отличное место!

И тут я увидел, что прямо на нас бегут от гостиничной лестницы какой‑то лысый великан и тётка.

— Боже мой, вы весь в воде, Владилен Алексеевич, что случилось?! — кричала тётка, размахивая складным стулом. — Ужас какой! Я говорила — нечего вас отпускать!

— Не понимаю, зачем обязательно ловить самому! — возмущался лысый мужчина. — У местных рыбаков на базаре можно купить сколько угодно рыбы!

— Николай Сергеевич, берите же его под руку! — командовала тётка. — А ты, мальчик, что тут делаешь? Отплывай, отплывай, нечего глаза таращить!

Лысый ухватил Владилена Алексеевича под руку и потянул к гостинице.

— Не торопитесь, не торопитесь, — приговаривала тётка, закуривая папиросу. — Потихонечку, потихонечку, а устанете — вот стульчик, беда‑то какая, о господи!

— Послушайте, дорогие товарищи. — Владилен Алексеевич тряхнул рукой, и лысый отлетел в сторону. — Этак я просто от тоски помру… Я здоров. Я хорошо себя чувствую. Всё в норме, слышите? Саша, пойдём к тебе в гости, можно?

— Давайте, — сказал я, не подумав.

— А вы все возвращайтесь в гостиницу, — сказал Владилен Алексеевич и подмигнул мне. — Меня рыба чуть не утащила — правда, парень?

Я кивнул.

Пока я вытаскивал на берег лодку, чтоб её не смыло волной от парохода, те двое ещё топтались вокруг него с уговорами. Потом они пошли к гостинице, долго оглядываясь на нас.

Я положил вёсла на плечи, Владилен Алексеевич взял удочки, и мы тоже пошли к лестнице. Он шёл медленно, но не хромал, а только подтягивал за собой правую ногу.

— Как ты думаешь, — спросил Владилен Алексеевич неожиданно, — смогу я у вас снять комнату?

— Комнату? — удивился я.

— Ну да. Понимаешь, один никак не могу побыть. Ни в Москве. Ни здесь. Хочется хоть между съёмками побыть одному. Бывает у тебя такое?

Когда мы подходили к нашему дому, я ещё издалека увидел за деревянной оградой мать. Она сыпала на землю пшено — давала корм курам.

— Что, Саша, здесь? — догадался Владилен Алексеевич.

Я кивнул и подумал не о том, как мать меня сейчас пороть будет, а про то, как удивится этот человек, узнав, что меня вовсе не Саша зовут. Подумает, что я брехун.

Только мы хотели перейти улицу и открыть калитку, как послышался рёв горна и дробь барабана и между нами и домом появился отряд пионеров–туристов. Все они были в галстуках, с рюкзаками, вёдрами и котелками.

Впереди всех шёл рыжий запевала, по бокам его горнист и девчонка–барабанщица.

Запевала глянул на нас и запел тонким голосом:

Горнист задудел в свой сверкающий горн, а девчонка хвастливо рассыпала барабанную дробь. И вся колонна подхватила, маршируя мимо нас: «Эге–гей!»

Тут я увидел, что по ту сторону за оградой с хворостиной в руке уже стоит мать, глядя на меня сквозь идущих пионеров.

Вот прошли последние…

— Ну что ж, — сказал Владилен Алексеевич, — веди, коль привёл.

BУвидев, что я подхожу к калитке не один, мать спрятала руку с хворостиной за спину.

— Вот, мам, постояльца привёл, — буркнул я, пролезая боком в отворенную калитку. — Комнату снять хочет.

Мать отступила назад, пропуская чудного человека с палкой и удочками.

— Мы не сдавали, — сказала она и вдруг засуетилась, забегала, распугивая хворостиной кур. — Вас как величать‑то? Один будете жить или семья приедет?

— Один. Зовут меня Владилен Алексеевич.

— Так чего ж вы стоите‑то? Вам трудно небось стоять. Валерка, оставь ты свои вёсла, веди человека в горницу, а я сейчас фартук сниму.

Когда мы поднялись на крыльцо, он заглянул на веранду и сказал подошедшей матери:

— А вас‑то как звать, хозяйка?

— Ефросинья Васильевна. Фросей все называют.

— Так вот, Ефросинья Васильевна, горница мне не нужна, а хорошо бы прямо вот здесь на веранде поставить раскладушку или кровать. Свежий воздух и тишина. Больше мне ничего не надо.

— Да что вы?! — удивилась мать. — У нас в горнице и буфет и занавески висят. Красота…

— Нет, красота мне ни к чему, — перебил её Владилен Алексеевич. — Дом у вас над рекой, веранда в сад выходит, больше мне ничего не нужно. О цене, я думаю, договоримся.

— Конечно, конечно, — подхватила мать. — Как все, так и мы, лишнего не возьмём, своё бы не потерять.

— Ну и отлично. Я весь день на съёмках, а здесь буду только ночевать.

Тут я не выдержал и спросил:

— А разве это вы кино снимаете?

— Снимаю. А к тебе вот какая просьба: добеги, пожалуйста, в гостиницу, найди кого‑нибудь из нашей киногруппы и скажи: режиссёр просил принести его вещи.

Я сорвался с крыльца и побежал к гостинице.

…Я никогда не думал, что у нас в посёлке столько ребят: вся площадь перед гостиницей была полна мальчишек. Я стал продираться сквозь толпу ко входу, и на меня сейчас же завопили:

— Сыч, куда вперёд всех лезешь?

— Уже набрали обе команды. Опоздал.

— Он небось царские деньги не все подобрал!

— Да нет, я знаю, — закричала толстая Нюрка, — он в цыганы записываться, у него рыба тухлая — никто не покупает!

Я еле пробился к дверям.

Там стоял наш поселковый милиционер Агафонов. Сняв фуражку, он утирал потное лицо носовым платком.

— А ты куда ещё?! — Он ухватил меня за ворот.

— Режиссёр велел, — пробормотал я, приоткрывая тяжёлую дверь в гостиницу.

— Сыч в кино сниматься лезет! — загалдели ребята на площади. — В самой заглавной роли! Гоните его!

— Поворачивай‑ка, — сказал милиционер. — Поздно пришёл.

— Пустите. Я за вещами. Мне режиссёр велел. Владилен Алексеевич.

— Никого не знаю. Вертай до дому!

Тут я ухитрился снова отворить дверь и заметил в полумраке вестибюля ту самую тётку с папиросами, которая прибегала на берег со складным стулом. Она о чём- то разговаривала не с кем‑нибудь, а с Наташкой Познанской. Вокруг стояли уже отобранные счастливчики для футбола.

— Эй, тётка! — закричал я изо всех сил. — Меня Владилен Алексеевич прислал!

Она оглянулась и велела милиционеру пропустить меня.

…Минут через пятнадцать я вышел из гостиницы, шагая впереди тётки и высокого лысого, который нёс два красивых’’ чемодана. Я показывал дорогу к дому и нёс в руке белую кепку режиссёра.

Толпа мальчишек расступилась перед нами в полной тишине.

Вот так и случилось, что у нас в доме стал жить постоялец. Владилен Алексеевич. Кинорежиссёр.

В первый же вечер он попросил поставить ему стол в саду над самой кручей. Мать отнесла столик с веранды, я потащил табурет, а сам Владилен Алексеевич понёс туда керосиновую лампу и свой складной стул и по дороге чуть было не свалился, наверное споткнулся об корень.

Было уже совсем темно. А он почему‑то уселся там, над кручей, а не на веранде пить чай. Да ещё попросил мать сесть рядом и велел рассказывать свою жизнь.

Мать очень удивилась.

И я тоже. Я стоял в сторонке под грушей.

Мать сказала:

— Я никому про свою жизнь ещё не говорила.

— А мне расскажете. Мне все последнее время рассказывают свою жизнь. И вы бы рано или поздно рассказали. Рассказывайте сейчас.

Мать ещё больше удивилась и крикнула:

— Валерка, поди принеси и мне чаю, да сахару захвати!

Я сам бы ни за что не ушёл, потому что каждому интересно послушать, как его мать про свою жизнь рассказывать станет, да понадобился ей этот чай!

Я скорей побежал к дому.

Чайник был в летней кухне, и в нём уже не было кипятка!

Я налил в него воды, пошёл в дом и поставил на электроплитку. Так возни меньше, хоть мать и ругается, когда летом плитку включаю: за электричество платить надо, а дров на реке сколько хочешь наловить можно.

Чайник нагревался медленно.

О чём они там говорят? Рассказывает мать свою жизнь или нет? Длинный сегодня был день, может быть, самый длинный за всю жизнь, а самое интересное я зеваю…

Тут я сообразил, что чайник и без меня закипеть может, вышел из дому, спустился с крыльца и потихоньку прокрался вдоль плетня туда, где сквозь тёмные листья над кручей светилась лампа и слышался голос матери…

Но она совсем не рассказывала свою жизнь! Она плакала и всё повторяла, поправляя платок на голове:

— Теперь до самой смерти надсмехаться будут! До самой смерти!

— Да… — тихо сказал Владилен Алексеевич. — Всё‑таки не простая вещь эти деньги–бумажки…

Я сразу понял, о каких деньгах они разговаривают, и насторожился. А мать уже продолжала, всхлипывая:

— Тогда, после фашиста, в сорок шестом ведь разор был и голод, да вы сами знаете, грамотный… Я на железной дороге киркой и ломом работала, шпалы меняли, рельсы, Я ещё совсем девушка была, руки робели тяжёлой работы, да надо было кормиться — ни отца–матери, ни родных…

И тут мать рассказала про то, как она один раз весной стала сажать картошку возле покинутого дома, где жил стрелочник. Когда она копала лопатой, наткнулась на что‑то твёрдое. Она думала, что это большой камень, а потом оказалось — железная коробка. Мать её выкопала, сунула под телогрейку, а после зашла в пустой домик и там её раскрыла. И увидала целый денежный клад!

Режиссёр спросил:

— Сколько же всего было денег?

Мать высморкалась и ответила, что было сто бумажек по двадцать пять рублей царскими деньгами.

— В самом деле, обидно, — весело сказал Владилен Алексеевич, — раз в жизни найти такой клад, и весь он уже ничего не стоит!

— Да я это знала! — загорячилась мать. — Знала, что пустые бумажки, да выбросить, глупая, пожалела… И лежали б себе на чердаке! И лежали б! Да вот Валерка — разрази его гром! — опозорил, осрамил на весь свет, люди в глаза смеются…

— Кстати, — перебил её Владилен Алексеевич. — Я всё хочу спросить — у вас что, кроме Саши, есть ещё и второй сын — Валера? А то я что‑то путаюсь…

— Какой ещё Саша?! — удивилась мать.

Тут я вспомнил про чайник и неслышными шагами побежал по дорожке в дом. Зачем я себя Александром назвал? Разве он поймёт, почему мне моё имя не нравится?

На другое утро я нашего нового жильца не видел, потому что мать разбудила меня даже не в пять часов, как всегда, а в четыре, чтоб не прозевал клёв и успел пораньше продать свежую рыбу.

Наш петух изо всех сил орал возле летней кухни. Теперь стало светать совсем рано.

Когда я проходил мимо веранды за лопатой, чтобы нарыть червей, то заметил, что на тумбочке рядом с кроватью жильца стоят разноцветные пузырьки и коробочки, в которых бывают лекарства.

Там же, на тумбочке, лежала какая‑то толстая тетрадь с авторучкой.

Режиссёр ещё спал, чудно свесив руку, будто она у него вывернутая.

Я быстро нарыл червяков за летней кухней, шуганул обнахалившегося петуха, который вздумал склевать их у меня из банки, взял удочки с вёслами и спустился с кручи вниз. Лодка стояла на том же месте, куда я вчера её вытянул.

Я погрузил удочки с вёслами, столкнул лодку в реку, вспрыгнул на корму и перешёл на сиденье.

До чего надоела мне эта рыба!

Сегодня особенно неохота было заниматься и ловлей и торговлей. Я ведь хотел попросить режиссёра, чтоб он и меня хоть разок снял в кино или хотя бы пустил посмотреть, как снимают. А тут возись! Как ни спеши, лови хоть на блесну, хоть на червя, а раньше десяти домой не вернёшься. Даже если в самую запретку поплыть.

Я вставил вёсла в уключины, поднялся во весь рост и поглядел в сторону плотины. Катера рыбоохраны вроде не было видно…

Я опустился на сиденье и погрёб вверх по реке к плотине. Наловлю сразу много рыбы, продам, а матери отдам только половину денег, а другую — завтра, чтоб хоть завтра не ловить.

Сначала, чтоб зря не бороться с течением, я решил наискось пересечь речку, а уж потом подобраться к запретке под прикрытием кустов первого острова.

Только я пересек половину Казака, как, оглянувшись, заметил впереди себя другую лодку.

Кто‑то в дырявой соломенной шляпе одной рукой подгребал веслом, другой что‑то вылавливал большим подсачком в воде. Ни удочки, ни спиннинга у рыболова видно не было.

Я решил по пути подплыть к лодке, поглядеть, что это он там вылавливает… Я снова взялся за вёсла и тут увидел, что по течению прямо на мою лодку плывёт что‑то белое. А чуть левее вода пузырилась, вздрагивала и там тоже что‑то белело, пуская круги…

— Эй, ты! Не трожь! Не твоё! — услышал я сиплый голос и только сейчас узнал, что это старик Таточенко.

И тут я понял, что вокруг наших лодок плывёт дохлая и издыхающая рыба, которую порубили и поранили турбины гидроэлектростанции.

Турбины работали ночью, а я ещё никогда так рано не выходил на реку. Теперь понятно, почему у него всегда были в продаже и сазаны, и сомы, и щуки, и другая рыба, и ни один рыбинспектор не мог подловить его на браконьерстве.

Мимо меня несло большого сома, перерубленного почти пополам. Сом ещё извивался, мотая усатой башкой, и от этого по воде шли круги…

Таточенко с плеском подгрёб, с маху опустил подсачек, подвёл под сома, перевалил в лодку и скорей заспешил к другой рыбе, плывшей вверх белым брюхом.

— Так она уже дохлая! — крикнул я ему вслед.

Но старик Таточенко не оглянулся. Он поддел подсачком мёртвого, негнущегося леща, кинул в лодку и поплыл дальше.

Я нарочно громко сплюнул в воду и погрёб своим путём к ивам и ясеням первого острова.

Сказать по правде, мне было немного обидно, что сома подобрал не я. Ведь он был ещё живой… Всякую рыбу ловил, а сом никогда не попадался. Ну и пусть! Всё‑таки это не настоящая рыбалка, а старик вроде помойщика, который с крючком и мешком чего‑то в мусоре вылавливает.

Я поравнялся с островом, развернул лодку прямо вверх по течению, взял свою самую короткую удочку и распустил во всю длину леску с грузом и тяжёлой вертящейся блесной на конце.

Груз с блесной, булькнув, ушёл глубоко под воду, удилище я закрепил на корме и погрёб потихоньку вперёд, стараясь вести лодку с такой скоростью, чтоб тройной крючок на блесне не цеплял дно.

Я крался так близко от острова, что ивы низкими ветками иногда царапали справа по веслу.

Это была уже запретная зона. И мне сразу здорово повезло, что ещё не кончился остров. Ещё я не вышел на открытое место под плотину, как удочку чуть не выдернуло из лодки.

Я бросил вёсла и успел подхватить удилище. Или зацепился, или что‑то попалось. Я начал тянуть одной рукой за удилище, другой за леску и тут почувствовал, что леску так и рвёт из рук. Значит, попалось.

Вытягивать леску руками неудобно и очень опасно — рыба может сорваться, да и ладонь режет. Нужна катушка, как на спиннинге. Я у матери сто раз просил, а она говорит: «Нечего деньги тратить! Люди и без катушек век ловили».

Наконец я вытянул судачка. Судачок был хороший — килограмма на полтора. Начало положено.

Я снова закинул блесну, снова закрепил на корме удочку, взялся за вёсла и двинулся вперёд. Леска, разматываясь, побежала за блесной из лодки в воду…

Остров оказался уже за кормой, и я поневоле пригнулся, как какой‑нибудь жулик, потому что вышел на большой простор запретки и стал виден отовсюду. Здесь река ещё не разбивается на Казак и Гниловод, и вся она широкая, как озеро, и видна до самой плотины ГЭС.

Я поёжился в своей рубашке и закатанных до колен брюках. Здесь, на просторе, дул ветер. Он поднимал маленькие волны. Но всё равно всюду были видны круги от всплесков играющей рыбы.

Эх, встать бы здесь на якорь или просто без якоря на плаву половить поплавочной удочкой! Я б за полчаса всю лодку рыбой завалил. И для чего только эту запретку придумали? Ведь рыбы здесь ловить не переловить, на наш век хватило бы… А другой век ещё когда наступит!

Я всё взмахивал и взмахивал вёслами, делая короткие гребки, пока не заметил, как задрожал кончик удилища. Я вовремя подсек и снова начал выбирать леску с добычей.

В эту минуту из‑за другой стороны острова прямо на меня, треща мотором, вылетел огромный, как пароход, катер рыбоохраны с красным флагом, на котором было написано: «СССР».

Вот уж правда: в жизни мне не везёт! Там, на катере, было целых три инспектора. Один за рулём, а двое стояли с длинными баграми наготове. Они притянули мою лодку к борту и сразу спрыгнули в неё.

— Ещё живая, — сказал один из них и, придерживаясь рукой за катер, другой кинул судака в воду.

Второй инспектор быстро ломал об колено мои удочки и выбрасывал обломки.

— А на той леске ещё кто‑то ходит, — сказал первый инспектор, вынул складной нож и раскрыл его.

— Погоди, — сказал второй, — надо выбрать.

Он ловко вытащил из реки большого краснопёрого окуня, снял с крючка, выбросил в реку.

Первый тут же ножом порезал леску на части, потом подбросил на ладони блесну и тоже швырнул в воду.

— Дай конец! — сказал он тому, что сидел за рулём катера.

Тот обернулся и протянул тонкий канат.

— Привяжи его к цепи, поедешь за нами! Понял? — впервые посмотрел на меня первый инспектор.

— Дяденька, я не знал…

— Работай, работай! — Они перелезли обратно в свой катер.

Я перешёл по опустевшей лодке на нос и стал возиться с канатом.

— Быстрей!

Конец каната никак не проходил в звено цепи. А может, у меня руки дрожали…

— А ты продень в кольцо, — добродушно посоветовал тот, кто сидел за рулём.

Я продел конец каната в кольцо, за которое крепится цепь, и завязал узлом. Другой конец каната был привязан у них на катере.

— Поехали, — сказал один из инспекторов.

Катер взревел своим страшным мотором, я чуть не вылетел в воду — так быстро они понеслись, и следом я на привязи в моей арестованной лодке.

Красный флаг хлопал на ветру и то открывал, то закрывал спины инспекторов, которые о чём‑то разговаривали, наверное, про меня.

Мне было жалко удочек и особенно леску с добычливой блесной, но больше всего я боялся, что они отберут вёсла, а может быть, и лодку.

Меня везли назад по Казаку мимо первого острова. Наверное, в речную милицию.

Я уже начал думать, как буду плакать и обещать никогда больше не плавать в запретку, только чтоб не отбирали лодку…

Вдруг мотор стал тарахтеть не так шибко, катер замедлил ход. Я поднял голову.

Мы подплывали к лодке, где был старик Таточенко.

— Опять обловился? — спросил первый инспектор. — Чем вы её только берёте?

— Так я ж не в зоне, гражданин инспектор, — хмуро ответил Таточенко, с готовностью откидывая рваную мешковину, под которой навалом лежала рыба.

— Что ж, не пойман — не вор, — так же хмуро ответил второй инспектор, отталкивая его лодку.

Мы снова понеслись дальше, а мне стало ещё обидней…

На берегу под гостиницей уже виднелись первые купальщики. Мы как раз стали приближаться к этому берегу. И все могли увидеть, как меня ведёт на буксире катер с красным флагом. Из‑за одного паршивого судака, ну пусть с окунем, которого я ещё и не поймал толком…

Невдалеке от гостиницы мотор катера снова утих, и я глянул, кого это они ещё зацапали.

— Он говорит — ты Фроськин пацан? — спросил первый инспектор, поднимаясь на корме.

— Ну и что?

— Так вот, коль Фроськин, отвязывай конец и греби до дому. И помни, это тебе первое предупреждение. Попадёшься второй раз — будет штраф. Понял? И конфискуем лодку.

— Ладно.

— Вот и хорошо, что ладно. А матери скажи, чтоб больше на браконьерство не посылала. А то всерьёз оштрафуем. Понял?

Я сорвал кожу на большом пальце, отвязывая проклятый, мокрый канат.

— Понял, понял.

Они мигом уехали в пролив, а я, как вчера, остался один в лодке напротив гостиницы.

Зато сегодня мне было куда спешить. Ещё рано. Нет худа без добра. И я успею застать Владилена Алексеевича. А удочки — удочек я себе сколько хочешь из орешины новых сделаю, только вот леску с блесной доставать придётся.

Но когда я с вёслами на плече поднялся домой, Владилена Алексеевича там уже не было.

Вместо него на веранде сидела, дымя папироской и разговаривая с матерью, тётка из киногруппы.

— А вот мой Валера, — сказала мать. — Ты чего так быстро управился?

Я поставил вёсла у сарая и только махнул рукой — стану я рассказывать при посторонних!..

— Вашего мальчика я уже знаю, — сказала тётка, мельком взглянув на меня, — вы и его предупредите. Это очень серьёзно. Нужен режим. Вы сами должны понять — Владилен Алексеевич нуждается в полном покое. Дни его сочтены. Академик Пресман сказал, что скоро наступит конец. Вы понимаете?

— О господи! — сказала мать. — Он же ещё совсем молодой…

— Тридцати нет, — вздохнула тётка. — Его и в Англию посылали к специалистам. Болезнь неизлечима. От него это скрыли, но мы знаем: сначала отнимутся ноги, руки, потом речь, дыхание…

— Вот напасть! — сказала мать. — Может, ему в больницу? Кто же его, злодей, работать‑то заставляет?

— Сам.

— Неужто?

— Представьте. Говорит — без работы я бы уже давно умер. Он ведь почти всю картину снял в таком состоянии. Мы приехали доснять кое‑что, через неделю — в Москву… Ну хорошо. Мне пора. — Тётка поднялась с табуретки. — О том, что я с вами говорила, пусть он не знает. И ты, мальчик, — как тебя зовут?

— Валера.

— И ты, Валера, пожалуйста, не проговорись Владилену Алексеевичу, что знаешь о его беде. Хорошо?

— Ладно.

— Обеспечьте полный покой. Лекарства у него есть. Если что — немедленно сообщите нам в гостиницу.

— Ой, беда! Ой, беда! — запричитала мать.

— До свидания, Ефросинья Васильевна, мне пора на съёмки! До свидания, мальчик…

Она уже дошла до калитки, когда я опомнился и догнал её:

— Тётенька, а где эти съёмки? Можно мне поглядеть?

— Конечно. Можешь пойти со мной.

— Куда вяжешься?! — крикнула мать с крыльца веранды. — Иди есть, не завтракамши…

Но я уже был за калиткой. Я готов был бежать впереди тётки. Только не знал куда.

Как же я сразу не понял, что надо бежать на футбольное поле! Зря они, что ли, набирали целых две команды наших пацанов?

У нас в посёлке есть стадион, самый настоящий, возле самой ГЭС и есть простое футбольное поле.

Так вот кино снимали почему‑то не на стадионе, а далеко — на обыкновенном пыльном поле рядом «с совхозными виноградниками. Может, они не слыхали про стадион?

Когда мы с тёткой подошли к виноградникам, там уже стояли все машины киногруппы: и автобус, и легковая, и грузовые фургоны с какими‑то гудящими штуками, и прожектора, которые вспыхивали синеватым, слепящим светом, хотя день был и так солнечный. Поодаль были ещё какие‑то машины. Много машин.

Пацаны бегали по полю с мячом, только никакой настоящей игры не было, потому что все то и дело останавливались и смотрели на артистов, кинооператора и Владилена Алексеевича, который сидел на раскладном стуле под огромным зонтом и разговаривал с каким‑то косматым и бородатым дядькой.

Вокруг них суетились парни с блокнотами, маленькими приборами, непонятными мне. Все они, как на подбор, были в таких же синих техасских брюках с широкими отворотами, как у Владилена Алексеевича.

А рядом в тени виноградника сидели на земле в платочках и простых платьях работницы совхоза. Человек пятнадцать. Никого из них я не знал. Только одна, самая молодая, показалась знакомой.

Я подошёл поближе.

— Что, Сычёв, не узнаёшь?

Я чуть не подпрыгнул от неожиданности — это была Наташка Познанская! Вот так переоделась! Ни за что б не догадался! Смотри ты какая ловкая — в артистки записалась!

— Узнаю, — сказал я нарочно скучным голосом, чтоб не воображала.

— Значит, всё‑таки можно узнать? — Наташка обрадовалась. — А я боялась: снимут, а потом никто и не поверит, что это я она самая и есть.

Работницы вокруг засмеялись, и тут я понял, что это всё самые настоящие артистки, только переодетые.

— Ребята! — вдруг сказал Владилен Алексеевич в громкий аппарат, висящий у него на груди. — Я ведь просил вас играть без дураков. Серьёзно. Вас две команды. Начинайте матч. Всё равно снимать по–настоящему сегодня не будем. Это только репетиция. Зато каждый участник выигравшей команды получит по эскимо. Устраивает?

— Ура! — завопили нападающие, защитники и вратари, занимая свои места на футбольном поле.

— Начинайте! — сказал Владилен Алексеевич и тут же дал знак рукой косматому дядьке.

Тот направился было к артисткам, переодетым работницами совхоза, но тут тощий кинооператор, который, как в засаде, сидел скорчившись в винограднике со своим огромным киноаппаратом, встал во весь рост и крикнул:

— Парик! Поправьте парик на Николае Сергеевиче!

Косматый схватился за голову и неожиданно снял с себя всю шевелюру. На солнце сверкнула его лысая голова, и я сразу узнал в нём того лысого, который вчера ругался, что Владилен Алексеевич сам пошёл удить рыбу.

Тут к нему подскочили какая‑то девушка в белом халате и моя знакомая тётка. Они быстро и ловко снова надели шапку волос на голую голову, поправили гребешками каждый вихор.

— Зеркало! — попросил артист.

Девушка в белом халате вынула из кармана обыкновенное круглое зеркальце и подала ему.

— Годится, — сказал артист и обернулся к Владилену Алексеевичу: — Начнём?

Но того на месте не было.

— Вон он, в винограднике, — сказал я.

Тётка и девушка недовольно оглянулись на меня.

— Мальчик, не путайся! — сказала тётка. — Отойди‑ка отсюда подальше!

А девушка тут же схватила меня за плечо и отвела далеко в сторону.

— Хочешь смотреть, стой здесь — и ни звука!

Отсюда глядеть было хуже, но я всё равно видел, как Владилен Алексеевич в винограднике глядит через киноаппарат на работниц совхоза и мальчишек, играющих дальше за ними на футбольном поле.

— Готовы? — спросил он негромко у артистов.

Косматый кивнул.

— Мотор! — тихо сказал Владилен Алексеевич.

Засияли нестерпимым светом прожектора. Какой‑то парень подскочил к зажужжавшему киноаппарату, щёлкнул перед ним чёрной доской с палочкой и отбежал в сторону.

Косматый подошёл к работницам совхоза и прижал руку к сердцу.

«Ой, бабоньки вы, бабоньки! — забормотал он горьким голосом. — Не о себе пекусь, об вас сострадаю… Не зря говорится в писании: лучше псу живому, чем мёртвому льву…»

«Что же, вы нас за собак считаете?» — спросила самая старая работница.

«Не спеши надсмехаться, сестра моя, — сказал косматый и упал вдруг на колени, — о себе помыслить молю, об жизни за гробом…»

«За гробом ничего нету, дядечка!» — сказала Наташка Познанская.

«Откуда знаешь, милая моя пташка? Человек в космос проник, а в чрево земное не удаётся… Землю адские силы трясут. Города содрогаются, стены рушатся. Геенна огненная велика и обширна. Грешникам муки адские уготованы».

«Какие же муки, дядечка?»

«Вечные, пташка, вечные, сёстры мои. И в печах жарких на сковородах великих гореть будете, и в кипятке крутом вариться…»

Тут одна старушка заплакала.

«А как кусать станут чудища, да по кусочку, по малому, и конца–краю мукам этим не будет, потому что умираем‑то мы на веки вечные».

Тут и все они заплакали. И даже Наташка Познанская — вот дурёха! Она бы спросила: он сам откуда знает?

«Бедные мы, бедные, а как вниз головой в серу адову окунать начнут — ни дохнуть, ни выдохнуть! — Косматый вдруг ударился головой об землю и сам зарыдал, как маленький. — И некому пожалеть будет, ведь за гробом ни друга сердечного, ни отца–матери…»

Он прервался, потому что все они плакали. И стало слышно, как пацаны играют на футбольном поле.

Неожиданно косматый поднялся с колен и, утирая слёзы, сказал добрым голосом:

«Не плачьте, бабы, не плачьте! Я мыслю: всё это брехня насчёт ада».

Все замерли, а потом засмеялись.

— Стоп! — сказал Владилен Алексеевич, — Эпизод снят. Попробуем ещё один дубль! Только пусть Николай Сергеевич не колотится так старательно о землю.

Я как будто проснулся. И посмотрел на футбольное поле. Игра шла вовсю. Ребята и не поняли, что режиссёр их обманул — кино снимали по–настоящему…

Оказывается, «дубль» — это когда снимают то же самое ещё один раз.

Снова жужжал киноаппарат, снова косматый пугал работниц адскими муками. И самое удивительное — они снова плакали по–настоящему. И он тоже плакал.

Стало жарко.

«Не плачьте, бабы, не плачьте! Я мыслю: всё это брехня насчёт ада», — сказал косматый.

И снова Владилен Алексеевич сказал:

— Стоп! Плохо. Николай Сергеевич, это гораздо хуже первого дубля. Что с вами?

Киноаппарат перестал стрекотать.

Николай Сергеевич сморщился, потёр рукой живот и поискал глазами, на что бы ему сесть.

— Неужели заметно? — спросил он, опускаясь на землю рядом с работницами. — У меня со вчерашнего вечера, знаете ли, пузо чего‑то тянет.

— Где? — подскочила тётка с папироской.

Я тоже подошёл поближе.

— Да вот. — Николай Сергеевич со злостью потёр с правой стороны живота.

Тётка и режиссёр переглянулись.

— Прежде всего стул, — приказал Владилен Алексеевич, — и зонт!

Через минуту артист сидел на стуле в тени под большим зонтом.

— Аппендицит, — сказал Владилен Алексеевич.

— Этого ещё не хватало! — вырвалось у тётки.

— О чём вы говорите, Полина! Надо немедленно отправить Николая Сергеевича в гостиницу, вызвать «неотложку». Посадите его в мою машину!

— Вот чёрт! — сказал артист, кривясь от боли. — Вот чёрт меня побери!

Его тотчас усадили в синюю «Волгу» с надписью: «Киносъёмочная».

— Парик, парик снимите! — крикнула девушка в белом.

Побежали снимать парик. Шофёр высунулся из кабины и спросил:

— Владилен Алексеевич, вы поедете?

— Пусть поедет Полина Васильевна, — ответил он. — А мы тут ещё поснимаем.

— Так нам без Николая Сергеевича снимать нечего, — удивилась тётка.

— Ну хотя бы несколько крупных планов, — сказал режиссёр. — А вы скорее езжайте.

Тётка тоже залезла в «Волгу», и машина рванула прямо к гостинице.

Режиссёр задумчиво поерошил седой ёжик на голове и повернулся к кинооператору:

— Давайте‑ка, Женя, в самом деле поснимаем крупные планы.

Тут мне стало совсем неинтересно. Они долго снимали лица разных артисток — работниц совхоза.

Я уже давно устал стоять. И есть хотелось не меньше, чем вчера. Я бы давно ушёл, честное слово, да вокруг толпились пацаны–футболисты, и мне было жалко: вдруг я уйду, а тут начнётся что‑нибудь интересное. Они увидят, а я нет.

Солнце стояло уже совсем высоко, когда Владилен Алексеевич наконец прекратил съёмки и велел всем садиться в автобус — ехать домой.

— А мороженое?! — закричала половина футболистов. — Мы выиграли!

Владилен Алексеевич потёр переносицу:

— Ах, мороженое?! Верно! Лезьте, братцы, в автобус. У гостиницы все получат. Проигравшая команда тоже.

Пацаны вперемежку с артистками стали набиваться в автобус, киношники грузили свои приборы.

Я тоже побежал до дому.

По дороге меня сначала обогнал автобус, потом «газик». Вдруг «газик» остановился. Когда я с ним поравнялся, дверца открылась.

— Залезай, Саша–Валера, подкинем, — сказал голос Владилена Алексеевича.

Я забрался в машину, и через минут пять мы были уже на месте. Я хотел вылезти, но Владилен Алексеевич сказал:

— Постой‑ка, узнаем, что с Николаем Сергеевичем, и поедем к вам.

Мы подождали, пока шофёр сходит в гостиницу, и всё это время режиссёр сидел молча, положив ладони на изогнутую ручку палки, и я впервые вспомнил страшную тайну, что дни его сочтены.

Шофёр вышел с тёткой Полиной. Она подбежала к нашей машине.

— Кошмар! — сказала она. — Кузнецов в больнице. Уже готовят к операции. У Николая Сергеевича гнойный аппендицит!

— Почему же «кошмар»? — задумчиво сказал режиссёр. — Приятного мало, ничего не поделаешь — недельку, а то и дней десять придётся подождать… А сама операция элементарная.

— Как ждать? А замена? Давайте заменим его кем‑нибудь! Нельзя же становиться в простой!

— А что делать? — спокойно сказал режиссёр. — Картина фактически уже снята. Во всех оставшихся натурных съёмках без него не обойтись. Да я и не хочу этого. Лучшего проповедника, чем Николай Сергеевич, мы всё равно не найдём. Нет–нет! Телеграфируйте в Москву. Тем более, мы опередили все сроки. А я поеду пока отдохнуть.

«Газик» тронулся и тут же оказался у калитки нашего дома.

Из трубы летней кухни поднимался дым. Мать была не на работе.

— Что это у вас куры такие грязные? — спросил Владилен Алексеевич, когда мы шли по дорожке к веранде.

Я поглядел на кур. Они были такие же, как всегда, беловатые. Только петух золотой с красным гребнем.

— Ты после уроков из авторучки их поливаешь?

Тут я понял и засмеялся. Это мать пометила кур на крыльях и спине фиолетовыми чернилами, чтоб с соседскими не путать. Только я хотел про это объяснить, как мать сама вышла из кухни с поварёшкой в руке.

— А я жду не дождусь, — сказала она, — третий час, обедать пора, небось заморились совсем? Да вы проходите, проходите, мойте руки, и к столу.

— Спасибо, — сказал Владилен Алексеевич. — Я, собственно, отдохну и пойду обедать в гостиницу.

— Да что вы? — огорчилась мать. — Я суп с лапшой сварила, куриный. И вареники с вишнями… Так в столовой не накормят. Я вас и продовольствовать буду.

— Ну, если с вишнями… — согласился режиссёр. — Как, Саша–Валера, ты думаешь?

— Оставайтесь, — сказал я.

— За общим столом и еда вкусней, — подхватила мать и тут же подскочила ко мне: — А ты, змей, что ж опять натворил?

— Чего? — сказал я, увёртываясь от её руки.

— Чего? А того, что инспектор приходил! Будто я тебя в запретку посылаю. Штрафом грозил! Вы только поглядите — каждый день от него одни огорчительства вижу!

Хоть бы отдохнуть от него, хоть на месяц! То в школу вызывают, то мать на весь посёлок опозорил, а теперь удочки у него изломали! Я больше на крючки да лески ни копейки не дам!

— Погодите, погодите, — сказал Владилен Алексеевич.

— А вы мне его не защищайте! Большой уж, матери помогать должен. Хоть рыбу ловил на продажу, а нынче и снасти лишился и под штраф чуть не подвёл! Садись обедать, змей!

Столик стоял в саду под грушами. Обедали молча. Только мать всё суетилась, подкладывала режиссёру в тарелку, приговаривала:

— А вы сметанки, сметанки возьмите, вареник сметанку любит!..

Режиссёр благодарил, ел понемногу и всё поглядывал то на меня, то на кур с фиолетовыми пятнами…

После вареников он проковылял к себе на веранду, принёс какие‑то таблетки в коричневой бутылочке с заграничной надписью, проглотил одну из них, запил компотом.

— Ефросинья Васильевна, знаете, я уже, наверное, неделю газет не читал. У вас нет сегодняшней? Хотя бы местной.

— Да что вы?! — сказала мать. — Я газет не выписываю. Чего деньги зря тратить?

— Понятно, — сказал режиссёр. — А я подумал, раз почтовый ящик висит…

— От прежних жильцов остался. Зря висит.

— А разве вы писем не получаете?

— Нет, — ответила мать. — Родных у меня нету, а так кто писать будет? Зря только висит.

Режиссёр удивился:

— Неужели совсем ниоткуда не ждёте? Даже не проверяете никогда?

— Нет, — ответила мать, составляя пустые тарелки. — И ключ не знаю куда задевала.

— В сарае на гвозде ржавеет, — сказал я и впервые поднял на неё глаза. — Можно, я погляжу?

— Чего не нужно, он всё знает, — сказала мать. — Иди гляди.

От нечего делать я вправду отправился в сарай, нашарил на стене гвоздик, снял с него ключ и пошёл к калитке.

Почтовый ящик открылся сразу, и вдруг оттуда к моим ногам вместе с трухой от листьев вылетела открытка!

Я поднял её и побежал к матери.

— Гляди, нам открытку прислали!

Мать выхватила её у меня из рук и с удивлением стала читать:

— «Здравствуй, Валера! Как ты живёшь? Поздравляю тебя с Новым годом. У вас, наверное, сейчас много снега. Желаю успешно провести зимние каникулы: покататься на лыжах, прочесть много интересных книг. Появились ли у тебя друзья–товарищи? Не замыкайся, держись поближе к другим людям. Не потерял ли компас? Может быть, напишешь о себе? Если нет моего адреса, прочти его на этой открытке. Напиши! Привет маме. Лидия Петровна». Это его учителька прошлогодняя, — засмеялась мать, бросив открытку на стол. — Ну и беспокойная была, на учителя даже не похожа.

— Чем же? — хмуро спросил режиссёр, разглядывая цветной корабль на открытке.

— А так! — ответила мать. — Ей мало уроков было, ещё и по домам ходила, свои книжки давала читать. У меня Валерка и сыт и одет, а она всё приставала, будто я не так воспитываю… Вишь, «много снега» пишет…

— С января пролежала, — сказал режиссёр. — Может быть, ответишь?

На другой день был дождь.

Я по привычке проснулся рано, увидел, как за серым окном с листьев и веток быстро слетают капли, и обрадовался — на реку не идти…

А потом вспомнил, что и удочек теперь никаких нет…

Я встал. Было холодно. Я тихонько прошлёпал босиком из горницы на веранду. Оказывается, Владилен Алексеевич уже не спал.

В руке у него была авторучка. Он сидел за столиком и бормотал:

С порога я поглядел на окно веранды. Там у нас и вправду висит градусник. С него тоже стекали капли дождя.

Владилен Алексеевич вздрогнул, обернулся, и я вдруг увидел, что он покраснел.

— Ты чего это так рано встаёшь? — сказал он и бросил на стол авторучку. — Ещё нет шести.

— На рыбалку ходить приходится, вот и привыкаешь, — сказал я и подошёл поближе. — Чего это вы бормочете?

— Да так… — протянул он. — А как же ты, брат, на рыбалку в такой дождь?

— Я сегодня и не пойду. Да и снастей теперь нету. Удилища‑то я из орешины вырежу. А вот леску–сатурн у нас здесь попробуй достань…

— А лодку у тебя ведь не конфисковали?

— Как?

— Ну, не отняли лодку?

— Нет. Лодку не отняли. Говорят, в другой раз попадусь — отнимут.

— Послушай, а зачем ты в запретную зону шляешься? Мало тебе остальной реки?

— Там рыбу быстрей наловишь.

— А куда спешить?

— Как — куда? На базар — ясное дело!

— «На базар, на базар»! — рассердился Владилен Алексеевич. — Кроме базара, ты в жизни что‑нибудь видел?

— Не знаю… — сказал я.

— Вот история! — Владилен Алексеевич даже встал со стула. — У человека есть лодка, рядом течёт река, которая в море впадает, а он, кроме запретной зоны и базара, ничего не знает! Да я бы на твоём месте, если хочешь знать, давно бы в путешествие отправился!

— Куда это? — спросил я, не понимая, за что он сердится.

— А в прошлом году ты рыбой торговал?

— Ну и что?

— А то, что и в этом году торгуешь. И в будущем будешь торговать. И так всё время. И жизнь пройдёт. Ты понимаешь? Жизнь пройдёт!

— Понимаю.

— Нет. Ничего ты, брат, не понимаешь. Человек в среднем живёт больше семидесяти лет. Поди сюда ближе. — Владилен Алексеевич снова сел за стол, взял авторучку и на обложке своей тетради стал чего‑то быстро писать. Я подошёл поближе.

Сначала он нарисовал большую цифру 70.

— Вот видишь? Ты будешь жить семьдесят лет. А на самом деле, может быть, гораздо больше. Девяносто. Или сто. Ну, предположим, самое меньшее — семьдесят. Сколько тебе сейчас?

— Двенадцать.

— Так, отлично. — Он написал столбиком: 70–12. — Сколько это будет?

— В уме вычесть или на бумаге? — спросил я, но он уже написал ответ: 58.

— Вот видишь, тебе, братец, жить больше чем полвека. Соображаешь? Сейчас какой год?

— Шестьдесят седьмой.

Он быстро сложил на обложке:

1967 + 58 = 2025

— Доживёшь до две тысячи двадцать пятого года. Как минимум! А ну‑ка, скажи вслух эту цифру!

— До две тысячи двадцать пятого года, — повторил я, запинаясь, и сам удивился. — А я и не думал, Владилен Алексеевич, даже говорить непривычно.

— Ещё бы! Другой век, совсем другая жизнь… — сказал он и почему‑то поскучнел. — Валера, возьми‑ка, что ли, вон там в углу мои удочки, давай их сюда.

Удочки стояли в углу веранды в чехле из чёрной материи. Я принёс их и положил на стол.

Владилен Алексеевич развязал тесёмки, снял чехол, и тут я увидел такие удилища, каких во всём посёлке, наверное, ни у кого не было. Лёгкие, покрытые красивым лаком, разборные. С пробковыми ручками.

Владилен Алексеевич составил из двух половинок удочку и махнул ею по воздуху. Раздался короткий свист.

— Это не бамбук, — сказал он. — Новый материал — стеклопластик, вечный.

В это время со двора вошла мать. Она спала в летней кухне.

— Вот уж змей так змей! Ты чего человеку спать не даёшь? Вам ведь этот… режим нужен… Пошёл сейчас же отсюда!

— Минутку, Валера. — Владилен Алексеевич медленно поставил удочку в угол. — Сюда что, наша Полина приходила?

— Никто, никто не приходил, — испугалась мать. — Ничего я не знаю.

— Не знаете, — тихо сказал Владилен Алексеевич, — допустим… А Валеру зря ругать нечего. Я сам очень рано встал сегодня. Занимался.

— Ну и ладно, — мирно согласилась мать. — Тогда садитесь завтракать. Яичницу уважаете?

— Спасибо, — ответил он, — уважаю.

После завтрака Владилен Алексеевич открыл один из своих чемоданов и вынул большую пластмассовую коробку с прозрачной крышкой.

— Дождь кончается, я в гостиницу пойду, а после в больницу — навестить нашего Николая Сергеевича, а ты пока разберись, годится тут что‑нибудь для рыбалки или нет. Последние годы это хозяйство всюду с собой вожу, да так ни разу и не ловил. Не удавалось…

Он надел свою белую кепку, взял палку и вышел во двор.

А я с коробкой в руках уселся за стол на его место. И снял крышку.

Чего тут только не было! Мотки разноцветных лесок разной толщины. Грузила. Поплавки то длинные, то пузатые. Красные, белые, зелёные, полосатые… Пакетики с крючками всех размеров: и самые маленькие, и средние, и большие.

Блёсны, каких я ещё никогда не видел: золотистые, серебряные и даже стеклянные… Деревянные рыбки с тройными крючками… Искусственные мушки, бабочки и стрекозки, совсем как настоящие…

Коробка была разгорожена на много отделений. И каждое туго набито новенькими рыболовными сокровищами!

Не знаю, сколько я просидел, разглядывая всё это богатство. Вот уж никогда не думал, что меня снова потянет на реку, на рыбалку! Взять бы вон ту удочку да привязать хоть вот эту прозрачную зелёную леску с пёстрым поплавком и золотистым крючочком!..

— Гляди не вздумай брать чужого, — раздался голос матери. — Все уши оборву!

Я закрыл коробку крышкой и отодвинул подальше от себя. Мать прошла с ведром и тряпкой в горницу.

И тут я снова увидел на столе тетрадь. С цифрами на обложке:

1967 + 58 = 2025

Тетрадь лежала рядом, близко от моего локтя. И эти цифры были про всю мою жизнь.

Я оглянулся. Матери не было. И я открыл обложку тетради.

На первой странице большими буквами было написано:

Дальше стоял знак вопроса.

И ещё ниже:

Я вспомнил, как тётка Полина сказала: «Дни его сочтены». И понял, что значили эти месяцы… Это — сколько ему, Владилену Алексеевичу, жить осталось. А ведь сейчас был уже конец июня…

Я перевернул лист. Там было написано стихотворение:

Я опять почувствовал себя как жулик и поэтому испугался читать дальше, закрыл тетрадь и вышел с веранды.

Уже давно был день. Листья на деревьях просохли после дождя. Только в тени земля была ещё мокрая.

Я взял метёлку и стал подметать со двора сбитые дождём листья.

— С чего это ты за ум взялся? — крикнула мать с крыльца.

Я ничего не ответил.

Я всё подметал и думал про то, как и вправду доживу до две тысячи двадцать пятого года, а Владилену Алексеевичу осталось только четыре или даже три месяца…

Я ещё много дел переделал по хозяйству: доски порубил на растопку, начистил картошки для обеда, принёс воды.

Владилен Алексеевич пришёл не скоро. Я выгребал золу из плиты на летней кухне и услышал, как он спросил у матери:

— А где Валера?

— В кухне чухается. Кушать садитесь. Ну как там ваш артист?

— Нормально. Вырезали аппендицит. Обещали через недельку выписать. Валер, ты где? Нам нужно с тобой поговорить.

— Послушай, ты умеешь врать? — спросил после обеда Владилен Алексеевич, когда мы остались одни на веранде. Мать ушла на работу.

Я не знал, как ответить, хотя врать, конечно, умел. На всякий случай я помотал головой.

— Нет, умеешь, — задумчиво сказал Владилен Алексеевич. Он лежал поверх одеяла на кровати, а я сидел на табуретке рядом. — Вот и сейчас соврал.

Я отвернулся и поглядел в раскрытое окно. Там жужжала оса — хотела залететь сюда, на веранду, и всё боялась, висела в воздухе.

— Так или иначе, но я всё равно понял, что здесь побывала наша уважаемая Полина и всё объяснила про мою болезнь и скорую погибель… Можешь не отводить глаза. Для меня это уже не имеет ровно никакого значения. Можешь это понять?

Я промолчал.

— Так вот, брат, — сказал Владилен Алексеевич, приподнимаясь с кровати. — Мне нужна твоя помощь. Сейчас никто, кроме тебя, не может мне помочь. Серьёзно говорю. Поэтому слушай: я доверяю тебе одну тайну. Надеюсь, ты хоть не проболтаешься. Да или нет?

— Нет. Никому не скажу.

— Ну и отлично. — Он сел на кровати. — Значит, так. Съёмки остановились на неделю. Сам знаешь почему. Торчать здесь на веранде и попивать молочко мне просто некогда — каждый день дорог. Каждый час. Это тебе жить в двадцать первом веке, а мои дела кислые…

Он встал и заковылял по комнате без палки.

— Значит, у нас есть семь дней. Громадных летних дней. Почти вечность. Видишь, как я хожу?

— Вижу.

— Ничего ты, брат, не видишь… — Он усмехнулся. — Я с удовольствием взял бы сейчас рюкзак на плечи и пошёл куда глаза глядят пешкодралом!.. Да уж поздно. А ведь с детства мечтал. Да не получалось почему‑то. То учился, то картины снимал…

— Вы ещё ходите хорошо, вон даже без палки совсем.

— Так далеко не уйдёшь, брат Валерка. — Он остановился напротив меня и оперся о край стола. — В общем, ситуация такая: у меня появилась последняя возможность поглядеть на вольный мир не из окна больницы, а ноги уже отказывают. Знаешь, что мне сейчас необходимо?

— Костыли?! — догадался я.

Он помотал головой:

— Нет, костыли — это уже как‑то совсем не то. Определённо не то. Лодка мне нужна. Мне вместо ног нужна лодка.

— Правильно! — сказал я. — На лодке куда хочешь уплыть можно! Наравне с любым здоровым.

— Ну вот как ты всё отлично понял. Верно, Валерка.

В лодке я буду независим от этих дрянных штук. — Он хлопнул рукой по коленям. — Вот я и предлагаю тебе завтра же с утра пораньше отплыть со мной в путешествие.

— Куда? — обрадовался я.

— Вниз по реке. — Владилен Алексеевич нагнулся к моему лицу. — Но с этого момента ты должен держать язык за зубами. И не вздумай проговориться. Это тайна. Только ты. И только я. Больше никто не знает.

— И матери не говорить?

— И матери.

— Она ругаться станет, — сказал я и испугался, что он раздумает взять меня с собой.

— Мы записку оставим, — сказал Владилен Алексеевич. — Иначе всей затее крышка. Они лишат меня последней радости, эти милые, заботливые люди. «Режим», «покой»! Если б я не сопротивлялся этой чепухе, я бы равно уже скис. Знаешь, брат, некоторые врачи втихомолку удивляются, что я ещё жив!

Он засмеялся.

— Знаю. А почему?

— А потому, — серьёзно сказал он, — что человека создаёт сопротивление окружающей среде. Этого ты сейчас не поймёшь. Хоть запомни на будущее. Сопротивление окружающей среде. Очень важно.

— Понятно, — буркнул я.

— Меня вот окружает моя болезнь. — Он показал на палку, на пузырьки с лекарствами, на постель. — А я стараюсь вести себя как здоровый человек, сопротивляюсь.

— А может, это вам вредно?

— Что вредно?

— Лекарства не есть.

— Я их ем. Я, брат, уже объелся этими лекарствами, целую аптеку съел. И с собой возьмём все лекарства. И вообще давай‑ка подумаем, что мы возьмём с собой. Тащи ещё одну табуретку, садись к столу. Составим список.

Мы уселись. Он раскрыл свою тетрадку на самой последней странице, взял авторучку.

— Ну, давай думать… Лодка с вёслами у нас есть. Палатка с надувным полом, два одеяла и рюкзак будут вечером. Организовал. Как тебе понравились удочки и всё прочее? Годится?

— Ещё как! — сказал я. — На любую рыбу! А червей я всегда накопаю.

— Ну и хорошо. Чайник или чистое ведёрко, котелок, сковородку, ложки достать сможешь?

— Могу, — сказал я и вспомнил, что котелок‑то у меня в тайнике. — А есть чего мы будем?

— В основном рыбу, — сказал Владилен Алексеевич. — Как думаешь, наловим?

— Запросто. А ещё я могу картошки взять хоть целый мешок.

— Мешок — это много. А килограммов пять хорошо бы. Потом я тебе дам денег, сходи купи, пожалуйста, подсолнечного масла две–три бутылки для жарева, да ещё — самое главное — хлеба нам надо будет взять батонов десять. Что ещё?

— Соль нужна для ухи.

— Отлично, Валерка, соль. Чай. Спички. Сахар.

— Топорик нужно взять. И нож.

— Есть топорик и нож! Записываю. Всё?

— Можно пшена взять. Кашу сварим.

— Хорошо, пшена.

— А ещё помидоров и огурцов!

— Ну, брат, целый магазин получается. Может, взять ещё сыра и колбасы?

— Колбасы хорошо бы! — обрадовался я.

Владилен Алексеевич засмеялся:

— Отлично, Валерка, так и быть, возьмём лично для тебя ещё и колбасы.

— Вроде всё…

Владилен Алексеевич аккуратно, столбиком, записал всё, что мы решили взять в путешествие. Получился длинный список.

— Ага! Кружки забыли для чая!

— И ещё лекарства, — вспомнил я.

— Ну хорошо, лекарства… Всё?

— Всё.

— Так вот. Это хозяйство надо будет погрузить прямо в лодку сегодня же, чтоб никто даже понять не успел, что мы собираемся удирать. Палатку, одеяла и рюкзак к восьми часам вечера подвезёт прямо на берег один верный человек — наш шофёр.

— Он знает?

— Знает. Я обо всём с ним договорился. Он и телеграмму даст мне на Бычью пристань накануне того дня, как Николаю Сергеевичу выписываться из больницы.

— Бычья пристань — это где?

— Что ж ты — местный, а не знаешь? Она всего в трёх четырёх днях плавания вниз по реке. На правом берегу. Обратно на пароходе поедем.

— А моя лодка?

— Как‑нибудь доставим. Не беспокойся.

— Значит, и вы умеете врать, — сказал я. — Говорили, только мы с вами знаем тайну, а тут ещё и шофёр!

— Ну, Валерка, он же не главный в заговоре. Главный, пожалуй, ты. Кстати, глянь‑ка, я даже карту достал, вернее, срисовал схему сегодня у вас в райисполкоме.

Мы посмотрели карту.

Вот она.

Я сразу узнал все знакомые места. Будто с самолёта увидел.

Потом Владилен Алексеевич вырвал из тетради чистый лист и написал на нём большими буквами:

«Уважаемая Ефросинья Васильевна!

Я и ваш сын Валера уплываем в небольшой туристский поход. Вернёмся домой дней через шесть. Не волнуйтесь. Валера помогает мне в одном важном деле. Тем более, что вы хотели от него отдохнуть. Еды у нас вдоволь, есть палатка, одеяла…»

Я‑то знал, что мать особенно сердиться не станет. Она привыкла, что я часто ночую не дома. Но Владилен Алексеевич сказал, что порядочные люди должны оставить записку.

И вот в пять часов утра мы отплыли в наше тайное путешествие!

Нас никто не видал.

Ещё вечером на «газике» прямо по берегу подкатил шофёр. Он привёз не только палатку, одеяла и рюкзак, но даже и две брезентовых куртки с капюшонами. Мы уложили в лодку все наши вещи.

Ночью я ворочался на постели и думал, как это мы станем путешествовать с Владиленом Алексеевичем совсем одни, и боялся проспать.

Я бы и проспал. Я проснулся, потому что Владилен Алексеевич тянул меня за вихор. Он был очень весёлый. Я ещё никогда не видал, чтоб он был такой.

— Капитан, — прошептал Владилен Алексеевич, — свистать всех наверх!

…Когда мы отплывали, всё небо было покрыто тихими облаками.

— Погода благоприятствует, не будет жары, — сказал Владилен Алексеевич и сам взялся за вёсла. Грёб он ровно, без шума. Лодка начала перерезать Казак.

Только сейчас я увидел, как много в ней груза. Корма была почти вровень с водой — так погрузилась лодка.

В реке плескалась рыба.

Я сидел на корме между рюкзаком и свёрнутой палаткой и показывал, куда плыть, потому что сначала нам надо было заехать на второй остров в мой тайник за котелком.

Река была ещё пустая. Только вдалеке, там, где начиналась запретная зона, как опрокинутый гриб, чернел какой‑то человек в лодке. Наверное, это старик Таточенко снова выехал на свой тухлый промысел…

— Слушай, Валерка, теперь расскажи, пожалуйста, почему ты сначала назвал себя Александром? Непонятно.

Я рассказал.

— Чудак, — усмехнулся Владилен Алексеевич, равномерно заводя вёсла в воду. — Если так рассуждать, то Валера — имя, наоборот, геройское… Ты что‑нибудь слыхал, например, про Валерия Чкалова?

— Знаю. Это был какой‑то лётчик.

— И всё? Так знать — ничего не знать. Это был необыкновенный лётчик. Он ещё до войны на стареньких наших самолётах совершал чудеса. Кто первым перелетел из Москвы через Северный полюс в Америку? Он. Это был смелый, красивый человек. Он однажды знаешь что учудил? Промчал на самолёте под речным мостом! Представляешь, какая нужна точность глаза и твёрдость руки? Но это ещё не самое поразительное. Вот что рассказал мне один человек, который был лично знаком с Чкаловым. Однажды зимой Чкалов ехал в поезде. Он стоял в тамбуре вагона и просто смотрел в раскрытую дверь на зимние поля. Вдруг у него слетела с правой руки новенькая кожаная перчатка. Слетела в снег. А поезд мчит дальше. Вот что бы ты в ту же секунду сделал на его месте? Я задавал этот вопрос десяткам самых разных людей, и никто не догадался.

— Я бы затормозил поезд!

— Поезд? Из‑за перчатки? А вот твой тёзка Валерий Чкалов быстро снял с другой руки левую перчатку и швырнул вдогон правой. Одна перчатка не нужна никому, а человек, который найдёт обе, наверняка обрадуется… Нет, брат, имя у тебя вполне приличное.

— Правым веслом гребаните!

— Есть правым! — отозвался Владилен Алексеевич.

Мы уже подходили к проливу между первым и вторым островами.

Я глядел, как управляется с вёслами Владилен Алексеевич, и думал, что здорово вот так сидеть, развалясь на корме, без всяких забот, и солнышко уже пригревать начинает, а лодка знай себе плывёт к тайнику.

Меня ещё никто никогда не вёз в лодке. Я всегда грёб сам и всегда почему‑то спешил. А тут спешить некуда: рыбу на базар не тащить… Мы уже подплывали к песчаной отмели второго острова, когда я понял, что лучше плыть прямо к тайнику, чем пешком через весь остров тащиться, и велел Владилену Алексеевичу сворачивать в пролив.

Он оглянулся, утёр рукой лоб и повернул лодку.

В проливе мы поплыли медленней. Владилен Алексеевич всё глядел по сторонам на берега островов, реже взмахивал вёслами. Может быть, устал?

— Теперь налево, — сказал я, когда мы вышли в Гниловод, — вдоль этого берега.

Мы были уже совсем близко от моего тайника, когда я увидел под ивой на своём прикормленном месте того самого старика рыболова в высоких сапогах. Он опять закидывал свои удочки в водоросли на середину Гниловода…

«Ловить не знает как, а на чужое место лезет. Как бы котелок не упёр», — подумал я.

Владилен Алексеевич осторожно обогнул его разноцветные поплавки, мёртво стоящие на воде.

— Теперь прямо в берег, вон в те кусты, — сказал я.

— Есть, капитан! — Владилен Алексеевич послушно направил лодку в берег.

А старик рыболов замахал мне рукой:

— Мальчик, мальчик, объясни всё‑таки, на что ты тогда ловил?!

— Некогда мне, — ответил я и отвернулся.

Лодка носом раздвинула ветки кустов и с ходу вплыла прямо в канавку.

— Здорово! — удивился Владилен Алексеевич. — С реки ни за что не догадаешься! Замаскировано.

— С берега тоже, — сказал я.

Котелок был на месте.

Владилен Алексеевич взглянул на часы.

— А не сделать ли первый привал? Мне, откровенно говоря, что‑то есть захотелось…

— И мне, — сознался я.

Я помог ему вылезти из лодки, и скоро у нас уже трещал костёр и в котелке, висящем на проволочных рогульках, вскипала вода для чая.

— Вытаскивай из рюкзака колбасу, сахар и прочую бакалею, — сказал Владилен Алексеевич, а сам стал нарезать хлеб.

Когда мы всё нарезали и разложили на листе газеты возле костра, у меня слюнки побежали.

Вот тут‑то к нам из‑за кустов и вышагнул тот самый старик в резиновых сапогах.

— Дымок увидел. Не откажите посидеть у костра в компании, а то я здесь на острове один робинзонствую…

— Пожалуйста, — сказал Владилен Алексеевич, — милости просим. Чай закипает. Закуска разложена. Угощайтесь, присаживайтесь.

— С удовольствием! — сказал старик. — Сейчас вернусь.

Он повернулся, раздвинул кусты и скрылся в зарослях.

Вот всё‑таки нахальный старик! Почуял, чужим угощением запахло, и сразу припёрся. А Владилен Алексеевич неужели не понял, что ему не просто посидеть с нами хочется, а чужой еды?

— Владилен Алексеевич, — не стерпел я, — что ж это мы ему и колбасы нашей дадим?

— Конечно, — шёпотом ответил он, — у нас ведь много. И потом, цени, когда незнакомый человек доверчиво подходит к твоему костру. Тем более, этот рыбак сейчас расскажет нам свою жизнь.

— Да ну?! — тоже шёпотом сказал я. — Откуда вы знаете?

— Клянусь, — сказал Владилен Алексеевич, — сам удивляюсь. Мне все почему‑то рассказывают свою жизнь.

Что мне до жизни какого‑то чужого старика, тем более он хочет колбасу нашу слопать! Но я ничего этого не сказал, чтобы Владилен Алексеевич не подумал, будто я жмот.

Чай закипел. Я стал доставать кружки.

— Чего ж две вынул? — спросил Владилен Алексеевич. — Нас ведь трое будет. Отвинти колпачок от термоса — вот и третья.

Старик вернулся с какой‑то кастрюлей в руках.

— Обождите чай пить! — сказал он, открывая крышку. — Ещё не остыла. В самый раз.

Там была варёная картошка. Тоже невидаль!

— Вот спасибо! — обрадовался Владилен Алексеевич. — Без картошки, да ещё в мундирах, наша жалкая закуска ничего не стоит. Присаживайтесь. Валера, дай‑ка товарищу хлеба и соль пододвинь.

— Не беспокойтесь, картошку я перед рыбалкой уже ел, а вот чайку за компанию выпью.

Владилен Алексеевич отдал ему свою жестяную кружку, а себе взял крышку от термоса, плеснул туда воды, вынул из нагрудного кармана куртки жёлтый флакончик с таблетками…

— Это что у вас, — протянул старик руку к флакончику, — случайно не от стенокардии?

— Совсем от другого, — ответил Владилен Алексеевич, запивая таблетку водой. — А что у вас — сердце?

— Оно, — сказал старик. — Доктора приказали изменить образ жизни. Впервые за рыбалку взялся. Палатка. Робинзон. Словом, активный отдых на природе…

Старик с хрустом отгрыз от куска сахара и прихлебнул из кружки.

— Угощайся, Валерка, — сказал Владилен Алексеевич и взял картошку из кастрюли старика.

Я кивнул, потому что рот у меня был уже набит хлебом и колбасой.

— А сердце своё я испортил за пять минут на всю жизнь, — медленно сказал старик, и тут я посмотрел на Владилена Алексеевича, а Владилен Алексеевич на меня…

«В самом деле чудно, — подумал я, — ведь его никто не просил, он сам начинает рассказывать про свою жизнь».

Я приготовился было снова навалиться на колбасу, да и картошки тоже захотелось, но тут старик начал рассказывать такое, что вся еда вылетела у меня из головы.

— Я, знаете ли, в первый период войны попал в немецкое окружение. Не у меня одного была в ту пору такая судьба, да от этого ведь не легче. Особенно когда ты остался один, а товарищей твоих поубивали, и фронт ушёл куда‑то далеко на восток.

По лесам, по опушкам, в основном ночью, я брёл туда, где солнце всходит, — тоже на восток к своим, чтоб перейти линию фронта. Шёл я один целых полтора месяца. Ел сырые грибы, малину… Потом встретил однажды такого же, как я, человека, и дальше мы стали пробираться вместе. Его Петром звали. Фронт уже издалека стал слышен. Артиллерия работала. Ну, нам не терпелось скорей к своим перейти. А ближе к фронту — больше немцев, опасней… По пути была одна полусожжённая деревня. Там ни немцев, ни наших не было. Это я знал точно, потому что встретил в лесу нескольких местных жителей, они и сказали. Вот и пошли мы с Петром через эту пустую деревню в надежде хоть какую‑нибудь еду отыскать: оголодали мы страшно…

Входим на околицу. Тихо. Пусто. Поднимаемся в горку по улице. А когда стали спускаться, вдруг видим — прямо посреди улицы фашистский грузовик, а рядом легковая автомашина. От грузовика бензином заправляется. А рядом стоят немцы. Человек шесть. Деваться некуда. Побежишь — сейчас же убьют. Я и говорю Петру: «Прямо на них». Он кивнул. Подходим. А у меня была немецкая зажигалка. Я её вынул, подхожу прямо к офицеру немецкому, прошу бензина налить. Они ничего. Налили в зажигалку бензина, отдают мне. Мы с Петром поворачиваемся уходить. Ну, думаю, пронесло. Только мы двинулись, слышу: «Стой! Документы!»

А документов у нас, кроме моего партийного билета и красноармейской книжки Петра, никаких не было. Всё… Офицер тут же приказал двоим солдатам отвести нас на край деревни и расстрелять.

И вот ведут нас… Воробышки чирикают. И жить остаётся минут десять. По дороге один конвоир увидел брошенную лопату. Он её поднял и, когда мы прошли последний деревенский дом, дал Петру, показал знаками, чтоб мы могилу себе копали.

Начали мы с Петром копать по очереди.

В это время другой конвоир заметил невдалеке колодец. Он что‑то сказал своему напарнику и пошёл воду пить. Я сейчас же Петру и говорю: «Бежим к тому вон лесу». А он тихо отвечает: «Ничего не выйдет. Убьют». — «Вот, дуралей, шепчу, ведь всё равно же убьют. Нет выбора».

И мы как побежим к лесу! Вот за эти минуты я испортил себе сердце на всю жизнь.

…Костёр угас. Владилен Алексеевич сидел, оперев подбородок о палку, и с любопытством глядел на старика.

— Ну и убежали? — спросил я.

— Как видишь, — улыбнулся старик. — Меня только пулей в бедро задело, а Пётр вообще цел остался. Самое неожиданное, что, когда мы кубарем слетели в овраг, который оказался перед лесом, там сидели наши — целая группа разведчиков из морской пехоты.

Старик замолчал, допил свой остывший чай, а Владилен Алексеевич сказал:

— Для меня самое интересное в вашей истории — поведение Петра. Вот уж действительно нашёл время сомневаться! Запомни, Валерка, «сомнения — предатели, они проигрывать нас часто заставляют там, где б могли мы выиграть, мешая нам попытаться». Это не я придумал. Это сказал Шекспир — великий умница, английский писатель.

— Он, конечно, был умный, — сказал старик, — только я до сих пор не понимаю, чего так долго сомневался Гамлет. Дело было ясное.

— Это вы насчёт дяди Клавдия? — спросил Владилен Алексеевич. — Но разве можно основывать приговор на показаниях призрака, пусть и родного отца?

Тут они начали говорить про этого Шекспира и совсем непонятных людей. Я почувствовал себя дураком, потому что ничего про это не знал.

Я разозлился и прошел сквозь кусты под иву к удочкам старика. Его поплавки стояли посреди Гниловода, как прежде.

Я выбрал все три его удочки и укоротил лески.

— Дяденька рыболов! — позвал я старика. — Подите‑ка сюда!

Когда он подошёл вместе с Владиленом Алексеевичем, я успел наживить червя и закинул одну удочку так, что поплавок закачался в воде рядом с моими ногами.

— Глядите, — сказал я, — ловить надо здесь, под самым берегом.

Клюнуло сразу. Я подсек большого рыбца.

Старик засмеялся и побежал в свою палатку за подсачком.

Я поймал ему ещё двух рыб, потом мы сложили наши вещи, попрощались со стариком и поплыли дальше.

В этот раз сидел на вёслах я сам. Потому что Владилену Алексеевичу понравилось, как я научил старика ловить рыбу на своём месте. Я вправду увидел, что ему понравилось. И мне захотелось показать ещё, как я гребу.

Ведь это Владилену Алексеевичу было с самого начала интересно смотреть на реку и берега второго острова, а я всё это и так видел каждый день. Для меня настоящее путешествие началось только теперь, когда мы поплыли дальше вниз по реке.

Я ещё раньше рассказывал Владилену Алексеевичу, что, говорят, есть острова со своими озёрами и даже речками. Он посмотрел по своей карте, и мы решили плыть сразу к четвёртому острову мимо длинного третьего, который сейчас виднелся далеко впереди. До четвёртого острова было, наверное, целый день хода, да и то если грести без перерыва.

Я грёб изо всех сил.

Владилен Алексеевич сидел на корме и чего‑то писал в свою тетрадь.

Мне стало обидно, что он не глядит, как я гребу.

— Чего это вы всё пишете? — спросил я, будто ни разу не заглядывал в тетрадь, и вдруг увидел, что он покраснел. Краска сразу залила всё лицо и даже лоб.

Владилен Алексеевич сначала захлопнул тетрадку, а потом снова раскрыл. Краска сошла с его лица.

— Видишь ли, Валерка, в жизни крайне важно точно выбрать дело, которым будешь заниматься. Пусть это будет самое трудное дело, но чтобы захватывало целиком. Понимаешь? Я всегда думал, что для меня такое занятие — кино. Но вот когда со мной случилась эта штука и я узнал, что болезнь неизлечима, я стал писать стихи. Я понял, что всё, что думаю и чувствую, в кино мне так не выразить, как в стихах.

— Почему? — спросил я и снова подумал, что ему осталось мало жить.

— Да потому, что кинофильм делают много людей: автор сценария, редакторы, актёры, операторы и ещё много народа. Ты сам видел. А мне хочется успеть сказать о многом. Ведь обидно, умрёшь — никто и не узнает, о чём ты думал…

— А о чём это вы думаете? — спросил я и даже перестал грести.

— О тебе, который будет жить после меня, — он сунул тетрадку в рюкзак и глянул наверх, — и о том, что сейчас грянет дождь.

Я и не заметил, что небо стало совсем тёмным. Потянуло холодом.

Я поглядел вперёд. Третий остров только ещё показался…

— Давай‑ка поменяемся, — сказал Владилен Алексеевич. — Надо успеть догрести.

— Сам догребу, — ответил я и сильно замахал вёслами, обрызгав Владилена Алексеевича.

— Не бузи, Валерка, по–моему, гроза будет нешуточная, а нам надо успеть ещё палатку поставить.

— А я грозы не боюсь, — сказал я и почувствовал, как по затылку стукнула первая капля.

И сразу река вокруг лодки закипела от дождя. Сверкнула молния.

Владилен Алексеевич протянул мне брезентовую куртку с капюшоном и сам надел такую же, только побольше.

Тут шарахнул гром, да так, что я чуть не выпустил из рук вёсла, чтоб зажать уши. Дождь заливал и реку, и лодку, и нас в лодке.

Я грёб, грёб и грёб, пока не оглянулся на третий остров. Он был уже близко. В заливе среди камышей по колено в воде стояла цапля. Она была белая–белая и стояла на одной ноге.

— Глядите, Владилен Алексеевич! — крикнул я. — Цапля! Я такой белой никогда не видал!

— Это потому, что стало сумрачно. Чем темней, тем ярче светит белое, — сказал он, вытирая воду с лица. — Правь скорей в эту бухточку!

Цапля взмахнула крыльями и медленно полетела над кустами и деревьями. А наша лодка въехала носом в камыш. Мы пристали к острову.

Я выпрыгнул на берег и помог вылезти Владилену Алексеевичу. Дождь бил прямо по глазам. Мы поскорей схватили рюкзак и палатку и кинулись в заросли кустов и деревьев, потому что над островом всё время сверкали молнии и я боялся, чтоб нас не убило.

Наверное, и Владилен Алексеевич боялся, потому что он тоже спешил, неуклюже опираясь на палку. Мы уходили всё глубже и глубже в лес. Мокрая ветка больно хлестнула меня по подбородку.

— Давайте здесь, — сказал я, но гром перебил мои слова.

Я потянул Владилена Алексеевича за рукав куртки. Он оглянулся, и я увидел, какое радостное и весёлое у него лицо.

— Здесь палатку! — крикнул я.

Он помотал головой:

— Негде. Кусты.

Вокруг вправду были одни мокрые заросли, только мне показалось, что он этому рад.

Мы пробирались всё дальше, разгребая листья, как воду.

— Смотри! — Владилен Алексеевич дёрнул меня за плечо.

Лес кончился. На полянке стоял большой сарай. Ворота его были раскрыты. Мы кинулись туда.

Внутри никого не было. Посреди грудами лежала чуть подвядшая трава.

Мы бросили наши вещи, содрали с себя мокрые, дымящиеся от жары куртки и повалились на сено. Дождь лупил по крыше, раскатывался гром, а здесь было сухо и вкусно пахло летом, лугами…

— Здорово нам повезло! — сказал я и хотел кувырнуться через голову, да не вышло.

— Ещё как! — согласился Владилен Алексеевич и сильно потянул носом душистый воздух.

— А мы ведь не хотели сюда, на третий остров, — сказал я.

— Пришлось, — ответил Владилен Алексеевич. — Путешествие не бывает без неожиданностей. В этом вся прелесть. Иначе было бы тошно путешествовать. Как ты думаешь?

И вправду я нисколько не жалел, что нас сюда занесло; мне даже захотелось поспать.

Я обошёл весь сарай. В одном месте у стены стояли три косы и грабли. В другом было сломанное весло. Слева у входа лежала груда хвороста.

— Давайте разожжём костёр! — сказал я.

Но мне никто не ответил.

Владилен Алексеевич спал на сене. Брови его были сведены, будто ему было больно, а губы улыбались…

Дождь всё так же одинаково тарабанил по крыше сарая.

Я зевнул и тоже улёгся спать.

…Когда я проснулся, у входа трещал костёр. В котелке что‑то фыркало и дымилось.

Владилена Алексеевича видно не было.

Я прислушался. Гром перекатывался где‑то вдалеке. Я встал и подошёл к выходу. Дождь кончился.

В котле кипела пшённая каша.

— Владилен Алексеевич! — крикнул я в лес.

— Я здесь, — тихо послышалось слева.

Я оглянулся. Владилен Алексеевич сидел совсем рядом на пеньке какой‑то один–преодин. Мне захотелось спросить, а есть ли у него родные.

Где‑то, должно быть у нашей пристани, два раза прогудел пароход.

— А я заснул, — глупо сказал я.

— Сейчас будем ужинать, — отозвался Владилен Алексеевич. — Уже, наверное, девять. Я часы в сарае оставил.

— Полдесятого, — сказал я, помешивая кашу. — «Комаров» только прогудел.

Владилен Алексеевич удивился.

За ужином я рассказал ему, как узнавал время, когда жил в своём тайнике.

— Ну и Валерка! У тебя вместо циферблата река, а вместо часовых стрелок пароходы!

Когда мы поужинали, стало темнеть. Снова ложиться спать не хотелось.

— А давай‑ка посмотрим, как там наша лодка, — сказал Владилен Алексеевич. — Я боюсь, что в ней полно воды.

— Заодно и котелок почистим, — сказал я.

Мы захватили котелок и пошли на берег по еле заметной тропинке между кустов.

Лодка наша была на месте. Тихие волны время от времени шлёпали по низкой корме. Воды в лодке было много.

Вычерпывать большим алюминиевым котелком — всё же совсем не то, что консервной банкой. Я быстро выплескал всё, что налил дождь. Потом вычистил котелок песком.

— Пошли обратно? — спросил я.

Владилен Алексеевич стоял спиной ко мне у самой воды и глядел, как светят красный и зелёный огни бакенов на фарватере.

Сверху по реке шёл «Владимир Комаров». Пароход был белый, он и вправду будто весь светился сам по себе среди сумерек.

Вдруг на нём зажглось электричество. Во всех иллюминаторах, на всех палубах, надстройках и мачтах. Белизна сразу пропала. Пароход стал похож на огромную раскалённую головешку. Вода шипела под его носом.

— Обратно когда пойдёт?

Я понял, что он спросил про «Комарова».

— Обратно с моря дней через пять. А потом его чуть ли месяц не будет. Он далеко вверх уходит. На самый север. Когда ещё обратно спустится! Через месяц, а то и больше. На пристани расписание висит. Можно поглядеть.

Владилен Алексеевич хотел что‑то сказать, но только махнул рукой.

Я понял, что это расписание ему уже ни к чему…

Мы повернулись и пошли.

Владилен Алексеевич только один раз оглянулся на пароход, который уже проплыл мимо красного и зелёного огней.

— Рыбаки! Зорю проспите! — сказал чей‑то голос.

Я открыл глаза.

Три человека стояли в широких воротах сарая. За ними виднелось утро.

Я вскочил.

— Да пускай спали бы! — сказал другой голос. — А старика вообще грех будить. Откуда вы взялись, пацан?

Владилен Алексеевич спал, накрывшись курткой, из‑под которой виднелась только его седая голова.

— А сами‑то вы кто такие? — спросил я, приглядываясь к трём незнакомцам.

Тут третий, который до сих пор молчал, сказал каким‑то густым, вкусным голосом:

— Мы косцы.

— Косцы? — Владилен Алексеевич откинул куртку и, улыбаясь, сел на сене.

— Косцы, — повторил третий с густым голосом. — Ты, кажись, парень, а мы тебя за старика посчитали…

Владилен Алексеевич растерянно провёл ладонью по голове.

— Приплыли на моторке, глядим — чья‑то лодка стоит с удочками, а рыбаков нет. Оказывается, вот они где — спят в нашем сарае.

— Извините, — сказал Владилен Алексеевич, поднимая свою палку. — Валера, давай собираться. Мы тут дров ваших нажгли. Сейчас соберём.

— Пустое, — сказал человек с густым голосом. — Какие ж это дрова? Сучья! Сучьев здесь да хворостины разной сколько хочешь. Мы пока по росе косить пойдём… А вы хоть месяц живите, хоть и всё лето.

— Спасибо. Нам в самом деле некогда засиживаться. — Владилен Алексеевич подал ему руку, кивнул остальным косарям: — До свидания!

— Счастливо. Меня Семёном зовут. Может, когда‑нибудь придётся свидеться.

Владилен Алексеевич нахмурился:

— Всего вам хорошего, Семён. Спасибо. Будьте счастливы!

Я помог ему надеть рюкзак, сам взял палатку, которую мы до сих пор так и не развернули. Мы вышли.

Роса белела на траве. Роса покачивалась на кончиках листьев. Кое–где она сверкала синим или розовым огнём — это сквозь росинки било лучами солнце.

Даже отсюда, с тропки, было слышно, как вокруг острова плещется рыба.

— Владилен Алексеевич, знаете что, — сказал я ему в спину, — может, ничего ещё и не будет. И вы поправитесь…

Он обернулся. Хотел что‑то сказать, но вместо этого свободной от палки рукой дал мне щелабан по носу.

Я шёл за ним по тропке, и мне вправду казалось, что сегодня он не так тяжело налегает на палку. А может, я уже привык, что он так чудно подволакивает за собой ногу?

В лодке, когда я сидел на корме, а он грёб к четвёртому острову, я всё думал про это и сказал, хоть и боялся заработать новый щелабан:

— Нет, правда, вы вроде стали легче хромать…

Он поглядел на реку, на острова, на небо, опустил ладонь в воду и сказал:

— Дорогой мой Валера, пойми одну вещь: ко мне в спинной мозг, вот сюда, попали редкие вирусы — такие мельчайшие существа. Они постепенно убивают клетки мозга — нейроны. Убивают уже несколько лет. А эти нейроны как бы заведуют движением рук, ног, дыханием… Лечить эту болезнь пока не умеют нигде. Я лежал в нейрохирургических клиниках Москвы, Ленинграда… Даже в Лондон ездил. У меня последнее время очень плохо с ногами, Валера… Так чтоб с этим покончить, больше про скучные эти дела давай не будем и вспоминать.

Он изо всех сил гребанул вёслами.

Лодка некоторое время бесшумно плыла вперёд. Только с кончиков вёсел звонко падали капли, и на реке оставались круги…

— А когда же научатся лечить?

— Должно быть, скоро. Понимаешь, болезнь уж очень редкая — «боковой миолит». Говорят, на земном шаре ею одновременно болеют человек пятьдесят. Не больше. Ещё не брались по–настоящему, брались за эпидемические…

— И все пятьдесят умирают? — спросил я и тут же понял, что так говорить не следовало.

Владилен Алексеевич кивнул. А потом сказал:

— Знаешь, я малость выдохся. Ты не сядешь на вёсла?

Мы поменялись местами и чуть не опрокинулись, потому что он зацепился ногой за сиденье.

К четвёртому острову мы подплыли, когда солнце стояло уже высоко. Если не знать, что это остров, можно было бы подумать, что это коренной берег реки — такой он был длинный.

Мы долго плыли вдоль крутых, тенистых берегов и отсюда, с воды, не видели ни одной туристской палатки, ни одного рыбака…

— Это потому, — сказал Владилен Алексеевич, — что поблизости нет ни пристаней, ни посёлков.

Остров был дикий.

Мы выбрали маленький залив, который глубоко вдавался в берег, и направили туда лодку.

Здесь было прохладно. Мы вспомнили, что ещё ничего сегодня не ели, и быстро разожгли костёр под кручей на песчаной отмели.

Картошка испеклась быстро.

— Когда же мы будем ловить рыбу? — спросил Владилен Алексеевич, когда мы поели.

— Сейчас уже поздновато, — сказал я, — можем попробовать…

Я быстро нарыл червей на круче под дёрном, и мы хотели уже распускать удочки, как Владилен Алексеевич показал куда‑то рукой:

— Тебе не кажется, что это тоннель?

Я пробежал по отмели туда, где залив дальше всего врезался в берег, и удивился глубине: воды здесь мне оказалось по грудь.

Тут и вправду начиналось что‑то вроде тоннеля. Какая‑то протока, скрытая низкими ветками кустов и деревьев, уходила в глубину острова. Наша лодка смогла бы пройти свободно.

— Владилен Алексеевич! — крикнул я. — Давайте туда поплывём, охота узнать, куда всё это ведёт.

— И мне охота! — ответил он и стал торопливо укладывать вещи. — Я, может, с детства мечтал о таком вот острове…

Когда Владилен Алексеевич погрузился, я вошёл в воду, взял лодку за корму и повёл её носом вперёд прямо под своды зелёного тоннеля.

Лодка вошла в протоку, и я ногами почувствовал, что течение идёт не из протоки в залив, а наоборот — речная вода с силой стремится в глубину острова.

Через корму я вскарабкался в лодку, и мы поплыли в сырой полутьме по извилистому пути. Грести здесь было просто негде. Мы взяли в руки по веслу. Я, когда надо, отталкивался от правого берега, а Владилен Алексеевич — от левого.

Течение хорошо несло лодку, и надо было только направлять её, чтобы не сунуться носом в обрыв.

До чего же здесь было тихо! Только лягушки иногда шлёпались в воду, испугавшись нас.

— Владилен Алексеевич, — сказал я почему‑то шёпотом, — а может быть, здесь до нас не ступала нога людей?

— Похоже на то… — отозвался он тоже шёпотом.

Я глядел вперёд и всё время видел перед собой зелёную стену леса. Казалось, протока вот сейчас кончится, и мы окажемся в тупике.

Но вода куда‑то стремилась, лилась, иногда булькая на поворотах.

Когда нас вынесло из‑за ещё одного такого изгиба, мы вдруг увидели утку! Она была с утятами. Пять или шесть сероватых комочков с широкими клювиками плавали вокруг неё.

Увидев лодку, утка почему‑то не улетела и не повела своих птенцов в осоку, а неторопливо поплыла впереди нашей лодки, и утята — за ней.

Мы затаили дыхание, потому что думали, что утка всё‑таки испугается. Но она спокойно плыла впереди, только часто оглядывалась на своих детёнышей.

— Вот бы догнать! — прошептал я. — Накинуть подсачек — всех бы поймали!

— Зачем? Она же нам доверяет!

И вправду утка, наверное, никогда не слышала, как стреляют охотники.

Так мы всё плыли и плыли: утка впереди, за ней утята, за утятами мы, пока стена леса вдруг не поредела и нас не вынесло в сильно заросшее кувшинками озерцо.

То ли я засмотрелся на озерцо, то ли в этот миг в последний раз отталкивался веслом от берега протоки, только и утка и утята разом пропали, будто их и не было никогда… Куда они делись, я так и не понял.

— Ой, брат Валерка! — даже не сказал, а простонал Владилен Алексеевич. — Ну и место! Вот бы здесь остаться да половить рыбу!

Мы привязали лодку к большим камышам. Я уселся на корме, Владилен Алексеевич на носу, мы распустили удочки, наживили червей.

Я закинул свой красный поплавок в окно между зарослями кувшинок и увидел, что он лёг набок. Здесь было мелко, не больше метра глубины.

Я вынул удочку, опустил поплавок пониже и снова закинул в то же место.

Только я хотел сказать Владилену Алексеевичу, чтоб он сделал такую же глубину, как он подсек и завопил от радости, будто пацан, потому что у него на крючке трепыхалась большая краснопёрка. Он сам умел ловить рыбу.

Тут клюнуло и у меня.

Наверное, всего за час мы наловили штук двадцать краснопёрок. Все они были одинаковые — больше ладони.

— Хватит? — спросил Владилен Алексеевич.

— Хватит, — ответил я, потому что здесь, кроме красивых краснопёрок, никто не клевал и ловить стало неинтересно.

Мы сложили наш улов в самое прохладное место — в тень под кормой и стали искать выход из озерка, чтобы плыть дальше.

Вокруг росли кувшинки, камыш и осока, и другого выхода нигде видно не было. Мы даже чуть не потеряли из виду место, откуда приплыли. Тогда Владилен Алексеевич кинул на чистую воду две спички и стал смотреть, куда они поплывут… Так мы нашли выход, снова взяли в руки по веслу и, огибая камыш, поплыли по новой протоке.

Она была короткая, с тихим течением, и очень скоро привела нас в другое такое же озерцо, только ещё больше заросшее водяными растениями.

Мы не стали здесь останавливаться и начали искать проход дальше, но тут даже спички не помогли, потому что они никуда не плыли.

Назад возвращаться было обидно.

— Вода обязательно должна куда‑нибудь вытекать, — сказал Владилен Алексеевич, — и отсюда должен быть проход, иначе течение там, вначале, не могло быть таким сильным…

— Давайте пойду в разведку, — сказал я, и он высадил меня на берег.

Здесь были заросли ивняка. Я двинулся вдоль берега, продираясь сквозь листву, и скоро потерял из виду нашу лодку и всё озеро.

«Как бы не заблудиться», — подумал я и на всякий случай крикнул:

— Ау!

— Эгей! — отозвался Владилен Алексеевич.

И снова стало тихо. Какая‑то птица пискнула над головой. Я поглядел вверх, но никого не увидел.

Минут десять я шел наугад, пока не услышал журчание воды. Журчало справа.

Я поспешил туда, увидел старую ветлу, влез на неё и увидел протоку, которую мы искали. Я спустился вниз и прошёл к протоке.

Вода здесь была чистая, прозрачная. Возле дна стайками носились какие‑то мальки.

Я спрыгнул в воду и пошёл назад прямо по протоке, чтоб зря не путаться в зарослях трав и камыша. Вода здесь была холодная, дно каменистое. Я быстро шёл по пояс в воде.

Вдруг впереди, там, на озере, послышались шумные удары. Будто били чем‑то тяжёлым то по воде, то по лодке. Я встревожился и крикнул:

— Владилен Алексеевич, ау!

Он ничего не ответил. Непонятные, беспорядочные удары продолжались.

Я заспешил вперёд.

Когда я раздвинул камыши, которыми зарос выход из этой протоки в озеро, я увидел страшную вещь: Владилен Алексеевич неуклюже стоял на краю кормы и добивал веслом змею, повисшую на борту лодки.

— Стой! Не подходи! — крикнул он, снова ударяя ребром весла по извивающемуся телу гадюки.

Я бросился в озеро и поплыл прямо к лодке.

Но змея была уже мёртвая. Он поддел её веслом и швырнул в камыши.

— Вот не везёт! — сказал он, тяжело дыша, когда я влез в лодку. — Представляешь, Валерка, она плыла прямо на меня. Я уж и так её отпугивал, и этак…

Пот катился как дождь по его побледневшему лицу.

Я вставил вёсла в уключины, и мы поскорей поплыли отсюда…

— Может, она почуяла рыбу, которую мы поймали? — спросил я и ввёл лодку в протоку.

— Не знаю…

Протока была очень узкая и извилистая. Мы не скоро проплыли мимо знакомой мне старой ветлы. Дальше путь был ещё уже, и мы с трудом протискивали вперёд нашу лодку, ставшую совсем неуклюжей.

Мы бы выбились из сил, да на помощь пришло течение. Оно почему‑то стало сильнее.

Уже вечерело, когда мы заметили, что заросли кончаются. Я первый увидел впереди за ветками кустарника реку.

Оказалось, мы проплыли наискосок через весь остров и попали в другой рукав реки.

Рукав здесь был почти такой же широкий, как и Казак, и, наверное, такой же глубокий, потому что нигде не было заметно никаких водорослей.

Слева, рядом с тем местом, откуда мы выплыли, с острова в реку вдавался маленький полуостров с одинокой сосной на краю.

— Давай‑ка поставим здесь палатку и поживём денёк–другой, — сказал Владилен Алексеевич.

Я понял, что он устал. Я и сам немного уморился оттого, что пришлось почти весь день держать в руках тяжёлое весло.

Мы причалили к полуострову и выгрузили все наши вещи.

Я ещё никогда в жизни не ставил палатку. Это оказалось не так просто. Даже скучно. Потому что пришлось натягивать много разных верёвок, которые держат палатку, вбивать колышки, чтоб эти верёвки были туго натянуты. Куда скорей сделать шалаш из веток и травы!

Владилен Алексеевич нашёл в полу палатки какую‑то дырку, ввинтил туда насос, вроде велосипедного, и дал мне качать.

Я качал, качал, чуть сам не укачался, пока он не сказал:

— Хватит.

И только теперь, когда я залез внутрь палатки, я понял, до чего это здорово — палатка!

Здесь было как в настоящем доме. Даже окошко! А пол мягкий–мягкий. Сразу и пол, и матрац, и кровать! Мне даже расхотелось выходить. Я бы так сразу тут и заснул, да там, снаружи, Владилен Алексеевич собирал хворост для костра…

Я вылез на четвереньках и сказал:

— Гав–гав–гав!

В небе светилась луна.

— Тяф–тяф–тяф! — послышалось в ответ.

У костра сидел Владилен Алексеевич и при свете пламени чистил наших краснопёрок.

— Давайте я почищу!

— Нет уж, иди резвись, собачка, а рыбу я люблю и чистить, и жарить сам. Только вынь мне сковородку, соль и масло в бутылке. И достань хлеб заодно.

Я подал всё, что он просил, и подумал: «А почему бы пока не искупаться?»

Я мигом разделся и бросился в реку.

Вода была тёплая. От луны ко мне шла золотистая тропка. Я лёг на неё и поплыл.

…Интересно, почему это все люди не живут, как мы с Владиленом Алексеевичем? Отчего бывают люди злые и добрые? Почему мы с моей родной мамкой ни одного разочка вместе не уходили в поход? Почему бывает, что вокруг много людей и ребят — целый посёлок, а ты один? А тут дикий остров и совсем никого, кроме Владилена Алексеевича, а до чего здорово!..

Я давно проплыл мимо конца нашего мыса, а дорожка от луны всё не кончалась и вела дальше, к середине реки.

Я лёг на спину и поплыл, медленно взмахивая обеими руками.

Справа от луны сильно светилась какая‑то одинокая звезда.

…Куда потом деваются люди? Неужели вправду Владилен Алексеевич скоро будет лежать один в земле на кладбище и никогда больше не увидит ни снега, ни весны, ни этой вот звезды, ни речки?.. А я всё буду жить ещё вон сколько лет и, может быть, никогда не помру…

Я несколько раз перевертывался со спины на живот и обратно и хотел плыть снова по лунной дорожке и опять думать про Владилена Алексеевича, про себя и про весь мир, как вдруг заметил костёр на берегу острова.

Это был не наш костёр. Потому что отсюда, с реки, я видел теперь два костра. Наш — на тёмном выступе мыса, и другой — сильно правее на берегу.

Значит, это был совсем не дикий остров? И мы были здесь совсем не одни…

Я повернул обратно и изо всех сил заработал руками.

Когда я подплыл к самому нашему месту, я решил немножко испугать Владилена Алексеевича. Я с шумом и плеском выскочил из воды, кинулся к костру и завопил:

— Руки вверх! Вы окружены!

Но тут я сам испугался так, что меня всего перетряхнуло и моё горло само по себе пискнуло:

— Ой, мама!

У костра, выпучив на меня глаза, сидел совсем незнакомый дядька, а рядом с ним какая‑то девчонка.

— Ой! Ой! — сказал я, пятясь, и кинулся обратно в реку.

Я успел только заметить, что лодки нашей нигде не было видно.

С берега раздался отчаянный визг девчонки:

— Папаня, боюсь!

Я скорей поплыл к середине реки, чтобы прийти в себя и оглядеться.

Куда делся Владилен Алексеевич? Где лодка?

Хоть было уже совсем темно, я заметил, что и наш полуостров куда‑то делся… Подумав, я решил поплыть к другому костру и разведать, что там за люди. Не оставаться же мне одному в трусиках ночью посередине реки!

Подплывая к незнакомому месту, я нарочно вылез из воды в стороне от костра и понемногу пополз на четвереньках…

У огня спиной ко мне сидел человек.

Я замер. В ту же минуту у меня под рукой хрустнула ветка.

— Что, брат, накупался? — спросил человек, не оборачиваясь. — А я уж хотел аукать.

Я встал, перевёл дыхание. Подошёл к Владилену Алексеевичу.

Он порылся в рюкзаке, кинул мне полотенце.

— Разотрись как следует и садись есть, пока не остыла…

У костра я увидел сковородку, полную жареных краснопёрок.

До чего же тепло и хорошо мне было у нашего костра! Я поедал рыбу и рассказывал Владилену Алексеевичу про моё приключение, а он хохотал и даже не мог есть.

— Ну и ну! — повторял он. — Я бы и сам крикнул «ой, мама!», честное слово. Это ты навертелся в воде с живота на спину, вот у тебя всё и спуталось.

Мы посмеялись ещё немного, попили чай, а потом, когда залезли спать в палатку, он сказал:

— А знаешь? Они, наверное, там до сих пор колотятся от страха. Надо бы завтра нанести визит, извиниться, что ли! — Он помолчал, а потом удивился: — До чего же длинный сегодня был день…

Я закрыл глаза, и передо мной замелькали протоки, змея, утята с уткой, ловля краснопёрки, ночная река, а сарай и косцы — это как будто было сто лет назад!

Спать расхотелось. И Владилен Алексеевич сказал:

— Даже засыпать жалко: заснёшь — и такой золотой день кончится. Я пойду подышу ещё малость.

Он выбрался наружу, а я закинул руки за голову и стал слушать, как зудит в палатке один–единственный комар…

…Я уже видел сон про то, как опять должен сказать, какие я знаю пословицы и поговорки, когда мне показалось, будто кто‑то сказал моё имя. Я прислушался.

— Валера, — шёпотом звал снаружи Владилен Алексеевич, — Валера, выходи скорей, только тихо!

Я выполз и увидел, как он одной рукой подзывает меня на берег, а другой грозит, чтоб не шумел.

Я встал и на цыпочках подошёл к нему. Он показал куда‑то на реку.

При слабом свете заходящей луны я увидел, что посреди реки плывёт какой‑то огромный пень.

— Ну и что? — прошептал я. — Это пень.

— Ты смотри, — отозвался Владилен Алексеевич.

Ничего особенного в этом пне не было — стоило ли меня будить? Правда, пень несло почему‑то не по течению, а прямо к нашему острову.

Я начал вглядываться, и вдруг мне показалось, что это не пень вовсе, а что‑то живое…

— Владилен Алексеевич, — прошептал я, но он погрозил пальцем.

Я смотрел во все глаза. Пень приблизился к острову, потом вдруг с плеском поднялся и оказался рогатой головой лося, выходящего из воды.

Лось стоял на берегу как хозяин этих мест. Сверху на его мокрую спину светила луна. Постояв, лось шагнул было в нашу сторону, потом остановился, повёл головой, фыркнул и тихо зашагал зарослями в глубь острова.

Мы долго смотрели ему вслед. А потом пошли спать в палатку.

Рано утром мы проснулись и принялись ловить рыбу.

Не знаю почему, только мне показалось, что Владилену Алексеевичу охота побыть одному, и я сказал:

— Хотите, вы поедете на лодке, а я буду с берега? Кто больше наловит…

Он засмеялся, потрепал меня по голове, а после щёлкнул по носу:

— Ах ты, милый человек!.. Ну отлично, давай, кто больше наловит!

Я заметил, что, кроме удочки, он захватил в лодку свою тетрадь.

Неподалёку от нашей палатки у самой воды росли кусты. Я взял удилище и, ёжась от росы, пролез между веток и закинул червяка в небольшую заводь.

Здесь ловилась плотва.

На самом деле он решил соревноваться, кто больше поймает, или нет, только на всякий случай я решил наловить сначала штук пятнадцать плотвы для счёта, а уж потом пойти по берегу дальше — поискать другой рыбы. Ловить всё время одну плотву — занятие для пацанят.

Я удил себе и поглядывал, как дела на лодке у Владилена Алексеевича.

Сначала он направился к другому берегу, потом выплыл на середину реки, немного постоял, а после погрёб к высокой круче на нашем берегу.

Там он к чему‑то привязался, развернул лодку вдоль берега и закинул удочки.

У меня на кукане из ветки орешника трепыхалась уже девятая плотва, когда я услышал крик:

— Валерка, выручай, подсачек!

Владилен Алексеевич изо всех сил махал мне рукой.

Я бросил удочку, кукан с рыбой, побежал к палатке, схватил подсачек и помчался к Владилену Алексеевичу.

Когда я ссыпался с кручи к лодке, то сразу увидел, что он водит на удочке большого леща.

Я шагнул в воду и нащупал кнопку подсачка. Он у Владилена Алексеевича был особый: такая алюминиевая трубка, вроде велосипедного насоса, только чуть толще, кнопка — и всё. Нажмёшь кнопку — из трубки вылетает, раскрываясь на лету, капроновый подсачек. Его пружина выталкивает.

Я нажал кнопку. Подсачек вылетел. Я опустил его под воду и подвёл к рыбе.

Этот большой лещ стоил всего моего улова. Так я и признался. А Владилен Алексеевич сказал:

— Случайность. Не считается. Я тут кое‑что писал, отвлёкся, — он кивнул на тетрадь, — вдруг смотрю, мой поплавок уже под водой путешествует. Я ухватил удочку и подсек. А это лещ!

Я видел, что он всё равно был очень доволен. А с утра был какой‑то пасмурный и словно горячий. По–моему, у него ночью температура была…

— Хочешь, перебирайся ко мне, здесь, наверное, лещевое место.

Я сбегал за удочкой и куканом, мы стали удить вместе и вправду поймали ещё трёх лещей и штук пять подлещиков.

Солнце уже палило, когда случилось очень плохое событие.

Владилен Алексеевич упустил самого большого леща.

Дело совсем не в рыбе. А в том, что, когда он подвёл под леща свой подсачек и надо было скорей вынимать рыбу из воды, Владилен Алексеевич вдруг сморщился и выпустил подсачек из рук.

Лещуга извернулся, ударил всем телом по леске, оборвал её и ушёл с крючком во рту. Я подхватил пустую удочку, подсачек пошёл на дно, а я всё смотрел на лицо Владилена Алексеевича. А он — на свои руки.

Потом я долго нырял за подсачком, отвязывал лодку от камышей, а он всё смотрел на руки… Пальцы на правой ещё шевелились, а левая… левая даже не сжималась в кулак.

— Ну, Валерка, вот и пропал мой лещ… — сказал он, — больше мне такого не видать…

Я молчал. Я всё грёб и грёб к нашей палатке. Владилен Алексеевич сидел нахмурясь.

Впереди из воды выстрелила щука. Я притормозил лодку. Щука вскинулась снова, и на том же месте.

Я подплыл поближе. Щука опять свечой вылетела вверх, и я успел различить, что она попалась на перемёт: из пасти у неё торчал стальной поводок.

— Эй, граждане, не трожьте! — раздался голос.

Так вот это место, где я вчера так напугался возле чужого костра! Вчерашний дядька отплывал в резиновой лодке от берега. Рядом с палаткой стояла вчерашняя девчонка.

— Откуда вы появились? — спросил он, подплывая к нам. — Я думал, мы здесь одни.

— Мы тоже так думали, — ответил Владилен Алексеевич и снова попробовал сжать в кулак пальцы левой руки.

— Как у вас с количеством улова? — спросил дядька и заглянул к нам в лодку. — Скромновато… А я лещей не ловлю. Их ведь коптить надо, а так — одни кости. Может, полюбопытствуете посмотреть мою добычу? Вот только перемёт проверю — с вечера ставил. Жерлицы, перемёт, донки — забот одних с утра до вечера, очумел совсем…

Мы кружили на лодке рядом, а он всё жаловался, выбирал перемёт и почти с каждого крючка снимал по большой рыбине. То это был налим, то щука, то окунь.

Сняв с поводка рыбу, он тут же нацеплял на крючок новую насадку — червей или какие‑то кишки — и опускал обратно в воду.

Накидав с полкорзины рыбы, он вздохнул и непонятно сказал:

— Я модернизировал стандартный перемёт. Крючки при горизонтальном положении соседних поводков должны отстоять друг от друга на полтора дециметра… Ну, поехали, покажу кое‑что…

Я покосился на Владилена Алексеевича. Тот сидел совсем хмурый. Я не знал, что нам теперь делать, и погрёб за резиновой лодкой.

Когда мы выходили на берег, Владилен Алексеевич упал. Но про это лучше не вспоминать.

— Я на рыбалке не пью, — с обидой и завистью сказал глупый дядька. — За Нинкой глядеть приходится. Надзор. Вы знаете, она чуть что — в воду падает! И с лодки. И с берега. Откуда хотите норовит. А плавать не умеет…

Нинка сидела у погасшего костра рядом с громадным бидоном и, разинув рот, глядела на меня.

— Папаня, я боюсь, — сказала она, не сходя с места.

— Чего ж ты кашу не варишь, даже костёр у тебя затух! — рассердился дядька и вдруг обернулся на меня: — Так это же ты вчера был! Вот дьявол! Девчонку чуть заикой не сделал, меня до инфаркта не довёл!

Я попятился.

— Простите его, — сказал Владилен Алексеевич. — Он костром ошибся.

— Да чего уж… — махнул рукой дядька. — Вы лучше обратите внимание, сколько я за четыре дня заготовил; скромновато, конечно, было б соли побольше…

В тени палатки стояли вёдра и бидоны, тесно набитые солёной рыбой.

— В основном щуки, — похвастался дядька. — Я этот водный массив хорошо изучил — в третий раз приезжаю.

— Солёные щуки? — удивился Владилен Алексеевич и потянул носом воздух. — Зачем они?

— Шут их знает! — пожал плечами дядька. — Ловятся и ловятся. Не засолишь — протухнут, а так, может, до дома довезу, реализую, родственникам раздам… Так у вас соли излишней не будет?

У нас в рюкзаке лежало целых две пачки соли. Мы одну‑то едва начали. Вторая была совсем ни к чему. И я уже думал, что Владилен Алексеевич отдаст эту пачку, но он почему‑то сказал:

— К сожалению, у самих горстка осталась. До свидания. Пойдём, Валера.

— А вы навещайте. — Дядька проводил нас до самой лодки. — Вам хорошо, мальчонка самостоятельный, вы и выпивать можете…

Мы отчалили, я погрёб к нашему мысу. Раньше я б никогда не подумал, что он может врать, а тут он соврал.

Я не удержался и брякнул:

— А ведь соли у нас — засолись не хочу…

— Знаешь что, дружок, — отозвался Владилен Алексеевич, — что‑то скучно здесь стало, на этом водном массиве… И воздух пахнет солёными щуками, и вообще… Мне помнится, на карте я видел речушку — то ли приток, то ли ещё один рукав. Глухое место. Не махнуть ли нам туда?

— Айда! — сказал я и вспомнил о его руках.

— Осталось не так уж много времени, — непонятно сказал Владилен Алексеевич и умолк.

На нашем месте было всё в порядке. Костёр ещё дымился. Я быстро раздул огонь, сбегал за своей удочкой и куканом с плотвой.

Мы решили как следует поесть, собраться и к вечеру доплыть до речки.

Когда Владилен Алексеевич, по своему обыкновению, взялся чистить лещей и плотву, нож выпал из его пальцев и воткнулся в землю.

Этого делать он уже больше не мог.

— Может, обратно поедем? — сказал я, глядя, как он мучается с вёслами и лодка кружится на одном месте, потому что правая рука ещё могла держать весло, а левая еле–еле.

Я сидел на берегу у погасшего костра. Палатка была уже снята, свёрнута и погружена в лодку вместе со всеми вещами. Владилен Алексеевич неловко шлёпал вёслами по воде, и никто б не поверил, что ещё утром он мог здорово грести…

Он бросил вёсла, поглядел на меня и отвернулся куда- то вбок.

— Гребной сезон окончен, Валерка, — сказал он тихим голосом, — не выходит.

Я спустился к воде, залез в лодку и взялся за вёсла.

— Владилен Алексеевич, давайте обратно поедем, — снова сказал я.

— Надоело? — спросил он.

— Мне? Да я б хоть ещё год, хоть сто лет путешествовал!

— Из‑за меня испугался?

Я молчал. Потому что он угадал, о чём я думал.

— Валера, ты ещё маленький, но постарайся, пойми. Картина почти снята. Через несколько дней наш актёр выйдет, мы снимем то, что осталось, — и в Москву. А что меня там ждёт? Больница, уколы, сочувствие друзей и знакомых…

Он как будто советовался со мной… А что я мог сказать? Я поднял вёсла.

— Туда, на речку?

— Конечно, туда, на речку! — отозвался он. — Кажется, она называется Глушица… Многообещающее название, правда?

— Правда.

— Слушай, брат, ты у меня не журись. Жизнь прекрасна, понял? Человеку некогда быть грустным, несчастненьким. Надо жить!

— Понял.

Мы должны были обогнуть остров, войти в главное русло — в Казак, переправиться через него, найти вход в эту Глушицу.

Я грёб и думал: как же так, на глазах помирает человек, и никто не может его вылечить. Я чуть не заревел.

— Ну вот, опять! Мы ведь, кажется, договаривались о грустном не говорить и не раскисать? Брось! Хочешь, открою один великий секрет?

— Какой? — спросил я.

— Как живьём поймать зайца!

— Да ну вас! — сказал я. — Это всё неправда.

— А вот и нет. Старинный охотничий способ. Ну, рассказать?

Я кивнул.

— Значит, так, — серьёзно сказал Владилен Алексеевич, — надо взять лимон, нарезать кружочками и положить на видное место в лесу. Ну, скажем, на пенёк. Любопытный зайчишка подбегает, берёт кусочек и жуёт, жмурясь от кислоты. А раз он жмурится — он тебя не видит. Ты спокойно подходишь — хвать его за уши, и вот он попался!

Я недоверчиво ухмыльнулся. Меня на сказках не проведёшь! Не маленький!

— Ну, не веришь, — сказал Владилен Алексеевич, — и не надо.

Мы уже огибали остров, и впереди сквозь ветки деревьев засинел широкий Казак. По нему полным ходом шла белая «Ракета». До чего же хорошие у нас места! Я раньше никогда не думал, что такие хорошие.

Владилен Алексеевич сидел на корме, откинувшись на свёрнутую палатку, и глядел в небо.

Солнце уже заходило. Два или три красноватых облака плыли по синеве.

— Владилен Алексеевич, — спросил я, — а у вас в Москве кто‑нибудь есть?

— В Москве? — Он всё так же смотрел на небо. — Родителей уже нет. А жениться я, к счастью, не успел.

— Почему?

— Не знаю — поймёшь ли… Той, кого любишь, не хочется причинять горе…

— А она знает?

— Что люблю?

— Да.

— Знает! — Он сел и снова глянул на свои руки.

— А что… больны?

— Нет, Валерка. Ну зачем ей это знать?.. Осторожно, катер!

Я оглянулся. Впереди посередине Казака тарахтел катерок с каютой и рубкой на палубе. За штурвалом стоял сильно загорелый, небритый человек в очках.

Я притормозил лодку и развернул её носом к волне, чтоб не опрокинуло. Но волна от катерка была небольшая.

Я хотел было грести дальше — до того берега Казака стало уже совсем близко. Вдруг катерок сам развернулся и пошёл прямо на нас. Недалеко от лодки мотор на катере выключили, и он бесшумно проскользил по воде прямо к нашему борту.

— Извините! — крикнул человек с катера. — Вы, чудом, не режиссёр кино?!

— А что? — спросил Владилен Алексеевич.

— Слушайте, ей–богу, это вы! — обрадовался человек. — Что вы тут делаете? Я ведь давно и тайно мечтаю с вами познакомиться — у меня для вас куча замыслов, на двадцать лет хватит!

— Я тоже вас узнал, — перебил его Владилен Алексеевич. — Читал ваши книги и был бы очень рад… Да, к сожалению, сейчас не совсем то время… И вообще мы едем в Глушицу. Кстати, где туда вход?

— Это близко. Да и место вправду глухое. Не советую, — сказал он. — Вон видите там на мысу четыре ветлы? Сразу за мысом вход в протоку. Хотите, провожу на катере?

— У меня такой капитан, что лоцманов не требуется, — ответил Владилен Алексеевич. — Спасибо.

— Моя стоянка ниже по Казаку на Бычьей пристани, может, увидимся? — с надеждой спросил человек в очках.

— Может быть. Там ведь, кажется, есть почтовое отделение?

— Есть, есть! — ответил человек, заводя мотор катерка. — Вы там будете?

— Наверное, послезавтра.

Катерок затарахтел и пошёл куда‑то своей дорогой наискось по реке, а мы поплыли к мысу с четырьмя вётлами.

— Он в самом деле интересный писатель, — сказал Владилен Алексеевич. — Наверное, обиделся… Да ты не гони, Валерка, устал ведь. На Глушице никто нас не ждёт.

Едва только мы из широкой реки вошли в протоку, как сразу стало темно и сыро. Высокие вётлы и ивы совсем заслонили вечерний свет. Мне стало холодно.

Владилен Алексеевич хотел дать свой свитер, но не смог даже развязать рюкзак.

— Брось вёсла, поди сюда сам и возьми, — сказал он.

— Да ладно! — сказал я. — Давайте поскорей найдём сухое местечко, поставим палатку, костёр разведём.

Только я это сказал, как сначала почуял, а потом увидел синий дым от костра.

Костёр был сразу за поворотом. У обрывистого берега чернела лодка с поднятым на корму мотором «Стрела». Людей видно не было.

Не знаю, как Владилен Алексеевич, а я даже обрадовался, что мы на этой самой Глушице не одни. Мне жалко было проплывать мимо готового костра.

— Ну ладно! — сказал Владилен Алексеевич, словно догадался, про что я думал. — Причаливай! Расспросим местных, что нас ждёт впереди, да и переночуем по соседству.

Я сразу повернул на огонь костра и с разгона причалил возле чужой моторки. У самой воды стояло три ведра, в которых скреблось и шевелилось что‑то живое.

Я хотел поглядеть, что это такое, но вдруг вода рядом у обрыва с шумом вспоролась, и из реки показалось черноголовое и чернорукое чудовище.

Это мне сперва так показалось. От неожиданности. Я видел, что даже Владилен Алексеевич вздрогнул.

Чудовище неуклюже шагнуло к берегу, и тут я понял, что это маленький человек в ластах и маске для подводного плавания. В одной руке он держал зажжённый электрический фонарик, в другой, одетой в чёрную резиновую перчатку, шевелились раки.

Он кинул раков в ведро, сдёрнул с головы маску и оказался обыкновенным пацаном вроде меня, а может, чуть постарше.

— Чего вы здесь делаете? — спросил он сиплым от холода голосом.

— Путешествуем, — ответил Владилен Алексеевич, который всё ещё сидел в лодке. — А ты кто такой, если не секрет?

— По Глушице никто не путешествует, — ответил пацан, — я один здесь бываю… Ежели хотите — высаживайтесь. Хлеб у вас есть? Тут у меня рыба печёная, раков сварим. А вот хлеб кончился…

— Хлеб есть, хоть и подчерствел, — сказал Владилен Алексеевич, — есть и ещё всякое. Как, Валерка, твоя мама говорит — за общим столом и еда вкусней! А тебя как зовут, мальчик?

— Сашка зовут. А ещё сахара у вас нет?

— Есть и сахар…

Сашка обсыхал у костра, пока я помогал Владилену Алексеевичу выйти из лодки и перетаскивал еду.

— Здесь, на Глушице, пропасть можно, — сказал Сашка, вынимая из‑под горячих углей завёрнутую в лопухи печёную рыбу. — Один охотник в прошлый год поплыл на челноке и не вернулся…

— Отчего же? — спросил Владилен Алексеевич.

— Глушица — она Глушица и есть, — непонятно ответил Сашка, — здесь щуки с крокодила бывают.

— Врёшь! — сказал я.

— А не веришь — не надо! — сказал Сашка. — Я и сам лишь досюда доплываю, раков на продажу ловлю, а дальше один не рискую.

— На базаре продаёшь? — спросил я.

— А то где ж?! У нас на Бычьей пристани.

— Ну и почём?

— Рачок–пятачок! — складно ответил Сашка. — Вот три ведра наловил — считай десятка в кармане, а то и больше. Да всё отец отбирает. Мне мало достаётся. Даст на мороженое, на кино — и всё.

Я кивнул, как будто это он про меня рассказывал.

— Да я его всегда обхитрю, — доверчиво поделился Сашка, протягивая нам по большому печёному окуню, — я часть раков себе оставляю и сам продаю пассажирам, когда катера приходят. Вот эту маску и ласты я себе сам купил.

— Зачем? — спросил я.

— Маленький и то поймёт, — ответил Сашка. — Так в сто раз легче раков ловить. И скорее. Я ещё фонарик приспособил. Раньше два, а теперь три ведра легко набираю. Два — отцу, одно — себе. Трёшка в кармане.

— На что ж тебе деньги, если отец на кино и на мороженое даёт? — спросил Владилен Алексеевич.

Из‑за вершин деревьев показалась вчерашняя луна.

Сашка захрустел на зубах сахаром.

— Да на этих раках можно дом построить, хозяйство завести, — сказал он.

— Ну хорошо, построишь собственный дом, хозяйство заведёшь, а потом что? Так и будешь раков добывать?

— А чего ещё делать? — Сашка протяжно зевнул. — Работа лёгкая, раков на мой век хватит… Ну, мне пора до дому. А вы здесь остаётесь?

— Остаёмся.

— Ну и ладно. Только раков здесь вам уже не ловить: я всё обобрал.

Он перенёс вёдра в свою моторку, спихнул её на воду, потом сам залез и крикнул, весь освещённый луной:

— А чего без пользы путешествовать?! Надо дело делать!

Он рывком завёл мотор, и лодка быстро пропала за поворотом.

— Вот это да!.. — тихо сказал Владилен Алексеевич. — Как тебе это нравится?

А чего мне тут было нравиться или не нравиться? Я и сам недавно почти так же думал. А теперь мне было просто скучно слушать, как он хвастается. Я‑то знал, что бывает, когда и наловишь, и продашь, и деньги от матери утаишь, а деться некуда, потому что ты один и никому не нужен со своими деньгами…

Я ничего не ответил Владилену Алексеевичу, только подкинул ветку в костёр.

— Послушай, а ты обратил внимание, как его зовут?! Сашей, Александром! Вот, брат, и твоё заветное имечко!

Ну и луна висела над Глушицей!

Большущая, желтовато–зелёная. Даже отсюда без всяких телескопов было видно, что на ней есть горы и пустыни.

Сашкин костёр угасал, а луна становилась всё огромней.

— Я тоже такой никогда не видел, — сказал Владилен Алексеевич, — опять в палатку залезать обидно. Слушай, Валер, ночь всё‑таки тёплая, костёр будем поддерживать… Не постелиться ли прямо здесь, у огня?

Я взял все наши куртки, одеяла и свитера и устроил две постели. От углей ещё несло жаром.

Владилен Алексеевич улёгся и замолк. А мне пришло в голову сделать одну вещь.

Я взял фонарик, вынул из рюкзака коробку с нашим рыболовным имуществом. Вынул оттуда леску, три груза, три больших крючка, три разных колокольчика.

Луна светила так сильно, что видно было и без фонарика. Я его погасил. Скоро три удочки–донки были уже готовы. Я наживил крючки пучками червей и забросил донки в воду веером в разные стороны, а концы лесок подвязал к веткам кустов и подвязал колокольчики.

Теперь надо было только ждать, когда они зазвенят.

Я улёгся на свою постель и хотел покамест поспать. Но луна так и жарила сквозь ресницы…

— Интересно, — сказал вдруг Владилен Алексеевич, — что ты будешь делать в такую ночь лет через тридцать—сорок, в двадцать первом веке?

— Не знаю, — отозвался я. — А сколько мне тогда будет лет?

— Лет тридцать пять — взрослый мужчина… Наверное, как‑нибудь ночью будешь так же сидеть и смотреть…

— Ага, — сказал я.

— Только где‑нибудь там, на Луне, — неожиданно добавил Владилен Алексеевич, — и смотреть на Землю…

— С Луны?!

— Конечно! — сказал он. — Может, вспомнишь, как когда‑то мальчиком глядел с берега Глушицы на Луну. Может, обо мне вспомнишь…

— Вспомню! — пообещал я.

Владилен Алексеевич усмехнулся в темноте:

— Это не обязательно. Жизнь изменится так, что многое прошедшее, особенно путешествия вроде нашего, станет смешно… А может быть, и нет…

Зазвонил колокольчик.

Я приподнялся. Мне было жалко недослушать.

— Беги–беги, — сказал Владилен Алексеевич.

Звонил самый маленький колокольчик. Я подбежал к левой донке, нащупал леску, подсек и вытянул какую‑то неуклюжую скользкую рыбину. Я снял её с крючка и увидел, что это налим.

Я посадил его на кукан, ополоснул в реке руки и бегом вернулся на место.

— Налим! — сказал я. — А дальше‑то что?

— Много чего дальше… Совершишь полёт к Марсу, к Венере, может быть, встретишь иные существа в космосе или там, на других планетах, научишься и с ними разговаривать, как с китами или дельфинами…

Я даже перестал дышать.

— И это всё при мне будет?

— Обязательно. Не только при тебе, а сам будешь участвовать. А путешествие к центру Земли? Да я и представить себе не могу всего, что будет.

— Здорово! — сказал я.

Луна заходила за верхушки деревьев на той стороне Глушицы.

— И ещё запомни. Надо жизнь продлить, — сказал Владилен Алексеевич. — Это безобразие, что человек не живёт больше ста — ста пятидесяти лет. Только успеет выучиться, понять жизнь — и уже старость. Надо жить лет двести — пятьсот… Вы об этом подумайте — самое важное.

— Ладно, — пообещал я.

Скоро он уснул.

А я всё лежал и думал про всё, что надо сделать.

За это время снова звонил колокольчик. На среднюю донку попался большой окунь. Я посадил его на кукан к налиму, а сам всё думал и думал.

Мне, конечно, хотелось бы и на Луну и на Марс полететь, и с китами разговаривать… Но тут я услышал, как стонет во сне Владилен Алексеевич.

И меня будто всего кипятком обожгло! Я понял, кем я буду, кем больше всего хочется быть.

Я улёгся и по привычке закинул руки за голову.

Надо быть доктором. Чтобы скорей победить все болезни. Всех проклятых микробов и вирусов. Как сделать, чтоб они все издохли? Ничего‑то я не знаю. Владилен Алексеевич скоро помрёт. А я — здоровый балда — лежу рядом и ничем помочь не могу. Спасти не могу.

Снова затрезвонил колокольчик. Но я не пошёл подсекать рыбу. Я боялся, что мысли перестанут думаться…

— Смотри, что делается! — сказал утром Владилен Алексеевич.

Я открыл глаза и увидел зиму.

Я вскочил на ноги.

Ни деревьев на той стороне, ни самой Глушицы не было видно. Сквозь белое молоко у берега едва серела наша лодка.

Это был туман.

Владилен Алексеевич лежал прикрытый одеялом. Костёр уже дымился. Тоненький огонёк лизал сухие ветки.

— Сами зажгли? — обрадовался я.

— Раздул понемногу, — тихо ответил он.

Лицо у него было в саже.

Я присел и потрогал пальцем чёрную щёку Владилена Алексеевича. Она показалась мне очень горячей.

— Что это? — спросил я. — От костра нагрелись?

Он отодвинул голову от моей руки:

— Скверный признак, Валерка. Снова температура.

Говорил он непривычно медленно. Теперь‑то я тоже знал, что температура для него — это очень опасно.

Я постоял рядом. Потом почему‑то вспомнил, что надо выбрать ещё одну донку, и пошёл к берегу. Я пошёл потому, что не знал, что теперь делать. Растерялся.

Когда я потянул за леску, кто‑то здорово плеснул по воде. Как из пушки выстрелил. В тумане ничего не было видно. Я с трудом подтаскивал невидимую рыбу, которая сопротивлялась изо всех сил.

Это оказалась молодая зелёная щука.

Она плохо заглотила крючок и тут же, у самой воды, сорвалась в траву.

Я бросился и накрыл её руками. Длинная рыба изгибалась, как тугая пружина. Я не стал сажать её на кукан и дотащил до костра.

Владилен Алексеевич приоткрыл глаза.

— Щука? — спросил он и сам себе ответил: — Щука.

Он сел. Глянул на часы.

— Обратно? — спросил я.

Он кивнул. Потом с трудом сказал:

— У нас ещё остаётся дня два… Но уже всё. Нужно к Бычьей пристани. На пароход.

Щука вырвалась у меня из рук и заколотилась в мокрой от тумана траве.

Владилен Алексеевич посмотрел на неё и сказал что‑то неразборчивое.

— Пусть живёт? — догадался я.

Он снова кивнул.

Я поднял щуку и спустился к воде. «Какая‑то тварь будет жить, — подумал я, — а тут человек…» Я со злостью швырнул её в воду. Щука как ни в чём не бывало ударила хвостом и ушла в глубину.

Я отвязал кукан с налимом и окунем и принёс их к костру, чтоб изжарить на завтрак.

Но Владилен Алексеевич покачал головой. Я понял, что надо спешить. Сначала он принял какие‑то новые лекарства, которых я раньше не видел. Потом я скормил ему два бутерброда, потому что сам он уже ничего не мог поднести ко рту, дал попить воды, умыл и стал собираться.

Мои руки не хотели укладывать одеяла и свитера в рюкзак. Путешествие кончалось…

Я залил водой наш последний костёр, перенёс в лодку вещи и вернулся за Владиленом Алексеевичем.

Ну и большой же он был! Тяжёлый. Наверное, целых десять минут я помогал ему добираться до лодки, а потом столько же времени усаживал.

Мы отплыли.

Густой туман обступал нас со всех сторон, но Глушица — совсем не широкая речка. Я грёб вдоль берега и не боялся заблудиться.

Владилен Алексеевич молчал. Я время от времени незаметно поглядывал на него. Один раз он поймал мой взгляд и грустно улыбнулся.

Наконец неожиданно быстро в тумане возник мыс с четырьмя вётлами — выход в Казак.

Теперь надо было держать всё прямо и прямо — пересечь широкую реку и где‑то на том берегу найти Бычью пристань.

Как только я отплыл от мыса, туман, как белая шапка, опустился над головой. Был виден только круг воды. Этот круг будто двигался в тумане вместе с лодкой…

Невдалеке просипели гудки.

Откуда они раздавались, было непонятно — справа или слева? Где‑то шёл пароход. Он мог запросто нас раздавить.

Я притормозил и поднял вёсла, прислушиваясь. Пароход гудел без остановки. Гудки, кажется, приближались… Я стал вглядываться в туман — ничего не было видно.

Я опустил вёсла и снова стал потихоньку грести. Владилен Алексеевич полулежал на корме, закрыв глаза.

Вдруг послышался громкий шум двигателей, и совсем рядом с нами прошла малым ходом белая махина пассажирского парохода.

Я перевёл дыхание.

Владилен Алексеевич, по–моему, ничего не заметил.

Я уже начал уставать грести, когда из тумана стали проступать какие‑то привидения. Я с трудом узнавал в них деревья. Да, это были деревья, но только где‑то я их уже видел.

Я подгрёб поближе и чуть не врезался носом лодки в берег. Это опять был мыс с четырьмя вётлами!

Я чуть не заплакал. Тут надо скорей на пристань, а я столько времени проплутал и вернулся к Глушице!

Я снова развернул лодку. И снова стал пересекать Казак. Ладони горели от мозолей.

Владилен Алексеевич открыл глаза. Я ничего ему не сказал. И он снова улыбнулся.

К счастью, поднялся ветерок, и туман стал понемногу развеиваться. Вдали я различил точечку красного бакена.

Сначала я грёб к нему, а потом стал быстро пересекать фарватер. Вот смутно показался и другой — белый бакен. Так я одолел всю реку.

Когда мы подплывали к Бычьей пристани, тумана уже почти не было.

Бычья пристань оказалась совсем пустяковой: ни в какое сравнение с нашей не идёт. Сразу видно — большие пароходы здесь не останавливаются.

На маленьком дебаркадере с кошёлками и бидонами сидело человек пять. Я обрадовался — значит, ждут. Интересно, в какую сторону?

Я осторожно пристал к берегу возле ржавого троса, которым зачален дебаркадер.

Стайка пацанов в трусиках ловила здесь с берега разных малявок. Они сразу завопили на меня:

— Отчаливай отсюдова! Удить мешаешь!

— Мелюзга вы, мелюзга, разве это уженье? — сказал я и кинул им кукан с ещё живым окунем и налимом. — Хватайте! Вот это — ещё куда ни шло.

Они разинули рты. Потом подхватили кукан и задали стрекача. Испугались, наверное, что передумаю.

Я засмеялся и оглянулся на Владилена Алексеевича. Он всё так же полулежал на корме, откинувшись на свёрнутую палатку. Губы его шевелились.

Я перешагнул среднее сиденье и нагнулся к его лицу.

— Почта, — сказал он с трудом. — Возможно, телеграмма. Документ в левом кармане куртки. И расписание.

— Понял, — громко сказал я. — Получить телеграмму и узнать расписание.

Он кивнул.

Я достал у него из кармана документ, вылез из лодки, подтянул её повыше на берег и пошёл искать почту.

Встречный старик с живым гусем в руках сказал, что она находится рядом с базаром.

— А где же базар? — спросил я.

— Да вот он, за тем забором.

Базар здесь тоже был много меньше нашего. Всего три ряда под навесом. И пирожков здесь не продавали.

В конце рядов стоял деревянный домик с надписью: «Почта».

Я пошёл мимо торгующих и вдруг увидел знакомого. Это был тот самый раколов! Он стоял рядом с усатым мужиком, на котором почему‑то была надета зимняя шапка–ушанка. Они продавали раков.

— Ну как, копишь на дом? — спросил я, не останавливаясь.

Он дико посмотрел на меня. Наверное, не узнал.

На почте телеграмма была, только мне не хотели её отдавать. Пришлось долго говорить, что человек сам прийти за ней не может, что у него ноги отказывают…

Наконец дали. Я вышел и распечатал её.

А какой сегодня день?

Не то что какой день, какое число — не понятно. Я стал считать, сколько же дней мы путешествуем, и запутался. Вроде не так уж много, а будто всю жизнь…

На дебаркадере я узнал, что ждут рейсовый катер вверх по реке. Это было как раз то, что нам нужно. Отчалить отсюда он должен был в четыре часа дня.

— А сейчас сколько времени? — спросил я у кассирши.

— Десять пятнадцать, — ответила она.

Чуть ли не целый день ждать!

Я снова влез головой в окошко кассирши:

— А какой сегодня день?

— Что? — удивилась она.

— День какой? День недели?

— Может, тебе и число сказать? С Луны ты, что ли, свалился?

— С Луны, — сказал я. — День недели и число какое?

— Воскресенье, мальчик, второе июля…

Я с облегчением отошёл от кассы: ещё только воскресенье.

Когда я спустился с дебаркадера к лодке, я понял, что нехорошо оставлять Владилена Алексеевича одного. Он всё так же сидел, откинувшись на свёрнутую палатку. Солнце жарило над ним вовсю.

Я поднёс ему к глазам телеграмму.

Он прочёл и невнятно проговорил:

— Я так и думал.

Сказал и про расписание.

Губы Владилена Алексеевича беззвучно шепнули:

— Плохо… Пожалуйста, надень на меня кепку…

Я скорей схватил белую кепку, которая лежала совсем рядом с ним, а он всё это время мучился от жары и не мог её достать, и надел ему на голову.

— Может, вы пить хотите? — спросил я и в это время заметил знакомый катерок, который подходил к дебаркадеру с другого бока.

— Постойте, Владилен Алексеевич, я сейчас!

Я выскочил из лодки на берег, снова взбежал по сходням на дебаркадер и увидел, что это в самом деле катерок очкастого писателя. Он стоял на палубе возле маленького штурвала и зачаливал катер.

Когда его судёнышко поравнялось с краем дебаркадера, я спрыгнул прямо к нему на палубу.

— Ты что? — крикнул писатель. — Сумасшедший! Ноги сломать захотел? А если б оскользнулся?

— Послушайте, вы меня не помните? — сказал я и для равновесия, чтоб не упасть, ухватил его за рукав куртки. — Вчера на лодке…

— С кинорежиссёром? Что случилось?

— Вы только постойте, зря не причаливайте, — попросил я. — Его надо к нам в посёлок под ГЭС…

Я быстро рассказал, в чём дело.

— Всё равно придётся причаливать, — сказал писатель. — Надо заправиться. Бензина мало. Часа за четыре с половиной доставлю.

…Отплыли мы, наверное, только через час. Пока он доставал бензин, пока переводили Владилена Алексеевича на катер, пока перегрузили вещи…

И вот мы плыли уже обратно вверх по реке, а сзади за катерком тянулась на канате моя пустая лодочка.

— Часа за четыре довезу, — повторял всё время писатель и оглядывался на Владилена Алексеевича, который сидел на раскладном стуле.

Сначала мы хотели уложить его в каюте на койку, но Владилен Алексеевич сердито замотал головой.

— Успею на кроватях! — сказал он мне одними губами. — Хочу реку видеть.

Я сидел на боковой скамеечке и всё глядел на него.

Катерок шёл быстро. И мы давно потеряли из виду мыс с вётлами на правом берегу. Впереди слева показался четвёртый остров. Владилен Алексеевич провожал глазами каждую чайку, каждую встречную моторку… А когда мы уже проплыли четвёртый остров, он повернул ко мне голову и улыбнулся.

…Теперь, когда я вспоминаю о нём, я всегда сразу вижу, как он поворачивает ко мне седую голову и улыбается молодой улыбкой.

А тогда мы всё плыли и плыли, Владилен Алексеевич всё смотрел и смотрел. Когда мы проходили мимо третьего острова, хозяин катера включил радио и оглянулся на нас. Передавали последние известия.

Владилен Алексеевич закивал головой. Я видел, что он с огромной жадностью слушает каждое сообщение. И про то, как в Крыму началась жатва, и про шахтёров, и про съезд каких‑то микробиологов. Потом передавали про заграницу, про войну во Вьетнаме.

Владилен Алексеевич слушал, смотрел на реку и острова. Лицо у него сделалось удивлённое и злое.

Я, наверное, понял, что он думал. Он думал: я умираю, а вы все остаётесь жить. Зачем же вы убиваете друг друга?

Может, про это он думал. А может, нет… Я подумал — про это.

В конце передавали прогноз погоды. Вот уж неинтересно слушать, где сколько градусов! А он слушал всё с таким же интересом. Диктор говорил:

«В течение первой половины июля сохранится жаркая, сухая погода. В последующий период циклон с юго–запада, рождённый над Атлантическим океаном, переместится на центральные области. Циклон будет сопровождаться сильными ветрами и ливнями».

Владилен Алексеевич посмотрел на меня. Я встал со скамейки и подошёл.

— Завтрашний ветер, — сказал он с трудом. — Это будет уже твой завтрашний ветер…

— Что он говорит? — громко спросил писатель.

— Завтрашний ветер, — ответил я. — Он говорит, что завтра будет дуть завтрашний ветер.

Писатель ничего не понял и повернулся к штурвалу.

А я понял. Только словами не мог бы складно сказать, что я понял. Я вспомнил и про Марс, и про Луну, и про то, что человек должен жить не меньше двухсот пятидесяти пет. И что я обязательно буду врачом.

Владилен Алексеевич посмотрел мне в глаза и снова улыбнулся. Он увидел, что я его понял.

Мы уже подходили к моим местам. Показался второй остров, а вдалеке пристань, плотина ГЭС.

Первым из знакомых, кого я увидел, была всё та же Наташка Познанская на яхте. Ветра в парусах не было, и она загорала на своей посудине. Ей‑то что? Ей и горя было мало!

Как мы причалили, как выводили на берег Владилена Алексеевича, как потом он ещё неделю руководил съёмками из автомашины — про всё это вспоминать не стоит.

Я уж не говорю про тот вечер, когда все они уезжали на аэродром. Владилен Алексеевич попросил, чтоб я обнял его, а я испугался заплакать. Мы стукнулись лбами, и я убежал. Вот и всё.

…Недели через три почтальон дядя Яша подъехал на своём велосипеде к нашему дому и сначала велел мне расписаться в толстой книге, а потом отдал большой пакет.

Там оказалась та самая тетрадь. И чья‑то записка.

В записке я прочитал, что Владилен Алексеевич перед смертью очень просил, чтоб тетрадь переслали мне.

Вот она.