На первый взгляд, этот мир почти идеален. Насилие — минимально, органы правопорядка — отсутствуют, зато развиты благотворительность и социальные службы. Рай? Утопия? Отнюдь. Ведь есть города, а есть — Город. Темный Город. Мир-тюрьма. Мир, куда совершившие недопустимое попадают во сне. Мир бесконечного страдания. Кто бы ты ни был, какое бы положение ни занимал в обществе, знай: наказание — неизбежно. Кара — неотвратима. Уснув — можно не проснуться.
В этом уверены все.
Но так ли это на самом деле?..
v 1.0 — создание fb2-документа, скрипты — AVaRus
Неяркое осеннее солнце гладило затылок теплой ладошкой. Облака пыли взлетали при каждом шаге и оседали на потрепанных ботинках. Звонкий голос настигал, ввинчивался в мозг, выдавливал слезы из глаз:
— Никел-дрикел пива выпил! Толстый-жирный, поезд пассажирный! Эй, трус! Ты что, совсем тормоз? Слабо ответить?
Ник еще ниже опустил голову и ускорил шаг. Не помогло — компания мальчишек во главе с Вайетом обступила его, вынуждая остановиться.
— Ну что, девчонка, боишься? Ха, смотрите-ка — он же хнычет!
Тяжелую сумку сорвали с плеча, разноцветные тетради и учебники полетели в пыль.
— Давай, жирный, попроси, как следует! Может, тогда я сжалюсь и отдам тебе твой драный рюкзачок!
Увесистая оплеуха швырнула Вайта на землю, и он, вскрикнув, растянулся у ног Ники. Остальные обидчики прыснули в стороны — топот множества быстрых ног скоро затих вдали.
— Собери все, уродец. И поживей, я спешу!
Вайет послушно начал подбирать книжки и даже пытался сдувать с них пыль. Никел бросился к широкоплечему коренастому подростку, который со скучающим видом наблюдал за ползающим по земле Вайтом.
— Фолк! — Ник прижался лицом к его груди, уже не сдерживая рыданий.
— Хорош сопли размазывать, Ники, — Фолк небрежно отстранил братишку. — Тебе просто повезло, что я оказался рядом. Вечный Отец, когда же ты вырастешь?! Сколько можно держаться за мамкину юбку?
Вайет внизу негромко засмеялся. Фолк немедленно отвесил ему подзатыльник:
— Чего ржешь, дубина?! Еще раз увижу, что обижаешь брата, — убью! Давай сюда! — он вырвал рюкзак из рук пацана и сильно толкнул его. — Катись, пока я добрый! Пошли, Ник!
Фолк размашистым шагом направился в сторону дома. Полноватый и низкорослый Ник едва поспевал за ним.
— Фолли, — задыхаясь, выпалил он, — ты… ударил его. Два раза.
— И что?
— Мама огорчится…
Фолк резко остановился, крепко взял его за плечи и произнес, глядя прямо в глаза:
— Мама переживет. Вон сколько лет папашку терпит. Он спускает на бухло все, что мне удается заработать, и вещи из дома тащит, а она лишь вздыхает! Он ее избивает, а она даже руку не поднимет, чтобы защититься. И ничего! Переживет! Понял?!
Никел судорожно дернул головой — кивнул.
— А я не всегда буду рядом, — старший брат жестко тряхнул мальчишку. — Скоро свалю из этой дыры ко всем чертям.
— Куда?
— В город! У меня разве есть выбор? Так что учись сам давать отпор всяким шакалам! Эти теперь вряд ли сунутся, но всегда найдутся другие.
— Я не могу, Фолли. Просто не могу. Если из-за меня мама…
— Мама тут ни при чем! — взорвался Фолк. — Они с папашкой всю жизнь вошкались в собственном дерьме и дальше будут. А ты, если не можешь драться, — учись давать сдачи по-другому!
— Как?
— Не знаю как, Ник, — Фолк отпустил брата и опять зашагал по дороге. — Я не знаю…
Увидев лицо младшего, мать со вздохом опустилась на стул, бросив недолепленые пироги.
— Опять?
— Отстань, мам! — огрызнулся Фолк, шаря на полках в поисках еды. — Ничего страшного — слегка шлепнул мальца, который обижал Ники. А что я должен был — смотреть, как его дразнят?!
— Фолли, это же дети…
— Мам, ну какие дети? Нику уже десять! А ведет себя, как сосунок! Лучше поесть дай.
— Отец вчерашнее доел, а пироги еще не скоро будут готовы.
Фолк грохнул пустой кастрюлей и посмотрел на мать. Ткнул пальцем в багровые следы повыше измазанного мукой запястья.
— Опять денег требовал?
Мать поспешно спустила рукав, глянула виновато:
— Сынок, ты бы сходил, поискал его. Боюсь, хватит лишнего…
— А мне-то что? Пусть упьется хоть до Темного Города.
— Нельзя так говорить, отец ведь!
— Отец, — Фолк плюнул на пол. — А ты — мать. Еще раз на тебя руку поднимет — убью.
— Смерти моей хочешь?
— Д-дура!
Фолк вышел из дома, громко хлопнув дверью.
Мать вздрогнула от резкого звука, закрыла лицо руками.
— Светлый Лес, Ники, сколько мне еще с ним мучиться?! Я не выдержу эти два месяца до его шестнадцатилетия…
— Ма-а-ам… Он не виноват, правда! Они первые ко мне пристали, а я…
Женщина прижала к себе младшего сына и тихо, беспомощно заплакала.
Лунный свет растекся по полу молочной лужей. В ней колыхались тени деревьев, и Нику казалось, что комната — это вагон поезда, который уносит их с Фолком далеко-далеко. Отчего-то сразу вспомнилась дурацкая дразнилка Вайета, и слезы сами собой навернулись на глаза. Дурак! Только и может брехать. Он и поезда-то никогда не видел. Это было слишком давно, еще до появления Безлюдья, когда из города в город по длинным железным рельсам ходили поезда. И мимо их поселка тоже. Вместо набата на главной площади до сих пор висит кусок древнего рельса. Вот бы когда-нибудь эта железяка свалилась на голову гадскому Вайету!
Ник вздохнул. Хорошо, что Фолк всегда за него заступается.
Брат раскинулся на смятой простыне — сброшенное одеяло громоздилось темной кучей на полу — и громко, по-мужицки храпел.
Эх, вот бы уехать вместе с Фолли! Только не в город, хорошо бы выбраться за пределы Узла. Они могли бы вместе странствовать, разыскивать другие города и исследовать их. Вот было бы здорово! Никел представил, как они бредут по безлюдным землям, уставшие и голодные, и в голубой дымке перед ними встает город-призрак, вымерший много лет назад. Они с братом спешат по заброшенным улицам, забираются в руины старинного дома и там находят…
Никел не успел додумать: в комнате стало душно, точно кто-то неведомый выпил весь воздух. Ника бросило в пот, он облизнул мигом пересохшие губы. Над домом начала сгущаться призрачная мгла, подбираясь к родительской спальне. Он уже видел это раньше много раз и не имел ничего против, когда мгла забирала отца. Тогда всем дышалось свободнее, а отец просыпался через несколько дней, тихий и присмиревший. Странные тени еще некоторое время мелькали в его глазах, пока он снова не начинал тянуться к бутылке.
Когда из-за выходок Фолли засыпала мама, все становилось совсем ужасно. Сколько мама будет спать на этот раз? За те два удара? Сутки? Двое? Проснется больная, с новыми морщинками и сединой в волосах. Нечестно, что маме опять будет плохо. Из-за него. Из-за того, что он такой тюфяк.
Ник тихонько выбрался из кровати. Стараясь не скрипеть половицами, спустился на первый этаж. Осторожно толкнул дверь родительской спальни. Замер на мгновение — тихо, темно — и шагнул внутрь.
В комнате стоял неистребимый запах табака и перегара. Отец лежал, широко разбросав руки и ноги. Мама притулилась с краю, подтянув колени к животу и обхватив себя руками за плечи. Мгла зависла над ней, готовясь запустить холодные длинные пальцы прямо в сердце.
Ник остановился в нерешительности, но в этот момент мама шевельнулась и чуть слышно застонала во сне.
Ник стиснул зубы и сделал шаг к кровати. Несколько раз глубоко вздохнул, прикрыл глаза и вытянул перед собой руки с напряженно растопыренными пальцами, чтобы прикоснуться к мгле. Впитать ее в себя.
Пусть заберет его вместо мамы. Ведь это все из-за него! А мама не виновата.
Какое-то время он просто стоял — призрачная фигура в широкой ночной рубашке. Потом круглое лицо болезненно искривилось, губы сжались в тонкую полоску, на лбу выступили капельки пота.
Мгла задрожала, как воздух над горячими камнями, начала истончаться и рваться, растворяясь в холодном осеннем воздухе.
Ник со свистом втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Ладони с побелевшими от напряжения пальцами затряслись, словно пытаясь удержать нечто тяжелое. Еще один свистящий вдох, и внезапно все кончилось — Ник уронил руки, покачнулся и, тяжело дыша, сел на пол возле кровати.
Спустя несколько мгновений он взглянул на маму. Она улыбалась во сне.
Над ней маячило одутловатое лицо отца.
— Ники… Ты что тут делаешь, паршивец? Ну-ка, марш в постель!
Острый луч проткнул тучи и ударил прямо в лицо. Ланка зажмурилась и чихнула. Осторожно приоткрыв глаза, увидела сквозь ресницы рассыпанное вокруг сияние. Снегопад почти прекратился, только редкие крупные хлопья неторопливо опускались на застывшие волны сугробов. Раскатанная автомобилями грязь ненадолго скрылась под белым покрывалом. Присыпанные снегом ветки деревьев стали похожи на сахарную вату.
Ланка ускорила шаг — пальцы в тонких перчатках уже начинали подмерзать — и вдруг остановилась. На скамейке у подъезда, неловко скособочившись, сидел парень в кожаной куртке и джинсах. Пушистый, уютный снег заботливо укрывал коротко стриженные волосы, крепко сомкнутые веки, стиснутые ладони.
Ланка осторожно тронула парня за плечо.
— Эй! Ты спишь? — дурацкий вопрос, но она почему-то растерялась в такой обычной, рядовой ситуации.
От толчка правая рука парня сползла с коленей и упала на скамейку. Ладонь раскрылась, и Ланка увидела маленький цифровой плеер девчачьего розового цвета.
Парень шевельнулся — Ланка взвизгнула и отскочила. Опасливо покосилась на спящего. Одинокая снежинка спланировала с дерева и аккуратно пристроилась на побелевшем от холода кончике носа. Веки дрогнули, ресницы затрепетали, но глаза остались закрытыми.
Ланке вдруг стало скучно и немного противно: всегда находится кто-то, рассчитывающий убежать от справедливого наказания. И всегда это заканчивается одинаково. Нельзя убежать от самого себя, от жизненно необходимой, естественной потребности спать. Она вытащила из кармана мобильник, набрала короткий номер: «Два ноля наберешь — чью-то жизнь спасешь!» — учат дети еще в младшей группе детского сада.
— Служба перевозки. Слушаю вас.
— Здесь человек заснул, — Ланка оглянулась на парня. Продиктовала адрес и добавила: — Только он в снегу уже. И вообще… холодно. Вы побыстрее, ладно?
— Конечно, — равнодушно-вежливо отозвалась невидимая собеседница. — Высылаю машину. Спасибо за сотрудничество.
Ланка зачем-то еще постояла возле спящего парня, прислушиваясь к комариному писку музыки. Потом вдалеке раздались переливы спецсигнала, и она, не оглядываясь, зашагала прочь. Настроение испортилось. Сначала дурацкий сон, потом — бедолага, уснувший в снегу. Не очень-то хорошие предзнаменования для Последнего Дня Детства. Конечно, Ланка не верила в приметы и пророчества, но… Но зачем-то прошептала вчера, уже уронив голову на подушку: «Пусть последний детский сон будет ветром унесен. Пусть расскажет ветер тот, что меня в грядущем ждет». Глупое суеверие!
Ей было неуютно и немножко страшно. При виде беспомощной фигуры пришло тоскливое понимание, что прежняя жизнь закончилась. Теперь надо контролировать себя ежедневно, ежечасно, ежеминутно. А иначе тоже заснешь где-нибудь на скамейке.
Ланка тряхнула головой, отгоняя мрачные мысли. Ну уж нет! С ней такого не случится! Она — умная, веселая, компанейская. У нее нет врагов. А этот, с плеером… Наверняка сам виноват!
Жирная муха, похожая на обугленного шмеля, пьяными зигзагами ползала между оконными рамами. Иногда она топорщила полупрозрачные крылышки, издавая короткое басовитое гудение, но взлететь почему-то не могла.
Ланка перевела взгляд на школьный двор. Вчерашняя снежная сказка исчезла, стертая безжалостной оттепелью, — на истоптанном снегу чернели неопрятные проталины, деревья торчали облезлыми вениками, и бестолково суетились серые, помоечного вида голуби. Настроение у Ланки было под стать заоконному пейзажу.
Справа доносилось возмущенное сопение — лучшая подруга обижалась. Первые два урока она еще пыталась выведать, что же Ланка увидела в гадальном сне. После двадцатого «отстань» Таля надулась, как мышь на крупу, и теперь всячески демонстрировала свое возмущение. Пусть. Все равно они помирятся, завтра или через пару дней — такое бывало уже сотню раз. Сегодня Ланка просто не могла выяснять отношения и, тем более, что-то объяснять. Ну почему у нее все не как у людей?! Да еще это парень…
Ланка вспомнила белое лицо с темными полукружиями ресниц и невольно улыбнулась: интересно, что плохого мог натворить такой красавчик? Небось, чепуха какая-нибудь — толкнул кого-то случайно или на ногу наступил. Первый раз в жизни, конечно. Потом струсил и давай бегать. Вот глупость-то! Ясно же, за такое много не получишь, легче сразу отмучиться и жить дальше спокойно, чем так…
— Итак, что же хотел сказать нам своим произведением поэт Граниш? Ну… Кто готов поделиться с классом своими мыслями? Алана Грош? Алана!
Ланка очнулась и, растерянно моргая, уставилась на учительницу. Со всеми этими переживаниями времени на то, чтобы прочесть заданное вчера стихотворение «К Заступнику», как-то не нашлось. Она медленно поднялась из-за парты, лихорадочно соображая, чем отвлечь учительницу, — все знали, что госпожа Игги добра и легко дает увести себя в сторону посторонними разговорами.
— Госпожа Игги… — протянула Ланка.
— Что, Алана? Я надеюсь, ты готова отвечать?
— Да, но… Я хотела спросить…
— Да?
— А… — спасительная мысль наконец-то забрезжила в голове, и Ланка обрадованно зачастила: — Вот Заступник — он хороший или нет? Ведь он, вроде бы, помогает людям, а…
Она замялась, — дальше никак не придумывалось — но госпожа Игги пришла на помощь.
— Интересный вопрос, — учительница улыбнулась. — Может, спросим у ребят? Прежде чем я выскажу свое мнение, было бы интересно послушать, что думают по этому поводу твои одноклассники, правда?
Ланка с облегчением кивнула и упала на стул — пронесло! А госпожа Игги уже расхаживала перед зеленой доской, изящно жестикулируя и обращаясь сразу ко всем ученикам:
— Итак… Давайте попробуем разобраться, что же несет Заступник людям: добро или зло? Ну, кто хочет сказать? Да, Микаэль?..
Мик лениво поднялся, стрельнул глазами в сторону Ланки и заговорил:
— Так чего хорошего-то? Они же того, преступники… А он, значит, им помогает. Так неправильно.
— Угу, — госпожа Игги довольно покивала. — А что ты скажешь насчет стихотворения, которое мы сейчас проходим?
— А чего насчет стихотворения? — Мик явно растерялся — похоже, не одна Ланка забыла подготовиться к уроку.
— Ну как же — великий поэт Айм Граниш написал свое произведение «К Заступнику», так?
Микаэль неуверенно кивнул. Учительница чуть заметно нахмурилась, но продолжила:
— В этом произведении поэт обращается к мифическому персонажу — к Заступнику — со следующими словами: «Сон мой возьмешь в ладони/ Ночь станет добрым другом/ Вечно же будь свободен/ Вечно иди по кругу…»
Госпожа Игги замолчала и вопросительно приподняла бровь. Мик пожал плечами:
— Ну да… И что?
— Как что? — всплеснула руками учительница. — Ведь поэт обращается к Заступнику, как к другу. Благодарит его! То есть, тем самым говорит нам, что деяния этого человека несут благо! Ты согласен с этим, Микаэль?
— Не-а, — парень упрямо помотал головой. — Если чего натворил — пусть отвечает!
Ланка вдруг вспомнила смешной розовый плеер в белой от холода руке. И неожиданно для себя тихо сказала:
— А может, он не виноват?
Почему-то эти негромкие слова услышали все. Тридцать пар изумленных глаз уставились на Ланку, успевшую пожалеть о том, что вообще затеяла этот разговор. Пусть бы двойку поставили — велика беда!
— Алана… — госпожа Игги успела подойти и теперь пыталась заглянуть в Ланкино низко опущенное лицо. — Алана! А разве может сон прийти к тому, кто не виноват?
— Нет, — буркнула Ланка.
— Тогда что означают твои слова? Объясни нам, пожалуйста.
Ланка вздохнула. Как можно объяснить то, чего сама не понимаешь? Только мелькают иногда на самом краю сознания странные, пугающие мысли. Вот, как сейчас.
— Не знаю, — честно призналась она. — Мне… просто так подумалось. Простите, госпожа Игги.
— Ну что ты, девочка. Это замечательно, когда человек не просто слепо воспринимает то, что пытаются вложить в него учителя, родители или еще кто-то. Только думающий и может называть себя человеком. Взрослым человеком!
От этих слов в груди у Ланки похолодело. Взрослым. Самостоятельно отвечающим за свои поступки. Замерзающим на белой скамейке…
Ланка сердито выдохнула. Хватит! Она не собирается делать ничего, за что придется расплачиваться! А если подобное и случится — по нелепой случайности, не иначе, — она не будет бегать от заслуженного наказания, как трусливая крыса!
Город пуст, но кажется, что жители исчезли только что, несколько мгновений назад. Дверные ручки хранят тепло ладоней, шипит газировка в стакане, забытом на столике уличного кафе, с тихим скрипом крутится карусель на детской площадке. Будто десятки, сотни теней — молчаливых, бесстрастных, равнодушных — следят за мечущейся в лабиринте улиц растерянной испуганной девочкой. Мертвыми, ничего не выражающими глазами…
Зима медленно спускалась на поселок с горных вершин. Каждое утро Никел наблюдал, как расширяется граница снежного царства. Сначала во власти зимы оказались горные луга, затем она выбелила могучие ели на склонах, а еще через неделю почувствовала себя полноправной хозяйкой. Прикрыла грязные дороги беленым полотном, расшила морозными узорами маленький поселок. И от этого у всех сразу появилось радостное праздничное настроение. У всех, кроме Фолка.
После дня рождения Фолк совсем забросил школу, стал пропадать целыми днями на другом конце поселка, за рекой, с друзьями и девчонками. Пытался найти то одну работу, то другую, и поздно возвращался домой, если вообще возвращался. Он все больше мрачнел. Ник рассказывал брату смешные истории, вычитанные в книжках, ластился, как щенок, но в глазах Фолка появился неяркий опасный огонек. Так что и подойти к нему лишний раз было страшно.
Зато теперь Нику не нужно было по ночам тайком пробираться в родительскую спальню. Стычки с призрачной мглой давались ему нелегко. Наутро он чувствовал себя разбитым. Почему-то больше всего болели глаза, да так, что Ник не мог даже смотреть на свет, не говоря уж о том, чтобы идти в школу. Мама прикладывала прохладную руку к его пылающему лбу и позволяла остаться дома. Он валялся в постели и перечитывал любимую книгу о Зорком Рыцаре.
В последнее время мама помолодела. Это заметили все, даже отец. Вернувшись из сна, отец смотрел на нее исподлобья, точно не узнавал. Как будто сравнивал ту, вечно уставшую и запуганную, с этой — смешливой и разговорчивой. Иногда его свинцовый взгляд останавливался на младшем сыне. В эти минуты Нику хотелось вжаться в стул, и он находил любой предлог, чтобы выскользнуть из дома и побродить в одиночку по колено в снегу за околицей или съехать с горы на старой автомобильной камере, если там не было соседских мальчишек. Но иногда стычек избежать не удавалось…
Никел зазевался, любуясь тревожно-красным, как глаз чудовища, солнцем, спускавшимся за плотные дымные столбы из печных труб. Вайет, подло подкравшись сзади, столкнул его с горы под улюлюканье друзей. Ватага мальчишек скатилась следом, догнав жертву у подножия. Вайет напихал Нику полные горсти снега за пазуху, а напоследок засунул головой в сугроб. Колючий снег набился в нос и рот, так что не продохнуть.
Вырвавшись из цепких, словно обезьяньих, лап, Никел, отплевываясь, бежал домой в быстро сгущавшейся синеве. Злые горячие слезы застилали глаза. Он сердито оттирал их кулаком. Гадский Вайет! Шакалы! Впятером на одного! Был бы тут Фолли, он бы им показал! Чтоб им навсегда заблудиться в Темном городе! Задыхаясь от быстрого бега и обиды, он торопился в безопасное тепло родного дома, туда, где одинокий фонарь моргал подслеповатым глазом.
Ник долго топтался в сенях, не решаясь войти. Обмел веником снег с пальтишка и ботинок, утерся рукавом рубашки. Щеки горели, голова в ушанке взмокла, а ноги отмерзли так, что он не чувствовал пальцев. Нужно быстрей проскочить в свою комнату, чтобы мама не увидела. Ник толкнул тяжелую дверь и обмер. Перевернутый обеденный стол, рядом лавка с треснувшей ножкой. Кружевная занавеска сиротливо висит на сорванной с окна веревке. На полу осколки разбитых тарелок, рассыпанные ложки, пятна крови. Тяжелая духота, кислый противный запах. И тишина… Только ветер завывает в потухшем камине.
По спине побежали мурашки. Во рту пересохло.
— Ма-а-ам?!
Из родительской спальни раздался слабый стон.
Он кинулся на звук, с разбегу ударил дверь ногой. На кровати лежала женщина в маминой одежде с распухшим лицом и разбитыми в кровь губами. Рука до локтя замотана тряпкой, на которой расплылись багровые пятна.
— Ники, не смотри, не надо. Я сейчас…
— Мама… — Ник припал к кровати. Он еще никогда не видел ее такой. Губы не слушались, его затрясло, словно он до сих пор не вылез из сугроба. Мать прижала его голову к своему животу и охнула от боли.
— Мама, я позову… я сейчас…
— Не надо, Ники. Просто побудь со мной.
— Нужно доктора…
От ощущения непоправимой беды сердце норовило выпрыгнуть из груди. Мысли путались. Никел заторопился, кинулся в сени. Нахлобучил шапку, выскочил на улицу в одних вязаных носках и, добежав до калитки, застыл, не зная, звать ли кого-то на помощь или остаться с матерью. Вернулся в комнату, сел на коврик у разоренной постели, боясь посмотреть маме в глаза. Никел-дрикел. Никчемный сосунок. Какой от него прок?
— Все будет хорошо, сынок. Я немного полежу… Ты прибери там, что сможешь, чтобы Фолли не увидел…
Никел смел белые с розовыми цветочками осколки, вытряхнул в ведро. За ними полетела мамина любимая чашка, расколотая пополам. Посреди кухни краснела лужа борща. Островками плавали картофелины, круглой скалой возвышалась перевернутая кастрюля. Ник нахмурился. Схватился за тряпку, начал развозить красную жижу по полу. Отсутствие ужина Фолк точно заметит, если, конечно, вообще придет. И зачем он только ушел гулять? Лучше бы сидел дома, и тогда бы отец ни за что не посмел сделать такое с мамой. Что она говорит! Уже ничего не будет хорошо. Даже если он приберется, как следует, эти красные капли на штукатурке будут напоминать о том, что произошло. И треснувшая лавка. И другие тарелки…
Хлопнула дверь в сенях. В кухню ввалился отец прямо в сапогах и лисьем полушубке. В черных взъерошенных волосах таяли снежинки. Румяный от мороза, почти протрезвевший, он сграбастал Ника холодными руками, дыхнул в лицо алкогольной вонью:
— Ты где шастал, п-паршивец? Я тебя по всему поселку искал.
— Я с мальчишками на горе…
— Брось тряпку, ты же не баба! Слушай меня, Ник, ты должен мне помочь.
— Ты зачем… маму? — язык не поворачивался, в груди давило и не хватало воздуха. — Зачем ее обидел?
Отцовские глаза полыхнули огнем, точь-в-точь как Фолковы:
— Потому что в этом доме я — хозяин. И все будет так, как я сказал. А ее дело сидеть дома и слушаться мужа, а не с соседом зубы скалить. Бентам, понимаешь, поселковый Голова… Я тоже не хрен собачий! Если б не она, я, может, тоже гоголем ходил. Всю жизнь мне испоганила. Думает, я ничего не вижу. Шлындра! Сперва нарочно меня подначивает, подставляется под горячую руку, а потом, пока я коматозничаю, бегает к нему. Все они такие с-суки! Хвостами крутят налево-направо.
— Мама не такая!
— Не такая? Что бы ты понимал. Мал еще, пацан. Она сама виновата, а я из-за нее не хочу в Темном месяц тарабанить.
Отец скинул полушубок. Разжег огонь в камине и расположился в любимом кресле спиной к двери, вытянув ноги поближе к огню. Достал папиросы, прикурил от тлеющей щепки. По комнате поплыл знакомый горький дым. Отец кивнул Нику, приглашая его сесть рядом.
— А я ведь кое-что про тебя знаю, Никел. Ты не просто так по ночам к нам в спальню шастал. Я все понял. Как это у тебя получается?
— Что?
— Сам знаешь. Она же мне все рассказала. Только не дотумкала своими куриными мозгами, что это не Фолк махать кулаками перестал, а ты подшаманил. Я видел, как ты руками над ней что-то выделывал. Так ведь? — усмехнулся он.
Ник кивнул.
— Значит, так, Ник. Ты должен помочь отцу. Парень, ты даже не представляешь, что такое Темный. И поверь, лучше тебе не знать. Ты бы и дня не продержался среди этих чудовищ. Если я впаду в спячку, меня на этот раз точно с работы выпрут. Что вы жрать-то будете? Я же ради вас стараюсь. Ты ведь не хочешь, чтобы отец снова туда попал?
Ник вздохнул. Ему никогда не приходило в голову отогнать мглистый сон от отца. Дни, когда он спал, были все равно что дополнительные выходные. Отец ухватил Никела за подбородок:
— Я не понял. Ты что же, паршивец, матери помогаешь, а мне не хочешь? Она, шиловертка, с соседом крутит, а ты мне — отцу — помочь не желаешь?! Да я ж ее…
У Ника похолодело в животе.
— Гаденыш! — жесткие пальцы сдавили горло.
— Оставь его, урод! — Фолк, незаметно вошедший в дом, стоял у входной двери и мерил отца ненавидящим взглядом.
Отец отпустил Ника и обернулся к старшему сыну. Никел отполз назад, кое-как поднялся на ноги и бросился наверх, на чердак. Сунул голову под подушку, накрылся одеялом, заткнул уши пальцами — только бы не слышать жутких криков и душераздирающих маминых воплей из большой комнаты. Но они сверлили голову от уха до уха, проникали под кожу и дергали за каждый нерв, точно болели все зубы сразу. Хлопнула дверь, так что дом заходил ходуном, и еще раз. Крики доносились теперь с улицы, все дальше и дальше, пока не потонули в бешеном лае соседских собак.
Ник проснулся, трясясь от холода. Одеяло свалилось на пол. Дома было тихо и темно. Только кто-то настойчиво стучал во входную дверь.
Ник зажег настольную лампу и увидел, что Фолк сидит с ногами на своей кровати, обхватив колени, и, не мигая, смотрит в одну точку.
— Ты чего это, Фолли?
— Ничего.
— Ты когда пришел? А где папа?
В дверь тарабанили.
— Там стучат.
— Ну и пусть.
— А вдруг это папа? Он же замерзнет на улице. Я открою…
Фолк, не глядя на брата, стиснул зубы так, что желваки заходили вверх и вниз.
За дверью стоял хмурый Бентам.
— Ты что один дома? Мать где?
— Она… болеет.
— Придется ее разбудить, — поселковый Голова отстранил Ника и прошагал через сени прямо в комнату. За ним в дом ворвались клубы морозного воздуха. Ник поежился и спросил у широкой спины:
— Что-то случилось?
Бентам остановился.
— Хм… Ваш отец… хм… провалился под лед и не смог выбраться.
На выскобленных досках пола расплывались две темные лужи под сапогами поселкового Головы.
Ворон, сидя на голой ветке дерева, делал вид, что чистит перья.
— Кар-р-р! — птица встрепенулась, и на стылые комья потревоженной кладбищенской земли полетели белые хлопья снега. — Скор-р-ро!
От его криков Фолку стало жутко, как тогда, ночью, когда он вернулся домой. А потом утром, когда все-таки пришлось посмотреть матери в глаза. «Я ему не сторож!» — у него даже голос не дрогнул.
— Скор-р-ро! — каркнул ворон, скосив на людей круглый глаз.
Фолк тайком глянул на брата и мать — не услышали?
Никел хлюпал носом. Тайком вытирал варежкой слезы, чтобы никто не заметил. Слабак!
Мать кусала обветренные, побелевшие от холода губы, поправляя ленты на венке. Кроме них троих на кладбище никого не осталось. Приходили мужики с папашкиной техстанции, пара соседок, да Бентам — поддержать мать. Посетовали, поцокали языками и вернулись в тепло, чтобы помянуть. Было бы ради кого на морозе топтаться. И чего мать так старается? Чтобы все чинно, благопристойно. Взять бы ее за плечи, тряхнуть хорошенько. Совсем рехнулась, думает, что никто не знает, как он в открытую бегал по бабам. Неужели она считает, что все кругом идиоты? Ладно, Ники-слюнтяй жалеет папашку. А она радоваться должна, что избавилась от такого урода. Дура!
Золотом на черном надпись: «Любимому отцу и мужу». Такая же подделка, как и пластиковые цветы. От их огненно-красного цвета, от всей этой фальши только блевать охота. Да и вся их жизнь сплошное притворство. Ложью больше, ложью меньше — какая разница? И если об этом думать, то страх растворяется.
Напиться, что ли? Сегодня даже мать ничего не скажет. А папашкины дружки обязательно нальют стопарик. Как же! Помянуть усопшего, пожелать ему Светлого Леса — святое дело. Можно подумать, никто не догадывается, куда попал отец, провалившись под лед.
Сердце пропустило удар. Не вспоминать! Вычеркнуть из памяти реку, скованную льдом, полынью с острыми как ножи краями, хрипы и мольбу в темноте… Четвертые сутки без сна. Сколько он еще протянет?
Фолк сунул в карман руку, нащупал последнюю таблетку. Надо вытерпеть, пока совсем уж невмоготу будет. И тогда он сможет продержаться еще восемь часов. Или пойти к Ивке, официантке из пансионата? Уткнуться лицом в большую мягкую грудь, задохнуться от аромата ее пряных духов и забыть. Забыться…
Фолк представил, как глупо и жалко вытянется лицо Ивви, если он навсегда заснет прямо на ней, и громко засмеялся.
Мать посмотрела испуганно. Боится, что он рехнулся с горя? Как бы не так!
Он не мог остановиться, чувствуя, как его с головой накрывает волной бешеного хохота.
— Скор-р-ро! — напомнил ворон. — Скор-р-ро!
Фолк зачерпнул пятерней снег и запустил в птицу-предательницу крепким снежком.
— Кыш отсюда!
Ворон тяжело поднялся с ветки и медленно полетел в сторону леса.
— Я домой! — бросил Фолк матери и побрел к воротам, волоча ноги. На каждой словно по пудовой гире, в глаза точно горсть песка кинули. Потерпи мать, недолго осталось. Ворон не зря кричал, неужели ты не слышала? Или это только ему кажется… Недолго, максимум до завтрашнего утра. А потом все. Выбраться отсюда невозможно, из-за снегопада перевал закрыли. А таблеток больше ни у кого нет.
Мать только жалко. Совсем одна останется. Пойдет обслугой к соседям побогаче. А что еще она может? Только жратву готовить, чистить, мыть, обстирывать. Папашка же ей никогда ни учиться, ни работать не разрешал. И Ники тот еще телок, всю жизнь по ушам будет получать.
Младший брат, пыхтя, шел позади. Пытался попасть в шаг.
Дрянной поселок! Он так и не смог отсюда уехать. А тут тесно. Слишком тесно. И жизнь здесь дурацкая! А впрочем, еще чуть-чуть, и даже она закончится, и его обступят улицы Темного Города. И кто знает, может, папашка, сволочь, там поджидает. Будет смотреть немигающими глазами, хватать скрюченными пальцами и пытаться утащить за собой в стылую воду. Так они и будут стоять друг напротив друга целую вечность.
Фолк помотал головой, чтобы отогнать привидевшуюся на мгновение черную фигуру, бултыхающуюся в проруби. Не помогло. Набрал горсть снега и растер лицо.
Какого черта! Он так просто не сдастся! Соберет вещички, Шолто настропалит — и в дорогу. Вдвоем дойдут пешком через перевал до города. Уж у городских все что угодно можно достать, а Шолто не даст ему свалиться где-нибудь на полпути. Дотащит верный дружок.
Мысли цеплялись, путались, обгоняли друг друга. Голова все больше тяжелела, набрякшие веки жгло огнем. Если он сейчас не закроет глаза, они просто лопнут, а если закроет… Больше ждать невозможно.
Фолк нащупал таблетку — шоколадного цвета кружок, совсем как родимое пятно на Ивкиной левой груди. Остановился, чтобы проглотить энергетик.
Ник с размаху ткнулся в спину. Таблетка, вылетев из рук, описала дугу и закатилась под ворота одного из соседских домов. Фолк рухнул на колени. Сунул руку, пытаясь нашарить спасительный кружок. Его последний шанс!
С той стороны забора раздалось сердитое рычание.
Фолк едва успел отдернуть ладонь. Из-под забора показалась здоровенная морда волкодава. Пес морщил нос, скалился и рычал, срываясь на злобный лай. Заветная таблетка лежала у него между лапами.
Фолк оглянулся в поисках какой-нибудь палки.
— Фолли, я хотел…
От увесистой оплеухи Ник осел на землю.
— Придурок! Ты даже не представляешь, что натворил! Мне плевать на тебя и на все, что ты хотел! Все из-за тебя!
— Прости, Фолли. Я не знал… — заскулил братишка, неловко пытаясь закрыться рукой.
Фолк пнул стоящее рядом дерево. Снег обрушился лавиной, погасив гнев.
— Можно спросить?
— Ну? — Фолк сглотнул, боясь, что сейчас Ник спросит о том, о чем нельзя говорить. Он и так держался из последних сил. Заикнись брат про отца, Фолк вывалит все, что успешно давил в себе последние несколько дней. И про то, что он не хотел. И про то, что все само собой получилось…
Он сбежал из дома от истеричных криков матери. Выскочил в морозную ночь, хлопнув дверью. Папашка, как назло, увязался следом. Фолк толкнул его в сугроб и рванул на другую сторону реки, к Ивке. Лед был еще слабый, но бежать до моста слишком далеко. Папашка догнал его как раз на середине. «На отца руку поднял? Убить меня хочешь? Кишка тонка. Раздавлю, щенок!» Замахнулся. Фолк коротким ударом сбил его с ног. Бил сильно, так что рука заболела. Отец нелепо замахал руками, потерял равновесие, сделал шаг назад, второй, и вдруг провалился сквозь лед. Сразу ушел под воду, потом вынырнул и попытался выбраться наружу, ломая кромку. Он барахтался в черной дыре, уходил под воду и выныривал. Ругался, потом захрипел. А Фолк стоял рядом, ничего не слыша — в уши словно ваты натолкали, — и не мог пошевелиться…
Ник потянул его за рукав.
— Ты что, засыпаешь?!
— Не дождетесь! Чего тебе еще? — сердито ответил Фолк, еле переставляя ноги.
— Я говорю, там, в Темном… очень страшно?
Фолк вспомнил серые унылые коробки, распростершиеся под низким свинцовым небом… Зимний поселок вдруг стал зыбким, будто подернулся колеблющейся дымкой. Вечный город протянул длинные руки улиц и переулков, готовясь принять в свои объятья очередную жертву. «Ты тут никто… Ты никому не нужен… Тебя ждет расплата… Чем дольше ты бегаешь от чудовищ, тем быстрее они за тобой приходят…»
— Фолли! — откуда-то издалека крикнул Ник. — Проснись!
Фолк хотел обернуться, посмотреть на братишку, но Город уже не выпускал его из цепких лап, качая вверх и вниз, как на качелях. Так когда-то в детстве его качал отец. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Фолк смеялся, запрокидывал голову и представлял, что умеет летать. Вверх! И синее небо опрокидывается в лицо. Вниз! И он парит над целым миром, а сердце замирает от ужаса и восхищения. Это было давно. Когда они все были счастливы.
— Фолли, ничего не бойся… — крикнул ему отец голосом Ника. — Я люблю тебя!
Зимнее солнце, простреливая окно насквозь, солнечными зайчиками рисовало на стенах и потолке смешные желтые ромбы и треугольники. По комнате плыл уютный запах свежесваренного кофе. Лежать под легким мохнатым одеялом было тепло и уютно. И вставать совсем не хотелось, если бы не солнце. Фолк отвернулся от яркого света и сразу все вспомнил. Настырный ворон на кладбище. Они с Ником идут по улице. Таблетка закатывается в подворотню. Город зовет. Ник что-то кричит и…
Он дома!
Фолк уселся на диване, отбросив одеяло.
Быть такого не может! Он знал, уверен был, что ему никогда больше не проснуться.
Он победил Темный? Победил!
Фолк вышел на кухню, где мама, как всегда, лепила пироги.
— Проснулся? Пресветлый Лес, Фолли, как же ты нас напугал! — мама обтерла руки и притянула его к себе. — Хорошо хоть Ники был с тобой рядом. Ну зачем же ты так себя мучил? Не надо винить себя, сынок. Это был просто несчастный случай!
Она бы не так говорила, если б знала правду. Фолк отстранился.
— Где Ники?
— Второй день лежит с температурой. Наверное, промочил ноги на кладбище. Хочешь кофе?
Фолк бросился по скрипучей лестнице на чердак.
Ник, лежа в постели, — разгоревшиеся от жара щеки, обмотанное синим шарфом горло — играл с деревянными игрушками. На подушке валялся пухлый растрепанный том — его любимая история про Зоркого Рыцаря. Фолк присел на краешек кровати.
— Фолли! С пробуждением!
— Это ты? Ты вытащил меня из Темного?
Ник кивнул, заглядывая ему в глаза:
— Я знаю, ты же из-за меня с ним… Ты всегда меня спасаешь. Ты, как Зоркий Рыцарь.
Сердце сжалось от благодарности к братишке, но черная полынья на речке снова дохнула на Фолка морозом. Теперь всегда так будет, понял он, даже в самый жаркий летний день. Но Нику он об этом не расскажет. Пусть хоть для него он останется рыцарем. А другие не узнают.
Фолк потер переносицу:
— Отец знал? Он этого от тебя требовал? Такой помощи?
Ник прижался к его груди, крепко обхватил руками:
— Теперь у нас все будет по-другому, правда?
— Да… Ники, ты умеешь держать язык за зубами? Обещай, что никогда никому не расскажешь, что можешь победить Темный. Если кто-нибудь кроме меня узнает, то даже я не смогу тебя защитить. Понял?
— Угу! Давай бороться?
— Да я ж тебя в два счета…
Фолк позволил братишке пару раз одержать победу в шутливой драке. Потом уложил на обе лопатки, пригвоздив к подушке, и начал щекотать. Ник извивался, хохотал, пока не закашлялся. Фолк поднялся и заботливо поправил одеяло:
— Ладно, отдыхай.
— А можно…
— Чего тебе еще?
— А можно я буду твоим оруженосцем? Ведь у Зоркого Рыцаря есть Рорки, который всегда ему помогает. Можно я буду твоим Рорки?!
Сирень окружала беседку сплошной зелено-бело-фиолетовой стеной. Крупные бугристые кисти свешивались внутрь, наполняя воздух тяжелым сладким ароматом.
Ланка опустила голову, уткнулась взглядом в вырезанную на деревянном сиденье надпись: «Гайка сука усни навсегда!» Тщедушная гусеница, складываясь, как перочинный нож, ползла, старательно повторяя контуры чьего-то крика души. Мик сел рядом, прижался грудью к спине. Сквозь футболку Лана чувствовала, как часто колотится его сердце.
Мика зашептал, обдувая горячим дыханием застывшую шею:
— Лан, я… Мы сегодня…
Ланка вслед за гусеницей вела пальцем по глубоко выдавленным буквам: «У-с-н-и…» Вспомнился тот единственный раз, когда она попала в Город. Ненадолго — провинность была пустячная. Но ей хватило. Теперь Ланка очень тщательно следила за собой.
— Лана, ты мне очень… — Мика сглотнул. — Ты мне нравишься, и я…
Сухие губы обожгли кожу за ухом. Ланка на мгновение утопила палец в точке под восклицательным знаком и вскочила, выворачиваясь из жадных объятий. Принялась перебирать мелкие, плотно прижатые друг к другу соцветия:
— Надо найти пятилепестковый цветок и можно загадать желание! Знаешь? Мне не везет никогда — сто раз искала, и никак не попадаются. Вот Талька уже раз пять находила. Его надо съесть. Только она, дурочка, съест, а потом мне рассказывает, что загадала. А рассказывать нельзя — не сбудется! Я бы ни за что не разболтала…
— Лана!
Мик развернул ее к себе, и Ланка очень близко увидела серые глаза, высокие скулы с двумя яркими пятнами румянца и недавно поджившую трещинку на нижней губе. Почувствовала кисло-сладкий запах дешевого вина. Сегодня у Мика был Последний День. Большой компанией посидели в кафе, затем шлялись по парку, окутанному чистой зеленой дымкой молодой листвы. Неожиданно Мик потянул ее за руку и заставил свернуть на узкую тропинку, уходящую в заросли.
— Что?..
— Погоди, сейчас увидишь!
Кое-где земля еще не подсохла, и приходилось обходить жирную черную грязь по редкой травке, пружинящей под ногами. Кроссовки скоро промокли. В одном месте тропинка превратилась в болото. Ланка замерла в нерешительности, но Мик легко подхватил ее на руки и, с чавканьем выдирая ноги из топкой грязи, перенес на другую сторону. Ланка замерла, как птица в кулаке, чувствуя одной щекой острую выступающую ключицу, а другой — теплое частое дыхание.
Оказавшись на сухом участке, он аккуратно опустил ее на землю.
— Вот и все, подумаешь — лужа!
Ланка отвела глаза и, не глядя, шагнула куда-то в сторону. Мик убрал руки и внезапно охрипшим голосом произнес:
— Вот. Пришли.
Почему-то, как только они оказались в беседке, все пошло не так. Легкая радость общения сменилась неловким молчанием. Ланка присела на узкую скамейку, которая тянулась вдоль стен, и прилипла взглядом к глупой надписи, вероятно оставленной здесь неудачливым отвергнутым мальчишкой.
Теперь, глядя в серые глаза Мика и пытаясь разгадать, что за странное выражение прячется в них, Ланка вдруг испугалась неизвестно чего. Она попыталась отодвинуться, но смогла лишь прогнуться, чувствуя, как упирается в поясницу край ограждения.
— Лан, ну что ты… Иди сюда… Ты такая… красивая сегодня, Лана…
Мик, глотая слова, шептал бессвязную чепуху и все сильнее наваливался на нее. Трясущиеся ладони обожгли спину, как два горчичника. Ланка уперлась кулаками в грудь парня, попыталась оттолкнуть. Аромат сирени на мгновение сменился мертвым дыханием Темного Города, и руки бессильно упали. Ланка едва не задохнулась:
— Мик, нет… Подожди, пожалуйста, Мика… не надо, слышишь! Мик!
— Не бойся, Лан, не надо бояться! Все будет хорошо! Ты мне так нравишься! Я… Я люблю тебя!
Жадные руки зашарили под футболкой, больно стиснули напрягшуюся грудь. Чужие губы прижались к ее губам, и Ланку чуть не стошнило от омерзительного кислого вкуса — а ведь час назад она отхлебывала вино из одного с Миком пластикового стаканчика и смеялась!
Она замотала головой, выгнулась так, что в спине что-то хрустнуло, и снова попыталась оттолкнуть потерявшего разум одноклассника. Но тело не слушалось, память о пережитом наказании парализовала способность к сопротивлению…
— Мне кажется, девочка не согласна!
Уверенный мужской голос раздался откуда-то из-за спины Мика. Распаленный парень ошалело завертел головой. Ланка открыла глаза и сквозь слезы увидела невысокую фигуру у входа в беседку.
— Вали отсюда, мужик, — буркнул Мика. — Это наше дело.
— Да? — весело удивился тот.
Ланка метнула на чужака умоляющий взгляд, но не смогла выдавить ни слова. Она подумала, что сейчас умрет, — густой приторный воздух никак не желал проникать в сжавшееся горло, перед глазами мелькали серые тени. Из последних сил отчаянно замотала головой. Незнакомец криво усмехнулся:
— Ну вот, я же говорю — девочка против. Давай-ка, пацан, топай домой.
— Чего-о?! — Мик — высокий и широкоплечий — угрожающе навис над худощавым противником. — Я говорю: вали отсюда, мужик! Я же тебя урою, хлюпик! Мне же сегодня можно! А ты меня пальцем тронуть не посмеешь, урод!
Ланка попыталась бочком проскользнуть к выходу. Мик, не глядя, схватил ее за плечо, продолжая сверлить противника взглядом. Ланка испуганно вскрикнула — сильные пальцы больно сжали руку, и в этот момент незнакомец одним неуловимым движением оказался внутри беседки.
Дальше все произошло очень быстро. Чужак ударил, Мик вскрикнул и отпустил Ланку. Она тут же забилась в угол. Мик страшно зарычал и бросился на ее спасителя. Тот легко сместился, как-то подтолкнул мальчишку, и Мик вдруг оказался на полу, шипя от боли и грязно ругаясь. Чужак хрипло рассмеялся — Ланку передернуло — и ударил Мика ногой в живот. Еще раз. И еще… Когда Мик застонал — тонко и жалобно, — Ланка вышла из охватившего ее ступора и принялась оттаскивать парня, размеренно избивавшего Мика. Незнакомец резко обернулся, бешеный взгляд ударил, как пощечина. Ланка отшатнулась. Но синие глаза внезапно потухли, парень отвернулся и шагнул прочь из беседки, на ходу вытаскивая из кармана смешной розовый плеер.
Грай был зол. Проклятье! Он только сегодня проснулся. Получил честно заработанные денежки и собирался, Вечный Отец его побери, как следует отдохнуть. Хотя бы пару недель. Закадрить покладистую телку, накупить жратвы и выпивки и загудеть так, чтобы стены тряслись! А что теперь? Дернуло же его пойти через парк!
Вспомнились отчаянные, полные слез глаза девчонки. Грай криво усмехнулся — ладно, дело того стоило. Усилием воли отогнал поднимающееся из глубины темное, дурное… Прочь! Это все в прошлом. По крайней мере, сегодняшний самодовольный придурок получил свое!
Ладно, выбора нет, надо сдаваться в социальный центр. Казенная койка, ленивый персонал из тех, кто мечтает получить плюсик на свой счет добрых дел… Это тебе не отдельный бокс в лаборатории.
Сколько придется отбывать за малолетнего насильника? Вроде бы он здорово его отделал… Увлекся, нечего сказать. Грай сердито плюнул и посмотрел на часы. В любом случае, прямо сейчас он не заснет — отоспался за месяц-то! Так что примерно сутки у него есть. Куда? Пожалуй, можно к ребятам зайти. Помнят еще Грая Саттика? Когда он в последний раз появлялся в организации? Да уж больше полугода, наверное. Как с учеными этими связался, так и забыл дорожку — то спишь, то отрываешься, не до глупостей!
Неприметная железная дверь в узком переулке гулко отозвалась на условный стук. Мгновение тишины — Грай знал, что его внимательно изучают через глазок и, в случае чего, просто-напросто сделают вид, что за дверью никого нет, — потом лязгнул замок, и тяжелая сворка бесшумно отошла в сторону.
— Здоров будь, брат Саттик! — распахивая объятия, проревел здоровый как медведь мужик, до самых глаз заросший черной бородой.
— И ты здравствуй, брат Йолед, — хмуро отозвался Грай. — Кто здесь?
— Да все почти, — пожал плечами охранник. — Сам увидишь. Назавтра, вроде, дельце намечено, так что вовремя ты…
— Завтра меня уже не будет, — перебил Грай и шагнул мимо здоровяка.
— Силен, брат! — восхищенно рыкнул вслед Йолед. — Я же вижу — только что оттуда. И уже успел?
— А… — Грай только рукой махнул, рассказывать о своих злоключениях туповатому громиле не было ни времени, ни желания.
Низкий полутемный коридор, тянущиеся вдоль пола трубы — гнездо «Живых» располагалось в подвале. Грай шел, скользя взглядом по намалеванным прямо на бетонных стенах лозунгам: «Будь собой!», «Порви цепи сна!», «Живи сейчас!». Странное ощущение — как родная квартира после долгой отлучки: вроде, все свое, знакомое, и в то же время чужое.
Зря пришел. Грай тряхнул головой, отгоняя неприятные мысли. Все равно больше некуда. В пустую берлогу, за месяц заросшую пылью? К родителям? Он невесело хмыкнул. Интересно, помнят еще, что когда-то у них был сын? Плевать! Уж здесь-то ему точно будут рады!
В комнате, похожей на школьный класс — ряды парт, стол учителя, даже унылая черная доска на стене, — было тесно. Люди стояли в проходах, подпирали стены, по трое теснились на стульях. Седой как лунь старик, стоя у доски, негромко вещал хорошо поставленным голосом:
— …наша главная задача! Добившись того, чтобы паника захлестнула толпу, мы достигнем своей цели. Дальше стадо сделает все само!
Грай вошел, и все головы, как подсолнухи к солнцу, стали поворачиваться к нему. Он криво улыбнулся и хотел тихонько прислониться к стенке, но старик уже заметил гостя:
— Здравствуй, брат!
Грай неловко кивнул:
— Здравствуй, отец! Я…
— Не говори ничего! — перебил Учитель. — Каждый сам хозяин себе и времени своему! Ты пришел — значит, в сердце твоем есть место нашему делу! Мы рады приветствовать тебя и принять помощь твою в исполнении наших замыслов!
Грай решил, что объяснять что-то сейчас, перед толпой внимательных слушателей, все равно нет смысла. Он еще раз виновато улыбнулся и замер, скрестив руки на груди.
— Да, вовремя ты появился. Вовремя!
Учитель, отец Элин, хмурился, нервно постукивая пальцами по столешнице. Грай помедлил, оглянулся на дверь — последний из братьев аккуратно прикрыл ее за собой — и тоже опустился на стул.
— Я не смогу… завтра, — Грай старательно смотрел в пол. — Так получилось.
— Да? — старик поджал тонкие губы, вздохнул. — А я обрадовался, когда ты пришел. Ладно, все поправимо. Отработаешь смену в больнице, и дело с концом. А завтра…
— Нет. Прости, Эл.
— Жаль. Ты знаешь, как я к тебе относился. После всего, что я… что мы для тебя сделали… Ты пропадаешь на полгода! Потом приходишь только затем, чтобы сказать, что не можешь?!
— У меня были дела, — упрямо произнес Грай.
— Знаю я твои дела. Гоняешься за тенями, губишь себя в Темном! Тьфу!
— Мне нужно на что-то жить!
— Разве мы мало давали тебе? Ты был голоден? Раздет? Тебя приняли, как сына! Впрочем, тебе не впервой предавать родителей…
— Прекрати! — Грай вскочил, и стул отлетел в сторону.
Старик не вздрогнул, не отвел глаза:
— Ты знаешь, что я говорю правду, Грай. Эта правда жжет тебя, как огонь. И будет жечь. До тех пор, пока не примешь себя таким, какой ты есть. Пока не перестанешь гоняться за призраком, за химерой!
— Хватит! Мне-то ты можешь не читать проповедей, Эл?! Я знаю наизусть все, что ты скажешь! Будь живым, слушай свое сердце, иди за судьбой… Это все чушь! Я уже не мальчишка, пойми!
— Мы не в игры играем…
— Хватит, — устало перебил Грай. — Я просто пришел… Не знаю, зачем я пришел. Мне некуда пойти. А здесь когда-то был мой дом. Я думал… Неважно.
Он повернулся, чтобы уйти. Властный голос Элина догнал его уже возле двери:
— Подожди! — Старик помолчал и закончил совсем тихо: — Оставайся. Здесь всегда будет твой дом. Ты знаешь это, не так ли?
— Да, — Грай кивнул, не поворачиваясь. — Прости меня, отец. Я так устал…
Трава пробивается сквозь асфальт. Серая, ломкая, она чуть слышно хрустит под ногами. Только этот звук нарушает мертвую тишину Города. Парень идет по растрескавшемуся тротуару — здесь нет машин, но он все равно идет по тротуару — и беззвучно шевелит губами. Он слышит музыку. Внутри себя. Музыку Темного…
Фолк проснулся к ужину, отдохнувший и довольный. Наскоро похлебал борща с ломтем черного хлеба, щедро натертого чесноком. Мать смотрела, как он надевает чистую рубашку, втирает в жесткие волосы гель, чтобы модно торчали, не хуже, чем у городских. Ритмичная музыка с летней площадки клуба растекалась в сладком, словно мед, июньском воздухе над поселком.
— Сынок, не пей там много, — заискивающе попросила мать. — Когда вернешься?
— Ложись, не жди меня.
Что он, ребенок, что ли? Достала ее забота. Жизнь налаживалась, денег хватало. Фолк начинал подумывать о том, чтобы перебраться к Ивке. Его держало только одно — Ник. Мать ни за что не отпустит сосунка. А без него никак.
Никел, подперев голову руками, читал новую книжку с яркими картинками, «Приключения Зоркого Рыцаря в Мире цепей». Рядом лежал подарок — конструктор из тысячи мелких деталек — можно собрать автомобиль, самолет или трехмачтовый корабль.
— Даже не открыл? Я думал, ты о таком давно мечтал. Не понравилось?
— Мечтал… Только у меня голова сильно болит.
— Что-то он совсем квелый, — кивнула мама. — На солнце перегрелся, что ли?
Фолк потрепал брата по волосам:
— Ложись сегодня пораньше. А завтра вместе соберем, хочешь?
— Угу, — повеселел братишка. — Давай машину!
Для такого сокровища, как Ник, ничего не жалко.
Если дело пойдет, то через несколько лет он купит братишке к Последнему Дню Детства настоящую тачку.
Мать все не хотела его отпускать. Схватила за рукав:
— Как на работе?
— Все отлично. А, забыл… — Фолк открыл сумку и достал несколько плотных пачек, перетянутых резинками. Одну кинул на стол. — Вот, на хозяйство.
— Фолли, спасибо, но тут так много… Чем же вы с Шолто занимаетесь?
— Я уже говорил. Кому крышу надо перекрыть, кому проводку починить или технику какую. Шолто в этом мастак, — Фолк поглядывал на часы. Друг уже наверняка в клубе — договорились встретиться в девять. Фолку не терпелось убраться из дому, выпить пива с пацанами, потрындеть про городскую жизнь и встретиться с Ивкой. — Огороды копаем, печи кладем, заборы поправляем, дома строим. Да мало ли…
— Неужели за это такие большие деньги платят?
— Платят, мам, а как же…
Все придумал Шолто. Головастый! Он находил баклана при деньгах. Пас несколько дней, знакомился, прощупывал, находил слабину. А потом за дело принимался Фолк и с клиентами особо не церемонился. Обычно трусливые бакланы сдавались без боя, но иногда приходилось объяснять клиентам, что никакие деньги и драгоценности не стоят того, чтобы из-за них чалиться в Темном. Ничего серьезного, по мелочи. Но и мелочи имеют обыкновение накапливаться. Тогда «гастроли» заканчивались пораньше, и они возвращались домой «отдыхать».
Нику он рассказывал о «несчастных случаях на производстве». Зазевался и звезданул молотком по пальцу напарника. Или бросал кирпич и другому работяге нечаянно по голове попал. А уж о падениях, неудачной страховке или неумелом использовании инструмента и говорить не приходится. Ники верил.
— Фолли, у нас в поселке тоже полно работы. Неужели обязательно мотаться так далеко? Когда ты уезжаешь, у меня душа не на месте. Вдруг что с тобой случится. Вы еще молодые совсем, неопытные. Знаешь, сколько нехороших людей вокруг, вдруг обманут вас, втянут во что-нибудь. Вон на днях по телевизору показывали, сект всяких развелось!
— Ма… — Он вытащил из кармана пачку денег, отделил несколько купюр и протянул ей. — Я тебе ничего не привез. Купи сама, что нужно. Туфли там, духи, платье какое-нибудь, помоднее. Прическу сделай. Ты же еще молодая, а ходишь, как… бабка.
Мать покраснела.
— Приоденешься, и мы тебя замуж отдадим. Ты же у нас красавица! Верно, Ники?
Фолк нарочито грубовато чмокнул ее в щеку и выскользнул из дома.
Шолто со свежей стрижкой, в стильном пиджаке, ждал друга у входа в поселковый клуб. В отличие от Фолка, он выглядел совершенно по-городскому: аристократическое лицо, породистый подбородок, а самое главное — умный, уверенный взгляд. Для пущей важности Шолто носил узкие интеллигентские очки. Он легко знакомился с людьми и входил в доверие. Единственное, что выдавало в Шолте мужика от сохи, — здоровенные крестьянские ладони с крепкими узловатыми пальцами. Шолто уважал приятеля за отчаянную храбрость и способность, не раздумывая, применять силу, и предпочитал оставаться в его тени, хоть и был года на три старше Фолка.
Увидев друга, Шолто бросил недокуренную сигарету под ноги, где валялось уже с полдюжины бычков.
— Здорово Шолт! Ты чего тут загораешь?
— Тебя ждал. Думал, ты в кому впал.
— Впал, — кивнул Фолк. Он даже Шолту не говорил о том, что может Ники. — И выпал. Идем, тряхнем костями.
— А может, ну их всех? Пойдем лучше на речку искупаемся.
— Шолт, ты уже напился, что ли? С какого перепугу тебя на речку тянет?
— Да… Ивка там, — буркнул он. — С каким-то жирным хахалем пришла. По всему видно — из этих, отдыхающих.
Ниже по течению реки располагался дорогой пансионат.
Фолк рванулся вперед, не глядя, сунул охраннику на входе купюру.
— Не нужно, Фолк, — Шолто схватил его за локоть. — Дура она, Ивка. Меркантильная дура, падкая на цацки. С кем она только не была до тебя.
— Пусти!
Шолто был во всем прав. Ивка — дура. И не красавица. И перестарок. И кто к ней только не таскался. И не любил ее Фолк, и даже не уважал. Только его к ней всегда тянуло, он к ней привык и всегда скучал, когда подолгу не видел. И она принадлежала ему, только ему. Все последние полгода.
Ивка, в платье из полупрозрачной белой ткани с огромными маками, танцевала, обольстительно покачивая бедрами. Рыхлый белобрысый мужичонка, с красной, будто обгоревшей кожей, обнимал ее сзади за талию, прижимался. Шлепал мясистыми губами. Ивка прикрывала глаза, блаженно улыбалась, словно этот потный тип обещал ей золотые горы. Новый браслет блестящей змейкой обвивал тонкое запястье. Фолк не мог отвести глаз от глубокого выреза, в котором то и дело колыхалось шоколадное пятно.
Ивка выгнулась и, грациозно повернув голову к своему ухажеру, что-то сказала. Мужик кивнул и направился к барной стойке.
— Шолт, задержи этого хрена у бара, — бросил Фолк и стал пробираться сквозь толпу.
Обнял Ивку со спины, прильнул всем телом, вдыхая аромат духов и кожи.
— Соскучилась?
Ивка застыла. Он развернул девушку к себе, присосался к неотвечающим губам долгим поцелуем.
— Не ждала сегодня?
— Нет, — она стрельнула глазами в сторону бара и фальшиво улыбнулась. — Хорошо, что приехал! Пойдем ко мне.
— Конечно, пойдем. Только немного выпьем и потанцуем. Ты же не против? Только что так зажигала.
Он помахал Шолту рукой.
— Что-то больше не хочется. Пошли, Фол.
Она поежилась. Забавно было видеть дерзкую Ивку — такой. Словно ее в прорубь макнули. Ему хотелось видеть, как она будет барахтаться, выкручиваться, лебезить перед ним. Фолк крепко прижал ее к себе.
Через толпу с двумя высокими стаканами прорвался краснорожий тип.
— Э… Ивви? У вас все в порядке?
Она кивнула:
— Это мой друг… детства, Фолк. Подожди немного. Я сейчас.
Ивка твердо взяла Фолка за руку и вывела из клуба. Под фонарем, как сигаретный дым, клубилась мошкара.
— Меня не было всего три недели, Ивка, а ты уже нашла какого-то старого козла! Дрянь!
— Я уже двадцать пять лет дрянь. Ради всего святого, Фол, двадцать пять! И я тоже, как и все, хочу жить хорошо.
— Деньги не проблема, Ивка. Хочешь, я куплю тебе такой же браслет? Хоть двадцать штук!
— Какой же ты… Я хочу семью и детей! А с кем тут?.. Либо пацаны зеленые, как вы с Шолто, либо алкаши, как твой папашка. Да разве кто-нибудь из нашего поселка возьмет меня замуж, скажи мне, Фолли? Ты вот — возьмешь?
Он молчал. Шалава! Ивка никогда раньше не называла его этим детским домашним именем.
— То-то же, — зло сказала она и шмыгнула носом. — А Гудло мне сделал предложение. И кольцо подарил, как полагается. Ты все твердил, что хочешь вырваться отсюда. Я тоже хочу, понимаешь?! Не просто сидеть и гадать, вернешься ты или найдешь себе малолетку с ногами от ушей. Ругайся, сколько тебе вздумается, только завтра я уезжаю с ним в город. Навсегда.
В глазах железная решимость. Да она сметет любого, кто встанет на пути! Если б Фолк сегодня не приехал, то и не нашел бы ее никогда.
Он сердито прищурился и… улыбнулся:
— Счастливого пути.
Ее брови поехали вверх, пока совсем не исчезли под неровно подстриженной челкой.
— Ты не сердишься?
— Ты права. Тебе нужно ехать. Когда еще представится такой шанс, — он пожал плечами.
Такого Ивка не ждала. Она готовилась к оскорблениям, ругани, драке, наконец.
— Фол… Ты… ты…
— Прощай, Ивка.
Она взяла его лицо обеими руками и нежно поцеловала в губы.
— Прощай, Фол. Я тебя никогда не забуду.
Он повернулся и пошел к мосту. Ивка с облегчением скрылась за дверью клуба и не видела, как сильный удар начищенным ботинком смел в кусты дремавшую на обочине дворнягу.
Старые качели не скрипели даже — мерзко визжали. Ланка толкнулась ногой, брезгливо поморщилась — в сандалию попали мелкие колючие камушки — и, ни к кому не обращаясь, протянула:
— Ску-у-учно…
— Ага, — с готовностью поддакнула Таля. — Может, к Мику в гости завалимся? Там сегодня тусовка…
Ланка и отвечать не стала, только фыркнула. После того случая Мик в ее сторону не смотрел. Хуже — он всему классу наболтал что-то такое, что теперь все, кроме верной подружки, обходили Ланку стороной, как зачумленную. Так что она же еще и крайней оказалась!
Она вспомнила, как пыталась помочь Мику подняться, то и дело возвращаясь глазами к мелькавшей между стволов угловатой фигуре. Пока та не скрылась за негустой зеленью. А Мик… Он так шарахнулся от протянутой руки, будто это Ланка прижимала его к деревянным перилам, шарила по спине жадными руками и дышала в лицо перегаром. Будто это она избивала его.
А ведь на самом деле, если бы не она, кто знает — сумел бы незнакомец вовремя остановиться? Или так и забил бы незадачливого ухажера до смерти? Ланка снова услышала тонкий, жалобный стон, так не вязавшийся с образом уверенного в себе красавчика-одноклассника… Ну почему у нее все не как у людей?!
— Ланк… — голос подруги отвлек ее от горестных раздумий. — Знаешь…
Таля замолчала, ковыряя песок носком босоножки.
— Ну?
— Знаешь, я иногда так боюсь…
— Кого боишься? — не поняла Ланка.
— Да не кого, а чего, — вздохнула Таля. — Всего этого… — Она неопределенно махнула рукой и, понизив голос, продолжила: — Быть взрослой, понимаешь? Вдруг я не смогу. Может же такое быть, чтобы… ну, случайно, понимаешь? А я просто не переживу, наверное, если… Если туда.
Ланка с удивлением уставилась на подружку. До Последнего Дня Детства Тайле оставалось чуть больше месяца — живи и радуйся! А она вон чего — боится. Талька! Серая мышка, тихоня! Ей-то чего бояться?
— Переживешь, — хмуро бросила Ланка, удивленная внезапно нахлынувшей злостью.
— Лан…
— Ну?
— А как там? — Таля искательно заглянула в опущенное лицо Ланки и заторопилась: — Да нет, не хочешь — не говори! Просто я думала… мы раньше всегда… обо всем. Но, если тебе неприятно, то конечно…
Голос у нее совсем упал. Ланка вдруг ощутила превосходство над глупой, маленькой девочкой Талей и неожиданно для себя сказала:
— Да ничего такого, Таль, — она обняла подругу и, чувствуя, как расслабляются под рукой закаменевшие плечи, продолжила: — Неуютно, конечно. И тоскливо так, знаешь… Вот, как сейчас прямо. Но жить можно!
Талька просияла робкой улыбкой и благодарно ткнулась лбом куда-то Ланке в шею.
— Ланк, я тебя так люблю! Ты такая…
— Какая?
— Смелая. И сильная.
— Брось! — Ланка, внезапно развеселившись, спрыгнула с качелей. — Пойдем ко мне. Папа сегодня дежурит…
Ланка привычно нашарила пульт. Экран телевизора мягко засветился. Строгий голос диктора заполнил комнату: «…шокирующие кадры. Уважаемые телезрители, запись сделана очевидцами трагедии, на мобильный телефон, поэтому качество оставляет желать лучшего, но все-таки можно в достаточной мере оценить масштаб происходящего на главной площади города…» Пульт упал на пол. Тишина разлетелась на тысячу осколков — крики, страх, огонь, силуэты людей, мечущиеся в дыму… Ланка прижала ладонь ко рту, чтобы не закричать. Искаженное, перепачканное кровью лицо ткнулось прямо в экран, будто человек хотел выскочить оттуда, из ужаса, творящегося посреди мирного, уютного городка.
Профессионально-бесстрастная дикторша заслонила собой картину хаоса: «Это беспрецедентное по своей разрушительной силе деяние совершили люди! — на ее лице мелькнула тень возмущения. — Из достоверных источников нам стало известно, что ответственность за случившееся лежит на членах известной секты “Живые”. Ее лидер, господин Элин Триар, подозревается в организации целого ряда подобных нарушений общественного порядка…»
Дальше Ланка не слышала — мир сузился до размеров черно-белой фотографии на экране телевизора…
— Ланк, что с тобой? Ну их, эти новости! — Таля раздраженно нажала на кнопку, переключая канал. — Чего ты? Давай лучше новый фильм посмотрим. «Непобедимый», слышала? У меня диск с собой. Ой, там Метт Киал играет, я от него просто умираю! Давай, а?!
— Это такой прилизанный? — спросила Ланка — просто, чтобы что-то сказать.
Таля тут же попалась на крючок:
— Ты что! Он вообще классный! Красивый и мужественный! А в «Непобедимом» он один против целой банды! И собой жертвует, чтобы спасти город! А еще… — она понизила голос и зашипела прямо Ланке в ухо: — Там прямо про это показывают.
— Про что — про это? — спросила Ланка, отодвигаясь.
— Ну, про сны. Как все там… по-настоящему.
— Дура ты, Талька! Никто про такое не станет снимать! По-настоящему… — передразнила Ланка ее восторженный полушепот.
— А вот и станет! Там режиссер, между прочим, сам Ровиш! У него уже три фильма запретили! Потому что они все про сны. А этот — разрешили!
— Ага, с чего бы это? Те запрещали, а тут вдруг разрешили.
— Потому что… Не знаю, почему. Какая разница! Вот посмотрим и сама увидишь!
— Ну, давай. Чушь какая-нибудь окажется. Ладно, все равно делать нечего. Пошли.
Наверное, Ровиш действительно был неплохим режиссером. Во всяком случае, когда герой Киала, не теряя усталой полуулыбки на загорелом лице, раз за разом выпутывался из подстерегающих его на каждом шагу ловушек, Ланка смотрела, не отрываясь. Она почти поверила ему и чуть не заплакала, когда он упал в кресло и с трудом прошептал: «Все, не могу больше… Прости меня, любимая…» А прекрасная напарница его, в исполнении очаровательной Леды Тарк, опустилась на колени и молча смотрела, как закрываются карие насмешливые глаза. Навсегда.
Потом возник Город. Ощущение было такое, будто Ланка, перегревшись на солнце, с размаху кинулась в ледяную воду. Неправда! Просто город — пыльный, скучный, снятый почему-то на черно-белую пленку. Нестрашный.
А уж когда из-за угла выскочило чудовище, напоминающее помесь крокодила со слоном, и, картинно скаля кривые желтые зубищи, набросилось на Киала… Это было не просто неправильно — это было глупо! Ланка почувствовала себя обманутой. Чудовища! Ха! Если бы ужас Города заключался в капающих слюнями на асфальт монстрах — она бы, ни секунды не колеблясь, треснула распалившегося Мика прямо по носу тогда, в беседке. Нет, тот зыбкий кошмар не-живого и не-мертвого обиталища призраков не могла передать жалкая суета теней на экране домашнего кинотеатра.
В пансионат идти не хотелось. Гудло слюнявил Ивкину шею, нетерпеливо покусывал мочку уха. От нее пахло просто сногсшибательно. От близости горячей, зовущей плоти внутри все горело.
— Поздно уже…
— Я ненадолго, Иви. Обещаю, сразу уйду, — он стянул узкую бретельку сарафана. Мягкая грудь едва помещалась в ладони.
Нервный смешок:
— Завтра, все завтра. Тебе надо отдохнуть.
— До пансионата вон еще сколько идти… Я останусь у тебя. Не откажешь своему жениху в ночлеге? Ну же, иди ко мне…
— Тихо… Мать услышит. Подожди до завтра.
— Ты меня не обманешь?
— Приду к полудню, как договаривались. Спокойной ночи.
Она выскользнула из объятий. Стукнула калитка.
Гудло шумно вздохнул, повернулся и пошел, осторожно ступая по пыльной дороге. Усталость навалилась душным ватным одеялом. Лежать бы сейчас в постели с Ивви, а не плестись в темноте! Какая женщина!
Огни пансионата прыгали в глазах, и от этого к горлу начинало подкатывать. Зря он перебрал в этом идиотском баре. Огни то приближались, то удалялись, и Гудло никак не мог определить, сколько еще идти.
Он оглянулся и заметил две серые тени. По спине побежал холодок. Гудло медленно потрусил вдоль реки. Тени не отставали, но и не приближались.
— Что вам нужно? — крикнул он в темноту.
Сзади глумливо захохотали, и от этого смеха ему стало нехорошо. Мерзкий ком подступил к горлу, Гудло остановился, и его вырвало.
— Это Лысый в коктейли паленую водку подмешивает, — весело сказали сзади. — Мужик, тебе помочь?
— М-м-м, — промычал он, отплевываясь.
Его подхватили с обеих сторон и потащили к реке.
Пахнуло влагой. Под ногами захлюпало.
— Не надо, не трогайте меня! — взвизгнул Гудло.
— Тебе бы умыться, мужик. Кто ж тебя такого, в блевотине, полюбит?
— Оставьте меня в покое! У меня ничего нет!
— Как скажешь.
Его отпустили и мягко пнули в зад. Гудло плюхнулся лицом в воду. Попытался встать на четвереньки, но повалился на бок и застонал от обиды и страха.
Парни снова заржали.
— Ну-ка, Шолт, глянь, не врет ли?
Быстрые руки обшарили карманы, выудили бумажник. Нашли потайной кармашек на веревочке под рубашкой.
— Смотри-ка, тут деньги! Что ж ты нам врешь, собака? — спросил один и пнул Гудло ботинком под ребра.
— Забирайте, только отпустите меня! — хлюпнул он носом. — Быдло деревенское, Темный Город по вам плачет.
— Шолт, ты смотри, какого она слизняка нашла, — голос зазвенел металлическими нотками.
Гудло рванулся, загребая сандалиями ил. Бежать! Надо бежать, не оглядываясь! Это его единственный шанс.
Он успел сделать лишь пару шагов. Мощный удар опрокинул его на прибрежную траву с острыми как бритва краями. Затем удары посыпались со всех сторон. Гудло перевернулся на бок, прикрывая голову руками, сворачиваясь в клубок. Что-то тяжелое навалилось сверху. Внутри противно хрустнуло. Воздух вдруг загустел и перестал заполнять легкие.
Помогите! Убивают!
Вместо крика выходило только сдавленное сипение. Он разевал рот, как выброшенная на берег рыба.
Тело взрывалось вспышками боли. В ушах звенело.
Тяжелый ботинок врезался в лицо. Во рту появился гадкий медный вкус. На секунду мир озарился яркой малиновой вспышкой и сразу же погас…
Старая лестница скрипела от каждого движения. Только бы мать не проснулась. За окном начинало светать.
Фолк пропустил Шолто в комнату и аккуратно прикрыл за собой дверь. Ники тихо посапывал в постели.
Фолк стащил с кровати тюфяк, кинул на пол:
— Выбирай, где ляжешь — тут или на кровати?
Шолто зевнул и ругнулся.
— Если бы знал, хоть бы днем выспался. — Его глаза лихорадочно блестели в утренних сумерках. — Черт меня дернул с тобой связаться, Фол! Это ж, как минимум, на месяц. Мы его так отделали, что мать родная не узнает. Может, лучше сразу сдаться в поселковый центр?
— Я же сказал, не понадобится. Не дрейфь, Шолт! Светлого Леса я тебе, конечно, не обещаю, но к обеду проснешься свеженький, как огурчик. И никаких проблем.
Шолто недоверчиво поджал губы, но спорить не стал. Снял пиджак, ботинки и растянулся на тюфяке.
— Как это у тебя получается? Какой-то энергетик?
— Секрет фирмы. Ты, главное, меня держись, а я все устрою, — улыбнулся Фолк. — Давай, дрыхни. Спи без сновидений!
Шолто провалился в сон, как только голова коснулась подушки.
Фолк потряс брата за плечо:
— Ники, просыпайся!
Братишка завозился на кровати, зевнул и широко распахнул глаза.
— Вставай, тебе говорят! Слушай, Ник! Мне нужна твоя помощь, оруженосец!
— Что? А…
— Тут дело такое…
— Ты опять подрался? — скривился Ники.
— Знаешь, как это бывает… Тут отдыхающие в клубе стали к девчонкам нашим приставать. Девчонок же нельзя обижать! Нам с Шолто пришлось их защищать.
— Я не могу! Два раза подряд… Ты же обещал, что завтра машину собирать будем.
— Соберем. Ник! Я же тебя никогда не подводил. Не мог я девчонок в беде оставить! Разве настоящие мужчины так поступают? Будь другом, выручи? А я тебе куплю новый велосипед! Красный, с блестящими колесами и звонком.
— Мне и старого хватает.
Никел покосился куда-то в потолок.
— Ты что-то видишь? Уже началось? — заволновался Фолк. — Слушай, Ник, что ты разнюнился, как девчонка? Ну, поваляешься еще денек в кровати. Зато потом я тебя на рыбалку возьму. Только вдвоем пойдем, с ночевкой. Хочешь? Палатку возьмем. Накопаем червей. Я тебя научу закидушки ставить. Будем жарить рыбу, выжимать на нее лимон, как ты любишь, и печь картошку. А ты мне будешь рассказывать разные истории.
— Правда? Только мы с тобой?
— Конечно, когда я тебе врал? Мы с тобой знаешь, как должны друг за друга держаться? Вот так! — он переплел пальцы. — Мы же братаны, и должны друг другу помогать. Ну как, согласен?
Ник серьезно посмотрел на него и кивнул.
— Мужик! Уважаю! — Фолк завалился на кровать, устроился поудобнее, прикрыл глаза. — Подрастешь немного, я тебя с собой в город заберу. Мы там знаешь, как жить будем… У нас все будет! И красивый дом, и крутые тачки, и телки самые красивые!
Вечером следующего дня, когда Фолк и Шолто, красные и распаренные, сидя на завалинке возле бани, попивали пиво, в доме послышались возня и женское кудахтанье. Задняя дверь распахнулась, и в огород выскочила Ивка. С красными глазами, распухшим от слез лицом, злая, как бешеная кошка. Увидев мирно сидящих парней, она остолбенела.
— Как? Ты же… Темный…
Шолто смутился. Фолк ткнул его локтем в бок.
— О, Ивка! — улыбнулся он. — Давай, пивка с нами! Ты чего хотела-то, Ив? Где этот, жених твой? Уехал? И тебя с собой не взял? Нехорошо! Дать бы ему за это по красной роже, но нельзя. Ибо «каждому, поднявшему руку на брата своего или сестру, наказание будет»…
Ивка подскочила к Фолку, словно хотела вцепиться в лицо. Потрясла пальцем перед его носом:
— Это ты! Не знаю, как у тебя получилось, но это ты!
— Что я? Мы тут мирно отдыхаем… Ты ручонками-то не сучи, не ровен час глаз мне выколешь. Ишь, когтищи красные отрастила.
У Ивки задрожал подбородок:
— Ты об этом еще пожалеешь! Ненавижу тебя!
Она схватила бутылку и швырнула в стенку. Жалобно звякнуло разбитое оконце. Мать Фолка, стоявшая у двери, охнула. Стремительно выбегая на улицу, Ивка едва не сбила ее с ног.
— Зря ты с ней так, Фол, — угрюмо сказал Шолто.
— Заткнись. Я ничего никому не прощаю.
Ивка бурей пронеслась по поселку и исчезла. Кто-то утверждал, что она подлечила жениха и все-таки вышла за него замуж. Кто-то уверял, что она торгует на рынке в городе, и даже купил у нее то ли копченого сазана, то ли трусики-носки-колготки. Кто-то клялся, что видел, как она на проспекте подсаживалась в машины клиентов.
Сама того не ведая, Ивка оказала последнюю услугу бывшему возлюбленному. В поселке на Фолка стали смотреть по-другому. Когда они с Шолто заходили в клуб или в магазин, разговоры стихали. В спину смотрели любопытные, испуганные глаза. Стоило достать сигарету, как появлялись несколько услужливо протянутых зажигалок. Девчонки стали улыбаться по-особому. Лысый в поселковом клубе наливал за счет заведения, да еще из припасов, которые берег для серьезных клиентов.
Шолт зуб давал, что никому не рассказывал о той ночи, но по селу ползли дикие слухи о Фолке. Говорили, что он знается с нечистью из Темного. То ли кому-то продал душу в городе, то ли овладел черной магией в таинственной секте. Теперь, мол, стоит ему посмотреть на человека, и достаточно — с тем обязательно что-нибудь нехорошее случится.
Когда через несколько дней Фолк и Ники вернулись домой с рыбалки, на кухне за чашкой чая сидел Бентам, поселковый Голова. Фолк отдал матери ведро с рыбой и уселся напротив. Голова, опуская усы в чашку, поинтересовался, чем там, в городе, Фолк занимается, не хочет ли устроиться на работу в поселке? Мялся, пыхтел, а потом неуклюже напрямую и вывалил: мол, давно ли Фолк попадал в Темный? Мать с особым рвением начала переставлять на столе чашки и ложки. Фолк долго рассказывал Голове, что после смерти отца остался единственным кормильцем у семьи. Что теперь и думать не может ни о каких глупостях. Если что с ним случится, они же пропадут совсем…
Он видел, как мать просияла от счастья.
Бентам пожевал усы, покачал согласно головой, дескать, правильно говоришь, ударный труд лучшее средство от агрессии, но, если все-таки надумаешь на работу устроиться, я тебе посодействую… И ушел.
А еще через неделю потянулись к дому Арсонов обиженные, несчастные и просто недовольные жизнью: собутыльник отца, уволенный с работы; Лысый, которому кто-то не вернул долг; соседка, которую обрюхатил местный электрик, а теперь не хотел жениться.
Так нечаянно и быстро начался его взлет. И Фолк, освоившись с новым своим положением, неожиданно повзрослел. Движения его приобрели размеренность и вальяжность, а взгляд заставлял односельчан беспокойно ерзать на краешке стула и заикаться, излагая очередную просьбу. Фолк принимал посетителей, развалившись в отцовском кресле. Всех внимательно выслушивал, никому не отказывал. И проблемы начинали решаться сами собой. Приказы об увольнении разрывались, долги возвращались, а к запойным пьяницам возвращался давно утерянный человеческий облик. Лето едва успело перевалить за половину, когда жители поселка окончательно и бесповоротно уверовали в бесконечные возможности Фолка Арсона.
За ним теперь следовала стая из крепких молодых парней, недавних одноклассников. Иногда они исчезали из поселка на несколько дней. Куда и зачем — оставалось тайной для всех. Слухи, искусно подпускаемые Шолто, множились, обрастали фантастическими подробностями, и никто, кроме самого Фолка, не мог сказать — правда это или вымысел.
Элин Триар медленно шел по коридору. Правая ладонь скользила по стене, лаская шершавый бетон. «Живые»… Его детище, его мир, его жизнь. Каждого из членов организации — даже в мыслях Элин никогда не использовал гадкое слово «секта», так любимое масс-медиа, — каждого, от тринадцатилетнего Рика до шестидесятилетней Айи, он знал в лицо. Чем они живут, о чем мечтают, чего боятся. Кто приходит к ним в снах.
Ключ повернулся в замке с еле слышным щелчком, хорошо смазанные петли не скрипнули. Маленькая комнатка, освещенная лишь ночником, встретила Учителя тишиной. Ее обитатель спал.
Элин тяжело опустился на край узкой койки. Помедлил, дотронулся кончиками пальцев до лба спящего. Холодный. Какой холодный! Старик беспокойно дернулся, нащупал тонкую жилку на шее… Бесконечно долгое время она оставалась безжизненной, и Элин успел почувствовать, как останавливается его собственное сердце, когда, наконец, раздался слабый удар пульса.
Рука старика бессильно упала на колени. Одинокая слеза скатилась по морщинистой щеке — здесь, наедине с названым сыном, он мог быть самим собой. Сбросить маску лидера, недрожащей рукой посылающего в бой детей своих, и стать просто отцом, страшащимся потерять единственного ребенка. Жаждущим принять на себя его боль, его кошмар, его вину… И не могущим этого сделать. Бессилие — вот что чувствовал Элин с самой первой встречи с Граем.
Пять лет назад, когда шестнадцатилетний подросток замерзал в парке — когда он хотел замерзнуть и перестать быть! — Элин привел его сюда и заставил жить дальше. Элин растопил ледяную стену, которую мальчик выстроил между собой и миром. Дал ему цель и смысл жизни. Лишь для того, чтобы увидеть, как Грай уходит. Так же, как пять лет назад ушел от своего биологического отца.
Грай лежал неподвижно — холодный, застывший в сне-наказании.
— Ничего, сынок… Ничего. Ты поймешь, что все это — и для тебя в том числе. Ты еще вернешься ко мне, я знаю… Ты умный мальчик. И сильный.
Элин, широко шагая, вышел в коридор — сейчас он чувствовал себя молодым, полным сил и энергии. Почти всемогущим.
— Найра! Найра, Темный тебя забери, где ты шляешься?!
— Я здесь, Учитель.
Молодая женщина в простом темном платье замерла в глубоком поклоне.
— Прибери там…
— Сейчас, учитель.
— И… — Элин запнулся.
Женщина молча ждала.
— Ладно, ничего. Иди!
Он чуть не сорвался. Едва удержал готовые слететь с губ слова: «Будь с ним поласковее, Найра». Проклятье! Нельзя, чтобы кто-нибудь догадался о роли мальчика! Элин невесело усмехнулся, поймав себя на том, что по-прежнему называет Грая мальчиком. Покачал головой. Нет, он давно вырос. Он почти готов.
Они уже ждали. В комнате совещаний резко пахло гарью и кровью. Пахло бедой. Нет, поправился Элин, — победой!
— Я горжусь вами, — тихо начал он, скользя взглядом по обращенным к нему лицам. — Вы хорошо справились со своей задачей. Сегодня нам удалось сорвать грязные планы одного из ничтожных созданий, дорвавшихся до власти и желающего использовать ее на благо себе, а не народу! — голос его постепенно креп, прорывался болью и страстью. — Эта тварь вряд ли решится теперь выйти к народу, а значит…
— Его не изберут! — выкрикнул совсем молодой парень из первого ряда.
— Так и есть. Благодаря вам у руля встанет другой. Тот, кому есть дело до простых людей.
Глаза подростка горели нездоровым блеском, рваная футболка мешком висела на костлявых плечах. Элин почти воочию увидел Темный Город, жадно простирающий свою тень над щуплой фигуркой.
— Да, Ринар. Ты совершенно прав. Я вижу, ты сегодня хорошо потрудился?
Подросток кивнул, не сводя с учителя обожающих глаз. И Грай был когда-то таким.
— Молодец. Тебе страшно?
— Нет, Учитель…
Он постарался браво выпалить эти слова, но горло перехватило, и вышел лишь жалкий писк.
— Всем страшно, — мудро заметил Элин. — Не надо стыдиться своего страха. Ты можешь по праву гордиться тем, что сумел преодолеть его. Ты сделал то, что должен был. Мы поможем тебе уменьшить наказание. Тем более, что оно незаслуженно, не так ли?!
— Да, Учитель! — множество голосов слились в один.
— Мы не делаем плохого, лишь боремся за себя. Мерзкие твари, называющие себя правительством, хотят отобрать у нас и без того жалкие крохи, которые милостиво кидают. Они собираются сократить срок бесплатного пребывания в социальных центрах до трех недель!
По комнате пронесся возмущенный ропот — большинство тех, кто здесь сидел, проводили в Темном Городе гораздо больше времени и знали, что человек, находящийся в «долгом» сне-наказании, нуждается в уходе и поддержке. До сих пор социальные центры держали у себя наказанных не дольше полутора месяцев — после этого срока человек объявлялся «навеки ушедшим», и родственникам, если таковые имелись, предоставлялся выбор — забрать тело домой, чтобы дождаться полного угасания, или оплатить дальнейшее пребывание в центре.
Правду сказать, случаи возвращения после двух и более месяцев сна были крайне редки. Но все-таки были! И каждый, кто мог себе это позволить, скрепя сердце расставался с деньгами в надежде когда-нибудь снова взглянуть в глаза отцу, брату или супругу…
Элин моргнул, отгоняя видение белого, застывшего лица Грая. Он вернется! И уж у Элина хватит средств, чтобы ждать сколь угодно долго.
— Но я вижу, что вы устали. Довольно разговоров. Вы знаете, что делать. Поспешите — усталость скоро возьмет свое, а вам нужно успеть помочь себе!
Он проводил взглядом своих людей, которые деловито обсуждали, кому сколько нужно сделать добра, чтобы «скостить» наказание. Их ждала грязная, но благодарная работа — уход за увечными и за беспомощными стариками, помощь скорбным умом… Только так можно заслужить прощение. Двойной компенсацией в исполнение древнего закона. Причинил боль одному — позаботься о двоих. И молись! Молись, чтобы Вечный Отец и Первоматерь приняли жертву смирения. У организации есть, куда направить братьев, дабы не пришлось ждать их возвращения из Темного Города слишком долго. Только не для гордецов это. Не для таких, как Грай.
Трамвай с задорным скрежетом вздрагивал на стыках рельсов, плотнее утрамбовывая и без того битком набитых пассажиров. Возле дверей вспыхнула перебранка — кто-то хотел пробраться поближе, кто-то не желал меняться местами… Грай вздохнул — здравствуй, реальный мир, — и попытался отодвинуться от впивающегося в бок локтя.
Жаркая духота давила на плечи — будет гроза. Лето, июль… А тогда был май. Полтора месяца в Темном Городе! Похоже, крепко досталось тому щенку.
Когда Грай открыл глаза, отец Эйлин сидел возле кровати. Так, будто никуда не уходил все сорок пять дней.
— Здравствуй, сынок!
— Здравствуй… Учитель.
Глаза старика потемнели, словно от боли. Граю на мгновение стало стыдно. Лишь на мгновение. Ничего нельзя исправить — разбитую чашку можно склеить, но она никогда не станет целой.
— Спасибо, — все-таки сумел произнести он.
— Не за что, — отрезал старик, поднимаясь. — Не вставай. Найра позаботится о тебе.
Уже от двери он бросил, не оборачиваясь:
— Твоя одежда вон там. И вещи тоже. До свидания, Грай.
— Прощай.
Бесшумно закрылась дверь — в организации всегда все работало идеально. Да и как могло быть иначе, если за порядком следил лично Эйлин? Он-то знал, как добиться своего.
С помощью Найры Грай перебрался в кресло для восстановительной терапии. По монитору побежали разноцветные кривые: аппарат измерял витальные функции и рассчитывал программу реабилитации. За дерганой пляской линий Граю привиделось морщинистое лицо с выцветшими голубыми глазами. Совсем старик сдал… «Не из-за тебя ли?» О, Светлый Лес! Уж эту вину он на себя брать не собирается, нет!
Пару суток спустя, едва за спиной Грая захлопнулась железная дверь организации, все тягостные мысли мигом вылетели из головы. Полтора месяца назад он шагнул в подвал прямо из весны — с пьянящим запахом сирени, ласковым, едва пробудившимся солнцем и оголтелым чириканьем воробьев. А сегодня вышел в лето. Улица дрожала и плавилась в жарком мареве, поднимавшемся от асфальта, ветер крутил пыльные смерчи в подворотнях, и казалось, что город расползается, теряет силы, как медуза на песке.
Грай подставил лицо обжигающим лучам и раскинул руки, вбирая в себя живительную энергию. После вечно серого, затянутого свинцовыми тучами неба Темного Города, почувствовать на щеках солнечное тепло было настоящим блаженством…
— Следующая остановка «Улица Светлая».
Грай очнулся и стал пробираться к выходу. Он не скандалил и уж подавно не пытался распихивать людей — хватит с него Темного Города! Надо и пожить немножко. Но каким-то невообразимым образом его жилистая фигура прорезала толпу, как нож теплое масло. Грай спрыгнул с подножки, чувствуя, как чуть проминается под ногами разогретый асфальт, дернул за лямку рюкзачка, застрявшего где-то между телами пассажиров, и упруго зашагал в сторону дома.
Слежавшийся воздух квартиры, много дней не знавший человеческого дыхания, живо напомнил такой же мертвый воздух сна. Грай нахмурился — надо сделать перерыв побольше, раньше Город никогда не смел вторгаться в реальную жизнь! Все-таки, больше двух месяцев подряд — это слишком. Даже для того, кто ходит в Темный, как на работу.
Душ, чистая одежда, часть денег в кошелек, остальное — в потайной сейф, черные очки, кепка… Все. Можно жить!
В небольшом зале кафе яблоку некуда было упасть — скромное меню и умеренные цены как магнитом влекли сюда скучающую во время летних каникул молодежь. Грай с трудом отыскал свободное местечко и принялся готовиться к первому — почти ритуальному — обеду после возвращения. Плеер лег по правую руку, поролоновые пимпочки наушников приросли к ушам, музыка отрезала внешний мир. Можно приступать.
Он с отвращением посмотрел на сероватое варево, полученное за стойкой спецпитания. За соседним столиком хилый студентик вонзил зубы в горячий многослойный бутерброд. Многое бы Грай отдал за то, чтобы поменяться с ним!
«Если в Светлом Лесу нет такой еды, — закралась кощунственная мысль, — то не очень-то мне туда и надо».
Грай с большим удовольствием проглотил бы этот бутерброд, а сверху еще прибавил салат, мороженое и сок. Но ссохшийся за шесть недель желудок ему бы этого не простил. Придется еще с неделю довольствоваться сероватой питательной жижей. Грай с трудом запихнул в себя первую ложку «каши». Когда тарелка опустела, он расслабленно откинулся на спинку диванчика, потягивая кисель, и чуть не поперхнулся: возле него стояла тощая растрепанная девица лет пятнадцати на вид. Поднос в ее руках медленно наклонялся, а карие глаза, почти черные из-за расширившихся зрачков, не отрываясь, смотрели в лицо Грая.
— Э… — он растерялся — кто знает, что с ней, может, больная или припадочная.
Поднос наклонился еще больше, стоящий на нем стандартный завтрак — кофе, бутерброд, пирожок — набирая скорость, поехал вниз…
— Эй! Ты…
Грай не успел придумать, что сказать странной девице, — картонный стаканчик шлепнулся прямо в центр его тарелки и взорвался. Девчонка испуганно ойкнула, попыталась разом удержать все падающие предметы, в результате чего футболка Грая украсилась еще и веселеньким красно-желтым пятном от расплющенного бутерброда.
— Веч-ч-чный Отец! — Грай вскочил, собираясь немедленно убить кого-нибудь.
Девица испуганно съежилась. Ужас, полыхнувший у нее в глазах, окатил Грая, словно ведром холодной воды. Он опустил уже занесенную руку и стал выбираться из-за стола. Остановился, сгреб коробочку плеера, бережно стер черные капли с потертого корпуса и, не взглянув на глупую девчонку, зашагал прочь.
Никел проводил долгие душные дни на чердаке, полном новых игрушек. Синие круги вокруг глаз теперь почти не исчезали. Он подолгу стоял у окна вспоминая, как здорово было плескаться с Фолком в студеной воде. Как потом они, стуча зубами, вгрызались в горячие кукурузные початки, посыпанные крупной солью. А в воздухе так здорово пахло летом, и дымом костра, и жареной рыбой. Эх, жалко, что у Фолли столько дел. Сейчас бы выбраться на речку или в лес! Снимать губами прямо с веточки крупную землянику, перекрикиваться, чтобы не заблудиться, меряться, кто больше набрал рыжиков и лисичек. Или погонять на великах до пансионата и обратно…
Фолк забегал ненадолго, заваливал книгами, играми, притащил даже новенький ноутбук, какого ни у кого в поселке не было. Брат тормошил его, справлялся о здоровье, хвалил, и Никел задыхался от счастья. И почему раньше Фолк казался ему таким колючим? Ближе него была только мама, но она все еще видела в нем малыша, а брат… Брат говорил с ним, как со взрослым. Ник научился различать по его лицу, когда Фолли снова попросит о помощи. Он хотел этого и боялся одновременно. Фолк приводил его в клуб к Лысому, к своим друзьям. Парни предлагали пива, спорили о футболе и машинах, рассказывали о своих похождениях с девчонками. Ник поначалу боялся, что его со смехом прогонят. А потом поверил, что к нему относятся, как к равному. Иногда те самые девчонки коротали вечер вместе с парнями. Они садились близко-близко. Гладили мягкими ладонями по щекам, дразнили его, целовали в губы, никого не стесняясь. Уши горели, голова гудела, и Ник едва успевал сглатывать невесть откуда взявшуюся слюну. Сердце плясало джигу в груди. Фолли усмехался по-доброму, подмигивал, мол, не зевай, братишка.
Только потом нужно было отгонять сны. И этого он боялся. Мглистая тьма, зависавшая над Фолли и его друзьями, с каждым разом становилась все плотнее, осязаемее и злее. Ник чувствовал — сил едва хватает. А вдруг у него не получится? Вдруг сны перестанут слушаться? Что тогда скажет Фолли? Что если бы Ники его любил, то сильнее постарался бы ради брата? Ник лез из кожи вон, вставал на цыпочки, дотягивался до мглистой тьмы, едва не теряя сознание.
Убедившись, что с братом и остальными все в порядке, он тайком возвращался домой. Фолк строго предупредил, что маме нельзя об этом рассказывать. Слабая женщина, разболтает. У них была одна тайна на двоих. И за это Никел был готов простить брату долгие отлучки.
— Ники, к тебе гость! — позвала снизу мама.
Это была новость! Друзей у него не водилось.
В дверь тихонько поскреблись, и на пороге появился Вайет.
— Ты чего тут? — ощетинился Ник.
— Привет. Можно к тебе? — Вайет жадно разглядывал комнату. — Слышал, ты болеешь, решил навестить.
Он вытащил из кармана яблоко, кинул на кровать.
— Это тебе. Сколько тут у тебя всего! Ноутбук! Такой тоненький. А память большая? Ух ты, и игр целый альбом! Это тебе все брат подарил, да?
— Угу.
— Повезло! Фолк у тебя крутой! Хотел бы я, чтобы у меня был такой старший брат, — завистливо протянул Вайет. — А то только сестры, здоровые кобылы. На них пахать и пахать. Давай поиграем, а? Ты что собираешь? Самолет или космический корабль?
Он открыл коробку и схватил в горсть детальки конструктора.
— Не трогай, потеряешь, — ревниво сказал Ник.
— Жмот! Ну и ладно.
— Мне не жалко, просто Фолк обещал, что мы вместе…
— Раз он обещал, тогда конечно, — Вайет спрятал глаза. — Я же не знал!
— Можешь поиграть с роботом или с машинкой на радиоуправлении.
Вайет повертел в руках робота.
— Слышал, у нас в лесу какое-то чудище появилось?
— Врешь!
— Сдохнуть мне в Темном Городе. Сидишь дома и ничего не знаешь. Тут целая группа студентов пропала. На шашлыки в лес поехали и сгинули. Их с собаками искали и вертолетом. Целых пять дней.
— Заблудились?
— Говорю тебе, чудище у нас. Вчера девка одна выбралась. Живая, только крыша совсем съехала. Она про чудище и рассказала. Всех сожрало, а ее того… Ну…
— Чего?
— То самое! И отпустило.
— Врешь ты все!
— У меня сеструха в больничке работает. Она ее видела. Одежда на девке в клочья. Вся в крови, одна коса черная, а другая седая. Ее потом в город отправили. В психушку.
— А чудище?
— Не знаю, — отмахнулся Вайет. — Теперь, наверное, ученые всякие понаедут, чтобы его словить. Мы с пацанами тоже хотим в эск… экспедицию отправиться. Поискать. Вдруг какой-нибудь коготь или зуб найдем. Представляешь, нам за это сколько отвалят. Хочешь, можешь с нами пойти.
— Я лучше с братом. Мы с ним и так в поход собирались.
— Ну, валяй. С братом оно, конечно, лучше. Он у тебя крутой. А, правда, что Фолк — глазливый колдун?
— Какой?
— Глазливый. Посмотрит на человека и сглазит, а на него потом всякие беды валятся. А Фолку за это ничего не бывает.
— Дурак ты, Вайет!
— А что? В поселке все мужики его уважают. Кому охота с колдуном связываться. Он же теперь самый главный. А он дома? — опасливо спросил Вайет.
— Нет, уже неделю, как в город уехал.
— Скоро приедет?
Ник пожал плечами.
— Слушай, Никел, тогда дай мне этого робота домой поиграть. У тебя все равно игрушек много.
— Бери.
— Мне пора. Ты это… выздоравливай и не скучай.
Оставшись в одиночестве, Ник достал коробку с конструктором и начал собирать трехмачтовый корабль. Глазливый колдун! Надо же такое придумать! Этому придурку Вайету лишь бы языком чесать. Ники вздохнул — он единственный знал настоящую цену каждой победы брата.
— Ну что, нашла место?.. Лан! Ты чего? — Ланка не сразу поняла, что стоит посреди зала сжимая опустевший поднос, и на нее устремлены десятки глаз.
— Ой! Что ты тут натворила?!
— Это… Ничего, Таль. Уронила случайно. Я пойду…
— Подожди, Ланк. Ты чего? У тебя денег больше нет, что ли? Так я дам. Пойдем еще возьмем!
Ланка отрицательно качнула головой:
— Нет, я домой.
— Ну как это — домой? — расстроилась Таля. — Мы же собирались погулять. И в кино!
— Я… У меня голова болит.
Ланка наконец-то сумела разжать пальцы, бросила проклятый поднос на стол и быстро пошла к выходу. Таля что-то кричала вслед, но это было неважно. Перед глазами стоял розовый плеер в черных оспинах кофе.
Бумага, карандаш — реальность уходила, растворяясь в тишине вдохновения. Когда, спустя два часа, Ланка очнулась, с белого прямоугольника смотрел тот самый парень — взъерошенная длинная челка, удивленные синие глаза… Он ее не узнал! Совсем! Смотрел, как… как на дурочку! Да и как можно смотреть на человека, ни с того ни с сего обливающего тебя горячим кофе?
Ланка отошла на шаг от мольберта, склонила голову набок… Точно он! Только тогда, в беседке, взгляд был совсем другой — злой, колючий. И губы сжимались в тонкую полоску. А вот скулы и тогда и сейчас обтянуты кожей, словно он полгода спал… Ланка испуганно отогнала эту мысль. Нельзя. Еще накличешь.
Но упрямая мысль вернулась и насмешливо заглянула в лицо: «А ведь и спал. Из-за тебя! А?» Нет! Она не просила! Он сам! Ланка спрятала рисунок в ящик, помедлила и вытащила оттуда другой — полуторамесячной давности. Четкие деревянные обводы беседки в клубах зелени. Черное облако тянет дымные щупальца к замершей в испуге девочке. А внутри него можно разглядеть контуры домов…
Хлопнула входная дверь.
— Алюша, ты дома?
Ланка бросила листок обратно и задвинула ящик.
— Привет, пап!
— Здравствуй, детка. Как дела? Чего сидишь, скучаешь дома? Где подружка твоя? Вы, вроде, гулять собирались?
— Расхотелось.
— Поссорились, что ли? — отец привычно тронул ее лоб прохладной ладонью. — Ты здорова, Алюш?
— Да все в порядке, пап. Просто захотелось дома побыть. Есть будешь?
— Конечно! Устал, как собака! Две операции сегодня — сама понимаешь, сколько пришлось отрабатывать. Человек тридцать, наверное, принял потом. Ну, ничего, этого точно хватит!
— Ты уверен? — Ланка жалобно заглянула ему в глаза. — А вдруг…
— Аля! Что за панические настроения?! Я тебя когда-нибудь обманывал? — Ивар улыбнулся: — Ну что, будешь стоять тут и ждать, пока папа умрет с голоду?
— Да ну тебя! — рассмеялась Ланка и умчалась на кухню.
Ивар ел быстро, но очень аккуратно. Ланка сидела напротив, подперев голову кулаком. Мысли ее были далеко.
— Аля…
— Что, пап?
— Ты… — отец замялся. — Я давно не видел твоих работ. Ты что, совсем не рисуешь?
— Я… Да нет, вообще-то.
— Алюша, — расстроенно заговорил Ивар, — как же так? У тебя так хорошо получалось! И госпожа Лари, помнишь, что она сказала?
— Ну, па-а-ап…
— Нет! — голос Ивара стал холодным, и на мгновение перед Ланкой очутился не ее добрый, ласковый папа, а хирург высочайшего уровня, умеющий предъявлять жесткие требования и к себе, и к подчиненным. — Так не годится, детка! Если бы ты нашла себе другое занятие или имела уважительную причину — я бы ни слова не сказал. Но сейчас каникулы, ты целыми днями болтаешься без дела…
Он сокрушенно развел руками. Ланке моментально стало стыдно. Отец никогда не требовал невозможного и всегда так радовался ее успехам.
— Пап, я… Я буду рисовать. Отдохну немного и…
— Хорошо, — Ивар серьезно кивнул. — Ты помнишь, что через два месяца конкурс?
— Конечно, пап.
— Думала над темой?
— Ну…
— Алана, я не хочу верить, что моя дочь способна наплевать на свое будущее!
— Па-а-ап…
— Подожди! У тебя талант! Да-да! И, когда меня не станет, именно он поможет тебе выжить в нашем непростом мире.
— Папа, я не хочу…
— Аля, — голос отца вновь стал мягким. И очень грустным. — Я тоже не хочу об этом думать, поверь. Но я должен. Ты знаешь, кем я работаю. Знаешь, что когда-нибудь один из пациентов может умереть у меня на столе, и боюсь, что всех, кому я помог раньше, не хватит, чтобы расплатиться. Без средств к существованию ты не останешься, но мне бы хотелось, чтобы ты не осталась без цели, без смысла в жизни, когда меня не станет.
— Хорошо, пап, — Ланка хотела только одного — закончить этот ужасный разговор. — Я завтра же начну работать над конкурсным рисунком. Прости.
Исчезающая дорога, нависающие над головой крыши, серое небо в разрезе пустой улицы, мертвый лес… Ланка перебирала листки, понимая, что с Последнего Дня Детства не нарисовала ничего, что можно было бы показать отцу. Тот странный сон будто выжег что-то в ее душе. Что-то, прежде навевавшее прекрасные образы и мечты. Теперь на пустом месте гнездились кошмары…
Телефонный звонок разрушил хрупкое состояние творческого транса.
— Да?
— Привет… — голос лучшей подруги звучал неуверенно и будто бы виновато.
— Привет, — рассеянно отозвалась Ланка.
Она подошла к окну и с удивлением поняла, что уже вечер. Сколько она простояла у мольберта? Шесть часов? Да нет, больше.
— Слушай… Ты чем вообще занимаешься? — поинтересовалась Таля.
— Я? Рисую. А что?
Телефон — громоздкий, тяжелый — неудобно лежал в руке. Хотелось взять тонкую кисть и вернуться в другой мир. Мир, где от нее, Ланки, зависело все. Где она была хозяйкой, а не игрушкой в руках неведомого творца.
— Ланк…
— А?
— Ты чего вообще?
— Что? — не поняла Ланка. — Я ничего. А что?
— Ну, ты не звонишь. И к телефону не подходишь. Я думала, случилось что-то.
— Да? Я… не слышала, наверное. Зашла бы, в чем проблема?
— Не… Я папу твоего встретила. Он сказал, что ты работаешь, к выставке готовишься. Что не надо тебе мешать.
Ланка невольно улыбнулась — ай да папочка! Создал, называется, условия для работы. Отвадив друзей. Интересно, телефон тоже он отключал? Неужели она могла не услышать звонков?
— Да ладно тебе! Ты же знаешь моего папу! Работать, работать и еще раз работать! — передразнила она строгий голос отца.
Талька с готовностью подхватила смех.
— Ага! Только я его боюсь, — отсмеявшись, призналась она.
— Чего?! — удивилась Ланка. — Что его бояться? Он только того… пугает. А вообще-то добрый. Вот еще выдумала — бояться.
— Ну да, но… Ладно, знаешь, приходи ко мне, а?
— Сейчас?
— Ага.
— Так поздно уже.
— Да брось! Каникулы же! И вообще, можешь на ночь остаться.
— Ну…
— У меня кое-что есть, — Талька заговорщически понизила голос.
— Что?
— Не скажу. Приходи!
— Ладно, спрошу сейчас у своего страшного папы, — улыбнулась Ланка.
— Все, я тебя жду!
Ланка бросила трубку на подоконник и отправилась на поиски отца. Задержалась у мольберта. Прикусила губу. Что такое? Она же старалась. Честно старалась!
На аккуратно прикнопленном листке бумаги было лето. Пронзительно-синее небо, сочно-зеленая трава, ослепительно желтое солнце. Девочка, сидящая на корточках спиной к зрителю, робко протягивала тонкую руку к одуванчику — пушистому, круглому, легкому. Не сорвать — погладить. Отличная работа на тему «Детство».
Вот только в облаках, приглядевшись, можно было увидеть контуры домов с пустыми глазницами окон. Трава кое-где напоминала не тугую зелень реальных полей, а ломкую поросль Темного Города. А на вытянутой руке девочки четко виднелись три длинных, едва подживших царапины — след от удара когтистой лапы…
Ланка всхлипнула и сорвала листок с мольберта. Смяла, швырнула в изрядную кучку бумажных комков в углу комнаты. И вышла, не оглядываясь.
— Привет! Ну что ты так долго?!
Проходя по коридору, Ланка задержалась возле запертой двери, из-за которой доносились странные звуки — ритмичный скрип, глухой стук и неразборчивое бормотание. Таля потянула подругу за руку:
— Пошли, пошли! Там братан резвится.
— Что?
— А… — Талька махнула рукой. — Родаки уехали на неделю, так он сразу корову свою притащил. Теперь только пожрать выползают.
Таля хихикнула, а Ланка, чувствуя, как горячеют щеки, поинтересовалась:
— И давно они это?
— Вторые сутки! Не знаю, как он жив еще, кобель! Ладно, давай сюда!
В Талиной комнате царил строгий порядок — покрывало на кровати без морщинки, без складочки, книги в шкафу матово отсвечивают подобранными по размеру корешками, даже цветы на подоконнике стоят не как попало, а образуя приятную для глаз композицию. Ланка вспомнила кучу мятой бумаги у себя в «берлоге», сваленную на стул одежду, незастеленную постель. Вот была бы жива мама… Ланка отогнала глупую мысль. «Живи с тем, что есть, а не трать время на пустые сожаления о том, что могло бы быть», — так частенько говорил папа.
— Ланк! Ну, чего ты там застряла? Смотри!
Таля торжественно предъявила диск в тонкой коробочке с простой черной обложкой.
— Что это?
— Ага! Сейчас увидишь!
Системный блок с готовностью проглотил серебристый круг, пошуршал, и на мониторе появилась заставка — безликая маска на черном фоне.
— Ну и что это за фигня?
— Сама ты фигня! — обиделась Таля. — Это я у папки нашла. «Будь собой!» называется.
— Чего-о?
— Не знаешь, что ли? Ну, запрещенная программа. Там можно драться, и грабить и… ну вообще все можно! Взрослые все такими балуются.
— Зачем?
— Ну как зачем? Чтобы в реальной жизни никого не придушить! Разозлился на начальника, например, — хоп! — и грохнул его в компьютере! Потом идешь и улыбаешься ему. А сам вспоминаешь, как он ползал весь в крови и пощады просил!
В глазах у Тали появился нездоровый блеск, щеки раскраснелись.
— И что — все взрослые? Да ладно! — недоверчиво протянула Ланка.
— Ну… Твой отец, конечно, вряд ли, — признала Таля. — Зачем ему. При такой-то работе. Но остальные — точно все! Короче, хочешь посмотреть?
— Ну, давай, — неуверенно согласилась Ланка.
— Так… Заходим. Выбираем персонажа… Ты кого хочешь? Главарь мафии? Маньяк? Наемный убийца?
— Блин! А попроще там нету? Ну, обычных людей?
— А зачем? Обычных и так в жизни полно! Ладно, давай грабителя возьмем, раз ты такая нежная.
Талькины пальцы летали над клавиатурой. Ланка на мгновение почувствовала укол зависти — у них дома не было компьютера. Папа считал его глупой и вредной штукой, отвлекающей от реальной жизни.
— Вот, смотри! Идем грабить!.. Да ты садись рядом, а то не видишь же ничего!
Ланка подтащила стул, пристроилась сбоку и с неловким интересом уставилась на экран.
Нарисованный персонаж шел по нарисованной улице. Ланка с изумлением узнала родной город — вот магазин посуды, а вон школа! Действие на экране постепенно увлекало, отодвигая неловкость на второй план. Реальность происходящего завораживала.
Коренастая фигурка в обтягивающем черном костюме остановилась возле одного из домов. Ланка присмотрелась и хихикнула — это же папина больница! Чего можно украсть в больнице? Грабитель, послушный Талиным командам, поднялся по лестнице и замер у двери в ординаторскую.
— Ты чего? — возмущенно прошипела Ланка. — Это же…
— Да брось! Все не по-настоящему! Так прикольнее, — отмахнулась подруга.
Человек на экране достал связку отмычек, немного повозился с дверью и бесшумной тенью скользнул внутрь. Ланка затаила дыхание. В темноте едва угадывались контуры предметов. Грабитель направился к письменному столу. Споткнулся о брошенные на проходе ботинки.
— Кто там? Ина, это ты бродишь?
Голос отца, доносящийся из динамиков, был настолько реальным, что Ланка вздрогнула и оглянулась на дверь. Таля нервно рассмеялась и ткнула ее локтем в бок — не отвлекайся!
— Ина? Ты чего в темноте?
Нарисованный отец, зевая, вышел из-за ширмы.
Темная фигура слилась со стеной. Ивар включил маленькую лампочку над зеркалом — в руке грабителя блеснуло тонкое длинное лезвие. Ланка хотела крикнуть Тале, чтобы та немедленно прекратила, остановилась, выключила проклятую игрушку! Но никак не могла вдохнуть. Папа наконец заметил постороннего человека, на лице у него нарисовалось удивление. Грабитель занес нож…
— Эй! Вы чего это тут? Запрещенными играми балуетесь?!
Девчонки подпрыгнули. Таля взвизгнула, задетая Ланкой стопка учебников с грохотом обрушились на пол.
— Тари! Проклятье, я чуть не умерла от страха! — заорала Талька. — Сколько раз тебе говорить — не смей входить ко мне без стука?! Я же к тебе в комнату не лезу!
— Так я-то уже взрослый, — возразил высокий беловолосый парень, стоящий в дверях. — И в своей комнате занимаюсь взрослыми вещами. На что, между прочим, имею полное право. А вы, малявки, чего придумали?
— Не твое дело! — буркнула Талька. — Иди себе, занимайся… взрослыми вещами.
Всклокоченная тощая девица, завернутая в простыню, выглянула из-за плеча Тари и глупо захихикала:
— Пойдем, милый. Оставь сестренку в покое. Видишь, девочки занимаются…
— Отвали! — Тари вошел в комнату. — Дурехи! Думаете, это круто? Ничего-то вы не понимаете в жизни!
— Ты будто много понимаешь, — обиженно проворчала Таля.
— Да уж побольше вашего, шмакодявки! Вот вы когда-нибудь слышали такое название — «Живые»?
— Что? Какие еще живые?
В голову Ланки зазвучал голос дикторши из телевизора: «В совершении этого и ряда подобных преступлений подозреваются… лидер так называемой группировки “Живые”… Элин Триар»
— Это преступники, — очень тихо сказала она. — Я видела в новостях.
— Чего-о?! Сама ты…
Тари махнул рукой и направился к выходу.
— Подожди! Тарик, стой! — Таля с интересом смотрела на брата. — А кто это? Ну эти… живущие, да?
— Живые, — ворчливо поправил парень. — Да вообще зря я это все. Маленькие вы еще для серьезных разговоров.
— Ну, Таринька! Ну, пожалуйста! Расскажи!
— Хм… Ладно. Только никому!
Талька истово закивала. Ланка, в ответ на вопросительный взгляд Тари, неопределенно мотнула головой.
— Так вот… Это секретная организация…
Никел открыл тяжелую дверь. Никто даже не оглянулся в его сторону. В комнате висело напряжение.
— …удвоилось по сравнению с прошлым годом. За последний квартал в столице участились тяжкие преступления против личности: вооруженные грабежи, убийства и изнасилования. Ученые связывают аномальное усиление агрессии с высокой активностью солнца в этом году, — вещал голос женщины-диктора.
На экране мелькали картинки — вспышки на солнце, солнечная буря достигает Земли… Ник кашлянул.
— Привет! Мне сказали, что вы приехали…
Заметив братишку, Фолк потянулся к пульту и выключил телевизор.
— Всё, парни, устраивайтесь.
— Вечный Отец, наконец-то! — простонал Шолто и, как был, в одежде и ботинках, завалился на старый продавленный диван.
Лысый начал вытаскивать из шкафа спальники и раздавать остальным.
Фолк обнял Ники, похлопал по плечу.
— Как мама? Дома все в порядке? — он вывел Ника на лестницу. — Ты уж сегодня постарайся, Ник, ради меня. Горячая пора выдалась. Зато заработали так, что всем надолго хватит. Ребята просто с ног валятся.
— Что — у всех?! — голос Ника дал петуха. — Фолли, я… у меня не получится.
— Получится, — прошипел брат сквозь зубы. — Я тебя почти месяц ни о чем не просил. Ты должен был восстановить силы. Я стараюсь, работаю, чтобы вы с матерью ни в чем не нуждались, а ты не хочешь мне помочь?
— Я хочу! Тебе! А им…
— Они моя команда, пойми. И ты тоже часть нашей команды. Просто мы работаем там, а ты — здесь!
— Но их так много! Столько снов… у меня просто не хватит сил.
— Не думал, что ты — слабак, — фыркнул Фолк.
— Я не слабак!
— Значит, ты меня совсем не любишь.
— Неправда!
— Ты меня очень расстроил, Ник. Я-то хотел в поход вместе сходить. Что ж, придется отложить. Может, на месяц, а там уже дожди начнутся, — он взялся за ручку двери. — Скажу парням, пусть собираются в социальный центр, раз ты не хочешь помочь.
— Не надо в центр! Я помогу. Постараюсь. Фолли, не злись, пожалуйста, — он обхватил брата руками.
— Я просто устал, Ники. Очень сильно устал, — Фолк потрепал его по макушке. — Я так рад, что у меня есть ты.
Ник вошел в комнату следом за братом и остолбенел. Мгла была уже здесь. Такая плотная, что не пропускала утренний свет, льющийся из окон. Клубилась, сверкала черными искрами, как огромная грозовая туча.
Фолк задернул занавески, прошел между спящими к кровати, приготовленной для него Лысым.
— Я надеюсь на тебя, — прошептал он, прежде чем закрыть глаза.
Ник остался один на один с тьмой, как последний выживший на поле великой битвы. Он не слабак! Ник протянул руку. Тьма лениво ужалила ладонь и отодвинулась, словно не желая связываться.
Самый плотный язык мглы завис над грудью Шолто. Он изливался на парня, окутывая его тонким слоем, словно заворачивая в погребальные пелены. Ник уже видел похожий, когда в первый раз вытаскивал брата из Темного города. Но тогда тьма была менее плотной. Ник охнул. Что же Шолт натворил, чтобы навлечь на себя столько наказаний? Второй такой же язык начинал подбираться к Фолку. Над остальными мгла стелилась слоями, как утренний туман над рекой.
Нельзя бояться! У него получится. Ради Фолли! Нельзя, чтобы не получилось. Одна команда, одно дело. Они там, в городе, за него, он тут за них.
Губы Шолто начинали стремительно сереть, черты заострились.
Пора. Нельзя медлить.
Ник зажмурился и ударил в самый центр сгустка. Мгла обожгла, словно он прикоснулся к раскаленной плите. Рука запульсировала болью. Ник вскрикнул, но сны чуть отодвинулись. Ник ударил еще раз, еще! Мглистый язык собрался в комок и поднялся к потолку. Шолто сделал глубокий вздох.
Рубашка насквозь промокла, пот градом катился по лицу, разъедая глаза.
Фолли застонал. Темный Город подобрался к нему слишком близко. Ник утерся рукавом и нанес удар по облаку над братом. Растопырил пальцы, впитал мглу.
Они — за него!
Разорвал ее на части, уничтожил, развеял.
Он — за них!
Ник метался от одного спящего к другому. Задыхался, продолжая неравный бой с Темным Городом. Не чувствуя боли, не замечая, что обе руки по локоть покрылись сетью мелких пузырей, как от ожога. Мгла не сдавалась…
За окном вовсю жарило полуденное солнце. В комнате стало светлее. Только над Фолком и Шолто еще плавали траурные клочья.
Ник едва держался. Он весь горел, глаза жгло так, будто их кинули на раскаленную сковородку.
На негнущихся ногах он подошел к краю кровати и понял — мгла умная. Стоит ему заняться к Фолком, она принимается за Шолта. А когда он прогоняет сон от Шолта, вгрызается в Фолка. Тьма играет с ним, изматывает, смеется, заставляет выбирать между братом и его лучшим другом.
Подбородок задрожал, Ник хлюпнул носом.
Мгла, коварный враг, почувствовав его слабость, потяжелела и навалилась сразу на обе жертвы.
У Ника почернело в глазах. Нет! Я не позволю! Он бросился к Фолку, схватил мглу — запихнуть в себя, впитать без остатка, раздавить. От его напора тьма задрожала и лопнула, как мыльный пузырь, брызнув черными каплями по комнате.
Ник понял, что не может вдохнуть. Голова кружилась, словно он выпил целую кружку пива. Сердце, казалось, вот-вот выскочит изо рта. Он потерял равновесие и полетел спиной вперед в глубокий черный колодец.
Как обычно, деньги закончились слишком быстро. Грай пошуршал оставшимися в кошельке бумажками и вздохнул — пора.
— Вставай, детка! Праздник закончился, наступают суровые будни!
— М-м-м… — донеслось с бескрайней кровати. — Котик, уже что — утро?
— Какое утро, киска моя? День давно! Подъем! Мне пора.
Из белого простынного кокона вылупилась миниатюрная девушка с копной рыжих кудряшек на голове. Нимало не смущаясь, она голышом протопала мимо Грая и скрылась в ванной. Он с сожалением проводил пассию глазами, тряхнул головой — нет, сначала заработать! Девка никуда не денется. А даже если денется — других полно, только выбирай! Если в карманах ветер не свистит, конечно.
Грай выкопал мобильник из-под кучи пустых оберток от шоколада — рыжая красотка обожала шоколад и, кажется, готова была употреблять его прямо во время занятий сексом. Черт! Разрядился, конечно! Когда он в последний раз кому-нибудь звонил? Да, если на то пошло, когда он вообще выбирался из кровати? Дня три назад? Или четыре…
Раздраженно хлопая ящиками, Грай отыскал зарядное устройство и включил телефон. Быстро нашел знакомый номер. Немного помедлил — отчаянно не хотелось так скоро возвращаться в Темный. Впрочем, это всегда бывает слишком скоро. Хватит сопли жевать! Раньше ляжешь — раньше встанешь!
— Алло… Эрран? Я готов работать. Хорошо. Жди.
Шагая от электрички через лес — лаборатория Эррана находилась за городом, — Грай в который раз подумал, что надо купить машину. И в который раз посмеялся над собой — да он на новый телевизор не мог накопить уже года три. Деньги уходили, как вода сквозь пальцы.
— Ну и какой смысл убиваться в Городе, если ничего не остается? — громко спросил Грай.
Тут же мысленно одернул себя — привычка разговаривать вслух с самим собой появилась у него именно в Темном и в обычной жизни могла вызвать недоумение. Все знают — те, кто слишком часто «спит», быстро съезжают с катушек. Ни к чему наводить людей на всякие мысли.
Наконец впереди показался глухой забор, густо заплетенный по верху «колючкой». Грай ускорил шаг и одновременно зашарил по карманам — пропуск! Вечный Отец, неужели опять забыл?! Как-то раз ему уже пришлось возвращаться от самых ворот — не помогли ни уговоры, ни требования позвать «Эррана — самого главного у вас тут». Попасть на территорию можно было, только пройдя дотошную трехэтапную проверку, и предъявление личного электронного пропуска было лишь первой ее ступенью.
Сканирование сетчатки, экспресс-анализ крови — Грай поморщился, когда крохотная иголка впилась в палец — он с детства боялся уколов. Дверные створки разъехались, и Грай очутился в просторном лифте — сама лаборатория помещалась под землей. Кто мог построить ее, за какие деньжищи, с какой целью? Как ни крути, вариант был только один — правительство. Кто еще мог позволить себе такие траты на исследования, которые, возможно, никогда не принесут осязаемого результата?
— Привет!
Грай невольно улыбнулся в ответ:
— Здорово, Эрран! Да у тебя глаза, как у кролика! Сколько ты просидел за мониторами? Несколько суток?
— Брось… — ученый несколько раз моргнул и с силой потер лицо руками. — Я… А сколько времени? Ох! Кажется, я действительно засиделся.
Грай рассмеялся — рядом с Эрраном у него всегда поднималось настроение и хотелось поддразнить рассеянного ученого.
— Давай, приятель, сдай меня кому-нибудь из младших сотрудников и вали спать!
— Нет-нет! Ты не представляешь, что я нашел! Кажется, на этот раз у нас есть реальный шанс добиться успеха!
— О-о-о, Вечный Отец! — в притворном ужасе застонал Грай. — Каждый раз, когда я слышу эти слова, это означает, что мне предстоит что-то особенное. Что на этот раз? Лишить твою ассистентку девственности? Сломать лаборанту руку или перебить ребра?
Эрран с тревогой посмотрел на Грая, потом неуверенно улыбнулся:
— Шутишь? Все будет как обычно. Но через некоторое время после того, как ты уснешь, я попытаюсь тебя разбудить, введя небольшую дозу экспериментального препарата.
— Так, хватит болтать. Зови своих «мальчиков для битья» и займемся делом, пока я не струсил!
— Вот уж никогда не поверю, что ты можешь чего-то бояться!
— Еще как могу, — с внезапной серьезностью подтвердил Грай. — Особенно шприцов и иголок.
— Кто бы мог подумать! — Эрран немного помолчал. — Знаешь, ты не обязан.
— Эр! Я же сам прихожу сюда, так? Мне зверски не хочется опять лезть в Темный, но… — он развел руками — Я, как всегда, на мели.
— Тогда подпиши согласие.
Вдох-выдох, вдох-выдох… Тяжелый, слежавшийся воздух угловатыми комками проваливается в легкие. Ничего. К этому невозможно привыкнуть, но можно притерпеться.
Тишина. Не живая, состоящая из дыхания тысяч людей, потрескивания остывающих моторов, свиста ветра в проводах, шелеста листвы… Нет. Мертвая тишина мертвого города. Она залепляет рот и нос, холодными ладонями давит на плечи.
Ощущение чужого присутствия — на самом краю поля зрения. Быстрое мелькание теней. Как ни старайся, их нельзя увидеть, нельзя поймать. Миг — и силуэты снова мельтешат сбоку и сзади, ускользая от взгляда.
Грай, привычно преодолевая навалившуюся усталость — в Темном Городе всегда чувствуешь себя, как тысячелетний старик, — доковылял до ближайшей скамейки. Тяжело опустился на унылые коричневые доски. Показалось, что дерево прогнило и сейчас рассыплется под тяжестью его тела. Ничего, это тоже нормально. Тут все так — неприятно, мерзко, отвратительно. Асфальт не упруго подталкивает ноги, а тряско проседает под ступней. Трава рассыпается в прах от прикосновения. На лице и руках как будто липкая пленка — сколько ни три, она не исчезнет. Гадость.
Надо перетерпеть. Переждать. В этот раз недолго — Эрран сказал, пары часов хватит. Грай бездумно провел рукой по стволу старого клена — брр! Словно труп погладил. Ссутулился, свесил руки между колен, опустил голову. Ждать. Терпеть. Дышать.
Неясное чувство тревоги заставило его поднять голову. Что-то было не так. Он, проводивший здесь чуть ли не половину жизни, научился узнавать первые признаки опасности — иначе давно бы превратился в мумию с навеки застывшим на лице страданием.
Неправильно! Не в этот раз! Он должен был просто высидеть положенные часы и благополучно вернуться. Откуда же ощущение беды? Грай скользнул настороженным взглядом вдоль улицы и чуть не подавился очередным глотком воздуха. Город менялся. Почти неуловимо для глаз, незаметно, но вполне очевидно. Это что еще за новости?! Грай в панике вскочил, пошатнулся, оперся рукой о стену дома. На ладони остались сухие чешуйки краски — как отмирающая кожа.
С беззвучным вздохом клен за его спиной деформировался, потек, как смываемый водой рисунок на асфальте. Тротуар под ногами покрылся туманной зыбью. Контуры домов дрожали и морщились, как от боли.
Грай закричал — и не услышал себя. Побежал — и остался на месте. Умер — и продолжал стоять, наблюдая окончательную гибель и без того мертвого мира…
— Грай! Грай, очнись! Ты слышишь меня?! Грай?!
Он застонал, выгибаясь на жесткой койке. Попытался открыть глаза: веки не желали подниматься — неподъемные, свинцовые пластины, а не кусочки кожи.
— Грай!
Лицо Эррана расплывалось перед глазами. Язык распух и нипочем не желал шевелиться.
— М-м-м… Ч-что?
— Слава Первоматери! Я так испугался за тебя! Лежи, лежи. Не двигайся! Тебе нужен покой.
— Ч-что… ты… натворил?.. Эр… ран.
— Тише-тише… Я ничего не понимаю, что ты там бормочешь. Отдыхай! Потом, все потом.
Свет погас. Тишина — живая, настоящая — ласково подхватила Грая и принялась раскачивать в своих добрых ладонях. Спать. Спа-а-ать…
Первый, кого он увидел, очнувшись, был Эрран, неловко развалившийся в кресле напротив. Ученый спал, смешно открыв рот и тоненько похрапывая. Грай шевельнул рукой — на пробу. Получилось. Попытался встать. В тело вонзились тысячи иголок. Он не сдержался и застонал. Эрран вскинулся, чуть не вывалился из кресла и одним прыжком оказался возле койки:
— Грай!
— Ох… Проклятье, Эр! Что ты устроил на этот раз?
— Я рассчитывал, что мне удастся вытащить тебя из Темного с помощью препарата. Но ты стал… уходить. Не в Город, а… Грай?! Ты в порядке?
— Э-э-э… Нет. Честно говоря, нет, Эр. Такое чувство, будто меня уронили с вершины Ари-Марта. Несколько раз.
— Я едва не убил тебя.
— Так это у тебя впервые? — насмешливо спросил Грай.
— Прости.
— Да ладно, брось! Обошлось. Хотя, конечно, «прости» в карман не положишь, верно?
— Грай! Все будет оплачено по двойному тарифу! И, я прошу тебя, — отдохни несколько дней. Просто отдохни, не…
— Не ударяйся в загул?
— Ну… В общем, да. Тебе нужно восстановиться. Ты потерял много сил. Такое ощущение, что препарат каким-то образом пробил энергетическое поле Темного Города, окружающее тебя, и оно стало высасывать энергию прямо из твоего тела. Может, чтобы залатать дыру?
— Пробили энергетическое поле? Что это значит, Эр?! Какое еще поле у Темного Города?
— Подожди. Сначала расскажи, что случилось там, у тебя?
— Ох… Сначала все было, как обычно, — вся эта гадость. А потом… Мне сложно вспоминать. Все как-то… расплывается. Кажется, Город начал разрушаться. Нет, сперва я почувствовал опасность — ну, знаешь, как бывает перед появлением жутиков — а потом… Нет, не помню. Только ощущение… Такое странное ощущение…
— Какое?
— Как будто я… перестаю быть. И Город — вместе со мной.
Эрран медленно отошел и опустился в кресло. Покачал головой:
— Грай… Как же нелепы все наши усилия! Мы кружимся вокруг Темного Города, бьемся в него, как мошки в стекло фонаря. И так же бессмысленно гибнем.
— Эр…
— Подожди. Ты… Понимаешь, я… считаю тебя своим другом. Ты можешь смеяться над этим — кто я для тебя? Всего лишь чудак-ученый, который за деньги издевается над твоей душой. Но за эти месяцы ты стал для меня очень близким человеком, и я… Сегодня я чуть не потерял тебя.
Эрран отвернулся, пряча лицо. Друг? Грай мысленно примерил это слово к себе. У него нет друзей! Он — волк-одиночка, бесстрашный и бесчувственный. Смертник. Тонкая нить, соединяющая два мира. Рано или поздно она порвется, не выдержав чудовищной нагрузки, так зачем обзаводиться привязанностями? Лишняя боль, лишние потери. Сколько их уже было… С него достаточно!
— Брось, Эр! Ты просто устал и переволновался, когда что-то пошло не так! — бодрым тоном заявил Грай.
Его самого чуть не затошнило от прозвучавшей в голосе фальши. Стоп! Так лучше для всех! Эрран слишком хорош, чтобы принести несчастье еще и ему. Нужно держаться на расстоянии.
— Ну, я, пожалуй, пойду!
Ему удалось устоять на ногах и почти незаметно схватиться за край койки. Прикусив губу, Грай поплелся к двери, старательно держа спину выпрямленной.
— Грай…
— Извини, — не оборачиваясь, бросил он, — мне срочно нужно в туалет. Да и душ принять не мешало бы. Ты иди. Я знаю, куда зайти за расчетом. Пока, Эр!
Жесткие руки больно тормошили, вытряхивая из небытия.
— Ник, просыпайся!
Никел открыл горящие глаза. Он лежал на полу в доме Лысого. Над ним склонился Фолк с искаженным лицом. Его губы тряслись.
Шолто все еще спал на диване. Кроме них троих в комнате никого не было. За окном ночь. Душно и неприятно пахло чем-то отвратительно сладким.
— Шолт ушел! — проорал Фолк брату в самое ухо.
— Не кричи, — прошептал Ник пересохшими губами. Голова гудела, и очень хотелось пить. — Ты его разбудишь.
— Я. Не. Могу. Его. Разбудить, — глаза Фолка побелели от гнева. — Он ушел! Навсегда! Что ты наделал, Ник? Я же просил тебя!
Ник вскочил, как ужаленный. Шолто не дышал. Его кожа стала серой, землистой. Черты заострились, и красивое лицо превратилось в жуткую маску, искаженную болью и страхом.
Ник похолодел. А если бы на его месте был Фолк? Он бы никогда себе этого не простил. Никогда!
— Прости, Фолли. У меня не вышло. Я сделал, что смог…
— Мой лучший друг умер! Навечно ушел в Темный из-за тебя! А ты мне говоришь, что сделал все, что смог!
Оплеуха обожгла щеку.
— Фолли, я не виноват! Я не хотел, — скороговоркой выпалил он. — Если бы ты только видел, сколько там было…
— Придушу, гаденыш!
Второй удар опрокинул Ника на спину. Из носа потекла кровь. Он попытался подняться.
— Ты… Ты такой же, как отец!
Удары посыпались градом. Ник повис на сжатой в кулак руке, заскулил:
— Фолли, прости меня… Не бей! Пожалуйста! Я не смогу тебе больше помочь. Мне… мне… — от невыносимой вони его вдруг стошнило прямо на брюки старшего брата.
— Больной урод, — бросил Фолк и грязно выругался. Стряхнул Ника с руки и вышел из комнаты.
Никел утерся рукавом, подполз на коленях к Шолто. Где он теперь? Блуждает по улицам Темного Города? Спасается бегством от ужасных кошмаров? Корчится в муках? Что же он натворил вместе с Фолком, чтоб тьма так упорно боролась за него? Можно ли еще что-то исправить? Может, у него получится вытащить Шолто из Темного?
Ник положил руки на широкую грудь Шолто, как показывали на уроках в школе. Нажал с силой несколько раз, наклонился к его губам и понял, что именно от тела идет омерзительный запах. Мглистая тьма выпила жизнь без остатка, перетянула душу в Темный Город и наполнила собой Шолто. Ник не может этого изменить, как бы он ни хотел. Шолто умер из-за него. Навсегда. Он причинил вред. Убил человека!
На него словно ведро ледяной воды вылили.
За дверью послышался шум. Ника вдруг охватил жуткий страх, что сейчас в комнату ввалится Фолк с перекошенным от ярости лицом и скажет, что из-за него мама…
В панике он заметался по комнате. Бросился к окну, перевалился через раму на козырек. Спустился по скату и, не задумываясь, спрыгнул вниз с трехметровой высоты, угодив в жгучую крапиву.
Бежать! Куда угодно. В лес. Пусть его сожрет ужасное чудище. Так ему и надо!
Может, если его не станет, с мамой ничего не случится…
Из зеркала на Грая смотрел призрак. На мгновение показалось, что оттуда, из-за прозрачной поверхности, доносится тяжелое дыхание Темного Города. Грай с вызовом уставился в глаза зеркальному двойнику, и отражение дрогнуло, превратилось в то, чем и должно было быть, — просто копия стоящего перед стеклом человека.
Да, видок, конечно, еще тот! Распухшие, искусанные в кровь губы, черные тени вокруг глаз, бледно-зеленая кожа, натянутая на скулах так туго, что кажется — еще чуть-чуть, и лопнет. Краше навсегда засыпают. Ну, спасибо тебе, Эрран, дружище!
Грай оборвал себя — не друг, работодатель! И только так! Все, хватит разводить сопли в сиропе, в первый раз, что ли, из Темного вернулся! По двойному тарифу — это очень даже неплохо. Это, прямо сказать, замечательно! Он-то успел уже слегка огорчиться, когда Эр сказал, что сегодня требуется только короткое погружение. А оно вон как обернулось! А морда… ничего, отойдет! Бывало и хуже.
Грай долго плескал в лицо ледяной водой из-под крана. Потом сушился, с удовольствием подставляя под струю теплого воздуха замерзшие руки. Как всегда после Темного, все чувства были до предела обострены, и самые обычные действия приносили острое наслаждение. Что уж говорить про вкусную еду, дорогие сигареты и секс. Эти вещи просто уносили на вершину блаженства. Иногда Грай задумывался — не потому ли он выбрал для себя эту работу? Где еще можно с такой силой ощутить радость жизни? Только вернувшись из страны смерти.
В коридоре, уже направляясь в сторону выхода, Грай вспомнил, что телефон, ключи и вообще, все что было в карманах, осталось лежать на столике в лаборатории. Придется вернуться. Он вздохнул. Странные речи Эррана растревожили глубоко запрятанные, давно похороненные воспоминания… Вечный Отец! Такой славный парень. Кто его дергал за язык?! Грай понял, что отныне никогда не сможет относиться к Эррану с прежней легкостью. Между ними теперь всегда будут стоять эти проклятые слова. И глаза Эррана…
Грай потихоньку, иногда опираясь на стену, чтобы перевести дух, приковылял к двери в лабораторию. За приоткрытой створкой слышались голоса. Грай помедлил, не зная, стоит ли входить — и снова столкнуться с Эром, — или подождать в холле за углом, пока комната не опустеет.
— Пол, ты взял спектроизмеритель?
— Само собой! Еще вчера, ты что, забыл?
— Да нет, не тот! Который в девятом спектре работает. Мы его сегодня использовали. Я убежден, что аномалия имеет прямое отношение к нашей проблематике. Через два дня в дорогу, а у нас еще ничего не готово.
— Зачем так торопиться, Эррран? — вмешался приятный женский голос. — Дай нам хотя бы неделю, чтобы подготовиться как следует.
— Ты не понимаешь, Керр. Если эти сущности не просто часть сельского фольклора и каким-то образом связаны с Темным, то, скорее всего, они крайне нестабильны. Лет десять тому назад мне удалось обнаружить остаточные следы ТГ-поля. В общем-то, с этого и начались мои исследования. Новые данные могли бы здорово продвинуть работу. Не хотелось бы прийти к шапочному разбору.
— Успокойся, Эр. Ты сам не свой. Мы с Полом все соберем. У нас есть список, помнишь?
— Ты права, Керр. Никак в себя не приду…
— Из-за последнего испытания? — сочувственно спросила невидимая Керр. — При нашей работе случайные проколы неизбежны. Это плата за то, чего мы хотим достичь. И, на мой взгляд, справедливая плата. Видит Первоматерь, Эрран, к нам же идут сплошные отбросы общества! Ну неужели нормальный человек согласится на такое?!
— Не знаю, Керр. Они обычные люди — в большинстве своем, — просто… заблудившиеся, что ли. Потерявшие себя.
— Брось, Эрран! — сердито воскликнул Пол и противным ноющим голосом передразнил ученого: — Заблудившиеся… Несчастненькие… Как же! Всего лишь те, кто не может укротить собственную агрессию! И мне противно думать, что, когда мы добьемся успеха — а я верю, что мы его обязательно добьемся! — именно такие личности будут жить в свое удовольствие, а потом успешно избегать наказаний. Ну, те, у кого будет достаточно денег, конечно.
— Все, мальчики! Хватит молоть чепуху! У нас еще полно дел. Иди домой, Эр, отдохни немного, а то на тебя смотреть больно!
— Керр, я вполне могу поспать в комнате для отдыха.
— Ничего не хочу слушать! Брысь отсюда! А мы с Полом спустимся в хранилище. Надо притащить излучатель, а он весит столько, будто отлит из чистого свинца.
Грай поспешно отступил от двери и бросился — насколько это было возможно в его состоянии — за угол. Спустя пару минут по коридору протопали шаги, сопровождаемые теми же голосами, и наступила тишина. Пора? Грай осмотрел пустой коридор и прошмыгнул в лабораторию. Никого. Так, телефон, ключи, плеер… Проклятье, где бумажник?! Неужели кто-то из этих головастиков — но не Эрран, конечно! — спер его кошелек?!
Грай пнул подвернувшийся стул и, проводив его взглядом, уперся глазами в заваленный бумагами стол, на котором преспокойно лежал его бумажник! Вечный Отец! С чего это Эррану понадобилось копаться в его вещах? Грай схватил кошелек и принялся заталкивать в задний карман джинсов, рассеяно блуждая взглядом по столу. Ага, понятно — в лежащем на самом верху «Отчете о проведении испытания» первой строкой шли «данные испытуемого». Вот зачем Эру понадобился бумажник — в нем лежал паспорт. Ну ладно, это пустяки.
Неприятное ощущение не уходило — Грай не выносил, когда без разрешения трогали его вещи. Чтобы отвлечься, он принялся перебирать бумаги на столе. Отчеты об испытаниях, протоколы проведения экспериментов, непонятные графики, похожие на каракули ребенка. Хм… А это что?
Зацепившись взглядом за знакомое название, выведенное четким, почти каллиграфическим почерком Эррана, Грай поднес листок поближе. «Запрос о выделении средств… Прошу предоставить… Список необходимого оборудования… Смета… Отчет о достигнутых результатах… Компания-получатель — “Центр Протянутая рука”»… Грай нахмурился. Чтоб ему не проснуться! Какое отношение лаборатория Эррана может иметь… Но, если это правда, здесь наверняка что-то нечисто! Эр наивен, как настоящий ученый, и просто не понимает, с кем имеет дело! Предупредить его? Нет. Сперва надо разобраться самому. Может, все это — просто нелепое совпадение, случайность. В любом случае, способ проверить подозрения есть только один — вернуться к старику под крыло и незаметно все разузнать. Грай болезненно поморщился. Вспомнил отчаяние, исказившее лицо ученого: «Я считаю тебя своим другом… Ты можешь смеяться…»
«Ладно, Эр. Вряд ли я смогу на самом деле стать твоим другом, — мысленно ответил Грай. — Но я хотя бы попытаюсь отвести от тебя беду. Уж это-то я могу себе позволить!»
Холодно. Ужасно холодно. Никел прижал колени к груди и обхватил их руками, но дрожь не унималась. Горячий шершавый язык с трудом помещался во рту. Ник прикусил воротник рубашки, напитавшийся росой. Неподалеку слышалось тихое журчание ручья, но не было сил вытащить неподъемное тело из-под приютивших его еловых лап.
Он заставил себя встать на четвереньки и выползти наружу. В изнеможении уткнулся лицом в колючую лесную подстилку.
Лес обступил Ника толпой угрюмых елок, закрывавших мохнатыми верхушками небо. Ник не помнил, как очутился тут. Он давно потерял счет времени. Почему мама всегда поминала Светлый Лес? Если там так же темно и страшно, как здесь, то, возможно, Темный Город не так уж плох? Воспоминания о маме сдавили горло. Если бы только она была рядом!
Хрустнула ветка. Ник с трудом повернул голову. За деревьями мелькнула фигура в белой рубахе. Она то становилась зыбкой, то уплотнялась. У Ника перехватило дыхание.
Папа?!
Папа, мне холодно! Забери меня отсюда!
Отец посмотрел внимательно застывшими белыми глазами и растворился во тьме.
Ник всхлипнул. Убийца! Никел-дрикел. Он такой ужасный, что даже отец не хочет подойти к нему. И сны его боятся: всем снятся, а он их видит наяву, как мерзкие темные облака. Потому что он — урод. Даже лесное чудище его боится. Сколько он бродил среди деревьев, кричал, звал, умолял поскорее его сожрать. А оно не захотело. Потому что он сам — чудовище, и никакого другого в этом лесу нет.
Пальцы становились чужими, точно пластмассовые руки робота, которого он отдал Вайету. Или лапы дракона. Они уже покрылись коростой от лопнувших пузырей, точно чешуей. И язык не помещается во рту, болит от каждого прикосновения к острым, как бритва, треугольным зубам. Еще немного, и тело станет длинным и гибким, отрастет хвост, из-под лопаток прорежутся тонкие перепончатые крылья. Он откроет пасть и изрыгнет вонючее пламя. Оттого-то так и горит в груди.
Дракон выползет из логова, шурша чешуей о еловые иглы. Тяжело поднимется в воздух и полетит в поселок, чтобы спалить его дотла. Только не спит Зоркий Рыцарь, охраняет покой вместе с верной дружиной. Ждет Дракона, чтобы сразиться с ним…
Ник вздрогнул и очнулся. Тугие прозрачные струи ручья били прямо в лицо. От ледяной воды сводило зубы, но он никак не мог напиться. Потом в изнеможении перевернулся на спину и долго лежал, разглядывая небо между верхушками елей.
Сверху навис мутный блин, закрывая собой маленький клочок неба, который ему остался. Стало трудно дышать. Ник попытался оттолкнуть пришельца, застонал, прося вернуть ему воздух. Но его накрыло темнотой, точно тяжелым ватным одеялом…
Крепкая рука поддерживала его голову. Жесткий край кружки ткнулся в пересохшие губы.
— Пей, ну же…
Ник приоткрыл рот и проглотил что-то, но вкуса не почувствовал. Он проваливался, летел в темноту и возвращался назад. Кто-то снова и снова заставлял его пить ягодные отвары или пахнущий хвоей чай. Тепло разливалось по телу, мышцы больше не сводило судорогой. Ник наслаждался тиканьем будильника, как самой чудесной музыкой. Он дома. Мама рядом. Драконья чешуя отваливалась, позволяя телу вернуться в привычные формы…
Никел разлепил глаза.
Маленькая темная избушка насквозь пропахла травами. С потолка свисали пучки высушенных растений. У двери скалились железными пастями капканы. В дальнем углу тускло горела керосиновая лампа. За заваленным книгами столом сидел бородатый мужчина в свитере и что-то писал. Услышав шорох, мужчина оглянулся:
— Проснулся? Есть хочешь?
Ник кивнул, вдруг поняв, что ужасно голоден. Муж чина принес мятую жестяную кружку и сел рядом. Ник втягивал наваристый бульон и рассматривал хозяина дома. Тот был намного старше отца — в рыжеватой бороде и волосах проглядывали седые прядки, серые глаза тонули в лучах морщинок.
— Меня зовут Дугал, — голос спокойный, уверенный.
— Ник. Никел Арсон.
— Как же тебя занесло в такую глухомань, Никел Арсон? Места тут дикие. Немного окрепнешь, выведу тебя к поселку. Родители-то наверняка ищут.
— Нет, — мотнул головой Ник. — Я не пойду.
— Сбежал из дома? А мне ты здесь зачем?
— У меня нет… никого.
После того, что случилось, Фолк и знаться с ним не захочет. А мама… Ник всхлипнул и зажмурился. Шолто погиб по его вине, значит, мама… Значит, он теперь совсем один! Фолли долго не протянет, ведь теперь некому отгонять от него гадкую тьму. И все из-за того, что он, Ник, — трус, предатель и слабак!
Дугал вздохнул и потрепал его по вихрастой макушке. Потом нагрел ведро воды и помог вымыться в глубоком корыте. Выдал теплую рубаху с длинными рукавами и штаны с начесом. Ник послушно, как кукла, протягивал руки, вставал, садился. Все равно. Теперь — все равно.
По утрам Дугал отправлялся в лес — проверять и ставить капканы, собирать грибы-ягоды. Ник мел полы, мыл посуду, топил печурку и варил немудреную еду. Потом выходил на крыльцо и подолгу смотрел, как летят в прозрачном воздухе последние паутинки и желтеет листва. Лето истлевало, рассыпалось трухой, уступая место затяжным осенним дождям.
Вечерами хозяин читал толстенные книги или писал что-то при свете керосиновой лампы, а Ник слушал, как трещат в печурке дрова, и вспоминал прежнюю жизнь. Ему представлялось, что за столом сидит не угрюмый хозяин избушки, а отец — мастерит что-то, пыхтя трубкой. Шутит, смеется. Мама гремит посудой. Фолли выбежал на улицу принести еще дров. И все у них как прежде, даже лучше.
Тревожные тени метались за окном. Ник прижимался лбом к стеклу, всматривался в густеющие сумерки. То ли ветер гонит туман и гнет деревья. То ли сгущается над избушкой мглистая тьма.
Надвинулось и приникло к стеклу знакомое мертвенно бледное лицо, заросшее жесткой щетиной. Потемневшие до синевы губы дернулись, словно хотели позвать сына. Широко открытые глаза, подернутые молочной пленкой, смотрели долгим немигающим взглядом.
Ник почувствовал, как волосы встают дыбом. Вскрикнул и отскочил от окна.
— Там… Призрак!
Дугал в два прыжка оказался у двери. Скользнул в шелестящую стену дождя.
Ник вжался в стенку, отчаянно вслушиваясь в дробный стук капель. А вдруг чудище их заманивает? Вдруг Дугал не вернется…
Хозяин появился через минуту.
— Все в порядке. Тебе показалось, — он бросил на пол голубую нательную рубашку. — Забыли с веревки снять, и ее ветром сорвало. Завтра придется перестирать.
Страшное лицо все еще стояло перед глазами. Никел задернул цветастую занавеску и присел у ног хозяина избушки.
— Дядя Дугал, вам не страшно?
— А кого тут бояться? — Дугал пыхнул трубкой.
— Диких зверей. А еще, говорят, в лесу появилось кровожадное чудовище. Вдруг нападет, а вы тут совсем один.
Хозяин избушки внимательно посмотрел на него.
— Зачем же ты в лес убежал, если боишься? Нет никаких чудовищ, Ник. А если бы и были, человек пострашнее любого чудовища будет. То, что люди друг с другом вытворяют, ни с каким зверем не сравнится.
— А как же… Темный Город?
— Страхом и наказанием от зла удержать невозможно. У кого оно в сердце гнездится, рано или поздно все равно совершит. Найдет лазейку, чтобы наказания избежать. Толкнет, ударит, побьет, снасильничает, а потом побежит спасать убогих и сирых. Чем больше поучают нас: не убивай, не калечь, не причини вреда, тем больше хочется, потому что лукаво сердце человеческое и крайне испорчено. И это в природе человека.
— Но не все ведь такие. Бывает, что случайно… Человек не хотел, а так само получилось, а за это все равно Темный Город, — вырвалось у Ника.
— Бывает, — лицо Дугала потемнело. — Жизнь несправедлива. И наоборот тоже бывает. Злодейство не в одном мордобое и не в физической расправе заключается, оно ведь и поизощренней бывает. Можно своровать, аферу похитрее выдумать, припугнуть так, что человек из страха добровольно на любую гнусность согласится. Да и убить можно не только делом, а словом, например.
— Таких преступников ловят полицейские. Бац снотворным, потом сетью опутают и в машину.
— Полице-е-е-йские! — насмешливо протянул Дугал. Да что они могут? Им за злодея отбывать наказание в Темном тоже не охота. Ну, изолируют его от честных людей на время, да и отпустят. Что ему сделается? За такое в Темный Град не сошлют… Прямого вреда нет. Вот и ходит такой убийца по свету, как порядочный человек. Не в коме — не тать. Так, вроде, в народе говорят?
— Так вы тут от людей прячетесь?
— Прятался. Давно. Лет десять тому назад, — ответил Дугал. — И не столько от людей, сколько от самого себя. А сейчас… просто живу.
— Дядя Дугал, если человек уходит в Темный… Там очень страшно?
Хозяин сторожки посмотрел неприязненно:
— Страшно? Описывают ли эти семь букв то, что испытывает убийца, вернувшись на место преступления? Или что чувствует нерадивая мать, бросившая младенца, а потом встретившая его через двадцать лет? Или беспечный турист, от чьей брошенной сигаретки разгорелся пожар и уничтожил целый лес со зверьем и грибниками, — что он переживает, оказавшись на пепелище?
Ник тяжело сглотнул, не зная, что ответить.
— В древних книгах пишут, что Град Темный — это наш прежний дом, где мы раньше жили, — продолжил Дугал, глядя исподлобья. — Мир, который мы испоганили и уничтожили, населив его всеми ужасами, на которые только способен извращенный ум человека и лукавое сердце. Народ наш погряз в нечистоте, осквернил свой дом, и он стал преисподней. Окончательная и предопределенная гибель настигла наш народ и превратила жилище светлое и радостное в Град Темный. Все истребилось, и лишь малый остаток избежал гибели, отыскав путь спасения в этот мир, и укрылся здесь, чтобы начать населять землю заново. Да только не отпустил насовсем старый мир своих детей. Каждый раз, когда совершает человек черное дело, притягивает его Град Темный, чтобы страшились и трепетали, и помнили, что связаны мы с ним непостижимой тайной — ночными кошмарами, которые суть наказание развращенным человекам, чьи помышления зло во всякое время. Рано или поздно род человеческий сгинет, если не одумается и не изменится. Безлюдье уже поглотило большую часть нашего мира. Знаешь, что оно такое?
— Что?!
— Безлюдье — суть мерзость запустения, поселившаяся в наших сердцах, разделившая мужа и жену, отцов и детей. Настроившая брата против брата. Понял?
Никел неуверенно кивнул. От таких разговоров стало еще неуютней.
— Но не оставил Вечный Отец человеков и послал Заступника облегчить наказание и напомнить, что все мы лишь странники и пришельцы в этом мире. Беженцы. Все бежим от чего-то. Кто от людей, кто от проблем, кто от себя. И всяк желает новую жизнь начать. А ты от чего бежал?
— Из-за меня человек один… и мама… — выдохнул Ник.
Предательские слезы побежали по щекам.
Дугал положил тяжелую руку ему на плечо.
— Плачь, сынок. Не стесняйся. Это тяжкий груз. Жаль, что я ничем не могу тебе помочь.
— Все вышло случа… У меня не получи… его спас… Я старался выгна… мглу, правда-правда! А она такая черная и злая, — выпалил он почти скороговоркой, глотая окончания слов вместе с горькими слезами.
— Ты прогонял сны? — густые брови Дугала поползли вверх.
— Угу, — Ник всхлипнул, и ему стало легче оттого, что слова наконец-то сорвались с губ. Дугал ему поверил и пожалел. Коснулся не только рукой, но и сердцем. Ник видел, как светлые, словно сделанные из бутылочного стекла, глаза этого большого угрюмого человека светятся пониманием и сочувствием. Почему-то признаваться ему в том, что он сделал, совсем не стыдно.
— Но их было слишком много… Мгла такая кусачая. Так больно! Я говорил, что нельзя так. А он… Он сказал — слабак! А у меня не хватило сил. Просто не хватило сил! А он не поверил. И… он, наверное, теперь ушел в Темный навсегда, и мама… А там так страшно! За что?!
— Ох, Первоматерь! И зачем я согласился?!
Тари с надеждой посмотрел на своих спутниц будто его причитания могли возыметь эффект и заставить девчонок отказаться от задуманного. Ланка промолчала — преувеличенно горестные стенания парня успели изрядно ей надоесть. Таля же явно чувствовала себя неловко, борясь с любопытством и страхом одновременно. Не зная, на чью сторону встать — любимой подруги или старшего брата.
— Тарик, ну чего ты? Мы посмотрим тихонечко и пойдем. Да, Лан?
Ланка неопределенно хмыкнула. Это она загорелась идеей попасть к людям, которые, по словам Тари, не боялись нарушать закон, плевать хотели на Темный Город и вообще, чувствовали себя свободными и счастливыми. Именно это ей сейчас и было нужно — вылечиться от страха перед миром снов.
— Слушай, а этот ваш главный — он кто вообще? — спросила она, чтобы хоть ненадолго отвлечь Тари от переживаний.
— Учитель! — напыщенно поправил Тари.
Ланке стало смешно. Во всем этом было что-то театрально-киношное — конспирация, неуязвимый и многомудрый главарь, преданные ученики… Не верилось, что где-то совсем рядом, в городе, в котором Ланка выросла и знала каждый переулок, могла существовать столь могущественная организация.
— Он… — продолжил Тари. — Ну… Старый такой. Он всем руководит, задания дает, помогает…
Он замолчал.
— Что помогает? — не выдержала Таля.
— Ничего. Какая разница — вы же не собираетесь вступать в организацию.
— Может, и соберемся, — поддразнила парня Ланка. — Если нам понравится то, что ты покажешь.
— Сдурела?! — вытаращился Тари. — Это же… Меня же родители убьют!
— А ты как же?
— Во-первых, я уже взрослый. А во-вторых, они не знают, — признался Тари.
— Ну так и про нас не узнают! Долго еще?
— Да все, пришли.
Тари отбил сложную дробь на неприметной железной двери. Долгое время ничего не происходило.
— Там вообще есть кто-нибудь? Может, выходной сегодня? — нетерпеливо поинтересовалась Таля.
— Да помолчи ты!
В этот момент дверь бесшумно отворилась. Здоровяк с каким-то деформированным лицом хмуро уставился на переминающегося с ноги на ногу Тари. Девочек охранник как будто не замечал.
— Здравствуй, Арни, — неловко пробормотал парень. — А… Леар сегодня отдыхает? Твое дежурство, да?
На зловещем лицо охранника ничего не отразилось.
— А я вот… пришел. Это со мной. Сестренка и… подружка ее. Они быстро, Арни, только глянут и сразу уйдут. Привязались, как призрак к убийце.
Тари тонко хихикнул, но Арни не разделил его веселья, и улыбка на лице парня увяла. Впрочем, здоровяк слегка подвинулся — видимо, это означало разрешение пройти.
Протискиваясь мимо огромной туши, Ланка невольно задержала дыхание — от охранника исходил слабый, но отчетливый запах гнили. Ланка не успела сообразить, что напоминает этот аромат, как ее внимание привлек мальчишка, двигавшийся по коридору им навстречу.
Очень бледный, очень худой, похожий скорее на призрака, чем на живого человека, подросток двигался странными рывками, как заржавевший механизм. Когда мальчишка проходил мимо, Ланка опять уловила тот же запах, что исходил от Арни, — смесь затхлости и гниения. Внезапно она вспомнила, где уже обоняла этот дух разложения… В том сне! В Темном Городе! Но ведь от живых людей не может так пахнуть? Что здесь происходит? Может, загадочный Учитель нашел способ управлять снами? Ланка не раз слышала о таблетках, якобы помогающих отогнать сны, о чудо-излучателях, превращающих Темный Город в Светлый Лес, об экстрасенсах, способных за большие деньги избавить от наказания даже убийцу…
Отец всегда смеялся над подобными разговорами. Называл «чудотворцев» жуликами и шарлатанами, сокрушался, что в Темный попадают только за причинение непосредственного вреда здоровью. «Если бы отправлять в сны ворюг, обманщиков и прочих опосредованных вредителей, как бы легко дышать стало на улицах нашего города!» — заявил как-то Ивар. Потом Ланка узнала, что в тот день он оперировал женщину, вскрывшую себе вены. «У нее муж, — рассказывал папа, тяжелым взглядом упершись в полупустую бутылку водки, — ушел. Ну, ты понимаешь. Из-за ерунды, между прочим. Он поскользнулся и упал. Толкнул старушку — случайно, заметь, толкнул! Он сам мог оказаться на ее месте, просто так сложилось, что… В общем, она ударилась головой — мгновенная смерть. Мужик пришел домой, все жене рассказал, написал завещание, поужинал и заснул. А она — дуреха! — кинулась к этим. Ей ведь что обещали, сволочи, — вернуть его, понимаешь? Совсем вернуть! Живого, здорового. Она все продала, все заначки выгребла. Трое суток сидела рядом с постелью, читала заклинания. А после он на ее глазах… Ну, она в ванную, бритвочку в руки — и привет! Дура!» Отец, проливая на стол прозрачную жидкость, плеснул в стакан, проглотил залпом, поморщился.
«Пап… А ты ее спас?» — «Да, детка, я ее спас, — так же мрачно ответил Ивар. — Только ей все равно теперь в Темный дорога — себе-то она вред причинила, как ни крути… Слушай, да что ты сидишь-то? Уже ночь давно. А ну марш в кровать! Ишь, заслушалась. А я-то хорош — распустил язык! Иди Алюша, спи… Светлого Леса тебе, малышка».
Ланка вертела головой, рассматривая яркие надписи. Тари молча шагал впереди, не оглядываясь на девчонок, будто они так, случайно, за ним увязались. Ланка уже решила, что идея взглянуть на жизнь таинственной организации «Живые» была явно неудачной, и открыла рот, чтобы попросить Тари вывести их отсюда, — без сопровождения она ни за что бы не рискнула идти обратно к страшному здоровяку на входе.
В это мгновение чуть впереди открылась белая дверь, и в коридоре появился высокий худой человек. Тари заметил старца и остановился как вкопанный.
— Здравствуйте, Учитель! — почтительно произнес он.
— Здравствуй, Тарин! — звучный голос старика раскатился под низкими сводами коридора. — Я вижу, ты не один?
— Да. Это… моя сестра.
— Тайла, верно? — улыбнулся старик.
Ланка почувствовала, как по спине побежали мурашки, — откуда этот дедуля знает Талькино имя? Тари говорил? Парень тут же разрушил эту версию:
— Да. Но откуда? Я же никогда…
— Не волнуйся так, брат Тарин, — пророкотал старик. — Разве отец не должен знать, чем живут его дети? Разве я не говорил, что в случае несчастья ни один из родственников и близких наших братьев — или сестер — не останется брошенным на произвол судьбы? Но как бы я смог помогать нуждающимся, если бы не ведал, кто они?
— Да, Учитель, — покорно согласился Тари.
— Так что же прекрасные дамы хотят найти в нашей скромной обители?
— О, они просто…
— Мы хотим найти себя! — подала голос Ланка.
Концентрация страха достигла максимальной отметки и переплавилась в совсем другое чувство — решительную бесшабашность. Отец всегда говорил, что характером дочка удалась в него, — в минуты опасности она не терялась, а только обретала новые силы. И всегда боролась до конца. «Пока не побывала в Темном Городе», — уныло подумала Ланка, но тут же отогнала неприятную мысль.
— Себя? — густые белоснежные брови старика взлетели высоко на лоб. — Мы не можем подарить человеку его самого, Алана. Мы лишь помогаем найти свой путь в жизни и придаем твердости, дабы сомневающийся мог следовать этим путем. Это ли нужно тебе, дитя?
Ланке хотелось зажмуриться, заткнуть уши, чтобы не слышать напыщенных слов «Учителя», не видеть его улыбку, наспех прилепленную поверх изрезанного морщинами лица. В памяти замелькали жуткие кадры взрыва на площади. После того случая отец трое суток не выходил из больницы. Такого ей не нужно. Не нужно! Она открыла рот, чтобы выкрикнуть это в лицо пугающему старику.
— Простите, Учитель, — торопливо вмешался Тари и смерил Ланку взглядом, полным затаенного ужаса, будто она на глазах у всех вдруг выкинула что-то совершенно невозможное — разделась догола или начала подробно рассказывать о своем последнем пребывании в Темном Городе. — Это всего лишь глупые девчонки! Я сожалею, что привел их сюда! Они сейчас же отправятся домой, Учитель. Это моя ошибка, и я…
— Успокойся, Тарин, — старик ободряюще улыбнулся. — Ничего страшного не случилось. Мы не прячемся. Ни от кого. Все наши… тайны — лишь вынужденная мера. Дабы не дать возможности плохим людям помешать нам исполнять свой долг. Но эти девочки не могут причинить вреда ни нашему делу, ни мне лично. Они — ищущие! И мой долг — помочь им обрести смысл жизни! Как и многим другим до них. Как и тебе, не так ли, брат Тарин?
Тари хлопал глазами. Ланка дернула подругу за рукав — пошли — и, взглянув на нее, не поверила своим глазам. Талькино простодушное лицо светилось, точно она вдруг поняла что-то ей, Ланке, недоступное.
На другой день Ник проснулся, когда Дугал уже ушел на охоту. Они проговорили почти до самого утра. Ник плакал, пока не кончились слезы. Отшельник молча слушал. Не стыдил, не ругал, только иногда гладил по голове. Расспрашивал про семью. И Ник торопился рассказать про отца и призрак в лесу, про то, как он больше всего в жизни любит маму и брата, но теперь потерял их навсегда, потому что он слабак и трус. Слов не хватало, они теснились в груди, вырывались наружу несвязанными стонами и плачем. Дугал утирал ему слезы, поил горячим сладким чаем. Последнее, что помнил Ник, это как хозяин избушки нараспев читал нескладные стихи из книги, полной непонятных слов. Что-то про издревле сильных и славных людей, ночные кошмары и Заступника.
Сейчас — утром, или, скорее, ближе к полудню — на душе у Ника было тихо, как на озере в безветренную погоду. Он с аппетитом перекусил остатками вчерашней каши, весело насвистывая, переделал домашние дела, не забыв выстирать измызганный тельник. А потом решил сделать что-то особенное для Дугала — насобирать и нажарить целую сковороду грибов.
Сунув в карман краюху хлеба и вооружившись ножом и корзиной, он отправился по грибы. Вчерашний призрак все еще тревожил сердце, но Ник отгонял мрачные мысли. Ночью гудел ветер, шел дождь. Ник в который раз думал о своем, вот и почудилось в складках и пятнах рубахи лицо мертвеца. Всего лишь тельник. Обычный, застиранный, старый тельник, который до сих пор болтается на веревке перед домом.
Ник ворошил палкой опавшую листву и время от времени поглядывал на избушку, чтобы не заблудиться. Первым нашел крепкий белый гриб, и потом еще несколько маленьких неподалеку. Дело пошло споро, и скоро набралось полкорзины.
— Никел…
Ник оглянулся. Поодаль стоял коренастый мужчина в белой рубашке. Сердце заколотилось…
— Папа? Ты живой? Ты вернулся из Темного? Значит, это ты был тогда в лесу?
Ник сделал пару несмелых шагов. Фигура заколебалась, но не исчезла. Отец был совсем не похож на вчерашнего призрака. Не было никаких сомнений, что это действительно папа. Выцветшее, какое-то полинявшее лицо изменялось, двигалось, передавая тончайшие оттенки эмоций. Только глаза по-прежнему были белесыми от мороза.
— Никел…
— Пап, подожди!
Ник уронил корзину, рванулся, но отец отодвинулся вглубь леса, оставляя между ними расстояние в несколько шагов. На его лице отразилось страдание.
— Ты меня боишься, папа?
Отец покачал головой.
— Папа, не уходи! Я так по тебе соскучился!
Ник бросился за ним, не разбирая дороги. Скорее, ощутить под руками грубоватый холст рубахи, вдохнуть горький запах табака, прикоснуться к мозолистым рукам с вечной черной каймой под ногтями. Но, как бы быстро Ник ни бежал, он все равно не мог догнать отца. Когда, запыхавшись, он останавливался, отец тоже замирал, печально и нежно глядя на сына.
— Ты на меня обиделся?
Отец покачал головой.
— Папа, я испугался. Ты был такой злой. Ты обидел маму.
Отец скорбно прикрыл глаза.
— Папа, я теперь понимаю: иногда стараешься, но не получается. У тебя тоже не получилось справиться. И я не помог тебе. Никто из нас не помог тебе. Если бы я мог все вернуть, я бы прогнал твои сны. Прости меня, папа!
Ник говорил и тихо, незаметно приближался к отцу. Когда до того оставалась лишь пара метров, он сделал последний, отчаянный рывок… Мужская фигура задрожала и растаяла без следа, как утренняя дымка.
Ник стоял совсем один в глухой чаще.
Папа!
Наваждение. Морок.
Он помнил, что отец умер. Помнил, как ему было страшно, пусто и неуютно. Как комья стылой земли стукались о крышку гроба. Как ворон каркал на дереве.
Как он мог поверить, что отец вернулся из Темного? И все-таки до слез обидно, что это был всего лишь морок. Услышал ли его отец? Простил?
Ник огляделся. Деревья обступали сплошной стеной. В какой стороне теперь искать избушку Дугала? Эх, был бы тут Фолли…
Начало моросить. Ник потуже затянул ремень. Огромная теплая рубашка вполне заменяла куртку.
Хорошо еще, никто не слышал, что он наговорил отцу. Фолли бы прямо сказал: «Размазня! Распустил нюни, расклеился!» Прищурился бы сердито, сжал упрямые губы, а потом бы добавил: «Нашел, с кем разговаривать. Отец и при жизни был таким же призраком. Всегда исчезал. А вместе с ним исчезали из дома вещи и деньги. И молчал всегда так же. Спросишь его о чем-нибудь — он лишь посмотрит на тебя, как на пустое место. Отцу и при жизни нельзя было верить. И на что ты надеялся?»
Ник пожал плечами, словно желая ответить воображаемому брату. Ни на что он не надеялся. Может, оно все так и есть, и Фолли, как всегда, прав. Только он все равно скучал по отцу…
Хорошо, что Фолли тут нет. Ник почувствовал, как кровь приливает к щекам, и рассердился на себя. Сумасшедший мальчишка! Гоняется по лесу за привидением, льет слезы. Как он мог купиться на призрачную подделку? Позволить заманить себя в чащу?
Лес вдруг наполнился шепотом и незнакомыми шорохами. Холодные струйки побежали по спине.
— Дядя Ду-у-га-а-ал! — голос дал петуха.
— А-а-а… — отозвалось эхо. «Я-а!» — послышалось ему.
Ник бросился на зов.
— Я тут!
— Т-у-у-т!..
Лес нагонял страха, сжимал в колючих недружелюбных объятиях. Даже цоканье белок в ветвях казалось укоризненным и предвещало беду. Когда впереди встал непролазный бурелом, Ник понял, что окончательно заблудился.
— Ау-у-у!
— А-а-а… У-у-у…
Лес издевался над ним. Повторял отчаянные крики на разные голоса. Деревья скрипуче перешептывались за спиной. Какая-то птица смеялась, наблюдая за смешным и жалким человечком. К вечеру пошел нудный затяжной дождь, и Ник вымок до нитки. Как только он останавливался передохнуть, холод запускал лапу за пазуху. Ника трясло, и он почти уже не ощущал пальцев ног. Сил идти дальше не было. Да и куда идти? Он сел на землю, привалившись спиной к дереву.
Вряд ли Дугал будет его искать. Сказал же прямо, Ник ему не нужен. Помог один раз, и достаточно. Наверное, думает, что он попросту сбежал, да еще и нож прихватил. Ник вздохнул. Ну почему он такой невезучий? С кем ни сталкивается, всем приносит одни проблемы и хлопоты. Вот и еще один человек будет считать его неблагодарным мальчишкой. А он всего лишь хотел нажарить для Дугала грибов. В животе заурчало от голода. Ник вспомнил, что не ел с самого утра.
Порыв холодного ветра сорвал листву с деревьев, поманил слабым запахом дыма. Ник встрепенулся, пытаясь определить направление. Может, охотники завалили оленя или даже медведя, а теперь разделывают, чтобы пожарить. Мысль о том, что можно будет обсушиться у огня и получить большой кусок жареного мяса, придавала сил. Ник пытался разглядеть спасительный огонек костра, но его все не было, и он шел уже почти наугад, ориентируясь только на запах. И чем дальше, тем яснее становилось, что к запаху дыма примешивается запах беды.
Наконец деревья поредели. Тусклая луна, ненадолго выйдя из-за туч, осветила поляну и две палатки на ней. Ни людей, ни огня. Только разбросанные остатки догоревшего костра. И тишина. Даже ухающая смешливая птица умолкла.
Смрадный запах падали был теперь повсюду. От него противно сжимался желудок и подкатывало к горлу. Ник зажал нос рукой, затоптался на месте и вдруг почувствовал, что рубашка за что-то зацепилась… Он быстро обернулся. На нижних ветках дерева висела оторванная человеческая рука, сжимающая ультразвуковой отпугиватель зверей, — Ник видел такие у туристов.
Ноги подогнулись. Ник закричал, рванулся из зарослей на поляну, но упал, споткнувшись обо что-то твердое. Руки нащупали плотную ткань, кожу, жесткие волосы… Волосы! Он лежал на человеке. На окоченевшем хозяине оторванной руки! Бородатый мертвяк осуждающе смотрел широко распахнутыми глазами.
Ник, подвывая, скатился с мертвого тела. На четвереньках отполз в сторону и сразу же увидел еще двух мертвяков, привалившихся к дереву. Один без головы, а на груди другого чернели жуткие рваные раны. Поперек их ног, уткнувшись лицом в землю, лежала верхняя половина человеческого тела. Женщина. Ник понял это по длинным светлым волосам, запачканным чем-то темным.
Как же это?!
«Всех сожрало, а девку того…» Тоже сожрало. «Ам!» — и откусило ноги до пояса. Это какая же должна быть пасть?
У Ника закружилась голова. Зря он называл Вайета дураком. Сам дурак! Вот и добрался до чудища. Как и хотел. Только не думал, что это будет настолько жутко.
Ник заткнул рот рукавом, чтобы не завыть в голос. Нельзя кричать. Чудовище может услышать и вернуться за ним. Он кое-как поднялся на ватные ноги и вытащил из-за пояса нож. Бессмысленное оружие. Годится только грибы собирать. Этим четверым даже отпугиватель не помог. Ник в панике оглянулся. Луну снова затягивало тучами, мертвые тела растворялись в тягучей, почти осязаемой тьме. Она выползала из зарослей, смотрела тысячей немигающих глаз.
Ника колотило. Качаясь, словно пьяный, он направился к палаткам. Нужно посмотреть, может, там есть карта. Если эти туристы добрались сюда, то, наверное, отсюда недалеко до дороги или какого-нибудь жилья.
Он юркнул в ближайшую палатку, вжикнул «молнией», закрывая за собой вход, словно тонкая ткань могла защитить от чудовища, разрывающего людей пополам. Дрожащими руками принялся ощупывать чужие вещи. Звякнула посуда. Чайник, котелок, ложки. Рюкзак. Ага, вот! То, что надо! Несколько минут он пытался понять, как включается фонарь. Луч заметался по палатке, вырывая у тьмы наваленные в кучу спальники, рюкзаки, ботинки, ноутбук, непонятные приборы. Аптечка, консервные банки, сухари, шоколадные батончики. Ник машинально разорвал цветастую обертку и откусил, не чувствуя вкуса. Где же карта?! Ну что это за туристы, которые ходят в лес с компьютером?
Карман палатки оттягивал небольшой планшет. Ник порылся в бумагах, исписанных мелким бисерным почерком, но карты не нашел. В отдельном кармашке лежала семейная фотография. Бородатый — тот, что без руки, — держал на коленях маленькую смешливую девчушку. Сзади его обнимала за плечи миловидная белокурая женщина. Ник вздохнул. Они тоже остались без отца…
Ужасно хотелось есть. Ник вспорол ножом «Завтрак туриста». Бородатый, наверное, не обидится, что он вот так, без спроса, хозяйничает в его палатке. Туристам теперь все это не пригодится. Ник ел торопливо, роняя белые зерна перловки, выскабливал ложкой противный застывший жир. Насытившись, облизал ложку. Вытер скользкие грязные пальцы о рубаху.
Если не вспоминать о жутких телах под деревьями, то можно представить, что они с Фолком пошли в поход… Вдруг навалилась жуткая усталость. Глаза слипались. Только спать нельзя! Вдруг чудовище вернется, привлеченное запахом разложения? Ник открыл банку растворимого кофе. Ссыпал немного в рот и, скривившись, с трудом проглотил. Это должно чуть-чуть помочь. Потянулся за шоколадным батончиком, но отдернул руку. Не надо жадничать. Хватит на сегодня. Может, ему еще неделю по лесу топать, лучше сохранить еду на потом.
Надо пойти посмотреть, что там в другой палатке.
Хрустнула ветка. Тихо зашелестела трава, словно кто-то крадучись пробирался по поляне. Фонарь выскочил из непослушных рук. Ник кое-как нашел кнопку и нажал. Идиот! Чудище вернулось, привлеченное светом! И еще эти консервы! Надо было спрятаться и подождать до утра.
Чудище принюхивалось, шумно втягивая воздух.
Хр-р… Хр-р…
Низкий тихий рык сводил с ума.
Ник сглотнул. Он чувствовал горячее дыхание сквозь тонкую ткань палатки. Смрадный запах, доносившийся из пасти, окутывал, связывал по рукам и ногам.
Ник замер. Боясь шевельнуться, он следил за неясной тенью. Какое оно? Больше волкодава? Чуть меньше коровы? Сказать точнее по звукам было невозможно.
Зверь ткнулся мордой в нижний край палатки. Выдохнул. Порыл лапой мягкую землю. Зашелестел тканью. Замер.
Ник вытащил нож.
Чудище обошло палатку кругом. Потом затихло, затаилось.
Ник задержал дыхание. Сейчас бросится.
Палатка задрожала, ткань дверцы натянулась и вдруг легко поползла в стороны, словно ее вспороли ножом. Ник отскочил в угол, вжался в пол.
«Уходи, — мысленно попросил он, дрожа всем телом. — Пожалуйста, не ешь меня. Уходи. Пошло прочь!»
Огромный черный нос, узкий, словно морда гигантской крысы, сунулся в палатку. Зверь фыркнул и вдруг потерял интерес к Нику. Словно вняв его просьбе, чудище повернулось и стало удаляться, напоследок едва не снеся хвостом палатку.
Ник медленно выдохнул. Чудовище, вроде бы, задержалось около трупов, пыхтело, порыкивало. Раздался неприятный хруст, точно кто-то ломал сухие ветви для костра.
Зверюга жадно зачавкала.
Ник заткнул уши руками.
Сколько он так пролежал, балансируя между сном и явью, вслушиваясь в страшную музыку ночного кошмара, он не знал. Только когда целая вечность пронеслась над поляной и Ник успел вырасти, состариться, умереть и снова родиться, все затихло. Страх уступил место скуке, а скука сменилась тупым безразличием. На Ника жирной тушей навалилась старая знакомая — головная боль.
Спать! Нужно зарыться поглубже в спальники и выспаться. Не то вслед за головной болью приползут новые чудища — больное горло и ломота в суставах. А от них в палатке точно не спастись.
Ник забрался под спальник, зевнул, устраиваясь поудобнее, и… вскрикнул от неожиданности, нащупав горячую руку.
Человек негромко застонал.
Ник зажег фонарь, разбросал сваленные кучей одеяла. В желтом пятне света лежал мужчина. На забинтованном плече — бурые пятна засохшей крови. Лоб блестит от испарины. Мужчина приоткрыл глаза и, щурясь от яркого света, облизнул запекшиеся губы.
Завтра последний день приема работ на конкурс… Ланка с отвращением посмотрела на груду смятых набросков в углу комнаты. Она не может! Просто не может. Где взять светлое и доброе, когда все заслоняет страх?
Скоро папа придет с работы. Спросит, как успехи. Что ему ответить? Последние несколько дней она даже не бралась за кисти. Боялась, что оттуда, с листа, на нее посмотрит Темный Город.
Ланка, преодолевая внутреннее сопротивление, подошла к мольберту. Закрыла глаза, постояла, выравнивая дыхание… «Отрешитесь от всего вокруг, — говорила госпожа Лари. — Есть только вы и чистый лист. Загляните в себя — что вы хотите увидеть, когда откроете глаза? Представили? Запомнили? А теперь просто перенесите это на бумагу!»
Перед закрытыми глазами была чернота. Пустая, бесконечная, пугающая… Что там, за ней? Ланка не могла заставить себя раздвинуть эту темноту и заглянуть туда.
Потянуло затхлостью и тусклым запахом слежавшейся пыли — Ланка всегда отличалась живым воображением. Она уже собиралась открыть глаза, не давая тому, мерзкому и гадкому, проникнуть сюда, в нормальный мир, когда запах Темного Города разбудил странные ассоциации…
Скособоченная фигура пробирается вдоль бетонной стены. Рваные движения, болезненная гримаса на измученном лице. Шаги гулко отдаются под низкими сводами. Белая дверь. Властный голос. И, почему-то — густой сладкий запах сирени, ощущение неровного дерева под пальцами…
Ланка вздрогнула, словно просыпаясь. Торопливо схватила кисть и принялась резкими, уверенными мазками воплощать увиденное. Скорее! Пока картина, как живая, стоит перед глазами. Вот так! Сюда добавить ультрамарина, а в этом углу — теплая охра…
Когда она пришла в себя, за окнами клубилась темнота. Но теперь Ланка не боялась ее!
Тихо вошел Ивар. Остановился за спиной.
— Алюша… — потрясенно прошептал он.
Ланка обернулась — медленно, как в толще воды, — долго смотрела на отца непонимающим взглядом. Всхлипнула, бросилась в объятия. Сильные родные руки укрыли вздрагивающие плечи, прыгающие лопатки, жесткая щетина уколола макушку.
— Папа… Я…
— Тише, детка… Тише. Успокойся. Ты молодец! Ты смогла! Я горжусь тобой!
На прямоугольном куске холста, похожем на дверь в иной мир, стояли двое — старик и ребенок. Хрупкая маленькая ладошка доверчиво лежала в морщинистой иссохшей руке. Карие глазенки с восторгом ловили добрый взгляд выцветших глаз, когда-то, много лет назад, бывших голубыми. Солнце, трава, небо. И все. Но там, на картине, было что-то еще. Что-то необъяснимое, но отчетливо видимое каждому. Счастье, доверие, любовь, радость, мудрость, сила и слабость… Там была жизнь. И не было призраков.
Ночь. Тишина. В здании «Живых» — только Учитель да охранник. Организация спит, как большой опасный зверь — до утра, до следующей атаки, до первой жертвы…
Элин усмехнулся — что за романтические бредни? Откуда эти странные мысли, подобающие скорее неоперившемуся юнцу, чем умудренному старцу? Вспомнились девочки, встреченные сегодня в коридоре. Хитро-простодушное лицо одной и светлое, чистое — другой.
Кажется, ему удалось произвести впечатление на легковерных подростков. Да и на мальчика… как его? Тарин, да. Элин опять усмехнулся — как доверчивы люди! Только намекни, дай понять, что знаешь что-то такое, скрытое, а остальное они додумают сами. Так и тут — простенький фокус: охранник, мобильник, многозначительные фразы… И глупышки поверили, что Учитель знает все. Что ж, может, они обе придут к нему, как приходили до них десятки таких же простаков. А может, только та, что смотрела на него восхищенными, покорными глазами. Тайла. Что ж, увидим.
Шаги в коридоре. Уверенные, легкие. Невидимый гость остановился перед дверью. Элин потянул на себя верхний ящик, положил ладонь на холодный цилиндрик баллончика с парализующим газом. Ручка пошла вниз…
— Здравствуй… отец.
Элин вытащил руку из-под стола. Свел пальцы домиком перед лицом.
— Здравствуй, Грай.
Молчание. Элин не собирался нарушать его первым. Мальчишка забыл, с кем имеет дело, и должен либо подчиниться, либо уйти навсегда. Да, будет тяжело пережить эту потерю, но ему не привыкать к боли. А ставить под угрозу дело всей его жизни Элин не собирался даже ради названого сына.
— Отец… Я хотел бы вернуться.
Элин молчал. Ждал. И Грай понял. Опустил голову, разлепил смерзшиеся губы и вытолкал-выплюнул:
— Прости… Я был не прав.
Элин тотчас поднялся — не стоило перегибать палку, кто, как не он, знал, на что способен человек, загнанный в угол, — пошел навстречу, раскидывая руки для объятий:
— Грай! Оставь, ради всего святого… Ты же знаешь, как я к тебе отношусь! Я рад, что ты понял свою ошибку.
На мгновение в темных глазах парня мелькнул странный отблеск. Гнев? Ярость? Ненависть? Но Грай тут же взял себя в руки и ответно улыбнулся:
— Отец! Позволь мне искупить свою вину.
— О чем ты, сынок?! Каждый из нас свободен в выборе жизненного пути! Наши дороги вновь пересеклись — возблагодарим же Первоматерь и не будем возвращаться назад даже в мыслях.
— Спасибо, отец.
— Иди, отдыхай. Твоя комната ждет тебя. Там все по-прежнему.
— Спасибо, отец.
Грай повернулся к двери.
— И, сынок…
— Да, отец?
— Я действительно рад, что ты вернулся. У нас много дел. Мне нужна твоя помощь.
— Конечно, отец. Можешь рассчитывать на меня.
Дверь закрылась. Шаги растаяли вдалеке. Элин тяжело опустился на стул и невидящим взглядом уставился на бумаги перед собой. Вернулся! Его мальчик вернулся! Конечно, в глубине души он всегда верил, что Грай не сможет устоять перед открывающимися перед ним перспективами в организации, но… Настырный червячок сомнений, не переставая, глодал душу. Слишком независим, непредсказуем и свободолюбив всегда был этот мальчишка. Такими людьми невозможно управлять так же просто, как основной серой массой. Нет, тут нужна либо очень хитрая и тонкая игра, либо предельная откровенность. Элин вздохнул — Грай слишком болезненно воспринимает любую несправедливость, чтобы с ним можно было быть откровенным до конца. Придется быть начеку. В конце концов, настанет момент, когда он просто не сможет уйти, потому что будет повязан с организацией так прочно, как это только возможно…
Грай лег на узкую солдатскую койку, закинул руки за голову и уперся взглядом в потолок. Сколько ночей пролежал он так, прежде чем нашел в себе силы оттолкнуть Элина и пойти собственным путем? И вот он опять здесь. Ради кого? Ради человека, однажды назвавшего его своим другом. Какая глупость! «А, впрочем, это может быть даже интересным», — уже засыпая, подумал Грай. И улыбнулся.
— Бери только самое нужное: еду, оружие и медикаменты, — мужчина сжал зубы и воткнул себе в ногу одноразовый шприц. Побледнел, в изнеможении откинулся на спину.
— Подожди немного, Ник. Пару минут, и тронемся в путь.
Никел молчал. Казалось, у него закончился запас слов, выданный на целую жизнь.
Стоило закрыть глаза, и перед ним вставала жуткая картина — откушенные головы, выеденные кишки, оторванные конечности…
Несколько суток он просидел около раненого. Тот время от времени приходил в себя, просил принести воды или отыскать шприц-тюбики с антибиотиками. Ник, стараясь не смотреть на лохмотья кожи, бинтовал рану. Колол лекарство, кусая губы до крови. Лишь бы Эрран — так звали мужчину — продолжал дышать. На самом деле, Нику было наплевать на раненого и хотелось только одного — бежать. Но от мысли, что он снова останется совсем один в этом жутком лесу, становилось мучительно плохо. И поэтому он снова и снова напряженно вслушивался в тишину, успокаиваясь лишь тогда, когда улавливал прерывистое, свистящее дыхание.
Чудовище не возвращалось, но Ник знал, что мир больше никогда не будет прежним. В один из вечеров, когда он разогревал на костре ужин, поляну пересекла стайка черных пауков. Размером с футбольный мяч, не меньше. Они обосновались неподалеку от палатки, оплетя тонкие осинки липкой паутиной, больше похожей на бечевку. Ночью к палатке, словно насекомые к огню, сбивались серые тени. Они колыхались на ветру, а под дождем становились совсем прозрачными и нестрашными.
Когда раненый немного окреп, он решил перед уходом похоронить останки погибших товарищей. Рана уже не кровоточила, но мужчина все равно охал и морщился от боли. Найдя саперную лопатку, Эрран начал ковыряться в раскисшей от дождей земле. Ник постоял рядом, наблюдая, как он постепенно зеленеет лицом, и тоже взялся за дело. Они провозились почти целый день. Благодарный Эрран, отправив Ника в палатку собирать вещи, перетащил то, что осталось от его команды, в яму. Закидал землей, обложил камнями.
Ник, укладывая рюкзак, слышал, как Эрран что-то бормотал — то ли молитвы, то ли ругательства. Но ему никто не отвечал.
— Постараемся уйти как можно дальше. Если ничего не случится, дня через три выйдем к людям. Если, конечно, сил достанет, — сказал Эрран, пряча покрасневшие глаза.
Нику не хотелось слышать, что произошло с экспедицией, которую возглавлял Эрран. Да и вообще говорить не хотелось. Зачем? Рано или поздно чудовище их настигнет. Или не чудовище, а серые тени. Или пауки, или еще какая жуть. Все равно ни он, ни этот тощий мужчина не вырвутся из черных лесных лап. И никакие навигационные приборы, на которые ученый так надеется, не помогут. Зачем привязываться к Эррану, если рано или поздно придется его терять?
— Ты меня не слушаешь? — Эрран взял его за виски и посмотрел прямо в глаза. — Мы выберемся, даже не сомневайся.
Ник кивнул, чтобы он отстал.
Как же теперь дядя Дугал, думал он. Как он там, совсем один? Вдруг чудовище доберется до него. И никто его не предупредит. Почему хорошие люди умирают? Разве это справедливо? И никто не знает какой он — Светлый Лес. Вдруг и там водятся чудовища, перекусывающие людей пополам? Может, лучше провести вечность в Темном Городе?
Эрран повернулся к нему:
— Что ты сказал? Провести вечность там? Никел, ты не знаешь, о чем говоришь. Существование Светлого Леса, конечно, научно не доказано. Хотя знаешь, мне кажется, что он все-таки должен быть. Во-первых, в нашем мире существует определенный баланс. Добро и Зло. Мужчины и женщины. Вечный Отец и Первоматерь. Так что вполне логично было бы допустить, что и Светлый Лес существует в противовес Темному Городу.
Ник отвернулся, но Эрран не нуждался в аудитории.
— Во-вторых, подумай сам, откуда появился этот образ? Темный Город — это объективная реальность, хочешь — не хочешь. Но почему обязательно Лес? Не светлый город, не поселок, не поле, не море, не горы? Если бы Светлого Леса не существовало, его стоило бы выдумать, хотя бы ради того, чтобы в жизни была хоть какая-то надежда. — После паузы Эрран добавил севшим голосом: — Уж Керр его точно заслужила…
— Керр… это ваша жена? — после многодневного молчания голос казался чужим.
— Нет, — глухо сказал Эрран. — К сожалению. Мне казалось, что я всегда успею. — Здоровой рукой он отмахнулся от собственных мыслей. — Неважно… Случившееся здесь, Ник, по сути, очень напоминает то, что творится в некоторых тяжелых случаях в Темном Городе. Странный ментальный перенос. Мы снарядили эту экспедицию, чтобы проверить мою теорию проекции ощущений коллективного бессознательного. Слишком уж странными были свидетельства. Я бы не поверил, не увидь я все собственными глазами. А Керр считала, что… Керр! Вечный Отец, как я приду к ее родителям?
После этого Эрран надолго замолчал. Запас его оптимизма иссяк.
Они остановились на ночлег незадолго до того, как стемнело. Эрран развел небольшой костер, вскипятил воду в жестяной кружке. Кинул туда пару таблеток, протянул Нику:
— Это спецпитание. Не бойся, пей. Восстанавливает силы лучше самого сытного ужина.
Ник сделал пару глотков. В горячем питье можно было различить вкус курицы, петрушки, перца… Почти как любимый мамин суп с потрохами! Озябшие пальцы и нос сразу согрелись. Ник поднял глаза от кружки и невдалеке увидел развевающуюся на ветру белую рубаху призрака.
— Вы его видите?
Эрран кивнул и прищурил близорукие глаза:
— Кто это? Ты его знаешь?
— Мой отец.
— Слава Первоматери, мы спасены! Ник, что ты сидишь?! Какой же я дурень, у тебя все еще посттравматический стресс! — Эрран привстал. — Как здорово, что вы нас отыскали! Меня зовут Эрран Кессель, «Центр “Протянутая Рука”». Не обижайтесь на сына, он столько пережил. Присаживайтесь с нами, поближе к огню…
Отец покачал головой и поманил Эррана к себе.
— Простите? Вы хотите поговорить наедине?
Ник дернул его за рукав:
— Не надо! Не ходите за ним. И не трогайте.
— Никел, успокойся, — Эрран потрепал его по макушке.
— Это из-за него я заблудился.
— Все будет хорошо, мы в безопасности.
— Ты не настоящий! — отчаянно крикнул Ник призраку. — Ты умер прошлой зимой!
Фигура задрожала, подернулась рябью.
— Веч-чный отец… — выдохнул Эрран.
— Папа, я больше не пойду за тобой. Уходи.
Лицо отца исказилось злобной гримасой и растаяло в воздухе.
— Знаешь, мне кажется, лучше нам спать по очереди, — сказал Эрран.
Следующие два дня шел дождь. Рюкзаки стали неподъемными. Ник плелся, едва переставляя ботинки с налипшими на них пластами раскисшей земли.
— Ник, что ты волочишь ноги, как узник, прикованный к пушечному ядру? — спрашивал Эрран. — Прибавь шагу. Еще немного, и мы выйдем к руслу реки.
Как ему объяснишь, что ночью он опять не мог спать. Вокруг загорались желтые злобные глаза, которые близорукий Эрран, стоящий на страже, не мог разглядеть в темноте. Того и гляди, тени обманут и завлекут его. Как тут уснешь? Ник расслаблялся лишь тогда, когда тьма растворялась в утреннем тумане, а через пару часов нужно было продолжать бессмысленный поход по лесу. Дурак! Безмозглый кретин! Зачем он сбежал из дома? Лучше ежедневно получать тычки и затрещины от Фолли, чем ходить кругами по лесу в компании с шизанутым ученым и странными существами. Призраки множились, прячась за каждым деревом и кустом. Они свешивались с веток, шуршали крыльями и шелестели суставчатыми ножками, смотрели тысячей глазок и перешептывались на непонятном наречии. Никел шарахался в сторону, мотал головой, затыкал уши пальцами, но голоса проникали в мозг…
— Ник, да ты спишь прямо на ходу! — потряс его за плечо Эрран. Его голос звучал издалека, дробясь и множась гулким эхом. — Давай сделаем привал.
— Я могу идти, — отмахнулся Никел. И уснул.
Ему впервые в жизни приснился сон. Со всех сторон их окружили здоровенные угловатые люди.
— Я требую, чтобы вы связались с властями, — твердил Эрран. — Мы подверглись нападению диких зверей и нуждаемся в медицинской помощи. Со мной несовершеннолетний ребенок.
Ника подхватили чьи-то крепкие руки.
— Братва, это ж Ники!
— Живой!
— Ники, ты не ранен?
— Срочно сообщите Фолку, мы возвращаемся. А этого связать — и в вездеход.
Эрран закричал, забился, его подхватили с двух сторон и поволокли куда-то.
Ника тормошили, обнимали, ощупывали. Он увидел знакомые лица парней из поселка и понял, это хороший сон. Ему рады, на него больше никто не сердится, его искали. Фолли нашел его. Все кончилось. Он возвращается домой.
Принять приглашение на обед от Фолка Арсона означало признать свое поражение. Но мэр Романо был тертый калач из породы тех, кто готов проиграть битву ради того чтобы выиграть войну. А война назревала нешуточная. Причем такая, что когда Романо начинал о ней думать, его большой, рыхлый, как переваренная картофелина, нос покрывался бисеринками пота.
В этом нелегко было признаться, но он упустил из виду деревенского мальчишку, за несколько лет из мелкой шпаны превратившегося в одного из самых влиятельных людей города. Как мэр Романо, замешанный в каждой политической взятке, держащий на коротком поводке все центры сна, полицию и отряды штатных психологов-мозгоправов, пропустил момент, когда расстановка сил изменилась?! Очень просто. У мэра узлового города, окруженного поселками-спутниками, были дела поважнее. Это раньше существовали страны и государства, централизованное правительство, сообщение между городами и взаимопомощь. А сейчас каждый сам за себя. Между узлами тысячекилометровые расстояния, связь практически отсутствует. Может, другие узлы еще и живы, но на помощь никто не придет.
Аномальная зона продолжила расти, подобравшись к самому перевалу. Очередной отряд егерей, прибывший на вахту, застал страшную картину. Это не было нападением браконьеров, которым надоело получать разрешение на каждую шкурку. Нет, это был след другой, не знающей жалости силы. Потому что люди не разрывают трупы пополам, оставляя следы огромных зубов. Не развешивают на ветках кишки и оторванные головы. Не опутывают сторожку ползущими лианами, раздирающими ее по бревнышку. Взбесившийся лес набежал зеленой волной на блокпост, слизнул столбы с колючей проволокой и замер, набирая силы для новой атаки.
Впервые мэр забил тревогу, когда лес, сожрав несколько гектаров посевных земель, подступил к принадлежавшим Романо зонам отдыха. Ученые объясняли аномалию странным скачком эволюции, падением метеоритов, разломами в земной коре и подземными излучениями. Теорий было много, однако никто и понятия не имел о том, как с ней справляться. Что Романо только не делал: снаряжал команды лесорубов, вытравливал зелень ядами, пытался выжигать заросли, но дикий лес быстро восстанавливал позиции. Когда количество жертв перевалило за дюжину, зоны отдыха пришлось закрыть. Романо огорчился, хотя для держателя полуподпольных казино и притонов потеря в финансовом смысле была небольшая. Но дикий лес лишил его не только пастбищ, полей, охотничьих угодий и любимой летней усадьбы. Аномалия отняла у мэра ощущение контроля. Хуже того — на этом обезумевшая растительность и разбушевавшиеся призрачные твари не успокоились. Один за другим они поглотили несколько поселков за перевалом, подкосив продовольственную программу города. Эвакуировать удалось чуть больше половины населения. Теперь аномалия стала реальной угрозой благополучию города. А значит, его — мэра Романо — личному благополучию!
В борьбе с неведомой и яростной силой нужно было заручиться поддержкой союзников, потому что отступать ему было некуда. Романо не сразу решился на этот шаг. Полгода копал информацию, прощупывал Арсона через подставных лиц. Мэр давно ничему не удивлялся и не испытывал страха, но после утреннего сообщения о новом скачке аномалии был близок к панике. Выжидать дальше просто опасно! Его секретарь попросил Арсона о встрече.
Нетти, помощница Арсона, проводила мэра в просторный кабинет и попросила подождать. У этого деревенщины есть вкус, с неприязнью подумал мэр Романо, разглядывая картины на стенах. Надо будет придумать какой-нибудь пристойный повод для этой встречи, иначе журналюги живо начнут кропать статейки о слиянии власти с организованной преступностью. Хотя… если они обо всем договорятся, Фолк найдет способ заткнуть бульварных писак. Недаром по городу ходят слухи, что он колдун. Некоторые информаторы Романо были убеждены, что нечистый на руку Арсон имеет прямое отношение к происходящему за перевалом. Но слухи слухами, а доказательств-то никаких…
Брат Фолка Арсона… Самого Арсона! Это было круто. Теперь Ник мог позволить себе многое. Поить многочисленных подружек дорогой выпивкой в лучших городских клубах. Доводить их до истерики, гоняя на навороченной спортивной тачке по ночным улицам. Просыпаться после кутежа в огромной квартире. А главное — не думать о том, как заработать на кусок хлеба. Об этом думал братец, чье имя открывало перед Ником любые двери.
Только все это было глупым и каким-то невзаправдашним. С каждым днем становилось все сложнее вытаскивать себя из постели и делать вид, что жизнь имеет смысл, а мир стоит того, чтобы просыпаться…
В глазах плавали мутные пятна, между которыми носились отвратительные сверкающие мошки. Никел с трудом приподнял веки — голова гудела и кружилась. Такое ощущение, будто его стукнули кирпичом.
Ник с трудом вспомнил мусорные баки на задворках клуба. В них рылся огромный, заросший рыжей бородой нищий, деловито складывая в сумку какую-то дрянь.
— Ребята, курнуть не будет? — прохрипел он, оглянувшись.
Драгдилер, смуглый, с хищным, как у хорька, лицом, даже не обратил внимания на бродягу. Он расписывал товар, утверждая, что его «колеса» подарят клиенту незабываемую остроту ощущений и роскошные сновидения, по сравнению с которыми Светлый Лес — скверик в загазованном центре города.
Чтобы поскорее покончить со всем, Ник сунул крупную купюру во влажную ладонь дилера, который сразу исчез, словно растворился во тьме.
— Одну сигаретку, — без всякой надежды попросил бородатый.
Ник отвернулся и на ходу кинул в рот пару таблеток.
Подарок, который он сам себя сделал, не оправдал потраченных денег.
Ирреальный мир, куда так давно хотелось убежать, не принял его. Ни видений, ни ощущений. Только головная боль вперемешку с мучительным стыдом. Кто эта девчонка, которую он обнимает? Ник порылся в памяти. Бродягу, копошащегося в мусоре, он помнил, а ее нет. Ни имени, ни где ее подцепил, ни как они добрались до дома…
Реальность смотрела на него свежевыбритым лицом брата из-за кроваво-красного балдахина с фиолетовыми разводами. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять — Фолк в бешенстве.
Ник толкнул девицу в бок:
— Вставай, пора.
Она зевнула, потягиваясь, как кошка, оценивающе глянула на Фолка:
— Ты к нам присоединишься?
— Пошла вон!
Девица ойкнула и кинулась собирать разбросанные по комнате вещички.
Ник выполз из постели. Стараясь не смотреть на девушку, бросил небрежно:
— Возьми там, в бумажнике, сколько надо.
Прошлепал в ванную, напустил воды и погрузился до подбородка в горячую пену. Фолк стоял рядом, прищурившись.
— Во сколько ты заявился домой?
Ник пожал плечами.
— Пил?
— Думаешь, я хочу закончить, как папашка? — одного упоминания об отце достаточно, чтобы довести Фолка до бешенства. Ник пользовался этим приемом редко, но сегодня ему хотелось позлить брата.
Фолк вспыхнул, но промолчал. Поочередно оттянул ему веки, проверил глаза. Поднял с пола джинсы, обшарил карманы. Протянул на ладони пару радужных таблеток:
— Ники, ты что, наглотался этой дряни? Хочешь подорвать свое и без того слабое здоровье?
— А что мне еще делать? Бэйс-прыжками ты мне заниматься не разрешаешь. На мотоцикле гонять тоже. В конце концов, имею я право повеселиться с друзьями!
— Это малолетние шлюшки с нарками — твои друзья?
— А разве ты разрешаешь мне общаться с кем-то еще?!
— Я сегодня же найду того, кто продал тебе эту дурь, и придушу собственными руками.
— Еще бы! Они же все на тебя работают.
Фолк скрипнул зубами:
— Если так дальше пойдет, придется приставить к тебе телохранителя. Ты должен быть осторожен, Ник. Ты мне нужен живым и здоровым. Эрран ждал тебя в лаборатории еще час назад.
— Чихал я на него, — Ник зажмурился и с головой ушел под воду.
— Ник, так нельзя! — голос Фолка вибрировал, отдаваясь в чугунных стенках ванны. — Я не могу возиться с тобой, как нянька. У меня нет на это времени. Что с тобой творится? Учиться не желаешь. Участвовать в исследованиях Кесселя — тоже. Чего ты хочешь? Может, пригласить к тебе мозгоправа? — Фолк поддернул рукав пиджака и за волосы вытащил брата из воды. — Ты меня слушаешь?
— Отвали!
— Я тебе никогда ни в чем не отказывал. Ты же знаешь, как это для меня важно, сколько сил и средств я вложил в исследования Кесселя!
— Сам и поезжай к нему, если тебе это так нужно. Я не лабораторная крыса!
— Ты — неблагодарная скотина! Для кого я это делаю? Если бы ни онейрограф Кесселя, ты бы до сих пор валялся в постели после каждого сеанса!
Никел резко встал, роняя ошметки пены на щегольский костюм старшего брата.
— Не читай мне морали. Я уже давно не тот глупый пацан, которому ты втирал очки. Если бы не твои грязные делишки, мне бы и не пришлось каждый раз вытаскивать тебя и твоих парней из Темного.
— Тебе и не придется этого делать, если эксперименты Эррана увенчаются успехом! — Фолк помолчал, играя желваками на скулах, и примирительно добавил: — Ник, я беспокоюсь о тебе. Во-первых, я твой опекун. Я за тебя отвечаю. А во-вторых, мы оба знаем правду — ты не в состоянии постоять за себя. Может быть, когда-нибудь, когда ты наконец повзрослеешь…
В кармане Фолка затрепыхался мобильный.
— Скоро буду, — отрывисто бросил он в трубку и снова повернулся к брату: — Ники, я прошу тебя, поезжай к Эррану. Что ты за это хочешь? Просто закажи, а счет, как обычно, отправь мне. Договорились?
Ник, выйдя из ванной, растирался большим махровым полотенцем.
— Ты ведь все забыл, — горько усмехнулся он. — Я-то думал, ты разозлился из-за девки, и просто включил старшего брата, а ты обо всем забыл!
— Забыл о чем?
— Проехали… Пусть Нетти позвонит Кесселю и скажет, что я скоро буду.
Фолк захлопнул за собой дверь и облегченно вздохнул. Одной проблемой меньше. Он начинал терять терпение. Который месяц Кессель кормил его обещаниями. Еще немного, и они окажутся на пороге величайшего открытия. Еще чуть-чуть, и он поймет природу способностей Никела и научится управлять Темным. А деньги улетали, как дым в трубу… Он сам себя загнал в угол, и даже Ники, тюфяк тюфяком, это понял. Говорить с ним все труднее, а подкупать его скоро станет чересчур накладно. Ник и так уже обошелся ему в целое состояние. А еще морду кривит. Забыл… Чего он забыл? Задать бы этому увальню хорошую трепку, выбить всю дурь из башки. Так нет же! Ах, потрясения вредят его здоровью! Ах, у него тонкая душевная организация. Он настоящий уникум! Носится с ним Кессель, как с писаной торбой, а толку ноль. Сколько можно терпеть выходки избалованного подростка? Мало других забот?!
Воспоминание о полученном утром анонимном письме неприятно кольнуло. Фолк вытащил из кармана смятый листок и снова пробежался глазами по разномастным, вырезанным из газеты буквам: «Я НЕ ПОТЕРПЛЮ КОНКУРЕНЦИИ. ОСТАНОВИСЬ, ИЛИ ПОЖАЛЕЕШЬ».
Нет, это не Романо. Он не настолько глуп, чтобы сначала отправлять такое письмо, а потом просить о встрече. Что ж, очень скоро все выяснится.
У дверей в кабинет его перехватила Нетти, протянула телефон:
— Госпожа Тария Салих.
— Позже. Сообщи Кесселю, что Ник будет в лаборатории через полчаса, и приготовь для него машину. Да, и скажи Лысому, пусть выяснит, кто продал Нику таблетки вчера вечером, и оторвет этому уроду яйца.
Нетти укоризненно посмотрела на него поверх узких очков.
— Она звонит в третий раз.
Когда она смотрела вот так, казалось, будто вернулся Шолто, ее родной брат. Фолк недовольно скривился, но взял трубку:
— Мама, здравствуй!
— Фолли, сынок, как ты?
— Все хорошо, мама. Я очень занят.
— Понимаю… Я не могла дозвониться до Ники. Хотела поздравить его с днем рождения. Светлый Лес, даже поверить не могу, что мой малыш уже взрослый.
Фолк мысленно пнул себя.
— У него тоже все в порядке, он на занятиях.
— Передай ему мою любовь и поздравления…
— С днем рожденья! — гаркнул в трубку отчим.
Мамин голос рассыпался нежным смешком:
— Ты все перепутал, это Фолли. Сынок, я постараюсь перезвонить Ники попозже.
— Конечно, мама. Передавай Бентаму привет.
— Я люблю тебя…
Фолк нажал отбой.
— Нетти, организуй вечеринку в честь дня рождения Ники…
— Не беспокойтесь, босс, я уже обо всем позаботилась: ресторан, цветы, артисты, торт и подарки от вас и вашей мамы.
— Ты мое золотце, Нетти!
— Мэр Романо ждет уже больше десяти минут.
Фолк натянул улыбку и вошел в кабинет.
Мэр не скучал. С бокалом красного вина в руке он рассматривал картины, переходя от одной стены кабинета к другой.
— Господин мэр…
— Добрый день, господин Арсон! — кивнул мэр. — Наконец-то нам довелось встретиться.
Фолк буркнул что-то неопределенное. В комнате повисла неловкая тишина.
— Вашей коллекции картин позавидует любой ценитель.
— Кто-то же должен поддерживать вечно голодных художников, — нетерпеливо бросил Фолк. Равнодушный к искусству, он вкладывал деньги в создание галереи, потому что Нетти считала, что это благотворно скажется на его имидже. Он махнул рукой. — Прошу садиться. Сигару?
Мэр долго со вкусом раскуривал дорогую сигару и пускал в потолок крупные кольца ароматного дыма. Потом развалился в кресле и еще дольше рассматривал собеседника, словно не он сам просил о встрече.
— Правление рассмотрело вашу заявку на поставку медикаментов для города, — наконец начал мэр. — На данный момент у нас два, так сказать, основных претендента — вы и Центр «Протянутая рука».
«Территорию метит, старый волк, — раздраженно подумал Фолк. — Только я тоже не лыком шит». Вальяжность мэра начинала бесить. Прочитать, что скрывается за неподвижной маской его лица, было невозможно. Вряд ли Романо попросил бы о встрече для того, чтобы говорить о такой чепухе. Для этого есть помощники, телефон, наконец.
— К сожалению, я должен сообщить, что решение по данному вопросу затягивается, так как правлению приходится решать более насущные проблемы.
«Нетти была права, и этот день наступил, — подумал Фолк. — Пора бросить хищнику кость. Если все пойдет как надо, у меня появится шанс начать по-настоящему большую игру».
— Уверен, что вы примете правильное решение, господин мэр. Я и сам собирался связаться с вами, но вовсе не по вопросам поставки. Я решил передать коллекцию в дар городскому художественному музею. Все необходимые бумаги уже подписаны.
Брови мэра на мгновение взметнулись. Конечно, лучшие картины осядут в его особняке. Но какая разница? Пусть он покрепче вцепится в этот жирный кусок. Если хочешь забраться в чужой двор, то стоит бросить подачку сторожевому псу.
— Это очень щедрый подарок, — одними губами улыбнулся Романо.
— В это нелегкое время каждый должен сделать свой вклад в…
Мэр кивнул:
— Об этом я, так сказать, и хотел с вами поговорить, господин Арсон. Во-первых, я хотел узнать ваше мнение по интересующему меня вопросу. Что вы думаете об аномальной зоне?
— Стараюсь о ней не думать, господин мэр, — усмехнулся Фолк. — Вы имеете в виду, верю ли я в то, что чаша Темного Города переполнена беззаконием, как утверждает пророк Элин?
— Мне понятна ваша ирония. Пф-ф… — мэр выдохнул очередной клуб дыма и сделал пренебрежительный жест. — Мы же не дикари и рассматриваем происходящее с точки зрения науки. Но его взгляды становятся все популярнее среди населения. Овладевают, так сказать, массами…
— И что? — Фолк сложил руки на груди. Нет, Романо точно письма не писал, раз разговор зашел об аномалии. Он не угрожать пришел, а прощупать ситуацию. Значит, письмо прислал Старик. До сих пор их интересы не пересекались. Где же он перешел дорогу Триару? Энергетики? Радужные таблетки? А может, старый хрыч что-то узнал о разработках Кесселя? С Ника глаз не спускать!
— И все же, что вы думаете об аномалии? Я слышал, вы сами родом из тех мест. Ваша матушка… Пф-пф…
— С ней все в порядке, — дернулся Фолк. — Она эвакуировалась до того, как аномалия прорвалась в поселок.
— Не может же вас не беспокоить, что ваши родные пенаты, так сказать, погребены под слоем дикого леса. Кроме того, город лишился немалой части посевных земель. В этом году взлетели цены на мясо и молоко. Как здравомыслящий человек и добропорядочный гражданин…
«Приставлю к Нику Лысого», — решил Фолк и посмотрел на часы.
— Давайте ближе к делу.
Романо нахмурился:
— Тогда я спрошу напрямую. Скажите, вы располагаете… хм… возможностями, чтобы сдержать нашествие аномалии на город?
А вот это уже интересно. Романо напуган, хоть и вида не подает, и явился просить о помощи. Наверняка попытается использовать его в каких-то собственных играх.
Фолк «включил дурочку»:
— Вы о чем?
— Я — серьезный человек и не верю бабьим слухам. Скажите, Фолк, могу ли я рассчитывать на ваши способности, чтобы как можно скорее восстановить статус-кво?
Кольца дыма летели вверх и мягко стелились по потолку.
Фолк не любил фольклора. А гляди ж ты, сам стал частью легенды. Слухи, пущенные по свету незабвенным Шолто, обросли невероятными деталями, изменились до неузнаваемости. Фолк никогда сознательно не подогревал их, но и не оспаривал. Слава о нем как о колдуне сама бежала вперед.
— Вы хотите нанять меня, чтобы справиться с аномалией?
— Только в том случае, если это действительно в вашей компетенции.
— Моя компетенция — не ваша проблема, — отрезал Фолк.
Мэр отложил сигару и придвинулся ближе:
— Мне нужны гарантии. Боюсь, угроза для города становится серьезной, и мне нужен союзник, которому я мог бы доверять.
— На каких условиях будем сотрудничать?
— Взаимовыгодных.
— Это уж как водится, мэр Романо. Давайте обсудим детали за обедом.
Аномалия Фолка не страшила, на это у него была лучшая команда мозголомов во главе с Кесселем. Они с чем хочешь справятся, это лишь вопрос времени и денег. В лице Романо Фолку открывался безграничный доступ к кормушке. А Триар еще пожалеет, что с ним связался!
— На пол! Быстро! Мордой в пол, я сказал! — Грай от души приложил замешкавшегося толстяка-охранника между лопаток и расхохотался. Мир вокруг был выпуклым и сочным, как свежесорванное яблоко. Блестящие прямоугольники плитки на полу, сверкающее золото ламп, хрустальная прозрачность витрин… Кровь упругими толчками пульсировала в кончиках пальцев и наполняла голову пузырящейся легкостью. Белые, исполненные ужаса лица покупателей и черные маски налетчиков создавали удивительное ощущение гармонии.
— Син, бери деньги!
Грай крутанулся на пятке, стараясь держать в поле зрения сразу весь зал ювелирного магазинчика. Порядок. Ари, прикрыв от удовольствия глаза, размеренно пинал лежащего перед ним охранника. (Не жилец, ох, не жилец парень! Слишком увлекается. Рано или поздно он таки перейдет грань и сгинет в Темном Городе навсегда. Что ж, его право.) Кассир, переминаясь с ноги на ногу, торопливо сгребал разноцветные бумажки в подставленную сумку. Это он не от страха мнется, дошло до Грая, а к тревожной кнопке тянется. Слишком смелый попался. Это плохо! Минут через пять здесь появится полиция.
— Ари, заканчивай! Нам пора.
Син торжествующе потряс приятно округлившейся сумкой.
— Уходим! — скомандовал Грай и несильным тычком в лицо опрокинул тщедушного кассира на пол. — А это тебе за смелость!
Дверь тихонько скрипнула, открываясь.
— Проходи, чего застыл на пороге, — ворчливо проговорил Элин, не поднимая головы от разбросанных на столе бумаг.
— Здравствуй, отец.
— Здравствуй, здравствуй… Ну что, опять?
— Отец…
— Брось, — Элин наконец оторвался от документов и обжег Грая сердитым взглядом. — Опять сам полез? И на сколько ты в этот раз нагулял? Месяц? Два? Щенок! Все бы развлекаться! Знаешь ведь, что ты нужен мне здесь!
— Не больше недели, — твердо сказал Грай.
— Ой ли… — Элин насмешливо прищурился. — А кровь чья?
Грай поднес к лицу правую руку и с недоумением уставился на костяшки пальцев, густо испачканные засохшей кровью.
— Да нет, — медленно, будто уговаривая самого себя, произнес он. — Не помню… Ничего такого…
— Эх ты, — уже не сердито, а скорее устало вздохнул Элин. — «Не помню»… Одно слово — щенок. Когда в ум войдешь? Ладно, иди. Есть там парочка страдальцев, может, и скостишь срок…
Грай отрицательно помотал головой, не двигаясь с места.
— Паршивец! — Элин даже кулаком по столу пристукнул — впрочем, несильно. — Ты же понимаешь, что все это бред! В Городе никого нет! Одиночество — часть наказания! Сколько лет прошло, а ты все надеешься, идиот. Уйди с глаз моих!
Учитель, тяжело дыша, откинулся на спинку стула. Не глядя, скомкал подвернувшийся под руку лист бумаги, запустил в Грая. Легкий комок почти неощутимо стукнул его в плечо. «Сдает старик, — равнодушно подумал Грай. — Волнуется. Двери скрипят, опять же…»
— Я вернусь, отец, — вслух произнес он с должной почтительностью и вышел, аккуратно притворив за собой дверь.
Кровать, застеленная серым казенным покрывалом, притягивала взгляд, как застарелая рана, — и противно, и невозможно не смотреть. Грай с трудом заставил себя отвернуться, пройти мимо. Сел в старенькое компьютерное кресло, бездумно уставился на мертвый экран монитора. Возбуждение уходило, уровень адреналина в крови падал, оставляя после себя пустоту и тяжелую усталость.
Время еще есть. Час-два, не больше, но есть. Ребята сейчас вовсю стараются, заглаживают грехи: меняют подгузники идиотам, промывают гнойные раны, распихивают по слюнявым ртам таблетки… Больница, давным-давно купленная Элином как раз для этих целей, исправно функционирует, помогая членам секты сокращать сроки, а то и вовсе избегать наказаний за творимое «во имя свободы» зло. Грай хмыкнул — самое забавное, что большинство из этих людей искренне верят во все эти бредовые лозунги: «Живи свободным!», «Будь собой!» и прочую чушь.
Из темноты монитора на Грая уставились насмешливые глаза его же собственного отражения: «Давно ли, дружок, ты сам был таким? Давно ли перестал считать Элина чуть ли не Вечным Отцом, справедливым и всемогущим?» Грай упрямо мотнул головой — давно! «А сейчас? — продолжал зудеть внутренний голос. — Что ты здесь делаешь, если все понимаешь? Ты — правая рука Учителя, лучший, способнейший ученик и последователь — считаешь все, что тебя окружает, чепухой?»
— Я здесь ради Эррана! — вслух произнес Грай, надеясь отвязаться от внутреннего приставалы.
Кстати, когда он в последний раз видел Эррана? Тот совсем закрутился со своими исследованиями, в которых Грай больше не участвует. И все разговоры ученого только о каких-то суперприборах, позволяющих усиливать загадочные «ментальные способности», да о чудо-ребенке, найденном в глухой деревне и «поднявшем эксперименты на новый уровень». Эрран в полном порядке. Он на своем месте и занят своим делом. Так что не стоит врать хотя бы самому себе — ты здесь просто потому, что тебя все устраивает, парень!
Грай несколько раз моргнул — веки отяжелели, в голове плескалась вязкая муть. В Темный дурацкие мысли! Может, там, встретившись с ними лицом к лицу, удастся найти способ победить их? Скоро у него будет возможность выяснить это.
Серое покрывало дохлой медузой свернулось на полу, прохлада белых простыней ласково обняла, успокаивая ноющие мышцы, остужая разгоряченную кожу… Спать. Спать… Искать…
Тихий голос звучал совсем рядом: «Иди ко мне… Скорее… Я жду… Я здесь…» Грай стиснул зубы — до скрипа, до ломоты в висках — ускорил шаг. Как же трудно! Воздух цепями сковывает ноги, давит на плечи, кляпом встает во рту. Шепчет: «Отдохни… Остановись… Забудь…»
Нет! Тот, родной, голос так близко. Еще один поворот, один перекресток и… Пустая улица равнодушно смотрит на человека мутными зрачками окон. Мертвые безлистные деревья вздыхают за спиной: «Смирись… Ничего не вернуть…»
Грай зажмурился так, что перед глазами поплыли разноцветные круги. Судорожно вздохнул. Здесь никого нет — можно не скрывать слез, не прятать страх, сбросить маску, натянутую много лет назад… Можно ли? Или эта маска и есть его настоящее лицо? Когда он в последний раз плакал? Кажется, в тот самый день… Ну хватит! Прав был старик: пора взрослеть! Чудес не бывает. Уж добрых-то точно!
Грай открыл глаза, сморгнул набежавшие слезы и… На улице кто-то был! Несколько мгновений Грай просто стоял и глупо хлопал глазами. Потом хотел крикнуть. Какое там — воздух Темного Города глушил звуки, не давая им сорваться с губ.
Между тем невысокая фигурка впереди сделала шаг. Грай стряхнул охватившее его оцепенение — за все время, проведенное в Городе, он ни разу не видел здесь другого человека! Это может быть только… Не давая себе времени на раздумья, он бросился вдогонку — продираясь сквозь плотную пелену воздуха, заставляя вспыхнувшие мгновенной болью мышцы работать на пределе возможностей.
Он бежал и бежал. Когда сил не осталось, упал на колени и, упираясь дрожащими руками в податливый теплый асфальт, с отчаянием увидел, что расстояние между ним и загадочным незнакомцем — или незнакомкой? — осталось прежним. Бесполезно! Это просто очередной морок, порождение Темного, бесплотная опасная тварь! Как он мог купиться на такую дешевку?!
Грай позволил локтям и коленям подломиться и мягко завалился на тротуар. Сердце колотилось где-то в горле, тело сотрясали волны крупной дрожи. Хватит гоняться за призраками. Пора вернуться в реальный мир и устроить свою жизнь. Тем более, старикан только этого и ждет.
Движение на краю поля зрения прервало неспешное течение мыслей. Грай нехотя повернул голову — сейчас ему было плевать на любого монстра — и с тупым удивлением оглядел стоящего рядом подростка.
— Ты еще кто такой? — вяло поинтересовался Грай у призрака. — Я тебя не помню. Я тебе ничего не делал. Вали отсюда, морок проклятый!
Этот призрак был на удивление симпатичным. Обычно порождения Города щеголяли оскаленными пастями, выпученными глазами или, на худой конец, россыпями бородавок, чего брезгливый Грай органически не переваривал. Этот был — просто парень, почти мальчишка, слегка полноватый, но не жирный, с вьющимися темными волосами и ясными серыми глазами.
— Ну, чего уставился? — грубо спросил Грай. — Ничего ты мне не сделаешь, придурок! Проваливай, я сказал!
Затевать перебранку с монстром было верхом глупости — они либо не отвечали, либо впадали в ярость, когда к ним обращались, — но обманутая надежда заставляла Грая нарываться на неприятности.
Мальчишка сдвинул густые брови, открыл рот… Грай слегка напрягся, ожидая привычного набора — рычание, вонь, горячие брызги слюны…
— Ты кто? — звонким голосом спросил монстр.
Засохшая краска не желала вылезать из тюбика. Ланка надавила сильнее, и из лопнувшего шва в ладонь вывалилась красная блямба.
— Тьфу!
Ланка брезгливо стряхнула липкий комок на пол и отправилась мыть руки.
Из роскошного зеркала — вычурная форма, кованые листья и цветы по краям — на нее смотрело красивое, очень недовольное лицо. Когда же она в последний раз брала в руки кисть, если краски успели засохнуть в закрытых тюбиках? Давно. Очень давно. А как, скажите, можно творить, если и днем и ночью все вокруг затянуто мутной пленкой скуки?
В комнате деликатно тренькнул ноутбук, сообщая о полученном письме. Ланка оторвалась от бесцельного созерцания себя, прикрутила кран и потащилась смотреть почту. Опять какой-нибудь страстный поклонник выражает свое восхищение и робкую надежду на возможность знакомства. Тьфу! Достали!
«Госпожа Грош! Сообщаю что… господин Фолк Арсон хочет приобрести… для своей картинной галереи… назначить время… Будет рад знакомству…» Ланка рассеянно пробежалась глазами по строчкам. Что ж, это кстати. Папе давно пора менять машину. Что бы показать этому толстосуму? «Ветер и утро»? Или «Тень на воде»? Нет, надо что-то попроще. Все эти свежеразбогатевшие уроды, покупающие ее картины за баснословные деньги, любят, чтобы было сразу видно — дорого и шикарно. Хорошо, когда много ярких красок, да и сюжет понятен — девочка строит замок из песка, мальчик запускает воздушного змея… А заросший пруд в лесу — это скучно. Разгляди еще, что в темной воде отражаются вовсе не стройные сосны и кудрявые березки, а дряхлые, обветшалые здания… Да, иногда у нее еще получались настоящие картины. С каждым годом все реже.
Пронзительно запиликал телефон — раньше, когда Ланка с головой погружалась в творчество, она часто не слышала звонков, вот и поставила максимальную громкость и самую противную мелодию. Она вздрогнула и схватила трубку:
— Да? А, привет… Сегодня? А куда?.. Ну, не знаю, Мик… Ладно-ладно, уговорил. Ты скоро будешь? Все, жду.
Ланка быстро взглянула в окно — так и есть, опять жара! Что ж, для поездки на природу самое то! Да и в машине наверняка есть кондиционер. Ланка улыбнулась, вспоминая, как Мик носился со своей тачкой, когда только купил ее: да ты посмотри, тут климат-контроль, и телек встроенный, и сиденья можно охлаждать-подогревать! Как мальчишка с новым набором солдатиков. Да он и есть мальчишка. Совсем не изменился с того дня, когда сопел ей в шею и бормотал какие-то глупости про любовь.
Щелкнул замок входной двери.
— Папа! Привет!
— Здравствуй, Алюша. Ты куда собираешься?
— Мы с Миком поедем в лес. Позагораем, искупаемся.
— Куда?
— Ну, па-а-ап… Откуда я знаю! Он сказал, что есть одно хорошее местечко — чисто и никого вокруг.
— Аля, ты слышала, что творится за городом? Мне кажется, это не очень удачная идея.
— Папа! Я же не одна! И мне уже не десять лет!
Ивар тяжело вздохнул, но промолчал.
— Кстати, папуль, ты знаешь, кто такой Фок?.. Или Фолк… Аксон, что ли…
— Нет, вроде… А что?
— Да мне письмо пришло… Хочет купить картину. Я сразу про твою тачку подумала — давно пора ее выбрасывать. Только не знаю, на сколько его можно будет раскрутить.
— Аля, что за разговоры? Ты что — торговка на рынке?
— Да брось, пап! Зачем они еще нужны, картины эти? И вообще, я тебе давно говорю — сидел бы себе дома, отдыхал. Нам же хватает…
— Алана, — строго перебил Ивар, — прекрати! Я думал, ты понимаешь, что дело не в деньгах. Я рад, конечно, что моя дочь вполне самостоятельна и может обеспечить не только саму себя, но и меня, но… Как ты себе представляешь мое сидение дома? Чем я буду заниматься? Смотреть бесконечные сериалы? Строить домики из спичечных коробков?
Ланка невольно прыснула — представить себе папу, кропотливо воздвигающего бесполезное здание из картона, было невозможно.
— Вот-вот… — проворчал Ивар. — Так что хватит об этом. Давай, беги, а то Микаэл уже заждался.
— Что?
— Да я его видел внизу, когда пришел, — улыбнулся отец. — Сидит, красавчик… Полмашины цветами занято.
Ланка взвизгнула и, чмокнув папу в колючую щеку, выскочила за дверь. Ивар, качая головой, прислушался к затихающему стуку каблуков — ждать лифта у его дочери никогда не хватало терпения — и пошел мыть руки.
Место и впрямь было чудесным. Ланка едва не закатила скандал, когда на подъезде к озеру увидела десятки припаркованных автомобилей. Но Мик уверенно направил внедорожник к неприметному проезду, и спустя полчаса прыжков по ухабам и ямам грунтовки перед путешественниками открылся чистый безлюдный пляж.
— Ух ты! — выпалила Ланка. — Откуда ты про это место знаешь?
— Да так… — неожиданно замялся Мик. — Бывал тут…
— Ну-ка, ну-ка… — Ланка опасно прищурилась. — С кем это ты тут… бывал?
— Ну, Лана… Ну, перестань, — забубнил он. — Чего ты сразу? Это же давно было! Еще до тебя.
Уши заполыхали. Елки! Надо же так влететь!
— Да ладно! — Ланка не выдержала и рассмеялась.
Мик облегченно выдохнул. Прикалывается. Ну и пусть! Говорят, девчонки любят держать ухажеров в тонусе! Лучше пусть прикалывается, чем закатывает настоящую сцену ревности.
Обрадованный Мик принялся обустраивать место пикника: расстелил широкое клетчатое покрывало, вытащил из багажника пару сумок-холодильников и даже красиво расположил шикарный Ланкин букет в специально прихваченной для этой цели пластиковой вазе.
— Как водичка? — поинтересовалась Ланка, увидев, что Мик набирает воду для цветов.
— Класс! Сейчас купнемся!
— Чур, я первая! — Ланка сбросила босоножки и, на ходу освобождаясь от одежды, побежала к воде.
— Эй, подожди! — Мик вздохнул: — Женщины…
Он закончил с приготовлениями, не торопясь разделся, аккуратно складывая одежду на край покрывала. Собрал разбросанные вещи подружки, пристроил рядом. И только после этого направился к озеру.
Ланка успела отплыть довольно далеко.
— Эге-гей! — помахала она рукой с середины озера. — Давай сюда!
За такой фиг угонишься. Как рыба в воде. Зря, что ли, отец таскал ее в бассейн чуть ли не с детского сада! Мик сглотнул и потрогал воду ногой. Поежился — разгоряченное тело покрылось мурашками. От озера пахло свежестью и чем-то неуловимым… Водорослями? Запах был как будто даже приятным, но вызывал смутное чувство неправильности. Мик нахмурился и, загребая ногами коричневатую воду, побрел на глубину.
— Эй! Эгей! — продолжала надрываться Ланка. — Ныряй! Давай же! Слабак! Трусишка!
Мик только вздохнул — подруга еще в школьные годы отличалась острым язычком, а уж после того, как к ней пришла слава, богатство и ощущение собственной значимости… Но он готов был терпеть и не такое — живая, полная энергии Ланка словно освещала серую жизнь Мика яркими лучами.
Он уже приготовился нырять — аккуратно, не с головой, — когда в доносящихся с середины озера криках что-то изменилось. Мик замер. Висящее в зените солнце ослепительно бликовало на гладкой воде, мешая увидеть, что происходит.
— Мик! Ми-и-ик! — в голосе девушки звучала неприкрытая паника. — Мик, помоги!
Он бросился в воду, не раздумывая, и широкими взмахами рук погнал себя к бьющейся впереди фигуре.
— Ми-и-ик! А-а-а…
Воздуху не хватало, Мик несколько раз глубоко вдохнул широко открытым ртом, поймал мелкую набежавшую волну, закашлялся…
— Мик… Ми… ка…
Он отчаянно замолотил руками и ногами, чувствуя, как нарастает звон в ушах и тугое горячее кольцо сжимает грудь. Рывок, еще. Уже близко. Вот она! Вот! Надо хватать за волосы… Вечный Отец, что за мода на короткие стрижки! Вот так. Поймал!
— А-а-а… Отпусти, дурак! Больно же!
Сквозь застилавшую глаза пелену на Мика смотрело недовольное лицо Аланы. Живой и невредимой.
— Ла… нка… Ты… что ты?.. За… чем?..
Она опять прищурилась — как же Мик ненавидел это выражение ее лица — и капризно протянула:
— Ну-у… Я думала, ты никогда не нырнешь. И решила тебя поторопить.
Видимо, что-то появилось у него в глазах, потому что Ланка суетливо отгребла немного назад и заныла:
— Ну чего ты? Обиделся? Шутка же… Ну, Мика-а-а…
Он молча поплыл назад. В боку кололо, из глаз катились то ли слезы, то ли капли озерной воды. Вдруг правую ногу скрутила судорога. Мик беспомощно забился, нырнул, вынырнул, опять пошел ко дну…
— Эй, не вздумай тонуть, — уверенная рука помогла ему выбраться на поверхность.
Легкие обжег глоток вкуснейшего воздуха. Мик блаженно расслабился, чувствуя, как разжимает зубы впившаяся в икру боль. Обида прошла — что взять со взбалмошной девчонки? Это не первый и наверняка не последний раз. Мик давно уже научился прощать Алане куда более дикие выходки — творческий человек, талант, тонко чувствующая натура… Зато теперь она будет считать себя виноватой и… Мик даже улыбнулся — отдых будет прекрасным.
Первоматерь! Ланка перевернулась спиной вверх, уже понимая, что слишком поздно, — лицо, грудь, живот горели огнем. Теперь дня три ходить красной, как вареный рак, а потом еще и кожа облезет лохмотьями. И пятна будут. Ну, спасибо, Мика, отдохнули!
Где-то в глубине мозга слабо трепыхнулась противная мысль, что винить в своей глупости некого — знала же, что нельзя спать на солнце! Ланка отмахнулась от непрошеной гостьи и, повернув голову, сердито уставилась на парня. Мик безмятежно дрых. Смуглый, гад, — хоть весь день на самом солнцепеке проваляется, и только хорошеет! Ланка хотела ткнуть мерзавца в бок, чтобы проснулся и осознал свою вину, но отвлеклась — прямо над головой раздалась чистая звонкая трель.
Ослепительные лучи били сквозь сетку листвы прямо в глаза, и разглядеть голосистую птаху никак не удавалось. Ланка приподнялась, охнула, когда обожженная кожа отозвалась болью, и приставила ладонь козырьком ко лбу. Ага! Вот она! Ничего себе, здоровая!
До сих пор Ланка полагала, что красиво петь умеют лишь маленькие невзрачные птички типа соловья или малиновки… Ну в общем, крохотульки. А это чудо природы было похоже, скорее, на раскормленную ворону. Иссиня-черные перья, крупная голова с клювом весьма неприятного вида, мощные лапы легко обхватывают толстую ветку.
— Эй, птичка! — Ланка взмахнула рукой. — Привет!
Рядом заворочался Мик. Но не проснулся. Птица наклонила круглую черную голову и с интересом уставилась на девушку. Удовлетворившись результатами осмотра, потеряла интерес к своей единственной слушательнице и, отвернувшись, вновь принялась издавать мелодичные трели, широко разевая клюв, в котором без труда могла бы поместиться Ланкина рука.
Ланке быстро наскучило наблюдать за живой природой. Она бросила неуверенный взгляд в сторону воды — стоит искупаться или от этого станет хуже? Вроде, уже и не так жарко… Она вздохнула и начала подниматься… Громкий треск за спиной заставил ее резко обернуться.
На той же самой березе сидело уже не меньше десятка птиц. И еще столько же кружились над деревом. Те, что расположились на ветках, — уже слегка пригнувшихся под тяжестью крупных тушек, — не пели, а молча смотрели на людей.
Ланка вдруг ощутила легкое беспокойство. Антрацитовые бусины птичьих глаз нервировали, как глазки камер видеонаблюдения.
— Мик… Мика!
Парень недовольно застонал сквозь сон и, не открывая глаз, спросил:
— Ну что еще, Лан? Опять ты?..
— Мик! — Ланка сильно потрясла его за плечо. — Мика, смотри!
— Что?! Вечный Отец, Лана, может, хватит на сегодня приколов… — он осекся, увидев ее встревоженное лицо. — Что случилось?
— Смотри, — Ланка указала на березу.
— Ну? Птички. И что? В чем проблема, Лан? Они тебе мешают, что ли? Спиной к ним повернись!
Ланка смущенно огрызнулась:
— Тебе зато ничего не мешает! Я тут в угли превратилась, а он дрыхнет спокойненько! Кавалер называется!
— Приве-е-ет… — протянул Мик. — А что я должен — охранять твой сон? Переворачивать тебя, как жаркое в духовке, чтобы не подгорела? Я, вообще-то, тоже отдыхаю, если ты не заметила.
Он демонстративно вздохнул и встал.
— Кыш! А ну кыш! — крикнул он без особого энтузиазма, лениво размахивая руками. — Ланк, они не хотят улетать.
— Да ладно, пусть сидят, — великодушно разрешила Ланка.
— А, то есть тебе просто стало обидно, что я лежу без дела? — Мик засмеялся и повалил ее на покрывало.
— Ай! Осторожнее! Я же сгорела, дурак!
— Я буду очень осторожен, — ласково пообещал Мик, закрывая ей рот поцелуем.
Хлопанье крыльев, порыв ветра и что-то вцепилось ему в волосы.
— А! Что за… Кыш! Кыш, проклятая!
Мик вскочил и заметался по берегу, безуспешно пытаясь стряхнуть с себя одну из странных птиц. Ланка хотела броситься на помощь, но в этот момент к ней спланировали сразу две твари и принялись кружить возле самого лица, явно целясь в глаза.
— А-а-а… Мика! Помоги, Мик! Да сделай же что-нибудь! — завопила Ланка, прикрывая лицо и отчаянно мотая головой.
Но Мику было не до нее. Возле него кружилась целая стая, оглушительно хлопая крыльями. Самым страшным почему-то было то, что, даже атакуя, эти чудовища издавали не хищное карканье, а чарующие музыкальные звуки.
Ланка почувствовала, как обгоревшие щеки защипало от слез, и неожиданно разозлилась. Она вскочила, на лету сбила одну тварь, сбросила с себя другую, успевшую основательно устроиться в волосах, и бросилась на помощь Мику.
— Гады! Сволочи! Вот вам! Вот так! Ага!.. — торжествующе завопила Ланка, отшвыривая ногой сбитую на песок птицу. — Не нравится! А вот так?!
Она схватила короткую сучковатую палку и принялась яростно размахивать ею. Страх ушел, остался только азарт и опьяняющее чувство силы.
— На! И тебе! И ты туда же! Отвалите! Пошли прочь!
Когда на песок упала последняя птица, Ланка не сразу поняла, что все кончено. Она еще некоторое время стояла, выставив перед собой импровизированное оружие и раздувая ноздри. Потом пальцы разжались, дубинка вывалилась из рук, и все мышцы разом взорвались болью — Ланка никогда не утруждала себя особыми физическими нагрузками.
— Мик? Мика…
Она растерянно оглядела пустой пляж, заваленный черными измятыми тушками, втоптанный в песок плед, разбросанные цветы…
— Мик?!
Негромкий звук заставил ее обернуться. В первый момент Ланка подумала, что идет гроза. Черная туча стремительно наползала со стороны озера. Движение ее сопровождалось странным гулом. Ланка застыла в растерянности, глядя на… Стаю! Сотни, тысячи черных птиц быстро приближались к берегу. Сомнений в том, кто именно является их целью, не было.
Ланка вышла, наконец, из ступора, издала хриплый, сорванный крик и бросилась бежать. Не думая, не выбирая дороги — прочь, подальше от ровного шелеста крыльев и нарастающей песни.
Что-то больно ударило ее в плечо. Машина! Джип Мика! Скорее! Она с такой силой дернула за ручку что едва не вырвала кусок пластмассы из гнезда. Но дверь и не подумала открываться. Ланка в отчаянии оглянулась — где этот подлец?!
И, забыв о надвигающейся опасности, повернулась обратно к машине… За тонированным стеклом маячил знакомый силуэт.
— Мик! Ми-и-ик! — Ланка замолотила ладонями по железу, не чувствуя боли. — Открой! Скорее, Мика! Открывай же!
Белеющее за темной пленкой лицо отодвинулось в глубину машины.
— Мик, ты что?.. Мик! Это же я! Мика! Открой…
Ланка уронила руки. Моргнула. Качнула головой и очень медленно сделала шаг назад.
— Мик… — почти прошептала она, понимая, что в закрытой машине ее все равно не слышно. — Что же ты…
Прикусила губу и повернулась спиной к равнодушному автомобилю. Стая была уже в нескольких десятках метров от пляжа. Ланка, не спеша, вернулась на место битвы. Подняла верную палку, поудобнее обхватила неровную поверхность. Прищурилась — именно так, как не любил ее ухажер (бывший ухажер!). И со злой радостью произнесла:
— Ну что ж… Поиграем.
Здесь всегда сумерки. Время, когда тьма еще не взяла окончательно верх над светом, но краски уже потухли, превратились в скучный свинцово-серый, без оттенков и полутонов. Медленное дыхание смрадного ветра, запах гари. Тысячи обветшавших коробок расползаются во все стороны, насколько хватает глаз. Мрачные башни, убогие лачуги, рассыпающиеся мосты, храмы, напоминающие гигантские конусы муравейников, фабричные трубы, изъеденные ржой металлоконструкции, похожие на остовы древних, давно вымерших животных…
Ник был здесь не один. Город кишел непонятной, чуждой жизнью. Тысячи призрачных существ вращались в бессмысленном непрерывном танце. Некоторые из них напоминали людей, другие — полуистлевших покойников, третьи — наскоро и неумело сляпанных химер с зубастыми ухмыляющимися мордами, копытами, когтистыми лапами, крыльями летучих мышей, хвостами скорпионов. И все они бежали, торопились, искали кого-то, нападали и прятались друг от друга, кричали, корчились от боли…
На глазах у Ника две мерзкие твари поймали и разорвали на части какого-то беднягу, забрызгав улицу кровью. Голова откатилась к ногам Ника. Он вскрикнул, отпрыгнул в сторону и столкнулся со стариком, который сидел прямо на асфальте, повторяя одну и ту же заунывную песню. Старик взвыл, замахал руками и затрусил прочь по улице, задевая прохожих, проходя их насквозь и не замечая этого. Молодой мужчина потянулся к Нику, словно хотел схватить, но отчего-то лишь побежал на одном месте с таким рвением, точно намеревался установить мировой рекорд.
Никому не было дела до мерзких кровавых сцен и жутких воплей. Все были заняты собой.
Закончив пожирать внутренности своей жертвы, гигантские насекомые тяжело поднялись в густой воздух и полетели прочь.
Останки зашевелились и начали стекаться в одно место, вновь собираясь в человеческую фигуру.
Ник не стал дожидаться, что будет дальше. Он бросился бежать, чувствуя одновременно и омерзение, и странное возбуждение. Никогда прежде мир не был таким живым и реальным. Все, что происходило раньше, было лишь слабым отсветом, миражом того, что он переживал сейчас.
Ник проболтался по городу несколько часов. Первое возбуждение прошло. Город давил, хотелось вырваться из этой круговерти. Ник пытался поговорить с кем-нибудь. Но призрачные люди либо смотрели сквозь него, либо шарахались и удирали без оглядки. Пройдя лабиринтом улиц, он снова вышел на площадь, где жуки расправлялись со своей жертвой. Ничто не напоминало о том кошмаре — ни частей тела, ни луж крови. Только гнавшийся за Ником парень валялся на горячем асфальте. Он неловко заворочался, повернул к Нику узкое лицо с остро выступающими скулами и вдруг спросил:
— Ты еще кто такой? Я тебя не помню. Я тебе ничего не делал. Вали отсюда, морок проклятый!
От неожиданности Ник не смог выдавить из себя ни слова. На вид парню было лет двадцать пять, не больше. Он был худой, как щепка, небритый и весь какой-то потертый, с неприятным злым лицом.
— Ну, чего уставился? — сказал парень, растягивая каждое слово, точно его речь воспроизводили в замедленной скорости. — Ничего ты мне не сделаешь, придурок! Проваливай, я сказал!
— Ты кто?
Парень опешил, словно не ожидал услышать от Ника членораздельную речь.
— Грай, — точно ворон, каркнул он и поднялся.
Тут Ника что-то толкнуло в спину, поволокло за собой мощно и неумолимо, как колеса поезда. Перемалывая в кашу сумерки, здания, странного парня, чудовищ…
Никел очнулся в лаборатории Кесселя. Перед глазами все плыло. Ходики, успевшие отмерить лишь четверть часа, мудреные аппараты, провода, стопки бумаг, доска, испещренная непонятными символами, назойливые глаза Эррана — все это сливалось в одну бесконечную цветную полосу. Каждый вздох был поверхностным и болезненным. Ник обхватил голову руками, кончики пальцев кололо тонкими иголками. Он все еще ощущал воздух, смердевший тлением и гарью. В ушах стояли жалобные вопли призраков.
— Что это было? — выпалил он.
— Стандартное погружение, — насторожился Эрран. — Ты что-то видел?
— Серые бесконечные улицы и дома…
— Сумеречный город с обветшавшими зданиями на тысячи километров вокруг? Брошенный и пустой, точно люди давным-давно оттуда ушли?
Ник покосился на Эррана.
— Да… только никуда они не ушли. Их там много. И мужчины, и женщины. Но они никого, кроме себя, не замечают. Сталкиваются лоб в лоб, проходят насквозь и не видят! Совсем. Как будто каждый заперт в прозрачную клетку.
— Это невероятно.
— А еще… — Ники заволновался, припоминая детали. — Там были эти твари, как тогда в лесу. Это было жутко, но… ужасно приятно, как… Как в парке аттракционов! Эрран, что ты мне дал? Что это было?
— Прорыв! Ник, ты даже не понимаешь, какой это прорыв!
— У меня были галлюцинации? Мне все приснилось?
Эрран замотал головой:
— Не просто приснилось, ты ходил в Темный. Поверить не могу, Ники. Ты меня не разыгрываешь?
Ник потряс головой:
— Темный? Не может быть!
— Какой же я идиот. Тебе сегодня стукнуло шестнадцать! Ник, ты получил роскошный подарок.
Ники сглотнул и поморщился — в горло драло. Опять ангина! Не хватало свалиться с температурой в день рождения.
— Хочу пить. Горячее, — Ник потер руками начинающие гореть щеки. — И дай мне чего-нибудь от простуды.
Вот оно! Его тело всегда так реагировало на мглистую тьму. Эрран не врет, он действительно побывал в Темном.
Кессель налил из термоса крепкого чаю и попросил лаборантов принести лекарство.
— Ты должен обо всем мне рассказать. Что ты там делал? А люди, они тебя видели? Ты с кем-нибудь говорил? Хоть что-нибудь помнишь? Нарисовать сможешь?
Ник сел, отцепил от себя провода и присоски. Глотнул обжигающей горьковато-сладкой жидкости. Больное горло запульсировало сильнее. Образы Темного стали понемногу растворяться в памяти. Чем сильнее Ник пытался вспомнить, тем быстрее они ускользали.
— Там был один человек.
— Почему он тебе запомнился? Что он делал?
— Бежал на месте, а потом… сказал, чтобы я проваливал, и… Бред какой-то! Ничего больше не помню. Отправь меня обратно!
Эрран покачал головой:
— Нет. Тебе нужно отдохнуть, — он нажал кнопку интеркома и прокричал: — Ради всего святого, кто-нибудь принесет мне жаропонижающее?!
Фолк не умел отдыхать, но знал, как пустить пыль в глаза. Его вечеринки пользовались популярностью. И день рождения младшего брата был отличным поводом. Совершенно чужие Нику люди — друзья и партнеры Фолка, их жены и подруги — хватали именинника за плечи, тормошили, говорили длинные тосты, пили за его здоровье. Нику хотелось забиться в угол, подальше от толпы и веселья. От людей, которые старательно делают вид, что любят его, а на самом деле считают капризным мальчишкой. Если бы они только знали, скольким из них он не дал уйти в Темный навсегда!
Почему-то вдруг вспомнился парень из сумеречного города, отчаянно бегущий на одном месте. Узкое злое лицо, коротко стриженные волосы и подозрительный взгляд. Как его звали? Имя такое редкое… жесткое, отрывистое. Грэм? Брайс?
От воспоминаний пересохло во рту. Ник выскользнул из-за стола, огляделся. Эрран должен быть где-то здесь. Нужно рассказать ему. Он говорил, любая деталь важна!
Никел набрал номер Кесселя.
— Я вспомнил того парня! У него такое странное имя — Грэм или Брайс…
— Ники, ты просто молодчина, — ответил Эрран бесцветным голосом. — Постарайся еще что-нибудь вспомнить. Я у Фолка, скоро буду.
Грэм… Брайс… Грайс…
Грай! Так его звали.
Ника прошибло холодным потом. Сразу вспомнились рассыпающиеся в прах обветшалые здания и серые мятущиеся глаза парня.
Грай назвал его мороком и сказал, что Ник ничего ему не может сделать.
Сердце запрыгало в груди в такт музыке. Надо вернуться в лабораторию прямо сейчас! Пусть Эрран отправит его в Темный, он найдет этого парня и обо всем расспросит. Ник бросился в чиллаут, где Фолк обычно встречался с нужными людьми.
— Господин Арсон занят! — важно сказал охранник.
Ник только хмыкнул и тихонько приоткрыл дверь.
— Мне нужны практические результаты, Эрран, — раздался жесткий голос Фолка. — Хватит кормить меня обещаниями!
Брат раздраженно мерил шагами комнату. Семь шагов в одну сторону, семь в другую. Кессель отвечал тихо и неразборчиво. Ученый сидел, повесив голову, как провинившийся школьник.
— Его способности у меня вот уже где! — Фолк рубанул рукой по горлу. — Я больше не могу зависеть от капризов ленивого паршивца. Каждый раз одна и та же песня: «не могу, не хочу, не буду». Мне нужен аппарат, который сделает то же самое, когда я нажму кнопку. Без всякого нытья и отговорок. И пусть Ники катится на все четыре стороны со своими чудо-способностями. Ты еще полгода назад обещал, что аппарат будет у меня! И что мы имеем? А может, ты вообще продаешь свои разработки «Протянутой руке»?
Ник прикрыл дверь. Медленно прошел мимо охранника, вышел на пустую лестницу и присел на ступеньки. Где-то внизу гремела музыка и раздавались радостные крики.
Пойти туда и перевернуть все столы? Вот у них вытянутся лица, когда он швырнет тортом в Фолка, размажет масляные розочки по его физиономии.
Ника начало познабливать. Навалилась жуткая усталость. Будто сегодня ему исполнилось не шестнадцать, а все сто шестьдесят. Горло сжало так, что не продохнуть. Этот дурацкий клуб с его дурацкой музыкой, веселыми, дурацкими посетителями, снующими дурацкими официантами ничем не лучше, чем Темный Город. Тут тоже никому нет до него дела. Даже маме. Она вышла замуж и родила себе маленькую девочку.
Он, Ник, как крыса в лабиринте, из которого нет выхода. Фолк учит его всяким трюкам, подбрасывая время от времени лакомые кусочки. Белая дрессированная крыса, попавшая в ловушку способностей, которые он ни у кого не просил. Никто и никогда его не любил. Все только врали! Врали! И Фолк врал, говорил, что они одна команда, что они братья и должны друг за друга держаться. А сам…
Хлопнула дверь. На лестницу, бормоча ругательства, вылетел Кессель с красным лицом. Остановился.
— Ники… О чем ты хотел поговорить? Ты что-то еще вспомнил?
— Того парня в Темном звали Грай.
У Эррана задергалась щека. Он достал коммуникатор, нашел фотографию молодого мужчины.
— Он?
На Ника смотрел веселый парень раздолбайского вида. Вот уж у кого никаких проблем. Таких все любят, в любой компании они свои люди.
— Похож. Только тот был злой. И волосы здесь длинные.
Кессель уже набирал номер телефона.
— Я в Темном, — насмешливо прокаркал автоответчик. — Можете оставить сообщение, но я вряд ли перезвоню.
— Осталось выяснить, в каком социальном центре находится Грай Саттик, — удовлетворенно сказал Эрран. — С днем рождения, Ники. Увидимся позже, у меня очень много дел.
«Ну конечно, побежал доделывать этот злосчастный прибор для Фолка, — подумал Ник. — Тебе на меня тоже плевать. Жалкий прихлебатель. Ты даже не понимаешь, что когда Фолк получит свой прибор, то, глазом не моргнув, избавится от меня. Впервой ему, что ли? А ведь он без меня никто! Ноль без палки. Все они без меня пустое место!»
Ник чувствовал, как внутри закручивается тугая пружина, которая, развернувшись, может разорвать его на куски.
Он выбежал из ресторана вслед за Эрраном.
— Отправь меня в Темный! Слышишь, Кессель!
— Дай ему в морду, и все! — посоветовал кто-то. Стоявшая неподалеку компания громко заржала.
— Тише! — зашипел Кессель и, цепко схватив за руку, потащил в сторону. — Ники, ты в своем уме? Ты чего разорался? Я же сказал, тебе нужно отдохнуть.
— Тогда я сам!
— Что сам?
— Себя отправлю! — Ник сжал кулак и, размахнувшись, впечатал его Кесселю в лицо. Что-то хрустнуло. Ученый нелепо взмахнул руками и шлепнулся на дорогу.
Их сразу же обступили.
— Глянь, как пацана-то торкнуло! — протянул кто-то.
— Ну, кто хочет в Темный, тот там и окажется, — отозвался другой голос.
Эрран ползал по асфальту на коленях, ища очки. Нащупал, неловко водрузил на нос, поддерживая рукой сломанную дужку. Под носом темнела кровь. Кто-то подал ему платок.
Ник почувствовал, как саднят костяшки пальцев.
Кессель поднялся, отряхивая брюки, и, не взглянув на него, пошел к своей машине. Лучше бы плюнул в лицо, или дал сдачи, или ругнулся. Это молчание было хуже всего.
В кармане затрепыхался телефон. Ник бросил взгляд на номер и тут же выключил трубку. Не о чем говорить с этим предателем! Вот кому нужно было заехать по морде. При чем тут Эрран? Да он, может, единственный, кто всегда относился к нему нормально.
— Эрран, — у Ника задрожал голос. — Я распоследний гад и сволочь. Сам не знаю, что на меня нашло. Ну, хочешь, ударь меня в ответ. Сделай из меня отбивную, я отгоню от тебя сны. Хочешь, я неделю проведу для тебя в Темном. Буду сидеть там безвылазно, сделаю все, что ты скажешь. Хочешь, перемою всю лабораторную посуду?! Не молчи, Эрран!
Кессель открыл машину и повернулся к нему.
— Приезжай к концу недели. Думаю, без моего «коктейля» ты при всем желании вряд ли попадешь в Темный. Если Грай к тому времени еще будет там, я тебя закину. В этот раз через онейрограф, чтобы ты опять не заболел. Ну, или отыщу его и устрою вам очную ставку в реале.
— Прости меня…
— Конечно, Ники, — кивнул Кессель.
Когда старый автомобильчик, аккуратно выбравшись со стоянки, покатил по дороге, сзади раздался хриплый простуженный голос:
— За что это ты его?
Ник вздрогнул и быстро обернулся.
Из темноты вышел бородатый нищий в старом, залатанном пальто и шляпе, несмотря на теплую погоду.
— А… это ты, — вспомнил Ник и вытащил из бумажника мелкую купюру: — На, выпей за мое здоровье.
Бродяга внимательно смотрел на него, не торопясь брать деньги.
— За что ты очкарика ударил? — повторил он.
— А тебе-то что за дело? — грубовато спросил Ник. — Бери деньги и вали отсюда.
— Ты меня совсем не помнишь, Ники? Я тебя тоже вчера не сразу узнал. Не ожидал снова встретить. Думал, сгинул ты в лесу. Я ведь искал тебя, да не нашел.
Никел вгляделся в обветренное огрубевшее лицо:
— Дядя Дугал?!
— Он самый, — нищий распахнул объятья, но тут же стушевался. Ник бросился к нему, прижался, не обращая внимания на нечистое пальто. Огромный Дугал обхватил его ручищами, приподнял над землей.
— Какой же ты стал! Совсем взрослый.
— Дядя Дугал, я так часто вас вспоминал! И избушку, и книги. Думал, как вы там один на один с чудовищами.
— Зачем же ты, дурашка, сбежал тогда?
— Это все морок захороводил меня. Я и заблудился. Хотел вам набрать корзину грибов. Дядя Дугал, вы есть хотите? Пойдемте, я вас накормлю.
— Да меня, Ники, в такое место не пустят, — расхохотался Дугал. — Разве только к мусорному баку.
— Со мной везде пустят.
— Так, я смотрю, у тебя все в полном порядке? Опять сны гоняешь?
— Вроде того…
— А на душе по-прежнему смута? — Дугал потрепал его по склонившейся голове, как когда-то давно. — В этом мире, сынок, у нас есть два пути: покориться, приняв ту долю, что нам выпала, либо изменять мир в соответствии со своими представлениями.
— А как? Как изменить?
— Пойдем-ка, сынок, со мной. Я тут неподалеку обосновался.
Квадратные тени надвинулись из темноты, оторвали их друг от друга, растащили в разные стороны. Один из телохранителей заломил Дугалу руки за спину.
— Ух ты! У нас тут настоящий бездомный! Сколько раз в книжках читал, а живьем впервые вижу! Думал, их всех уже осчастливили.
Лысый, начальник охраны, осведомился:
— Ник, у тебя все в порядке? Он к тебе приставал?
— Нет! Мы просто разговаривали!
— Фолк приказал разыскать тебя. Твой телефон не отвечал. Он беспокоился!
— Скажите ему, что я сейчас буду.
— Нам приказано сопровождать тебя.
— Что делать с этим? — брезгливо морщась, спросил круглолицый охранник. — Может, вызвать доброделов из этой… «Протянутой руки», пока коньки не отбросил? Они его, по крайней мере, отмоют. У меня там тетка на горячей линии сидит. Ну что, отброс общества, пойдешь к добрым людям?
— В подачках не нуждаюсь, — проворчал Дугал. — И делание добра корысти ради считаю делом низким и бесчестным.
— Вот те раз! — искренне удивился телохранитель.
— Не хочет и не надо, — отрезал Лысый. — Обыщи и проучи как следует, чтобы не ошивался в приличных местах.
— Отпусти его сейчас же! — возмутился Ник. — Он же ничего не сделал! Это… Он… Он всего лишь попросил сигарету.
Дугал съёжился, втянул голову в плечи.
— Эй, борода, пошел вон отсюда, — охранник отпустил бродягу, слегка пнув его в зад. Дугал ткнулся коленями в асфальт. — Вали, пока ноги не переломали. И чтобы я тебя здесь больше не видел.
«Гады! — тоскливо подумал Ник. — Я тебя запомнил, мордастый. На следующем сеансе ты у меня попляшешь. Фига с два тебе, а не отпущение грехов! Отправлю в Темный, как миленького».
— Пойдем, Ник, — начальник охраны подтолкнул его к ресторану. — Сейчас начнется фейерверк в твою честь.
«И тебя, Лысый, это тоже касается. Поймете, наконец, что все от меня зависите! Все!»
Золотистые, красные и синие всполохи салюта разукрасили ночное небо. Ник обернулся.
— Я вас найду, дядя Дугал! — крикнул он.
Но тот не оглянулся.
— Ох ты, девочка моя бедная… Да что же это…
Чтоб ему в Темном сгинуть, мерзавцу!..
Ивар хлопотал вокруг дочери, как наседка, только что крыльями не хлопал: руки хирурга уверенно делали свое дело — промывали, накладывали мазь, бинтовали. Ланка не выдержала и рассмеялась. Смех тут же перешел в шипение:
— Па-а-ап… Ну больно же! Что за дрянь ты мне льешь прямо в рану?
— Терпи, детка. Это надо. Это дезинфицирует. Потерпи, милая. Чуть-чуть осталось, Алечка… Рассказывай дальше, рассказывай… Не смотри.
— Ну что рассказывать, пап… Они вдруг просто… ну, не то чтобы исчезли, а как-то… изменились. Стали нестрашными. И какими-то… призрачными.
— Ничего себе, призрачные птички, — проворчал Ивар. — Вон как тебя располосовали! Вполне реально.
— Да нет, пап. Это все те, первые. А когда я на берег вышла, мне уже не страшно было совсем, и они как будто это почувствовали, понимаешь? И не стали нападать.
— Не понимаю, — покачал головой Ивар. — Но зато я другое понимаю — Микаэл твой — подлец и мерзавец! И трус! Я еще с ним поговорю!
— Не надо, пап, — тихо попросила Ланка.
— Почему?! Вечный Отец, ты чуть не погибла! А он сидел в машине и смотрел!
— Ну, я же жива, пап. Все хорошо.
Ланка обняла отца и скривилась от боли.
— Тш-ш-ш… Не надо, — он осторожно снял с себя не гнущиеся от бинтов руки. — Аккуратнее, детка.
— Хорошо, — послушно кивнула Ланка и вдруг разревелась как маленькая — хлюпая носом и жалобно кривя рот.
— Ш-ш-ш… Тише, деточка, тише… Все позади, малышка… Папа с тобой…
Он осторожно гладил вздрагивающие плечи, нашептывал ласковую успокаивающую чепуху — как когда-то в детстве, когда его девочка прибегала с разбитой коленкой, — и мечтал забрать себе ее боль.
Ланка в последний раз всхлипнула и неловко отстранилась:
— Все, пап… Уже все. Я в порядке.
— Точно?
— Да. Я… так устала что-то. Все болит. И голова кружится…
— Иди ложись, детка. Пойдем, я помогу…
— Не надо. Я сама…
— Ладно. Будет плохо — зови.
— Ты не уйдешь, пап?
— Нет, милая. Я буду здесь. Спи спокойно.
Ланка тяжело поднялась, несколько секунд постояла, будто не в силах сообразить, куда идти, и двинулась в свою комнату.
Ивар проводил ее взглядом. И только после того, как услышал скрип старенького дивана, закрыл глаза и негромко, но яростно выругался.
— Алана! Ты в своем уме?! Что ты творишь, детка?!
Ланка, выдернутая из сна отцовскими криками, хотела повернуться и застонала от боли. Не рассчитывая больше на отчаянно сопротивляющиеся мышцы, она просто приоткрыла один глаз — второй почему-то открываться не пожелал — и увидела белую поверхность с темно-красными пятнами.
— Аля, — голос отца из сердитого превратился в растерянный, чуть не плачущий. — Что же ты… Разве можно… Девочка моя, ну что тебе в голову взбрело?..
Ланка заволновалась — расстраивался Ивар крайне редко, обычно он был или спокоен, или сердит. Кое-как повернув голову, она сумела приподнять второе веко и поймать в поле зрения отцовскую фигуру с печально опущенными плечами.
— Пап… — голос был хриплым и чужим.
Ланка откашлялась — в груди что-то булькало и клокотало — и начала сначала:
— Пап… Что случилось?
— Это я тебя хочу спросить, что случилось?! — Ивар скрестил руки на груди и сделал шаг к кровати. — Как ты могла такое придумать? В твоем состоянии! Что за… Светлый Лес! Аленька, посиди, я сейчас!
Ивар, забыв о нотациях, метнулся прочь из комнаты. Ланка получила возможность перевести дух и попытаться быстро найти причину отцовского расстройства. Она снова бросила взгляд на загадочную бело-красную поверхность, оказавшуюся испачканной кровью простыней. В голове медленно, как пузыри со дна водоема, всплывали воспоминания о вчерашнем дне: пикник, озеро, птицы, предательство Мика…
Когда отец вернулся, Ланка состроила виноватую гримаску и жалобно протянула:
— Ну па-а-ап… Ну, я же не виновата… Подумаешь, немножко кровь протекла… Перебинтуем сейчас, и все будет хорошо, да, пап?
— Не виновата… — передразнил Ивар. — Если бы спокойно лежала в кровати, ничего бы у тебя не протекло! Я, слава Первоматери, не одну тысячу повязок в своей жизни наложил! Чего тебя понесло рисовать?!
— Рисовать? — недоуменно переспросила Ланка.
— Ну да, — Ивар, разложив на тумбочке принесенные пузырьки и упаковки бинтов, махнул рукой назад: — Это вот что такое?! Потерпеть не могла пару дней?
Ивар едва успел подхватить дочь под руку — Ланка вскочила с кровати, метнулась к стоящему возле окна мольберту… Подняла к лицу негнущиеся ладони в густо пропитанных кровью повязках и непонимающе уставилась на них:
— Но как… Это же… Пап! Я… не помню. Почти не помню. Только… мне было не уснуть, и я… Какие-то мысли — они мешали, понимаешь? И я подумала, что если их выплеснуть, то я смогу отдохнуть. Я хотела совсем чуть-чуть, просто чтобы избавиться от этого… Пап?
Ивар осторожно обнял Ланку за плечи и поцеловал в макушку:
— Ты молодец, детка! Ты действительно талант! Я… Честно говоря, в последнее время я начал сомневаться в тебе. Прости меня.
Он еще раз легонько коснулся губами ее затылка и продолжил уже другим тоном:
— Но то, что ты натворила, совершенно неправильно! Неизвестно еще, как это скажется на твоем выздоровлении. И я прошу, нет, я настаиваю, чтобы в ближайшие дни ты даже не думала подходить к краскам!
— Хорошо, пап, — послушно произнесла Ланка, не отрывая взгляда от картины. — А правда здорово получилось?
Ивар сделал шаг в сторону и придирчиво осмотрел туго натянутое полотно. Ланка затаила дыхание — отец всегда был самым строгим критиком и частенько находил слабые места в картинах, восторженно принимаемых остальными.
— Аля… — Ивар сглотнул и продолжил едва слышно: — Это… потрясающе. Ты… уже знаешь, как назовешь эту картину?
Ланка не задумываясь, произнесла:
— Страх.
— Да, — согласился Ивар. — Да! Какая же ты у меня молодец.
Грязные повязки были заменены на новые. Заставив дочь выпить большую кружку сладкого чая с двумя бутербродами — «Давай-давай, детка, это необходимо!» — отец наконец-то удалился, выключив свет и строго-настрого приказав ни под каким предлогом не вставать с постели. Ланка еще долго лежала, глядя в потолок. И, даже засыпая, отчетливо видела перед собой девочку, радостно протягивающую руки к птицам, слетающимся со всех сторон. Прекрасным, ярким птицам. В каждой из которых можно было, приглядевшись, увидеть чудовище.
В первый момент Грай решил, что Эрран окончательно свихнулся. Встрепанные волосы, недельная как минимум, щетина, нездоровый блеск в глазах и пятна лихорадочного румянца на скулах — таким Грай видел ученого всего один раз, почти шесть лет назад.
Тогда Эрран вернулся из неудавшейся экспедиции куда-то в леса. Насколько Грай понял, в этом походе погибли все, кроме Эррана. Но самым странным было то, что глаза Кесселя блестели тогда не от слез, — ведь в том же лесу осталась и его ассистентка, по слухам, чуть ли не невеста! — а от рвущегося наружу предвкушения.
Грай нахмурился — что-то было не так.
— Эр, что случилось? Ты звонишь, оставляешь странное сообщение… Вечный Отец, я думал, речь идет о жизни и смерти! А потом ничего не хочешь объяснять, бормочешь всякую чушь… Эр, ты в порядке?!
Кажется, Эрран его не слышал. Крепко вцепившись в рукав джинсовой куртки Грая, будто тот мог попытаться убежать, ученый волочил его за собой, как муравей дохлую гусеницу.
— Эр! — Грай понял, что вырываться бесполезно, — в худющем теле Эррана откуда-то взялась недюжинная сила. — Эр! Куда ты меня тащишь? Тебе срочно нужен доброволец? Внезапно закончились желающие прогуляться в Темный?
Неуклюжая попытка разрядить обстановку потерпела фиаско — Эрран попросту не реагировал на слова Грая.
Когда ученый, наконец, резко остановился возле одной из множества неотличимых друг от друга белых дверей, Грай был готов прибить этого идиота. На свете существовало не так уж много вещей, которые Грай совершенно не переносил, и одной из них было понимание, что он ничего не понимает.
— Эр…
— Молчи!
Дверь распахнулась, открывая небольшую комнату. Белые стены, белая казенная мебель, негромко гудящая аппаратура — типичный кабинет ученого. Над спинкой офисного кресла — белого! — едва торчала чья-то темноволосая макушка. Эрран, смешно переставляя ноги — Грай не сразу понял, что ученый пытается идти на цыпочках, — подкрался к креслу:
— Ник…
Сидящий за столом не отозвался. Забытый у входа Грай сделал шаг в сторону и увидел монитор, на котором разлетались кровавые брызги и корчились в агонии жуткие монстры… Ага, «Темный властелин». Одна из разработок Элина. Грай ухмыльнулся — в лаборатории, работающей на деньги Старика, сидит человек, наверняка получающий зарплату из рук того же Старика, и тратит время на дурацкую игрушку, созданную другим подразделением могущественной империи Элина. Забавно.
— Ники…
Эрран легонько хлопнул сидящего по плечу. Тот подстрелил трех оставшихся чудовищ, вызвал на экран меню сохранения, не спеша заполнил строчку и щелкнул по клавиатуре. И только после этого повернулся вместе с креслом:
— Что, Эр? Опять?..
И увидел Грая. А Грай увидел его. Мальчишку из Темного города. Призрака, монстра, обманку, мираж. Сидящего в обыденном офисном кресле и недовольно кривящего губы.
Монстр окинул Грая внимательным взглядом. Нахмурился — круглое лицо приобрело смешной, какой-то обиженный вид — и… широко улыбнулся:
— Привет! Ты…
— Эр… — перебил Грай, не отрывая взгляда от пацана. — Мы сейчас где?
Ученый засмеялся каким-то безумным прыгающим смехом:
— А-а-а… Понял теперь! Узнал? Впечатлен?
— Да, — ровно ответил Грай. — А что я понял? Ты научился вытаскивать оттуда монстров? Молодец, Эр… А запихивать их обратно ты тоже умеешь?
— Грай! — Кессель возмущенно всплеснул руками. — Какие монстры, дружище?! Ники, — он повернулся к парнишке и чуть ли не силком выволок того из кресла. — Ну-ка, подойди. Дай Граю убедиться, что ты настоящий!
Мальчишка сделал шаг вперед, протягивая руку. Грай быстро отступил.
— Эй-эй! Ты чего?! — возмутился Эрран. — Да брось, Грай! Ты же не думаешь, что я…
— Я пока ничего не думаю, — отозвался Грай. — Но, видишь ли, Эр, я привык выживать. Так что прежде, чем он, — Грай прищурился и кивнул в сторону предполагаемого монстра, — подойдет, я бы хотел понять, что здесь происходит.
— Ох, Первоматерь, да сядь же ты, — раздраженно обратился Эрран к мальчишке. — Грай, ты испортил весь сюрприз. Я хотел тебя удивить, понимаешь? Не напугать, а просто… ну… похвастаться.
Эрран махнул рукой и обиженно отвернулся. Грай еще некоторое время прожигал взглядом усевшегося обратно в кресло парня, улыбка на лице которого сменилась высокомерно-презрительной гримасой. Потом слегка расслабился и примирительно сказал, не отводя, впрочем, взгляда от потенциальной опасности:
— Извини, Эр. Я видел его там. Недавно. Так что… Сам понимаешь…
— Да я-то понимаю, — протянул Эрран. — Ладно, слушай…
Он подошел с мальчику и ласково провел рукой по взъерошенным волосам — пацан недовольно отдернул голову.
— Знакомься, Грай, — это Ник. Никел Арсон. И это его ты видел в Темном Городе. Да-да! Именно его, собственной персоной!
Тут Эрран не выдержал и забегал по тесной комнатушке, то и дело натыкаясь на мебель.
— Это прорыв, Грай! Понимаешь? Настоящая революция! Мы сделали это! Мы нашли способ попадать туда по своей воле!
— Отличная находка, — саркастически перебил Грай. — Уже начали продажу путевок? По сходным ценам, а? «Дамы и господа, теперь вы можете попасть в Темный, не только совершив преступление, но и в любое время! Ближайшие выходные? Да! Следующий отпуск? Конечно! Торопитесь, билеты расхватывают, как горячие пирожки!»
Он коротко рассмеялся и, мгновенно посерьезнев, тихо спросил:
— Зачем это, Эр? Кто в своем уме полезет туда просто так?
— Но…
— Брось, — Грай устало махнул рукой. — Ты совсем заигрался тут, за толстыми белыми стенами, Эр. На что ты тратишь деньги… — Грай осекся, успев остановить чуть не сорвавшееся с губ имя. — Ладно, мне пора. Когда найдешь способ вытаскивать людей из Темного, а не отправлять их туда, — звони.
Он повернулся и шагнул к двери.
— Грай!
— Что? — не оборачиваясь, спросил он.
— Ты не все знаешь…
Темный обрушился на Ника горячим воздухом, обжигающим легкие при каждом вздохе. Ник обнаружил, что сидит у стены, сложенной из огромных, плохо пригнанных друг к другу каменных блоков. Стена тянулась в обе стороны, насколько хватало глаз. Ник заглянул в щель. По ту сторону лежала пустынная равнина. Танцующие тут и там смерчи поднимали с выжженной земли серый пепел. Невесомые хлопья перелетали через стену, облепляли потерянных в вечных сумерках людей. На них Ник почти перестал обращать внимание. Город был намного интереснее. Мрачный лабиринт. Ленивое, жестокое животное, подчинявшееся лишь ему. Да и то неохотно. Темный уже не раз пытался его обмануть и запутать. Вот и сейчас его забросило в какую-то дыру.
Ник огляделся. Ничего необычного, если не считать стены. Может, его занесло на самый край Темного? Интересно, если идти вдоль нее, получится обойти город вокруг? Спокойно, без фанатизма. Это лучше сделать в следующий раз, когда он будет здесь один. Нужно постараться запомнить это место. И потом нанести на карту.
Ник попытался разглядеть в сумерках знакомые силуэты многоэтажных зданий. Грай должен ждать неподалеку от площади. Это сколько же времени понадобится, чтобы выбраться с окраины к центру?
Теперь он ходил в Темный, как на работу — дважды в неделю. Не больше и не меньше. Эрран установил жесткий график и каждый раз составлял список дурацких заданий. Сегодня их было два: изменение реальности и поиск по маркерам. Маркеры были новой фишкой Кесселя. Когда Ник после первого погружения написал в отчете, что видел в Темном толпы людей, Эрран ему не поверил. Даже дети знают: Темный — чудовищная одиночка. Самое страшное наказание — остаться наедине с памятью, совестью, страхами, чувством вины. Только ты и Темный. Твой вечный враг, судья и тюремщик.
Но после второго погружения Эррану пришлось поверить. Ник описывал людей, особые приметы, детали их жизни, даже назвал несколько имен. Ему пришлось попыхтеть. Не так-то легко разговорить человека, уверенного, что, кроме него и монстров, в Темном никого нет.
После этого Кессель задался вопросом: как найти в городе определенного человека?
Еще через несколько погружений Ник развернул большой лист бумаги, испещренный разноцветными значками, и прикрепил к доске кнопками.
— Это примерная карта Темного. Несколько фрагментов, то, что я успел набросать.
— Еще бы разобраться, где тут что, — Грай скептически рассматривал кривые линии, квадраты и круги.
— Вот смотрите — это главная площадь, тут улицы. Это лачуги, а тут что-то вроде индустриального района. Неужели не узнаешь?
Грай передернул плечами, словно глотнул затхлый воздух Темного.
— Ну как же? Мы с тобой впервые вот тут встретились, — Ник ткнул пальцем в пересечение улиц. — Если составить подробную карту и научиться ориентироваться в Темном, мы сможем без проблем договариваться о встрече.
— Ты зря тратишь время, Ники, — сказал Эрран. — У Темного нет физических аналогов. Это просто игра коллективного разума. Ментальная проекция.
— Эр, это может быть интересно, — вдруг сказал Грай.
— Чепуха. Там нет реальных улиц и зданий, нет общего плана.
Ник презрительно фыркнул:
— Ты сколько там провел? Эрран, да ты мухи не обидишь, ставлю сотню монет, что ты в Темном и пары недель не был.
— Кроме эмпирического способа познания есть еще и теоретический, — сердито возразил Кессель.
— Ну и много ты познал, теоретик? Он реальный, говорю вам!
— Думаешь, на самом деле можно научиться передвигаться в нем по собственному желанию? — спросил Грай. — В прошлый раз я не мог догнать тебя, как ни старался.
— Там все по-другому. Я не могу этого объяснить, но могу попробовать научить. С вами Темный играет, как хочет. Это для вас он — ментальная проекция, а для меня — реальнее не бывает. Кто-то построил эти дома. Откуда все эти храмы, мосты, трубы?
Кессель постучал его согнутым пальцем по голове.
— Из твоего подсознания. Ты видишь лишь то, что есть в твоей голове. Как говорил древний мудрец: «У бодрствующих один, общий мир, а спящие отворачиваются каждый в свой собственный». У каждого из нас персональный Темный. Займись делом, Ники. И никакой самодеятельности.
Ник хотел возразить. Рассказать, что во время второго погружения, проблуждав в незнакомом районе несколько часов, он вышел на знакомую площадь. Ту самую, на которой гигантские жуки расправлялись со своей жертвой. Именно тогда он понял, что Город реален. Бродить в нем стало намного интереснее, чем играть в компьютерные игрушки. Но Кессель был настолько увлечен идеей маркеров, что и слушать ничего не хотел. Эрран перепробовал несколько вариантов и спустя пару недель нашел простой и изящный способ…
Кессель протянул Граю пакетик с порошком и стакан воды.
— Пей. Это простейший маркер. Он усилит твои альфа-волны, когда ты уйдешь в Темный.
— Побочные эффекты?
— Никаких. Наоборот, ты будешь чувствовать себя умиротворенно и расслабленно, но при этом сможешь лучше воспринимать и запоминать информацию. Именно в альфа-состоянии человеческий мозг продуцирует больше бета-эндорфинов и энкефалинов — собственных «наркотиков», отвечающих за радость, отдых и уменьшение боли.
— Считай, что ты меня убедил, — Грай ссыпал белые кристаллики на язык и, скривившись, быстро запил водой. — Проклятье! Ну и дрянь! Эр, мог бы хоть сахару подмешать.
— Прости, я как-то не подумал, — пожал плечами ученый. — Удачного погружения.
— Встретимся на той стороне, Ник, — подмигнул Грай.
Эрран подключил приборы, и вскоре лицо Грая расслабилось, он задышал медленно и глубоко.
— И как мне его искать? — спросил Ник, устраиваясь в другом кресле.
— Ищи что-то необычное. Благодаря маркеру, Грай должен отличаться от остальных. У всех, погруженных в сон, кроме тебя, конечно, доминируют более медленные дельта-волны. У Грая будут доминировать альфа-волны.
— А у меня?
— Ты, Ники, совсем особенный случай, — Эрран смотрел внимательно и ласково. — Ты — уникум. Кроме обычных альфа-, бета-, дельта— и тета— волн, у тебя есть еще и такие, каких больше ни у кого нет. Я назвал их Никел-волны. Думаю, в них и заключаются твои способности.
Сверху донесся странный шум, словно рукоплескания тысяч людей. Дымное фиолетовое небо замельтешило, и Ник едва успел увернуться. Неисчислимая стая птиц, оглушительно вереща, пронеслась мимо на огромной скорости, едва не задев его.
Кыш отсюда, пернатые! Вас еще не хватало.
Мгновенно воцарилась тишина. Обезголосевшие птицы застыли в воздухе и начали одна за другой падать на землю, обращаясь в прах.
Ник лишь пару погружений назад понял, что все эти жуткие монстры лопаются и исчезают, как мыльные пузыри, стоит ему только захотеть. После этого путешествовать по Темному стало еще проще и интереснее. В прошлый раз, например, он прогулялся по Темному, перепрыгивая с крыши на крышу стоящих бок о бок многоэтажек.
Хватит развлечений, решил Ник и побежал в центр. Это ему тут все нипочем. Его сюда тянет, как магнитом. Если бы не перестраховщик Эрран, он бы погружался гораздо чаще. А для Грая тут все по-другому. Настоящая тюрьма.
И почему он соглашается на эту работу? Ради денег? Вряд ли. Такой, как Грай, отчаянный и крепкий, мог бы легко заработать любую сумму. Нет. Он здесь что-то ищет! Есть у него тайна, которая сквозит иногда в презрительно прищуренных глазах. Он боится Темного, и все же что-то влечет его сюда. Что-то более сильное, чем страх.
Ник остановился перевести дух. Пот градом катился по лицу. Рубашка липла к телу. Темный так огромен, что, как бы быстро Ник ни бежал, разыскивать в нем Грая можно несколько месяцев. Здесь нужно по-другому. Он зажмурился.
«Перенеси меня к Граю!»
Он открыл один, затем другой глаз. Ничего. Все тот же квартал, застроенный уродливыми лачугами. Ник разочарованно вздохнул.
Ладно, попробуем еще раз. Он вгляделся в конец улицы, представляя, что стоит там, около покосившейся водонапорной башни. Горячий асфальт вдруг изогнулся и в мгновение ока донес его до нужного места. Ник едва устоял на ногах.
Ух ты! Получилось! Вот тебе и изменение реальности. Можно поставить галочку. Одно задание выполнено.
У Ника захватило дух. Он попытался представить центральную площадь, но дорога лишь дернулась под ногами и затихла. Методом проб и ошибок он добрался до площади примерно за час. Воздух здесь был несравненно прохладнее, чем у стены. Колени с непривычки дрожали. Ник облизнул пересохшие, потрескавшиеся губы.
Вот было бы здорово, если бы Кессель придумал хоть какой-то способ связи. Он бы сейчас маякнул туда, в обычный мир: «Эрран, влей в меня стакан воды!» Сам тот ни за что не догадается. Он и про себя-то порой забывает.
И где теперь искать Грая? Куда его могло занести? Разве что попытаться влезть на какую-нибудь башню или небоскреб и осмотреть город с высоты? Ник оглянулся. Неподалеку возвышался мрачный конус, похожий на гигантский улей.
Приблизившись к нему, Ник заметил, что стены здания покрыты выцветшими фресками. Деревья с мощными стволами и пушистыми кронами, полными цветов и плодов. Люди, которые веселились, работали, играли, соревновались… Как завороженный, Ник рассматривал рисунки, позабыв обо всем. Иногда он едва различал изображения, скрытые под толстым слоем копоти. Сердце сжималось от разительного контраста между людьми, нарисованными на стенках гигантского конуса, и тенями, потерянно бродившими по улицам города-склепа.
Он обошел «улей» кругом, но так и не нашел двери. Что это? Музей, храм, памятник погибшей цивилизации? Ник сосредоточился и представил себя стоящим на крыше усеченного конуса. Потоки прохладного воздуха приятно холодили кожу. Ник вздрогнул, осознав, что поднимается все выше и выше над улицей, домами, людьми. Сердце стучало через раз. Это было жутко и невероятно приятно.
Через мгновение он уже стоял на вершине «улья», и центральная площадь, вокзал, старый покосившийся мост лежали перед ним, как на ладони. Плоская крыша размером со спортивную площадку была обнесена по краям невысоким бордюром. В центре темнел люк. Так вот она, дверь!
Ник повозился с металлическим запором, и через несколько мгновений тот неохотно скользнул в пазах, пачкая ладони ржавчиной. Ник взялся за ручку, потянул на себя. Тяжеленный! Он крепко уперся ногами и дернул изо всех сил. Люк нехотя поддался, обнажив винтовую лестницу, ведущую внутрь башни. Пахнуло тяжелым запахом тлена и опасности. Ник отпрянул, но любопытство взяло вверх. Он лег на крышу, сунул голову в люк.
— Эй!
Эхо летучей мышью заметалось в чреве башни и затихло.
Грай! Надо найти его.
Ник встал на бордюр. Внутри все дрожало. Тело готово было взорваться от адреналина.
— Гра-а-ай! — крикнул он. — Э-э-эй! Гра-а-ай!
Сумеречные небеса откликнулись отдаленным громыханием.
— Гра-а-ай! Ты где-е-е?
И вдруг в серой толпе, в одном из переулков он заметил яркую точку, сияющую голубым светом.
Есть! Ник бросил последний взгляд на открытый люк, расправил руки, точно крылья, и кинулся вниз. Сердце ухнуло в пятки, потом подскочило к горлу. Но Ник быстро овладел собой и аккуратно приземлился метрах в десяти от яркого голубого кокона. Грай сидел, привалившись к стене трехэтажного дома.
— Проклятье, Ник. Я думал, ты меня уже никогда не найдешь! — не поворачивая головы, буркнул он. — Почему так долго?
— Меня закинуло на другой конец Темного.
— Ты чего так на меня пялишься?
Грай был опутан светящимися нитями, выходившими из его головы и исчезающими где-то в районе живота. От каждого слова нити колыхались в причудливом танце.
— Твои альфа-волны. Они такие… красивые, — Ник уселся рядом. Он уже привык к этим неспешным разговорам с Граем. К необходимости проговаривать слова медленно и четко, чтобы он понимал. Ждать, когда тот наконец-то закончит фразу.
— Ты меня пугаешь, Ник. Прекрати так смотреть, иначе получишь в глаз.
Никел расхохотался:
— Думаешь, у тебя здесь получится?
— Хочешь проверить?
— Ладно, ладно. Больше не буду.
— Скоро нас отсюда вытащат?
— Понятия не имею. Слушай, Грай, я хотел спросить…
— Валяй.
— А зачем тебе эта работа? Зачем ты ходишь в Темный?
Грай недоверчиво покосился на него.
— Эр платит хорошие деньги. А вот тебе-то это зачем? Твой брат — известная шишка в городе. Мог бы жить себе, поплевывая в потолок. У тебя же все есть.
— У меня все есть, — эхом отозвался Ник. — Кроме одного. Свободы. Я свободен только здесь, Грай.
— Совсем рехнулся? Какая свобода может быть в тюрьме? Странный ты парень, вот что я скажу. Но… я рад, что у меня теперь есть такой напарник, — он протянул руку.
— И я, — Ник пожал длинные сильные пальцы.
— Слушай, как ты это делаешь? Я видел, как ты сиганул вниз с башни. Можешь меня научить?
— Не знаю. Эрран говорит, что у меня есть особые способности.
— Хрен с ними, с полетами. Научи меня просто нормально ходить по городу.
— Ты здесь кого-то ищешь?
— Не твое дело, — голубые нити заволновались и потускнели.
— Все дело в том, — сказал Ник, — что ты относишься к Темному, как к обычному месту, в котором ты всегда жил. Поэтому тебе здесь плохо. Тут все по-другому.
— Уж мне-то можешь об этом не рассказывать, — огрызнулся Грай.
— У тебя здесь нет тела. Оно осталось там, в лаборатории. То, каким ты видишь себя и меня, — это всего лишь твои представления, не связанные с реальностью Темного.
— Да-да. Ментальная проекция… Игра коллективного разума… Ник, Эр читал мне эту лекцию тысячу раз. И, помнится, ты сам говорил, что Темный реален. Ты сам себе противоречишь!
— Нисколько. Темный реален, так же как и тот мир, в котором мы живем. Наверное, когда-то в этих домах жили настоящие люди. Такие же, как мы. Ходили на работу, встречались друг с другом, играли, любили… Тогда этот город не был местом наказания и отчаяния. Не был Темным.
— Трудно в это поверить.
— Знаешь, я думаю, что на самом деле он гораздо более плотный и реальный, чем наш. Слышал, как люди говорят: «тяжело на душе», «снять камень с сердца»? Мне кажется, что эта вот тяжесть — плохие поступки, злоба, чувство вины — и притягивает души сюда.
— Ты Эру об этом рассказывал?
— Вряд ли он станет слушать подопытного кролика. Эрран ждет, что я буду нажимать на правильный рычажок в нужное время, — криво улыбнулся Ник.
— Это не очень похоже на Эра. Знаешь… обычно люди поступают с нами так, как мы им позволяем.
Ник густо покраснел и вскочил, сжимая кулаки.
— Ты врешь! Я не заслужил такого отношения.
— А я этого и не утверждал. Люди не всегда относятся к нам так, как мы заслуживаем. Не желаю лезть в твою жизнь, Ник, но если хочешь, чтобы тебя воспринимали всерьез, перестань вести себя как пацан. Не позволяй манипулировать собой, — Грай похлопал по земле. — Садись. В ногах правды нет, особенно в Темном.
Ник тяжело вздохнул и опустился рядом. Грай говорил уверенно, но без всякого нажима и издевки. Как мог бы сказать старший брат, если бы они с Фолком так разговаривали.
— Если Темный реален, думаешь, можно каким-то образом попасть сюда? — спросил Грай. — Я имею в виду физически, в теле.
— Не знаю, — пожал плечами Ник. Было приятно, что Грай задает ему вопросы, хоть провел здесь гораздо больше времени. — Наверное, нет. Скорее всего, атмосфера для физического тела здесь просто убийственная. Глянь на эти здания, они же рассыпаются. Даже наше «тонкое» тело страдает от всей этой жары, вони и гнили.
— А… те, кто уходит в Темный навсегда? Что происходит с ними? Эр говорил, что твой отец умер, — осторожно сказал Грай. — Ты когда-нибудь встречал его?
Ник покачал головой. Он тоже думал об этом. Об отце, о Шолто… Первое время выискивал их лица в толпе. А когда не нашел, позволил себе смутную надежду, что их здесь нет. В конце концов, может, и у них в душах было что-то хорошее.
— Пока нет. Может, он отправился в Светлый Лес.
— Да-да, конечно, никто не знает наверняка. Прости, я не имел в виду… Проклятье! Эр, похоже, совсем забыл о нас. Ты никогда не пытался выбраться отсюда самостоятельно?
— Нет. Вставай.
— Зачем? — Грай нехотя поднялся.
— Попробую научить тебя ходить по Темному. Я и сам толком не понимаю, как это у меня получается. Когда ты хотел догнать меня в первый раз, ты по привычке использовал те же механизмы, как в нашем мире, а они здесь не работают.
— А почему у тебя даже в первый раз получалось?
— Я не знаю. Может, все из-за этих моих способностей. Я могу двигаться тут намного быстрее тебя, но с точки зрения Темного это так же медленно. И отбирает уйму сил. Надо смотреть на все под другим углом.
— Что это значит?
— Взгляни на себя. На руки. Внимательно. Постарайся рассмотреть каждый ноготь, каждую царапину и заусеницу. А теперь посмотри на что-то другое. Только не на меня. На кирпич или дорогу. Нужно понять, что Темный — такой же мир, как и наш, только немного другой.
Грай скептически смотрел на него. Он был сбит с толку, но старался не подавать вида, следуя указаниям Ника.
— Переводи взгляд с этого предмета на руки и обратно. И постарайся увидеть — Темный реален, а ты здесь нет. Когда ты увидишь себя не таким, каким привык видеть себя в зеркале, а тем, кто ты на самом деле, тогда у тебя получится взаимодействовать с Темным.
Волосы Грая слиплись и потемнели от пота. Желваки ходили вверх и вниз.
— Вечный Отец, неужели этому можно научиться?
— Я не знаю, как объяснить по-другому. Меня никто не учил, это получилось само собой. Я просто попытался понять, что во мне изменилось.
Грай махнул рукой:
— Бесполезно. Ничего у меня не выйдет.
— Тренируйся. Если ты научишься контролировать свои мысли во сне, то увидишь, какая от этого польза. Это самая важная способность. Наверное, тебе будет трудно. У меня тоже не с первого раза получилось. Даже сейчас приходится настраиваться. Смотри.
Ник перебежал на другую сторону улицы.
Грай недоуменно оглядывался вокруг, не сразу заметив его.
— Как ты это сделал?
— Что ты видел?
— Ты… замельтешил, как изображение в испорченном телеке, а потом исчез и появился там.
— Видишь, я не такой, каким ты меня считал. Ты тоже так сможешь. Иди ко мне. Нет, стой. Так у тебя ничего не выйдет. Тебе нужно перешагнуть барьер.
— Здесь ничего нет.
— Барьер в у тебя в голове! Посмотри на дорогу. Представь, что ты стоишь на этой стороне. Давай! То, что ты видишь, не то, что есть. Темный реален, а ты в нем — нет!
Ник потер переносицу, чтобы не рассмеяться. Со стороны худощавый Грай был похож на журавля, старательно перебирающего ногами. Он жмурился и махал руками, точно собирался взлететь. И вдруг застыл, глядя на свою ладонь так, словно впервые ее увидел.
— Что происходит? — хрипло крикнул Грай. — Она тает!
— Здесь у тебя нет руки, — сказал Ник, подходя ближе. — Она осталась в лаборатории.
— Значит, у меня получилось? Погоди, она опять появилась, — Грай посмотрел на напарника и присвистнул. — Проклятье, Ник, это ты? Ты похож на светящийся янтарный кокон.
— Будешь на меня так смотреть, получишь в глаз, — расхохотался Ник.
— Взялся за ум? Похвально, мальчик мой, похвально…
— Спасибо, отец.
— Вот только… А кстати, когда ты последний раз был в Темном? Месяц назад? Два?
— Э-э-э… Да, отец… наверное, так.
— Хм… А вид у тебя такой, будто ты каждую ночь гуляешь по его улицам.
Грай напрягся — проклятье, с этими двумя лопухами он совершенно утратил осторожность! Как можно было забыть о маниакальной подозрительности Старика?!
— Я заметил, что ты стал пропадать… Часто, но ненадолго. Поделишься с учителем, что нынче занимает твои мысли?
Отвечать нужно быстро. И очень, очень уверенно. Нельзя заронить ни тени сомнения в своей искренности!
— Я не хотел болтать, отец… — Грай тянул время.
— Что? Неужели ты нашел нечто такое, что может вызвать мое неодобрение?
— Н-не знаю, отец… Я… просто отдыхаю.
Элин вопросительно приподнял одну бровь — Грай всегда удивлялся, как у него это получается, и даже в юности тренировался перед зеркалом, пытаясь подражать своему кумиру. Холодный, требовательный взгляд Старика замораживал мысли, повергал в оцепенение. Вообще-то, Грай давно научился противостоять гипнотической власти этого человека, но сейчас Элин застал его врасплох.
— Мне… не хватает эмоций, отец. Да. Ты же понимаешь, я привык жить… на грани, а сейчас… Вся эта рутина — управление, бумаги, организация акций… Это не для меня, Эл.
— Не для тебя? — в голосе Элина скользнула лишь тень недоумения, но Грай поспешил исправиться:
— Не в том смысле, отец. Я счастлив, что ты принял меня после… всех ошибок. И дал мне возможность оправдать твое доверие, но… Мне нужен риск. Чувство опасности. Преодоление.
— Да-а, — неодобрительно протянул Элин. — Я на мгновение позволил себе надеяться, что ты все-таки вырос. Жаль, очень жаль. И где же ты теперь удовлетворяешь свои подростковые потребности, если не в Темном?
Грай потупился, изо всех сил надеясь, что это выглядит не как лихорадочная попытка выиграть время, а как естественное смущение провинившегося.
— Да ладно! — уже с раздражением бросил Элин. — Я начинаю думать, что здесь что-то нечисто!
— Отец! — искренне возмущение, обида в глазах — главное не переиграть. — Это… Просто спорт. Парашютный спорт! Ну… не только. Мы… прыгаем со зданий, со скал…
— Светлый Лес, Грай! Какую еще глупость ты способен придумать?! Что это — замаскированное самоубийство? Хочешь переложить ответственность за свою смерть на волю Вечного Отца?
Грай молчал. Главное было сделано — старик поверил. Ни в коем случае нельзя привести его к Эррану! Если Элин узнает, что тот творит за его спиной, — Светлый Лес очень скоро примет ученого в свои ласковые объятия. Навсегда. И тогда — прощай, надежда. Никто другой не сможет совершить того, что сделал этот чудак. Да и Ник вряд ли будет работать с кем-то еще. Бедный, затравленный мальчишка. Если он потеряет единственного человека, которому верит, то просто сбежит. Его главная цель — избавиться от цепей, которыми сковал младшего братца Арсон. Только Эрран может ему помочь в этом. И Грай тоже ждет помощи только от Эра. Нельзя сталкивать его со Стариком, никак нельзя!
— Грай! — сердитый окрик Элина прервал плавное течение мыслей.
— Прости, отец. Я задумался.
— О парашютах? — язвительно поинтересовался Старик. — Я хочу увидеть это.
— Что? — испугался Грай.
В первое мгновение ему показалось, что старый лис все-таки научился читать мысли.
— Эту глупость, которой ты с таким рвением занимаешься! Ты же не будешь возражать?
— Конечно, отец. То есть, конечно нет. Не буду.
— Отлично. Когда у тебя назначен следующий… сеанс?
Грай опять покрылся холодным потом — случайно ли старик использовал именно то слово, которым они с Эром называли погружения в Темный? Но голос остался невозмутимо-почтительным:
— В следующее воскресенье, отец, — нужно выиграть хоть несколько дней, чтобы успеть все организовать.
— Отлично, — Элин уткнулся в бумаги на столе, показывая, что аудиенция окончена.
Грай выдохнул, постаравшись сделать это беззвучно, повернулся, чтобы уйти… И едва не получил по лбу распахнувшейся дверью.
— Эли! Лапуля! Вот где ты прячешься от своей девочки!
Мимо Грая пронесся сверкающий вихрь, окутанный густым облаком сладкого тяжелого аромата. Безвкусно, но очень ярко одетая девушка небрежно потрепала его по щеке, бросив: «Привет, малыш!», и плюхнулась на колени к Элину.
— Лапу-у-уля, — капризно протянула она. — Ты что, не скучал по своей мышечке?
Элин брезгливо увернулся от поцелуя, который девица намеревалась запечатлеть на морщинистой щеке, и попытался спихнуть ее на пол:
— Ивви, я занят! Сколько раз я просил не врываться в мой кабинет без стука?!
Нимало не смутившись холодным приемом, девица крепче вцепилась в своего покровителя и ласково проворковала:
— Ну же, лапуля… Я хочу сказать тебе что-то очень-очень важное. Поверь мне, сладенький, эта новость стоит того, чтобы прервать ваши скучные разговоры о делах!
— Что, Ивви? Что ты можешь сообщить — мне! — важного? У тебя закончились деньги на счете? Тебе срочно нужна новая шуба? Машина? Что?!
Забытый Грай, как бы невзначай, остался стоять в кабинете — кто знает, что за новость принесла Элину его нынешняя фаворитка? Кстати, эта девка сумела, кажется, обуздать Старика и на удивление долго продержаться рядом с ним.
— Почему ты такой сердитый сегодня? Кто расстроил моего зайчика? — Ивка надула губы.
Элин откинул голову назад и прикрыл глаза:
— Что. Ты. Хочешь? Говори и выметайся.
— А вот и не угадаешь! — захихикала Ивка. — Нипочем не угадаешь. Ладно, не буду тебя мучить…
Она метнула быстрый взгляд на Грая, со скучающим видом топтавшегося у дверей. А девка-то не такая уж дура! Похоже, она прекрасно контролирует ситуацию!
Ивка быстро прошептала что-то в самое ухо старику. Грай едва удержался от того, чтобы подойти ближе. Резкий треск заставил его вздрогнуть.
Элин разжал ладонь и, глядя на обломки карандаша, спросил:
— С кем спуталась, тварь? Отвечай.
Его голосом можно было на лету резать шелковые платки. Грай перестал дышать.
Жилистая рука Элина метнулась стремительно, как рыбка в пруду, и Ивка вдруг оказалась на полу. Старик, крепко держа ее за волосы, склонился к искаженному от боли, растерявшему всю красоту лицу и зашипел, как рассерженная кобра:
— С кем? С-с-сука… Забью. Сгною… Пожалеешь…
— Скотина! Подлец! Козел старый! Отпусти! Урод, чтоб тебе в Темный провалиться! — девушка выкрикивала грязные ругательства, заливаясь слезами и норовя пнуть «лапулю» остроносой туфелькой в пах. — Это твой ребенок, козел! Твой!
Элин отшвырнул девушку так, что та с размаху налетела спиной на стену и на несколько минут лишилась дыхания.
— Врешь, — прошипел он, брезгливо вытирая ладонь о штаны.
— Урод… Вот урод-то… — Ивви обрела дыхание, и Грай вдруг увидел перед собой не бездумную бабочку-однодневку, а опасную, загнанную в угол хищницу. — Да пошел ты… Сдался ты мне, козел! Не увидишь… Умолять будешь — не покажу ребенка тебе! Сдохнешь один!
Элин сжал губы. Прищурился. Тонкие ноздри затрепетали, как у принюхивающегося волка.
— Не врешь? — недоверчиво спросил он.
— Больно надо, — всхлипнула Ивка.
— Генетическая экспертиза, — отрывисто бросил Элин.
— Да хоть три! — Ивка по-детски утерлась тыльной стороной ладони и исподлобья взглянула на Старика: — Чего ты… Разве я… когда-нибудь…
Она снова разревелась, теперь уже трогательно и аккуратно — Грай невольно восхитился. Нужно очень постараться, чтобы так вывести старика из себя. Железная девка! Цельнометаллическая!
Элин помолчал, болезненно морщась и потирая левую сторону груди. Сквозь зубы бросил Граю:
— Помоги ей.
Грай послушно вытащил из кармана платок — не очень свежий, — утер Ивке лицо, бережно поднял и помог устроиться на стуле. Она всхлипывала и скорбно шмыгала носом.
Элин приложил к уху позолоченную коробочку мобильника, отрывисто сказал:
— Истер?.. Ты мне нужен. Да, прямо сейчас! Генетическая экспертиза… Да, отцовство, а что еще?! Плевать я хотел на твой выходной! Забыл, кто тебя кормит? Проблем захотел на старости лет, тля?!
Элин, не глядя, нашарил в ящике стола пластиковый пузырек и вытряс в рот несколько красных горошин. В трубке журчал испуганно-виноватый ручеек.
— Хватит, — оборвал его Старик. — Жди нас. Через час.
Он швырнул мобильник на стол и, не открывая глаз, буркнул Ивке:
— Приведи себя в порядок. Быстро.
Девушка вскочила и унеслась прочь.
Грай молчал.
— Врет, стерва, — процедил Элин тоскливо. — Все врет. Мы с женой… Столько лет… Столько врачей…
— Эл… — Грай в нерешительности замолчал.
— Тебе чего?
— Сколько тебе лет, отец?
— Поживу еще, — отрезал Элин. — Пошел вон. Нет, стой.
Грай замер.
— С нами поедешь. Я что-то… В общем, поможешь там… если что.
Несколько длинных темных волосков лежали возле ножки стола, напоминая миниатюрную свернувшуюся змейку.
Тяжелая скоба туго легла на плечи и придавила к «обнимающему» сиденью. Кабинка, мучительно поскрипывая и содрогаясь, поползла вверх. Замерла — люди внизу казались ненастоящими, как персонажи мультфильмов, — и рухнула. Вокруг истошно завизжали, кто-то матерился, кто-то, кажется, пытался молиться. Ланка тоже визжала и чувствовала, как просится наружу съеденный полчаса назад хот-дог. И в то же время, каким-то уголком сознания отстраненно думала, что все это совершенно не то. Бутафория, картонка, муляж. Как старый фильм о Темном Городе — где красавчик Мэтт бесстрашно сражался с глупыми слюнявыми чудовищами.
Она спрыгнула на землю. Покачнулась — тело не сразу вспомнило, что такое твердая опора. Рядом шумно рвало толстого подростка. Девчонка с жуткой, похожей на маленькую люстру, серьгой в ухе стояла у него за спиной и делала вид, что случайно тут оказалась. Ланка сморщила нос и быстро зашагала прочь.
Холодный ветер швырнул в лицо мокрые листья. Август. Уже август. Лето почти закончилось. А она так и не сумела найти себя. Сколько всего перепробовано за эти два месяца? Скалолазанье, гонки на мотоциклах, сплав по бурной реке… Ивар уже не хватался за голову, провожая дочь в очередное приключение, — только вздыхал и внимательно смотрел в глаза.
Все было не то!
Когда она взяла кисти едва зажившими руками и встала перед мольбертом, Ланка была уверена — сейчас это случится! Завораживающий, живой, волшебный мир посмотрит на нее с той стороны холста. Она уверенно положила первый мазок… И, спустя полчаса, рыдая, сорвала с подрамника бездарную мазню.
Потом был тот случай. В подворотне — десять шагов до родного подъезда — к ней подошли сзади. Узкое лезвие прижалось к горлу: «Быстро сюда все! Сумку, мобильник, бабки! Порежу, тварь!» После того как грабитель скрылся в вечерних тенях, она еще долго стояла, не в силах пошевелиться. Дома упала в обморок на глазах перепуганного отца. Неделю не выходила из квартиры. И написала потрясающую картину!
Тогда Ланка поняла — для того, чтобы творить, нужны эмоции — сильные, сжигающие, запредельные. И начала искать их.
Ветер трепал на столбе криво наклеенную листовку. Ланка машинально присмотрелась: «…только для смелых… прыгни на горизонт…» Подошла ближе. Разгладила ладонью влажную бумагу. Бэйс-прыжки? Хмыкнула — почему нет? Этого она еще не пробовала. Конечно, шансов почти нет, но… Не бродить же по ночным улицам в расчете на встречу с бандитами. Да и не факт, что в следующий раз все закончится потерей кошелька и трубки.
— «Нырять» нельзя, — в который раз повторил инструктор. — Сильно толкаемся ногами и прыгаем грудью на горизонт, как бы хватаясь руками за воображаемую перекладину. Не мельтешим, не трепыхаемся, прогибаемся в пояснице и стараемся удержаться в воздухе, чтобы не развернуло. Свободное падение — три секунды. Бросаем медузу, парашют раскрывается. Вот тут и может случиться самое неприятное, доворот купола. Если видите, что вас несет на скалу, нужно как следует «оттрачиться» — резко повисаем на задних концах строп, как учили, и заставляем парашют пятиться. Все помнят, как это делается?
Группа нестройно закивала. Ланка поддернула тяжеленный мешок за спиной, отчего грубые ремни немедленно врезались в пах.
— Так, — инструктор бубнил текст, как экскурсовод — многократно хоженый маршрут — монотонно и скучно. — После того как опасность доворота миновала, можно расслабиться — самое сложное позади. При приземлении не забываем держать колени и щиколотки плотно вместе, ноги напряжены, ступни параллельны земле. Вопросы есть? Тогда пишем расписки.
Он раздал всем по пол-листа желтоватой бумаги с отпечатанным текстом. «Совершая бэйс-прыжок, я, имярек, осознанно иду на потенциальный риск причинения прямого вреда жизни и здоровью. О возможных последствиях предупрежден. В несчастном случае претензий предъявлять не буду. Дата. Подпись».
— А можно отказаться? — спросил стоявший справа от Ланки одышливый толстяк. Он обильно потел и беспрестанно утирал трясущимися руками красное, будто распаренное лицо.
— Ваше право, — буркнул инструктор. — Возвращаем только половину суммы. Курс первого прыжка вы уже прошли. Ну что, поднимаемся!
Он собрал листки и пошел к мосту. Толстяк колебался — прыжок обошелся ему в целое состояние. Махнув рукой, он все же двинулся следом. Остальные — пацан лет четырнадцати и тощий высокий парень в солнечных очках — потянулись за инструктором, как цыплята за мамой-курицей.
Инструктор бодрым шагом направился к краю разрушенного моста, нависшего дугой в семистах метрах над горным ущельем. С той стороны подступало Безлюдье. Где-то внизу вилась шелковой нитью речушка. Ланка в который раз попыталась удобно устроиться во всех этих ремнях, карабинах, рюкзаках и узлах и в который раз потерпела поражение.
— Не отстаем! — инструктор повернулся и смерил ее презрительным взглядом. — Стой!
Ланка послушно замерла. Молодой, но уже изрядно потрепанный парень одним рывком поставил на место невообразимое плетение обвязок, отчего Ланка на мгновение почувствовала себя марионеткой в руках очень сердитого кукловода.
— Больше ничего не дергай — не раскроешься, — равнодушно сообщил инструктор.
Худощавый парень снял очки и ободрительно улыбнулся. Ланка напряглась. Где она могла его видеть? Такое знакомое и, в то же время, чужое лицо… Профессиональная память художницы перебирала воспоминания…
— Прыгаем по моей команде! По порядку! Не тормозим! Очки, цепочки, незакрепленные предметы есть у кого?!
Страха не было — не дураки же, раз пускают всех, кто может заплатить, значит, ничего не может случиться.
Тощий парень секунду помедлил, явно не зная, куда деть очки, потом скривил губы и бросил их в траву. Движения, хищная грация, затаенная сила — Светлый Лес, почему ей кажется, что все это уже было?!
— Пошла! — проорал инструктор и подтолкнул ее к краю. — Живей! Вперед!
Ланка закусила губу и прыгнула грудью на горизонт.
Твердый, режущий ветер вцепился в нее, выдавил слезы из-под прикрытых век. Ланка раскорячилась лягушкой, чтобы стабилизироваться. Три секунды длились целую вечность. Она выбросила парашют из кармана ранца. Рвануло вверх, что-то отчетливо хрустнуло в шее, гулкий хлопок над головой и — тишина.
Земля была страшно далекой и абсолютно неузнаваемой, чужой. Ланка задрала голову — купол нависал сверху, тугой, тяжелый на вид. Она осторожно подрыгала ногами. Очень скоро навалилась скука. Ланка висела в пустоте, чувствуя себя глупо и беспомощно. Парашют жил своей загадочной жизнью — иногда по нему пробегали волны, иногда он с тихим шелестом вдруг расправлялся. Земля лежала далеко внизу и не думала приближаться.
Нет, ну до чего же бессмысленное занятие — болтаешься, как сосиска, и ждешь, когда же это закончится! Ланка в который раз бросила взгляд вниз — твердая, надежная земля оставалась все такой же недосягаемой… А при следующем взгляде она уже стремительно неслась навстречу!
Ланка едва успела напрячь ноги, как учил инструктор, когда в лицо прыгнула желтая осенняя трава, разлапистый куст, неопрятная песчаная куча… Удар. Ланка мягко повалилась на бок, ничего не успев сообразить, и тут же вцепилась в натянувшиеся стропы. «Первым делом, — гипнотизируя взглядом растерянных «перворазников», вещал инструктор. — Первым делом гасим купол! Иначе так протащит — мама родная не узнает».
Она полежала, отдыхая, радуясь ощущению тверди под собой. Вздохнула — сколько теперь тащиться, чтобы выбраться из ущелья, а главное, куда? — и встала. И тут же упала обратно в траву. Боли не было — лишь удивление, что ноги не слушаются, будто две деревяшки. «Затекли, что ли?», — сердито подумала Ланка. Попыталась разогнать кровь, вращая ступнями. И тогда пришла боль.
Когда в стрекот цикад и журчание речки вплелся шелест шелка по траве, Ланка была готова кого-нибудь убить. Она приподнялась на локте — боль острой спицей проткнула правую ногу от ступни до колена — и с надеждой всмотрелась. Человек тащил бесформенную груду парашюта и громко насвистывал.
— Эй! — крикнула Ланка и чуть не разревелась от счастья — спасена! — Э-эй! Я здесь! Помогите!
Свист прекратился. Закачалась на тонком проводке черная поролоновая горошина.
Она открыла глаза и в первый момент не поверила, что все закончилось. Знакомая до последней трещины на потолке комната слегка покачивалась, и Ланка не сразу сообразила, что просто кружится голова.
Тонкую межкомнатную перегородку легко пробивали мужские голоса:
— …я с вами абсолютно не согласен, молодой человек. Одно дело — спасти человеческую жизнь. Это благородно. Да-да, звучит высокопарно, я понимаю, но так и есть. А рисковать собой бессмысленно, ради острых ощущений…
— А если спасенный окажется подонком?
— А это не нам с вами судить. Пусть Вечный Отец решает, кому куда. Я врач, и мое дело — лечить. Вот вы, простите, чем занимаетесь?
Невидимый собеседник Ивара закашлялся — надрывно, мучительно.
— Хорошо-хорошо… Не отвечайте. Я задам другой вопрос: что побудило вас…
Ланка спустила ноги на пол. Громкий стук, высверк острой боли, искры из глаз. Нога до середины бедра была закована в гипс. Смаргивая слезы, Ланка заметила прислоненные к изножью кровати костыли. Отвернулась — почему-то ей показалось, что раздвоенные деревяшки похожи на высушенные кости огромных рыб.
Держать равновесие оказалось неожиданно трудно. Закусив губу, Ланка подковыляла к висящему на стене зеркалу и отшатнулась. Из прозрачной глубины смотрела старуха — ввалившиеся щеки, тусклые седые космы, скорбные складки у губ… Ланка перевела дыхание и заставила себя вернуться к беспощадному стеклу. Уф! Показалось. Оттуда испуганно блестела глазами симпатичная, хотя и немного уставшая девушка.
Голоса на кухне бубнили то громче, то тише. Ланка потуже запахнула на груди старенький любимый халат и поскакала к свету и к людям.
— Аленька! — отец вскочил, уронив табуретку, засуетился: — Присядь, детка! Что же ты… Тебе нельзя наступать на ногу, ни в коем случае, слышишь, детка! Надо было позвать. Лежала бы…
— Я думаю, что-что, а належаться ей удалось…
Ланка покачнулась и с ужасом почувствовала как неудержимо загорается лицо. Кто дернул ее выпереться в застиранном до полупрозрачности халате? Кто просил отца вести философские беседы с…
— Добрый день, — учтиво произнес тот самый парень, который прыгал вместе с ней. Грай. Будто он и не заметил ее позорного вида. — Вернее, уже добрый вечер. Рад видеть, что с тобой все в порядке. Не буду мешать. Всего хорошего, — и, в сторону дернувшегося Ивара: — Ничего-ничего, я сам закрою. Вы лучше тут… займитесь.
Хлопнула входная дверь. Ланка упала на стул, едва не промахнувшись, и жалобно спросила:
— Пап, сколько я… там?..
Оказалось, что здесь прошло чуть больше двух суток. Там — в мире тягучего, умирающего времени — Ланка провела, кажется, много лет.
Она заснула в машине, по пути домой. Отец был на дежурстве. Хорошо, успела назвать адрес. Номер квартиры Грай выяснил сам, опросив старушек у подъезда. На руках втащил ее на пятый этаж. Сгрузил на диван и сел чуть передохнуть… Разбудили его железные пальцы, впившиеся в плечо, — вернулся Ивар.
Нога срасталась плохо — что-то в ней постоянно дергало, ныло и кололо. Дорогущий легкий гипс безмерно раздражал, кожа под ним зудела, и Ланка остервенело скребла ее тонкой пластмассовой спицей.
Рисовать, стоя на костылях, оказалось невозможно — стоило увлечься, и проклятые деревяшки начинали расползаться, как лапы новорожденного котенка. Ланка сходила с ума от скуки. Часами лежала, пристроив неповоротливую, словно чужую, ногу на подушках и перечитывая старые, любимые книги. Щелкала кнопками телевизионного пульта — Первоматерь, для кого снимают все эти отвратительные сериалы и ток-шоу?! Неужели есть люди, которым это интересно?! Пыталась рисовать лежа, карандашами, но это было все равно, что есть соевое мясо вместо нормальных отбивных — насквозь фальшиво и абсолютно безрадостно.
Грай оставил телефон, и однажды она даже позвонила. После короткого, неловкого разговора долго пылали щеки и хотелось ударить себя: дура, идиотка, кретинка! Что ты себе навоображала?! Он был занят. Отвечал резко и даже не пытался сделать вид, что рад звонку: «Уже лучше? Замечательно. Нет, ни минуты свободной. Да, очень жаль, но… Конечно, при первой же возможности… Всего хорошего, спасибо, что позвонила».
Неделю Ланка пребывала в депрессии. Ивар взял отпуск, готовил невообразимые блюда, таскал из проката фильмы, накупил глупых настольных игр и попытался вовлечь дочь в бросание кубиков и перемещение фишек по ярким полям. Ланка отворачивалась к стене и часами лежала, бездумно скользя глазами по сплетению узоров на обоях. Ей казалось, что воздух Темного Города отравил ее, навсегда застрял в легких, тончайшей пленкой покрыл все тело, мешая дышать, двигаться, жить.
Грай появился в начале октября, когда гипс уже сняли и Ланка заново училась ходить. Вылупившаяся из скорлупы нога ужасала — тонкая, в лохмотьях облезающей кожи. Она не желала сгибаться, была чужой и непослушной.
Когда в дверь позвонили, Ланка, сцепив зубы, ходила по комнате — пять шагов туда, пять обратно — и ругалась про себя самыми страшными словами. Сквозь шум крови в ушах она услышала далекие голоса в прихожей (еще два шага до подоконника и можно будет передохнуть!), и затем сильно, как от удара, распахнулась дверь ее комнаты.
— Привет.
Она все-таки потеряла равновесие, неуклюжая палка вывернулась из вспотевшей ладони, и подоконник стремительно рванул навстречу…
— Эй-эй… Стоять!
Сильные руки подхватили ее в последний момент. Ланка вцепилась в скользкую холодную кожу куртки, вдохнула незнакомый и в то же время такой родной запах — сигаретный дым, дождь, дорогой одеколон — и почувствовала, как съеживается, тает ставшая уже привычной тень Темного Города.
— Я, вообще-то, не очень люблю развозить красивых девушек по больницам, — насмешливо сказал он. — Если ты собираешься опять что-нибудь себе ломать, я пошел.
Он взял ее под руку. Это было так… восхитительно старомодно. Волны кринолина, веера, фраки, неспешные прогулки по набережной, мощенной неровным булыжником… Ланка засмеялась.
— Что?
— Ничего. Просто… Я думала, ты про меня забыл.
— Забудешь про тебя, как же… — буркнул Грай.
Ланка оступилась.
— Может, хватит? — тревожно спросил он. — Устала?
— Нет, что ты! — она готова была идти до самого горизонта.
В чистых прозрачных лужах отражалось стылое октябрьское небо. Неопрятные голуби бродили в пожухлой траве, смешно дергая головами. От Грая шло тепло.
— Я тебя вспомнил, — сказал он. — Тогда в парке… Это ведь была ты?
— Ага, — беспечно кивнула Ланка. Это было так давно. Так далеко. С маленькой глупой девочкой.
Ужас навалился, как пыльная тряпка. Забил рот, окутал душным облаком того воздуха. Ланка остановилась и жалобно заглянула Граю в лицо:
— Ты тогда… Тебя же… наказали? Из-за меня?
Кажется, он удивился.
— Ну да, конечно, — пожал плечами. — А что?
— Это же… — она зажмурилась и тихонько выдохнула: — Извини.
— Да брось! — он хмыкнул. — Я вообще-то… Короче, часто там бываю.
— Где? — может, она ослышалась.
— В Темном, — он правильно истолковал ее молчание и снова ухмыльнулся — на этот раз насмешливо: — Да не трясись ты! Я нормальный человек. Просто… жизнь такая.
Вверх по лестнице Граю опять пришлось тащить ее на руках. Нога была — одна сплошная боль.
Мобильник буравил ухо длинными, издевательскими гудками. Городской телефон был с ним солидарен. Первоматерь, где его носит?! Если он ушел туда… автоответчик, он всегда включает автоответчик, когда уходит… надолго. Проклятье (Ланка криво усмехнулась — переняла-таки его любимое словечко), опять девки!
Кнопка звонка нагрелась под ее пальцем. Из-за двери доносилась разухабистая музыка — там они, там! Мерзавец! Скотина узколицая! Как он может — в такой день!
Скамейка у подъезда недовольно скрипнула. Ланка сгорбилась, опустила руки между колен. Бездумно уставилась на яркий фантик, блестящий в пыли, как оброненный драгоценный камень. Зима в этом году никак не желала приходить в город, и ветер уныло гонял по асфальту скрюченные трупики листьев.
Проклятое воображение художницы рисовало картины. Сочные, подробные, непристойные.
Ланка прикусила губу, чтобы не разреветься, — еще чего, она не сопливая девчонка! — и попыталась вспомнить что-нибудь хорошее…
…«Дайка-а-а! Опять трехлодыжечный! — орала в коридор толстомордая врачиха, брезгливо держа рентгеновский снимок двумя пальцами. — Когда уже прыгунов этих разгонят?!» Грай за ее спиной выпучил глаза и надул щеки, настолько точно поймав выражение красного лица, что Ланка рассмеялась. И тут же побелела, скорчилась — к горлу неудержимо подкатывала тошнота. Невозможно было представить себе, что в мире существует такая боль. «На кушетку перебирайся, — командовала врачиха. — Живее, очередь ждет!» Ланка не могла, просто не могла подняться — мышцы не слушались, превратившись в холодное желе. И тогда Грай ловко подхватил ее и опустил на жесткую больничную кушетку…
Хлопнула дверь. Ланка вскинула голову. Бабуля с первого этажа неодобрительно поджала густо напомаженные губы и крепче прижала к себе противную тонконогую шавку. Будто Ланка сидит тут чуть ли не каждый день, чтобы стащить визгливую тварь! Да провались ты в Темный, склочная старуха, какое тебе-то до меня дело?!
…Качели — неуклюжие деревянные лодки — тяжело разгонялись, не желая отрываться от земли. Ланка пружинила ногами, стараясь попасть в такт, и запрокидывала голову — тогда можно было представить, что летишь в чистом бескрайнем небе. Напротив был он — жилистые руки цепко держатся за облезлые железные поручни, черные глаза жестко прищурены… Он всегда был — напряжение. Готовность к мгновенному отпору, к удару, к… чему? «Почему ты все время такой?» — «Какой?» — она терялась, не могла выразить словами то, что видела профессиональным взглядом — убийственную грацию, затаенную силу и невыносимое, чудовищное напряжение. Каждый час, каждую минуту, всегда…
Разыгравшийся ветер швырнул в лицо мелкую водяную пыль — не дождь, так, морось. Осень. Всего лишь осень подходит к концу. А кажется — целая жизнь прошла с того августа…
Он относился к ней как к сестренке — младшей, балованной, любимой. И не больше. «Привет, малыш!» — «Спокойной ночи, малыш». Захлопывается дверь. Как ни запрокидывай голову — не улетишь. Но можно загнать обратно детские жгучие слезы. Ланка бесилась, тысячу раз уходила — навсегда — и тысячу раз возвращалась. Без него мир тускнел. Подергивался серым липким налетом. Начинал съеживаться и умирать, как…
Давно не крашенная деревянная створка взвизгнула, отброшенная сильным толчком.
Сначала Ланка увидела его. Вцепилась глазами, вобрала в себя, присвоила, чувствуя, как взрывается внутри ослепительное горячее счастье. И только потом заметила девицу — безвкусно размалеванную, одетую в какие-то блестящие лохмотья, едва прикрывающие тугие, зовущие формы. Кажется, дождь пошел сильнее. Или просто погасло солнце. Ланка зябко дернула плечами.
— Привет, малыш! — скользнувший по щеке взгляд оставил след, как от пощечины. — Ты меня ждешь?
— У тебя телефон… Я звонила, — слова едва протискивались между губами, сведенными судорогой небрежной улыбки.
Грай улыбнулся — он рад ее видеть! — сделал шаг…
— Ко-о-отик, — нестерпимо-капризным тоном протянула девица. — Мы опоздаем! Ты же обещал…
Ланка поняла, что должна немедленно заткнуть ее. Лицо девицы — с набухшими, как края свежей раны, алыми губами — расплывалось в красном тумане.
— Ну, Ко-о-оть… — пухлая ладошка с устрашающими ногтями, похожими на ритуальные клинки, уверенно легла на широкое мужское плечо.
Грай странно дернулся — будто хотел стряхнуть эту наглую, хозяйскую руку, — но вместо этого притиснул девку к себе так, что она сдавленно пискнула, не забыв окатить Ланку насмешливым взглядом победительницы.
Что-то натянулось внутри, звеня, как трос над пропастью. Потом красный туман сгустился, кто-то закричал…
Она открыла глаза и увидела муравья. Озабоченно шевеля изогнутыми усиками-антеннами, черная кроха бежала по неровной плоскости. Асфальт. Ланка невольно засмотрелась — на таком расстоянии серое однообразное полотно оказалось неожиданно интересным, похожим на уменьшенную копию поверхности Земли, — холмы и впадины перемежались реками и провалами. Как тогда, из-под тугого шелкового купола. Не хватало только красок.
Рядом кто-то шумно возился, стонал и вроде бы хлюпал мокрыми тряпками. Ланка неуверенно села. И наткнулась на взгляд Грая. Совсем новый, непонятный взгляд.
То, что возилось и хлюпало, оказалось вульгарной девицей. Она почему-то стояла на четвереньках, и длинные волосы мели асфальт высветленными концами. Тягучие красные капли тяжело падали из-под спутанных волос и расплывались на сером разлапистыми кляксами.
— Что теперь будет?! Светлый Лес, как… Я не хочу, слышишь! Я не смогу… Это же… Это все ты! Из-за тебя… Гад! Ненавижу!..
Грай скривился и несильно встряхнул бьющуюся в истерике Ланку:
— Успокойся! Ну!
— Я… не могу… не мо… гу… Я не выдержу этого. Тем… ный…
— Прекрати. Ты что, не была там до перелома? — кажется, он удивился.
— Один… Один раз. Давно… Я не хочу больше, слышишь!
Лицо Грая исказила болезненная гримаса. Он заходил по комнате, мимо скорчившейся на кровати Ланки — три шага туда, три обратно. Нервно хохотнул:
— Чего ты набросилась-то на нее? Пантера, блин! Тигрица доморощенная! При чем тут телка? Ну, мне бы врезала!
— Я не знаю-у-у… — прорыдала Ланка. — Я не хочу… ту… да…
Грай взъерошил и без того растрепанные волосы и негромко выругался сквозь зубы:
— Вечный Отец! Да заткнись же ты!
Ланка дернулась, как от удара, и замолчала.
— Иди умойся, — процедил Грай, не переставая кривиться. — Все будет в порядке. Я отвезу тебя туда, где могут помочь.
Стремительно мелькали одинаковые безликие двери. Отвратительно-больничный коридор изгибался под немыслимыми углами. Ланка чувствовала себя щепкой в водовороте, пылинкой в солнечном луче, рыбой на крючке.
Грай ничего не объяснял, только ругался сквозь зубы и вел машину так, что Ланка то и дело жмурилась и вжималась в спинку кресла. Один-единственный телефонный звонок напустил еще больше тумана: «Эр, срочно пропуск на меня выпиши! Да, уже почти подъехал. И еще… Нет. Пропуск на два лица. Да. Потом объясню».
Одна из дверей была распахнута — пинком, почему он не может просто открыть, как все нормальные люди?
— Эр! — заорал Грай, врываясь в большую комнату, тесно заставленную кушетками, непонятными приборами и медицинскими шкафами. — Эр, пр-р-роклятье! Нам нужна твоя помощь. Где Ники?
Навстречу им шагнул человек средних лет в белом халате:
— Здравствуй, Грай. В чем, собственно…
— Я спрашиваю — Ники здесь? — нетерпеливо перебил Грай.
— Да, а что?
— Он должен отогнать от нее Темный!
— Вряд ли у него получится. Он отдыхает. Мы только что закончили очень удачную серию…
— Попроси его, Эр. Уговори! Для меня. У нас мало времени…
Телефонная трель заставила Ланку вздрогнуть.
— Проклятье! — Грай приложил аппарат к уху: — Да? Я?.. Далеко. Нет. Что, прямо сейчас? — он закатил глаза, но голос оставался ровным: — Да, отец. Через час. Да, уже еду.
Он затолкал телефон в карман джинсов и повернулся к Ланке:
— Мне нужно уехать. Прямо сейчас. Это Эрран. Он… В общем, слушай его, и все будет хорошо.
Ланка молчала.
— Эй! — Грай мимолетно обнял ее. — Ничего не бойся. Я вернусь.
С этой стороны дверь нельзя было открыть пинком. Грай дернул за ручку так, что створка шарахнулась об стену и жалобно зазвенели пузырьки в стеклянных шкафчиках.
Ланка бездумно скользнула взглядом по внутренностям комнаты. Наткнулась на застеленную белой простыней кушетку. Передернулась.
— Э-э-э… Я — Эрран, — неуверенно произнес человек в халате. — Ах да, Грай же сказал. А… вы?..
— Алана. Алана Грош.
Ей вдруг стало все равно. Грай ушел. Убежал по своим важным и жутко секретным делам. Она осталась одна. Да и, в любом случае, туда каждый отправляется в одиночку. Чем, интересно, может помочь ей этот симпатяга с близоруко прищуренными глазами? Хотя… Ланка почувствовала слабую надежду. Что это за место? Подпольная лаборатория? Ходят слухи… О чудо-таблетках. Один черный кругляш, говорят, стоит как новенькая машина. Но они могут отгонять сны.
— Алана, — тихий голос Эррана оборвал нить размышлений. — Пойдем… те. Я… Да, вы… Вам сколько осталось времени?
Ланка глупо захлопала глазами.
— Вы уже хотите спать?
Она снова передернулась, как от сквозняка, ледяной рукой скользнувшего по спине. Отчаянно замотала головой.
— Что ж, это даже хорошо. Поскольку Ник… В общем, ему надо отдохнуть. Хотя бы пару часов. Вы тогда… посидите, ладно, — он уже уходил, стремительно теряя к ней интерес, и вдруг обернулся. Симпатичное лицо озарилось улыбкой, и Ланка поняла, что сейчас он скажет что-то очень хорошее, убедит, что сумеет отвести от нее… это.
— Может быть, кофе? — он улыбнулся еще шире. — У нас есть печенье. Вкусное.
Она долго сидела, разглядывая неприятного вида приборы, блестящие изогнутые мисочки, белоснежные салфетки, под которыми угадывались очертания медицинских инструментов. Представляла отца, каждый день имеющего дело с такими же опасными штуками. Каждый день балансирующего на самом краю.
Незаметно наступил вечер, начали сгущаться сумерки… Ланка испуганно вскинулась: какие сумерки, здесь нет окон! Она едва не заснула! Оглушительно зазвенели рассыпавшиеся по кафельному полу железяки — кажется, она задела одну из мисочек. Ученый крутанулся в кресле. Ланку разобрал нервный смех — Эрран таращился на нее, как внезапно разбуженный человек. Он попросту забыл о ней! Лучше бы она действительно заснула. По крайней мере, закончилось бы это мучительное ожидание и оборвался бы упрямый комариный писк надежды.
— Э-э-э… Простите, — Эрран виновато улыбнулся. — Сколько сейчас… Ух ты!
Удар — такой знакомый, — Ланка вскочила, шагнула к двери… Но в проем шагнул не он, а всего лишь заспанный нескладный подросток.
— Эрран, я вот что подумал, — с порога начал он. — Пора рассказать Фолку о том, что… Короче, ты же знаешь, что на конец недели назначена демонстрация наших, то есть, твоих, достижений, — пацан криво улыбнулся. — Если Фолк поймет, что ты можешь справляться с откачкой его ребят самостоятельно… — мальчишка пожал плечами. — Вряд ли он будет продолжать возиться со мной. Я думаю, надо показать ему, что мы можем…
— Ники, — предупреждающе воскликнул ученый, взглядом указывая на Ланку.
— Что?.. Ох, елки! Это еще кто?
— Ники… — теперь это звучало укоризненно.
Мальчишка скривился:
— Ну, Эрран… Ладно. Здравствуйте, — преувеличенно вежливо обратился он к Ланке. — Ник Арсон.
— Алана Грош, — машинально ответила Ланка, пытаясь вспомнить, где она слышала это имя. Арсон… ну, конечно! Богатенький коллекционер. Тот, что, не торгуясь, купил у нее «Вечер на крыше» и уверял, что обязательно будет пополнять свою коллекцию. Стоп! Тот был старше. И такой… опасный. Ланка не удержалась и ляпнула:
— Фолк Арсон — ваш брат?
Круглое лицо подростка смешно вытянулось.
— Ну да, — угрюмо бросил он. — А что?
— Ничего, — Ланка уже пожалела, что спросила. Какая разница, кем приходится этот малолетка опасному богатею? Какая для нее — сейчас — разница?
— Ники, — вмешался Эрран. — Это — Алана. Грай просил… помочь ей.
Ники задрал брови.
— Да, — ответил Эрран на незаданный вопрос. — Ты готов работать?
— Прямо сейчас? — протянул мальчишка, и Ланка опять невольно дернулась. Да он же копирует Грая! Подражает ему. Интонации, манера ногой открывать двери, и этот прищур, так комично выглядящий на детском еще лице. — Я не знаю…
— Она… Алана уже засыпает, — мягко произнес Эрран. — Мы ждали тебя. Излучатель отчего-то не работает. Если у тебя не хватит сил отогнать сон, может, погрузишься, отыщешь ее и поможешь продержаться. А я пока попробую починить прибор.
— Хорошо, — буркнул Ники. — Если Грай просил.
Остаться в лаборатории после закрытия оказалось совсем не сложно. Ник вышел из исследовательского центра в конце рабочего дня, отметил пропуск за пять минут до пересменки охраны. Сделал несколько шагов и повернул назад, сокрушаясь, что забыл бумажник. Сердце, казалось, сейчас выскочит изо рта. Но охранник ничего не заметил. Открыл, поворчав, что нужно быть внимательнее. Ник тенью скользнул по коридорам центра и спрятался в подсобке — ждать, когда наступит ночь.
Двух дней в неделю было мало. Непозволительно мало! Почти все время уходило на выполнение заданий и тренировки напарника. Больших успехов Грай не добился, но, по крайней мере, стал легче переносить сеансы и научился немного контролировать окружение. Не более того. Даже прогуляться с ним по центру пока не получалось — перемещения в Темном давались Граю с большим трудом. Нику же хотелось большего. Он считал часы между погружениями.
Он входил в зал отдыха, в котором ждали бугаи Фолка, готовые к очередному сеансу. Онейрограф начинал умиротворяющее щелкать, усиливая воздействие. Ник разгонял мглистую тьму и считал. Тридцать шесть часов до погружения. Тридцать.
Он листал книги, ловил себя на том, что перечитывает по двадцать раз одну и ту же страницу, и бросал. Говорил по телефону с мамой. Смотрел на себя в зеркало, пытаясь хмурить брови и щурить глаза, как Грай, — и считал. Двадцать восемь часов. Сутки. Двадцать два часа.
Ник пытался совместить разрозненные части карты Темного Города. Играл до одурения в компьютерные стрелялки. Вспоминал веснушчатую Тайлу, помощницу Кесселя, которая мило смеялась над его шутками, и считал. Пятнадцать. Двенадцать часов.
От нетерпения зудело под ложечкой и пересыхало во рту.
Умиротворение наступало, лишь когда он ложился в кресло и по жилам начинал бежать «Темный коктейль» Эррана, позволявший вернуться в Город. Ник закрывал глаза и оказывался на том месте, которое выбрал. Чаще всего точкой погружения была старая площадь — чтобы не тратить времени, добираясь до Грая, — но иногда он делал себе подарок и позволял Темному вынести его на поверхность в каком-нибудь новом районе…
От мыслей о погружении приятно заныло в животе. Во рту пересохло. Ник заворочался и сразу же испуганно затих — в коридоре послышались шаги. Скорее бы все разошлись! Главное, ввести правильную дозу коктейля. Ничего, все получится. Не зря он целую неделю крутился в лаборатории, неуклюже флиртуя с Талей, выспрашивая и запоминая. Ближайшая помощница Кесселя щедро рассыпала нежный, переливчатый смех и иногда позволяла чмокнуть себя в щеку.
Припозднившиеся лаборантки ушли, стуча каблучками по гулкому полу. Загудела система очистки.
Ник достал телефон.
— Фолк, привет. Отзови охрану, я останусь на выходные у Эррана. Мы неплохо продвинулись за последние дни, и он не хочет останавливать эксперименты.
— Хорошо, Ники. Наконец-то ты взялся за ум. Я горжусь тобой.
— Спасибо, — выдавил Ник.
— Кессель там? Пожалуйста, передай ему трубку.
— Э… Он сейчас ужинает в столовой… Слушай, мне нужно идти.
— Ладно, я ему сам перезвоню.
— Мы хотели отключить телефоны, чтобы нас никто не отвлекал.
— Хорошо. Передай, что я очень доволен его работой и последним отчетом. Пусть назначает стендовые испытания на следующей неделе. Я приглашу мэра Романо.
— Конечно, Фолли. Увидимся в понедельник.
Стендовые испытания. Это может означать только одно — Эрран закончил свой прибор. Если испытания пройдут хорошо… А может, все к лучшему? Больше не нужно будет отгонять мглу от гвардии Фолка и брат оставит его в покое. И он наконец-то получит свободу, о которой так долго мечтал. Погрузится с головой в исследование Темного, навестит Дугала и наговорится с ним досыта. Воспоминание о нищем бродяге всколыхнуло чувство вины. Ник отогнал его — а что он мог сделать? Охрана, приставленная Фолком, ходит за ним по пятам, только что в туалет не лезет! Один раз Нику удалось-таки сбежать от соглядатаев и увидеться с Дугалом…
Топот в коридоре — охрана делает вечерний обход, проверяя сигнализацию.
Хорошо, что тут нет системы наблюдения. Тот, кто основал центр, был таким же параноиком, как Фолк, и сделал все, чтобы непосвященные не могли проникнуть в его тайны. Даже ближайшие сотрудники Кесселя вряд ли знали, чем они в действительности занимаются.
Ник выждал еще четверть часа после того, как затихли шаги в коридоре, и выскользнул из подсобки в тускло освещенные коридоры. Кроссовки ступали мягко и беззвучно. Никого. Темный в его распоряжении на все выходные!
У Ника забилось сердце. Для него время в Темном текло в четыре раз быстрее по сравнению с тем же Граем. Эрран начал эксперименты с пятнадцати минут и довел до часа. За это время Ник успевал провести в Городе без малого сутки. А теперь у него было сорок восемь часов! Почти сорок дней свободы. Без тормозящего Грая, без дурацких заданий, без надзора Эррана!
Единственное, чего ему будет не хватать, это странных тягучих разговоров с напарником. Почему-то в обычном мире они разговаривали очень мало, но Темный располагал к откровенности. Может, оттого, что попавшие сюда были равны перед ним и не могли осуждать других. А может, просто потому, что Граю было не сложно доверять. Он не из тех, кто мелет языком понапрасну. Ему хотелось верить. А еще больше хотелось ему помочь найти ту девушку, Марису. И сорока дней в Темном должно было хватить для этого. А еще — не торопясь обследовать башню, а может, даже заглянуть за стену.
Главное — правильно рассчитать дозировку «коктейля», чтобы не выкинуло раньше времени.
Ник завернул в маленький аппендикс коридора, к лаборатории. Нащупал в кармане ключ-карту, предусмотрительно выкраденную у Тайлы, и тут заметил, что дверь в комнату отдыха приоткрыта. Оттуда доносились приглушенные звуки музыки и странное мычание. Ник осторожно заглянул.
Спиной к двери, в кресле перед телевизором, сидел Эрран, закинув ноги на кофейный столик. На полу стояла ополовиненная бутылка виски и остатки немудреного ужина из местной столовки.
Нику вдруг тоже захотелось есть. Вот дурак, заранее не подумал об этом. Чтобы попасть в столовую, нужно будет пройти мимо комнаты охраны. И еще не факт, что столовку можно будет открыть той же картой. Нет, не стоит рисковать. Придется поголодать пару дней, хорошо хоть в Темном есть совсем не хочется.
На экране телевизора извивались одинаковые, словно близнецы, девушки в блестящем. Эрран, не попадая в такт, подпевал.
Ник почувствовал глухое раздражение. Может, напьется и не заметит ничего, Темный его забери! Он прикрыл дверь. Эрран никогда не упоминал о семье и домой никого не приглашал. У него и дома-то, наверное, никакого нет. Тут, небось, и ночует. А что, все условия — ванная, диван, еда в столовке. Работа в соседней комнате. Неужели он собирается провести тут все выходные? А что, если он решит поработать и завтра завалится в лабораторию, а тут нате вам — Ник ушел в самоволку в Темный.
А что Эр ему сделает? Вряд ли сможет вытащить, пока действие «коктейля» не закончится. Ну, сообщит Фолку. И что дальше? Запретят ему работать в лаборатории? Прикроют исследования? Да у Эррана, кроме этих исследований, больше ничего и нет.
В коридоре раздался дробный стук каблучков и тяжелая поступь мужских ботинок. Ник быстро скользнул внутрь лаборатории, прижался ухом к двери.
— Доброй ночи, доктор Кессель, — сказал мужской голос. — Эта особа утверждает, что ей нужно срочно с вами поговорить, но ее доступ ограничен по времени.
— Все в порядке, Сеф. Это моя помощница, — отозвался Эрран. — Можете быть свободны.
Ага, вот и Тайла образовалась. Ну и чего ты на работу притащилась? Вечер, конец недели. Сходила бы в кино с друзьями, в бар, дома бы телек посмотрела, наконец!
Ник вздохнул. Глупая затея с самовольным погружением, просто идиотская. Думать надо было — вокруг сплошные трудоголики.
— Что-то случилось, Талечка?
— Доктор Кессель, кажется, я потеряла ключ от лаборатории, — голос девушки дрожал.
— Не беда. Наверняка он где-то здесь. Может, выпьете со мной?
— Спасибо, доктор Кессель. Мне так неловко… Может, он остался в лаборатории погружения?
— Сейчас вместе поищем.
Запищал замок лаборатории, в который вставили карту. Ник заметался, пытаясь не посшибать оборудование. Едва он успел залезть под стол, как дверь открылась. Таля бросилась к вешалке с халатами.
— Я точно помню, что положила его в сумочку! А потом вы попросили срочно отослать отчет, и я… заскочила к девочкам из пятнадцатой. Неужели я выронила его где-то на улице? — она едва не плакала.
— Не беда, Талечка.
— Вы меня… я не потеряю работу из-за этого?
— Что вы! — Кессель приблизился к девушке и взял ее за руку. — Я лучше поменяю все замки, нежели лишусь самой талантливой своей ученицы и такой очаровательной помощницы.
— Спасибо, доктор Кессель.
— Для вас — просто Эрран…
Послышался тихий звук поцелуя. Ник почувствовал укол ревности. Не то чтобы Тайла ему очень уж нравилась, но… Он осторожно выглянул, чтобы подбросить ключ на стол. Эрран жадно слюнявил шею девушки.
Разуй глаза, Таля. Он же старый! Да ему, наверное, лет сорок! Хватай ключ и иди домой.
— Доктор Кессель… Эрран…
— Я так одинок, Талечка. Вы мне всегда нравились. Как хорошо, что вы…
Ученый легко подсадил девушку на стол, она негромко застонала.
Это уж слишком! Вечный Отец, только не здесь, не над его головой! Забирайте ключ и валите отсюда. В соседнюю комнату. Куда угодно!
Ник шумно сглотнул слюну и почувствовал, как запылали уши.
— Доктор Кессель… Вот он!
Ник затаил дыхание.
— Кто?
— Ключ. Я его на столе оставила.
Ф-фух!
— Плевать! Иди ко мне, милая…
— Подожди… Поедем ко мне…
— Да-да, поехали. Куда хочешь, куда скажешь, — заторопился Эрран.
Дверь захлопнулась, Ник выполз из-под стола, испытывая что-то похожее на разочарование. И зачем нужно было держать себя такой недотрогой, дразнить его. Ну и ладно, не очень-то и хотелось. Так даже лучше. Теперь никто не будет стоять между ним и Темным.
Около часа ушло на расчеты и изготовление микстуры.
Ник колебался, разглядывая колбу с препаратом. «Интересно, я такую дозу выдержу? Волью столько за один раз — и глазом не успею моргнуть, как поселюсь в Темном навечно. Или в Светлом Лесу. Сразу и узнаю, куда попадают придурки вроде меня. Это ж надо было так пролететь. Даже не догадался спросить, сколько я смогу вынести. Может, поставить капельницу, чтобы «коктейль» понемногу перетекал в жилы, пока я буду бродить по Городу? Только… этому я так и не научился. Вот дурак-то! Эх, Эрран бы мне сейчас как раз пригодился. Или Талька на худой конец. М-да… Без напарника не обойдешься. Напарник! Грай! Что бы он сделал? Дурацкий вопрос. Ему «коктейль» не нужен. С ним все просто — даст в глаз одному из «мальчиков для битья» — и там».
Ник вздохнул и крепко задумался. Разделил дозу на шесть равных частей. «Если этого будет слишком много, я просто остановлюсь. Придется рискнуть». Ноги вдруг стали ватными.
«Ради чего?» — спросил тихий голос в голове. Тот же вопрос задал ему Дугал…
После второй встречи на душе у Ника остался странный осадок.
Дугал удивился и обрадовался его приходу, но глубоко на дне серых глаз бродяги притаились искры обиды. Дугал расспрашивал о его теперешней жизни, и Ник, забывшись, упомянул о своих похождениях в Темном.
— Ради чего? — спросил Дугал.
— Чтобы узнать правду, — сказал ему тогда Ник.
— Сверх меры подобает спать мертвым, а не живым. Разве эта правда стоит твоей жизни?
— А разве нет? Ну, тогда ради Грая и Эррана.
— А они бы сделали то же для тебя?
— Да! — выпалил Ник, а потом, помолчав, признался: — Не знаю.
— Они такие же, как твой брат, — тяжело вздохнул Дугал. — Все такие.
— Грай никогда меня ни о чем не просил. Я сам хочу ему помочь. А Эрран…
— Ты еще так молод, Ник. Не обманывайся, людям нужны лишь твои способности. Рано или поздно они тебя предадут. Ты боишься этого и поэтому бежишь из нашего мира в Темный.
— Это неправда. Там я свободен. Я могу сделать все, что захочу!
— В мире наказания? Тебе не кажется это странным?
— Нет. Мне нравится чувствовать себя свободным.
— Свобода заключается не в том, чтобы делать то, что тебе захочется.
— А в чем?
— В том, чтобы не делать того, что тебе не хочется.
Разговор сбился. Ник вскоре собрался уходить, пообещал, что скоро придет. Но времени, чтобы выбраться к Дугалу еще раз, так и не нашел. Или не захотел найти.
«Надо рискнуть», — упрямо повторил Ник. Решительно закатал рукав и ввел первую восьмичасовую дозу.
Тучи висели так низко, что разряды молний, пробегавшие по ним, окрашивали сумерки тревожным кровавым цветом. Порыв ветра чуть не сбросил Ника с крыши «улья». Сердце ухнуло в пятки. Он замахал руками и сделал шаг назад. Плоская крыша башни была занесена песком вперемешку с пеплом. Должно быть, тут недавно пронеслась настоящая буря. Люк открыт, как он и оставил его в прошлый раз. Никел заглянул в темный лаз, убегавший вниз выщербленными ступенями. И начал спускаться в темноту.
Тут нужен фонарь или другие глаза. Так же, как с полетами и перемещениями, нужно научиться смотреть под другим углом. Ник остановился, крутя головой, стараясь нащупать новую природу зрения. Сладко пахло шоколадом. Очертания предметов то проступали из темноты, то снова растворялись. Ник потерял терпение и, вытянув ладонь, представил, что держит фонарик. Тот самый, который он когда-то нашел в палатке погибшей экспедиции. Тяжелый, черный, приятно холодящий руку. С мягкой резиновой кнопкой. Этот трюк, одно из бесчисленных заданий Эррана, он освоил совсем недавно. Первое время получались только бесформенные комки. Но чем лучше Ник знал предмет, его свойства и принципы действия, чем тщательней представлял его, тем реальнее получалась его «копия».
Фонарик вышел почти как настоящий. После возвращения из леса Ник долго боялся чудовищ. И, засыпая, сжимал в руках зажженный фонарик, поэтому знал его как свои пять пальцев.
Тьма растворилась в ярком луче. Стены запестрели разноцветными прямоугольниками. Приглядевшись, Ник понял, что это бесчисленные корешки книг, окружавшие его стеной и спускавшиеся до самого пола верхнего яруса. Целая башня книг. Больших и маленьких, толстых и тонких, тяжелых томов и элегантно свернутых свитков. Гигантская библиотека. Столько книг он никогда не видел.
Ник присвистнул. Он был прав: Темный когда-то был настоящим миром. Книги хранили его историю, а может, рассказывали о том, куда уходят те, кто засыпают навсегда?
Время, чтобы читать, у него теперь есть. Но как найти нужную книгу в этой башне?
Пальцы жадно потянулась к ближайшему тому с золотым тиснением, вроде тех, что хранились в избушке Дугала. Но, стоило коснуться обложки, картон и бумага пожухли, съежились, осыпались на полку черными хлопьями. Следом рассыпалась другая книга, третья, четвертая… Целый ряд древних фолиантов рассыпался в прах.
Первой мыслью было — бежать! Бежать, пока никто не узнал, что он наделал! Открыл люк, впустил в бесценное хранилище ядовитый воздух и серый пепел, убийственные для книг. Он их уничтожил. Единственное свидетельство погибшей цивилизации.
За стенами книжной башни гудел ветер. Он ворвался в люк и в мгновение ока слизнул горячим сухим языком еще несколько рядов.
Ник ахнул и поспешил подняться наверх. Поперхнулся вонью, легкие загорелись, будто он вдохнул наждачную бумагу. Крышка весила не меньше тонны. Борясь с ветром, отплевывая песок, Ник изо всех сил тянул ее на себя и чуть не прищемил пальцы, когда она с лязгом легла на место.
Оставшись наедине с книгами, он прислушивался к отчаянному вою ветра и поежился. Там, снаружи, просто ужасно. Даже ему сегодня было тоскливо и неуютно.
Ник начал неуклюже спускаться вниз по высоким ступеням, боясь оступиться и рухнуть вниз.
В самом низу верхнего яруса обнаружилась дверь, открывавшаяся во внутреннюю комнату. Там рядами стояли полки с книгами, от которых исходил уже привычный сладкий запах.
Ник спускался все ниже и ниже. Двери выходили на каждый ярус, какие-то из них были намертво закрыты, какие-то выходили в комнаты, наполненные книгами и странными вещами. Свет фонаря играл на их гранях, отражался в боках, наделял предметы таинственными свойствами. Нику чудилось, что они шепчут ему, зовут: возьми нас, владей, верни нас к жизни. Но он не хотел дотрагиваться, боясь, что от прикосновения они тоже могут рассыпаться.
Спустившись вниз еще на четыре яруса, он заметил, что книги сохранились здесь лучше. Тлетворный воздух Темного не коснулся их. Это было замечательным открытием. Сколько часов Ник провел тут, листая истончившиеся, пожелтевшие от времени страницы, он бы и сам не мог сказать. Некоторые из них поела ржа. Где-то чернила и краска выцвели, оставив лишь бледные следы. Иногда Ник находил между страниц прозрачные засушенные цветы, еще хранившие едва уловимый неведомый аромат.
Ник листал страницы, произносил вслух старинные незнакомые слова, пытался разобрать полустертые древние письмена. Жаль, что ничего отсюда не вынесешь.
Так он прошел двенадцать ярусов, спустившись к самому основанию огромного «улья». Здесь, на самом дне башни, хватило бы места для футбольного поля. Воздух намного прохладнее и чище, чем наверху. В центре нижнего яруса обнаружилась скульптурная композиция примерно в пять человеческих ростов. Мужчина стоял, закрывая собой женщину. Она протягивала к нему руку, пытаясь вырваться из скалы. Другой рукой женщина поддерживала ребенка, сидящего у нее на бедре. Мужчина и женщина были измучены и удивленно озирались вокруг. Ребенок тянулся к дереву, склонившему ветки под тяжестью плодов.
Вечный Отец и Первоматерь!
Ник обошел памятник кругом и разглядел у подножья надпись. Старинная вязь. Он тронул пальцем запылившиеся буквы, выдавленные на квадратных пластинках: П, Р, В, снова П, снова Р. А дальше… Забыл!
Он усмехнулся, вспомнив, как когда-то в детстве, глотая одну за другой книги о Зорком Рыцаре, наизусть выучил древний алфавит. Нику всегда казалось, что его придумали специально, чтобы можно было составлять загадки и писать друг другу тайные записки. На заднем дворе, у бани, они с Фолком стреляли из рогатки по нарисованной мишени, боролись, сражались с зарослями вражеской крапивы, как Зоркий Рыцарь и его верный помощник Рорки. Как давно это было! Словно в прошлой жизни.
Ник нахмурился и сосредоточился на буквах.
П, Р, В, П, Р… Следующую пропустим. Дальше, кажется Д. Да, точно Д. Дальше… опять какая-то редко используемая буква. Последняя, вроде, М.
Ник потер лицо руками и обошел скульптуру кругом. На этом ярусе нет никаких дверей, вообще больше ничего нет! Кроме этой скульптуры. Ради чего ее замуровали? Что это вообще за здание? Музей? Библиотека? Архив?
Фонарик мигнул.
«Батарейки садятся, — подумал Ник. — Странно, их должно было хватить часов на десять».
Фонарик еще раз мигнул и погас, погрузив зал в чернильную тьму. Лишь тончайшая светлая дымка окутывала скульптуру.
«Наверное, контакт плохой, — подумал Ник и одернул себя: — Стоп, какие батарейки? Какой контакт? Их вообще не существует. Это просто реальность, управляемая моим воображением!»
Свечение вокруг исполинских фигур медленно угасало.
«Ерунда какая-то!»
Ник на ощупь раздраженно вытряхнул батарейки, постучал ими об пол и снова засунул в фонарь.
Ну же!
Тусклый луч едва разгонял тьму перед самым носом.
«Действие “коктейля” заканчивается! — догадался Ник. — Скоро выкинет. Неужели я по здешним меркам провел здесь почти неделю?»
Он вгляделся в темные лица людей, вырвавшихся из скалы. Гордые, удивленные, счастливые. Словно они первыми нашли этот город. Первопроходцы! Это памятник первопроходцам.
Только откуда они вышли? От чего убежали? Если этот малыш так радуется тому, что попал в Темный Город, значит, где-то было еще хуже?
Вдруг он заметил тонкую трещину между телом ребенка и скалой. Ник влез на памятник первопроходцам. Так и есть. Скульптура и скала были сделаны из разных кусков, хотя и плотно прилегали друг к другу. Может, именно отсюда струился свет? Нож! Нужно материализовать нож!
Сердце подскочило к самому горлу. Ноги подкосились, и Ник полетел в темноту…
Он вывалился из сна слишком быстро. Свет резанул по глазам, все вокруг поплыло. Живот скрутило узлом. Ник едва успел свеситься с кресла, как его вывернуло отвратительной горькой желчью.
«Онейрограф, — вспомнил он, утираясь рукавом. — Надо было подключиться через него. Вот идиот!»
Ник сполз с кресла и кое-как, по стеночке, доковылял до умывальника в углу. Вонючий ком все еще подкатывал к горлу. Ник открыл кран и сунул голову под холодную струю. Немного полегчало. Он протянул правую руку и на ощупь нашел полотенце.
Вечный Отец, почему в Темном он такой быстрый, а тут неловкий, как тюлень?
Его начинало познабливать. Трясущимися руками он вытащил с полки легкое одеяло, укутался с головой и посмотрел в зеркальце над мойкой. Опухшие глаза, заспанное лицо, впервые неуловимо напомнившее ему отцовское. Тот же высокий лоб с вертикальной хмурой складкой. Наверное, отец так же чувствовал себя, когда просыпался с похмелья. Почему-то это показалось забавным. Ник рассмеялся трескучим неприятным смехом.
Надо напиться горячего чаю. Чем крепче, тем лучше.
Он вскипятил воду в чайнике. Кинул в кружку сразу шесть кусков сахара и щедро сыпанул заварки. Жаль, не осталось ни крошки печенья — в животе урчало от голода.
Немного отогревшись, Ник посмотрел на оставшиеся порции «коктейля».
Пробуждение всегда было самой неприятной частью похождений в Темном. От одной только мысли, что придется испытать это еще пять раз, засосало под ложечкой. Погружение состоится, тут и решать нечего — когда еще выдастся такая возможность, но… Может, увеличить дозировку в два раза или хотя бы в полтора? Восемь часов он выдержал с легкостью. У Эррана бы крышу снесло, узнай он об этом! Перестраховщик. К тому же наивный. Этим пользовались все, кому не лень, но не слишком злоупотребляли, потому что беззлобного Кесселя любили. У него можно было занять денег и не вернуть. Он закрывал глаза на прогулы и опоздания. И зарплату никогда не урезал.
Та девчонка, Алана, очень кстати подвернулась несколько дней назад. Кессель решил протестировать новый излучатель, не зная, что Ник слегка поколдовал над ним. И, когда девчонка уже отрубалась, Нику осталось только разыграть небольшую сцену под названием «Самопожертвование во имя дружбы».
«Если Грай просил… я готов! Только дай ей альфа-маркер».
Кессель так посмотрел, что у Ника заполыхали уши. Он пожал уважительно протянутую руку ученого, стараясь не смотреть ему в глаза. Обманывать Эррана — все равно что у ребенка конфету отнять. Только куда ж деваться, если кроме как хитростью лишнее погружение у него не выпросишь!
Ник подпер ручку двери спинкой стула. На случай, если Кессель все-таки вернется и решит в выходные починить свой излучатель.
А девчонка, которую Грай привел, ничего, симпатичная. С мальчишеской короткой стрижкой и длинными стройными ногами. Она ему сразу понравилась. Сунула зябкую трясущуюся лапку к нему в ладонь. Ник даже пожалел, что неспешно прошвырнулся по Темному, вместо того чтобы сразу начать искать ее. И чего она так панически боялась Темного? Голубиная душа. У нее даже призраков никаких не было. Вряд ли Грай с ней встречается. Не стал бы он бросать свою телку в лаборатории совсем одну.
Порывшись в ящике стола, Ник выудил старый кухонный нож, который кто-то притащил из дома. Лаборантки резали им хлеб и вскрывали консервы, когда садились чаевничать. Такой как раз подойдет. Надо рассмотреть его, чтобы запомнить все изгибы. Тяжелая сталь приятно холодила кожу.
Несмотря на то что Алана была на пять лет старше, рядом с ней он вдруг почувствовал себя надежным и сильным мужчиной. Оттого, наверное, все само собой получилось. Ну, может, самую чуточку еще и потому, что ему хотелось немного порисоваться. Сидеть просто так, выжидая, когда кончится ее время, было скучно. Оставить ее одну он тоже не мог. И поэтому начал представлять на стене соседнего здания старую щелястую дверь, которая когда-то вела в их с Фолком спальню на чердаке…
Ник не торопился погружаться. Наслаждался подготовкой, словно собираясь на свидание. Никуда не денется этот памятник первопроходцам.
Он настроил онейрограф на нужную частоту. Надел на голову шапочку с проводками…
Ник помнил дверь в мельчайших подробностях. Слишком много часов он провел, разглядывая ее, когда валялся больной в постели.
— Видишь? — спросил он Алану, когда дверь материализовалась. Она бросила затравленный взгляд, молча кивнула.
Ник сжал ее руку, чтобы подбодрить.
— Закрой глаза. Сейчас мы туда войдем, и ты проснешься в лаборатории. Главное, держись за меня.
Ее трясло от ужаса и напряжения, Ник обнял худенькие плечи. Ему вдруг ужасно захотелось поцеловать ее. Выпить губами без остатка эту нервную дрожь. Он едва сдержался. Почти на руках дотащил до стены невесомое тело, прижимая к груди, как драгоценность. А когда дверь открылась, странное, почти болезненное ощущение накатило и взорвалось в его голове ослепительной вспышкой…
«Ты никогда не пробовал выбраться отсюда самостоятельно?» — спросил его как-то Грай. На это он и не надеялся. Просто хотел создать для Аланы иллюзию нормального мира…
Их выкинуло в реал почти одновременно. Его на несколько секунд позже. Из-за этого никто ничего не понял. Даже Эрран.
Ник поморщился, загоняя «коктейль» в вену. Аккуратно ввел еще половину дозы и закрыл глаза, позволяя Темному увлечь себя.
Интересно, Алана согласится, если он пригласит ее в какой-нибудь уютный ресторанчик? Надо спросить у Грая номер ее телефона. Вряд ли он…
Наглая кругломордая луна заглядывала в окно, превращая комнату в таинственную пещеру.
Ланка счастливо улыбнулась и потерлась щекой о твердое прохладное плечо.
— Ты чего? — сонно спросил Грай.
— Ничего… А знаешь, какой будет моя следующая картина?
— Угу?..
— Я назову ее «Пещера». И напишу вот это, — она взмахом руки обвела прячущуюся в сумраке мебель, едва колышущиеся занавески, вещи, казавшиеся в лунном свете сброшенными змеиными кожами…
— Ну, спасибо, — обиделся Грай. — Я за эту квартиру знаешь, сколько отвалил? А ты — пещера!
Ланка, смеясь, поймала губами уворачивающиеся губы, навалилась сверху, с восторгом чувствуя, как отзывается его тело.
— Ничего ты не понимаешь в живописи!
— Зато я много чего понимаю в другом, — многозначительно произнес Грай. — Кто бился в истерике на этой самой кровати совсем недавно, а? Кто помог глупой маленькой девочке пережить наказание?
Ланка вдруг поняла, что из открытой форточки ощутимо сквозит. Она сползла с Грая и завернулась в одеяло.
— Ты чего? Обиделась, что ли?
— Это Ник, — глухо сказала Ланка.
— Что?
— Ник помог мне.
— Но в лабораторию-то привел тебя я!
«И в Темный я попала из-за тебя», — могла бы сказать Ланка, но промолчала.
…Там, в паутине пустых улиц, она успела тысячу раз повторить про себя эти слова. И миллион раз поклясться, что никогда больше не подойдет к его подъезду. Потом стало все равно. Темный Город поглотил ее и медленно переваривал в своей ненасытной утробе. Ученый и мальчишка в один голос твердили, что надо просто терпеть, оставаться на одном месте и ждать — Ники обязательно найдет ее и поможет. Как тут можно помочь?! Превратить мертвое, умирающее и никогда не жившее в живое? Плеснуть красок на серые стены? Заменить зловоние свежестью? Разве может существовать на свете человек, которому это под силу? А если он есть, почему допускает, чтобы люди попадали сюда?
Потом Ланка опустила голову и увидела это. Темные, подсыхающие кляксы на сером асфальте. И одновременно ощутила чужое присутствие за спиной. Она слетела со скамейки, как сброшенный ветром газетный лист, и не почувствовала боли в разбитых коленях. Капли на сером становились больше, наливались свежей кровью, тускло поблескивали. Запах ударил в ноздри, заставив содрогнуться в рвотном позыве. Пустой желудок не смог исторгнуть ни крошки, но Ланку еще долго выворачивали мучительные спазмы.
Когда она пришла в себя — стоя на четвереньках и с трудом переводя дыхание, — к ней приближались шаги. Четкие, размеренные, неторопливые. Ланка вскрикнула, как загнанный в ловушку зверь, и рванулась, не разбирая дороги. Врезалась всем телом в огромное, твердое. На мгновение страх отступил под напором боли. А потом высокий мальчишеский голос произнес, чуть растягивая гласные: «Извини. Не мог тебя найти. Ты в порядке?» И только тогда она разрыдалась…
— Грай, — внезапно охрипшим голосом сказала она. — Ник говорил, что ты… Часто ходишь… туда.
— В Темный, — поправил Грай.
Пока Ланка вспоминала, луна успела спрятаться и в комнате воцарилась непроглядная тьма. Огонек зажигалки на секунду выхватил из мрака его лицо — сведенные брови, жесткий прищур глаз, выступающие скулы. Расцвел красный уголек на конце сигареты, и Грай сквозь зубы спросил:
— Так что там болтал обо мне Ники?
— Он не болтал, — заторопилась Ланка. — Просто обмолвился. Что ты ходишь в… — она все-таки запнулась, прежде чем выплюнуть: — В Темный.
— И что?
— Ничего. Просто… как? Как ты можешь? Раз за разом. Весь этот кошмар. Зачем, Грай?
Молчание тянулось долго, как время там. Потом Грай, не поворачивая головы, спросил:
— Знаешь, почему я не хотел с тобой спать? Ты слишком… Все эти шлюхи, они… — он стряхнул длинный столбик пепла на пол и повторил: — Все эти шлюхи — ничто. Тела. Мясо. А ты — настоящая.
Слезы кислотой разъедали глаза под закрытыми веками. Ланка вжалась лицом в гладкую, пахнущую потом и дезодорантом кожу.
— Не плачь. Ты больше никогда не попадешь туда, слышишь?
Она помотала головой. И тогда Грай заговорил. Сипло, будто у него тоже сжималось горло и перехватывало дыхание:
— Мне было шестнадцать. А ей… Мы собирались пожениться. Мой отец, он… Он был против и сказал, что выгонит меня из дома, если… Но мы все решили, понимаешь. Я нашел работу и комнату на окраине — совсем недорого. Я ждал ее у подъезда. Чтобы сказать, что все решено, что мы можем быть вместе — всегда — и плевать на всех! — он коротко рассмеялся, и Ланке захотелось не слышать того, что будет дальше. — Идиоты! Какими же мы были идиотами! Все рухнуло… Кучка малолеток — подонки, отморозки. Последний день детства и все такое… Она шла через парк — так короче…
Пепел упал ему на шею. Грай, не глядя, раздавил сигарету в пепельнице. Слова бежали, как песок сквозь пальцы:
— Я сидел и ждал. В двух кварталах. А она там… Камень. Подвернулся ей под руку и… Она просто хотела, чтобы те остановились! — выкрикнул он.
Ланка вздрогнула.
— Она уснула у меня на руках. Я просил отца… есть же специальные центры. Клиники, где могут поддерживать жизнь, пока не… Если бы она дотянула, то сейчас Ник мог бы…
Он замолчал — как захлебнулся. Встал и пошел прочь из комнаты. Отлетел подвернувшийся стул, что-то зазвенело, рассыпаясь на кухне. Ланка лежала без движения, без мыслей — как снятая с руки кукловода марионетка.
— Ты думаешь, что можешь найти ее? Там…
Четкий, будто вырезанный из темной бумаги силуэт на фоне окна не шевельнулся.
— Нет. Теперь уже нет. Я исходил этот проклятый город вдоль и поперек. Иногда мне кажется, что это он — реален, а все, что здесь, — лишь тень его. И Ник говорит, что их нет там. Тех, кто ушел навсегда. Может, они в Светлом Лесу. Мне бы хотелось так думать, но… — он беспомощно пожал плечами. — Я слишком хорошо знаю этот мир и не жду от него такого подарка.
Она обняла застывшее, как статуя, тело и укрыла его собой. Заключила в кокон своей любви. Потянулась изо всех сил — сквозь мертвый холод его прошлого. И потянула его сюда, в мир живых.
Ночью наконец-то выпал первый снег. Город стоял, окутанный белой дымкой, как невеста, — чистый и прекрасный. Ланка на ходу собрала пригоршню невесомого холода и, смеясь, сыпанула сверху на вечно растрепанные волосы Грая. Сверкающие в утренних лучах зимнего солнца снежинки драгоценными кристаллами повисли на слипшихся ресницах, превратились в прозрачные капли на коже.
— Ты чего? — Грай, не утираясь, смотрел на нее сквозь сказочное мерцание.
— Знаешь… Я сейчас подумала — а если это судьба?
— Что?
— Мы с тобой. Я вспомнила. Была еще встреча. Зима и снег. Ты сидел… да, сидел на скамейке. Спал, — она поежилась — Я вызвала социальную службу. И подумала: сам виноват. Я тогда думала, что хороший человек никогда не попадет в… В Темный. Глупая, да?
Ей хотелось, чтобы Грай рассмеялся. Поцеловал ее — холодными твердыми губами — и сказал, что любит…
Он выбил из пачки сигарету. Закурил, прикрывая огонек зажигалки ладонью от несуществующего ветра. И произнес уверенно, как нечто давно и многократно обдуманное:
— Это вообще все неправильно. Нельзя, чтобы кто-то решал за нас.
— Что решал? — не поняла Ланка.
— Ну, как что, — удивился Грай. — Кого и как наказывать. И за что.
— Почему? — она все еще не понимала.
— Эта сила… Она слепая, понимаешь? Для нее не существует… Неважно — хороший человек или плохой, случайно оступился или долго вынашивал свой замысел, хотел причинить боль или… — он запнулся. — Или защищался.
Ланка поймала губами снежинку, медленно опускавшуюся с неба, и спросила:
— А кто же… Кто должен решать?
— Люди, — сразу же ответил Грай. — Сами люди. Ну, может, не все, а… специальные какие-то, но — люди.
— А если они ошибутся? И отпустят злодея? Не смогут правильно решить?
— Лучше отпустить десять злодеев, — очень серьезно сказал Грай, — чем наказать одного хорошего человека.
Они шли по пустынным улицам, будто плыли в сверкающем, праздничном сне. Так не хотелось портить сказку… Ланка завертела головой и с преувеличенным интересом спросила:
— А куда мы идем? Я что-то замерзла уже, может…
— Подожди, — перебил Грай. — Мы почти пришли.
Ей показалось, что он недоволен. Ланка тихонько вздохнула и, слепив маленький плотный снежок, запустила им в ближайшее дерево. Шумно хлопая крыльями и смачно ругаясь на своем языке, взлетела крупная серая ворона. Ланка вспомнила победу над стаей птиц-призраков и рассмеялась.
— Лана…
Она обернулась, напуганная непривычной серьезностью, даже торжественностью, в его голосе:
— Что?
— Помнишь, я сказал тебе, что ты больше никогда не попадешь в Темный?
Она сглотнула.
— Скажи, ты… В общем, я хочу предложить… Проклятье, никогда не чувствовал себя глупее! Короче, давай поженимся?
Ланке показалось, что присыпанный тонким слоем снега асфальт под ногами стал мягким и податливым, как там. Она подняла руку, не зная, что хочет сделать — зажать ему рот, обнять или схватиться, чтобы удержать равновесие. Отступила на шаг. В темных глазах Грая что-то мелькнуло, как далекая тень огромной птицы. Он закусил губу, и Ланка увидела, как его лицо замыкается — глупое выражение, но сейчас она почти наяву видела тяжелые створки, отгораживающие Грая от нее, слышала грохот засовов, туго ложащихся в железные скобы, и звон опускающихся решеток.
— Извини, — выдавил Грай. — Я думал… Все, проехали.
Нож легко проходил в щель. Ник принюхался — оттуда тянуло гнилью и плесенью.
Он еще раз обошел статую кругом, обследуя каждый дюйм. С левой стороны рельеф «скалы» умело скрывал массивные петли. Что там? Древние коммуникации? Канализация, сточные воды, крысы… Да ну, вряд ли даже крысы тут выжили.
Ник потыкал лезвием ножа в щель. Если есть дверь, то должен быть и замок.
Время от времени щель озарялась призрачным сиянием, окутывая ореолом женщину с ребенком. А потом все гасло, погружаясь во тьму. Нетерпение Ника росло все больше и больше.
Очень нужно лезть в какое-то дурацкое подземелье. Делать ему больше нечего! Лучше забраться на стену. Ник прислушался к звукам, едва доносящимся сквозь толщу кирпичей. Ветер, гудевший много дней и ночей, вроде стих. Можно отправляться на прогулку, а не сидеть приклеенным к памятнику в избе-читальне.
Он с досадой пнул ногой темную, покрытую патиной бронзу. Первопроходцы смотрели удивленно и настороженно, только пухлый мальчик на руках у матери весело тянулся к круглому плоду, напоминавшему яблоко. Может, если сорвать его, дверь откроется? Ник влез на постамент, пытаясь дотянуться. Несколько раз подпрыгнул… Нет, слишком высоко. Может, получится, если взобраться на Первоматерь… Тьфу ты! Это даже звучит кощунственно. Хорошо, что его никто не видит.
Ник одернул себя.
Ну что за ерунда? Он никак не может привыкнуть, что тут все по-другому. На башню взлететь — пожалуйста. Нож и фонарик материализовать — это мы можем. А до паршивого яблока дотянуться слабо?
Он представил, что держит плод в руке, и в тот же момент прикоснулся к холодному металлу. «Яблоко» было намертво припаяно к ветви.
Ник спрыгнул.
А может, и нет никакого замка? И ключ не нужен? Надо просто поднапрячь воображение и шагнуть сквозь женщину с ребенком. Если это получится… Ник задохнулся. Это даже Зоркому Рыцарю не снилось. Это будет покруче детских сказок.
В этом-то и причина, почему его так тянет сюда. Даже не свобода, как он сказал тогда Дугалу. Лучше, чем свобода. Всемогущество!
У него получится! В конце концов, смог же он шагнуть из Темного в лабораторию вместе с Аланой. Значит, и в эту дверь сможет заглянуть!
Закружилась голова. Главное, верить, что памятник — не преграда. Ник задержал дыхание, сделал шаг и… со всего размаху стукнулся лбом о металл. Яркие оранжевые и фиолетовые искры брызнули из глаз. Кроссовки скользнули, и Ник плюхнулся носом прямо в пыльные квадраты с выдавленными буквами. П. Р. В. П. Р. Х. Д. Ц. М.
Проклятье! Проклятье!
Загадка, почище чем в книжке.
Ник стукнул кулаком. Квадратики глухо звякнули.
Вот оно! Загадка. Если переставить буквы…
Одну за другой он вытащил плитки, и углубление вдруг засочилось прозрачным, едва заметным светом.
Через несколько часов Ник разгадал первое слово: ПРХД — проход. Когда плитка ложилась на правильное место, сияние под ней гасло.
«Предположим, что В — это предлог. Проход в… Так и есть. Замечательно! — Ник потер руки, не замечая, что говорит вслух. — Тогда остается всего ничего — Р, П, Ц и М». На оставшиеся четыре буквы он потратил еще пару часов, перекладывая с места на место.
«М и Р — МИР! — осенило его. — Проход в мир ПЦ? ЦП!»
Углубление погасло.
Ник затаил дыхание в ожидании чуда. В подземном чреве башни что-то заурчало, дернулось со скрежетом и лязгом, ожило и задвигалось. Пол под ногами затрясся. Точно огромные древние звери, опутанные цепями, поворачивали основание целого мира.
Мир Цепи, вспомнил Ник. Но это же просто история, вымысел!
Первоматерь взмахнула рукой, вырывая сына из скалы, двинулась к Вечному Отцу. Все трое приникли друг к другу и застыли, слившись в единое целое, как детали конструктора.
Сильный поток воздуха потянул Ника к черной дыре, открывшейся в скальной породе. Нож и фонарь ухнули в бездну.
Ураганный ветер трепал волосы и одежду.
Доигрался! Вот тебе всемогущество!
Ник изо всех сил вцепился руками в бронзовые ноги Вечного Отца. Это сон! Кошмарный сон!
— Помогите! Фолк! Эрран! Эрран…
Горло перехватило, Ник кричал, не слыша собственного голоса.
Пальцы соскользнули. Ника протащило по постаменту, ударило головой. Теряя сознание, он успел подумать: «Сейчас меня выкинет в реал»…
В субботу вечером Никел Арсон умер в машине скорой помощи при подъезде к больнице. Он сделал последний судорожный вдох, потом захрипел. Тело дернулось, лицо шестнадцатилетнего подростка осунулось и постарело за считаные секунды.
— Остановка, — крикнул парамедик, прижимая фонендоскоп к груди парня.
— Нет, пожалуйста, Ники! — побледнел Эрран, тряся его за плечо. — Ники, вернись!
— Сможешь его «дышать»?
— Д-да…
— Голову запрокинь.
Сложив ладони лотосом, парамедик начал откачивать пациента, мягко пружиня корпусом.
— Раз-два-три-четыре… Давай!
Кессель запрокинул голову Ника и, зажав нос, выдохнул в побелевшие губы…
Он нашел Ника случайно.
Вечный Отец, как все хорошо складывалось! Первые холода стянули морозным стеклом лужи, запорошили черную грязь. Даже серое здание исследовательского центра выглядело не таким мрачным. Эрран с наслаждением вдыхал морозный воздух, вспоминая прошлую ночь. Снег жирной меловой чертой обозначил белую полосу на черной доске его жизни. Как же хорошо!
Эрран неторопливо шагал по коридору, на ходу набирая номер Ника. Надо подбодрить парня. Что-то он невесел в последнее время. Скоро ему уже не придется откачивать Фолковых ребят. Эрран даже поговорил с ректором университета, чтобы Ника зачислили без экзаменов на первый курс. Займется наукой, напишет под его руководством работу. Это ж одному Вечному Отцу известно, что они могут сделать вместе!
Ник не отвечал. Телефон одиноко тренькал за закрытой дверью лаборатории погружения.
«Ну и сотрудники у меня безголовые, — со смехом подумал Эрран. — Одна ключ оставила, другой телефон. Никакой дисциплины».
Только когда дверь, подпертая изнутри, не открылась, он заподозрил неладное. Охранник Сеф высадил дверь со второго раза, с разбегу перечеркнув белую полосу. Доска жизни стала снова черной, даже чернее, чем прежде.
Ник лежал, распростершись на полу у кушетки.
Их уже ждали. Распахнутые двери приемного отделения поглотили каталку с безвольным телом. Вокруг замельтешили белые и голубые халаты. В считаные секунды с мальчишки сорвали рубашку и майку. Эрран бросился следом.
— Интубацию! Адреналин, «подключичку»! Качайте, мать вашу, не останавливайтесь! Лепите монитор! Сколько стоит?
— Пятнадцать минут. Качать и дышать начали сразу.
— Шанс есть.
— Мальчишка совсем. Готовьте дефибриллятор.
У двери в отделение Эррана остановила сестра.
— Вам нельзя. В это отделение посетителей не пускают.
— Пропустите, мне обязательно нужно поговорить с дежурным реаниматологом.
— Вы его отец?
— К-коллега.
— Заполните бумаги в приемном. Все справки о состоянии пациентов на первом этаже в справочном. Поймите, это для блага больных…
— Пропустите! — рявкнул Эрран и грубо оттолкнул девушку. Врач, услышав крики, нахмурился и замахал руками. Эрран схватил его за рукав.
— У него передозировка психоактивными средствами, — запинаясь, он назвал компоненты «коктейля». — Нужно срочно купировать их действие. Я не знаю дозу, но…
— Гемодиализ готовьте! — крикнул реаниматолог.
— Вы должны знать. Он… он сейчас в Темном.
Небритое лицо врача вытянулось.
— Это не то, что вы п-подумали. Откачайте его, доктор, прошу вас. Как только действие препарата прекратится, его выкинет.
Врач посмотрел, как на сумасшедшего, и махнул рукой — не мешайте.
Эрран вышел на лестничную клетку, только сейчас почувствовав холод прилипшей к спине рубахи, и как ноют колени, сбитые о пол, пока он елозил над телом Ника в лаборатории, и онемевшие мышцы спины.
«Вечный Отец, что я наделал?» — тоскливо подумал он, прислонившись лицом к холодному стеклу. За окном мельтешили снежинки, похожие на жирных белых мух.
«Если врач сообщит в центральную систему жизнеобеспечения спящих, то все откроется. И Триар узнает, что последние три года я за его спиной работал на Арсона… — по спине побежал холодок. — Сейчас это не имеет значения. Пусть делают, что хотят. Я переживу. Даже если центр закроют. Даже если я все потеряю. Плевать! Только бы он выкарабкался! А я переживу. Я виноват. Не заметил, не доглядел. Кувыркался в постели, пока… За все и отвечу. Вечный Отец, только бы Ники выкарабкался. Где он сейчас? Его мозг, душа? В каком мире, в каком измерении?»
Перед глазами стояло лицо с заострившимися чертами, посеревшие губы.
Эрран не мог найти сил, чтобы спуститься на первый этаж и заполнить необходимые бумаги.
Рука не поднималась позвонить и сообщить Фолку о случившемся. Так он и стоял, уткнувшись носом в стекло, слушая спиной, что происходит за закрытыми дверями реанимации. Время тянулось, как струйка меда, стекающая с ложки. Из заоконной темноты подмигивали разноцветные огни. Эрран сердито хмурился им в ответ.
Шепот, похожий на бесконечный шелест дождя в листве. Иногда шорохи складывались в причудливый узор слов. Ник слышал их, но ни понять их смысл, ни запомнить не удавалось. Стена из слов, однообразная, мутная, как дымчатое стекло. Шепот усыплял и одновременно не давал забыться окончательно, удерживая сознание где-то на грани.
Потом вернулось обоняние. Руки ощутили вязкую грязь. Он вдруг понял, что вот-вот задохнется. Хлюпкая жижа заполнила нос и рот. Ник закашлялся. Дернулся, понимая, что его затягивает все глубже и глубже…
И очнулся, осознав, что это было всего лишь видение.
Зря он открыл глаза. Лучше утонуть в вонючей трясине, чем увидеть склонившееся над ним чудовище. Жуткое, словно наспех сложенное из гниющих останков разных существ. Бесконечно отвратительное, бесконечно притягательное — Ник не мог отвести глаз ни на миг — и настолько реальное, как ни один из призраков Темного. Очень плотное и весомое. Рядом с ним Ник сам себе казался жалким призрачным мороком. А за ним другие. Много.
Тьма обступала со всех сторон, и лишь янтарное сияние, которым, словно факел, горело тело Ника позволяло хоть что-то различать в непроглядной ночи.
— Что ты видел? — прорычало чудище. Ник не разобрал слов, скорее, понял мысль. Черные глаза без эмоций смотрели на него. — Что ты видел?!
Невозможно было не ответить. Ник вспомнил мерзкий вкус во рту и ощущение полной беспомощности, когда он почувствовал, как его затягивает. Монстр удовлетворенно рыкнул, присвоив его мысли.
— Ты видел то, что с тобой случится, если останешься здесь. Ты затеял опасную игру. Тебе здесь не место. Зачем ты пришел?
— Я ищу…
— Нельзя найти тех, кто навсегда потерян в пучине зла. Уходи.
— Я не знаю, как.
— Как ты попал сюда?
Ник устал, смертельно устал. Тело налилось свинцовой тяжестью. Он ничего не мог сделать. Не мог собраться и приказать чудищу исчезнуть. Даже шевельнуть рукой или ногой не мог. Только думать.
— Из Темного Города. Вы знаете, что это?
Чудище утвердительно качнуло тем, что было у него вместо головы.
— Мир — большое сито. Те, кто слишком тяжел для него, проваливаются в Темный. А те, кто слишком тяжел даже для Темного, неизбежно притягиваются сюда. Никто не может разорвать Цепь, даже Заступник. Если ты пробудешь здесь слишком долго, станешь одним из нас.
— Кто такой Заступник?
Чудища заухали, заржали, захохотали на разные лады. Их дикий смех отзывался странным эхом. Так могли кричать люди, чью плоть терзали голодные звери. В голове мутилось. Нику показалось, что сейчас лопнут барабанные перепонки или расколется голова.
И вдруг он сам захохотал, резко и зло, и не мог остановиться. Бешеный смех поднял его на ноги.
То ли глаза привыкли к темноте, то ли стало светлее, но Ник начинал различать, что пряталось за пеленой тьмы. Он был окружен плотным кольцом невероятных чудовищ, одно страшнее другого. Их тела плавились, искажались, менялись. Даже его собственное тело, точно поддавшись влиянию этого места, понемногу теряло сияние и обретало плотность и реальность.
Вдруг показалось, что среди отвратительных хохочущих рож мелькнуло лицо отца. Оно вспыхивало то тут, то там. Приближалось и исчезало. Отец был одним из них! И Шолто — его усталое лицо вспыхивало перед глазами, такое же, как в тот последний день. Тысячи лиц, искаженных страданием, тоской и скорбью, обрушились лавиной, заполонили сознание. И, ужаснувшись, Ник разглядел среди них глупую веснушчатую рожу Вайета! Значит, и он тоже! Ему ведь только шестнадцать. Как же так?
А тетя Мэд, соседка из поселка? Ее все любили. Она хвасталась маме, что за шестьдесят лет ни дня не провела в Темном. Почему она здесь?
Ник вдруг осознал всю бездну испорченности и гнуси людей. Он знал каждого из них, видел, как они топтали любовь, убивали доверие, душили надежду. От самого начала мира. Груз этого знания придавил его к земле, намертво приковал к гибельному миру.
«Поэтому они стоят тут, — подумал Ник, внимая мыслям тьмы и слыша только отчаяние, но не раскаяние. — Они забыли все, что было прежде. Они не жалели о том, что оставили там. Лишь скорбели о том, что попались».
— Мариса, — сказал Ник, не зная ничего о потерянной любви Грая, кроме имени. Если она часть тьмы, она услышит. — Ты здесь?
— Здесь… — прошелестели опаляющие отчаянием слова. — Все — здесь…
— Грай до сих пор любит тебя. Он все эти годы искал тебя в Темном.
— Пусть живет!
Словно прорвало плотину. Многоголосый хор взревел, как шум водопада, умоляя, разрывая на части, сводя с ума.
«Скажи моей жене… Ненавижу!.. Твари, какие же подлые твари… Передай ему… Убью, суку!.. Пусть сдохнет, собака!.. Найди… Найди… Найди…»
— Нельзя найти тех, кто навсегда потерян в пучине зла, — услышал Ник полный горечи и ненависти голос и понял, что это его…
Янтарное сияние едва теплилось, мерцая в тяжелом, плотном теле.
«Мне не вырваться отсюда», — подумал Ник, и ужас уступил место отчаянию.
— Пап!
Ивар вздрогнул и оторвался от разложенных на столе бумаг:
— Аля! Я не слышал, как ты вошла.
Ланка устроилась на твердых коленях, обвила руками шею отца, прижалась щекой к щетине на подбородке. Ивар погладил ее по спине и счастливо вздохнул:
— Ну что ты, как маленькая. Раздавишь отца-то…
— Пап… Папочка… Ты у меня самый лучший!
— Та-а-ак… — протянул Ивар. — В чем дело? Что опять натворила?
— Ну почему сразу натворила? — притворно обиделась Ланка. — Нельзя уже сказать, что я тебя люблю?
— Не юли! — строго произнес Ивар. — Выкладывай!
— Ну… Пап, помнишь, ты говорил, что Грай хороший? Ведь говорил?
— И что?
— Пап, мы… В общем мы с ним…
Она спрятала запылавшее лицо в папино плечо. Ивар помолчал. Потом вздохнул и произнес:
— Ну что ж… Ты уже взрослая девочка. Я не могу решать за тебя. Я буду рад, если у вас все получится. Вы уже расписались?
— Пап, — Ланка вынырнула из своего убежища и уставилась на отца широко распахнутыми глазами. — Ты правда не против? Правда-правда?
— Конечно нет, детка, — он слабо улыбнулся. — Это же твоя жизнь.
— Спасибо, папочка! Ты у меня действительно самый-пресамый лучший!
— Но предупредить отца можно было бы и заранее, — с напускной строгостью заявил Ивар.
— Я сама не знала, пап, — заторопилась Ланка. — Это все Грай! Представляешь, я думала, мы просто гуляем, а он меня вдруг привел туда и…
— Туда — это куда? — поинтересовался Ивар.
— Ну, к храму. Там так красиво, пап, я его обязательно нарисую, только…
Она замолчала. По лицу Ивара медленно разливалась белизна. Глаза — две мертвые черные дыры — смотрели сквозь Ланку. Губы беззвучно шевелились.
— Что?! Пап, что?! Тебе плохо?
— К храму… — безжизненным голосом повторил Ивар.
…Дверь была чуть приоткрыта — словно приглашала. Ланка помедлила, не решаясь нарушить нетронутую белизну присыпанной снегом дорожки.
— Ты чего? — Грай посмотрел недоуменно.
— Так красиво… — прошептала она. — Так… чисто.
Внутри было пусто и гулко. Рассеянный свет струился широкими полотнищами сквозь большие стрельчатые окна. В центре круглого зала — ни скамеек, ни столов, ни канделябров, только строгие плиты пола и лужи света на них, — в центре стоял камень. Неровный, грубо обтесанный обелиск, похожий на сплюснутое с боков яйцо.
— День добрый, господа, — тихий голос раздался откуда-то из-за спины, но Ланка не испугалась — здесь нечего было бояться.
Молодой мужчина в просторном сером одеянии неслышно приблизился к ним и взглянул без улыбки:
— Вы пришли совершить обряд? Или просто решили полюбопытствовать?
— Мы… кхм… — Грай закашлялся.
Служитель терпеливо ждал.
— Да, мы… Нам хотелось бы… Это же храм сна?
— Да, — коротко ответил служитель.
— Вот… Ну и мы пришли, чтобы… Здесь же можно… пройти обряд? Прямо сейчас. Если можно.
Грай окончательно смутился и замолчал. Мужчина перевел взгляд с него на Ланку и спросил:
— Ты тоже этого хочешь?
Ланка испуганно кивнула.
— Что ж… Храм открыт для всех, — произнес служитель, низко склонив голову. — Правда, немногие приходят сюда, чтобы соединить свои судьбы. А из тех, кто приходит, мало кто осознает, что он собирается сделать! Вы понимаете, чего хотите?
— Конечно! — Грай упрямо прищурился. — Мы готовы!
— Д-да, — неуверенно ответила Ланка на вопросительный взгляд служителя.
— Тогда подойдите к вершителю. Сердце подскажет, что нужно делать. Вечный Отец направит ваши души. Первоматерь поможет вашим судьбам сплестись в одну. Идите…
— Как ты могла?! Ну как ты могла?! За что мне это?! Алана, как же теперь…
— Пап, ты чего так? Ну ничего же не случилось, — жалобно сказала Ланка. — Ну, подумаешь, обряд. Я же не знала, что ты так…
— Не знала?! А что ты знала? Ты же теперь навсегда — понимаешь, навсегда! — связана с этим человеком?! Любовь — ладно! Хотите жить вместе — пожалуйста! Детишек рожать — сколько угодно! Но зачем было… Это же…
— Пап, — Ланка смотрела в сторону. — Я никогда больше не попаду в Темный.
Ивар вздрогнул.
— Видишь, я не боюсь называть его. Потому что мне он больше не угрожает! Потому что Грай… Он… Если со мной что-то случится, он заберет мой сон.
— А если что-то случится с ним? — задушенным шепотом спросил Ивар.
…Шершавая поверхность камня была теплой. Ладонь слегка покалывало, будто несильными электрическими разрядами. Ланка не видела Грая, стоящего с другой стороны обелиска, но слышала его дыхание — неровное и частое.
Ничего не происходило. Ланка беспомощно оглянулась — где же служитель? Разве не его обязанность помогать пришедшим в храм? Круглый зал был пуст, только редкие снежинки кружили возле распахнутой настежь двери.
Ланка помедлила и прижала к странной, шелковистой на ощупь поверхности вторую ладонь. Ничего. Глупость какая-то! Она вдруг почувствовала себя героиней дешевой мелодрамы — все это долгое утро с прогулкой по сказочному белому городу, с объяснением в любви и таким нелепым предложением руки и сердца только так и могло закончиться. Торжественным, но абсолютно бессмысленным ритуалом. Может, надо сказать что-то вроде: «Я, такая-то, навеки объединяю свою судьбу…» Брр!
В этот момент Грай со своей стороны прижал руки к камню, и Ланка увидела его. Обелиск еще больше нагрелся — теперь он напоминал не остывающий после солнечного дня валун, а включенный обогреватель. Серая неровная поверхность слегка завибрировала — Ланка ощутила эту дрожь всем телом — и окуталась голубоватой дымкой. Ланка отчетливо видела Грая, не глазами, нет, — чем-то другим. Душой? Он стоял, широко расставив ноги и играя желваками на скулах. От его раскрытых ладоней к ее рукам тянулись тонкие бесчисленные нити, похожие на светящиеся голубоватые волосы. Такие же нити, только нежно-зеленого цвета, росли в обратную сторону — от нее к нему. И когда они встретились и сплелись, прорастая друг в друга, он и она стали одним целым…
— Иди к себе, Аля, — ломким голосом произнес Ивар. — Иди…
Ланка сморгнула слезы и села — упала — на табуретку. Произошла какая-то ошибка — ужасная, страшная, непоправимая беда, — а она не понимала, в чем дело! Разве отцу не нравился Грай? Разве он не сказал только что: «Это твоя жизнь»? Тогда почему кажется, что вот-вот разорвется сердце?
— Пап…
Он молча качнул головой.
— Пап, я никуда не пойду! Пока ты не объяснишь мне…
Он коротко рассмеялся, и слова застряли у Ланки в горле.
— Объяснить? Зачем? Ничего не изменишь — теперь! Можно только ждать. И надеяться, что…
— Что?
— Глупая моя девочка… Разве ты не знаешь, что сны не всегда наказывают того, кто по-настоящему виноват? Разве ты не понимаешь, сколько случайностей — нелепых и обидных — подстерегают нас на каждом шагу? Почему твой Грай не пришел поговорить со мной? Разве порядочные люди так поступают? Он не понимал, что после обряда тебе будет грозить куда большая опасность? Он что, совсем идиот?
— Папа! Грай никогда не сделает мне больно!
— Это с его-то характером! Да он на автомате кого-нибудь пришибет! Потом-то вспомнит о тебе, только поздно будет.
— Он изменился ради меня.
— Ну да, большая любовь, жизнь ради друг друга, — скривился Ивар. — Детка, да мало ли таких брачных аферистов? Задурил девчонке голову, и живи в свое удовольствие, а она из Темного не вылезает.
— Он не такой!
— Как ты можешь верить кому-то, как самой себе?
— Папа, — растерянно отозвалась Ланка, — но он и есть я…
…Он весь был — боль, страх и решимость. Нежно-фиолетовое сияние его личности слабо пульсировало. Давняя потеря рассекала это фантастическое облако, как черная трещина. Из нее выползали дымчатые струйки — будто щупальца туманного осьминога — и вплетались в переливающуюся красоту ауры, уродуя ее, нарушая идеальную гармонию.
Ланка потянулась — легкие зеленые завитки, чуть дрожа, прикоснулись к фиолетовому облаку и отпрянули, словно обжегшись. Показалось, что на нее обрушился целый мир, полный событий, воспоминаний, мыслей, чувств, эмоций, потребностей… Какое-то мгновение Ланка была уверена, что не выдержит бешеного натиска чужой личности и распадется на миллиарды несвязанных фрагментов. «Может, это и есть смерть?» — успела подумать она.
А потом два облака устремились навстречу друг другу и стали одним. И Ланка одним взмахом стерла безобразную черную трещину. Она почувствовала, как Грай содрогнулся, и успела испугаться, что могла что-то испортить… Но растерянность сменилась благодарностью — Ланка ощущала его эмоции, как свои — и бесконечной признательностью. «Как легко», — мелькнула чья-то мысль. «Будь живым», — догнала ее другая.
— Как же ты жил с этим? — спросила Ланка без слов.
— Теперь не знаю…
Пальцы с коротко стриженными ногтями скользили по скатерти, как раненые пауки — бессмысленно и бесцельно. Пальцы хирурга. Не теряющие уверенности в самых отчаянных ситуациях. Никогда не дрожавшие, сейчас они плясали, как у законченного пьяницы. Молчание было невыносимым.
— Пап…
— Мы с Ассини… С твоей мамой. Она очень хотела… пройти обряд.
Ланка сосредоточилась на том, чтобы дышать. Почему-то воздух стал таким колючим. И так тускло светит лампа под потолком — слезятся глаза. Это от противного, как протухший желток, абажура такой мерзкий свет.
— Я отказался. Как я мог? С моей работой! Не хотел подвергать ее опасности.
Под окном заскрежетал на повороте трамвай — завыл, как смертельно раненный зверь. По потолку метались хищно вытянутые тени.
— Если бы я знал… Если бы только мог предположить. Так глупо. Случайность, нелепая случайность.
Пальцы наконец-то нашли себе занятие — принялись вертеть чайную ложку. Ланка хотела зажмуриться — гадкий желтый свет, отражаясь в мельхиоре, делался совсем уж невыносимым. Не смогла — лицо превратилось в застывшую гипсовую маску. Мертвую и хрупкую — тронь, и пойдет трещинами, осыплется на пол белой пылью…
— Я столько раз проклинал себя. За сомнения. За то, что в тот день поленился выйти на прогулку вместо нее. За то, что я — все эти годы! — здесь, а она…
Тонкая скорлупа на лице треснула, и тотчас же, будто прорвало плотину, хлынули слезы.
…Она знала, что теперь все будет по-другому. Ему больше не нужен вывернутый наизнанку, замороченный мир Темного Города. Он больше не имеет власти над Граем. И та девушка — когда-то ушедшая навсегда и забравшая его душу — больше не будет приходить к своему вечному жениху. Ни там, ни в обычных снах.
Оставалась одна тонкая нить, почти прозрачная, уходящая в бесконечность. Соединяющая Грая с чем-то там, за пределами понимания. И Ланка уже потянулась, чтобы оборвать ее, но… Здесь, в безмирье, в сплетении душ, чувства были обострены запредельно. И что-то не позволило ей разрушить последнюю связь Грая с прошлым. Быть может, она поняла, что эта нить связывает воедино части его личности. Оборви — и распадется, рассеется фиолетовое облако, оставляя в реальности… Кого? Слюнявого идиота? Тупого, ни к чему не стремящегося уродца? Самодовольного, вечно улыбающегося кретина?
Какая-то сила мягко, но настойчиво отталкивала их друг от друга. Звала вернуться в обычный, скучный и плоский мир. Ланка попыталась отгородиться от ее зова, — здесь было так прекрасно, так совершенно, — но ауры уже разделялись, обретая прежнюю самостоятельность. Нет! Части их личностей навсегда остались друг в друге — яркие зеленые искры в фиолетовом облаке и чуть мерцающие сгустки фиолета в прозрачной зелени.
— Мой! — ликующе выкрикнула Ланка.
— Моя… — эхом откликнулся Грай.
И все закончилось…
— Аленька, прости, детка! Прости меня, старого болвана! Я, наверное, совсем свихнулся, что вывалил на тебя все это.
Ивар прижал к себе дочь, баюкая, целуя колючие волосы на макушке.
— Девочка моя… Маленькая… Прости меня… Это все прошло, слышишь? У вас все будет по-другому. Обязательно будет…
— Папа, — язык едва шевелился и, кажется, царапал небо. — Пап… Мама… Что с ней случилось?
— Все, Аленька, все… Не будем об этом. Несчастный случай, просто несчастный случай. Так бывает, детка. Это наша жизнь.
…Из ослепительного сияния проступили очертания обелиска — холодного, неподвижного, равнодушного.
— Да будет так, — негромко произнес служитель, и Ланка поспешно отняла ладони от шершавой поверхности.
— Это все? — голос Грая звучал растерянно.
— Вершитель принял ваш обет и соединил ваши судьбы. Это все. Можете идти. Но помните — тонкая нить чужой жизни отныне в ваших руках. Берегите ее.
Служитель протянул на ладони два амулета — грубо обтесанные камушки на простой суровой нитке. Фиолетовый и зеленый.
— Примите знак верности друг другу, и да хранит ваш союз Первоматерь!
Если присмотреться, в непрозрачной глубине талисманов вспыхивали далекие огоньки: фиолетовые — в зеленом, зеленые — в фиолетовом.
Когда Ланка смогла оторвать взгляд от игры света в своем знаке, храм был пуст. Качалась высокая дверная створка, будто манила к выходу…
Солнце клонилось к закату. Не может быть, они провели в храме не больше нескольких минут! Но вечерние тени скрюченными пальцами хватали раскисший, превратившийся в кашу снег. Желтые зрачки фонарей выхватывали из полумрака лапы деревьев, хищно протянутые над пустынной улицей. Гулко пробили десять раз часы на городской башне. Ланка закрыла глаза и глубоко вдохнула стылый воздух. День закончился. Самый длинный и короткий день в ее жизни. Осталось самое трудное — сказать отцу…
Дверь отделения скрипнула. Ну вот и все! Эрран ухватился за покачнувшуюся стену.
— Откачали. Ну, что же вы так? Мы же делаем все возможное. Жив он, жив. Даже пришел в сознание.
— Можно к нему?
— Посторонних не пускаем. Тем более, он спит.
— Да-да, я понимаю. Спасибо. Я должен идти, — Эрран начал медленно спускаться по лестнице, держась обеими руками за перила.
— Простите, вы — доктор Кессель? — кинул в спину реаниматолог.
Эрран замер.
— Я слушал ваши лекции по введению в Общую онейрологию. — Врач помолчал и добавил: — Можете посмотреть на него. Только быстро.
Ник лежал в большой комнате, наполненной искусственным светом, миганием приборов, чпокающими звуками дыхательных аппаратов, тяжелым запахом лежачих больных, — голое распростертое тело, словно жертва на алтаре. Он был опутан проводами и трубками, обклеен датчиками, проколот капельницами и дренажами. Лицо все еще бледное, но тело уже обрело привычный розовый цвет.
— Неделю здесь, еще пару в интенсивной терапии, и будет как новенький. Как его зовут?
— Ник. Ник Арсон.
— Известная фамилия. Он не…
Эрран кивнул.
— Гм… — врач потер подбородок. — Не беспокойтесь. Если родственники претензий не предъявят, то… Я так понимаю, огласка никому не нужна?
«Святой человек!» — подумал Эрран, с чувством пожимая руку реаниматолога.
Господин мэр впился зубами в отбивную так, словно неделю голодал в преддверии этого обеда. Элин усмехнулся, наколол на вилку крупную розовую креветку, отправил ее в рот и принялся неторопливо жевать.
Дверь приоткрылась, на мгновение впустив в отдельный кабинет гул ресторана — музыку, звон посуды, шум голосов. Бесшумный официант тенью скользнул к столу, долил вина в бокалы, зачем-то сменил пустую пепельницу и удалился. Романо жевал, не поднимая глаз.
Элин беззвучно положил приборы на тарелку и, опустив подбородок на сплетенные пальцы, стал наблюдать за сидящим напротив толстяком. Мэр, не глядя, сцапал бокал, шумно отхлебнул и продолжил разделывать брызжущий соком кусок мяса так, будто тот был его личным врагом.
— Дарин, — негромко произнес Элин.
Романо вздрогнул и закашлялся. Широкое лицо побагровело, из заплывших жиром глаз хлынули слезы.
— Эл… кха-кха… Ты… Прости, я… кха-кха… задумал… ся…
— Дарин, — не повышая голоса, повторил Элин. — Сколько лет мы с тобой знакомы?
— Кха… Эл, ты же сам знаешь, что много, — мэр наконец справился с кашлем и натянул на лицо выражение скорбного недоумения. — Я, собственно, не совсем понимаю…
— Может быть, ты забыл, кто помог тебе занять твое нынешнее место? — тем же убийственно-ровным тоном спросил Элин. — Может, старые связи теперь ничего не значат? У тебя появились новые знакомства — гораздо более перспективные? Так, Дарин? — он неожиданно повысил голос, и мэр испуганно вжался в резную высокую спинку. — Ты решил начать собственную игру, Романо?! Подумал, что можешь просто взять и кинуть Элина Триара?!
Дверь приоткрылась, официант одним взглядом оценил обстановку и исчез из виду.
— Элин, я не понимаю. Здесь, видимо, какое-то недоразумение. Ты же знаешь — я всегда… Я бесконечно признателен тебе и никогда бы…
— Никогда? — Элин удивленно поднял брови. — Тогда объясни мне, пожалуйста, с какой целью ты встречаешься с Арсоном? Я слушаю тебя, Дарин. Внимательно слушаю.
— У меня есть дела поважнее, чем устраивать заговоры против тебя, — огрызнулся Романо. — Разуй глаза, Элин! Скоро эта Аномалия сожрет нас с потрохами, и тогда все твои проповеди станут бессмысленными. Пустые слова не спасут, надо действовать. Во времена наших дедов еще была связь с другими Узлами. Хоть какая-то надежда на помощь. Где они теперь? Сколько вообще Узлов осталось в мире?
— Чему быть, того не миновать.
— Да ну! Это ты своим сектантам скажи. Лучше бы помог бороться с Аномалией, вместо того чтобы подозревать меня хрен знает в чем. Но нет! Ты не хочешь подвергать своих «бессмысленной опасности». Тебе выгодно запугивать простых людей. Сколько новичков приходит к тебе после каждого выступления на телевидении, после разговоров о том, что Темный Город, — Романо сделал знак, отгоняющий беду, — переполнен и вот-вот придет сюда? Что мне остается делать?
— Хочешь сказать, что этот выскочка Арсон может тебе помочь?
— У него есть способы борьбы с нечистью.
— С порождениями Темного? Ты веришь, что он действительно колдун? Дарин, ты же не деревенская бабка!
— Не скажи, Эл! Ты же сам знаешь, что творят его парни. Если бы Арсон не имел возможности… отмазывать их, у него давно бы не осталось людей. Я знаю, какими методами предпочитаешь действовать ты, но…
— Идиот, — брезгливо констатировал Элин. — Романо, какой же ты идиот. В настоящий момент не существует других способов уменьшить срок наказания, кроме доброделания. И ты это прекрасно понимаешь. Все эти пилюли, продающиеся под видом панацеи, — обман. Их штампуют в моих же лабораториях, и я прекрасно знаю, из чего состоят эти обманки!
Мэр улыбнулся — одновременно торжествующе и хитро. Элин подумал, что так мог бы улыбаться шакал, наткнувшийся на попавшего в капкан льва.
— Ты за моей спиной заключил с Арсоном сделку! — догадался Элин. — Пустил в оборот его дурь! Забыл, что случилось с твоим предшественником?
— Теряешь нюх, Элин, — покачал головой мэр. — Мне от него нужно совсем другое. Но ты напрасно недооцениваешь парня. Я лично присутствовал на демонстрации некоего прибора, разработанного одним из его ученых. И, могу тебя заверить, это впечатляет! Да-да! Весьма впечатляет! На моих глазах двое испытуемых устроили драку — недельный сон, не меньше! — а уже через полчаса проснулись свежие, как новорожденные младенцы! Я знаю, ты тоже спонсировал исследования в этой области, но… Похоже, Арсону удалось привлечь на свою сторону кого-то более способного. Конечно, прибор еще нуждается в доработке, но я уверен, что Арсон вовсю использует его уже сейчас и вполне успешно.
— Даже если допустить, что виденное тобой — правда, а не ловкий трюк умелого мистификатора, позволь спросить, каким же образом толпа молодых отморозков, безнаказанно творящих все, что прикажет их предводитель, поможет тебе решить проблему с Аномалией?
— Мы полагаем, что данный прибор можно будет использовать для уничтожения монстров.
— Мы?
Романо досадливо отмахнулся:
— Не цепляйся к словам. Чудовища — порождение Темного Города, разве не ты это утверждал? А значит, здесь должны действовать те же способы борьбы с ними, что и там! — Он бросил короткий взгляд на часы: — Мне пора, Эл. Рад был тебя увидеть. Надеюсь, все недоразумения между нами разрешились самым благоприятным образом? Еще раз хочу уверить тебя, что мне ни в коем случае не хотелось бы прерывать наше плодотворное сотрудничество из-за каких-то пустяков. Всего хорошего, господин Триар!
Элин сохранял на губах вежливо-безразличную улыбку до той секунды, пока мэр не скрылся за дверью. И только затем в бешенстве ударил кулаком по столу. Жалобно дребезжа, подпрыгнули тарелки, а недопитый бокал Романо слетел на пол, где и разбился, украсив ковер рубиновой лужей.
Неужели Кессель — яйцеголовый тихоня, интеллигентный умник — все-таки решил обыграть могущественного хозяина? Хотя… он же не подозревает, кто в действительности оплачивает счета его проклятущей лаборатории. И немаленькие, причем, счета! Естественно, Элин давно знал, что Кессель работает на две стороны, — было бы глупо не иметь полного контроля над происходящим в лаборатории. И про чудо-ребенка знал, и про онейрограф. Вот только не доведенный, по словам Кесселя, до ума прибор оказался вполне работоспособным! И, более того, — активно использовался прямым конкурентом Элина! Что ж, умником придется заняться. К сожалению, заменить его вряд ли получится — ученых такого уровня, к тому же всю жизнь работавших со снами, больше нет. Но открыть Кесселю глаза на всю глубину его заблуждений необходимо. Причем, как можно быстрее! И, Темный его забери, пусть организует использование прибора на нужды «Живых»!
Элин достал мобильник:
— Ты мне нужен. Немедленно. Нет, я сказал — немедленно!
С трудом сдержав желание швырнуть трубку в стену, Элин убрал ее в карман и бросил на стол несколько купюр. Еще один зарвавшийся щенок! Что происходит с людьми? Конечно, Грай всегда был «вещью в себе», но после того, как в его жизни появилась эта девка… Очередная проблема, которую надо решать. Элин не собирался делить своего заместителя с какой-то шалавой.
Следующие две недели Кессель спал очень мало. Дни летели, как листики отрывного календаря. Таля дулась, уворачивалась от торопливых поцелуев и объятий. Но у него не было ни сил, не времени выяснять отношения. Глупая женщина не понимала, что дни его сотканы из ожидания, трудных разговоров, стендовых испытаний, отчетов и бесконечных мотаний в больницу.
Он вошел в палату, неся с собой вкусный морозный запах зимы и сеточку золотистых ароматных фруктов. Ник быстро сунул под подушку большую желтую тетрадь. На тумбочке рядом с кроватью лежало несколько книг. Эрран скользнул взглядом по обложкам: история, мифология, общая онейрология.
— Ники, рад тебя видеть, дружище! — Эрран обнял его. — Как здоровье, герой?
— Спасибо. Уже совсем хорошо. Домой хочу!
— Это тебе, лопай! — Золотистые плоды покатились по белому одеялу, не в силах разогнать неловкую тишину, повисшую между ними.
— Эрран… Ты не разрешал погружаться надолго, а мне казалось, что это отличная идея. Я даже не думал, что все так выйдет. Ты простишь меня?
— Ники, главное, ты живой!
— Он победил меня…
— Кто?
— Темный. Я думал, что приручил его. Мне хотелось доказать всем… тебе, что я могу больше. Что там я могу все, — на его лице проступило отчаяние.
Вечный Отец, он говорит о Темном, как о живом существе!
— Тебе не нужно ничего мне доказывать, Ники.
— Я слишком часто проигрывал, но так и не научился это делать. Я просто привык. Я никогда не стану первым.
— Тебе это и не нужно.
Ник выглядел озадаченным. Он взял апельсин и принялся сдирать толстую яркую кожуру. По палате поплыл сладкий праздничный запах.
— Попробую объяснить по-другому, — сказал Эрран. — Правда в том, что никакого соревнования нет. У каждого из нас своя жизнь, условия, ситуация, окружение. У кого-то лучше, у кого-то хуже. Мы меряемся друг с другом, хотя изначально находимся в неравных условиях. Бежим, стараясь обогнать других. Но спринтер не соревнуется с тем, кто бежит марафонскую дистанцию, а пловец не выступает против лыжника. Соревнования с другими не существует! У каждого из нас свой путь. Вот ты, Ники, — ты уникальный! Я всегда это знал.
Ник слизнул сок с подбородка, утерся полотенцем.
— Но разве это не заложено в людях? Я не люблю соревноваться, но я хочу победить.
— Побеждать нужно не других, а себя. Сможешь ли ты преодолеть себя, дойдешь ли до конца? Сделаешь ли все, чтобы остаться человеком, даже если против тебя целый мир? Только с самим собой имеет смысл бороться — с собственной ленью, жадностью, себялюбием. Не нужно доказывать кому-то свою значимость. Не нужно беспокоиться о том, что скажут другие. Ты вправе наслаждаться свободой и делать то, что любишь, просто потому, что не можешь этого не делать. Разве не это лучшая награда?
— И ты так живешь?
— Стараюсь, — улыбнулся Эрран. — Например, я ушел из Университета ради того, чтобы заниматься тем, что мне интересно, изучать Темный.
— Ты даже не представляешь, что я там видел…
— И знать не хочу, — Эрран замахал руками. — Не стоит сейчас об этом думать, Ники. Отдыхай, поправляйся. Знаешь, у меня есть для тебя хорошая новость. Мы провели стендовые испытания излучателя. Он работает! Теперь тебе не придется тратить силы на ребят Фолка.
Ник ощетинился:
— Значит, я ему больше не нужен?
— Что за странный вопрос?
— Он придет?
— Конечно, просто он очень занят. Ты же знаешь, у него столько дел, и еще эта аномалия. Слушай, я договорился с ректором, — продолжил Эрран. — Тебя без экзаменов зачислят на первый курс факультета онейрологии. Смотрю, ты сам тут книжки почитываешь. Не терпится стать студентом?
Ник неопределенно шевельнул плечами:
— А Фолк что сказал?
— Э-э-э-э… Поздравил нас с успешным завершением проекта. Ты что, не рад? Как только восстановишься, можешь начинать учиться…
— Я хочу вернуться в лабораторию, — перебил Ник.
Надо сказать ему. Лучше сейчас, раз уж он сам об этом заговорил.
— Ник, выслушай меня и постарайся понять. В прошлый раз у тебя была передозировка. И в результате — клиническая смерть. Врачи полагают, что…
— Они ничего не смыслят, — Ник вытащил тетрадку из-под подушки и помахал перед его носом. — Я скоро закончу отчет, и ты поймешь, что там случилось.
— Погоди, — мягко сказал Эрран. — Ты перенес детоксикацию… В общем, боюсь, что следующего раза не будет. «Коктейль» может убить тебя.
— Ты этого не сделаешь, — по лицу Ника пробежала тень. — Ты не можешь отнять у меня Темный. Это все равно, что отрезать крылья у птицы. Я — Заступник!
Эрран вздохнул. Пожалуй, рано было об этом говорить. И учебник мифологии тут явно лишний. Для такого впечатлительного парня, да еще и после травмы… Нужно сказать лечащему врачу.
— Конечно, Ники. Мы посмотрим, что можно сделать, проконсультируемся с врачами. Прости, я не хотел тебя тревожить, — он встал с кровати. — Поговорим об этом позже, когда ты поправишься. Тебе надо отдохнуть, а я и так уже засиделся.
Ник нахмурился и лег, отвернувшись к стене.
— Я к тебе зайду на днях. Не скучай.
Эрран вышел из палаты и аккуратно прикрыл дверь. Иногда этот мальчишка бывает просто невыносим. Ладно, пускай позлится. Пусть ненавидит зануду-ученого. Когда-нибудь он поймет, что все это делалось ради него.
От долгого лежания в постели ныло все тело. Ник развлекался, как мог. Подолгу торчал у окна, рассматривая людей и машины. Штудировал книжки, присланные братом по его заказу. Заставлял себя вспоминать каждую деталь, скрупулезно записывая и зарисовывая в желтую тетрадь все, что видел там.
Если крепко закрыть глаза и надавить на веки пальцами, то появляются багровые круги, причудливые узоры, фигуры, неуловимые изменяющиеся образы, вроде теней в… Как назвать ту гнусную дыру, в которой Ник побывал? А ведь этот мир тоже был когда-то реальным. Чем плотнее становилось его тело, вспомнил Ник, тем явственней из темноты проступали очертания древних руин. Вывороченные корни гигантских деревьев. Болотистая почва, пружинящая под ногами… Сортир, переполненный нечистотами целого мира.
И несмотря на то, что он был окружен тысячами гадких рож, там его впервые поглотило острое чувство одиночества. Он был одним из них, он был один. Брошенный, покинутый, забытый. Не нужный никому. Это место словно вынуло пустоту из его сердца и раздуло до бесконечности Вселенной. Как говорил когда-то Дугал — «мерзость запустения». Лучшего определения для этого места не подберешь. Неужели оно тоже было когда-то реальным? Что нужно было натворить, чтобы уничтожить целый мир — горы, леса, города, моря, всех обитателей, людей и животных?
Никел вспомнил лица бронзовых первопроходцев. Вечный Отец и Первоматерь. Они бежали оттуда, из нижнего мира, ища спасения, и пришли в Темный. А потом то же самое сотворили и там. Может, не они, их потомки. Как раковые клетки, пожирающие плоть. Выбрасывающие метастазы все дальше и дальше, пока не уничтожат все вокруг. Только прошлое не отпускает. Кружит около нас, не покидая ни на мгновение. Под его знаменами сны Темного овладевают душами ежедневно. И, в конце концов, забирают к себе. Это несправедливо. Может, Вечный Отец и Первоматерь заслужили это, но почему, спустя столько веков, человечество все еще расплачивается за их прегрешения? Может, отец и был чудовищем. Но не Мариса, не тетя Мэд! Даже дубина Вайет не заслуживал того, чтобы провести вечность в черной дыре. Неужели это ждет и всех остальных — Алану, маму, Фолка, Грая с Эрраном… Всех? И его тоже?
Нужно положить этому конец. Ведь для чего-то он стал Заступником. Уж, конечно, не для того, чтобы покрывать грязные делишки брата.
Ник сжал кулаки, вспомнив разговор с Эрраном.
Кессель ему не поверил. Не видит дальше своего носа, а туда же, нотации читать. «Пусть только попробует отнять у меня Темный! Ничего не выйдет. Рецепт “коктейля” я наизусть знаю. Не пустит больше в лабораторию, ну и ладно, сам раздобуду ингредиенты. Телефончик драгдилера где-то дома валялся. Эти парни что хочешь достанут. Ничего Эрран не смыслит в онейрологии, пусть будет трижды доктором наук. Теоретик он и есть теоретик!»
Надо встретиться с Дугалом, если удастся улизнуть от ребят Фолка. Брат ни разу не навестил его в больнице. Да и зачем ему теперь Ник, когда есть излучатель Кесселя? Никто за его жизнь теперь и гроша не даст. А Эрран вот даже слушать не хочет.
Нужно обязательно поговорить с Дугалом. Он единственный, кто все понимает. Что-то такое говорилось в старинных книгах, которые затворник читал в избушке в лесу. Про Великую Цепь, про то, что Заступник был послан облегчить наказание. Какой в этом смысл, если рано или поздно оно все равно настигнет? Все равно, что рубить собаке хвост понемногу, надеясь облегчить страдания. Нужно устранить сам источник боли!
В дверь тихонько постучали.
Ник удивился. Чужие к нему не приходили, свои не стучали.
— Входите! — крикнул он. — Ну, кто там? Можно-можно.
В палату вплыло огромное желтое облако подсолнухов. Зимой!
Из-за вороха цветов выглянули озорные глаза и короткая стрижка.
— Не помешаем?
— Алана?! — в животе затрепыхались бабочки.
— Привет, Ник. Можно просто Лана. Это тебе.
— Я… не ожидал.
Следом в палату ввалился Грай.
— Здорово, напарник. Выглядишь молодцом!
— Садитесь, — Ник помахал цветами в сторону стульев. И что теперь делать с этим веником? Вечный Отец, он стоит тут, как идиот. Да еще и в дурацкой пижаме. Ник пригладил рукой вихор на голове, чувствуя, как краска приливает к щекам. — Ребята, я так рад, что вы пришли!
— Тебе, наверное, нужно еще лежать? Давай, я поставлю цветы в воду.
Его окутало облаком свежего фруктового аромата. В реале она была такой, что дух захватывало. Каждое движение, жест, взмах ресниц. На нее хотелось смотреть, не отрываясь, а еще слушать мелодичный нежный голос. Долгими одинокими вечерами в больнице Ник представлял, как они встретятся и как он будет гладить тонкие пальчики, чувствовать тепло кожи… Вдыхать аромат волос. Она живая, вдруг понял Ник, совсем не такая, как в Темном. Реальная, близкая.
Грай с Ланой переглянулись и захихикали. Ник забрался на кровать с ногами, скрывая смущение. Нельзя в упор пялиться на девушек. Какой же он дурак! Заступник, а настоящий болван!
Ник был благодарен, что они ни о чем не спрашивали. Грай рассказал, что аномалия подмяла перевал и подобралась к самому городу. Затем начали болтать о всякой чепухе, о том, что у Эррана роман с Тайлой, о новой Ланкиной картине, и что Фолк предложил ей устроить весной персональную выставку. Грай шутил над ней. Они беззлобно пикировались. Ник от души хохотал, защищал ее и старался невзначай прикоснуться к Ланкиным коленкам, рукам.
— Ник, я так и не поблагодарила тебя за то, что ты был со мной рядом тогда, — сказала она, когда веселье улеглось. — Ты так быстро убежал.
Нику стало жарко, словно Лана принесла в палату не букет подсолнухов, а само солнце.
— Я… мне нужно было.
— Ты себе представить не можешь, что это для меня значило. Спасибо. Ты — настоящий друг, — она вдруг наклонилась и поцеловала его в пылающую щеку. На мгновение его локоть прижался к мягкой груди, и Ник поплыл в счастливом блаженном мареве.
Дверь распахнулась.
— Никел, пора ужинать, — санитарка поставила на столик поднос с больничной едой. — Время посещений закончилось.
— Да-да, нам пора, — засуетилась Лана и дернула Грая за рукав. — До встречи, Ник. Поправляйся.
— Грай, мне нужно тебе кое-что сказать.
— Хорошо. Лан, подожди в холле. Я скоро.
Когда они остались одни, Ник замялся, не зная как сказать правду. Жуткую отчаянную правду, не оставляющую надежды, не приносящую покоя. Может, лучше соврать? Сказать, что встретил Марису в Светлом Лесу, где каждый новый день лучше прежнего и нет ни слез, ни скорби? Какая разница, если рано или поздно он попадет туда и сольется с ней в общей муке — одной на всех, — не лучше ли подарить ему здесь умиротворение и светлую печаль? Но с другой стороны, разве Грай не достоин знать правду? Разве не для этого он провел годы в Темном?
Грай испытующе смотрел на него.
— Я нашел Марису, — выдохнул Ник.
— В Темном… — Грай посерел лицом.
— В Темном, — эхом отозвался Ник и заговорил быстро, почти скороговоркой: — Я сказал, что ты любишь ее и искал все это время. И она… Она сказала: «Пусть живет!» Она отпустила тебя, Грай. Тебе не нужно больше ходить в Темный. Потому что… — разве может Грай понять до конца тот страшный мир, да и нужно ли это? — Потому что тебе нужно жить в нашем мире.
Грай криво улыбнулся.
Ник хотел добавить: «А потом когда-нибудь вы соединитесь, и ты узнаешь ее по-настоящему, прочитаешь ее мысли, а она твои». Но передумал.
— Значит, «пускай живет»? — хрипло, с расстановкой, сказал Грай. — Это ее слова. Она и перед тем, как уснуть, мне так и сказала: «Живи, Грай!» Мариса всегда была умной девочкой, не то что я — дурак. Когда ее не стало, я поставил свою жизнь на паузу. Ел, дрался, грабил людей, спал с телками — только все это было подделкой, имитацией жизни. Потому что я все время думал — найду и останусь там с ней навсегда, где бы она ни была. Проклятье! Ник, я ведь так мог всю жизнь пропустить. Подумать только, я мог бы так и не встретиться с Ланкой.
Противный холодок защекотал под ложечкой.
— Слушай, партнер, я же тебе самого главного не сказал! В Темный я больше не ходок. Вот смотри! — Грай достал из-под рубашки маленький зеленый камешек на веревочке. — Две недели назад мы с Ланкой прошли обряд разделенного сна. Кончились мои холостяцкие деньки.
Ник задохнулся:
— И у нее тоже… есть такой?
— Конечно, парень. Такой же, только фиолетовый. Это вроде напоминания. Ерунда, конечно. Разве можно забыть о том, что в твоих руках жизнь любимой?
Как просто и уверенно эти слова слетели у него с губ.
— Поздравляю, — выдавил Ник деревянным голосом. — Говорят, только те, кто любит по-настоящему, могут разделить сон.
— Ага. Или психи, как считает Ланкин отец.
Две недели назад. Как раз, когда он разыскивал Марису. Когда он чуть не остался там навсегда ради него. А Грай даже «спасибо» не сказал.
«Они такие же, как твой брат, — говорил Дугал. — Все такие. Не обманывайся, Ник, людям нужны лишь твои способности. Рано или поздно они тебя предадут».
Вранье! Все сплошное вранье. Грай не умеет любить никого, кроме себя. Он и Марису не любил, просто мучился от чувства вины. И Лану тоже не любит. Нисколечко! Только питается ее любовью, так же как чудища высасывали сияние Ника. Ну надо же — он выкарабкался из нижнего мира, а пустота пробралась сюда за ним!
Во рту появился вкус болотной жижи. Мерзкие рожи заплясали вокруг.
Грай потряс его за плечо.
— Ники, ты себя нормально чувствуешь? На тебе лица нет!
— Устал, и голова болит.
— Может, позвать сестру или врача?
— Не надо, сейчас пройдет. Ты иди. Уходи! Убирайся! — голос опасно зазвенел, грозя сорваться. Гнев раскаленными клещами стискивал горло. Ник схватил вазу с тумбочки.
Оторопевший Грай попятился к выходу. Облако подсолнухов разлетелось над его головой на сотню частей. Поднос с едой, отправившийся следом, ударился о захлопнувшуюся дверь.
Горячие слезы обжигали щеки. Ник, рыча, схватил стул за спинку и запустил в окно. Стекло брызнуло во все стороны, оцарапав щеки. Ветер швырнул в лицо пригоршню снежинок.
Чудища выли и ржали, ухали и хохотали на разные лады: «Ненавижу! Твари, какие же подлые твари. Пусть сдохнет, собака!»
Фолк нажал отбой и поднялся на стену. Лес подошел к самому городу. От темно-изумрудной волны отделяла лишь небольшая полоса снега. Фолк сплюнул сквозь зубы.
Вздорный подросток опять выкинул фортель! Из больницы сообщили, что Никел исчез. Когда он только повзрослеет, капризный уродец?! Да пусть катится на все четыре стороны! Теперь он не больно-то и нужен. Жрать захочет — сам приползет, никуда не денется!
Что-то шевелилось за черными стволами. Сколько ни вглядывайся, все равно не разберешь. Но хуже всего — безотчетное ощущение, что из-за веток неотрывно следят и за ним, и за каждым движением рабочих, монтирующих «пушки».
Фолк поежился и плотнее намотал шарф. Холодный ветер выдувал тепло из-под парки.
Морозы слегка приостановили рост дикого леса. Он затаился, а может быть, уснул, копя силы, чтобы, как только пригреет солнце, двинуться в бой.
Мэр Романо, человек практичный, но начисто лишенный фантазии, отгородился от аномальной зоны высоченной стеной, превратив город в крепость. Только никакая стена не сдержит напора прущих из леса тварей. Город кипел, рассказывая истории, одна жутче другой. Призрачная стая бродячих собак набросилась на детей! По улице расхаживают живые мертвецы — стучат в окна и двери! На городской свалке появился монстр, завывающий по ночам на разные лады!.. У мэрии толпились горожане с фотографиями пропавших без вести родственников.
До сих пор люди отступали. Зима помогла выиграть время. При помощи излучателя Кесселя аномалии будет нанесен первый удар. А потом… Загнать нечисть в глубь дремучих лесов, где ей и место! Даже если это означает, что придется выжечь все отсюда и до тех мест, где когда-то стоял его поселок.
От темной стены деревьев отделилась белая фигура и побрела в сторону города. Фолк прищурился. Никел? За стеной? Что он там делает, глупый мальчишка? Нет, не он. Да и когда бы он успел? И все же, Фолк где-то видел раньше эту нетвердую походку… Мужчина поднял голову, мертвые глаза вцепились в Фолка, как голодная собака в кусок мяса.
Его вдруг обдало ледяным холодом. Папашка! Тащится, словно раздавил на троих бутылочку у поселкового магазина. Этого не может быть! Нет! Так не бывает! Он же давным-давно лежит в земле. Фолк сам бросил горсть мерзлой земли на крышку гроба.
Только… аномалия давным-давно захватила погост, и кто знает, что там теперь творится.
С каждым шагом фигура уплотнялась, набирала силу. Фолк не мог пошевелиться и не мог отвести взгляда от подернутых молочной пленкой глаз. Папашка оскалился…
— Господин Арсон! — мэр Романо, мягко ступая, подошел сзади.
Фолк вскрикнул.
— Ретрансляторы установлены. У нас все готово для испытаний. Когда начнем? Господин Арсон?!
Видение исчезло.
— Что? А… Да… Как только появится доктор Кессель.
«Телефон абонента отключен или находится вне зоны обслуживания». Куда делся этот умник вместе с излучателем? Фолк набрал номер начальника охраны:
— Лысый, срочно разыщи Эррана и тащи его сюда. А мне плевать! Хоть из Темного достань!
Романо вытащил из-за пазухи фляжку:
— Не желаете согреться?
Фолк машинально сделал глоток и снова посмотрел на неширокое белое поле, разделявшее лес и город. Тепло разлилось по животу. Ф-фух! Показалось. Так и с ума сойти недолго. Нервы ни к черту! Надо заставлять себя спать хотя бы шесть часов в сутки!
Только как это сделать? Раньше он думал, что еще немного, и можно будет жить в свое удовольствие. Провернуть еще одно дело. Расположить к себе еще одного влиятельного человека. Выиграть еще один бой за передел сфер влияния. Еще, еще, еще… По ночам Фолк лежал, ворочаясь с боку на бок, прокручивая в голове комбинации, продумывая следующий ход. Промучившись полночи, шел к бару и щедро наливал виски. Только так удавалось хоть ненадолго расслабиться, погрузиться в беспокойный мутный сон…
Через час, когда содержимое фляжки закончилось, отзвонился Лысый:
— Фолк, у нас проблемы. Эррана нет ни дома, ни на работе. Исследовательский центр закрыт, сотрудников отправили в бессрочный отпуск.
— Что с оборудованием?
— Неизвестно. Мои ребята сейчас расспрашивают сотрудников Кесселя. Ты не думаешь, что это как-то связано с исчезновением Ника?
Это дело рук Триара. Больше некому. Фолк мысленно пнул себя — увлекся борьбой с аномалией, тупица! Собрал информацию и расслабился, забыл об угрозах.
— У тебя есть основания так думать? Этот паршивец не в первый раз исчезает из дома.
— Я говорил с врачом, он полагает, что Ник не смог бы сам выйти из больницы. Ему были назначены сильнодействующие препараты. Если его похитили, есть вероятность, что скоро они свяжутся с нами.
Следить за ним нужно было лучше! А он даже часа не выкроил, чтобы повидаться с братом. Ограничился телефонными звонками. Понадеялся на Кесселя с его излучателем. А теперь ни того, ни другого.
Вряд ли им нужен выкуп. Скорее всего, это дело рук «Живых». Значит, в руках старика все козыри: и Ники, и излучатель. А разобравшись с устройством излучателя, старик одним махом разделается с мальчишкой и, тем более, с Кесселем. Зачем ему лишние свидетели? Если Романо об этом узнает, «дружбе» конец. Медлить нельзя! Кто первым ударит, тот и выиграет в этой драке.
— Лысый, выясни круг знакомых Ника. Насколько я знаю, друзей у него нет. Узнай, кто приходил в больницу? О чем говорили? Есть ли у кого-то из них связи с Триаром. С любыми новостями сразу ко мне!
Лязгнул засов. Петли взвыли, как души грешников перед лицом Вечного отца.
Элин шагнул в темноту камеры. Невольно задержал дыхание — воняло здесь нестерпимо: испражнениями, плесенью, тухлой едой и чем-то еще, трудноопределимым. Может быть, отчаянием.
Человек, съежившийся на полу у стены, зажмурился от красноватого света, ворвавшегося в карцер из коридора.
— Здравствуйте, Кессель, — светски произнес Элин, будто они встретились на улице — хорошие знакомые, но отнюдь не близкие друзья.
— Простите… — тощая фигура неуверенно поднялась. — Кто вы? По какому праву меня… — голос сорвался, и ученый сделал шаг вперед. — Что происходит? Это ваши люди ворвались в лабораторию? Вы ответите за это! Повреждено ценнейшее оборудование…
Элин, не слушая, рассматривал ученого. Так мог бы глядеть прохожий на заходящуюся в лае шавку — пнуть или просто гаркнуть? Один рукав белого халата был полуоторван и печально — на ниточке — болтался карман, похожий на ухо спаниеля. Били его, что ли? Кретины! Надо было посылать Грая, он-то умеет разговаривать с людьми, а не только кулаками орудовать! Да только как его послать? Кто знает, что за дела у него с этим головастиком? Никому нельзя верить, никому…
Кессель замолчал, словно захлебнулся.
— Ты в курсе, кто оплачивал твои исследования? — тяжело спросил Элин.
Глаза ученого метнулись вбок. Он тяжело дышал, как после бега, и теребил левой рукой несчастный оторванный карман.
— Знаешь, — констатировал Элин. — И тем не менее стакнулся за моей спиной с этим деревенским отродьем?! Что он пообещал тебе? Деньги? Власть? Славу? Чего тебе не хватало?
Эрран попытался гордо вскинуть голову, но, наткнувшись на взгляд Элина, быстро уперся глазами в пол.
«Боится, — с удовольствием подумал Элин. — Впрочем, надо было с самого начала объяснить ученому придурку, кто заказывает музыку. Тогда бы он трижды подумал, прежде чем переметнуться к Арсону».
— Вы не поймете, — голос прозвучал почти неслышно.
— Что? Ты о чем?
Кессель поднял лицо и заговорил — убежденно, истово, как проповедник:
— При чем здесь деньги? Вы знаете одно-единственное мерило ценности — деньги. Но наша работа, она… Это для людей, понимаете? Для человечества! Сбросить ярмо снов-наказаний, отогнать тень Темного Города, отравляющую нашу жизнь, — вот к чему мы должны стремиться! И не важно, кто платит, важен результат…
— Неважно?! Это для тебя не важно! Для человечества… — передразнил он ученого. — Ты что, серьезно полагаешь, что Арсон стал бы использовать прибор во благо?
Он взмахом руки остановил раскрывшего рот Эррана и повернулся, чтобы уйти. Здесь нечего делать. Пусть яйцеголовый посидит в одиночестве, подумает о смене ценностей… Может, одумается через пару дней и снова начнет трудиться «на благо человечества» под его, Элина, пристальным контролем. А нет — и не надо. В топку его! Кессель оказался хорошим наставником. Отличную смену себе подготовил.
— Подождите! — отчаянный вскрик ударил Элина в спину.
Он полуобернулся и молча взглянул на ученого.
— Вы не сможете… Никто, кроме меня, не сможет работать с онейрографом! Необходима тонкая настройка… учет индивидуальных параметров… Иначе вместо спасения можно навсегда отправить человека в Темный.
Элин насмешливо скривил губы:
— Ты слишком высокого мнения о себе, умник. И слишком низкого обо мне. Тайла Игрет — знаешь такую?
У Кесселя задергалась щека. Элин усмехнулся.
— Конечно знаешь. И довольно близко, верно? Умная, послушная девочка. Она работает на меня, Кессель. Твоя правая рука, не так ли? Она умеет обращаться с прибором?
Эрран молчал. Элин еще несколько секунд сверлил его взглядом, потом удовлетворенно кивнул и вышел. Завизжали петли, громыхнул засов. Тощая фигура в белом халате осталась стоять посреди камеры.
Тугие оранжевые шары апельсинов на смятом больничном пододеяльнике. Встрепанные солнца подсолнухов на обшарпанной тумбочке. И странная птица на голой ветке за окном, похожая одновременно на ворону и на попугая.
Грай, не отводя взгляда от картины, легонько поцеловал Ланку в шею, туда, где заканчивались короткие завитки жестких непослушных волос.
— Нравится? — не оборачиваясь, спросила она.
— М-м-м… Угу. А как называется?
— Беда, — коротко отозвалась Ланка.
— Хм… — Грай скептически поднял бровь. — А, по-моему, ничего такого…
И тут он увидел.
Изломанные, угловатые тени под скучной казенной кроватью — силуэты домов. Серые пятна плесени на сердцевинах подсолнухов. Едва заметные вмятины на упругой апельсиновой шкурке. И красный отсвет, тлеющий в глубине птичьего глаза.
Грай почувствовал, что стоит босиком на холодном полу. И почему-то вспомнил вчерашнюю поездку за город…
Это была ее идея: «Сколько можно валяться в постели?» Грай удивился — а что еще надо? Последние несколько дней слились для него в одну долгую счастливую ленту. Нежное хрустальное утро перерастало в яркий, до последней секунды наполненный радостью день, потом быстро сгущались сумерки, и наступала не по-зимнему горячая ночь. Нежные слова сменяли долгие разговоры обо всем, которые перетекали в сбивчивый страстный шепот. Казалось, за эти несколько дней он смог пересказать ей целую жизнь. Она теперь знала его всего, наизусть. И он знал ее и любил. Целиком. Полностью. Шрамы на руках, и жесткие завитки на шее, и веснушки, прыгавшие на носу, когда она улыбалась, и родинку на спине. Они вылезали из постели только для того, чтобы наскоро перекусить. И, ожидая пока закипит чайник, поминутно обнимались, словно пытались наверстать все шесть лет, пропущенные с их первой встречи. Грай притягивал ее к себе, брал на руки и нес к кровати, целуя теплую кожу в ложбинке чуть ниже шеи. Воздух раскалялся до предела. Они тонули в поцелуях и нежных словах, не замечая, как бежит время…
Ему совсем не хотелось тащиться в какой-то там парк, чтобы посмотреть на деревья «времен Первоматери».
Но Ланка настаивала, и он уступил.
Странности начались уже на окраине города. Было что-то пугающее в отсутствии детей на площадках — в середине выходного дня! — во множестве слепых окон, отражающих низкое зимнее солнце… На веревках сушилось бельё, и оно тоже было неправильным. Будто его повесили месяц назад, да так и забыли.
Потом были тени, мелькающие вдоль дороги. В лесу, с которым тоже было что-то не в порядке. Неуловимое чувство угрозы вытекало из него, как гной из раны.
И парк… Нет, об этом лучше не вспоминать!
Грай тряхнул головой. Ланка выскользнула из его объятий, и рукам сразу стало пусто и скучно.
— Надо бы к Нику съездить! — крикнула она уже из ванной, сквозь шум падающей воды.
«Надо бы… Что на него нашло тогда? Ни с того ни с сего закатил настоящую истерику. Он, конечно, всегда был немного того, но швыряться цветами?.. Проклятье, да он же влюбился в Ланку! Вот это да. Неуклюжий смешной подросток. Неужели навыдумывал себе, что он и Ланка… Они и виделись-то всего пару раз. Хотя много ли нужно в таком возрасте? Достаточно одной улыбки, прикосновения, призрачной надежды. А она его еще и поцеловала. Как же смешно. И глупо. Из-за дурацких мальчишеских фантазий теперь и дружба врозь?»
— Лана! Я в больницу! — крикнул он и принялся одеваться, стараясь не смотреть на картину. Она пугала и в то же время притягивала, как подживающая ранка, — так и хочется сковырнуть хрупкую корочку, чтобы увидеть яркие капельки крови.
— Подожди, я с тобой.
— Нет, — немного слишком быстро отозвался Грай. Тут же добавил: — Мне надо… поговорить с ним. Я скоро.
Толстая обрюзгшая медсестра на посту твердила одно: «Выбыл. Нет, не знаем. Справок не даем. Ничем не могу помочь». Грай орал, брызгал слюной и вообще вел себя отвратительно. Перед глазами все время стояла Ланкина картина, в ушах звучал ее голос: «Беда… Беда…»
Телефон Ника сообщил, что «абонент недоступен». Телефон Эррана сверлил ухо длинными тоскливыми гудками. Тогда Грай поехал в лабораторию — оставалась еще слабая надежда, что оба они увлеклись очередным экспериментом и просто-напросто позабыли обо всем на свете.
Стеклянная будка охранника была пуста. Холодный ветер лениво качал распахнутую настежь дверь. Грай подумал и вернулся в машину. Что там могло случиться? Может, все это совпадение? Охранник случайно отошел и забыл закрыть ворота. И жизнь в Центре кипит, как обычно.
Он старался гнать от себя плохие мысли. Услужливое воображение подкидывало жуткие картинки — яркие и безжалостные, отвратительные и притягательные одновременно: разбитые очки Эррана, горы трупов, брызги крови на стенах, части тел — как в запрещенных фильмах, которые они с мальчишками смотрели когда-то. Грай пошарил под сиденьем, достал монтировку, подавляя тихое ледяное отчаяние. Нащупал сквозь рубашку зеленый камешек на груди. Надо держать себя в руках! Одно неосторожное движение, и Ланка пострадает.
Монтировка оказалась лишней — лаборатория была пуста. Разбитые склянки, опрокинутые шкафчики и сдвинутые с места койки говорили о том, что здесь случилось неладное. Стол возле кушетки Ника, на котором всегда стоял онейрограф, был пуст. Грай упал в кресло, схватился за голову. Что происходит? Что случилось за те три дня, которые он провел с Ланкой, забыв обо всем и отключив телефоны? Кто стоит за всем этим?
Какая-то мысль блескучей рыбкой мелькала в глубине сознания, не желая подниматься на поверхность… Грай напрягся. Что-то еще… О чем-то он не подумал. Где-то таится опасность…
«Протянутую руку» прихлопнули… Кто-то обыграл могущественного старика. Накрыл «Живых». Или сами «Живые» взбунтовались против Элина? Узнали, чем они занимаются на самом деле… Тогда ему тоже грозит опасность.
Ланка! Она там одна! Если кто-то начал охоту на близких ему людей, лучшей цели не придумаешь!
Хрустнула под каблуком уцелевшая пробирка, хлопнула дверь — Грай бежал к машине, задыхаясь от страха и непрерывно ругаясь. Упал на сиденье, одновременно повернул ключ зажигания, выжал сцепление, дернул рычаг и утопил педаль газа…
Он гнал, как сумасшедший, распугивая истошными гудками редких прохожих. Неужели на улицах всегда было так мало народу? Или раньше он просто не обращал на это внимания?
Мирно стоящий на перекрестке светофор вдруг полыхнул всеми тремя огнями, изогнулся — гибко, как хлыст, — бросился навстречу лобовому стеклу… Грай ударил по тормозам и, судорожно вцепившись в руль, закаменев на сиденье, почувствовал, как автомобиль неудержимо рвется на встречную, прямо в лоб неспешному тяжелому грузовику. За высоким стеклом фуры маячило разинутое в крике лицо водителя…
Не с помощью руля и педалей, а, кажется, одним только усилием воли, Граю удалось взять под контроль две тонны железа. Машина покорно замерла, развернувшись поперек дороги. Медленно проплыл мимо бесконечный бок того самого грузовика. Кажется, шофер что-то кричал и потрясал кулаком. Грай с трудом, как приржавевший кран, повернул голову в сторону светофора. Тот невозмутимо подмигнул желтым глазом. Неподвижный, железный, прямой.
— Возьми себя в руки, — вслух сказал Грай. — Ты никому не поможешь, если сдохнешь сейчас. А ей только навредишь…
Он зажмурился и постарался выровнять дыхание. Открыл глаза. Покосился на взбесившийся светофор. Серый столб прикидывался обыкновенной железякой. Грай завел машину и поехал к дому. Старательно контролируя обстановку вокруг и чувствуя себя, как в Темном Городе.
— Я дома!
Из ванной доносился шум льющейся воды. «Все еще моется?» — успел удивиться Грай. Наклонившись, чтобы развязать кроссовки, он заметил на полу маленький фиолетовый камешек на порванной веревочке. Протянул руку…
Тяжелый удар по затылку, и наступила темнота.
В сознание его вернула холодная вода, выплеснутая в лицо. Грай закашлялся, открыл глаза и тут же зажмурился — незнакомое помещение, похожее на зубоврачебный кабинет, было залито ярким белым светом. Однако два человека, стоящие рядом с креслом, к которому был намертво примотан Грай, совсем не походили на врачей.
— Очухался? — спросил лысый верзила.
Грай дернулся, проверяя крепость широких кожаных ремней, туго обхвативших запястья, лодыжки, колени, талию… Бесполезно. Затылок ломило. Чем это его приложили, сволочи?
— Где я?
— Грай Саттик. Числился в списках членов секты «Живые» с шестнадцати лет, — вместо ответа забубнил верзила, словно зачитывая приговор. — По нашим сведениям — преемник Триара. Бродяжничал, занимался мелкими грабежами. Принимал участие в экспериментах доктора Кесселя. Вместе с Аланой Грош приходил в больницу три дня назад. О чем говорили, неизвестно, но после их посещения у Никела произошел нервный срыв.
— Где она?!
— Это ты мне сперва ответь, где Ник? — спросил второй.
Грай подумал, что уже видел это широкое добродушное лицо и стылые глаза убийцы. Верзила, не дожидаясь ответа, звезданул Грая по уху так, что противно хрустнуло в шее. Голова мотнулась к плечу. В ухе расплылась неприятная тишина, словно в него натолкали ваты.
Это не подвалы старика. А двое «врачей» явно не из его свихнувшейся на безумных проповедях братии. Там все иначе — лампа в лицо и психологические приемы. Скелеты в шкафах напоказ. Запугивание Темным. Взывание к совести.
Грай осторожно попытался вернуть голову в прежнее положение.
— Откуда мне знать, где он?
— Где Кессель?
— Я не знаю!
— Врешь! — в этот раз удар пришелся под дых. Потом еще один, вырвавший из глотки придушенный всхлип.
— Это ты их сдал Триару?
Грай разевал рот, пытаясь глотнуть воздуха.
Лысый хрустнул толстыми, как сосиски, пальцами и снова замахнулся. Грай слабо дернулся, инстинктивно пытаясь отвернуться.
— Погоди, — неожиданно сказал второй. — Он же умный. Мы зададим несколько вопросов. Он ответит. И с его девкой ничего не случится. Хорошая девка, красивая. Мы с ней старые знакомые. У нее редкостный талант.
Он говорил так, будто Грай был вещью. Или бессловесным животным. Это почему-то пугало больше, чем зверские гримасы Лысого и боль от ударов. Грай задергался. Если бы он только мог выпростать руки и дотянуться до нагло ухмыляющейся рожи…
— Не трогайте ее. Я не знаю, где Ник. Не знаю!
— Когда ты видел его в последний раз?
— В больнице, три дня назад.
— О чем вы говорили?
— Так… Ни о чем серьезном.
— Слушай, Саттик, мне кажется, ты не въезжаешь. От твоих ответов зависит благополучие твоей девки и твое собственное, — добродушный покачал головой, будто сокрушаясь о глубине человеческой глупости.
Нельзя показывать им свой страх.
— Девок много, а Темный один для всех, — процедил Грай сквозь зубы.
Верзила заржал, словно услышал хорошую шутку.
— Нам Темный без надобности, — отсмеявшись, сказал он и опять врезал Граю по уху. — Фолк с ним очень даже хорошо управляется, придурок. Так что не сомневайся — замочим и тебя, и телку с удовольствием. Ну, позабавимся с ней, конечно, — чего добру пропадать, — а потом замочим.
Он не врал. Он явно был уверен, что тот, второй, сможет прогнать монстров, пришедших по его душу. Теперь Грай вспомнил его — старший брат Ника! Фолк Арсон. Главный конкурент старика.
Грай сплюнул кровавую, пузырящуюся слюну.
— Кретин! Ты думаешь, что этот мордастый вытаскивает вас из Темного? — он даже сумел рассмеяться. — Подумай своей тупой башкой — зачем ему так нужен Ник? И Кессель. Давай, врежь мне еще, не стесняйся! Я все равно не знаю, где они! А потом ложись спать и жди…
— Заткнись! — перебил Арсон. — Лысый, тащи девчонку.
Истязатель послушно удалился. Фолк склонился над распятым в больничном кресле Граем и прошипел, обдавая его лицо капельками слюны:
— Ты слишком много болтаешь, урод. И все не по делу. Ты сказал Нику что-то такое, отчего он расстроился. Сильно расстроился. А кое-кто воспользовался его состоянием и выкрал из больницы. И я думаю, ты знаешь, кто это был.
Грай поморщился — изо рта у Арсона пахло остро и неприятно.
— Ты ошибся, мужик, — устало сказал он. — Я не при делах…
Бухнула дверь.
— Вот она, Фолк!
Грай до боли в шее вывернул голову и увидел, как Лысый швырнул вперед Ланку. Она пробежала несколько шагов и замерла, остановленная железной рукой Фолка.
Цела! Облегчение затопило от макушки до пяток, смывая боль. И моментально сменилось яростью, такой, что потемнело в глазах. Сквозь шум крови в ушах он едва расслышал слова Арсона:
— Говорят, для художника глаза — все равно, что пальцы для музыканта…
Фолк вытащил откуда-то тонкую блестящую железку. Взмахнул рукой — рукоятка ножа раскрылась, как крылья бабочки, и перед лицом Ланки замерло узкое хищное лезвие.
— Ну что, Саттик? Девок много? Найдешь себе другую — зрячую?
Полоска стали двинулась вперед. Ланка замерла, как кролик перед удавом. Зрачки ее расширились так, что поглотили всю радужку, губы мелко затряслись.
— Стойте!
Если бы Грай знал, где сейчас Ник, то выдал бы его с потрохами. Он заговорил быстро, торопясь выстроить стену слов между Ланкой и нацеленным на нее лезвием:
— Ник погружался в Темный. Мы с ним работали вместе. Он узнал, что мы с Ланой прошли обряд, и сильно расстроился. Больше я его не видел.
— Это все?
— Все, что мне известно.
Фолк медленно опустил нож. Грай выдохнул.
— Вечный Отец, чем вы там занимались?! — воскликнул Лысый. — От этих экспериментов у пацана мозги набекрень свихнулись!
— Что ты знаешь о похищении Ника и Эррана? — Фолк впился глазами в лицо Грая.
— Ничего. Я узнал лишь сегодня утром.
— Триар к этому причастен?
— Я не видел Элина уже почти месяц. Мы не ладили в последнее время. Он не делился своими планами.
— В каких отношениях он был с Кесселем?
— Спонсировал его исследования.
Мужчины переглянулись.
— Каким образом?
— «Протянутая Рука» его детище. С ее помощью он отмывает деньги.
— Элин Триар, гуру и бессменный лидер «Живых»? — Арсон поднял брови. — Ты ничего не путаешь, Саттик? Элин стоит за «Протянутой рукой»?
— Да.
— Эрран знал об этом?
— Сначала нет, а потом я ему рассказал.
Бандиты отошли в дальний угол, где принялись вполголоса совещаться.
Грай попытался встретиться глазами с Ланкой, но она смотрела в стену, словно не замечая его.
Проклятье! Проклятье! Как все не вовремя! Ник со своими истериками. Исчезновение Эррана. Эти уроды, которые ни перед чем не остановятся. Почему это все случилось именно сейчас, когда ему наконец-то так захотелось жить? Почему?
Мучители быстро вернулись.
— У тебя есть доступ к штаб-квартире «Живых», Саттик?
— Я давно там не был, — мотнул головой Грай. — Они меняют пароли каждую неделю.
— Ты же у них на особом положении, — ухмыльнулся Фолк. — От тебя требуется самая малость. Проведешь моих ребят к Элину, и все. Я отпущу тебя, Саттик. И девку твою отпущу, пускай дальше картины пишет.
«Тебе не впервой предавать родителей», — сказал когда-то Элин. Накаркал, старик!
Старик лучился самодовольством. Неужели Фолк Арсон прав — за похищением Ника и Эррана стоит именно Элин?
Граю больше всего на свете (после спасения Ланки) хотелось врезать по этой морщинистой морде, стерев с нее мерзкую ухмылку.
— Красавец… — насмешливо протянул Элин.
— На меня напали, — буркнул Грай. — Какие-то отморозки.
Элин покачал головой и сочувственно цокнул языком.
— Да… В городе нынче опасно. По улицам лучше зря не ходить. Тем более, в одиночку. Мне казалось, ты решил бросить «Живых». Собрался стать скучным, добропорядочным гражданином? Кажется, даже женился…
Уже донесли!
— Кстати, как там твоя новая пассия?.. Илона? Лаина?
— Алана, — сквозь зубы выдавил Грай. — Все в порядке, спасибо, отец.
— Так что же привело тебя в нашу скромную обитель, сын мой?
Издевается. Пусть. Все уже решено, и обратной дороги нет. Эта страница жизни должна быть безжалостно вырвана из книги судеб.
— Выкладывай, зачем пришел на этот раз… Вряд ли, чтобы я тебя пожалел.
Нельзя показывать, насколько ты его ненавидишь! Старик чувствует опасность не хуже матерого волка. Как хорошо, как удачно, что нервную дрожь можно списать на злость после нападения хулиганов.
— Я был в Центре Кесселя…
— Да? — Элин приподнял брови.
— Его там нет. Лаборатория разгромлена. У тебя проблемы, отец? Я беспокоился…
По лицу старика скользнула тень недоверия.
— Ой ли? Ты никогда не заходишь, чтобы просто проведать меня.
Нужно держать мину!
— Проклятье! Я столько всего передумал, пока сюда приехал, — запальчиво сказал Грай. — Никого из сотрудников нет. Мой напарник пропал. Телефон Эррана не отвечает. Я боялся, что у нас проблемы, и я уже не найду тебя в живых.
— Ты недооцениваешь меня, сын мой, — черты лица смягчились. Старику явно было приятно беспокойство Грая.
— Значит, ты обо всем знаешь. Что случилось. Где Эрран?
— Хм… Давай подумаем… Возможно, кто-то слишком заигрался с огнем, сын мой? Может быть, этот кто-то перешел грань, за которой игры заканчиваются и начинается жизнь?
— Я не понимаю тебя, отец.
— Не понимаешь?! — лицо Элина налилось кровью, он подался вперед и зашипел, упершись в Грая бешеными зрачками: — Ты знал, что Кессель связался с этой шпаной Арсоном? Отвечай?
— Знал.
— А может быть, ты и сам смотрел на две стороны? Ты обязан мне жизнью! Я принял тебя, как сына. Я дал тебе все, и дал бы еще больше. Хотел, чтобы ты возглавил «Живых», когда я уйду на покой. А ты за моей спиной снюхался с нашими врагами. Думаешь, я не знаю, что ты водишь дружбу с Арсоном-младшим? Забыл, что у меня глаза повсюду?
…Ему с огромным трудом удалось отговорить Фолка от идеи захватить логово «Живых». Грай битых полчаса втолковывал, что результатом такой акции будут лишь горы трупов, — и еще неизвестно, в каком состоянии прибор и Эрран, смогут ли они немедленно помочь бойцам Арсона. Тупой деревенский громила знал лишь один способ добиться своего — сила. Он то начинал сыпать угрозами в адрес Ланки, то в красках расписывал, что сделает с самим Граем… И все-таки Грай сумел убедить этого идиота в преимуществах своего плана. «Я отдам тебе прибор вместе с Кесселем. Ты вернешь мне Алану. Тихо, чисто, красиво. Без лишних жертв с обеих сторон. Все, что нужно, — снотворное. Остальное — мое дело»…
Грай вспомнил отчаянные Ланкины глаза, наглую ухмылку Фолка… И заговорил — уверенно, искренне. Иначе сейчас было нельзя.
— Отец, я никогда не предавал тебя — это истинная правда! — его голос по-мальчишески зазвенел. — Да, я знал, что Кессель работает на Арсона, но решил, что это играет нам на руку. Пусть он тратит свои деньги на продолжение экспериментов, пусть оплачивает создание прибора. А мы придем на готовое. В нужный момент вмешаемся и возьмем прибор в свои руки.
— В нужный момент? — перебил Элин. — С чего ты взял, что можешь решать, когда он наступит? Из-за твоей самодеятельности мы чуть не остались с носом! Прибор уже готов! И если бы не я, он оказался бы у Арсона и тот стал бы главной фигурой на доске! Недоумок! Запомни раз и навсегда — решения здесь принимаю я! Твое дело — выполнять мои указания.
Старик, уже успокаиваясь, потер левую сторону груди. Тяжело дыша, отвел взгляд от виноватого лица Грая и бросил почти мирно:
— Кессель у меня. В карцере.
— А… остальные? — он чуть не выдал себя, чуть не спросил о Нике.
— Распустил с миром. Зачем кормить эту прожорливую ораву теперь, когда прибор у меня? Хватит одного-двух, самых лучших из команды. Нас ждет блестящее будущее, мальчик мой! Закончились наши страдания.
Дверь отворилась, впуская молодую женщину в строгой прямой юбке и свободной блузке жемчужно-серого цвета, под которой обозначился заметный уже живот. Грай не сразу признал Ивку — размалеванную и вызывающе одетую ночную бабочку.
— Здравствуй, Грай, — негромко произнесла она. — Выглядишь просто ужасно, но я рада видеть тебя. Эли, милый, тебе не стоит так волноваться. Может, лучше выпьете чаю?
Грай перевел взгляд на старика, и постоянно грызущая его боль и беспокойство за Ланку на мгновение отступили, вытесненные изумлением. Лицо старого волка разгладилось, осветилось изнутри мягким, незнакомым светом.
— Ивви, — нежно произнес он. — Не беспокойся, детка. Мы сами разберемся с Граем. Тебе нужно больше отдыхать.
Улыбка Ивки была отражением лица Элина — счастье и любовь.
— Я совершенно здорова. Но если вы будете продолжать ссориться, тогда я точно расстроюсь. Ваши крики слышны даже в жилом крыле. — Она шутливо погрозила пальцем Граю: — Что ты натворил, негодный мальчишка?
Мальчишка?! Да он младше этой потаскухи всего на несколько лет! Грай открыл рот. Закрыл. Взял себя в руки. И произнес:
— Прости, Ив. Я бы с удовольствием выпил чаю.
Сердце заколотилось. Все складывалось как нельзя лучше.
— Ладно, — проворчал Элин. — Все вы — дети мои неразумные. Прощаю. В который уж раз? Видишь, — он кивнул вслед выходящей Ивке и неожиданно улыбнулся, — на старости лет и мне счастье подвалило. Отцом стану. Анализы подтвердились. Если бы ты знал, сколько лет я ждал этого. И не чаял уже.
Проклятье! Хоть уши закрывай. Элин без мыла к любому в душу залезет, как только рот раскроет. Надо было притащиться этой пузатой дуре!
— Что скалишься? — спросил Элин. — Знаю, думаешь, распустил нюни на старости лет. Только, Грай, страшно уходить из этого мира, зная, что ждет тебя впереди. Страх открывает дверь в сон. И приходит день, когда ты понимаешь — все, что тебе осталось, это лишь готовиться к вечному Темному.
— Подожди, ты же видел Светлый Лес? Учил, что если жить свободно, то есть шанс попасть туда.
Элин поморщился:
— Я слишком стар, чтобы обманывать самого себя. Мой Лес вряд ли будет светлым.
— Отец!
Элин махнул рукой — не нужны мне твои утешения.
— Хочется продлить свои дни, Грай. Оттого-то я и создал «Живых». Чтобы помнили обо мне, когда уйду навсегда. Люди — тупая скотина, стадо. Хочешь, чтобы они за тобой последовали, — придумай легенду и стань избранным.
Грай невольно восхитился. Что ни говори, но старик создал великую империю. Невидимые нити опутывали весь город, управляли самыми разными людьми от мэра до нищего, полубезумного охранника Арни. А самое забавное, что большинство из них даже не догадывались, что пляшут под чужую дудку. Что вокруг — только ложь! С первого слова до последнего.
Элин сграбастал его за шею крепкой пятерней, притянул к себе. Заглянул в глаза, близко-близко.
— Помнишь, как ты тогда замерзал? Из гордости, из обиды. Чтобы причинить боль родителям, которые любви твоей не поняли и не поддержали, когда помощь нужнее всего была. Помнишь, как ты плакал передо мной, когда рассказывал о Марисе?
— Помню, — процедил сквозь сжатые зубы Грай. Разбередил душу проклятый старик. Как ножом по живому.
— Я тебя, непутевый сын мой, сразу впустил в сердце. Потому что ты — живой, ты мой. Такой же, как я, — можешь подняться над трусливым быдлом и жить, как сам захочешь. В тот день я понял — в тебе продлюсь. И все эти годы терпел твои выходки, боролся за тебя, потому что любил. А ты любви моей не хотел. Только свободы.
Любви, зло подумал Грай. Как же! Это не любовь — тиски. Каторга!
Элин разжал пальцы, оттолкнул Грая.
— А теперь я тебя отпускаю… Живи, как знаешь. И я еще поживу. Теперь есть за что бороться. Для кого жить. Уж он, мой родной сын, кровиночка моя, меня не оставит. И в награду будет избавлен от страха перед снами!
Ивка вернулась быстро. Грай осторожно нащупал в кармане рубашки пластиковую ампулу. Он сможет. Ради Ланки. Все просто — старик уснет, а он вытащит Эррана из карцера. Только-то и нужно — незаметно вылить содержимое в чашку.
Ивка красиво расставила на низеньком столике посуду, водрузила в центр тарелочку с крохотными пирожными. Разлила чай и вдруг уселась, явно не собираясь уходить. Триар похлопал ее по коленке.
Грай едва не запаниковал — подбросить снотворное в чашку Элина не было ни малейшей возможности. Это с самого начала было слабым местом плана, но он понадеялся на удачу. А сейчас старик сидел напротив, Ивка сбоку — как незаметно влить снотворное, когда они смотрят в упор?!
— Чем будешь семью кормить? — спросил Элин. — Что ты умеешь, кроме как с парашютом сигать, да в Темный шастать?
Ивка хихикнула.
— Придумаю, — буркнул Грай.
— Мои двери для тебя всегда открыты.
Напряженную тишину за столом разбила телефонная трель. Элин обернулся, но Ивка уже вскочила и заботливо подала ему трубку.
— Мэр Романо! Да. Нам есть, о чем поговорить, — старик отошел к столу, помахал Ивке рукой — найди мне документ. Ивка начала копаться в бумагах.
Грай молниеносно выдавил в чашку Элина бесцветную жидкость.
— Думаю, тебя заинтересует мое новейшее изобретение, Дарин. Заодно и бумаги подпишем. Я сейчас занят. Приезжай через… час, — сказал старик, взглянув на часы, и весело подмигнул Граю. — И слышать о нем не хочу. С Арсоном покончено!
Ивка просияла глазами и чмокнула Элина в морщинистую щеку. Старик вновь уселся за столик и отхлебнул чаю.
— Можешь приходить к нам со своей Аланой, — миролюбиво сказал он. — Будем дружить семьями.
— Спасибо, отец.
Никогда этого не будет! Если все получится, он заберет Ланку и заляжет на дно. Старик никогда не простит предательства. А если не получится, он сам себе не простит…
Разговор не клеился. Грай сидел, как на иголках, с трудом сохраняя на лице почтительное выражение. Ивка собрала посуду и вышла.
Элин привычным движением потер грудь в области сердца.
— Что-то устал я. Душно здесь. Дом нужен. Красивый, просторный. Чтобы лес рядом — за грибами будем ходить, гулять. Хотя, какой сейчас лес… Дикость одна. Ничего… Мы эту дрянь выведем. Мы теперь все можем…
— Прощай, Эл. Я пойду, — медленно сказал Грай, едва сдерживаясь, чтобы не закричать: «Засыпай! Ну, засыпай же, старый хрыч! Времени мало!»
Элин вяло кивнул.
Грай бросился к письменному столу. Дернул левый ящик — там старик всегда держал ключи. Связка была на месте.
— Ты… что там… А…
Старик не успел договорить — Грай уже запирал дверь снаружи.
Он быстрым шагом направился к лестнице, ведущей в нижний ярус, где напротив мусоросжигателя находился карцер — каменный мешок два на два метра, место для наказания непокорных. О том, что именно здесь исчезали те, кто осмеливался усомниться в Триаре, знали лишь двое. Остальным говорили, что они отправились в другой Узел, чтобы и там основать семью «Живых». Тех, кто умирал от голода и жажды в карцере, вспоминали в молитвах, превозносили в проповедях. От тел избавлялись здесь же. Слабоумный Арни, которого Элин держал как раз для такой работы, выпив лишку, рассказал об этом Граю, да еще и наглядно показал. Это стало последней каплей. Тогда-то Грай и решил уйти из секты.
Мусоросжигатель — огромная старинная печь с открытым устьем — пылал, наполняя подвал зловещим красноватым светом. Рядом с ним никого не было. Прикрыв за собой дверь подвала, Грай бросился к карцеру, мучительно пытаясь вспомнить, какой из ключей на связке открывает большой амбарный замок. Подходящих было три. Первый вошел легко, но проворачивался в ту и другую сторону, не задевая язычка. Грай сунул второй и сразу понял, что ошибся. Ключ намертво сцепился с замком. Застрял, не желая ни поворачиваться, ни выходить. Проклятье! Грай стукнул рукой по каменной кладке. Потом еще и еще. Проклятье! Он взвыл от боли, сунул руку под мышку. Страх поднимался изнутри, мешая думать. Если он не вытащит Эррана, все будет напрасно. Грай снова схватился за ключ. Ну же, ну! Давай! Ты должен, должен повернуться! Поворачивайся, зараза!
Спина горела, впитывая жар полыхающей печи. По лбу и вискам струился пот.
Ключ хрустнул, и связка осталась у Грая в руке. Из замка торчал обломанный шпенек.
Проклятье! Грай швырнул на каменный пол бесполезную связку и в отчаянии схватил лежавший у стены лом. Начал бешено колотить по дужке. Бамс! Бамс! Бамс! Бесполезно! Так ничего не выйдет, да и грохот наверняка слышен наверху. Нужно попытаться выломать петли.
После четверти часа возни дверь поддалась.
Осунувшееся лицо Эррана было искаженно ужасом. Он беспомощно щурил глаза, выставив вперед трясущиеся руки.
— Эрран, это я. Нужно убираться отсюда! — Грай отбросил лопату к стене. — Ты можешь идти?
— Да… Вечный Отец, откуда ты здесь? Что с твоим лицом?
— У нас мало времени, вопросы потом. Где Ник? — он схватил Кесселя за локоть и потащил за собой.
— Я его не видел.
Грай сорвал с Эррана грязный разорванный халат, бывший когда-то белым, бросил в топку.
— К чертям собачьим! Так ты будешь меньше привлекать внимание.
— Погоди, Грай. Надо найти излучатель.
Грай посмотрел на часы. Не успеть. Проклятье! Скоро здесь будет мэр.
— Главное, вытащить тебя, и точка. Соберешь новый.
— Нельзя оставлять его Триару. Они всё уничтожили. Всё! Десять лет работы псу под хвост. Я не смогу восстановить его по памяти. Мы должны найти излучатель!
— Где? У старика десятки тайных сейфов. Где его искать?
— Тут есть медблок? Где поддерживают жизнь уснувших?
— Есть. Ладно, рискнем, — Грай бросил на ученого скептический взгляд. — Движемся спокойно. Ты за мной. Не крути головой по сторонам, держись уверенно. Все понял?
Они выскользнули на пустую, плохо освещенную лестницу и поднялись на второй этаж, где располагались спальни для ушедших в Темный. Одинаково унылые и аскетичные. Голые бетонные стены, кровати, застеленные серыми казенными одеялами. Капельницы, гонящие по жилам физраствор. Тусклые ночники на стенах.
Грай дернул одну дверь. Закрыто. Другую. В нос ударило запахом тлена. В палате на двоих были заняты обе койки. Ребята лет по двадцать. Лица подернуты серой паутиной. Круги под глазами, ввалившиеся щеки.
Грай сглотнул. Каким же глупым он был. Сколько времени потерял зря, упрямо возвращаясь в Темный.
— Не трогай! — рявкнул в соседней палате Кессель.
— Ты мне здесь не указ, Эрран! — гневно ответил женский голос.
Грай ворвался в «одиночку». На койке лежал брат Тарин, один из лучших бойцов Элина. Видно было, что сон сморил его недавно. Лицо еще не успело приобрести характерный землистый оттенок. Рядом стояла Тайла, помощница Кесселя, спиной закрывая излучатель, наполнявший комнату мерным жужжанием.
— Таля… не надо. Ты не знаешь всех параметров и можешь навсегда отправить человека в Темный.
— Полагаешь, ты один такой умный? — ощетинилась она. Одна рука девушки лежала на панели управления, другая пряталась в кармане халатика. — Разве я зря работала как проклятая все эти два года. Корпела над твоими бумагами. Оставалась сверхурочно по вечерам. Как ты думаешь, почему? Уж точно не ради тебя.
— Таля…
Тайла демонстративно запустила прибор. Излучатель запищал.
— Что ты с ней церемонишься? — Грай рванулся вперед.
— Стоять! — она вытащила из кармана плоский коробок не больше спичечного. — Еще один шаг, и вас тут же схватят.
Тревожная кнопка! Грай отреагировал мгновенно, выбив пульт ударом ноги, и швырнул Талю на пол. Девушка ударилась головой о стену, жалобно застонала. Кессель стоял, хлопая глазами.
— Проклятье! — выругался Грай. — Пр-р-роклятье! Эр, вырубай прибор и валим!
— Процесс запущен, если его сейчас остановить, он может застрять в Темном…
— Хрен с ним. Он уже и так там. И наверняка не за красивые глаза, — Грай потянулся, чтобы выключить прибор.
Тайла взвизгнула и бросилась на него…
Ивка подошла к двери, прислушалась. В кабинете тихо — ни привычного ворчания Эли, ни гневных упреков, ни оправданий Грая. Небось, плачется парень старику в жилетку, а тот его утешает, как нашкодившего ребенка. От мыслей об Элине сладко заныло в груди. Теперь она могла вить из старика веревки, если бы захотела. Она проделала долгий и трудный путь, чтобы забраться не только в его постель, но и в душу. Но не жалеет об этом. Ее не смущала ни разница в возрасте, ни косые взгляды. А уж тем более угрюмый выскочка Грай. Особенно теперь, когда ей удалось вытеснить его из сердца Элина. Навсегда.
Ивка толкнула дверь. Заперто. Странно, Элин никогда не закрывался в кабинете. Она постучала:
— Милый, ты не забыл о встрече? Мэр Романо прибудет с минуты на минуту.
Молчание.
Может, Эли пошел проводить Грая? Из-за двери послышались странные звуки — словно кто-то скреб железом по дереву. Ивке стало нехорошо.
— Эли? Ты там? — она нервно затеребила ручку, ударилась всем телом в запертую дверь. — Эли! Кто-нибудь, помогите!
Элин любил тишину и уединение. В корпусе, где располагался его кабинет, вышколенные «живые» не болтались в коридорах почем зря.
Ивка, тяжело переваливаясь, бросилась в конец коридора. Кулаком — не чувствуя боли — разбила стеклянное окошко пожарной сигнализации…
В хрупкой на вид Тайле было столько силы и неистовства, что Грай никак не мог сбросить ее. Она полосовала ему лицо острыми ноготками, норовя добраться до глаз. Кессель обхватил девушку за талию, оттащил от Грая. Крепко прижимая к себе, крикнул:
— Таля, остановись! У тебя ничего не вышло, ты ошиблась в расчетах. Смотри, он уходит!
Она забилась сильнее.
Истошно завыла пожарная сигнализация.
— Надо убираться! — прохрипел Грай, стараясь перекричать сигнализацию, и отключил излучатель.
Таля вырвалась из объятий Кесселя, бросилась к койке, ощупывая руками сереющее лицо Тарина.
— Тарик, вернись… Не надо, не уходи. Таринька, потерпи немного, я сейчас что-нибудь придумаю…
Она разревелась — горько, по-бабьи.
Грай сунул Эррану прибор — небольшой белый ящик с несколькими ручками настройки — и потащил на улицу…
Прибежавший на вопли сигнализации Арни легко выбил дверь. Ивка оттолкнула его, ворвалась в комнату. Элин тяжело дышал и хрипел. Тонкие пальцы в пигментных пятнах скребли по столу, как ножки раздавленного таракана.
— Эли! Что с тобой?
Тело Элина вдруг выгнулось дугой. Сквозь стиснутые зубы вылетел низкий стон, ноги и руки мелко затряслись.
Ивка взвизгнула:
— Врача! Скорее, Арни! — она чуть ли не силой выпихнула слабоумного охранника в коридор. Бросилась к ящику стола, в котором всегда лежали сердечные капли.
В комнате резко запахло мочой. Ивка увидел, как на брюках Элина расползается темное пятно.
— И… ва… Г… ра… По… мо… — слова перешли в бульканье, потом Элин страшно захрипел, в последний раз вздрогнул всем телом и затих, обвис в кресле.
Ивка, не веря своим глазам, приблизилась к старику. Никаких сомнений. Он был мертв.
Поднялась суматоха. «Живые» высыпали из жилого корпуса в заснеженный двор. Они испуганно жались друг к другу, перешептывались, плакали. Несколько человек, взявшись за руки, молились Вечному Отцу. Кто-то вызывал пожарных, кто-то «скорую». Никто не обращал внимания на двух беглецов. Грай с Эрраном вышли через задний ход, едва сдерживаясь, чтобы не ускорять шаг. Грай накинул на ученого свою куртку, прикрыл полой излучатель. Он не чувствовал мороза, только расцарапанные щеки горели. Кто-то схватил его за рукав:
— Здорово, брат Грай. Слыхал, чего было?
Туповатое лицо скалилось гнилыми пеньками редких зубов.
— Что ты ржешь, Арни? — грубо спросил Грай.
— Смешно, — прогудел здоровяк, переминаясь с ноги на ногу. — Старый-то того…
— Чего того?
— Копыта отбросил, — и Арни растерянно прыснул в здоровенный как молот кулак.
Все повторялось, как в дурном сне. Он опять гнал машину, стискивая зубы и едва видя дорогу. Только на этот раз на заднем сиденье слабо ворочался Эрран, старательно придерживая прибор. На каждом повороте ученый растопыривался, как морская звезда, и шипел от боли, не забывая, впрочем, беречь от ударов драгоценный груз.
Сначала он пытался задавать вопросы, но Грай только бешено ругался и сильнее давил на газ. Тогда Эрран замолчал.
Автомобиль на полной скорости подлетел к высоким глухим воротам и разразился истошными сигналами — Грай лупил по клаксону, как по боксерской груше, кулаком. Едва тяжелые створки разошлись на ширину, достаточную для проезда, он рванул с места — охранник, отпрыгивая в сугроб, беззвучно разевал рот и таращил глаза.
Фолк неторопливо спускался с крыльца, на ходу широко раскидывая руки:
— Доктор Кессель… Рад видеть вас в добром здравии…
Грай налетел на него молча и страшно, как бойцовый пес. Они покатились по расчищенной от снега дорожке, издавая глухие пыхтящие звуки. Опомнившиеся телохранители в шесть рук едва смогли оторвать от босса свихнувшегося самоубийцу.
— Зачем?! Что ты наделал?! Я же обещал тебе! — орал Грай, извиваясь в их тисках. — Зачем было убивать его, сволочь?!
Фолк поднялся и, брезгливо отряхивая дорогой костюм, с сожалением разглядывал разошедшийся шов. На Грая он не смотрел. Эрран, с прибором под мышкой, неловко перекосившись на один бок, топтался в отдалении.
Арсон наконец оторвался от изучения пиджака и, нахмурившись, перевел взгляд на бьющегося в объятиях охранников Грая.
— Скажи спасибо, что я привык держать свое слово, — он обратился к охранникам: — Выбросите его отсюда!
— А Ник? — неуверенно спросил Лысый, тот самый, который бил Грая и смеялся при этом.
Фолк на мгновение замер. Бросил сквозь зубы:
— В Темный Ника! Он больше не нужен, не так ли, Кессель? Теперь мы справимся и без него.
Грая поволокли к воротам. Он отчаянно вывернул шею и крикнул:
— Где она?! Верни мне ее, сволочь!
Фолк, уже направившийся к входу в дом, помедлил и махнул кому-то рукой:
— Приведи девку. Кессель, идите же сюда!
Эрран вздрогнул, несколько мгновений, растерянно моргая, вертел головой от изрыгающего ругательства Грая к удаляющейся спине Фолка, потом устремился за своим нанимателем. Грай плюнул ему вслед.
В машине было тепло, но Ланка сидела, сжавшись в комок и не вынимая ладоней из подмышек. Припухшее лицо, красные глаза. Грай старался не смотреть в ее сторону, потому что каждый раз при взгляде на эти сжатые губы, сведенные брови и растрепанные волосы у него перехватывало дыхание, и дорога за лобовым стеклом растворялась в густом багровом мареве.
— Только не спи! Пожалуйста, девочка моя, не спи! — лихорадочно бормотал он, уставившись на серую ленту асфальта с островками укатанного грязного снега. — Все будет хорошо, малыш, я обещаю тебе, только не спи.
Ланка не отвечала, и когда Грай все-таки решился повернуть голову, то обнаружил, что веки ее крепко сомкнуты, а дыхание ровное и глубокое.
— Нет! — заорал он и ударил по тормозам.
Машину занесло — испуганно шарахнулась идущая по встречной легковушка — и, после нескольких секунд хаотичного скольжения, бросило на обочину.
— Не-е-ет! Проснись! Проснись, Лана!
Грай тряс ее, бил по щекам, целовал… Потом крепко обнял и прошептал в холодное маленькое ухо:
— Я вытащу тебя. Только дождись.
Аккуратно устроил Ланку на сиденье и повернул ключ зажигания.
Железная кровать со сложным механизмом подъема, обшарпанная тумбочка… Даже окно с одинокой голой веткой было на месте. Грай закусил губу. Девочка моя, неужели ты что-то предчувствовала?
Ее лицо было таким белым, что почти сливалось с наволочкой — только кроткие завитки темных волос резко выделялись, казались слишком настоящими, слишком живыми.
Ивар сидел с другой стороны кровати. Молчал. Все уже было сказано.
Когда Грай ворвался в больницу с Ланкой на руках и заорал на перепугавшуюся постовую медсестру: «Ивар Грош! Где Ивар?! Срочно!», его едва не скрутила охрана. К счастью, Ивар как раз спустился в холл.
Потом были вопросы — много вопросов, — упреки, обвинения. Кажется, Ланкин отец ударил его. А, может, Граю хотелось, чтобы тот его ударил.
Теперь она лежит, опутанная трубками капельниц, какими-то проводами, увешенная датчиками. И редко-редко пробегает по маленькому зеленому экрану зубчатый всплеск…
Где она сейчас? Кого видит? Что чувствует?
— Я… — Грай откашлялся и начал снова: — Я спасу ее. Ивар, не глядя на него, покачал головой. Без гнева без отчаяния — почти равнодушно. Похоже было, что он совершенно сломлен.
— Мне нужно время. Несколько дней. Может, быстрее. Есть один человек, он может помочь. Мне надо найти его.
Грай замолчал, не уверенный, что Ивар слышит его. Потом все-таки договорил:
— Вы только не отпускайте ее, пожалуйста. Всего несколько дней.
И вышел. Ивар остался сидеть. Глядя в одну точку, беззвучно шевеля губами. Ведя бесконечный диалог с той, которой здесь уже не было…
— Открывайте! Открывайте, Темный вас всех забери!
Побелевшие от холода руки не чувствовали боли. Грай размеренно дубасил кулаками в железную створку ворот и орал, срывая голос:
— Мне нужен Арсон! Я хочу поговорить! Откройте!
Соседние дома испуганно притихли за глухими заборами. Тихая окраинная улочка — приют богачей и городских шишек — не привыкла к беспорядкам.
Грай замахнулся в очередной раз и едва не врезал по угрюмой физиономии, выглянувшей в открывшееся окошко.
— Чего орешь?
— Мне нужен Фолк.
— А ты ему на кой сдался? — резонно вопросила физиономия, и окошко начало закрываться.
— Подожди! Скажи — это насчет Никела.
Охранник помедлил, задумчиво шевеля губами и уставившись на Грая ничего не выражающими рыбьими глазами. Захлопнул железную ставню. Заскрипели, удаляясь, шаги.
Оставалось надеяться, что его безумный план сработает. Что Арсон соизволит поговорить — после той безобразной драки! — что Эрран согласится помочь — после всего, что ему пришлось вынести от Элина! — и что им удастся найти Ника, и что Ник… Слишком много условий! Но другого варианта нет.
Ворота бесшумно приоткрылись.
— Заходи, — буркнул охранник.
Господин Арсон обедал. Он не ответил на приветствие, не предложил сесть. Грай сцепил зубы и приказал себе терпеть — главным сейчас было помочь Ланке, а не его дурацкое самолюбие!
Неторопливо жуя, Фолк несколько минут изучал Грая, как выставленную на аукцион диковину. Проглотил. Отпил из высокого бокала густое рубиновое вино. Вытер губы салфеткой. Грай ждал.
— Чего приперся?
— Мне нужно поговорить с Эрраном.
— И зачем бы мне разрешать тебе это? — притворно изумился Фолк. — Твой хозяин едва не прикончил его. Ты набросился на меня, как проклятый монстр из Темного, — он сделал знак, отгоняющий злую силу. — И теперь ждешь, что я помогу тебе решать твои проблемы?
— У меня нет хозяев, — огрызнулся Грай и тут же пожалел об этом.
Глаза Фолка опасно сузились, он раздраженно бросил вилку и откинулся на стуле.
— Ну так тебе не повезло, парень. Если бы у тебя был хозяин — он бы, возможно, захотел тебе помочь. А я тут при чем? Ты не мой человек. Больше того — ты опасен для меня. Ты заморочил голову Ники, ты едва не угробил бесценный прибор, ты убил своего благодетеля…
— Это ты меня подставил! — Грай понял, что ничего хорошего из разговора не выйдет, а значит, можно было больше не сдерживаться. — Вечный Отец, зачем тебе понадобилось травить старика?! Он бы и так скоро отошел от дел. Неужели этот город мал для двоих хищников?
Фолк неожиданно улыбнулся. Как тигр, которого обругала антилопа:
— Да, Саттик… Вот поэтому ты пришел ко мне просить о помощи, а не наоборот.
— Я знаю, как найти Ники! — почти выкрикнул Грай.
Последний козырь. Неужели этот бандит сможет плюнуть на судьбу младшего брата? Главное — не показывать, что блефуешь.
— Ники… — Фолк презрительно скривил губы. — Ну, говори.
— Сначала мне нужно увидеть Эррана.
Фолк встал из-за стола и направился к двери. Бросил:
— Жди здесь. Я пришлю Кесселя.
И добавил, уже выходя из комнаты, еле слышно:
— Твое счастье, что я все еще люблю этого паршивца…
Эрран успел переодеться и выглядел почти как всегда. Если не считать затравленного взгляда и дергающейся щеки.
— Грай! Слава Первоматери! Я думал, они тебя прикончат.
— Эр, мне нужна твоя помощь.
— Арсон сказал, ты знаешь, где Ники?
— На самом деле, нет, — признался Грай.
— Что?!
Глаза Эррана округлились. Он испуганно оглянулся на дверь и перешел на шепот:
— Зачем ты это затеял, Грай? Ты не знаешь, что он за человек! С ним нельзя играть в игры.
— Эр, Ланка ушла… — Грай сглотнул. И добавил, как всхлипнул: — Навсегда.
Эрран отвел глаза.
— Грай, ты же понимаешь, что это…
— Нет! — яростно перебил Грай. — Ник сможет ее вытащить! Я все продумал. Нужно только найти его. И чтобы она дождалась!
— Но как…
— Я пойду за ней. Для этого ты мне и нужен. А Фолк пока отыщет Ника.
— Но ты же сам сказал, что не знаешь, где…
— У меня есть предположение… Он рассказывал про одного старика. Когда Ник заблудился в лесу, тот его спас. Эр, куда мог отправиться Ники? У него нет друзей, нет девушки. Нет никого, кому он мог бы довериться. А тот старик… Ники говорил, что он тоже… Был кем-то вроде него. Нужно попытаться, Эр! Это наш единственный шанс! Он жил в лесу, где-то рядом с деревней Ника.
— Я знаю, где это, — медленно выговорил Эрран.
С лица его ушла вся краска, и сейчас он был похож на собственное привидение. Глаза ученого смотрели сквозь Грая, и в них плескалась боль.
— Мы тогда и встретились с ним.
— Значит, ты сможешь указать Фолку место, — обрадовался Грай.
— Подожди, — Эрран нахмурился. — Но там же сейчас… Туда невозможно сунуться. Там все захвачено монстрами.
— У тебя есть прибор, — напомнил Грай.
— Думаешь, Фолк согласится еще раз выпустить его из рук?
— Придумай что-нибудь, Эр! Скажи, что без Ника ты не сможешь работать дальше. Скажи, что ты отказываешься помогать Арсону, пока он не выполнит твои условия!
— Грай, — Эрран отшатнулся. — Я ученый. Я не умею… ставить условия. Там, в подвале, у твоего… В общем, я понял, что больше никогда в жизни не хочу оказаться в таком месте. Все, что мне нужно, — возможность спокойно работать.
— Ладно, — глухо сказал Грай. — Без тебя обойдусь. Уйти в Темный — плевое дело.
— Это бессмысленно. Ты не сможешь спасти ее. Только сам пропадешь…
— Ну и пусть! — Он схватил Эррана за рубашку на груди и встряхнул. — Ты не понимаешь, Эр! К чему мне жить, если она… — руки Грая бессильно упали. — Если она там, — едва слышно повторил он. — По моей вине.
Эрран долго молчал. Потом неуверенно коснулся плеча Грая:
— Хорошо. Я попытаюсь убедить Фолка. И… можешь заехать мне по морде.
— Что?
— Нужно же тебе каким-то образом попасть в Темный.
— Чтобы я смог болтаться там, пока ты не найдешь Никела, придется отметелить тебя по полной программе, и Ланке будет еще хуже!
Эрран хлопнул себя по лбу:
— Как я сразу об этом не подумал? Есть еще один вариант.
— Та дрянь, которой ты меня когда-то чуть не убил?
— То был прототип. Думаю, что в этот раз «коктейль» сработает, как надо. Никел пользовался им десятки раз, так что и тебе сгодится. Не знаю, как ты будешь искать ее в Темном… Может, лучше уходить рядом с ней — я имею в виду здесь, в этом мире, — есть шанс, что это поможет. Один кубик — час-полтора там. Больше четырех — слишком опасно. Не рискуй. Лучше вернись, сделай перерыв и попробуй еще раз. Если переборщишь с дозой, можно уйти навсегда. Ты понял?
— Да, — Грай кивнул. — Спасибо, Эр.
— Брось, — ученый махнул рукой. — Ты вытащил меня из того ужасного подвала. Я твой должник.
— Хватит валяться в постели, лежебока, — Дугал грохнул чем-то об пол.
— Тоже мне постель, — ворчливо отозвался Ник, разлепив опухшие глаза.
Он полночи проворочался на худом бугристом тюфяке. Спина болела. Изо всех щелей тянуло холодом и сыростью. Дугал деловито собирал заплечный мешок. На полу лежали снегоступы и старая походная экипировка.
— Откуда это все?
— Не бойся, не украл.
— Вы куда-то собрались, дядя Дугал?
— Я давно к этому готовился. С тех самых пор, как мы с тобой осенью встретились. Знал, что ты рано или поздно придешь ко мне. Таким, как мы, нужно держаться вместе. Собирайся.
— Куда? Вы о чем?
— Ты же хотел изменить свою жизнь.
— Я… — Ник с трудом мог вспомнить, что говорил пару дней назад, когда добрался до берлоги Дугала, сбежав из больницы в пижаме и тапочках.
Он тогда повалился на пол, застонал, пытаясь дуть на заледеневшие пальцы и чуть не теряя сознание от боли, — тепло очага обжигало кожу. Дугал засуетился, дал глотнуть чего-то горячительного, и Ник сразу захмелел, до мути в глазах. Язык развязался, и он вдруг выплеснул на Дугала все о своей несчастной любви, о ненависти, о предательстве. И о том, что старый бродяга был прав, что нет настоящих друзей, кто бы заботился о нем, и любил, и понимал. Теперь, когда обрывки того разговора начали всплывать в памяти, Нику стало стыдно. А ведь Дугал, похоже, воспринял его откровения всерьез.
— Я просто хотел все обдумать в одиночестве. Решить, что делать дальше.
— Вот и отлично. Там, куда мы идем, все и поймешь. У меня есть немного деньжат, до окраины доедем на автобусе. Дальше пешком.
— Куда? — повторил Ник. Ему отчаянно не хотелось выходить в ледяную круговерть.
— Долги отдавать, — отрезал Дугал.
…Жизнь Дугала раскололась напополам через несколько месяцев после рождения младшей дочери. Точнее он бы не мог сказать, даже если б и захотел. Дела его только-только пошли в гору. Он был молод, здоров, полон сил и в то же время успел обрести жизненный опыт. Дело свое было. Небольшое, но крепкое. Водил туристов по горам и лесам. Летом — охота, рыбалка, походы конные и пешие, сплавы. Зимой — лыжи и сноуборд. Жена присматривала за гостевым домом и маленьким уютным ресторанчиком. Дело позволяло прожить безбедно и обеспечить будущее детей — сына, такого же серьезного и основательного, как отец, и дочки — яркой, как мать, со сдержанным огнем в миндалевидных кошачьих глазах. Потом появилась младшая — сорванец, сгусток неукротимой энергии, глаз да глаз за ней. Как здорово было в межсезонье собираться семьей в гостиной и вести бесконечные разговоры!
Дугал крепко стоял на земле, не вдаваясь в духовные материи. Все это для женщин или стариков, думал он. Придет пора, когда он будет сидеть в кресле-качалке, окруженный внуками, тогда и примется за книжки, задумается о душе, о вечном. А пока надо есть, пить и веселиться. Упиваться любовью жены. Воспитывать и лелеять детей. Наслаждаться каждым днем.
Дугал не выбирал этого дара. Такого он никогда бы не пожелал ни себе, ни своей семье, ни друзьям. И в этом была несправедливость. Из-за того, что где-то умер неведомый ему старик, а может, молодой человек, а может, и вовсе женщина, у него открылся дар, а скорее уж — проклятье.
Сперва он перестал видеть сны. Отключался, проваливался во тьму и просыпался утром, словно кто-то повернул рубильник. На это он даже не обратил внимания. Устал, намаялся, бегая с туристами по горам да лесам. Кого это волнует, главное, высыпался не хуже, чем раньше. А может, даже лучше.
Однажды, когда они с женой поехали в город, Дугал обратил внимание на черную тучу, зависшую над социальным центром. Грозовая туча зимой? Над отдельно стоящим зданием? Явление было настолько невероятным, что он прозевал, как сменился сигнал светофора. Гудки нетерпеливых водителей вывели его из ступора. Дугал проехал перекресток, остановился и вылез из машины, чтобы рассмотреть удивительную картину.
Жена нажала на сигнал — поехали!
Чем дольше Дугал вглядывался в тучу, тем в большее изумление приходил. Она казалась живой, словно состояла из тысячи лиц и глаз. Туча бурлила, как суп, оставленный нерадивой хозяйкой на сильном огне. Дугал перешел через дорогу, не обращая внимания на бегущие автомобили. Туча притягивала, как магнит. К ней хотелось прикоснуться, окунуть руку в темный водоворот.
Луви преградила ему дорогу:
— Ты куда? Мы же опоздаем на встречу.
Дугал не мог найти слов, просто ткнул пальцем в сторону удивительного явления. Луви мельком бросила взгляд на крышу центра, удивленно вытаращилась на мужа:
— Что?
— Туча!
Луви нахмурилась:
— Дуг, милый, да что с тобой? Очнись, тут кругом тучи! Зима, как-никак.
С неба, словно в подтверждение, сыпануло колючей крупкой. Только тут Дугал понял, что кроме него эту тучу никто не видит. Ни Луви, ни прохожие, ни водители.
Жене он, конечно, ничего не сказал, попытался все обратить в неуклюжую шутку. Зачем расстраивать по пустякам. А бегать по врачам было не в его правилах. Да и к какому доктору идти? Психиатру? «Здравствуйте, я видел живую тучу»? Дугал порылся в медицинских книгах — ни одного похожего случая.
Тучи клубились над социальными центрами, над машинами службы перевозки, над домами соседей. Даже над их гостевым домом «Крыша мира», когда жена уснула на день оттого, что подрались старшие дети. Тогда Дугал, пересилив себя, пошел в храм сна. Он долго топтался в скверике неподалеку от храма, вдыхая аромат цветущих яблонь и вишен, — не мог заставить себя пройти сквозь кованые ворота. Картинка мира сместилась, сдвинулась и никак не желала возвращаться на место. Для человека, никогда не верившего в подобную чушь, разговаривать со служителем храма сна означало признать поражение.
Воздух наполнился музыкой. Служба закончилась. Из высоких дверей потянулась негустая толпа, состоящая из бабулек, бесцветных девиц неопределенного возраста и двух-трех юнцов.
Дугал терпеливо ждал, пока они разойдутся. Так и не найдя в себе храбрости, повернулся, чтобы уйти. И тут его окликнул служитель. Они проговорили не больше четверти часа. Дугал не смог сказать правду лысому старику в просторном сером одеянии. Все казалось искусственным и вычурным: огромный камень в центре зала; благовония, бьющие по носу; прозрачный свет, льющийся сквозь окна. Дугал скупил все брошюры, которые старичок смог ему предложить. Большая часть из них оказалась полнейшей чушью — наставления о том, как прожить тихую жизнь, чтобы не попасть в Темный. То, что и так вдалбливали с самого детства. О чем каждый день вещали по всем каналам. Другие книги рассказывали истории знаменитостей, прошедших обряд разделенного сна. Только в одной вскользь упоминалось о Заступнике, человеке, не видящем сны, но умеющем управлять ими. Дугал вернулся в храм через три дня.
— У вас есть еще книги?
Сморщенный как печеное яблоко старик посмотрел внимательно и пригласил в подвал, где размещалась храмовая библиотека…
Автобус слегка вело на мокрой дороге. Крупные хлопья бились в лобовое стекло. Бешено работали дворники. Двери скрипнули и открылись, впуская в салон холодный воздух.
— Дальше автобус не идет, — хмуро бросил водитель. — Отсюда до заградительных кордонов рукой подать.
— Спасибо, — сказал Ник. Толкнул в бок сомлевшего от тряски Дугала.
— Не слыхали, что у нас тут творится? — спросил водитель, принимая плату за проезд. — Куда вас, к лешему, несет? Тут больше никто не живет. Думаю весной попробовать рвануть через Безлюдье на юг, лишь бы подальше от этих проклятых мест.
— Дальше себя не убежишь, — пробормотал Дугал, выгружая вещи. — Ну что, Ники, надевай снегоступы.
Автобус фыркнул, обдал их вонючим облаком и, медленно развернувшись, укатил в город.
— Нас все равно дальше не пустят. Там зона аномалии.
— Не беспокойся, я тут все тропки знаю.
— Дядя Дугал, зачем мы туда идем? — Ник зябко передернул плечами. — Я же рассказывал вам, что со мной было. Зачем добровольно лезть в эту гадость?
— Потому что, Ники, это твоих рук дело. Тебе и отвечать.
…Если бы он только знал, как все обернется. Не было ни дня, когда бы Дугал не пожалел, что ступил на этот скользкий путь. Кто его заставлял рассеивать черные тучи людского беззакония? Обладание даром еще не означает, что его необходимо пускать в ход. Ведь он не просил эту способность, не искал. Мог бы сделать вид, что ничего не случилось. Перестать обращать внимание на клубящуюся мглу и продолжать наслаждаться жизнью. Но, то ли оттого, что он начитался древних книг в пыльных подвалах храма, то ли оттого, что испытал на своих плечах груз ответственности, то ли просто от безмерной гордыни, Дугал поднялся на крышу городского социального центра и запустил руку в клубок страстей и людской злобы. Что произошло дальше, он точно не помнил. Это было похоже на вспышку молнии, только наоборот. Тьма ослепила. Втянула чернильным вихрем в самую пучину, прошила жгучей болью, точно электрическим разрядом. Когда Дугал очнулся, он все еще стоял на крыше — опустошенный, будто заглянул в глаза смерти. Из дверей центра выходили радостные и недоумевающие люди. Они проснулись все сразу — те, кто только что заснул, и те, кто находился в глубокой коме уже не первый день.
Так и должно быть, подумал он тогда. Люди должны перестать бояться, жить свободно, ценить каждый миг. Когда спасаешь в первый раз, это запоминается надолго и отравляет сердце ядом осознания собственного могущества.
К работе он стал относиться с прохладцей, спустя рукава: новое призвание требовало полной отдачи и самопожертвования. Чтобы собраться с силами, требовалось уединение. Общение, которого жаждали друзья и семья, было в тягость. Разговоры казались пустыми и мелочными. Возня детей раздражала. Луви не понимала, что творится с мужем, пыталась вызвать на откровенность, даже закатила скандал, заподозрив, что у него есть другая, но так ничего и не узнала. А ведь в чем-то она была права. Живая тьма увела Дугала из семьи, заняла место, по праву принадлежащее Луви. Это была не просто интрижка, а страстный роман. Бедняжка Луви проиграла…
Стена давно осталась позади. Они шли весь день, пока не стемнело и в фиолетовом небе не зажглись колючие зимние звезды. Уже в темноте вышли к руинам блокпоста.
Дугал по-хозяйски осмотрел три стены и уцелевший кусок крыши. Лианы, оплетшие и разорвавшие избушку, потемнели и ссохлись от мороза. Дугал вытащил из-за пояса тесак и прорубил проход внутрь.
— Заходи, Ник. Тут на ночь и устроимся. Замерз?
— Угу.
— На, глотни, пока я костерок разведу, — он протянул старую помятую фляжку.
Ник сделал глоток и закашлялся.
Сухие плети лиан разгорались быстро, но тепла давали совсем мало. Дугал подбросил щепу — все, что осталось от одной из стен домика. Скоро в маленьком походном котелке закипела вода.
— Куда мы идем? — спросил Ник, грея руки у огня.
— Помнишь мою избушку? — Дугал бросил в воду брикет гречневой каши, добавил упаковку вяленого мяса. — Там неподалеку есть одно место, которое я хочу тебе показать.
— А это не опасно?
— Ник, неужели ты ничего не замечаешь? Не видишь, что темные твари боятся нас с тобой? Расступаются перед нами?
— Погодите, дядя Дугал… Получается, вы тоже — Заступник? Как я?
— Скорее уж ты, как я, — усмехнулся в бороду Дугал.
— Но ведь так не бывает. Я читал… Заступник может быть лишь один. И только после его смерти дар может перейти к другому.
— Как видишь, я еще жив, — лицо Дугала потемнело. Он склонился к котелку и помешал кашу ложкой. Оттуда шел духмяный сытный пар. — Выходит, есть и другой вариант. Если Заступник откажется от своего дара.
Голос старика стал совсем глухим. Будто каждое слово давалось ему с трудом. Ник видел, что Дугалу отчаянно не хочется возвращаться в прошлое, и потому молчал, не задавая вопросов.
По крайней мере, Дугал уверен, что тут им ничто не грозит. Они просто доберутся до избушки, поживут там несколько дней. А потом он вернется, только не к Фолку. И к маме тоже не поедет. Будет жить по-своему. Поступит в университет, как предлагал Эрран, познакомится с обычными парнями и девчонками, которые и знать не будут о его секретах. Может, они с Кесселем продолжат исследовать Темный Город. Ведь он же ученый, он не может просто так остановиться, не узнав все до конца.
Дугал первым нарушил молчание.
— Твари сожрали мою семью, — выдавил он сквозь зубы.
— Что? — Ник чуть не поперхнулся.
— Они завелись в лесопарке, который начинался сразу за нашим домом. Луви часто ходила туда гулять с детьми. Я нашел лишь окровавленные обрывки одежды и отдельные… части. А твари сидели там, смотрели на меня желтыми глазами и смеялись. Я сам сотворил их из кошмаров. Это не твари сожрали моих близких. Твари что? Мороки. Если не подпитывать их, они рано или поздно развеются по ветру. Это сделали люди, те самые, которых я освободил от наказания. Но почему Луви и дети должны были пострадать?!
Он замолчал. Ник чувствовал, как его начинает трясти.
— Это не дар — проклятье! — сказал Дугал. — Тогда я решил — пусть каждый сам отвечает за свои грехи. Кто я такой, чтобы решать за других? Да и надо ли? Разве не должен каждый человек получить по заслугам, чтобы впредь, прежде чем причинить кому-то вред, задуматься — не вернется ли к тебе зло в десять раз больше и страшнее?
Я отрекся от дара! Отрекся от прежней жизни и ушел в лес, чтобы не видеть людей и не испытывать дьявольского искушения. Это было как раз в ту пору, когда ты родился, Ник. Я сохранил лишь малую толику этой силы. Большая перешла к тебе. Один бы я сюда не сунулся. Моих сил не хватит, чтобы с ними справиться. Я и в город-то перебрался, когда твари выжили меня из леса.
— Вы хотите сказать, что эта аномалия… Что это все я натворил? Все эти чудовища появились, потому что я прогонял сны?
Дугал кивнул:
— Так и есть. Они и есть темные сны, оставшиеся в нашем мире. Страхи, болезненная совесть, чувство вины. Чем чаще ты освобождал людей от наказания, тем реальнее они становились.
— Но почему?
— Кто-то должен расплатиться за грехи, кто-то должен пострадать. На этом стоит наш мир. Человек должен отвечать за свои деяния.
— Это их призраки! Фолка и его друзей. Это они виноваты! Я даже представить не мог, сколько они натворили.
— Ник, ты не позволил им оплатить долги. Ты выпустил тварей на свободу. Поэтому и расправляться с ними придется тебе. Пришло время стать настоящим мужчиной. А мужчина — это тот, кто может признать свои ошибки и помочь себе и тем, кто рядом.
Ник потрясенно молчал. Неужели это правда? Все из-за него? Так вот почему там, в лесу, он встретил призрак отца! Неужели? Значит, Фолк и его…
Он рванул шарф на шее. Вечный Отец, почему тут так душно? Воздуха!..
Ник выскочил из укрытия в темноту. Лес, живущий своей жизнью, затаился, внимательно следя за человеком желтыми призрачными глазами.
Лучше бы твари разорвали его на куски!
Ник упал на колени. Колючий ветер хлестал по щекам. Слезы превращались в ледяные дорожки, царапающие кожу.
Дугал встал рядом и, легко подняв его на ноги, встряхнул.
— Хватит убегать. Не бойся, одного я тебя не оставлю. Подсоблю, покажу местечко, откуда эта шушера лезет. Там, вроде как, гнездовище их. Нас двоих они точно не тронут, главное, держаться рядом. Понял?
Темный смеялся над ним. Скалил выщербленные зубья оград, сводил с ума навязчивым шепотом: «Не найдеш-ш-шь… Сгинеш-ш-шь… Пропадеш-ш-шь…»
Грай метнулся за очередной тенью, скользнувшей между домами, — спасибо Нику, а то так и топтался бы на одном месте. Тень дрогнула и слилась с трухлявым стволом. Грай от души врезал кулаком по стене дома — к этой парадной он выходил уже в четвертый раз! Темный играл с ним, как кошка с мышкой.
Нужно обмануть его! Заставить играть по своим правилам! Грай стиснул зубы, кожей ощущая, как утекают драгоценные секунды. Думать! Что там болтал Ники? Про материализацию, про мир, созданный мыслями… Стоп!
Он закрыл глаза и вызвал в памяти образ Ланки. Каким запомнил его перед тем, как мутный раствор «Темного коктейля» побежал по тонкой пластиковой трубке — из капельницы в вену… Ланка спала. Лишь тонкий серый налет, почти неразличимый в неярком свете ночника, выдавал истинную природу этого сна. Грай сжал безвольные тонкие пальцы. «Когда тебя отключать?» — хрипло спросил Ивар. «Не надо, — отозвался Грай. — Я вернусь вместе с ней…»
Что-то приятно щекотало кожу на груди. Точно приложили пятак, нагретый на печке. Грай скользнул рукой под рубашку и чуть не вскрикнул от радости. Зеленый камешек! Тот самый, который Ланка надела ему на шею. Ему еще ни разу это не удавалось. Насколько проще было бы коротать здесь часы с розовым плеером Марисы. Но Темный не впускал в себя вещи. Никогда. Даже одежда здесь была у всех одинаковой — бесформенные рубища.
Камешек должен помочь. Ведь что-то произошло там, в храме, когда они прикоснулись руками к большому каменному яйцу. Их души переплелись навсегда. Навечно. И амулеты даны им не просто так. Только Лана свой потеряла, когда ее тащили эти уроды.
Грай сжал камешек в руке. Думай о ней, вспоминай! Тугие завитки волос у шеи, вздернутый нос, печальные серые глаза. Амулет нагрелся. Грай стиснул зубы, чтобы не выронить его. И вдруг камешек взорвался в ладони, разлетелся на миллиарды раскаленных осколков. Грай закричал от боли, уже зная — получилось!
Она стояла рядом и смотрела куда-то вдаль.
— Лана, — осторожно позвал Грай.
Никакой реакции. Тогда Грай бережно коснулся пальцами ее щеки и слегка надавил, заставляя повернуться лицом к себе. Глаза ее были пусты — два мертвых черных водоворота.
— Лана!
Он прижал к себе несопротивляющуюся фигурку, обнял, надеясь спрятать, отогреть… Она не пыталась вырваться, но и не отвечала на объятия, похожая на куклу, у которой кончился завод.
— Потерпи, милая…
Она впервые взглянула прямо ему в лицо. Бескровные губы слабо шевельнулись:
— Папа был прав…
— Нет! Я все исправлю! — он торопился, заполнял словами бездонную пропасть, раскинувшуюся между ними: — Я клянусь тебе — все будет хорошо, слышишь?! Ты только потерпи немножко!
— Ничего не получится.
— Нам просто нужно дождаться Ника. Он вытащит тебя отсюда, обязательно вытащит! Слышишь?!
— Мне надо идти. Только что-то мешает… Держит.
— Ты должна остаться со мной.
— Зачем? Так тяжело…
Ланка выскользнула из кольца его рук — как бесплотное облако, сколько ни пытайся удержать, не получится — и не спеша пошла прочь.
— Лана!
Грай догнал ее, загородил дорогу. Пустой взгляд был направлен куда-то поверх его плеча. Лицо — застывшая гипсовая маска.
— Лана…
— Опять этот старик. Что ему нужно от меня?
В ее голосе не было страха, лишь усталое недоумение. Грай обернулся.
Элин вытянул вперед костлявые руки и, широко разевая рот, завыл:
— Зачем ты это сделала-а-а?.. Не будет тебе покоя-а-а…
Грай отшатнулся. Проклятье! Про Элина он и не подумал.
— Отвали от нее, старый хрен! Она ни при чем! Это я тебя отравил! Оставь ее в покое!
Призрак захлопнул пасть, а потом вдруг повалился на землю, забился, выгибаясь дугой.
— Гра-а-а-й, — захрипел он. Знакомое лицо плавилось как свечной воск. Грай не мог оторвать от него глаз.
Проклятье! Старик! Отец! Такими были его последние мгновения…
Горло перехватил спазм, но Грай должен был сказать… Объяснить…
— Я не хотел. Меня подставили. Я хотел только спасти ее… Прости, — выдавил он.
Призрак подернулся серой паутиной и рассыпался в прах. Горячий ветер закружил пепел Элина, бросая его горстями в лицо.
Грай шарахнулся, отплевываясь и ругаясь. Повернулся к Ланке.
Угловатая фигура маячила далеко — в конце улицы. Грай побежал следом.
Кружение по пустым улицам — безостановочное и, на взгляд Грая, бессмысленное — длилось очень долго. Недели? Годы? Десятилетия?
Сначала он все ждал, что Ник вот-вот появится. Но потом надежда стала угасать. Он злился на Фолка, на Эррана и больше всего — на себя. Он шел, с тупым упорством переставляя ноги и чувствуя себя пустой оболочкой прежнего Грая. Ланку зачем-то тянуло к высокой стене на окраине Темного. Грай пытался задержать ее. Но Ланка неизменно выскальзывала из его рук и снова возвращалась к провалу в стене.
Призрак плыл следом. Иногда вновь валился на землю, умирая раз за разом. Сперва Грая пугало назойливое бесплотное фиглярство Элина, потом начало сводить с ума, а спустя некоторое время он то ли привык, то ли отчаяние вытеснило все остальные чувства. Особенно плохо было, когда Ланка замыкалась в себе.
Грай говорил, пытаясь заполнить пустоту между ними, но Ланка надолго отключалась, точно засыпала. Можно ли уснуть в мире снов? Она сидела с открытыми глазами, дышала и ни на что не реагировала. Уже не Ланка, пустой кокон. Душа ее порхала неведомо где…
Страха не было. Ланка сначала удивилась, что Темный не душит ее, как прежде. А потом поняла, что она теперь здесь своя. Осталось только найти то, что звало ее, притягивало властно и неумолимо. И она пошла на зов.
Грай мешал. От его суеты тонкая путеводная нить начинала дрожать и расплываться. Но Ланка не сердилась. Тень прежней любви робко поднималась глубоко внутри, когда Грай прикасался к ее руке, жесткими сухими губами трогал щеку. Ланка знала, что не в его силах изменить предначертанное, но иногда — на короткий миг, на доли секунды — почти верила, что у него получится.
Это было мучительно. Особенно когда она подходила так близко к последнему барьеру. Они раздирали ее пополам — Грай и зов Темного Города.
— Алю-ю-ю-ша-а-а…
Ланка прислушалась. В воющий зов Темного вплелся тихий шепот. Голос не принадлежал Граю. Он был другой — слабый, но до боли знакомый. Ланка потянулась за ним…
Боль, гнев, обида, любовь, страх, тоска… Они обрушились как песчаная лавина, погребая под собой, сметая хрупкое равнодушие. Невыносимо захотелось вернуться, еще раз взглянуть в его глаза, еще раз ощутить тепло его тела.
Откуда-то появились тени. Бесплотные, но, в то же время, абсолютно реальные. Искаженные страданием лица, разинутые в крике рты, сведенные судорогой тела… Неужели и она станет такой же? Тени скользили вокруг, сливаясь с уродливыми обломками зданий, проходя насквозь обрубки, в которых с трудом угадывались бывшие деревья, низко стелились над землей, присыпанной серым прахом. Шептали, кричали, стонали тысячами голосов. Молили о пощаде, проклинали себя, вспоминали оставшихся в реальном мире…
Ланка закрыла лицо руками — не видеть! Не слышать! Не чувствовать! Почему нельзя уйти в никуда?
За что ей это? Не ее вина, не на ней лежит смерть старика, которого она даже не знала. Это несправедливо! Почему он — настоящий убийца — будет жить, а она обречена на вечное страдание?
— Алюша-а…
Сквозь сводящий с ума поток голосов снова пробилось это слово — такое неуместное здесь. Отец? Не может же быть, чтобы он…
— Аленька…
Ланка отняла ладони от лица, страшась узнать в одной из теней Ивара…
— Аля… Дочка…
Женщина, стоящая перед ней, была молода — почти ее ровесница — и когда-то, в той, настоящей жизни, очень красива. Тонкое лицо будто светилось в сумраке, мучительно напоминая кого-то. Дочка? Ланка нахмурилась и медленно спросила:
— Мама?
Тень качнулась вперед, пробежалась по лицу холодными кончиками пальцев.
— Аленька…
— Мама!
Ланка прильнула к матери, вдыхая странный запах: будто от старой-старой бумаги и, где-то далеко, на самой границе восприятия — сладкий аромат увядших цветов.
— Мама! Я…
— Тс-с-с… Не говори. Здесь это неважно. Что бы ты ни сделала, теперь это не имеет значения.
— Почему?
— Итог один для всех, — качнула головой Ассини. — Может, где-то и бывает по-другому, но не в нашем мире. Я думала, что смогу дать тебе шанс. Но лишь отсрочила неизбежное.
— О чем ты говоришь?
— Он не рассказал тебе? Что ж, наверное, это правильно. Ни к чему невинной душе нести такой груз. Ты была такой крохой…
— Мама?!
Ланка почувствовала — сейчас, прямо сию секунду случится что-то ужасное. Почему-то вспомнилось лицо отца, когда он узнал про обряд Разделенного сна. И его слова: «Разве ты не знаешь, что сны не всегда наказывают того, кто по-настоящему виноват?» Потом Грай четко произнес из глубины памяти: «Лучше отпустить десять виноватых, чем наказать одного невиновного»…
— Ты ушла из-за меня? — еще не веря, но уже понимая, что это правда, спросила Ланка.
— Аленька, — ласково повторила Ассини. — Ты была просто ребенком. Несчастный случай…
Ланка вдруг перенеслась на много лет назад в светлый осенний день. Вся жизнь была впереди. Любящий муж, ненаглядная дочка… Она сидела в парке на скамейке, наблюдая, как играют дети. Маленький мальчик в смешной шапочке с ушками бежал и смотрел на свою маму. Его, смеясь, догоняла маленькая Ланка. Самая красивая. Самая быстрая. Другие дети никогда не могли угнаться за ней. Маленькая ладошка впечаталась в синюю курточку. Шапочка с ушками описала дугу и, ударившись о металлическую перекладину качелей, замерла у их основания. Она даже не поняла, что случилось, — дети всегда падают. Сзади раздался оглушительный женский крик…
Ужас уходил, на его место пришло спокойствие — все правильно. Зря она злилась на Грая. Просто ее собственное наказание опоздало на много лет. Теперь справедливость восстановлена. Она будет рядом с мамой. Всегда. Целую вечность.
— …не сказала ему ничего. Когда ты заснула, я поцеловала тебя и подумала, что тот малыш уже бежит по ровным тропинкам Светлого Леса, — Ассини горько улыбнулась. — Эта мысль помогла мне лечь с Иваром — в последний раз. Помогла мне любить его, как будто ничего не случилось. Я знала, что он будет винить себя — ведь именно он отказывался пройти обряд, — но, по крайней мере, эту последнюю ночь я ему подарила.
Тень поманила Ланку:
— Пойдем… Здесь тоже можно… существовать.
Что-то случилось. Заполошное мелькание теней сгустившийся воздух, и звук — низкий, проникающий в самое сердце.
Ланка завертела головой. Ассини настойчиво тянула ее за собой, не обращая внимания на происходящее.
— Ланка! Проклятье. Ну же, проснись!
Она пришла в себя и посмотрела так, словно увидела впервые. Грай отпрянул.
— Прощай, — ее голос звучал не громче шороха листьев по асфальту.
— Что?
Огромная стена уходила влево и вправо от них. Посередине зиял широкий путь под землю. Истертые ступени терялись в темноте. Ланка стояла на первой из них, повернув к Граю печальное лицо. Что-то изменилось после того, как она отключилась в последний раз. Грай понял, что если любимая сама не захочет остаться, никакая сила не сможет ее удержать.
— Прощай, — повторила Ланка.
— Э нет, — возразил Грай. — Куда это ты собралась? Я с тобой.
— Тебе туда нельзя, — спокойно объяснила она. — Да ты и не сможешь.
— Почему это?! — возмутился Грай.
— Там — Нижний мир. Туда уходят навсегда, глупый, — Ланка покачала головой. — А знаешь… Если я встречу там Марису…
— Нет! Я тебя не пущу! Ник уже скоро будет здесь. Совсем скоро.
Ланка грустно улыбнулась:
— Живи, любимый… Я буду ждать тебя. Сколько понадобится. Целую вечность. Живи долго, Грай.
— Не-е-ет!
Тонкий силуэт слился с подземной темнотой. Грай бросился следом. С каждым шагом, с каждой ступенькой, воздух вокруг него сгущался, не давая двигаться. Грай застыл, беспомощно ворочаясь и наблюдая, как исчезает Ланка. А вместе с ней — смысл жизни.
Теперь Ник нашел бы дорогу к «источнику» и без помощи Дугала. Чем ближе к цели их путешествия, тем страннее становился лес вокруг. Не то чтобы страшнее или опаснее — нет, порождения тьмы по-прежнему сторонились Ника — но… чужероднее, что ли. Даже снег здесь был неправильным — тяжелый и неприятно теплый, он цеплялся за подошвы снегоступов, будто стараясь задержать путников.
Ник с невольным стоном выдернул ногу из навязчивых снежных объятий — как из трясины — и прислонился к дереву, запаленно дыша. Рядом хрипел неразличимый в сгустившихся сумерках Дугал. Ник еще несколько дней назад заметил, что бывший Заступник старается держаться поближе к нему и даже по нужде не отходит дальше, чем на пару метров.
— Устал? Ничего, скоро уже…
— Дядя Дугал…
— А?
— Это что же получается — дар этот… Зло?
— Эх, Ники… — Дугал тяжело вздохнул. — Кабы все в жизни так просто было — черное-белое, плохое-хорошее, добро-зло…
— А как же?..
— Да вот так… Между черным и белым сколько оттенков серого! Кажется белым-бело, приглядишься, ан нет. Маленькая толика черноты да покажется. Во всем так. И в нас с тобой много всего понамешано.
— Тогда почему именно я? За что?
— Кто ж знает. Думать об этом — только сердце рвать да голову ломать. Ни ты, ни я не выбирали этого. Так случилось. И все-таки мы не жертвы. У каждого есть выбор, что ему делать. Увеличивать количество света или тьмы. И у нас с тобой такой выбор тоже есть… Давай-ка на ночь устраиваться. Думаю я, совсем близко подобрались, негоже в темноте туда соваться.
Дугал нашел огромную разлапистую ель, густо припорошенную мерзким снегом. Несколько движений снятым с ноги снегоступом — и перед ним открылся лаз. Ник нырнул следом за проводником и оказался в уютном шалаше из терпко пахнущих еловых веток. Высотой убежище было едва ли больше метра — только на четвереньках и ползать, зато вполне просторным, чтобы двум людям улечься.
Дугал развел небольшой костер, приладил над ним котелок, плеснул воды из бутылки, всыпал горсть сушеных корений — в тесном пространстве разлился густой травяной запах.
— Ничего, сейчас сил прибавится, — бормотал он себе под нос. — Отдохнем, да завтра с этой пакостью и покончим. Давно пора. А то ишь, взяли волю — скоро и город с лица земли сметут, мерзкие твари! Какой хороший лес был… Слышишь, Ник, я ведь сюда группы водил. Тут красота была — сосны корабельные, грибов-ягод немерено, зверь непуганый. Не поверишь — олени сами к людям выходили, хлеб с руки ели! Эх, чего говорить, сгубила все нечисть проклятая…
Он сплюнул на усыпанную хвоей землю и сердито помешал варево.
— Покончим со всем, вернусь в свою избушку. Город ваш мне вот где! — он рубанул рукой по горлу. Зачерпнул ложкой кипящий отвар, подул. — Ну-ка, попробуй…
Но Ник уже спал, привалившись спиной к шершавому стволу.
— Эх, пацан, — вздохнул Дугал. — Тяжело тебе придется. А делать нечего…
Это было похоже на огромное живое облако. Клубящаяся, переливающаяся темнота. Сгусток невыразимого зла. Вроде той мглистой тьмы, с которой он привык сражаться еще ребенком. Но с этим облаком было что-то не так. Дышать рядом с ним — как возле огромного гниющего трупа.
Ник, невольно щурясь и морща нос, сделал шаг назад. Наткнулся на Дугала — старик стоял вплотную к нему, часто неглубоко дыша приоткрытым ртом и утирая слезящиеся глаза.
— Это оно? — почему-то шепотом спросил Ник. Сглотнул вязкую слюну. Все-таки он был прав. Темный вполне материален. И в реальности он гораздо страшнее и опаснее, чем в снах.
— Ну, Первоматерь нам в помощь! Давай, Ник! — глухо отозвался Дугал.
— Что? Я… Как, дядя Дугал?! Что делать-то?
— Это, — Дугал ткнул пальцем в облако, — дверь. Чуешь? Отсюда они и лезут, сволочи.
— Дядя Дугал…
— Чего?
— А откуда она? Дырка эта? Проход.
— Ну, как… Известное дело. Я думаю, наш мир и тот, Темный, они, вроде как, соседи. Ну, как квартиры — через стеночку.
— Или как звенья в цепи?
— Вроде того. Ежели, допустим, в одной квартире дым коромыслом, в другой могут и не знать об этом, верно? А вот если в стене дырочку провертеть, тогда дым-то к соседям и потянет. Ну, или заразу какую, если она там есть. Уж в Темном-то заразы хватает…
А в Темный зараза просочилась сквозь ту дыру, в которую он провалился. Из древнего мира с жуткими чудовищами.
Дугал тяжело вздохнул:
— Ну давай, что ли, дело делать.
— Какое? — глупо спросил Ник.
Здесь, перед лицом этого порождения тьмы, он ощущал себя не букашкой даже — молекулой, полным ничтожеством. Сила, помогающая отгонять монстров, казалась смешной и жалкой на фоне живого, пульсирующего, материального зла.
— Надо нам эту дырку закрыть, — деловито сказал Дугал. — Ты давай гадость обратно загоняй — тут все твои способности понадобятся, — а я буду проход заделывать. На это моих силенок, может, и хватит. А не хватит, так ты уж сам справляйся.
Ники послушно сосредоточился, вытянул руки… Нахмурился:
— Погоди, дядя Дугал.
— Чего еще? — недовольно спросил старик.
— А если мы эту… этот проход закроем, то между нашими мирами вообще не останется… соединений?
— Может, и не останется, — после недолгого раздумья отозвался Дугал. — Так это и хорошо. Будем в своем мире жить, сами за свои грехи отвечать.
— А как же… Если кто-то плохое сделал? Куда его?
— Не знаю я! — вспылил Дугал. — А только одно скажу — это, — он обличающее указал на источник зла, — изничтожить надо, уж ты как хочешь!
Никел насупился. Своими руками закрыть проход в тот мир? Единственное место, где он, Ник, был почти всемогущим!
Ник упрямо сложил руки на груди и помотал головой.
— Ты чего? — удивился Дугал.
— Не буду я, — буркнул Ник.
— Как не будешь? Ты что? Я же тебе… Я же рассказал все! Ты что же это — хочешь, чтобы и твоих близких тоже эти твари извели?! Да ты же не простишь себе потом, пойми, дурья башка! До самой смерти каяться будешь, что струсил!
— Я не струсил, — тихо сказал Ник. — Просто… Мороков по ветру развеивать — сколько угодно, а дверь в Темный не уничтожу. Я не хочу.
— Чего не хочешь? — не понял Дугал. — Мерзость эту с нашей земли убрать? Да ты с ума свихнулся, что ли?
Ник повернулся спиной к переливающейся тьме и заговорил, глядя в глаза Дугалу:
— Я не могу без этого, дядя Дугал! Я… Мне нужен Темный, понимаете! Я только там… Если его не будет, что я тогда… Кому я здесь нужен?
— Постой, парень, — Дугал взял Ника за плечи, слегка встряхнул — не зло, а, скорее, растерянно. — Ты что же несешь-то? Ты хочешь это все так и оставить? Пусть плодятся мерзкие твари? Пусть губят людей почем зря? Невиновных, Ник, не грешивших!
— Все равно! — отчаянно крикнул Ник, вырываясь из рук Дугала. — Это ничего не меняет — грешил, не грешил! Конец все равно один! Нет никакого Светлого Леса, понимаете, дядя Дугал! Нет его!
— Постой. Откуда тебе-то знать? В книгах пишут…
— Ерунду пишут. Я был там, в Нижнем городе. Они все уходят туда! И хорошие, и плохие!
— Врешь!
— Я собственными глазами видел. Отца, и Шолта, и соседку нашу, и Марису, и Вайета… Если рано или поздно окажешься там, так какая разница, когда?
— Неужели ты бы предпочел умереть в лесу шесть лет назад? Какая разница… — передразнил Дугал. — Поймешь, если тебе придется пережить своих любимых!
— Каких любимых? И вообще, почему я должен думать о них? Если они все — всегда, слышите, всегда! — предают меня! Разве не вы мне это говорили? Почему меня нельзя любить просто за то, что я есть, а не за то, что я умею делать? Вы были правы. Им нет дела до меня. Никому! Так почему я должен помогать кому-то?!
— Ты что, парень?.. Ты чего это? Я ж тебя искал… Специально. Я же ждал, когда ты придешь, надеялся… Как же это…
На глазах у Дугала заблестели слезы. Лицо его исказилось — страшно и, в то же время, жалко. Ник опустил голову и быстро проговорил:
— Я все придумал, дядя Дугал. Просто не надо больше это делать — отгонять сны, — и все исправится. Правда! Ведь твари появились, потому что я людей оттуда вытаскивал, так? Они просто к людям прицеплялись и вылезали сюда. Так я больше не буду, дядя Дугал! Пусть кто виноват, получит свое, пусть! Я уйду! Как вы вот — в лес, отшельником буду! Вы же перестали, и они — ваши монстры — исчезли, ведь так? И мои тоже… Только надо подождать немножко.
Ник посмотрел на Дугала, ожидая увидеть на его лице осуждение, отвращение, гнев…
Дугал смотрел ему за спину и в глазах его плескался чистый, неразбавленный ужас пополам с какой-то детской обидой.
— Как же это? — пробормотал старик. — Что же это делается? Ведь ты же здесь… Кто же тогда?..
Ник обернулся. Сперва он не понял, что происходит, — черное облако по-прежнему трепетало и подрагивало, как гигантская амеба. Изнутри в нем мельтешили смутные тени, прижимались к тонкой прозрачной пленке, отделяющей их от беззащитного реального мира.
А потом Ник увидел. В одном месте темнота вспучилась, напряглась, исторгая из себя нечто. Сгусток ее, дергаясь, как щупальце осьминога, вытягивался все дальше, пока не оторвался от облака-матки. На снег шлепнулся бесформенный комок тьмы. Поворочавшись некоторое время, он принялся изменяться, обретать форму и суть. Спустя несколько минут, показавшихся замершим людям вечностью, перед ними стоял чей-то оживший кошмар, похожий одновременно на волка, человека и пресмыкающееся. Свежевоплотившийся монстр поднялся на слегка подрагивающие ноги, мотнул крупной башкой, оскалил кривые зубы и неторопливо затрусил в лес, на ходу становясь все плотнее и реальнее.
Дугал уже не бормотал, а лишь беззвучно шлепал губами. Ник посмотрел на еще трех чудовищ, одновременно зарождающихся в темном облаке, и все понял.
— Излучатель, — прошептал он.
— Что? — Дугал встрепенулся. — Чего ты там болтаешь?
— Излучатель Кесселя, — пояснил Ник. — Это мой… в общем, один ученый. Тот, который отправлял меня в Темный. Он изучал меня и изобрел прибор, который проделывает то же самое — вытаскивает людей из Темного. Я им больше не нужен, — с неожиданно прорвавшейся горечью выдавил он. — Так что вы ошиблись, дядя Дугал. Я не могу исправить все это.
— Что-о-о?! — раненым зверем взревел Дугал.
Он схватил Ника за грудки и принялся трясти:
— Ах ты… Разбазарил, значит, свой дар! Отдал в чужие руки, щенок! Как ты мог?! Что же ты наделал?!
Ник беспомощно болтался в крепких руках. Ему было легко. Не надо ничего менять. Не надо вступать в схватку с необоримой и безжалостной силой. Не надо лишать себя единственной радости в жизни. Пусть сумасшедший старик делает, что хочет, он, Ник, будет жить теперь сам по себе. Ни от кого не завися и никому не принадлежа!
— Глупый мальчишка, отдавай мой дар! — закричал Дугал и вдруг вцепился крепкими пальцами в горло Нику. — Я сам уничтожу эту мразь!
— Дя… Ду… — Ник забился, пытаясь отодрать его руки. С лица Дугала, такого заботливого и доброго когда-то, на Ника смотрела смерть. Старик душил его, не переставая кричать и брызгать в лицо горячей слюной.
В глазах потемнело. Из последних сил, чувствуя, как уплывает сознание. Ник ударил по рукам Дугала снизу вверх. Хватка ослабла. Ник, хрипя от натуги, рванулся, но Дугал повис на нем, увлекая за собой. Они покатились по снегу, опасно приблизившись к темному источнику. Зло отпрянуло, не желая прикасаться к тому, кто мог победить его. Дугал зарычал, вдавливая Ника в землю, и снова сомкнул цепкие пальцы на шее. Ник извивался ужом, стараясь сбросить тяжелую тушу.
В висках застучали молотки. Всё, конец, мелькнуло в голове у Ника. Он схватил противника за голову обеими руками и изо всех сил надавил пальцами на глаза.
Дугал зашипел от боли и разжал руки.
Ник напружинился и невероятным усилием толкнул противника в жадно подрагивающее облако мрака.
Лес содрогнулся от оглушительного воя.
Горло обожгло морозным воздухом. Ник захлебнулся, закашлялся, выворачивая наизнанку горящие огнем легкие. Сквозь слезы он ничего не видел, только чувствовал, что смертельная хватка на горле исчезла. Когда в глазах прояснилось, он различил прямо перед собой бьющийся в агонии знакомый силуэт. Темнота обнимала его, как соскучившаяся мать обнимает свое дитя.
Ник закричал. Сунул руку в бурлящее темное облако, чтобы дотянуться до судорожно сжимавшихся и разжимавшихся пальцев. Но тьма отпрянула и еще теснее спеленала Дугала длинными пылающими языками. Черная пленка ужалила Ника, отбросила на несколько метров. Твари внутри облака набросились на бывшего Заступника, принялись рвать на части.
Ник застонал, чувствуя, как изнутри пробивается жгучая сила. Она бурлила, не давая подняться на ноги, норовя разорвать изнутри. Тело горело и плавилось. Словно не Дугала, а его терзали порождения людской злобы. Он спасся, но потерял нечто большее. Из горла вырвался яростный крик. Ник пополз прочь, дальше от источника зла, от порождения его силы, от друга, обернувшегося врагом.
Что было дальше, он не помнил…
С затянутого серыми тучами неба раздался дробный стрекот. Ник открыл глаза и понял, что находится в обыкновенном лесу. Дышалось легко и свободно, и деревья вокруг стояли прямые, присыпанные обыкновенным пушистым снегом. Только горло саднило от крика, и сочилась кровь из разодранных ладоней.
Звук приблизился и стал громче. Рев и грохот подняли вокруг снежную бурю. Ник поднял голову и увидел зависшую над дрожащими верхушками елей машину. Вертящиеся лопасти слились над ней в грохочущий круг. Кто-то радостно махал рукой из открытого проема. Ник даже не успел удивиться, как такой тяжеленный механизм держится в воздухе, и помахал в ответ.
Через несколько минут его втянули внутрь. Накинули на плечи одеяло, дали глотнуть горячего из термоса.
— Ники, братишка! Живой!
— И как только тебя эти твари не разорвали?
— Ну, Кессель, ну, умник проклятый! Привел-таки!
— Я же говорил, что мозговые волны Ника имеют уникальный рисунок. Нужно было только локализовать местонахождение…
Его тормошили, обнимали, расспрашивали. Нику было все равно. Эти люди были чужими. Обыкновенными. Неинтересными. Настоящая жизнь была там — за черной переливающейся пленкой.
Ступеньки под ногами были едва различимы в темноте. Грай с трудом повернул голову и понял, что светлое пятно выхода на поверхность находится гораздо дальше, чем прежде. Похоже, таинственный Нижний мир постепенно засасывал его.
— Ла-а-на-а!
Крик доносился издалека. Знакомый голос — Грай никак не мог вспомнить, чей, — звучал сорванно, будто его обладатель кричит уже не первый час.
— Ла-а-на-а! Отзовись! Я знаю, что ты где-то здесь!
Ник? Грай рванулся к выходу…
Слишком поздно — невидимые нити надежно спеленали все тело, не давая шевельнуть даже пальцем. Грай задергался изо всех сил и почти сразу же понял, что лишь ускоряет скольжение вниз, в непроглядную тьму перехода. Он замер и закричал:
— Ник! Ники-и-и! Сюда-а-а!
Голос приблизился. Раздался негромкий то ли смешок, то ли всхлип и затем ругательство.
— Грай, это ты?! Ух, Вечный Отец! Как тебя туда занесло?
— Я здесь!
До хруста выворачивая шею, он сумел разглядеть, как на светлом фоне возник золотистый кокон, похожий на блестящую елочную игрушку.
— Ник!
— Темный тебя забери… Хотя ты и так уже в нем.
Ник скользнул вниз по ступеням, и Грай удивился как он исхудал, — от прежнего Никела Арсона осталась едва ли половина. Где его носило? Но эта мысль быстро ушла, потому что Ник… Больше всего это было похоже на странный танец. Ник делал рваные движения руками, крутился волчком, что-то бормотал и иногда резко отпрыгивал вбок, едва не падая со ступенек. Грай почувствовал, как распускаются его путы, но продолжал стоять неподвижно, боясь помешать Нику.
Спустя несколько долгих минут Ник, тяжело дыша, вытащил его наверх.
— Где Алана?
— Она ушла! Туда, вниз! — Грай махнул рукой в сторону прохода.
Ник повернул к нему бледное, измученное лицо:
— Как ты позволил? Почему не удержал? Ты…
— Помоги!
— Тебе? — Ник бросил на Грая полный отвращения взгляд. Золотистые нити вокруг него вспыхнули и заколыхались. — С какой стати? Эрран мне все рассказал. Если бы не твой дурацкий обряд, она была бы жива. Ты такой же, как и все! Пожираешь чужую любовь, перемалываешь и выбрасываешь. Мало тебе Марисы, так еще и Алану. Да ты…
Он оборвал себя на полуслове и, закусив губу, отвернулся.
— Тогда на кой хрен ты меня оттуда вытащил? — спросил Грай. — Плевать на меня, Ник. Помоги Ланке! Разве ты не ради этого сюда пришел?
Ник молчал, сжимая и разжимая кулаки.
Грай сплюнул и рванулся обратно к жадно разинутому черному провалу.
— Стой! — Ник удержал его.
— Я сказал, что вытащу ее, значит, вытащу!
— У тебя все равно не получится.
— По крайней мере, попытаюсь. Здесь меня больше ничто не держит.
Ник рванул рубище на его груди:
— Где твой амулет? Где камень?
— Его больше нет.
Ник переменился в лице. Толкнул Грая в грудь, процедил сквозь зубы:
— Уходи! Вас больше ничто не связывает.
Через несколько мгновений золотой свет скользнул в провал и пропал во тьме.
В тот момент, когда последняя капля дара, покинув прежнего владельца, перетекла к Никелу, он не испытал радости, только боль. Мир снова перевернулся, как тогда в лесу, когда он ребенком смотрел на темных тварей, не ведая, что сам вызвал их к жизни. Но тогда сердце его кровоточило от страха. А теперь оно отвердело, покрылось шершавой мозолью. Все изменилось. Он понял это, лишь только вошел в Темный Город не как мальчишка, забавляющийся новой игрушкой, а как хозяин. Больше не осталось загадок. Ни одного закоулка, ни одного здания, которые скрывали бы тайну. Ник знал город от сырых подвалов до рассыпающихся крыш. Призраки превратились в смешные движущиеся картинки, которыми он мог управлять одним движением пальца.
Компьютерная игра никогда не сравнится с реальными приключениями, а мелькание голых тел на экране — с настоящими человеческими отношениями. Можно было бы поиграть с Темным, попытаться расчистить его или благоустроить, заставить призраков плясать под свою дудку. Только все это потеряло смысл, когда Эрран рассказал, что случилось, пока он бегал с Дугалом по заснеженному лесу в поисках источника.
— Глупая затея, — буркнул Эрран.
— Я все равно пойду за ней!
Если бы Грай любил Лану по-настоящему, он бы не позволил ей уснуть. Он же знал, как она боится Темного. Дугал говорил, что мужчина всегда может позаботиться о себе и тех, кто рядом. А Грай? Ничего, теперь Ланке не нужно будет ничего бояться. Он защитит ее без всяких дурацких амулетов и обрядов. Разве может быть по-другому?
— Грай волен делать все, что захочет. Я сдержал свое слово, но пособничать в этом отказываюсь! — Эрран демонстративно сложил руки на груди.
— Тогда не мешай.
— Это… это самоубийство! Ник, в прошлый раз мы едва тебя не потеряли. Я читал твой отчет, — он потряс исписанной тетрадкой. — Оттуда не возвращаются.
Тьма, пожирающая свет. Водоворот голосов и воспоминаний — один на всех. Гнусные рожи — истинное обличье ушедших. Ланка не такая. Она не может быть такой. Не по своей вине она попала туда. И не должна расплачиваться за чужие грехи. Ее отец до сих пор поддерживает в ней жизнь. Значит, есть надежда. А у него теперь достаточно сил, чтобы бросить вызов темным тварям.
— Мне не нужно разрешение. Ни твое, ни Фолка.
— У тебя будет час по нашему времени, — сказал Кессель. — Успеешь — хорошо. Нет — рисковать твоей жизнью не стану, вытащу вручную, с ними или без.
Это был дряхлый и древний мир. Если здесь и жили когда-то люди, теперь этого нельзя было понять. В темноте с трудом можно было различить руины древних строений. Обитатели вечного мира слетелись на его свет, стоило Нику ступить на их территорию.
— Лана!
«Заступник!»
«Он вернулся».
«Наш!»
Темные сущности столпились вокруг. Ник почувствовал, как они бесцеремонно забрались к нему в голову. Каждое воспоминание, все, что он когда-то знал и забыл, — все стало достоянием обитателей Нижнего мира. Их чувства и мысли затопили его сознание, словно вонючая черная жижа. Ник едва не задохнулся, погрузившись в самые глубины человеческого порока. Но он больше не был новичком. К тому же, его страховал Эрран. Ник бросился бы за Ланкой, с ним или без. Но когда твою спину прикрывает надежный человек, можно рискнуть еще раз столкнуться лицом к лицу с гадкими тварями, слетевшимися на его свет. Они не впитывали его, как Нику показалось в первый раз. Они гасили сияние тьмой, угнездившейся в их душах. Нужно торопиться. Этот мир не подчиняется ему, как Темный. Он опасен, смертельно опасен.
— Лана! — Ник искал ее голос в бесконечном шелесте. Она не такая, как эти. Она еще жива, еще дышит, пусть и с помощью аппарата. Кровь все еще бежит по ее жилам, а значит, мозг жив. Темный не забрал ее окончательно. Он услышит ее, непременно. Различит ее светлые мысли в этом темном потоке. Просто их слишком много. Он не в состоянии охватить всех разом. Ну же, Эрран! Скорее!
— Это я — Ник. Я пришел за тобой.
«Он освободит нас!»
«Он пришел, чтобы вернуть нас обратно».
«Заступник, я — Лана».
«Нет, я!»
«А-а-а-а-а!»
«Возьми меня с собой!»
«Я! Я! Я!»
«У-у-у-у!»
Вихрь. Чудовищный хоровод. Бешеная пляска.
— Молчать!
Миллионы голосов звучали одновременно, сжимая голову раскаленным обручем.
Слабый лазурный огонек вспыхнул где-то на границе сознания. Вечный Отец! Наконец-то Эрран ввел Ланке маркер альфа-волн! Она жива!
— Лана! — Ник бросился к ней, прорываясь сквозь толпу монстров.
«Ник!» — она рванулась к нему.
Чудища взвыли. Оттерли ее, заслонили собой.
Нужно взлететь над ними. Скорее! Пока темные твари не погасили ее света.
Он рванулся вверх, но не смог даже на миг оторваться от земли. К ногам точно привязали бетонную плиту.
— Говори со мной! Не молчи. Думай о чем-нибудь хорошем. О лете, о своих картинах, о…
«Грай! Скажи, что я люблю его», — свет стал ярче.
Ник задохнулся.
Пускай! Если эта мысль хоть как-то удержит ее. Лишь бы не угасла, пока он до нее доберется. Ни на миг не отрываясь от Ланкиного света, он потянулся всем своим существом. Напряг память, чтобы вспомнить, как обнимал худенькие плечи. Легкий аромат духов, когда она поцеловала его в больнице. Тонкие пальчики, коснувшиеся его руки.
Ощущение прохладной ладони в руке было таким явственным…
Ланка прижалась к нему всем телом. Ник раскрыл объятья, навис над ней, как коршун над добычей.
— Держись за меня! Помнишь, как я вытащил тебя в прошлый раз?
— Да.
— Верь мне! Ты больше никогда не увидишь Темного. Никогда, слышишь?!
«Врешь! — взревели голоса. — Врешь. Конец у всех один!»
Да, врет! Рано или поздно она вернется. Но не сейчас. Не сегодня.
— Не слушай их! Тебе здесь не место!
Ник представил дощатую дверь чердака. Сейчас они шагнут в нее и проснутся в больнице. Антрацитовый проем появился в сумрачном дрожащем воздухе. Что-то было не так. Ник никак не мог понять. То ли досок больше, то ли она была у́же, чем обычно, то ли ручка… Нет времени. Он подтащил Ланку к двери, отгоняя темные существа. Нужно нырнуть в нее, не впустив этих тварей следом за собой.
— Готова?
Сон мой возьмешь в ладони. Ночь станет добрым другом…
Лазурный огонек угасал, становился едва различимым.
Ник рванул дверь на себя и… отдернул обожженную ладонь. Ручка пылала, точно ее раскалили на огне.
Дверь была заперта. Ник дернул еще раз. Пнул ногой. Навалился, пытаясь не выпустить Ланку из рук.
Твари издевательски заухали, захохотали, завыли.
«Наш! Не уйдешь!»
«Заступник попал в ловушку».
«Мы говорили — если пробудешь здесь слишком долго, останешься навсегда».
Вечно же будь свободен. Вечно иди по кругу…
«По кругу? Как бы не так!»
Выход совсем рядом.
Он подхватил Ланку на руки и огляделся. Мрак становился все плотнее, осязаемей. Ник чувствовал, как отчаяние опутывает его невидимой паутиной.
Он рванулся в чернильную мглу, продираясь сквозь нее. На ощупь, наугад. Если вообще можно назвать этот черепаший шаг бегом. Ноги увязали. Почва проваливалась, а потом вдруг пошла так круто вверх, что не хватало сил забраться на холм.
Откуда здесь вообще этот чертов холм? Разве он оттуда спускался? Кажется, он и не движется вовсе. Стоит на одном месте, перебирая ногами, как когда-то Грай. А мир бурлит вокруг, как кипящая смола. Плавится, корежится, растягивается. Куда бежать, если нет дорог? Нет выхода! Отсюда нельзя выбраться!
Ник одернул себя.
Не паниковать! Распустил нюни, как мальчишка. С ним ничего не случится. Это сон. Жуткий кошмар. Он всего лишь спит, а Кессель сидит рядом. И вытащит его, как только истечет час. Только… у Ланки не будет другого шанса. Ее время кончается. Она измучена и не хочет бороться. Не может. Для нее это конец. Вечный сон.
— Лана, не молчи. Говори со мной. Держись, прошу тебя, держись!
Ее голос сливался с ревом темных тварей. Еще немного…
Все бы отдал, лишь бы вытащить ее! Только что у меня есть? Дар, который приносит одни беды? Темный Город, наполненный мороками? Кому это нужно? Прав был Дугал. Если мы выберемся, клянусь, я больше не вернусь в Темный! Он мне не нужен.
Темный… Может, ему удастся открыть проход туда?
— Я люблю тебя!
Ник надавил на ручку и толкнул дверь…
Ощущение было, словно вывалился из душной парной на мороз. Ник стоял посреди Темного Города, у подножия гигантского «улья» книжной башни, изо всех сил прижимая к себе Ланку.
Получилось! Они вырвались из цепей Нижнего мира!
Ланка бессмысленно захлопала ресницами, зажмурилась. Ник растормошил ее. Помог сесть. Она замычала от ужаса.
— Тише-тише. Все прошло!
— Тем… ный! — Она тихо заплакала.
Тормоз! Это для него тут дом родной, а она до сих пор в темнице. Надо немного поднапрячься. Открыть еще одну дверь, пока Кессель не выдернул его.
— Я сейчас…
Вдруг навалилась безмерная усталость, точно он разом постарел лет на пятнадцать. Захотелось упасть на землю и проспать месяц, не меньше. Ник отогнал искушение. Спать во сне? Что за чушь? Как там говорил Дугал? Сверх меры подобает спать мертвым, а не живым. А они живы всем назло. Живы!
Он открыл глаза и сразу увидел ее. Серая патина сна сползала с Ланкиного лица, таяла, как утренний туман под лучами солнца. Получилось! Он сделал это!
— Вечный Отец, ты вернулся! — воскликнул Кессель. — Сам! Это невероятно! Как ты?
Ник кивнул головой — все нормально. Попытался встать и застонал — мышцы не слушались, каждый сустав болел так, будто он несколько часов подряд ворочал каменные глыбы.
От его стона зашевелился дремлющий в кресле Ивар. Сел прямо, бросил взгляд на дочь…
— Аля!
Ник смотрел, как большой и сильный мужчина падает на колени возле кровати, прижимает к губам тонкую, почти прозрачную руку, плачет и смеется одновременно…
— Аленька! Деточка! Слава Первоматери, ты вернулась!
Ник поморщился — при чем здесь Первоматерь? Это он все сделал! В тот же миг Ивар, будто услышав его мысли, повернулся к нему — беспомощно распластанному на койке:
— Ты… Я не верил… Прости… Спасибо тебе! Спасибо вам, доктор Кессель…
Ивар сделал движение, будто собрался обнять Ланкиного спасителя. Ник испуганно отдернулся — этого еще не хватало!
— Ничего, — прохрипел он.
Ивар тут же забыл про него и принялся хлопотать вокруг пробуждающейся дочки — отсоединять от ее висков одни датчики, чтобы сразу же прилепить на их место другие, щелкать переключателями тревожно попискивающих приборов и беспрестанно прикасаться то к щеке, то к ладони, будто боясь, что она может раствориться в воздухе.
Ник кое-как уселся и помотал головой, едва не свалившись при этом с койки. Эрран подал ему стакан. Холодная вода, казалось, испарилась, не успев достигнуть желудка. Ник облизнул потрескавшиеся губы:
— Еще.
Взгляд упал на тело, распростертое на соседней кровати. Грая едва можно было узнать в человеке с потемневшим от синяков лицом. Один глаз полностью заплыл. Губа и щека заклеенны пластырем. Ник скривился. Ну и образина! Как он мог тебе помочь, Лана? Что он сделал, пока ты уходила все дальше в мир вечной тьмы? Отправился следом? Невелика заслуга! Что ж, теперь-то ты, наверное, понимаешь, кто готов не просто отдать за тебя свою жизнь, а сделать гораздо больше — вернуть тебе твою!
Рядом обеспокоенно вскрикнул Ивар, заскрипели пружины…
— Гра-а-ай!..
Ланка, похожая на привидение в развевающейся больничной рубахе, пронеслась мимо оторопевшего Ника и подстреленной птицей упала на пол. Ивар подхватил ее под мышки.
— Алюша, детка, нельзя же так! Ты только что вышла из комы.
Она вырвалась из его рук, приникла к застывшему в сером сне Граю.
— Грай! Ты слышишь меня! Ты смог! Ты все сделал правильно! Возвращайся!
Лицо Грая на глазах заострялось, теряло последние краски. Печать Темного Города проступала на нем все явственнее.
— Папа, он уходит! — Ланка повернула к отцу безумное лицо. — Сделай же что-нибудь!
— Сейчас, детка, сейчас…
Ивар метнулся к ней, бережно отстранил, уложил в кровать.
— Сейчас мы его отключим, и все будет хорошо, — пробормотал Эрран, лихорадочно отсоединяя хищную трубку капельницы, впившуюся в сгиб локтя Грая. Быстро ввел содержимое «антикоктейля», предназначавшееся Нику. — Надо лишь немного подождать.
— Ну вот… Он вернется, Аленька… Обязательно вернется! — вторил ему Ивар, хлопоча над дочерью.
Ник сидел, хлопая глазами и чувствуя, как рассыпаются в пыль песочные замки его — их с Ланкой! — будущего, минуту назад казавшиеся такими прочными. Она ничего не поняла! Зачем ей нужен этот обозленный на весь мир, беспомощный ублюдок, из-за которого она оказалась в том жутком месте?! Который только и смог, что погубить ее, а потом, поджав хвост, прибежать за помощью к нему, к Нику!
Ник присмотрелся. Черный кокон, невидимый для всех, кроме него, окутывал Грая плотным облаком и не думал рассеиваться. Темный Город не собирался отпускать свою добычу.
— Сколько он там? — сипло спросил Ник.
— Четверо суток… — в голосе Ивара звучала неприкрытая паника. — Он сказал ставить капельницу и не отключать его, пока Аля не вернется…
— Вы с ума сошли? — ужаснулся Эрран.
— Он говорил, что знает, что делает…
Ник вспомнил свой самовольный поход в Темный. Тогда он переборщил с коктейлем и, если бы не Эрран, вряд ли смог бы вернуться в нормальный мир. А ведь тогда он ввел себе дозу не больше, чем на сутки. Грай рехнулся!
— Папа! Спаси его.
— Сейчас, сейчас… — бормотание Ивара становилось все неувереннее. — Вливайте еще!
— Такую лошадиную дозу из него не вытравить, — Эрран начал тщательно проверять рефлексы, мрачнея лицом с каждой новой пробой.
Ланка соскочила с кровати, упала перед Ником на колени, хватаясь за край рубашки.
— Ник! Вытащи его! — слезы прокладывали дорожки на исхудавшем лице, но Ланка не замечала их.
Никел стиснул зубы. Перед глазами возникла недавняя картинка — от клубящейся черноты отделяется малая часть, чтобы спустя несколько мгновений превратиться в очередного реально существующего монстра. Кого убьет чудовище, созданное им, Ником, из отогнанного от Грая зла? «Плевать на меня. Только помоги Ланке», — сказал Грай в Темном. И он исполнил его слова буквально. Плюнул на Грая и спас ее. Все честно. По-мужски. Каждый получил то, что хотел.
— Ник?! Ты же можешь. Помоги ему. Пожалуйста…
— Это исключено, — Кессель поднял Ланку с пола, усадил на кровать. — Я не могу этого допустить. Поймите, Алана, я предупреждал Грая об опасности. Ник не несет ответственность за его решения.
— Доктор Грош, — Эрран повернулся к Ивару, — Грая нужно немедленно в интенсивную. «Провентилировать» кислородом, чтобы спасти хотя бы кору головного мозга.
— Ник… — в голосе Ланки не было осуждения, только бесконечное отчаяние.
— Я не могу, — буркнул он, отворачиваясь.
Она поверила. Сразу же. И в тот же миг приняла решение.
Ланка осторожно прилегла рядом с неподвижным телом Грая. Одной рукой сжала потемневший, потрескавшийся камешек, болтающийся меж его ключиц, а вторую вытянула в сторону отца.
— Пап… Давай.
Ивар медленно пятился от нее, мотая головой и повторяя, как заведенный:
— Нет… Нет… Нет…
Ланка на мгновение зажмурилась, потом открыла глаза и сказала спокойно:
— Я не могу его бросить, пап. Он меня там не бросил…
Голос у нее предательски дрогнул и сорвался.
Нику показалось, что он сейчас захлебнется густым, осязаемым горем, наполняющим комнату. Его не замечали — как вещь, как предмет обстановки. Ланка услышала его ответ и просто-напросто вычеркнула спасителя из своей жизни. Все, что он сделал, не имело больше значения. Но почему? Ведь там, в Нижнем мире, они все равно не будут вместе, не будут счастливы. Ведь она видела эти жуткие рожи, слышала голоса темных тварей. Почему же она так легко готова бросить этот мир, просто чтобы быть с Граем? Почему меняет реальную жизнь на призрачную, полную лишь воспоминаний?
Сердце кольнуло. А сам-то? Разве не из-за этого повздорил с Дугалом? Мечтал безраздельно владеть Темным Городом. Играть любимой игрушкой, убегая в него и прячась от реальности. Кто будет любить тебя там? Толпы чудовищ? Подумаешь, Хозяин темных тварей! И что в результате? Темный — скучная подделка, тень того, что было и никогда не вернется. А настоящая жизнь, вот она — пытается уговорить отца убить ее, чтобы спуститься за Граем. Только Грай не стоит такой жертвы.
— Я встретила там маму… — негромко сказала Ланка, глядя прямо в глаза Ивару. Тот замер и, кажется, перестал дышать. Ему не было дела ни до чего, кроме единственной дочери, едва не потерянной, счастливо обретенной и вновь собирающейся его покинуть — на этот раз навсегда. — Она такая красивая… И такая одинокая. Если бы смог пойти к ней, папа, разве бы ты отказался? Если бы знал, что ей это нужно. Что она ждет тебя… там, в темноте.
Ивар судорожно втянул воздух сквозь сжатые зубы.
— Нет, детка. Не проси сделать то, чего я не могу. Ассини… она ушла так давно. Ты — все, что у меня осталось. Она бы мне этого никогда не простила. Нет! Никогда.
Ланка ободряюще улыбнулась ему сквозь слезы:
— Все будет хорошо, пап. Мы все будем там, так какая разница — чуть раньше или чуть позже? Какая разница для нас, дышащих настоящим воздухом, греющихся под солнцем и живущих реальной жизнью. А для них, тех, кто страдает там — вечно страдает, — каждый миг одиночества растягивается на годы. Позволь мне помочь ему, папа…
— Доктор Грош, нужно торопиться.
— У него есть шансы?
— Возможно. Он жив только потому, что сам по себе организм здоров и силен. И, кроме того, он привык подолгу находиться в Темном — естественным, так сказать, образом.
— Но ведь бывает, что люди возвращаются даже после трех месяцев. Что такое четыре дня? Как долго это будет продолжаться?
— Не берусь определить… Все очень индивидуально. Но боюсь, без медицинской помощи мы его, скорее всего, потеряем.
— Папа, я тебя люблю. Очень-очень. Но зачем мне жить, если Грай…
Ивар сник. На мгновение Нику показалось, что на его лицо легла тень Темного города. Но это было лишь смирение. Он приблизился к кровати и дрожащими пальцами, не с первой попытки, ухватил скользкую трубку капельницы…
— Стойте!
Ланка бросила на него один-единственный взгляд, как на досадную помеху, и сразу же отвернулась. Ивар вообще не обратил внимания на того, кого чуть раньше готов был благословлять, как спасителя. Ник сглотнул и хрипло повторил:
— Стойте. Не надо. Я вытащу его.
Вот теперь они его заметили! А может, хватит подставляться? Грай сам учил когда-то — никому не позволяй манипулировать собой. Надо выдвигать условия. Требовать, а не просить. Брать причитающееся тебе, как это делает Фолк. Вот у кого вообще никаких проблем.
В глазах Ивара зажегся слабый огонек надежды.
— Ники, что за ребячество. Я тебе не позволю! — встрял Кессель.
— Заткнись, Эрран. Я тебе уже говорил, мне не нужно ничье разрешение.
Ланка приподнялась на локте и недоверчиво спросила:
— Это правда? Ты сможешь?
Пусть бы она отправилась в Темный. Пусть бы ощутила на своей шкуре, что такое вечность в компании слабака. А когда Грай окончательно сгинул бы в лабиринтах Нижнего города, тогда бы Ник вновь спас ее, и уж на этот раз у нее не осталось бы выбора! Но он же пообещал, что ноги ее больше не будет в Темном…
Ник глубоко вздохнул. Она даже не поблагодарила его! Неужели, если он вытащит ее драгоценного Грая, что-то изменится?
— Я хочу остаться один, — потребовал он.
— Ник, ты только зря теряешь время, — запричитал Кессель. — Его время. Я больше не дам тебе ни кубика «коктейля».
— Все выйдите вон!
— Сумасбродный мальчишка, — пробормотал Эрран.
— Идем, папа, — Ланка поднялась с кровати, опираясь на руку Ивара.
— А ты останься, — приказал Ник.
Ивар зыркнул враждебно.
— Все в порядке, папа. Иди. Сделай так, как он просит.
Они остались втроем. Ланка смотрела с надеждой. Ему захотелось прижать ее к себе, как в Темном. Схватить обеими руками и втолковать, что Грай ей теперь никто. Никто!
Без макияжа, со всклокоченными волосами, Ланка напоминала воробья. Глупую птичку, не успевшую спрятаться от стужи и отморозившую крылья. Теперь она никогда не взлетит. Будет только смешно прыгать по земле, волоча за собой бесполезные отростки. Даже если он потребует, чтобы она осталась с ним в обмен на жизнь Грая.
Она больше ни о чем не просила Ника. Просто ждала, осторожно касаясь тонкими пальцами разбитого лица Грая.
Слабак! Получил по морде. Убил какого-то старика. Не смог защитить свою женщину. Поэтому и потерял ее. Камешек потух, их ничто больше не связывает.
— Кто его так отделал?
— Твой брат.
— Что?
— Эти уроды схватили нас, — она всхлипнула.
— Они с тобой… что-то сделали?
— Нет. Только угрожали. Избили Грая, потом заставили его убить какого-то человека. В обмен на мою жизнь. Ему пришлось, понимаешь? Он бы никогда… Он же знал, что, если такое случится, я попаду в Темный. Грай никогда бы такого не допустил. На нем живого места не осталось, — сказала Ланка и осеклась. Подбородок дернулся и задрожал.
Воздух в комнате сгустился, сделался вязким и душным. Ника бросило в пот.
Он взъерошил волосы и посмотрел на свое отражение. На улице уже стемнело. И то ли свет уличных фонарей преломился странным образом, то ли снег, белыми плевками залепивший раму, исказил отражение… Из незашторенного больничного окна на него, хищно прищурившись, смотрел Фолк. Даже не Фолк, а темная тварь, напоминающая их обоих. Ник вздрогнул и точно проснулся. Да что это? Что Темный сделал с ним там, в лесу? Он ему не поддастся. Никогда! В конце концов, он — Заступник. Город не посмеет диктовать ему свои правила. Он — хозяин Темного.
Ник протянул руку в сторону зависшего над беспомощным человеком облака тьмы…
Нет. Не так! Грай должен встретиться с ним лицом к лицу. Не с отвергнутым мальчишкой в реальном мире, а с могущественным властелином Темного Города. С тех пор как отвратительный сгусток зла сожрал Дугала, сила Ника удвоилась. Точно не хватало последнего кусочка в головоломке. Теперь все встало на свои места. Он знал, что может одним движением воли оборвать цепи сна, удерживающие Грая, но…
Ник потянулся к тьме — не агрессивно, нет, скорее, ласково. И тьма покорно прильнула к его ладоням, признавая хозяина. Ник присел на краешек больничной койки и закрыл глаза.
Человек сидел на уходящих под землю ступенях.
— Грай, — негромко позвал Ник.
Он не вздрогнул, не обернулся. Ник сделал пару шагов и увидел тонкие черные проводки, тянущиеся к лежащему на ступеньках смешному розовому плееру. Тогда он спустился и дотронулся до его плеча. Грай поднял голову. Улыбнулся. Выдернул черные горошины наушников и легко, будто о погоде, спросил:
— Получилось?..
Ник молча кивнул. Все было неправильно, не так. Точно и не было последнего месяца. И они, как когда-то, закончив очередную тренировку, сидят и разговаривают в Темном.
— Я знаю, — словно отвечая на незаданный вопрос, сказал Грай. — Я чувствую ее, — он снова улыбнулся — светло и печально. — Вернее, теперь не чувствую. А значит, ты ее вытащил. Спасибо, Ник.
Ник стиснул кулаки так, что ногти больно впились в ладони. Давай! Попроси, чтобы я и тебя спас! Признай, что ничего не можешь без моей помощи!
Грай поднял со ступеньки и покачал на ладони розовый пластмассовый прямоугольник:
— А я вот… Плеер себе придумал. Помнишь, ты говорил, что здесь все зависит от наших мыслей? — он опустил коробочку в нагрудный карман хламиды и усмехнулся. — Только в нем почему-то всего одна песня. Так что я теперь тоже кое-что могу, Ник. Немного. Но пригодится… там.
Нику захотелось ударить — со всей силы, наотмашь, стирая с узкого бледного лица спокойствие и непонятный свет. Или закричать, выплюнуть прямо в прищуренные темные глаза: «Ты здесь никто и ничто! Баба! Тряпка!»
— Девчачий, — презрительно сморщился Ник.
— Это Марисы, — продолжал Грай, не глядя на него. — Я всегда мечтал его сюда протащить. Думал, это поможет мне ее отыскать. Или хотя бы облегчит пребывание здесь… А смог только теперь, когда уже и не нужно. Мне теперь и так легко, потому что ты все исправил. — Он вздохнул и вдруг негромко пропел: — А мы не ангелы, парень, нет, мы не ангелы. Темные твари и сорваны планки нам… — И сразу, без перехода, тем же спокойным тоном: — Ты ведь не будешь вытаскивать меня, Ник. Верно?
Стало нечем дышать. Ветхие здания закачались, серый асфальт подернулся мелкой рябью, несколько деревьев рассыпались бесплотной пылью. Темный Город принял удар вместо Ника. Темный Город и был сейчас Ником. Или это он стал Темным? Кто хотел убрать соперника — зная, что у того нет возможности защититься? Кто жадно тянул к застывшей на ступенях фигуре гибкие щупальца тьмы? Ник? Город? Они оба?
— Убирайся, — выплюнул Ник.
И с болезненным торжеством увидел, как дрогнуло невозмутимое лицо Грая. Как в темных глазах вспыхнул пронзительный огонек надежды. Презирая себя за эту слабость и в то же время наслаждаясь ею, Ник ощутил свою власть над кем-то более сильным, более умным, более удачливым. Не в силах больше смотреть на него, Ник захотел — просто захотел, — и Грай исчез. Ник знал, что в эту же секунду Грай Саттик открыл глаза там, на узкой больничной койке. И что она («Не твоя… Его…» — бился в ушах вкрадчивый шепот Темного Города) плачет и смеется от счастья…
И тогда Ник вернулся…
Эрран был бледен. Эрран был напуган. Эрран кричал и бегал по комнате, размахивая руками.
— Ники, ты не можешь этого сделать! Это просто безумие! Нарушить один из основных законов нашего мира! Как ты себе это представляешь?
Ник пожал плечами:
— Не придумал пока. Если существует дверь, то должна же она как-то закрываться.
— И что потом?
— А потом всё. Свобода. И никому не придется торчать в Темном из-за всякой ерунды, — он метнул взгляд на Фолка, развалившегося в кресле напротив.
— Мальчишеские фантазии! Ты вообще соображаешь, на что замахнулся? Пошатнуть основы мироздания! Ты, конечно, очень способный. Уникум! Я всегда это говорил. Ты знаешь, как я к тебе отношусь. Но, прости меня, Ники, ты — самонадеянный неуч, ничего не смыслящий в законах физики, не знающий элементарных основ. Ты ничего не просчитал, не смоделировал ситуацию. Нельзя действовать наобум. Помнишь, чего это тебе стоило в прошлый раз? — Эрран обвиняюще ткнул пальцем в Ника. — Ты даже не задумывался о последствиях! А они могут быть катастрофическими! Если вытащить один камень — всего один, — может рухнуть все здание. А вдруг кто-нибудь решит отменить земное притяжение, сдвинуть магнитные полюса планеты, изменить направление океанских течений, уменьшить количество кислорода в атмосфере? Мир слишком хрупок, чтобы вмешиваться в него по своему хотению! Законы природы нужно изучать и использовать во благо, а не пытаться их менять. Ник, это очень и очень опасно. Фолк, скажи ему, ради Первоматери!
— Кончай херней маяться, Ник, — брякнул Фолк. — Да что с тобой не так? Рук не хватает, а тебя опять в лес потянуло. Больше моим ребятам делать, что ли, нечего, как за тобой бегать? Работы выше головы. — Он потряс волосатым кулаком. — Ты мне нужен, Ники. Займись делом! Я вам с Эрраном такую лабу отгрохаю, лучше прежней. Кессель уже и смету составил. А с этой хренью лучше не связывайся. Стихия, как с ней бороться… Нужно наладить массовое производство излучателей индивидуального пользования. По-другому ее не победить, Ники, точно тебе говорю! Сдохнешь в лесу, среди монстров, как твой приятель-бомж, и все дела!
Эрран обрадованно подхватил:
— Вот! Слышишь, что тебе старший брат говорит? Ники, мы будем работать дальше! Мы… У меня уже есть наметки, идеи. Я, кажется, знаю, в каком направлении…
— Излучатели нужно уничтожить, — твердо сказал Ник.
Эрран застыл, смешно хлопая глазами и беззвучно разевая рот.
— Знаешь что, Ник, — Фолк задвигал желваками. — Некогда мне с тобой лясы точить. У меня работы невпроворот. И твои идиотские идеи мне не по карману. Дешевле приказать Лысому упрятать тебя под замок или приставить отряд мозгоправов. Пусть разбираются в твоей тонкой душевной организации, а у меня нет на это ни времени, ни желания.
Фолк махнул рукой и вышел из комнаты.
— Ты… Как — уничтожить? — проморгавшись, слабым голосом спросил Эрран. — Ники, ты в своем уме?
— Угу, — мрачно ответил Ник. — Эр, ну как ты не понимаешь?! Чем больше вы пользуетесь излучателем и отгоняете сны, тем больше эти твари размножаются. Чудовища тянутся к тем, кто их породил. Это не они пожирают людей, а…
— Я так и думал! — Кессель снял очки и потер красные глаза. — Еще когда снарядил первую экспедицию… Я был уверен, что между Темным и мороками существует связь.
— Что толку спасать кого-то от снов, если скоро все сдохнут прямо здесь? Этот мир, который вы… — Ник запнулся и договорил упавшим голосом: — Который я открыл для тварей, вымрет. Превратится в одно гигантское Безлюдье. Люди сами должны решать, что хорошо, а что плохо, а не какой-то дурацкий закон природы.
Ник понял, что повторяет слова Дугала, и замолчал. Как он мог быть таким дураком?! Старик погиб из-за его упрямства! Из-за его глупого желания быть кем-то другим, не собой. Теперь, чтобы хоть как-то искупить вину, нужно избавить мир от снов-наказаний!
— Послушай, Ники, — умоляюще заговорил Эрран. — Я читал твой отчет — о погружении в Нижний город. У меня есть теория… Вернее, я почти уверен… Существует цепь миров! Понимаешь, Ник? И наш мир — не конечное звено в этой цепи, а лишь промежуточное! Все, что нам нужно, — найти выход в другой, следующий мир! Легенды о Светлом Лесе возникли не на пустом месте! Темный город — лишь один из миров, который был захвачен тварями и стал непригоден для людей. Но его обитатели смогли уйти выше — то есть, сюда! Я засек координаты того места, которое ты считаешь источником. Проанализировав информацию, можно попытаться найти схожие места. Места силы, проходы в новые миры. И тогда мы сможем попасть в Светлый Лес, Ники! С твоими способностями мы обязательно сделаем это!
Ник помотал головой:
— Светлого Леса нет. Это вранье. Я сам видел их там — всех! И тех, кто убивал, и тех, кто жил правильно. Мы все сдохнем, Эрран. Это несправедливо. И я хочу прекратить это!
— Ник, не пори горячку. Давай вместе изучим ситуацию, прикинем последствия. Дай мне время объяснить все твоему брату.
Ник покачал головой:
— Фолк никогда не уничтожит излучатели. Он же сказал — ему невыгодно. Какая разница, чем торговать — таблетками, свободой от наказания или защитой от Темного? Чем больше и того и другого, тем лучше. Только рано или поздно твари и его сожрут.
— Возможно, Фолк перегибает палку, но он разумный человек…
— Я его слишком хорошо знаю, Эрран, — перебил Ник. — Мы с ним похожи. Вы меня не остановите. А последствия… Я расскажу тебе, что будет. Каждый будет отвечать за свои поступки перед другими людьми. И это будет правильно, пойми, Эрран! Может, тогда Фолк перестанет наезжать на других, потому что любой сможет набить ему морду. Любой! Даже ты.
— Дай мне хотя бы неделю!
Ник оттолкнул Кесселя и вышел из комнаты. Широкий коридор в доме Фолка расплывался перед глазами. Нет, он не будет плакать! Он давно уже не мальчишка, нуждающийся в защите старшего брата! Он — Заступник!
Облако перехода заметно выросло. Новые твари то и дело отделялись от него и убредали-уползали-улетали прочь — на поиски добычи. Фолк, конечно, позаботился о том, чтобы излучатель работал на полную мощность.
Теперь любой мог получить индульгенцию в его коммерческом социальном центре. Там выстраивались длинные очереди людей, жаждущих получить избавление от грехов из рук нового пророка.
— Наступила эра освобождения, — вещал Фолк с экранов телевизоров. — Вам больше не нужно проводить лучшие годы жизни в Темном Городе. Вы можете продолжать наслаждаться работой, отдыхом и общением с друзьями, даже если произошла досадная случайность. Нужно лишь пройти соответствующий курс кульпа-терапии в ближайшем центре социальной помощи. Кроме того, вы сможете получить в подарок талисман, который защитит вас от нападения монстров. Мы ждем вас!
Команда пиарщиков хорошо поработала. Рекламу крутили по всем каналам, и от нее не мог защитить никакой «магический» талисман. А еще без конца передавали тревожные новости. Аномальная зона продолжала атаковать город.
Запертый под домашним арестом, Ник сходил с ума, представляя размах всеобщей истерии, тысячу раз пожалев, что рассказал обо всем Фолку и Эррану.
Ник, не чувствуя холода, смотрел на бурлящую тьму за тонкой пленкой. На мгновение показалось, что он не справится. Из глубин подсознания поднялся страх — извечный, поколениями впитываемый страх перед Темным Городом. Ник постарался не обращать на него внимания. Привычно поднял руки. И почти сразу понял — он не знает, что делать.
Раньше он просто… прогонял тьму. Рассеивал ее, заставлял отступиться от человека. Но ведь тогда тьма не исчезала, лишь возрождалась в другом месте. И что будет с теми, кто сейчас в Темном, если он перекроет источник?
В его золотой клетке было все, кроме свободы. Он сбегал в Темный и часами бродил по опустевшим улицам. Сумрачный город больше не будоражил воображение. Напоминал старые любимые джинсы, которые и выбросить жалко, и носить невозможно. Если раньше в нем было тесно, как на площади в базарный день, теперь по улицам бродило не больше нескольких дюжин несчастных, неспособных заплатить за мнимую свободу.
Примерно через месяц в его комнате открылась дверь. Ник даже не повернул головы. Очередной психотерапевт будет пытаться его разговорить. Или новая девка, которых братец упорно под него подкладывает. Или Эрран с кучей книжек. Какая разница? Но на пороге стоял сам Великий Гуру.
— Мать приезжает в гости, — хмуро сказал Фолк. — Я тебя выпущу, но с одним условием. Обещай, что при ней не будешь заикаться о наших делах.
Ник кивнул. Через несколько часов, во время мирного семейного чаепития, он извинился, отпросившись в туалет, и сбежал.
Темный был похож на пыльную декорацию — нарисованный на картоне замок людоеда. Ник поднялся над городом, сделал круг, наслаждаясь свободным полетом в последний раз. Прощаясь.
«Собери всех на главной площади», — приказал он. И Темный, как послушный ученик, стал подталкивать своих пленников к книжной башне. Людей было немного — сотня-две. Запуганных, страдающих от одиночества и мороков.
Ник закрыл глаза. Пусть они исчезнут и больше никогда не возвращаются. Женщина, похожая на его маму. Парень с дерзкими глазами. Мужчина с косым пробором. Девушка, испуганно озирающаяся вокруг… Всё. Мне нет дела до ваших грехов. Я не буду вас судить. Вы свободны!
Ник открыл глаза. От Города веяло затхлостью и пустотой. Необитаем. Никто не пройдет по вытертым булыжникам мостовых, не отворит тяжелую, обитую железом дверь, не поднимется по крутой лестнице. Некому щелкнуть выключателем, вдохнуть жизнь в застывшие в тоскливом ожидании квартиры. Город мертв. Ник был единственным и последним его обитателем.
— Прощай…
Ник потянулся к черному облаку и едва не закричал — облако не хотело уходить, сопротивлялось и огрызалось! Зверь почуял, что хозяин собирается предать его, и не собирался покорно уползать в свою нору.
— Уходи! Убирайся прочь!
Ник превратился в сгусток силы — противоположной той, что стояла сейчас перед ним. Светлой, созидающей силы.
Свет и тьма столкнулись. Мир вздрогнул. Деревья чернели и рассыпались прахом, трава расползалась лужами гнили, замертво падали еще оставшиеся в лесу звери и птицы. Стонали камни. Выли порождения тьмы. Кажется, кричало само небо.
Ник чувствовал, как его сила, казавшаяся беспредельной, гаснет, иссякает. Наверное, слишком много он потратил на то, чтобы разбудить людей. Он закричал и ударил, вложив в этот удар все, что было в его недолгой жизни: любовь к матери, ненависть к отцу, страх перед братом, наслаждение кратким могуществом… Искаженные лица вечных страдальцев Нижнего мира; тонкую жилку, бьющуюся на виске у Ланки; насмешливо прищуренные глаза Грая; заботливое лицо Эррана… Снег — пушистый и такой вкусный; горячий запах цветущего луга возле их деревни; серые, затянутые пеленой дождя улицы города… Боль, стыд, радость и печаль… Всего себя.
Тьма дрогнула. Антрацитовые переливы померкли. Облако потускнело и стало уменьшаться.
Ник упал на колени, не видя ничего сквозь застилающие глаза слезы, помня одно — держать! Не дать слабины! Закончить дело!
Когда тьма растаяла и перед ним открылся провал в земле — такой знакомый, с уходящими вниз истертыми ступенями, Ник едва не рассмеялся, несмотря на оглушающую слабость. Эрран был прав! Наш мир — такой живой и настоящий — всего лишь звено в бесконечной цепи. Пока еще не загубленный живущими в нем, как те, другие миры…
Сил почти не осталось, а надо еще было как-то закрыть проход раз и навсегда. Ник, смаргивая слезы, смотрел на влажно переливающуюся на дне провала темноту, похожую на воду в глубине колодца, и судорожно пытался вспомнить, как был закрыт переход из Темного в Нижний. Камень! Нет, там был памятник… Сознание уплывало, черные точки все гуще роились перед глазами, не давая сосредоточиться… Точно, памятник! Бронза. И скала.
Ник стянул остатки силы и принялся возводить преграду. Когда широкий провал накрыла тяжелая бронзовая плита толщиной не меньше метра, он позволил себе немного передохнуть. А заодно и представить, что же будет изображено на его монументе.
Он уходил, не оглядываясь. Беспомощный и слабый, как ребенок, мудрый и уставший от жизни, как старик. Сейчас его легко одолела бы любая тварь, порожденная Темным Городом. Но на многие километры вокруг в бывшем лесу не осталось ничего живого. Только пыль и остовы деревьев. В самом сердце мертвой зоны, на гладкой, блестящей плите, сидела девушка. Худая, угловатая, похожая на замерзающего воробья…
— Я не могу, Эр! Просто не мо-гу! Понимаешь? Бьюсь, как… Короче, я честно пытался — и так, и этак. Не выходит ни хрена! Пробовал устроиться в полицию, да кто меня возьмет с такой биографией? Потом думал наняться в разведывательную экспедицию по Безлюдью. Слышал, что мэр хочет выйти на контакт с другими Узлами?
Эрран кивнул.
— Я думал — разведаю, что да как, и уедем отсюда. Раньше все вокруг боялись Темного, а мне было плевать! И я был сильнее. Мне нечего было терять здесь, Эр! А теперь никак не приспособиться. Сказал Ланке про разведку, так она в меня мертвой хваткой вцепилась, истерику закатила. Не пущу, говорит, ты там погибнешь. Я ее успокаиваю, а сам думаю: «Проклятье! Мы живем на ее деньги. Картины продаем и проедаем». Ты пойми, я же мужик, Эр! Мне перед отцом ее стыдно, он и так на меня волком смотрит. В общем, плюнул на все, пошел в вохру. На работе оружие выдали — охранять, типа. Ты знаешь, сейчас без этого никуда. Так я его взял и подумал: почему другим можно, а мне — нет? Почему не взяться за старое?.. Ты губы-то не криви, ты подумай — какая разница? Не я, так другой, все равно.
Грай стукнул кулаком по столу — высокий стакан упал и покатился, оставляя на скатерти темный след. Эрран подхватил его у самого края, осторожно поставил в центр, подальше от собеседника, и закрутил головой, высматривая официантку.
— Девушка, можно нам счет? — крикнул он, углядев черно-белую фигуру сквозь густые клубы дыма, заполняющие небольшой зал кафе.
— Эй, ты куда собрался?! — возмущенно воскликнул Грай. — Не хочешь слушать? Не интересно?
— Грай, тебе уже хватит…
— Что — не нравится? Ну конечно — ты-то в порядке, да, Эр? Вы же в одной связке — народный герой и ученый. Новоявленный Освободитель и его верный слуга. Как там Арсон — хорошо платит? Над чем сейчас работаешь, Эр? Оружие, которое будет стрелять быстрее, дальше, бесшумнее? Или, может, вы с Фолком придумали что-то более забавное? А? Понятное дело — зачем слушать какого-то неудачника?
— Почему же, — Эрран слабо улыбнулся. — Я внимательно тебя слушаю, Грай. Что…
— Я пришел в магазин, Эр, — не слушая его, быстро заговорил Грай. — С пистолетом. Уже почти… А там парнишка за кассой — я его знаю. Он живет через дорогу. С собакой гуляет, большая такая зверюга, лохматая… Он меня увидел и узнал, понимаешь, Эр? Улыбнулся. И я не смог. Раньше все было не так! — вдруг выкрикнул он.
Эрран оглянулся через плечо. Никому не было дела до двух мужчин за столиком в углу. Вокруг пили, ели, разговаривали, звонили по телефонам, флиртовали, ссорились. Странное дело — нигде и никогда он не чувствовал себя таким одиноким, как в толпе. Он вздохнул и повернулся обратно к Граю.
— …знал, что заплачу за все. За каждый удар. За каждую каплю крови. И это было справедливо! А еще, Эр, я представил, как приду домой и отдам ей деньги, а она… Она же спросит… И что я… Как потом нам…
На стол наконец-то легла небольшая кожаная папочка, похожая на обложку для записной книжки. Эрран бросил взгляд на столбик цифр, сунул несколько купюр и потащил к выходу неумолкающего Грая.
Свежий ночной воздух хлынул в легкие. Закружилась голова. Эрран нетерпеливо отмахнулся от кинувшегося наперерез частника: «Нам близко!» — идти было не больше пятнадцати минут.
— …не могу ее защитить. Проклятье! Почему все так? Когда сны перестали приходить к людям, казалось — вот оно, живите свободно, радуйтесь и процветайте! Почему же вместо этого наш мир стал похожим на Темный?
Он остановился и схватил Эррана за лацканы пиджака:
— Знаешь, что она мне вчера сказала? У нас будет ребенок, Эр! Как его растить в таком мире?! Иногда я ненавижу Ника! Какой дурак поверит, что это сделал Фолк?
— Ты серьезно? — странным тоном спросил Эрран.
— Да, Темный меня забери! — выкрикнул Грай. — Проклятый мальчишка…
— Нет, — перебил Эрран. — Про ребенка — это правда?
— Что? А… Да, конечно, — устало ответил Грай.
— Я, пожалуй, зайду к вам в гости, — решительно сказал Эрран.
В ванной шумела вода, как дождь на улице — мерно и сильно. Эрран грел руки о кружку с чаем и смотрел в темноту за окном. Ланка сидела напротив. Молчала. У нее был усталый вид, резкие складки залегли от носа к уголкам губ, щеки ввалились. Отросшие прямые волосы свисали по обеим сторонам бледного лица, заключая его в траурную рамку. Когда в дверях возник очень мокрый, очень бледный и очень трезвый Грай, она обрадованно приподнялась с табуретки:
— Я пойду, ребята. Мне завтра вставать…
— Останься, — попросил Эрран. — Я хотел сказать… Вам обоим.
Она послушно опустилась на деревянное сиденье, и Эрран с тоской подумал, что не имеет никакого права. Это чистой воды авантюра, а она в положении. И что будет, если надежда, которую он собирается подарить этим измученным людям, окажется миражом?
Грай встал у окна, скрестив на груди руки, и Эрран вдруг увидел в нем прежнего Грая — сильного, уверенного в себе, независимого. «Ну же!» — приказал себе Эрран.
— Я думаю, что есть возможность найти проход в другой мир, — выпалил он на одном дыхании.
Они вздрогнули — синхронно, как от подземного толчка. Две пары глаз впились в его лицо. Грай хищно прищурился и спросил:
— В какой еще мир? Темный Город? Опять? Ты думаешь, можно все вернуть?
— Нет, — покачал головой Эрран. — Вернуть ничего нельзя. Но можно попытаться найти… следующий мир. Лучший.
— Почему ты уверен, что он будет лучше? — удивилась Ланка.
— Я читал отчеты Ника. Анализировал. Почти наверняка существует цепь миров. Понимаете? Один за другим. Люди когда-то жили там, в Темном. Но потом с ним произошло что-то ужасное, и они были вынуждены искать спасения в нашем мире. Наверное, уйти смогли не все, и те, кто остался… Я думаю, они со временем стали частью Темного. Его силой. Той самой тьмой, порождающей тварей.
— Подожди, — вмешался Грай. — Но почему туда попадали души совершивших преступления? Каким образом Темный их находил? Как притягивал к себе?
— Энергетические слои реальности нашего мира и Темного Города различаются по плотности. Когда я занимался изучением физических процессов и трансформации энергетических структур во время сна…
— Не так быстро, Эр! Я не в том состоянии, чтобы слушать лекции.
Эрран пожал плечами:
— Вряд ли я смогу объяснить тебе в двух словах, но попробую. Когда человек наносит вред другому, это приводит к конфликту между различными фрагментами его психики. В целом растет напряжение в его произвольной энергетической структуре.
— Ты говоришь о душе? — спросила Ланка.
— Можно сказать и так. Душа, совесть. Как ни назови, но совершенное зло оставляет свой отпечаток. Энергетическая структура становится более плотной. При определенном пороговом значении напряжённости возможен фазовый переход. И тогда все наши страхи, ужасы, вожделения — одним словом, наши чудовища — материализуются, увлекая сознание за собой, в более плотный мир, — он вздохнул. — Но это уже не важно — Ник нарушил взаимодействие между мирами, закрыв проход. Вы сами это видите — больше никаких снов. Никаких тварей.
— Кроме тех, которые ходят с нами по одним улицам, живут в соседних квартирах…
— Подожди, Лан, — остановил ее Грай и обратился к Эррану: — Ты хочешь сказать, что знаешь, как попасть в… нормальный мир?
— Да. Думаю, да, — поправился Эрран. — Я провел некоторые исследования, — он усмехнулся. — Я обращался к мэру, к нескольким очень богатым людям, — он махнул рукой. — В общем, они не поверили. Кто станет тратить деньги на поиски мифического нового мира, когда все озабочены только одним — как выжить здесь и сейчас. Я, кстати, и Фолку предлагал вложиться в этот проект. Он очень смеялся.
— Еще бы, — мрачно сказал Грай. — Если кто и счастлив сейчас, так это он.
— Эрран, — Ланка смотрела со смесью страха и надежды. — Но почему же ты… Если это правда…
— Не отправился на поиски перехода? — спросил Эрран.
Она кивнула.
— Я не вполне уверен, — честно признался он. — И потом, у меня никого нет. С тех пор как Ники пропал, я… К тому же, по моим расчетам, это далеко. Нужны деньги. И время. Фолк не отпустит меня так надолго. Можно все бросить и просто уйти, но… если я ошибаюсь, вернуться я уже не смогу — Арсон не простит обмана.
— Так значит, все это так, пустые разговоры? — с обидой спросила Ланка. — Зачем же ты… Все эти сказки — к чему? Чтобы подразнить нас, помахать перед носом сладкой приманкой и спрятаться в кусты? Да как ты можешь?!
— Лана, — Грай шагнул к ней, обнял, поцеловал в затылок.
Ланка обмякла и закрыла глаза.
— Уходи, Эрран, — тихо произнесла она. — Зачем только ты пришел со своими бреднями? Как теперь жить, зная, что выход есть, но он недостижим?
— Я этого не говорил!
— Что?! Ты же сам…
— Я сказал, что мне незачем было искать переход для одного себя. Но сегодня… Грай сказал, у вас будет ребенок. Я подумал… Мы могли бы вместе… — Эрран опустил голову. — Конечно, я не могу обещать на сто процентов, но я почти уверен. Все расчеты… Я проверял и перепроверял столько раз. Это на севере, на самой оконечности материка.
— Там горы, — сказала Ланка, открывая глаза. — Там даже Узла никогда не было. Только горы и снег.
— Да, — подтвердил Эрран. — Именно поэтому… слишком сложно добраться.
— Но все-таки можно, — сказал Грай.
— Да, безусловно, — подтвердил Эрран.
— Постой, а как ты… Ведь Ник пропал, кто же откроет дверь? Разве это под силу кому-нибудь, кроме истинного Заступника?
Эрран видел, что она отчаянно хочет поверить ему и боится.
— Я думаю, что смогу сделать это. С помощью излучателя. Он воспроизводит мозговые волны Ники. Если воспользоваться достаточно мощным усилителем…
Пчелы гудели басовито и серьезно. Когда очередной полосатик, напоминающий маленького летающего тигренка, падал в середину цветка, тонкий стебелек ромашки — именно они в изобилии росли вокруг хижины — сгибался, и цветок выглядел виновато повесившим голову.
За домом стояли ульи, пять штук, похожие на домики старухи-криворучки из детских сказок. «Что ты, добрый молодец, маешься? Светлого Леса пытаешь али от Темного Города лытаешь? Долгая дорога, пустая сума — не видать тебе счастья…» Каждый раз при взгляде на одинаковые бочонки с нахлобученными сверху соломенными шляпами Ник, словно наяву, слышал певучий мамин голос.
Он погладил ближайшую крышу улья — нагретая солнцем сухая трава ласково щекотнула ладонь — и зашагал к сараю. Дымка замычала требовательно и протяжно.
— Иду, иду… — отозвался Ник. — Потерпи, голубушка.
Корову он подобрал из жалости — отощавшую до состояния живого скелета, покрытую лишаями и струпьями. Выхаживать не умел — просто кормил да обтирал мокрой травой. И ничего, выправилась скотинка. Зато теперь вдоволь было свежего, густого молока — уж доить-то Ники, родившийся и выросший в деревне, умел. И слова эти, про голубушку, были оттуда же, откуда и сказка про злую старуху, — из детства. В котором рядом всегда были мамины руки, шершавые от постоянной работы по дому и такие нежные…
Ник вздохнул. Какие же смешные у него были тогда проблемы! Вредный одноклассник. Папаша, любящий отвесить тумака по пьяному делу. Подзатыльник от Фолли: не распускай нюни, братишка! Всё? Всё. Как мало. Как просто. А тогда казалось — жизнь рушится.
Тугие белые струйки вонзались в дно и стенки ведра: взз-взз-взз… Руки привычно делали свое дело, не мешая мыслям течь лениво и спокойно.
Он долго не решался выйти к людям. Хотел уползти, как раненое животное, и тихо скончаться вдали от людских глаз. Но тело бунтовало. Тело жаждало жить! И он не выдержал. Разрываясь между жалостью и презрением к себе, Ник поплелся в город. Домой. Под крыло к Фолку.
На площади бурлила толпа. Празднично одетые люди толкались, напирали друг на друга, поднимали на плечи детей. Ник прислонился к фонарному столбу — от голода мутило, перед глазами плавали разноцветные круги — и подумал, что осталось совсем чуть-чуть, две улицы. Смотрел, слушал. Тогда и узнал, что сны перестали приходить к людям. Значит — получилось? Но радости почему-то не было, только тоска и боль. Теперь-то он точно никому не нужен!
Высокая худая старуха, проходившая мимо, остановилась. Поджала тонкие бесцветные губы. И… сунула ему в руки теплую буханку хлеба. Пока Ник хлопал глазами, она качнула головой — не то осуждая, не то сочувствуя — и скрылась в толпе.
Он сожрал хлеб тут же, давясь и подбирая упавшие на грудь крошки.
На трибуну поднялся мэр — круглый, толстый, лучащийся самодовольством.
— …моя прямая обязанность. Но я бы хотел представить вам человека, которому город обязан счастливым избавлением от нависшей над ним опасности. Прошу!
Площадь захлестнул шквал аплодисментов. На мгновение Нику показалось, что его сейчас собьет с ног звуковая волна, но человек, поднявшийся на трибуну, воздел руки, и грохот оваций смолк, как по волшебству. Фолк!
Ник прищурился, разглядывая брата. Дорогой костюм, сверкнувшие на запястье золотые часы, широкая добродушная улыбка — похоже, тот был в полном порядке.
— Спасибо, — с достоинством произнес Фолк и склонил голову, пережидая очередной вал аплодисментов и приветственных выкриков. — Я обещал вам защиту. Я выполнил свое обещание. Отныне Темный Город не страшен никому. Аномалия уничтожена. Монстры больше не потревожат вас. Живите свободно, растите детей, не боясь наказания. Я сделал это ради своего города!
Фолк повернулся и стал спускаться с трибуны, провожаемый грохотом аплодисментов, свиста, криков и лесом поднятых рук.
— Ты сделал? — прошептал Ник, не в силах поверить услышанному.
Нельзя возвращаться. Кто он теперь для Фолка? Ненужный свидетель, способный отобрать все — славу, почет, место среди правящей верхушки города… Что перевесит — братские чувства или стремление к власти? Ник горько усмехнулся и принялся выбираться из толпы. Прочь из города. Подальше от всех…
Он шел долго, очень долго. Где-то попрошайничал, где-то крал еду или одежду. И видел, как меняется жизнь. Сначала из нее ушел страх — твари действительно исчезли. Потом пришло веселье — надрывное, на грани безумия. Люди поняли, что теперь можно все! И тогда наступил хаос.
Пару раз Ника крепко побили — просто за то, что у него нечего было взять. Двери стали надежно запираться, украсть что-либо не удавалось, а однажды его чуть не убил хозяин, выскочивший на крыльцо с ружьем. Все чаще попадались разоренные деревни, все больше трупов встречалось на его пути. Возле одной из таких деревень Ник и подобрал Дымку.
Ему было страшно. Мысль о том, что он натворил, сводила с ума, заставляла ненавидеть себя и еще больше — их, тех, кто так ужасно распорядился обретенной свободой. Когда Ник заблудился в лесу и понял, что не может найти дорогу к людям, он даже обрадовался — уж лучше умереть здесь, чем день за днем смотреть на превращение твоего мира в жуткую карикатуру на Темный Город. Но спустя несколько дней он вышел к заброшенной избушке. Ник не верил, что сможет выжить в одиночестве в диком лесу. Но через несколько недель даже научился получать удовольствие от такой жизни. И впервые, кажется, почувствовал покой…
Ник похлопал корову по горячему пятнистому боку и осторожно, чтобы не расплескать, понес ведро в дом. Остановился на крыльце. Присел на нагретую солнцем ступеньку, прислушался. Звонко перекликались птицы, мирно гудели пчелы, вздыхала и тяжело переступала ногами по хрусткому сену Дымка… Из-за дома вылетела крупная черная бабочка — с развернутыми крыльями она была похожа на кусочек ночной темноты размером с тарелку. Диковинное насекомое бесшумно подлетело к Нику, уселось на плечо. Он скосил глаза, рассматривая густую, переливающуюся тьму. От бабочки чуть заметно веяло холодом и доносился странный, резкий запах. Как от лежащих в полотняном мешочке сушеных грибов.
Ник подставил руку, и бабочка переползла на раскрытую ладонь. Неужели кто-то боялся бабочек? Смешно. Ник мысленно приказал, нет — попросил, и порождение тьмы развернуло крылья, прижимаясь к коже, отдавая частичку своей силы…
Он прикрыл глаза от удовольствия и засмеялся — легко и беспечно. Он был счастлив…
Из леса выходили все новые и новые твари. Похожие на людей, на зверей, на расплывчатые, меняющие форму облака. Откуда-то слетались птицы самых фантастических видов и размеров. Вскоре затерянную в лесу избушку окружало густое, непроницаемое облако сплошной темноты. В центре которого, с широкой улыбкой на лице, сидел его хозяин.
Здесь все было чересчур. Слишком яркое солнце — от него болели и непрестанно слезились глаза. Слишком белый, нетронутый снег — цепочка глубоких следов, нарушающих первозданную чистоту, казалась кощунством. Слишком чистый воздух — разреженный и сухой, от которого кружилась голова и мелькали перед глазами черные точки.
Веревка натянулась. Грай остановился и медленно, в несколько приемов, повернулся — сначала голова, потом плечи, потом переставить ноги. В голове крутилось: «А мы не ангелы, парень, нет мы не ангелы…»
Ланка стояла, опираясь на свой посох и тяжело, часто дыша. Изо рта у нее вырывались быстро тающие облачка пара.
— Лана, — окликнул Грай, чувствуя, как закололо сердце — то ли от недостатка кислорода, то ли от острого сострадания.
— Я… в порядке… сейчас… — она выплевывала слова по одному, между судорожными вдохами.
Он повернулся в другую сторону, подергал вторую веревку.
— Эр!
Ученый оторвался от крохотного зеленого экранчика и обернулся.
— Подожди. Давай сделаем остановку!
— Не… надо… — слабо возразили за спиной.
— Почти пришли! — крикнул в ответ Эрран. — Совсем близко!
— Эр, нам нужно передохнуть…
— Не надо, — прохрипела Ланка. — По… шли…
Грай знал, что спорить бесполезно. За долгие недели их путешествия Ланка успела не раз продемонстрировать свой характер. Ему оставалось только удивляться. Откуда в хрупкой девочке из благополучной семьи взялась такая несгибаемая сила? Жесткость, порой граничащая с жестокостью? Возможно, пробуждающийся материнский инстинкт изменил ее, заставляя отринуть все, кроме одной-единственной цели — защитить свернувшееся в утробе дитя.
«Темные твари, и сорваны планки нам…»
В оглушительно ревущем, вибрирующем так, что ныли зубы и болели суставы, грузовичке она обнимала обеими руками незаметный пока что живот, укрывая, оберегая ребенка, робкие толчки которого напоминали касания крыльев бабочки. И смотрела в окно сухими, колючими глазами. На брошенные деревни, которые начинали заселять люди. На узловые города с непривычными обычаями и странно одетыми жителями. На последней из кратких остановок она раздала грязным оборванным детям весь запас хлеба, который у них был.
Потом начались горы. Снег, снег, снег… Мороз. Тяжеленные рюкзаки. Дрожащая на ветру палатка. Прячущиеся под тонким настом бездонные трещины. Нависшие над головой снежные козырьки, готовые сорваться вниз и погрести под собой три жалкие человеческие букашки, бездумно посмевшие забраться в это царство пустоты.
Она не жаловалась. Стиснув зубы, она шла к своей цели. И только лицо ее, становящееся все более прозрачным — или призрачным, — заставляло сердце Грая болезненно пропускать удар при каждом взгляде на него.
«Если спросить нас, чего мы хотели…»
— Здесь! — торжествующий крик Эррана оторвал Грая от тяжелых мыслей. — Пришли! Не могу поверить! Мы все-таки дошли! Я был прав! Картина совершенно идентична! Это, несомненно, переход!
Эрран опустил на снег самодельный навигатор и сбросил рюкзак.
— Сейчас… Главное, не торопиться… Не обязательно получится с первого раза… Нужно подобрать настройки… Все проверить… — лихорадочно бормотал он, вытаскивая на свет излучатель, усилитель, провода и аккумуляторы.
Ланка подошла к Граю. Прислонилась боком — почти неощутимо сквозь толстую зимнюю одежду. Он притянул ее ближе, тронул губами холодную щеку. «…мы бы взлетели, да, мы бы взлетели…»
Новый мир. Наш, только наш мир. Чистый, светлый, справедливый. В нем все будет так, как мы захотим. До него всего один шаг…
«У бодрствующих один, общий мир, а спящие отворачиваются каждый в свой собственный» (Гераклит Эфесский).
«Сверх меры подобает спать мертвым, а не живым» (Василий Великий).
В тексте использована песня «А мы не ангелы» («Би-2» и «Агата Кристи»).