Территория полигона Военно-инженерной академии им. Куйбышева. Станция Опалиха, Московская область. 19 августа 1941 года. 09:07.

2. Цель операций.

В то время как цель дальнейших операций группы армий «Юг» и «Север» состоит в том, чтобы наряду с разгромом действующего против них противника в первую очередь захватить жизненно важные промышленные районы, а также устранить его флот, ближайшей оперативной целью группы армий «Центр» должно быть в строгом смысле уничтожение противостоящих ей крупных сил и рассечение оборонительного фронта русских, который они намереваются создать. Если удастся нанести по этим силам уничтожающий удар, то русские не будут больше в состоянии создать сплошной оборонительный фронт.

Таким образом, возникнут предпосылки для овладения Московским промышленным районом. Лишь после овладения и этим промышленным районом в сочетании с успехами групп армий «Юг» и «Север» противник предположительно будет лишен возможности воссоздать свои разгромленные вооруженные силы и создать против нас наступательные группировки оперативного значения.

При принятии решения об оперативной цели группы армий «Центр» необходимо принять во внимание следующие важные принципиальные соображения.

а) Потребное время:

Для продолжения операций группы армий «Центр», учитывая метеорологические условия, мы располагаем лишь сентябрем и октябрем. Предлагаемую операцию в направлении Москвы предположительно можно будет еще осуществить в это время.

С другой стороны, это время как раз и потребуется, если учесть расстояния, которые предстоит преодолеть, и предполагаемую силу сопротивления противника. Эти факторы не позволят вести наступление лишь силами подвижных соединений без подтягивания к ним пехоты.

б) Состояние подвижных соединений, получивших некоторое временное пополнение, позволяет использовать их лишь на ограниченной территории и для решения ограниченных боевых задач. Вследствие этого их использование необходимо ограничить лишь проведением решающей операции и выполнением связанных с этим крайне важных задач.

в) Предлагаемая операция может привести к успеху лишь в том случае, если все силы группы армий «Центр» будут последовательно сосредоточены на достижении этой одной цели, а другие отдельные тактические действия, не имеющие решающего значения для оперативного успеха, будут отодвинуты на задний план. Иначе не хватит ни времени, ни сил для того, чтобы еще в этом году разгромить живую силу и уничтожить материальную базу противника перед фронтом группы армий «Центр». Это, однако, должно оставаться целью военного руководства.

Группы армий «Юг» и «Север» смогут своими силами без посторонней помощи выполнить поставленные перед ними задачи.

— Что ж, Артур, мне действительно жалко Бойке, но это война… — Однако никакого сожаления на мрачном лице Мюллера Небе не заметил. — Но идея о поиске «медведей» была его собственная, если ты помнишь. Кстати, что там конкретно случилось? Я тут, знаешь, был несколько занят.

— При переправе через реку оперативная группа попала в засаду. Надо отметить — очень грамотную засаду, поскольку переправившийся на другой берег головной дозор в составе десяти полицейских никого не заметил. Я разговаривал с уцелевшими офицерами. Правда, только по телефону.

— И что тебе сказали эти перепуганные крысы?

— А почему ты решил, что перепуганные?

— Это очевидно, Артур! Их страх заметен даже в твоем изложении. — Мюллер усмехнулся: — Наверняка русских были тысячи, их поддерживали артиллерия и авиация, а командовал всем этим безобразием сам Сталин!

Улыбнувшись шутке коллеги, Небе продолжил тем не менее сухим деловым тоном:

— Да, у парочки такое ощущение сложилось, это точно, но большинство из тех, с кем я общался, указывают на то, что огонь велся как минимум из четырех пулеметов. И минометы тоже присутствовали…

— Два кофе. По-венски, — сделав начальнику 5-го Управления знак подождать, попросил Мюллер адъютанта, заглянувшего в дверь. — Минометы, говоришь? — продолжил он после того, как помощник (крылся. — А это значит, что группа «Медведь», если, конечно, покойный Бойке был прав, никакого отношения к покушению на Рейхсгейни не имела.

— Поясни, Генрих.

— Артур, стал бы ты на месте людей, исполнивших такую виртуозную акцию, подставляться, оставаясь там, где тебя могут легко найти, вступать в открытый бой с полицией, причем, прошу заметить, не прорываясь в «тихую гавань», а просто так, по велению сердца, если можно так выразиться?

— Вряд ли… — пробормотал Небе.

— И я о том же! Далее… — Шеф гестапо выбрался из-за стола и принялся ходить кругами по кабинету: — Группа, которую мы называем «Медведь», скорее всего, существует на самом деле, и вполне возможно, что унтерштурмфюрер действительно напоролся на нее в лесах под Борисовом, но он же сам говорил мне не далее как сегодня утром, что вектор движения этой группы он рассчитал чуть ли не месяц назад. Следовательно… — Мюллер остановился и двух шагах от сидевшего в кресле начальника криминальной полиции.

— Следовательно, к нашим преступникам они не имеют никакого отношения! — закончил за него Небе.

— Именно, Артур, именно! После покушения прошла уже неделя, леса в радиусе пятидесяти километров от нужного нам района прочесаны, а ни на кого, хоть сколько-нибудь соответствующего нашим ожиданиям, мы так и не вышли… — В дверь постучали, и Мюллер остановился на полуслове.

Вошел адъютант, быстро поставил поднос с кофе на стол и исчез, прикрыв за собой дверь.

— …А между тем уже арестовано более двух тысяч подозреваемых, — как ни в чем не бывало продолжил Мюллер.

— Две тысячи семьсот тридцать четыре человека, — перебил Небе. — Это если не учитывать тех, с кем разобрались на месте, и погибших в боях. Но, как я понимаю, дело тут не только в цифрах?

— Правильно понимаешь. Фактически Бойке своим визитом в леса подтвердил нашу версию. — Глава специальной следственной группы сделал пару шагов к карте, которая была утыкана маленькими флажками. Для обозначения разных эпизодов сотрудники использовали уже привычную цветовую кодировку: красные флажки обозначали выявленных коммунистов или подпольные группы, а коричневые — вооруженные столкновения. По мнению Мюллера, последних было излишне много. — Вот смотри, — рука бригадефюрера описала широкий круг вокруг белого флажка, отмечавшего место покушения на Гиммлера, — пятьдесят километров, а это, — рука описала еще один круг, — сто. Первую зону, которая включает и окрестности Минска, и сам Слуцк, прочесали плотно, вторую, по крайней мере в направлении на восток и юго-восток, — достаточно… И о чем нам говорит подобный результат?

— Что мы не там ищем! Это азбучные правила сыска, Генрих, — поморщился Небе. — Если усилия, приложенные в правильном направлении, не приносят результата, то либо усилия недостаточны, либо направление неправильное.

Его гримаса не ускользнула от Мюллера.

— Ты не мог бы не кривиться? Насколько известно мне, — шеф гестапо подошел к карте вплотную и постучал по ней пальцем, — в сторону Барановичей и Слонима прочесывание лесных массивов практически не велось.

— Отчего же? — Начальник Крипо отхлебнул кофе и, поставив чашку на журнальный столик, встал с кресла и подошел к Мюллеру. — Армейское командование выделило для этого два пехотных полка, а все без исключения посты в этом районе были усилены. Хотя ты прав, западное и северо-западное направления обрабатывали слабее. Но позволю напомнить тебе, что в эти чащобы нужно две дивизии, а не полка загонять, — его палец уперся в Налибокскую пущу. — Да и кто в здравом уме будет ловить диверсантов, едущих к нам, а не от нас…

— То есть, если они просто поехали в Рейх или Генерал-губернаторство, то их мог никто вообще не проверять?

Несколько мгновений оба молча рассматривали карту, словно никто не решался снова озвучить возникшие у них несколько дней назад мысли, пока Мюллер не повернулся к Небе и тихо, почти шепотом, не спросил:

— Ты до сих пор ответственный за поставку персонала в заведение на Гизебрехтштрассе?

Не ожидавший такого вопроса начальник Управления РСХА даже отшатнулся, но все-таки быстро пришел в себя и так же тихо ответил:

— Практически нет. Профессионалок сменили идейные любительницы, а их подбирает сам Скрипач.

— Как подбирает? — все так же негромко спросил шеф гестапо.

Небе собирался сказать, что не знает, как проходит отбор в специальный бордель, больше известный посвященным как «Заведение госпожи Шмидт» или коротко, по имени номинальной владелицы, «Салон Китти», но за то короткое время, пока он собирался с мыслями, Мюллер сместился всего на один шаг, и бригадефюрер оказался в буквальном смысле слова приперт к стенке.

— Ну, он не совсем подбирает, — промямлил начальник криминальной полиции глядя, на начальника полиции тайной снизу вверх. Мюллер хоть и не отличался внушительным телосложением, но был выше Артура почти на полголовы. — Скорее — инспектирует.

— Я знаю. Мне нужны имена девушек из второй книги! И еще, друг мой, запомни — сейчас от того, насколько точно мы с тобой сыграем, зависят, возможно, наши жизни! — И он, быстро отойдя на пару шагов, спросил уже громко: — Так чем там закончилась история с убийцами Бойке?

Поскольку совместить гигиенические процедуры с косметическими вчера не удалось — банально из-за отсутствия подходящего освещения, стрижку перенесли на сегодняшнее утро. И сейчас Алик учил нашего старшину создавать правильную уставную стрижку немецкого солдата. На моей, кстати, многострадальной голове. Определенная логика в этом была — если что-то пойдет не так, криво обкоцанные патлы все равно скроются под повязкой, но оптимизма роль подопытного кролика мне тем не менее не доставляла. К тому же бинты уже не являлись необходимой деталью моего туалета, а скорее страховкой — рана практически не кровила, и в самом скором времени я собирался от них избавиться. С унылостью жизни примиряли разве что чистое белье, качественная вымытость и хорошая погода.

— Затылок покороче… Вот так… — бормотал над ухом Тотен, часто щелкая машинкой.

— Дак почти как у нас, — бухтел с другого бока Емельян.

— Так, да не так. У немцев коротко только затылок стригут и над ушами выбривают, а чуб я оставлю.

— Командиры так стригутся, с чубом-то. А рядовому гоголем ходить устав не велит.

— А фрицев велит, так что готовься, Емеля, — и тебя по последней моде постригу. Будешь точь-в-точь, как в европах ходят! — Видеть лицо друга я, естественно, не мог, но отчего-то показалось, что Демин широко улыбается.

— А оно мне надо, товарищ сержант госбезопасности? — Несвидов относился к Алику с плохо скрываемым пиететом, поскольку, как он сам как-то проговорился, «так по-вражески балакать и сам Гитлер не сумел бы», и практически всегда при личном общении называл нашего лингвиста по званию или по фамилии. Впрочем, в боевой обстановке Емельян правил конспирации не нарушал и пользовался позывным. Сам старшина совсем недавно обзавелся прозвищем. Тут постарался Док, в припадке креативизма обозвавший завхоза Щукой. На вопрос командира «С какого бодуна?» Сережка объяснил свой нехитрый ассоциативный ряд, после чего все вопросы отпали.

— Надо будет — и прическу в индейском стиле у тебя на голове соорудим, старшина! — Командир подошел, как всегда, бесшумно.

— Так точно, Александр Викторович! — Спорить с Фермером — последнее, на что, по моему мнению, Емельян бы решился. — Разрешите спросить, товарищ майор, а индейская — это какая?

— Пока стрижете, старший лейтенант тебе подробно расскажет, — отмазался Саша. — А как расскажешь, — он тронул меня за плечо, — вместе с Тотеном на второй этаж поднимитесь — дело есть.

— Раньше чем через пятнадцать минут не закончим, командир. Руку пока набиваем, — сообщил Алик.

— Главное — чтобы не многострадальную морду! Как придете — так придете. Я не тороплю. — И Саша пошел к машинам, аккуратно припаркованным в тени деревьев, что росли около школы. Меня, кстати, здание учебного заведения еще вчера изумило — оно было самым большим не только в Загатье, но и, по словам Люка, во всех деревнях в округе. Хотя удивлялся я не долго — в двухэтажной школе было всего восемь классных комнат, и, учитывая, что она единственная в радиусе километров пятнадцати, этого хватало едва-едва.

— Товарищ Окунев, так какая она, индейская стрижка, а?

— А? Что? — Я не ожидал, что шутка Фермера так зацепит Емелю.

— Ну, стрижка, про которую товарищ командир говорил…

— А, это… Тебе точняк не пойдет, старшина. — Вдаваться в подробности не хотелось, но решение пришло само собой: — Прутик дай! Вон из метлы выдерни, да подлиннее, чтобы мне наклоняться не пришлось.

Алик на время перестал щелкать машинкой и с интересом следил за тем, как Несвидов потрошит хозинвентарь. Не то чтобы нам нравилось глумиться над предками, но иногда их непосредственная, в чем-то даже детская реакция на многие, кажущиеся нам привычными, вещи поднимала настроение. Впрочем, у них тоже получалось время от времени отплачивать той же монетой, особенно в вопросах географии и быта. И только «высокое» положение спасало порой меня и друзей от конфузов. Хотя это мы так думаем, ведь местные вряд ли обсуждают проколы при нас. И от этого иной раз я лично испытываю нешуточный дискомфорт — «фильтровать» все, что говоришь, тяжко. Тем более что мужики уже давно стали своими, второй месяц пошел, как по немецким тылам вместе мотаемся.

Взяв прутик, я изобразил на утоптанной земле профиль человеческой головы, кое-как нацарапал глаза и уши, а потом штриховкой нарисовал качественный панковский «ирокез»:

— Ну как, Емеля, соорудить тебе такое на башне? — ехидно поинтересовался Алик.

— Да ну вас, к едрене маме, товарищи командиры! — надулся старшина. — Это где ж такую херню на башке носят-то?

— В Америке, брат. Индейцы.

— Еще в Канаде, — добавил Тотен, стирая сапогом мои художества.

— Ну, Америка далеко, — с глубокомысленным видом заявил Емельян. — Никто и не узнает, что это за… — Определение он явственно подобрал куда хлеще первого, но в последний момент сдержался. — Чудо у меня на голове. Еще за сбежавшего из «желтого дома» примут, так что я, товарищи командиры, категорицки отказываюсь.

Воспользовавшись тем, что Тотен меня не стриг, и потому непоправимого ущерба моей внешности нанесено быть не могло, я повернулся к старшине — Емеля улыбался во весь рот!

— Молодцом! — показав ему большой палец, я уселся обратно на табурет.

Под шуршание машинки и щелканье ножниц наших «цирюльников», да еще на ярком летнем солнышке я обмяк настолько, что чуть не задремал. Еще в «прошлой» жизни была у меня такая привычка — прийти в парикмахерскую к хорошему мастеру и, как говорится, обмякнуть душой, отстранившись от безумной сутолоки трудовых будней. Сработало и тут, вот только кривоватая табуретка — это вам не модерновое кресло в салоне, и я чуть не навернулся. Хорошо еще Алик за плечо удержал!

— Эй, ты чего? — встревоженно спросил он.

— Да сморило на солнышке-то, — сказал я ему и тут же, чтобы успокоить и отвлечь, добавил: — Дай зеркало! Твою работу заценю. И смотри, криво челку сделал или «уши оставил» — пинать буду нещадно!

— Ага, — Тотен отскочил и принял подобие боевой стойки, — теперь тебе, чудовище, со мной не совладать! Клешня-то одна осталась!

— А при чем здесь клешня? — Стянув не первой свежести простыню, я встал. — Я же пинать буду… Сапогами… — Прыжком сблизившись с Аликом, последние слова я выкрикнул другу практически в лицо: — Коваными!

Демин от неожиданности отшатнулся, запутался в ногах (впрочем, тут я ему несколько помог) и растянулся на земле. Я прыснул, через секунду засмеялся уже он, а чуть позже к нашему гоготу добавились и раскатистые смешки старшины. Ржали мы долго, так что даже бойцы, отрабатывавшие под руководством Люка приемы отлова немцев, остановились, а их грозный инструктор громко спросил, что у нас стряслось.

— Да товарищ старший лейтенант в очередной раз показал, как выучка важна! — к моему удивлению, первым ответил Емельян.

Сашка в ответ махнул рукой, мол, ну вас, весельчаков, а я протянул здоровую руку Тотену.

— Будет тебе зеркало, убивец проклятый! — отсмеявшись, заявил он и принялся отряхиваться.

По общей атмосфере беззаботности сценка напомнила мне лучшие моменты пребывания на пасеке в то время, как мы готовились к засаде на Гиммлера. Правда, чтобы не спалиться, в этот раз нам пришлось также выставить посты и намалевать на заборе школы грозные надписи: «Verboten!»[18]

И теперь мы не только отдыхали от безумной гонки последних дней, но и продолжали подтягивать новичков. Мельком глянув в протянутое Аликом зеркало, и удостоверившись, что ни краше, ни уродливее от его стрижки я не стал, потопал к занимающимся. Глянуть на всякий случай, что они там творят.

Ребята сейчас отрабатывали захват перемещающегося противника. Один боец выбегал из-за угла школы, неся винтовку на уставной немецкий манер — в опущенной правой руке, а второй должен был напасть на него, обезоружить и по возможности взять в плен.

Честно говоря, нам с командирами невероятно повезло, Фермер уже после второй стычки засек некоторые особенности и привычки фрицев, а потом мы уже все вместе стали мозговать, как ими можно воспользоваться. А потом и Люк помог, выложив всю информацию, что помнил со времен участия в реконструкторских забавах.

В некоторых моментах качество тренировки среднего немецкого пехотинца напрямую работало против него. Вот как с правой рукой, например. При перебегании вражеский устав требовал нести винтовку в правой руке, держа ее примерно за середину. Так удобнее залегать после пробежки. А уж что-что, а уходить от огня фрицев учили на совесть. Причем снова для броска они поднимались не там же, где легли, а отползя чуть в сторону. Ну прям как мы во время той демонстрации боевых возможностей месяц назад! А вот стрелять во время перемещений ребята из Вермахта не очень любили и, соответственно, не умели. Когда бросок заканчивался и они, умело выбрав позиции, залегали, и раздавалась знакомая многим любителям рока команда «Feuer Frei»,[19] тогда — да, только держись! С точностью даже у обычных солдат все обстояло нормально. Но при этом сами немцы, если они не обозники, а нормальная пехота, все одно, больше на пулемет полагались. Ну и мы, как только эту фишку просекли, стали пользоваться контрмерами в полный рост — ведь где эмгач, там рядом и фрицевский командир отделения, а как раз он и подает команды своим архаровцам. Так что, если и засек пулемет, сразу ищи их унтера с его биноклем и эмпэшником, ну а там — как получится.

И колышки здорово помогали пару раз. Не нам, правда, а «смежникам», с которыми опытом поделились. Нам честно доложили, что при организации засады по совету истыкали обочины тропинки мелкими, в мизинец толщиной, колышками, так что, когда после первых выстрелов фрицы принялись исполнять команду «Hinlegen!»,[20] парочка на отточенные деревяшки напоролась. Мелочь, а приятно!

…Из-за угла выскочил взмыленный Дед Никто, но и пары шагов сделать не успел, как Юрин, изображавший зловредного партизана, резким толчком руки направил ствол «вражеской» винтовки в землю, а когда она воткнулась, доработал рукой, выворачивая правую руку Кудряшова и одновременно заваливая его на землю.

Чисто сработал! — я улыбнулся: все-таки приятно, когда прием, придуманный тобой, красиво исполняет твой же подчиненный. Я показал Коле большой палец. Он в ответ смущенно поклонился.

А вот Люк стоит нахмурясь, видимо, недоволен, что его «хвостик» даже сгруппироваться не сумел. Но тут ничего не попишешь: у Кольки всяческие рукомашества неплохо выходят, к тому же он килограммов на двадцать тяжелее Дениса. Надо только намекнуть сержанту, чтобы на одной форме не зацикливался, ведь прием этот двумя способами можно сделать — хлопнуть по «передней» части винтовки, как Коля, или, наоборот, приподнять приклад, как предпочитаю делать я. Так мягче выходит.

Понаблюдав за еще одной «пробежкой», которую теперь исполняли «трофейные», я отправился к командиру.

— Если вам, Мюльберг, кажется, что сил недостаточно, то почему вы сами не связались с местной комендатурой? Почему вы считаете себя вправе перекладывать даже такую малость на меня?

— Господин генерал, разрешите объясниться? — Не ожидавший такого разноса офицер как застыл по стойке «смирно» несколько минут назад, так и стоял, боясь пошевелиться.

— Я предоставлю вам такую возможность, криминальинспектор. Но учтите — если ваши аргументы покажутся мне неубедительными, то уже сегодня вечером вы отправитесь куда-нибудь в Генерал-губернаторство — ловить конокрадов под Позеном, к примеру! С соответствующим понижением в звании, конечно. — Вызверившись на подчиненного, Небе откинулся в кресле.

— Господин генерал, я пробовал договориться с армейцами, но даже командир 201-й охранной дивизии мне отказал, сославшись на невозможность выделить хотя бы одну роту. Затем я вышел на начальника тыла 9-й армии, но и там мне отказали.

— И на каком же основании, позвольте узнать?

— Оберст Вильке сообщил, что почти все тыловые подразделения заняты сейчас в связи со спецмероприятиями, а на корпусном уровне очень велика нагрузка из-за ликвидации прорывающихся окруженных частей русских. В некоторых районах даже колонны снабжения приходится сопровождать пехотой.

— Я слышал про это. А обращались ли вы к абверовцам? Нет? Вам это даже в голову не пришло? Ну что же, конокрады ждут вас! Но вначале вы доставите мне этих русских. Живых! Иначе я, пожалуй, пересмотрю свое решение, и вы станете постовым.

Смерив презрительным взглядом нерадивого подчиненного, генерал полиции взялся за телефон:

— Соедините меня с оберст-лейтенантом Торбуком. Да, «Геер». Оберст-лейтенант Торбук? — после недолгого ожидания спросил Артур. — Это командир Специальной оперативной группы «Б», генерал полиции Небе. Добрый день. Хочу договориться с вами о взаимодействии. Мы вычислили одну серьезную, — он выделил это слово голосом, — разведывательную группу русских. Но для успешной операции по ее захвату не хватает буквально малости — пары пехотных батальонов. Нет, уничтожить ее мы можем, но вам, верно, хотелось бы порасспросить ее членов, не так ли? К сожалению, господин оберст-лейтенант, все силы моей команды сейчас заняты по известным вам причинам, и я, в порядке дружеского жеста, готов предоставить вам информацию об этих русских. Нет, лично в руки. Да. Жду. Всего хорошего.

— Можете расслабиться, Мюльберг. Как видите, одну из ваших проблем я уже решил.

— Господин бригадефюрер, — начальник зондеркоманды 7а Блюме, по совместительству заведовавший в РСХА рефератом со скромным номером IA, занимавшимся таким «неважным» делом, как кадры СС, всегда обращался к Артуру по эсэсовскому званию, впрочем, добавлять «господин» не забывал, — а вам не жалко передавать столь ценный контакт людям Канариса?

— Доктор, — начальник 5-го управления, наоборот, почти никогда не называл своего подчиненного по званию, как бы напоминая о его адвокатском прошлом, — напомните мне, если вас не затруднит, — голос Небе прямо-таки сочился показным елеем, — сколько сотрудников потеряла ваша команда за последнюю неделю?

— Если брать только штатных сотрудников, то девять. А если считать еще и приданных, то тридцать два.

— А в том месте, куда я сейчас пошлю армейцев, сидит отряд русских, ухитрившийся меньше чем за четверть часа уничтожить роту моторизованной полиции. Причем практически целиком. Сколько останется от вашей команды, если я направлю вас сейчас в тот лес под Борисовом, а? Запомните, мы — ищейки! Наша задача — найти врага, а грубую работу пусть делают «парни с большими кулаками».

— А что вы скажете по специальным операциям? — Блюме так внимательно смотрел на Небе, что Артур подумал о возможной проверке. Все-таки кроме руководства рефератом Вальтер командовал и отделом, отвечавшим за партийные кадры. Да и находившийся в комнате Бредфиш, командир 8-й айнзацкоманды и бывший начальник гестапо в Нойштадте, доверия не вызывал. «Не зря его Генрих ко мне засунул, ой не зря… — в который раз за последние несколько дней подумал начальник криминальной полиции. — Уж больно много „Папаше“ известно сверх того, что я докладываю наверх».

— В соответствии с приказами фюрера и рейхсфюрера мы для того и собраны в специальную группу! — Контролировать свои эмоции и играть голосом за долгие годы полицейской службы бригадефюрер научился просто замечательно. — К тому же до меня дошли слухи, что армейское командование не очень довольно ужесточенным режимом и постоянными проверками транспорта, так почему бы не подсластить пилюлю?

Всю недолгую дорогу от аэродрома до штаба генерал-оберст Гудериан провел в тягостных раздумьях: несмотря на феноменальные успехи первых двух месяцев кампании, русским удалось не только закрепиться на рубеже Днепра, но даже на некоторых участках заставить части Вермахта перейти к обороне! «Впрочем, Хайнц, будь честен с самим собой! Какие к чертям „некоторые участки“? Вся группа армий стоит, упершись лбом в оборону Тимошенко, у которого к тому же хватает сил и наглости еще и постоянно контратаковать! Причем, если бы на месте моих испытанных солдат были англичане или французы, то, скорее всего, русские дотолкали бы обороняющихся как минимум до Березины, а возможно, и до границы. Радует только то, что Иваны пока не научились действовать согласованно и постоянно распыляют силы и вместо удара „тяжелым кулаком“ атакуют отдельными дивизиями и даже полками. Хотя, и это надо признать, потери они нашим войскам все-таки наносят. Опять перед самим собой лицедействуешь?! — Ведя внутренний диалог, генерал-оберст не стеснялся. — „Все-таки“ — слово совершенно неправильное! Мы стоим на месте, но потери по-прежнему несем. И в людях, и в материальной части, которую сейчас даже не пополнишь. Обещанные командованием танки заказывались с расчетом компенсировать то, что было утрачено во время беспрецедентного рывка от границы, на нарастающие потери никто не рассчитывал. Собственно, если не кривить душой, „ножницы“ у русских получились хорошо — пока темпы вывода из строя живой силы и техники превосходят темпы подхода пополнений. Нет, потерь мы им наносим неизмеримо больше, и инициатива все еще принадлежит нам, но бесконечно так продолжаться не может — мы можем переиграть их, только если будем использовать свое преимущество в выучке и маневре!

Как неправы некоторые мои коллеги, благодушно относящиеся к до сих пор существующим плацдармам и не торопящиеся их ликвидировать! Русские плацдармы, какими бы маленькими и безвредными они ни казались, могут в короткое время стать мощными и опасными очагами сопротивления, а затем превратиться в неприступные укрепленные районы. Любой русский плацдарм, захваченный вечером ротой, утром уже обязательно удерживается по меньшей мере полком, а за следующую ночь превращается в грозную крепость, хорошо обеспеченную тяжелым оружием и всем необходимым для того, чтобы сделать ее почти неприступной. Никакой, даже ураганный, артиллерийский огонь не вынудит русских оставить созданный за ночь плацдарм. Успех может принести лишь хорошо подготовленное наступление. Давление — вот ключ к успеху. Неизвестность пугает русских больше, нежели тяжелое сражение. За последние месяцы я сам видел, как они сражались тогда, когда любой разумный человек уже давно бы прекратил бессмысленное сопротивление, и сдавались в плен в тот момент, когда их пути отступления были перекрыты всего лишь батальоном разведчиков. Но многое тут зависит и от того, кто командует ими. Смелый и инициативный начальник, которых, по счастью, нам попадалось среди противостоящих войск немного, иной раз помогает Иванам больше, чем полк танков. И именно такие командиры наиболее рьяно осуществляют принцип русских „иметь повсюду плацдармы“. Тот принцип, что представляет очень серьезную опасность и который просто нельзя недооценивать.

И опять-таки против него есть лишь одно радикальное средство, которое должно применяться во всех случаях обязательно: если русские создают плацдарм или оборудуют выдвинутую вперед позицию, необходимо атаковать, атаковать немедленно и решительно. Отсутствие решительности всегда сказывается самым пагубным образом. Опоздание на один час может привести к неудаче любой атаки, опоздание на несколько часов обязательно приведет к такой неудаче, опоздание на день может повлечь за собой серьезную катастрофу. Даже если у вас всего один взвод пехоты и один-единственный танк, все равно нужно атаковать! Атаковать, пока русские еще не зарылись в землю, пока их еще можно видеть, пока они не имеют времени для организации своей обороны, пока они не располагают тяжелым оружием. Через несколько часов будет уже слишком поздно. Задержка ведет к поражению, решительные и немедленные действия приносят успех! К маневру наши войска приспособлены несравненно лучше. Тут творческий склад ума германских офицеров и умения рядового состава дают нам такое преимущество, не использовать которое было бы преступлением!

Разбить по частям, а то и просто проломить оборону ударом моей и Гота групп — вот выход из намечающегося пата. Эх, если бы Верховное командование наконец-то приняло решение! Кстати, а не для этого ли меня ночью вызвали?»

Давно сержант Нечаев не испытывал такого дискомфорта, пожалуй, с тех времен, как головной дозор их отряда окруженцев наткнулся на двух непонятных гражданских в Налибокской пуще. С тех пор он, старший сержант пограничных войск, ощущал какое-то необъяснимое спокойствие и уверенность в завтрашнем дне. Может, оттого, что, наконец, встретились им тогда не такие же бедолаги-окруженцы, единственной целью которых было дойти до своих, а то и просто спрятаться, убежать от страшной несуразицы так неудачно для страны начавшейся войны, а стойкие и злые бойцы, девизом которых, казалось, был лозунг: «Больше врагов придет — больше набьем!»

Нет, не казались они Андрею Нечаеву бесшабашными придурками, вроде отчаянных махновских конников, известных ему по рассказам отца, которому довелось вдоволь покуролесить в окрестностях Гуляйполя в Гражданскую. Больше напоминали они пограничнику снаряды тяжелых гаубиц, что идут к своей цели, невзирая ни на какие внешние обстоятельства. Вокруг может моросить октябрьский дождь или жарить июльское солнце, бушевать ураган или валить снег, но снаряд, если он, конечно, правильно нацелен, обязательно долетит до врага, а долетев, выплеснет всю свою внутреннюю ярость, спрессованную в десятках килограммов тротила.

Иногда Андрею казалось, что члены спецгруппы воспринимают войну как увлекательную, хоть и смертельно опасную, игру. Что, впрочем, не мешало им заботиться о своих подопечных со всем прилежанием. Сам сержант не мог вспомнить ни одной операции, на которую их отпустили бы без подробного инструктажа. Но и импровизации чекисты не чурались. Имея за плечами восемь лет, говоря по-старорежимному, «беспорочной службы», Нечаев тем не менее долго не мог привыкнуть к этой странной смеси тщательного планирования и исполнительской инициативы. В этом состоянии он пребывал до тех пор, пока, наконец, не понял — эти люди не только и не столько командовали ими, сколько пытались научить, поделиться всем, что знали и умели сами.

Когда он водил своих ребят в «тир», как прозвали в партизанском отряде снайперские засады на шоссе у Налибок, то в полной мере осознал, насколько эффективен такой подход — выдрессировать базовые навыки до максимально возможного автоматизма, а затем позволить подчиненным действовать, применяясь к местным условиям.

Сейчас же на Андрея лег груз необычайной, непривычной ответственности: и мосты надо уничтожить во что бы то ни стало, и ребят своих, уже получивших почетное прозвище «нечаевцы», терять он себе позволить не мог, и обстановка сложилась — мозги сломать можно! Из-за классического «гладко было на бумаге, да забыли про овраги» до объектов их группа добиралась на шесть часов дольше, нежели рассчитывали при планировании операции «Ледостав». Где-то приходилось приставать к берегу и маскироваться, избегая обнаружения некстати нарисовавшимися на берегу немцами. В иные моменты скорость сплава не соответствовала запланированной. В общем, набежало в сумме приличное отставание от графика. И в настоящий момент до контрольного времени подрыва оставалось всего чуть меньше семи часов. А минеры только-только приступили к установке зарядов!

Изначально предполагалось, что подрыв будет осуществлен с помощью замедлителей с часовым механизмом — специально, чтобы команды минеров могли отойти на максимальное расстояние. При той плотности немцев, что была днем на шоссе, погоня обещалась знатная. Вот и попали «нечаевцы» во временную вилку: выставишь замедлитель на десять часов утра — есть шанс, что нормально отойти не получится; дашь себе запас, сдвинув время взрыва на пару часов, — не выйдет одновременного взрыва пяти мостов на шоссе, да и немцы, всполошенные диверсиями остальных групп отряда, могут начать осматривать эти два моста и обезвредят мины. А ведь время выбирали не на авось — активное движение по дороге начиналось с семи утра, так что взрыв не только мост разрушит, но и максимальные потери противнику нанести сможет. Опять же, по запруженному машинами и пехотными колоннами шоссе ремонтникам добираться будет куда как сложнее.

— Товарищ Белый, так на сколько часы заводить? — снова шепотом спросил один из минеров.

Нечаев поднес к глазам бинокль, не столько, чтобы рассмотреть что-нибудь в предутренней темени, сколько для того, чтобы дать себе еще чуть-чуть времени для принятия решения.

«Если Гуров пришел пять минут назад, значит, один из зарядов под быком уже закрепили. Следовательно, если рассчитывать на худшее, то мужикам осталось еще полчаса… — в который уже раз начал расчеты Андрей. — Пусть будет сорок пять минут, тогда назад они вернутся еще через тридцать — все ж таки почти километр, хоть и вниз по течению… Будет уже начало пятого, то есть начнет светать… — Пограничник аккуратно придавил особенно наглого комара, ухитрившегося пробраться под сетчатую накидку. Здесь, на пойменном болоте, этих кровопийц было столько, что уже через час партизаны перестали обращать на них внимание, но накидки и кое-какие народные средства пока спасали. — Но туман уже собирается достаточно плотный, так что есть все шансы, что немцы не засекут… А уходить… а уходить будем по-лисьему — подхватим на противоположном берегу Березины группу, что ставит мину у Большого Стахова, и постараемся тихонечко сплавиться к Ново-Борисову. Выгребать против течения, имеющего в этом месте скорость в полметра в секунду — дело неблагодарное, а вот проскочить на рассвете между двумя частями города, разделенного речной долиной в полкилометра шириной, стоит попробовать».

— Как договаривались — на десять!

Москва, улица Дзержинского, дом 2.

22 августа 1941 года. 10:28.

После безумной гонки последней недели двухдневная передышка воспринималась словно поездка в феврале месяце в Таиланд — тепло, приятно и безмятежно. Впрочем, с пляжами Паттаи сравнение пришло на ум только по контрасту с предыдущими суматошными днями, а так службу тащили на совесть. Но дозор у моста на дороге, ведущей в Загатье, чаще всего камуфлировался под купальщиков, вот и вылезла странная ассоциация. И «тридцатьчетвертый», скромненько так стоявший в лопухах рядом с полуголыми «пляжниками», нисколько этому ассоциативному ряду не противоречил.

Кстати, из постоянных наблюдений, которыми я в силу временной нетрудоспособности был вынужден заниматься, выяснилась одна занятная деталь — не знаю, местный староста так народ застращал или люди сами не горели желанием общаться с «освободителями от коммунистического ига», но деревенских мы видели крайне редко. В основном ту парочку, что нам обед в первый день привозила, да двух местных «дружинников». А ведь народ-то в селе был! Во время наших вылазок в село то в одном дворе, то в другом можно было увидеть следы присутствия людей. Вот и сейчас идем мы такие красивые с Зельцем по деревне, а на окошках занавесочки покачиваются, а в справной избе с вычурными наличниками, на которых всякие зверушки весьма умело вырезаны, дверь еще захлопнуться не успела. Явно кто-то только что со двора внутрь прошмыгнул, нас завидев. С другой стороны, местных понять можно — когда практически одни бабы да девки в деревне остались, толпу солдатни следует опасаться. В лес пока никто не бежал, но и не светились особо перед нами. Казачина, как самый из нас молодой и соответственно наименее «аморально стойкий», от таких раскладов впал в уныние. Рассчитывал, безобразник, как сам вчера за ужином признался, на военно-полевой роман. И даже строгий взгляд командира охальника не охладил! Не, Ванька, конечно, замялся и попытался сделать вид, что способен укротить зов плоти, но если судить по тому, как он активно сегодня с нами на «прогулку» напрашивался, скабрезных мыслей не оставил. Пришлось его аккуратненько слить, шепнув Бродяге, что неплохо бы провести инвентаризацию минно-взрывных средств…

Сегодня нашей целью была разведка на станции. Понятно, что грозное предупреждение, которое мы обнаружили в кабинете бургомистра, к нам отношения не имело. А Фермер шибко интересовался станционными сооружениями и оборудованием. В конце концов, даже при отсутствии взрывчатки на железной дороге много чего испортить можно.

Погода была замечательная, и, пройдя пару сотен метров, я понял, что насвистываю какой-то бодрый мотивчик, на поверку оказавшийся вольной интерпретацией аббовских «Money, money, money». Музыкальная натура сказывалась. «Надо, кстати, попробовать песни нотами записывать. Чин по чину — текст, ноты, аранжировки. Тем более что ничего сочинять не надо — только вспоминать. Вопрос в одном — чем электрогитары заменить?» Для пробы вместо «АББЫ» я принялся мычать летовскую «Все наоборот»,[41] заодно мысленно раскладывая мелодию на ноты. Глупо, но идея пришла мне совсем недавно, а то бы у трошинских ребят остались не только тексты, но и ноты. Тогда, правда, мне это в голову не пришло по одной простой причине: никто из партизанских музыкантов нотной грамотой не владел.

— Чего это? Я такую еще не слышал, — негромко спросил Дымов.

— Она грустная, тебе не понравится. — Отвлекаться не хотелось, вот я и попробовал соскочить.

— Да ладно тебе, Антон. Давай присядем, передохнем, и ты ее споешь.

— Лешка, ты, часом, не забыл, что я совсем не Козловский? И без гитары совершенно не то получится?

— Ой, прибедняться вам совершенно не к лицу, товарищ старший лейтенант! — В безлюдности деревни были свои преимущества — например, разговаривали по-русски мы тихо, но нормальными голосами, не переходя на шепот.

— Давай мы хотя бы из деревни выйдем.

— Договорились! — улыбнулся новоявленный меломан.

— Только ты тогда слова запишешь! — Не воспользоваться своим вышестоящим положением и не припахать подчиненного было бы глупо.

Дороги здесь, как и вообще в сельской местности шли прихотливо. Понятно, их маршрут никто специально не прокладывал — просто люди ездили, как им удобнее. А как ездили — так и строили. И до станции нам удобнее было срезать, а не идти по основной трассе, проложенной задолго до того, как в этих краях завелась железная дорога. Поэтому мы нырнули в хорошо заметный (не мы одни такие умные, а русский человек горазд срезать) проезд меж двух домов. Стоило нам только выйти за околицу, как Лешка снова разнылся. Пришлось уступить. Впрочем, по большому счету, передохнуть не мешало. После ранения я еще не до конца очухался, и после часовой прогулки ноги ощутимо гудели. «Вот что нам помешало у местного начальника телегу вытребовать, а? — пришла мысль, когда мы устроились на обочине и удалось вытянуть ноги. — Ехали бы сейчас как белые люди…»

— Лех, а ты лошадью править можешь?

— А это к чему вопрос? — Совершенно естественно, что не посвященный в мои рассуждения Дымов удивился.

— Да лошадь с телегой в колхозе реквизировать забыли — вот к чему. С бензином ситуация, сам знаешь, не ахти, а так хоть какой транспорт.

— А мне кучерить зачем? Деревенских можно припахать… — Самые сочные словечки из будущего уже потихоньку входили в лексикон наших соратников.

— Ты головой иногда думай, Лешка, перед тем как ляпнуть! Или ты немецкий уже так освоил, что без проблем на любые темы сможешь со мной болтать?

— Черт! Спасибо за напоминание, Антон. Теперь песню давай!

«Что ж за напасть такая? Что в двадцать первом веке, что тут, в середине двадцатого? Только, понимаешь, чем-нибудь приятственным решишь заняться, как сразу же к начальству зовут!» Недоделанный арбалет, точнее доработанная ложа от негодной винтовки, к которой в очередной раз не удалось прикрепить дугу из рессоры, лег на лавку.

— Что стряслось? — Саша-Фермер так закопался в бумажки, что даже головы не повернул, когда я вошел.

— Ощущения у меня нехорошие, Сергеич, — все так же, не оборачиваясь, заявил командир.

— Конкретика какая, или просто пятая точка подсказывает, что ей приключения совершенно не нужны?

— Второе. Чувствую, надо на ту сторону выбираться.

— Ты ж не хотел.

— А теперь перехотел! Про Вяземский «котел» сегодня ночью вспомнил. А так хоть шанс появится его предотвратить.

— Так можно и по радио…

— Живым людям, которые могут доказать, что знают, поверят больше.

— Это смотря к кому выйдем. Не повезет — и в лесном овраге кончат. Просто так, для профилактики. Тем более что ни одной путевой бумажки, наши личности удостоверяющей, нет.

— Затем и позвал — помозговать, как так сделать, чтобы нас к тем, кто поверит, вытащили. Судоплатову, к примеру…

— Ох-хо-хо… Вершки-корешки… — С одной стороны, не доверять такому высокоточному инструменту, как задница вояки со стажем службы в неспокойных местах длиной в четверть века, не стоит, а с другой — несколько неожиданно переменились приоритеты. Помнится, еще три дня назад время терпело. Хотя…

— Можно попробовать на последний трофей подманить… Уж его-то вывезти должны в обязалово! Сам знаешь — это тушками личного состава можно рисковать направо и налево, а целая пеленгационка, две рации и шифровальные книги — таким разбрасываться не принято!

— Вот и подумай, в каких словах эту новость преподнести. В самом, понимаешь, выгодном для нас свете.

— Понял. Все оформлю в лучшем виде. Над чем, кстати, чахнешь?

— Да вот прикидываю, где бы еще немцам гадостей устроить.

— И как?

— Далековато мы от цивилизации, Сергеич, забрались. А в окрестностях фрицами и не пахнет. Тут даже совхоз не продуктовый, а лесозаготовительный. «Железка», опять же, без дела стоит. Движения никакого. Не мосты же деревенские палить? Так можно доиграться, и крестьянки вилами нас затыкают без всяких полицаев… — Саша улыбнулся: — Я Тоху туда отправил — может, хоть «ленточку» из путей совьем.

— А «партизанские клинья»?

— Готовы черт знает когда! Но я эту кустарщину не люблю, сам знаешь.

— Да, без взрывчатки вилы конкретные. Может, у Москвы поклянчить для начала? Пару мешков сбросить — это не группу из глубокого тыла забрать.

— Попробуй, конечно. Но, Старый, задача-максимум — вытащить нас отсюда. Чую, что-то в ближайшее время нехорошее может приключиться.

— Еще один вопрос: как думаешь, когда «посылочка», что мы у Трошина оставили, на той стороне окажется?

— Спроси чего полегче, командир! С равной вероятностью она может как быть уже в Москве, так и кочевать по лесам у Славки в ранце. Сто тысяч разных факторов могут сказаться.

— Это-то понятно, Саш. Но «свою» кухню ты всяко лучше меня знаешь.

— Пока Лубянка никак не показала, что «посылка» получена, так что единственное, что остается, — ждать. Ну, или попробовать их расшевелить маленько.

— Что-то ты раненько вернулся, или нечего обсуждать было? — Серебрянский полулежал в кресле, разувшись так, что первое, что Павел заметил, вернувшись в свой кабинет, были пятки его сотрудника, обтянутые серыми нитяными носками.

— Начальству сейчас не до нас — завтра начинается наступление Запфронта. Эх, знать бы, получилось что с мостами?

— А я думал, у нас еще время есть, — протянул Яков, принимая вертикальное положение.

— Армейская разведка засекла переброску мотокорпуса немцев с Центрального направления в сторону Луги. — Швырнув папку на стол, Судоплатов пододвинул стул и сел рядом со старшим товарищем.

— Значит, «Странники» оказались правы…

— Да. За три недели знали. И хотел бы я понять — откуда?

Массивная дверь кабинета открылась, впустив капитана Маклярского.

— Чем порадуешь? — Волнение на лице подчиненного от Павла не укрылось.

— Новиков прислал шифровку с пометкой «Крайне срочно!». Как минимум три моста на северном направлении взорваны! Вероятно уничтожение еще двух! — скороговоркой выпалил капитан.

На секунду все присутствующие замерли, переваривая информацию.

«Теперь для разговора с наркомом есть неоспоримые доказательства! — думал Павел. — Насколько я знаю, кое-какие меры командование приняло заранее — все-таки время подготовиться и парировать этот маневр было. А мосты сами по себе большая удача…»

«Умелые, смелые и удачей не обделены! Эх, почему таких мало осталось?! — Мысли Серебрянского были куда более пессимистичными. — Да и тех, кто уцелел, по всему миру сейчас собираем — Вайпшас, дай бог, только через пару месяцев доберется… Остальные только-только на „Динамо“ приезжают… Эх! А мужиков этих с Фермером во главе вычислить так и не удается — сдается мне, хвосты рубили они со всем прилежанием. Черт, кто же это все-таки?»

«Повезло, ничего не скажешь! Не зря я месяц назад рискнул, связь с этой группой налаживая. Теперь только… Твою ж мать!» — Маклярский чуть не хлопнул себя ладонью по лбу:

— Павел Анатольевич, простите, совсем забыл — группе радиоразведки удалось вычислить последнее местонахождение передатчика «Странников»!

— Где? — хором спросили Судоплатов и Серебрянский.

— Лесной массив примерно в сорока километрах юго-западнее Могилева.

«А авиацию они вызывали, находясь в двадцати километрах строго на запад от Быхова…» — вспомнил Павел и подошел к карте, висевшей на стене. Повесили ее буквально неделю назад специально для отслеживания действий диверсионных отрядов, вот только, на взгляд начальника Особой группы, флажков, отмечавших местонахождения последних, было до обидного мало.

— Ушли в леса, — констатировал он, найдя упомянутую в докладе пеленгаторщиков точку. — Капитан, вы свободны. — Некоторые вещи, которые он собирался обсудить с Яковом, подчиненные, даже такие хорошие, как Исидор, слушать не должны.

— Тезке позвони, пусть тоже порадуется, — напомнил начальнику Серебрянский, когда за Маклярским закрылась дверь.

Впрочем, совет был, похоже, несколько запоздалым — Судоплатов и так уже направлялся к своему рабочему столу:

— Товарища Фитина, пожалуйста! — сказал он, сняв трубку одного из аппаратов. — Павел? Судоплатов. Одной из наших групп удалось уничтожить несколько мостов на шоссе севернее Минска. Да. Да. В районе… — он вопросительно посмотрел на Серебрянского, поскольку понял, что точное место диверсии не знает.

— Зембина, — быстро подсказал Яков, торопливо прочитав шифровку.

— Зембина, — эхом повторил Павел. — Три моста подтверждено, еще два — предположительно. Да. Бывай! — Положив трубку, он немедленно взялся за другую: — Всеволод Николаевич? Это Судоплатов. Отряду Пушкаря удалось перекрыть пути подвоза немцев. Да! Только что получили радиограмму. В шестнадцать тридцать? Слушаюсь!

— Жалко, что не до совещания, правда, Паша? — Серебрянский соблаговолил обуться и теперь тоже топтался возле карты.

Его начальник лишь махнул рукой, подразумевая этим жестом, что, мол, жаль-то оно, конечно, жаль, но главное — взорвали.

Дверь снова открылась — на этот раз, чтобы впустить старшего майора Эйтингона:

— День добрый! — Наум улыбнулся. Он еще со вчерашнего вечера уехал следить за отгрузкой снаряжения для диверсионных групп и потому никого со вчерашнего дня не видел. — Все очень неплохо, товарищи. А по новейшим средствам так и просто хорошо! ФОНДов на Западный фронт уже полторы тысячи штук уехало!

— Это когда же они успели столько наклепать? Их же только три дня назад испытывали, — изумился Яков.

— Не испытывали, а комиссии показывали, — поправил Павел. — И решения о принятии на вооружение пока нет. Но и вправду, как они столько сделать успели?

— Там половина — без снаряжения. Одни корпуса и взрыватели. Часть корпусов, насколько я знаю, молодежь из папье-маше клеить посадили… Да и снаряжать не сильно сложно, ты ж сам рассказывал, Паша.

— Ага. А Трошин мосты взорвал, — словно между делом, сообщил Судоплатов.

— Да ну?! Здорово! — Эйтингон широко улыбнулся — слишком мало за последнее время было хороших новостей, чтобы искренне не обрадоваться такому поистине удачному утру.

— И еще мы узнали, где «Странники» живут. — Яков постучал пальцем по карте: — Вот в этом лесочке. Что твоя Баба-Яга, понимаешь…

— Сами сказали или радисты подсобили?

— Радисты.

— А неплохо они устроились. — Наум встал рядом с Серебрянским. — Просторненько… Направо — лес, налево — лес, а вокруг — болото! Кстати, Павлуша, — он повернулся к начальнику, — а ты не думал наших друзей среди «маскировщиков» поискать?

— Где?

— Нет, Наум, это сейчас практически невозможно, — возразил Серебрянский. — Документов в архивах, если я правильно помню, не осталось, а если кого на оседание отправили, то вообще — «ой!». Даже тогда в 4-м отделе о них не все знали, а уж сейчас…

— Да о ком говорите-то?!

— Видишь ли, Паша, была такая задумка у армейцев — превратить наших партизан, тех, кто в Гражданскую опыта поднабрался, в профессиональных диверсантов. Давно это было — году в тридцать третьем или тридцать четвертом. Ты, соответственно, об этом знать не можешь, — Серебрянский внезапно погрустнел. — Отобрали ребят толковых, с боевым опытом, надежных и умелых… Ну и на возраст смотрели, естественно. Выдрессировали по последнему слову науки и отправили на оседание. В основном вдоль границы с Польшей. А для секретности части, где ребята на учете состояли и подготовку проходили, обозвали саперно-маскировочными взводами. Часть народу за кордон направили. А потом раз — и лавочку прикрыли! Причем на уровне как бы не ЦК. Ну а личный состав, как у нас водится, остался не у дел. Наум, программу маршал Егоров курировал, правильно?

— Насколько я в курсе — он, — немедленно откликнулся Эйтингон.

— Ну так вот, Паша, — размеренно продолжал Серебрянский, — секретили их так, что даже в самом Разведупре едва ли с десяток посвященных нашлось бы. Мы сами случайно узнали — когда «маскировщиков» прихлопнули; те, кто посообразительнее, в Испанию поехали, где с нашим контингентом соответственно пересеклись. Вот и все, по большому счету. Кое-кого мы знаем, но половина из них, если не больше, до сих пор где-то сидит. Так что Наум, может быть, и прав. Жаль, жаль…

— Да чего уж там, — вздохнул Эйтингон и тут же гораздо бодрее продолжил: — Если Паша и так их вытаскивать надумал!

— Правда? — Брови Якова поползли вверх. — А почему я об этом ни сном ни духом?

Если он рассчитывал, что под его строгим взглядом Судоплатов стушуется, то бывший начальник Особой группы явно недооценил своего преемника — старший майор виноватым не выглядел и глаза не отвел.

— Решение принято на самом верху, — ответил за него Наум. — И как его реализовать, мы пока даже не думали. Как хотя бы одна наметка появится — тебя, Яша, сразу подключим.

— Вот вы жуки! Дипломаты херовы! — выругался Серебрянский, но друзья видели, что он на них не сердится.

Раздавшийся телефонный звонок помог окончательно сгладить неловкость момента.

— Да. Я. Понял. Сейчас буду. — Судя по отрывистости ответов Павла, звонили по делу, и свои. — Собирайтесь, голуби мои! Идем к криминалистам — они что-то в «синей тетради» интересное раскопали! — приказал он, положив трубку. — И, Яша, Христом богом прошу, оставь тапочки здесь!

Пока спускались с седьмого этажа на второй, все хранили молчание — разговаривать в коридорах в этом здании было не принято. И из соображений секретности, да и просто неудобно — слишком часто приходилось прерываться для предъявления документов. Конечно, Павел мог сходить к экспертам и один, но заставлять коллег и, что куда более важно, друзей сгорать от любопытства — нет уж, увольте!

— Ну-с, чем порадуете? — Павел за руку поздоровался с начальником криминалистической группы, приданной их отделу. Несмотря на несоответствующее возрасту небольшое звание (все-таки для сорока пяти лет лейтенант — это несерьезно), товарищ Морозов был специалистом более чем опытным — его недавно перевели из судебной лаборатории Наркомюста. «А что делать, если никто не предполагал, насколько вырастет объем работы? Хорошо, что его удалось уговорить, ведь многих гражданских специалистов и консультантов сейчас приходится по всей действующей армии отлавливать — призвали, не обратив внимание на специальность. А многие и сами добровольцами пошли…» — подумал старший майор.

— Распотрошили мы вашу тетрадку, товарищи! — Заметив, что гости встрепенулись, он поторопился их успокоить: — Не волнуйтесь, очень аккуратно, по всем правилам науки! Давайте пройдем вот к тому столу, — и он указал куда.

— Хорошо, копию успели сделать, — еле слышно буркнул Эйтингон.

— Вот, полюбуйтесь! — На большом столе, освещенном сразу четырьмя настольными лампами, правда, по яркости больше походившими на небольшие прожекторы, лежала аккуратно разобранная на листы тетрадь.

— Ох, е! — Это отреагировал уже Серебрянский. Судоплатов в принципе был с ним солидарен, но ему, как начальнику, приходилось держать марку. — А обложка где? — спросил он после еле заметной паузы.

— С ней как раз сейчас работают, там есть несколько интересных деталей, — бодро ответил криминалист. — А пока, если позволите, я коротенечко расскажу, что нам удалось накопать по этому документу.

— Я, пожалуй, присяду, — заявил Яков и оседлал ближайший стул.

«Занятно, мебель у них вся разномастная, — отметил интересную деталь Павел, привыкший к казенному единообразию, царившему в здании Наркомата. — Наверное, часть вещдоков себе оставляют? Надо будет при случае спросить…»

— Анализ почерков в вашем документе показал, что заметки написаны как минимум пятью людьми. Материалы по структуре германской армии и тайной полиции, техническим характеристикам предметов вооружения написаны в основном двумя почерками. Этих людей мы условно назвали «Торопыга» и «Аккуратист». Следует отметить, что оба лица хорошо владеют иностранными языками — изменения в почерке при переходе с кириллицы на латиницу практически незаметны. Начертания букв очень индивидуальны, но эти люди точно учились не при царе.

— Что, так заметно? — хмыкнул Серебрянский.

— Конечно, опытный глаз сразу отличит написанное мной или вами от букв, вышедших, так сказать, из-под пера товарища Судоплатова. Следовательно, оба этих подо… субъекта моложе тридцати пяти лет.

— А это как вы узнали?

— Элементарно! Писать обычно начинают учиться лет в пять-шесть… Да, да, да, — Морозов поднял руки, останавливая возможные возражения, — здесь речь идет о людях как минимум из интеллигенции, товарищи. Уж больно гладко излагают… Так вот, переучиться для человека, лет десять писавшего с «ятями» и «фитами», очень сложно, поверьте моему опыту. Окончания многих слов выходят иначе. — Вооружившись пером, эксперт на клочке бумаги показал, что он имеет в виду. — На новую орфографию перешли году в двадцатом, так? Эксперименты отдельных новаторов я в расчет не беру, как малозначимые в нашем случае. Соответственно, отнимаем от этой даты примерно шесть лет и получаем год рождения субъектов. Как раз перед началом империалистической они и родились, голубчики!

— Как ни обидно, но вынужден вас огорчить, товарищ Морозов, — сверкнул улыбкой Яков. — Эти ребята постарше будут. Лет на десять, примерно. Так что либо они от сохи, либо… либо — не знаю…

— Большинство иностранных слов написаны печатными буквами, — вмешался в разговор Эйтингон, — а вы говорите, что они хорошо владеют языками. Что-то не сходится, товарищ.

— Малозаметные штрихи, хорошо видимые только в увеличительное стекло, показывают, что авторы заметок намеренно переходили на печатные буквы, видимо, для облегчения понимания иностранных слов менее подготовленными читателями.

Члены Особой группы переглянулись — при чтении «синей тетради» они пришли к такому же выводу.

— Иногда, впрочем, они это делать забывали, и тогда первая буква выходила у них своеобразно — и не печатная, и не прописная. Вот на эту латинскую «H» посмотрите. Очень типичный пример! — эксперт карандашом показал, что имеет в виду.

— Ладно, с этими двумя более-менее ясно. А остальные? — Павел понял, что быстро управиться не выйдет, и поискал глазами, куда бы приземлиться.

— Еще один получил у нас прозвище «Чекист». Его заметки относятся больше к методикам работы немецкой секретной полиции и контрразведки, а также методическим записям для наших диверсантов. С языками у него, если судить по почерку, куда как хуже.

— А возраст? — Серебрянский почесал кончик носа и подмигнул Судоплатову.

— Старше обоих предыдущих. — Однако на этот раз в голосе Морозова мелькнула тень сомнения: — Вполне возможно, что образование получал уже в зрелом возрасте.

— Понятно… — По губам Якова скользнула легкая улыбка.

«Похоже, он не сильно верит выкладкам этих спецов», — подумал Павел.

— Перейдем теперь к «Солдату»…

— К кому, к кому? — Экс-начальник Особой группы твердо решил взять на себя роль «сурового критика».

— Так мы именуем четвертого субъекта. Его перу принадлежат почти все записи о тактике и большинство — о методах создания взрывных устройств. Некоторые, правда, написаны совместно с «Чекистом».

— Совместно — это как? Они что же, через строчку писали?

— Нет, но все записи объединены в логические разделы, и в тех из них, что посвящены упомянутым мною темам, встречаются почерки в основном этих двоих. — Сделав паузу, но не услышав новых вопросов, графолог продолжил объяснения: — Пятый — «Доктор». Он писал только о медицине и лекарствах.

— А про него вы что можете рассказать?

— К сожалению, фрагменты текста, написанные им, писались явно в неудобных условиях. Они скорее накарябаны. Это свойственно многим медикам, кстати. Поэтому мы, собственно говоря, его так и именуем. Налицо единство формы и содержания! — эксперт позволил себе улыбнуться. — Часть отрывков «Солдата» сделаны химическим карандашом и слегка смазались. Но если необходим тщательный анализ…

— А остальные чем писали? — перебил спеца Судоплатов. — Чернила тоже мажутся.

— Химический анализ пока не проводили, все-таки время на него много надо, да и текст попортится, но мне некоторые записи представляются весьма необычными.

— И что же в них не так?

— Очень, знаете ли, странные линии. Вот, полюбопытствуйте, — и эксперт пододвинул к одному из листов здоровенную лупу на специальной держалке. — Видите? Линия идет ровнехонько и к концу практически не утончается — пером так не напишешь. Отрыва практически нет, и радиусы произвольные…

— И?.. — над плечом Павла, пытавшегося рассмотреть все те детали, которые упомянул графолог, навис Серебрянский.

— С учетом того, что я не заметил ни одного задира бумаги, хотя писавший местами и торопился, могу сказать только одно — инструмент, которым написаны многие фрагменты, мне неизвестен!

— Час от часу не легче! — буркнул Яков, отходя в сторону. — А за кордоном ничего похожего нету?

— Есть, — неожиданно в разговор вступил молодой, явно до тридцати, сотрудник, до этого момента молча стоявший поодаль. — Известно несколько патентов так называемой «ручки с шариком для письма». В частности, подобные пишущие устройства запатентовал владелец известной фабрики Паркера в Америке. Но они весьма редки, поскольку особых преимуществ перед «вечными перьями» пока не имеют. По счастью, у меня в коллекции есть несколько образцов, написанных подобными инструментами.

— Совпадают? — Павел даже сделал пару шагов к говорившему.

— Некоторые — да, а вот у других фрагментов, вами представленных, чернила ложатся явно ровнее и тоньше, что говорит об их меньшей вязкости. В ручках с шариком чернила гораздо более густые, чем мы привыкли, на масляной основе, оттого при письме они ложатся на бумагу не совсем равномерно и более толстым слоем… А вот в отрывках «Торопыги» и «Аккуратиста» мы имеем дело с чем-то средним. Так сказать, ни то и ни то… Кстати, «Торопыга» этот ваш, похоже, химии серьезно обучался.

— На основании чего вы пришли к таким выводам? — Эйтингон среагировал первым.

— А вы знаете много обычных людей, которые вместо слова «липкий» скажут «с повышенной адгезией», товарищ старший майор? — улыбнулся криминалист.

Берлин-Темпельхоф, 22 августа 1941 года. 11:40.

— Павлуша, давай начистоту! — В машине они с Серебрянским были одни, если не считать водителя, так что на подобное нарушение субординации внимание можно было не обращать. — Мне кажется, что их надо вытаскивать сюда как можно скорее. Как от диверсантов, от них толку в настоящий момент немного — если все, что они наворотили за последние два месяца, хоть наполовину правда, поиздержаться группа должна была сильно. А вот за содержимое их голов я б и ноги не пожалел. Опять же, опыт положительный имеется — этому майору и припасов подкинули, и людей забрали. — По привычке к конспирации старый диверсант при посторонних говорил, не называя ни имен, ни названий.

— Все это так, Яша, спорить не буду. Но и уверенности у меня нет. Вытаскивать, а потом опять забрасывать? Сам же знаешь, большие проблемы с переброской групп в немецкие тылы. Что ни заброска, то либо не туда, либо невовремя. А эти уже там сидят, сеть развернули. ПэЭф устал спасибки нам говорить.

— Да с чего ты про сеть взял, а? Если меня чуйка не подводит — они данные в основном из трофеев и пленных добывают. Ну и маршрутничают[43] помаленьку. Судя по этим бумагам, — Яков похлопал по портфелю, в котором покоилась забранная у экспертов «синяя тетрадь», — в том, кто есть кто у немцев, они петрят дай боже! Следовательно, проблем с распознаванием частей у них быть не должно. Черт! — Последнее восклицание к делу не относилось, а вырвалось совершенно непроизвольно, поскольку «эмка» внезапно сильно вильнула, практически встав поперек дороги. Взвизгнули тормоза, но этот звук потерялся на фоне отчаянных матюков шофера.

— Что там?! — вцепившись в спинку переднего дивана, заорал Судоплатов.

— Колесо пробило! — вывернув руль в сторону обочины, прошипел водитель.

— Ну, ерш твою медь! Главная улица столицы, и гвозди разбросаны! ОРУД-то[44] куда смотрит?! — потерев плечо, которым он чувствительно приложился о дверцу, посетовал Яков.

Машина действительно встала, не доехав буквально пару десятков метров до площади Белорусского вокзала.

— Сколько менять будешь? — Павел был более конкретен.

— За четверть часа управлюсь, товарищ старший майор.

— Давай, а то на «Динамо» опоздаем. Пойдем, Яков Исаакович, воздухом подышим…

— А что, сегодня на «Динамо» в футбол играют? — в спину командирам спросил сержант госбезопасности.

— Ага, гранатами, — буркнул Серебрянский, вылезая. Футбольным болельщиком он не был, к тому же круговерть войны не оставляла времени ни для каких мирных хобби.

Площадь являла собой разительный контраст с улицей Горького, если на последней, вопреки статусу главной магистрали столицы и соответственно, страны, прохожих было относительно немного, даже, скорее, мало, то перед вокзалом буквально яблоку негде упасть. Доминировал, правда, защитно-зеленый цвет, но перед самим зданием вокзала Павел разглядел и скопление гражданских.

— Пойдем, Яша, глянем, — предложил он спутнику.

— А чего глядеть, бойцов на фронт провожают. Вон, видишь, шпалерами стоят, а родня у вокзала…

— Пошли, пошли… Ноги разомнем, а то нам скоро придется геморрой лечить.

Они дошли до угла, торопливо пересекли улицу, где и остановились. Павел молча разглядывал толпу, от последних рядов которой его отделяло метров пятнадцать. «Насколько же разная у людей реакция! — отметил он про себя, разглядывая лица. — Вот молодой плечистый шатен — на лице широкая улыбка, пилотка залихватски сбита набок. Сразу видно — рвется в бой. Уверен в себе и своей армии. Да еще и головой по сторонам вертит — мол, посмотрите, каков я орел. Рядом угрюмо вглядывается в толпу мужик лет тридцати пяти — сорока. И хоть поблескивают у него в петлицах сержантские треугольники, понятно — этот войне совсем не рад. Знать, понюхал уже пороху… Вот нервно поправляет очки человек с внешностью типичного служащего. Этот, в отличие от предыдущих, внимательно слушает оратора на трибуне. Невооруженным глазом заметно, что все происходящее ему в новинку».

В этот момент выступавший, картинно взмахнув рукой, завершил свое выступление словами из обращения Сталина: «Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами!»

«Ура!» военнослужащих слилось с невнятными выкриками и аплодисментами гражданских. В воздух взлетели головные уборы, кто-то начал размахивать флагами — все развивалось по сценарию, ставшему за последние месяцы знакомым. Сейчас оркестр заиграет, подумал Судоплатов, покосившись на группу музыкантов, стоявшую поодаль, у эстакады над железной дорогой. Однако он ошибся — совершенно неожиданно над площадью разнеслось слаженное пение:

выводили хорошо поставленные мужские голоса.

Нарастающая мелодия словно смыла шум толпы, крики провожающих становились все реже, пока единственным фоном песни не остался слитный топот тысяч ног.

— Яша, — облизнув внезапно пересохшие губы, попросил Павел, — дай-ка мне песенник.

Серебрянский от неожиданности мотнул головой — очевидно, песня захватила и его, — молча расстегнул портфель и достал «черную тетрадь». Нет, обложка не поменялась, просто так посчитали более красивым, что ли. И теперь в группе эти два документа сокращенно называли «СТ» и «ЧТ».

На память начальник Особой группы никогда не жаловался и нужную страницу отыскал за пару секунд.

— Вот, полюбуйся! — Раскрытая тетрадь вернулась к Серебрянскому.

— И что? — пробежав глазами текст, спросил Яков. — Вот тебе песня, — кивок в сторону хора, — а вот слова! В чем несоответствие-то?

— Яш, ты бы не спорил, пока не дослушаешь. Вспомни, ты эту песню по радио слышал?

— Нет.

— И я тоже. Значит, новая она, иначе такую вещь давно бы крутили. Пойдем у руководителя певцов спросим! Как его там? Капельмейстер, что ли? — И, пресекая всяческие возражения, Судоплатов зашагал через площадь, постепенно освобождавшуюся от народа. Колонны бойцов уже выходили на перроны, а вслед за ними потянулись и провожающие.

Так получилось, что в своих расчетах он ошибся — оркестр, на который он обратил внимание вначале, за все время так и не притронулся к инструментам, а хор расположился совсем в другой стороне — точно через площадь, между зданием вокзала и бывшей пересыльной тюрьмой. К капельмейстеру они подошли практически сразу после окончания песни, как раз в тот момент, когда грянули трубы оркестра.

— Товарищ старший лейтенант! Уделите нам пару минут!

— Да, конечно, товарищ старший майор! — Если руководитель хора и удивился вниманию высоких чинов из НКВД, то вида не показал.

— Что это за песня? Давно написана?

— Да с конца июня исполняем. А что?

— Точно только два месяца назад появилась? — наседал Судоплатов.

— Конечно! — лейтенант даже всплеснул руками. — Ее же Александр Васильевич и написал! Мы вообще без нот разучивали, точнее — с доски себе в тетрадки переписывали. Текст он в «Красной Звезде» нашел, а музыка его, можете не сомневаться.

— А кто такой Александр Васильевич?

Музыкант чуть не задохнулся от возмущения:

— Как? Да это же наш руководитель, орденоносец и краснознаменец товарищ Александров!

— Спасибо вам, товарищ лейтенант! — поблагодарил старшего лейтенанта вместо Павла Серебрянский и, аккуратно взяв начальника за рукав, повлек его назад, к машине.

— Занятненько, Паша, занятненько… — пройдя с десяток метров, сообщил он. — И что, у тебя есть хоть какие-нибудь сомнения, стоит парней вытаскивать или нет?

Мало кто из идущих в этот вечерний час мимо старинного дома берлинцев мог предполагать, что сейчас происходит в одной из его комнат, надежно отгороженной от суеты столичной жизни массивными толстыми стенами и тяжеленными шторами, целиком закрывающими широкое окно. Пожалуй, что никто не догадывался.

Заговор — игра, древняя, как сама история человечества! С уверенностью сказать, конечно, нельзя, но не исключено, что первые заговоры появились еще в те времена, когда люди одевались в плохо выделанные шкуры, жили в пещерах и звались кроманьонцами. Впрочем, это могло случиться еще раньше, когда два бета-самца[56] австралопитеков, утробно погугукав, столкнули альфа-самца стаи в пропасть. Можно сказать, интеллект восторжествовал над низменными инстинктами. Кто знает?

То, что проходило сейчас в уютной комнате, по сути своей мало чем отличалось от доисторического подвига двух полуобезьян, но обставлено было не в пример утонченнее.

— То есть вы считаете, что официальные результаты будут… как бы это помягче сказать? — хозяин дома замялся, подбирая слова.

— Не совсем корректными, — пришел ему на помощь гость, памятуя, что его собеседник хоть и умен, но к прирожденным ораторам не относится.

— И на чем же основывается ваша уверенность в подобном исходе? — Взгляд крупных, чуть навыкате, глаз не отрывался от лица гостя.

— Вам подробно изложить или сразу перейти к выводам? — Несмотря на существенное превосходство в физическом плане и грубую агрессивность поведения своего визави, широко известную в определенных кругах, Генрих чувствовал, что это — встреча равных. «Буйвол» общался подчеркнуто нейтрально, без присущих ему в обычной жизни напора и хамства.

— Подробно. — Откинувшись в кресле, хозяин помассировал шею.

«Какая непосредственность! А мне, пожалуй, что и нравится! — мелькнула у Мюллера мысль. — Да, он прост, даже, скорее, груб… Но никакого салонного жеманства. Никакой кичливости».

— Не знаю, известно ли вам, господин секретарь, но русские очень активно используют для борьбы в тылах нашей армии специальные отряды, состоящие по большей части из фанатичных коммунистов. Некоторое время назад, если быть точным, то чуть больше месяца, подобные формирования провели несколько довольно удачных диверсий как раз в районе бывшей столицы Вайсрутении.

— Я слышал кое-что про эти сложности наших доблестных генералов, — хмыкнул хозяин. — Но какое отношение русские банды имеют к… нашей истории? — Пауза была практически незаметна, но не для полицейского квалификации Мюллера. — Я имею виду, что официальная версия…

— В том-то и дело, господин секретарь, — перебил его Генрих. — У меня имеется не меньше десятка улик, доказывающих, что нападавшие были немцами.

— Генерал, — хозяин впервые за весь вечер так обратился к шефу гестапо, — это могли быть и коммунисты, сбежавшие к Сталину.

— Безусловно, мы подобную возможность рассматривали, господин секретарь. Но при ближайшем рассмотрении она развалилась.

— И почему же?

— Даже если это были сторонники Тельмана, у них просто не было возможности так подготовиться к визиту. Расследование показало, что даже ближайшие помощники потерпевшего узнали о поездке за девять дней. Следовательно…

— Следовательно, — подхватил хозяин, — преступники должны были начать подготовку чуть ли не в тот же день! А у живущих в Москве предателей это бы точно не получилось!

— Совершенно верно! А еще у тельмановцев никак не могли оказаться служебные жетоны СД.

— И этому есть подтверждение? — Теперь хозяин стал похож не на буйвола — нет, перед Генрихом сидел готовый к атаке кабан. Полицейскому внезапно захотелось потрогать спину собеседника — проверить, не топорщится ли ткань партийного мундира от вставшей дыбом щетины.

Впрочем, сравнение происходящего заговором двух бета против одного альфа-самца в данном случае подходило не очень. Скорее, два субъекта, стоящие на одной ступени иерархии, замыслили наказать коллегу, хитростью заманившего в свое логово слишком много самочек.

— Ничего бесспорного или такого, с чем умелый адвокат не устроил бы балаган…

— К черту адвокатов! Максимум, на что может рассчитывать виновный, — это партийный суд. И это в том случае, если парни в черных рубашках не получат намек, кто кончил их вожака. Итак, я слушаю!

— У меня есть свидетель, заставший на месте преступления людей, проводивших саперные работы буквально за несколько дней до нападения. Поскольку он сам военный инженер, то сделал им замечание о том, что работы ведутся неправильно и при таком ремонте дорога быстро придет в негодность. На что ему был продемонстрирован служебный жетон СД и дано приказание исчезнуть с глаз долой и не мешать секретной операции.

На лице хозяина появилась хищная улыбка:

— За сколько дней до покушения это произошло?

— За пять. И что интересно, работы проводились силами русских военнопленных, а за десять дней до того неподалеку был разгромлен временный лагерь, где содержалось несколько сотен русских. Причем, что опять же очень интересно, господин секретарь, лагерь был разгромлен людьми в форме с опознавательными знаками СД! — Мюллер позволил себе улыбнуться. — Весь немецкий персонал они ликвидировали, а русских вывезли в неизвестном направлении, но нам посчастливилось отыскать свидетеля.

— Судя по вашей оговорке, он русский?

— Совершенно верно.

— А вам не приходило в голову, что под людей Скрипача или Олендорфа мог сыграть кто-нибудь другой? У Маленького Грека, к примеру, неплохая команда…

— Они все чистоплюи! — презрительно ответил Генрих. — Максимум на ближайшей пьянке в узком кругу «Их саксонская светлость» отпустит пару несмешных шуток по поводу смерти рейхсфюрера.

— «Саксонская светлость» — это кто?

— Так прозвали правую руку Грека — оберста Остера. Чванливый всезнайка, молящийся на образ «офицера и джентльмена», — просветил Мюллер собеседника. — Пес-пустобрех.

— То есть вы считаете, что на резкие действия они не способны?

— Иезуитства у Грека на такую хитрую игру хватит, тем более что он со Скрипачом на ножах, хоть и раскланиваются вежливо, но вот смелости ни на грош. Впрочем, мы можем и их сыграть, вам не кажется, господин секретарь? И как дополнительное замечание: насколько я знаю команду Грека, они скорее бы использовали армейских саперов для подготовительных работ, а не пленных.

— Я подумаю, — задумчиво буркнул Борман. — А пока перечислите другие улики, группенфюрер.

— Я вообще-то бригадефюрер, господин секретарь.

— Мне кажется, что моего влияния хватит, чтобы исправить эту оплошность. К тому же в Высшем штабе СС открылось немало вакансий. Полагаю, что ходатайства Ламмерса[57] будет достаточно…

— Остальные улики по большей части косвенные, — восприняв «подарок» как должное, сказал Мюллер. — Например, насколько мне удалось выяснить, первоначальный маршрут должен был проходить по другому шоссе, но местные органы Службы Безопасности отправили несколько сообщений о том, что данный район небезопасен, поскольку в наличии имеются многочисленные группы солдат противника, выходящих из окружения.

— И?..

— «Похоже на то, что вы совсем не разбираетесь в нашей службе, господин секретарь. Элементарные вещи приходится объяснять!» — подумал главный гестаповец, но на лице его не отразилось ничего.

— Если не вдаваться в подробности, то те сообщения были… как бы это помягче сказать… не совсем верными. Причем, с моей точки зрения, дезинформация получилась филигранная! Знаете, когда не врут в открытую, а так подправляют сказанное, что оно становится своей противоположностью.

— Все мы знаем, как работает наш уважаемый Йозеф, — перебил Генриха Борман. — Переходите к сути!

— Хорошо. Если к сути, то местность там такая, что спрятаться практически негде, и потому основные банды действуют на пятьдесят километров севернее — в огромном лесном массиве. Мелкие же можно в расчет не принимать. Это, извините, аксиома. Тех сил, что охраняли Гиммлера, вполне должно было хватить на отряд человек в сто. Но охрана рейхсфюрера поверила тем сообщениям и перенесла маршрут. Сейчас, к сожалению, спросить уже не у кого — люди, отвечавшие за это, погибли вместе со своим шефом.

— То есть на стечение обстоятельств случившееся списать нельзя?

— Господин секретарь, — Мюллер сделал глубокий вздох и постарался успокоиться, вовремя вспомнив, что, несмотря на все свое влияние, сидящий перед ним не имеет никакого понятия о полицейской работе и розыске, — это моя работа — не верить в совпадения. Особенно если они приводят к таким катастрофическим последствиям. Я попробую нарисовать картинку. — С этими словами он пододвинулся вплотную к столу и извлек из бювара с тисненной золотом свастикой лист отличной мелованной бумаги. — Середина и конец июля — кто-то изображает бурную деятельность по борьбе с остатками частей красных к западу от Минска. — Острым карандашом изобразив на бумаге прямоугольник, он поставил в нем цифру «1». — Начало августа — рейхс… потерпевший начинает собираться с визитом в Вайсрутению. Прошу отметить, что именно в то время там с визитом был фюрер!

— Хм, а ведь действительно, если бы это устроили русские, они бы выбрали цель куда большего масштаба! — Борман хлопнул ладонью по столу. — Насколько я помню, их десантные войска не сильно уступают нашим, ведь так?

— Численно значительно превосходят, — начальник тайной полиции позволил себе улыбнуться. — Вполне могли сбросить пару дивизий на парашютах, тем более что буквально на днях выяснилось, что в лесах неподалеку от Борисова прячется довольно крупная группировка русских.

— Неподалеку?

— Километрах в тридцати. Только, в отличие от всех остальных, она не пытается прорваться на соединение со своими. И имеет радио. А не так давно к ним прилетал самолет из Москвы, — вбил последний гвоздь Мюллер.

— Я вас понял, Генрих, — впервые за сегодняшний вечер рейхсляйтер назвал гестаповца по имени. — Про принцип «cui prodest»[58] я знаю. Советам при таких обстоятельствах смерть «верного Генриха» не выгодна, а вот кое-кому… Если вам не сложно, Генрих, не могли бы вы привести остальные улики в письменном виде? Естественно, без упоминания имен и названий. А сейчас я вынужден вас покинуть. — Личный секретарь фюрера резко поднялся из кресла.

За последнюю пару недель Шойбнер как-то свыкся с тяжелой действительностью. Линия фронта стабилизировалась, маршруты, по которым теперь каталась их легкая колонна снабжения, более-менее устоялись, и даже появилась возможность организовать вменяемую охрану. Теперь русские уже не решались нападать на возчиков так нагло, как это случалось раньше, ограничиваясь одиночными выстрелами издалека. Впрочем, потери все же были — только за семь предшествующих дней один сослуживец Клауса был убит, а двое ранены. Да шесть лошадей пришлось списать, но никакого сравнения с тем жутким нападением семнадцатого августа. Вот уж где им пришлось несладко — страшно сказать: почти четверть возчиков была убита или ранена, а уцелевших лошадей хватило только для буксировки половины от имевшихся повозок. Те же, кому повезло уцелеть, на всю жизнь запомнили, что такое кинжальный огонь пулеметов. Смешно, но в тот день русский машиненгевер спас ему жизнь, заслонив собой от шквала пуль. После боя Клаус насчитал двенадцать пробоин в кожухе ствола и десять — в «теле» пулемета. Соответственно, поддержать огнем своих ребят он не мог, а вот юркнуть в канаву получилось.

Однако солдат во всем найдет положительную сторону. Так, самому Клаусу не только повезло уцелеть, но даже и в звании вырасти. Теперь рукав его кителя украшал «уголок» гефрайтера, а под началом обретались сразу трое «желторотиков». Жаль только, что из-за потерь в караулы ему приходилось ходить наравне со всеми. Но гауптман еще два дня назад намекнул, что в самое ближайшее время следует ожидать свежего пополнения. От подобных вестей, потихоньку рассказанных сослуживцам, почти все приободрились, тем более что, кроме людей, можно было ожидать и поставок лошадей. Недостаток солдат удавалось пока компенсировать пленными русскими, от использования добровольного труда которых не собирался отказываться никто, а вот ремонтерские вылазки не приводили ни к чему хорошему. То ли большевики ухитрились все конское поголовье угнать с собой, то ли всех лошадей вымели свои, те, кто пришел в эти края на пару недель раньше. Даже если и удавалось разыскать на совсем уж глухих хуторах пару коняшек, то внезапно оказывалось, что они переписаны представителями экономического управления и реквизировать их нельзя. Фон Шойбнер слышал, как один из гефрайтеров 7-й танковой, базировавшейся неподалеку, жаловался другому, как им на том же основании запретили разукомплектовывать русскую станцию для обслуживания тракторов.

«Сегодня нормально выспаться не получится, ребята! — заявил вчера вечером фельдфебель. — Похоже, „ночные бандиты“ перепили водки и днем напали на танкистов. Соседям пришлось жарковато, но нападение отбито. Вот только русских, говорят, было сотни три, не меньше. А от них до нас километров пятнадцать, а потому — лопаты в руки и готовить позиции! Шойбнер, на тебе пулеметы!»

Хорошо еще, что ночью подремать получалось, пока «молодые» сторожили. Впрочем, сейчас, перед рассветом, их навыков оказалось бы недостаточно, к тому же глаза у них явно слипались, и Клаус предпочел встать за пулемет сам. В принципе, сам он страхов фельдфебеля не разделял — от места их базирования до Духовщины, где квартировали штабы корпуса, танковой и двух пехотных дивизий, было около часа пешего хода.

«В конце концов, вряд ли наглость русских так велика, чтобы решиться атаковать тремя сотнями пару тысяч, — подумал он. — А вот то, что завтра придется снова тащиться с колонной, не выспавшись, — хреново. И так глаза, как у вампира, от постоянного недосыпа, а тут еще и это!» Свежеиспеченный гефрайтор оторвался от созерцания щитка трофейного русского пулемета и, сунув руку за голенище сапога, достал плоскую металлическую фляжку. Торопливо скрутив крышечку, Клаус сделал маленький глоток — пить русское пойло большими у него не получалось — дыхание перехватывало. Фактически у каждого солдата в группе была такая фляжка — только снадобье действовало на всех по-разному, и кто-то пил в конце тяжелого дня, чтобы расслабиться, а кто-то — как он сам — взбодриться. Правда, настаивать самодельную водку приходилось на настоящем кофе — эрзац из цикория тут помогал мало. Но опять же, он в службе снабжения работает, так что пока удавалось добывать натуральный продукт без особых проблем.

После второго глотка по телу разлилось приятное тепло, а глаза перестали слипаться. Клаус слышал, что летчикам выдают специальные таблетки, снимающие усталость и придающие бодрость, но одно дело «рыцари неба», и совсем другое — трудяги-коноводы.

«С „затычками“, что ли, поделиться?» — мысль была новой, до сих пор гефрайтер фон Штойбен вниманием новичков не баловал.

Резкий, но одновременно и глухой удар раздался так внезапно, что Клаус чуть не выронил сосуд со стимулирующим питьем. Потом, спустя несколько тягучих секунд, прозвучал еще один. Было в этом звуке что-то такое, отчего ему очень захотелось присесть на корточки и, словно маленькому мальчику, испугавшемуся грозы, прикрыть голову руками.

«Это что же так долбануло-то?» — заполошная мысль вытеснила все остальные, а следом за ней, когда испуганное сознание так и не смогло идентифицировать источник и происхождение столь страшного звука, пришла другая: «А если сейчас это будет стрелять по нам?»

Впрочем, на смену этим двум взрывам (Клаус все-таки понял, что же такое это было) пришла череда чуть менее мощных, но раздававшихся не точно на юге, а уже на востоке и юго-востоке. То есть примерно там, куда их колонне предстояло завтра везти грузы.

«Да это же русские пушки! — понял фон Штойбен, вслушиваясь во все учащавшиеся звуки разрывов, практически слившиеся в непрерывный рокот. — Неужели большевики решили пойти в наступление?»

Потом он вспомнил, что русские и так атаковали позиции их дивизии каждый божий день, и обстрелы тоже случались. С другой стороны, на его памяти по выходило первый раз, когда канонада была так хорошо слышна здесь, в десяти километрах от линии фронта. И сформировавшееся за последний месяц солдатское чувство опасности подсказывало Клаусу, что это совсем неспроста.

Разговор с обходчиком радости нам не принес — мало того, что немцы обещали регулярный осмотр путей, так еще и Тотен оказался прав по поводу неподходящего профиля дороги. То есть для строителей-то в свое время все устроилось просто замечательно — ни особых перепадов высот, ни крутых поворотов на этой ветке не было. Но диверсантам-то другое нужно! И некоторое количество мостов ситуацию нисколько не улучшало — взрывчатки у нас оставалось с гулькин нос, а руками такую штуку, как железнодорожный мост, не очень и сломаешь.

— Получается, ребята, что на этом фронте мы особо выступить не можем, — задумчиво сказал Саша, а я покосился на сидевшего напротив нас Кондрата. Очень интересно мне было, как он прореагирует. Несмотря на то что он меня официально простил и сотрудничал с «органами разведки» со всем прилежанием, все-таки сейчас мы планировали устроить бяку на участке, за который он нес личную ответственность. А ну как немцы его расстреляют после наших безобразий?

Понятно, что после многих наших «проказ» у местных жителей возникали проблемы, но одно дело — какие-то абстрактные селяне, и совсем другое — те, кого ты знаешь сам. Это свойство психики такое… По крайней мере моей — точно. Я тех, с кем познакомился, воспринимаю немного не так, и смерть прибитого колышками к стене деда комсомолки Лиды воспринимал куда острее, чем тех, кого мы нашли в колодце в Налибоках. Наверное, я тогда поэтому и полез полицаев добивать, не обращая внимания на простреленную ляжку и усталость.

Однако никаких терзаний на лице обходчика засечь не удалось, наоборот, он улыбнулся, потер шею и заявил:

— Так, может, у меня есть чем помочь Красной Армии, товарищи командиры?

— Излагайте, Кондрат Васильевич. — Саша, когда нужно, может быть неимоверно политесным.

— Так полигон же здесь до войны был! Для пушек. К северу от Друти.

— Для пушек? — недоверчиво переспросил наш командир.

— Ну да. И для тяжелых тоже, таких, на гусеницах, как трактора.

— Ёпрст! — единственное, чем я смог прокомментировать эту новость.

— Знаешь, про что Василич говорит? — развернулся ко мне Фермер.

— Ну, дык… — От неожиданности обычное мое красноречие куда-то подевалось.

— А яснее?

— На гусеничном лафете только две артсистемы знаю — Бр-два и Б-четыре.

— Что за звери?

— Первая — «шестидюймовка» большой мощности. Снаряд под полцентнера. Вторая — еще лучше. Гаубица особой мощности. Калибр — двести три миллиметра.

— ОФС[81] небось под сотню весит? — «врубился» Саня.

— Где-то так… Только у этих артсистем фугасные в боекомплекте… — Я совсем было собрался добавить, что эти орудия он мог видеть во дворе Центрального музея Вооруженных сил, но вовремя одернул себя.

— Зашибись! — Фермер немедленно полез в сумку за картой. — Покажите, Кондрат Васильевич, где эта самая Друть?

— А чего показывать-то? Тут и десяти верст не будет. Прям по рельсам и придете, ежели в сторону Могилева потопаете. А там точнехонько на север еще километра три. Только вот точно насчет снарядов не скажу, сами понимаете. Может, когда с немчурой у Могилева бились, все и вывезли.

— Ну, это мы будем посмотреть… кто там и чего вывез… — пробормотал Саша, было похоже, он уже вовсю обкатывает в голове варианты похода за взрывчаткой.

— А что вы, товарищ, можете нам по поводу инфраструктуры сказать? — решил заполнить паузу Алик.

— В каком смысле, товарищ командир? — вместо ответа переспросил обходчик, видимо, с «инфраструктурой» Тотен слегка перемудрил.

— Где и чем мы еще можем немцам подгадить, — пришлось перевести на «рабоче-крестьянский».

— А… вы, товарищи, как паровоз устроен, знаете?

— В общих чертах… — тактично признался я в «технической безграмотности». — Тендер от котла отличим, но это, наверное, все.

— Паровоз, товарищи, машина хоть и могучая, но нежная, как барышня, — улыбнувшись, сообщил нам Кондрат Васильевич. — Вот возьмем для примера… — он поскреб пятерней в затылке, — да самое начало — как пары развести.

— А что тут сложного? Накидал угольку и поджег! — На мой взгляд, процесс выглядел примерно так.

— Щаз! — усмехнулся железнодорожник. — Так он и загорелся! Сначала котел до половины водой заполнить надобно, иначе он медленно прогреваться будет. Потом на колосники растопочку положить — щепочки, бересту там. Потом дровишки, потому как от растопки уголек хрен зажжешь. А уж когда разгорится — тогда и кидать можно, но аккуратно, чтоб пламя не завалить. Часика три-четыре покидаешь — вот тебе и пар!

— Сколько? — не поверил я своим ушам. Три часа только чтобы завестись — это же поседеть можно, пока поедешь!

— Не, в депо, под вентилятором и когда к котлу насос подключен — тогда, конечно, быстрее. Часа за полтора можно управиться. Или там сразу если пар с другой машины подавать… Так что, ежели котел погасите, — возни много будет.

— А если взрыв в топке устроить? — Я вспомнил про партизанские мины, которые маскировали под куски угля.

— У-у-у, товарищ командир, — покачал головой Кондрат, — мороки столько! И ремонт, и переборка… После этого разведение паров игрушками дитячими покажется. Да только как вы мину-то в топку сунете?

— Дурное дело не хитрое, Кондрат Васильевич! — Тотен закончил конспектировать откровения обходчика и даже опередил меня с ответом. — Было бы что сунуть, а как — придумаем. Сами говорили, что паровоз — как барышня. А уж барышням-то мы совать умеем.

«Ни фига себе! Перл солдатского юмору в исполнении интеллигентного тихони Тотена! — Я чуть рот от удивления не открыл. — Не, что-то в плане морально-политического воспитания упускаем, однозначно! Стоп, стоп, стоп, братец! — одернул я себя. — С каких это пор ты сам ханжой стал и матом ругаться перестал? Вот как курить бросишь — тогда получишь моральное право Алика воспитывать…» За этим насыщенным внутренним диалогом я чуть не потерял нить беседы.

— Вы уж сделайте, товарищи, — отсмеявшись казарменной шутке, с просительными интонациями заявил дядька Кондрат.

— А может, обождете? Как на полигон этот ваш сходим, так и сделаем! — Саша уже оторвался от разглядывания карты.

— Да мне бы хоть парочку, товарищ командир! Хоть одну! Вы пока туда, пока сюда… А вдруг немчура танки повезет или что еще?! А я им тихонечко в тендер и подкину. Надо только подгадать, чтоб бригада ихняя была, не наша. А то ведь как в топке шарахнет — в будке мало никому не покажется! Особенно если подбрасывать или шуровать будут.

— Ладно, Кондрат Васильевич, уговорили! — сдался Фермер. — Сегодня ребят попрошу сварганить для вас мину.

— Вот и ладненько, — приободрился обходчик. — А кусман какой быть должен? Я бы подобрал, да и с племяшкой прислал ввечеру.

— А какие кидают, не раскалывая?

— Да вот иде-то такие, — и железнодорожник ладонями показал.

— Пятнадцать на пятнадцать, стало быть? А высота? Тоже с ладонь? Если с умом выдолбить, полкило тола засунуть можно. Мы сейчас на пробу кусочков пять прихватим и попробуем, хорошо?

— Да хоть десять! Только я мешок вам сейчас дам, а то изгваздаетесь в угольке-то! — И Кондрат Васильевич вылез из-за стола.

У приличных размеров угольной кучи, накрытой для защиты от непогоды соломенными матами, Сашка не поленился и, присев на корточки, перебрал несколько десятков кусков угля подходящих размеров. Некоторые он с силой бросал на землю, другие вертел в руках, парочку даже попробовал поковырять кончиком ножа.

— Хренотень! — вынес он свой вердикт, встав и отряхнув ладони. — Хрупкий! Не выдолбить — расколется на хрен!

— Стой! — крикнул я ему, поняв, что он собирается вытереть пот со лба. Судя по насыщенному цвету его ладоней, отряхиванием тут не обойтись. — Руки как у негра!

— Тьфу ты! Проваль! Василич, у тебя мыло есть?

— Найдется чутка, — откликнулся обходчик. — Пойдем к бочке, Викторыч.

Пока командир занимался гигиеной, я почти в точности повторил его манипуляции с углем, вот только лапал «черное золото», предварительно натянув перчатку.

«Что ж я Саню предупредить-то забыл, что отмыться сложно будет?» — с легким сожалением подумал я, запоздало припомнив детский опыт общения с «твердым минеральным топливом». Году в восемьдесят втором или третьем, сейчас, за давностью, вспомнить точнее не получалось, мы с родителями поехали на майские праздники в Сочи. Остановились, как обычно, в гостинице при местном цирке — мама по своим каналам номера забронировала. А мы с ребятами обнаружили на заднем дворе огромную кучу угля для местной котельной и не нашли ничего лучше, как устроить на ней игру в «царя горы». Отмывали нас потом, как говорится, всем миром. А часть вещей, из тех, что посветлее, пришлось просто выбросить, поскольку даже на тряпки для пыли они не годились — мазались. «Золотые» воспоминания детства — это, безусловно, хорошо, но что нам с минами делать-то? А если… — Вдохновленный новой идеей, я стартовал с низкой позиции.

— Командир! Смотри, что я придумал!

— Излагай! — откликнулся Саша, не прерывая, впрочем, помывки.

— Обмазываем шашку глиной, вставляем детонатор и примазываем его так, чтобы его покрывал слой миллиметра в три — он должен сработать до того, как тротил плавиться начнет. На сырую глину лепим плоские пластины угля и остальное вываливаем в крошке. Малая шашка у нас десять на пять на два с половиной — так? Так что «кусочек» получится хоть и большой, но в пределах допустимого. Кондрат Васильевич, его колоть не станут?

— А кто ж эту немчуру знает? Но не должны, с такими обычно не возятся. Больше, бывает, и колют.

— Нормальная идея, — подхватил Фермер. — Стоит попробовать.

— Ну тогда вы тут домывайтесь, а я пойду пластинок вам наберу.

— Да мы сами… — попытался отговорить обходчика Тотен.

— Ага, и на трубочистов снова похожи станете, — хохотнул Василич. — А с мылом у меня не очень, товарищи! Уж лучше я сам.

Деревня Загатье Кличевского района Могилевской области, БССР.

23 августа 1941 года. 11:03.

Выехали мы «по холодку» и вот уже второй час трясемся по ухабам этих, с позволения сказать, дорог. Впрочем, привередничать не стоит совершенно, поскольку пока (тьфу-тьфу через левое плечо три раза) не пришлось машину ни разу толкать, что по местным правилам приравнивает это направление почти к автобану. Тем более что ночью по закону вселенской подлости прошел дождь, и отдельные участки заметно развезло. Но за рулем нашего мотоцикла Люк, а «блиц» ведет командир, так что пока мастерство успешно перебарывает бездорожье. Состав экспедиции меня, надо сказать, немного удивил — никого из «местных» с собой Саша не взял, но спорить с командиром дураков нема. Так что, если бы не присутствие всех наших, кроме снятых по медицинским показаниям Антона и Сергеича, выезд можно было назвать рутинным. С другой стороны, недаром есть поговорка, что постоянство — признак мастерства! Мы даже места в наших таратайках заняли на автомате — я плюхнулся в коляску мотоцикла, Док залез в кабину к командиру, а Ванька пристроил пулемет на задний борт грузовика.

Поначалу, правда, мне было несколько непривычно от малочисленности команды, однако ж спустя четверть часа я успокоился и даже стал находить некоторое удовольствие в неспешном путешествии в коляске переваливающегося с боку на бок «БМВ». Единственное, что не давало окончательно погрузиться в созерцательную нирвану — необходимость придерживать пулемет. Штатного крепления на затрофеенном нами трехколесном средстве передвижения не оказалось, а импровизированное не внушало мне особого доверия. Как показала практика — на местных колдобинах даже надежно прикрученные детали имеют поганое обыкновение откручиваться и отваливаться в самый неподходящий момент. Фермер с Тохой иногда по нескольку часов в день под машинами проводят, при том, что машины у нас из категории «самые надежные». Все вспоминавшие «блиц» и «передок Круппа» хвалили эти образчики германского автопрома именно за надежность.

Погода стояла приятная — тот самый идеальный для войны вариант, когда ни жарко, ни холодно, ветер практически незаметен, а осадков не ожидается. Я, конечно, против яркого солнышка ничегошеньки не имею, но уж больно форма середины века для жары не приспособлена. Потеешь, чешешься, а в теньке в засаду прилег — и подмерзать начинаешь в пропитанном потом насквозь шерстяном наряде. А выхода другого нет — мы сейчас почти все время на виду. Понятно, что крестьянам или там железнодорожникам наш бундесверовский «комок» по барабану, но случайно забредший немец обязательно бы напрягся, увидев в одном подразделении две разные униформы. Уж я их педантичную натуру знаю! Настоящим же партизанам или, к примеру, окруженцам в случае нечаянной встречи, что на нас надето, будет, как и в случае с гражданскими, плоскопараллельно. «Жахнем залпом из обрезов! Был чекист — и нет чекиста!» — Как, кажется, пелось в одной популярной в мои студенческие годы песенке.

Есть и еще одна проблема, связанная с одеждой. Белье! Ехали мы в Белоруссию ненадолго, так что исподнего взяли мало. От пяти смен у меня, до двух у Казачины. С носками еще хуже! Если их с сапогами носить, они истираются очень быстро, так что те из нас, кто поопытнее, еще на второй неделе пребывания здесь на портянки перешли, благо мотать их умели. Мне же с Серегой и Ванькой пришлось в экстренном порядке осваивать эту науку. В общем, в результате мы почти все сейчас щеголяем в хлопковых кальсонах и бязевых портянках. Тем не менее и с добычей этих деталей туалета свои проблемы. Как-никак кальсоны — не китель и не галифе — с трупа не снимешь. Так что и их приходится беречь. Хорошо еще, что, когда эсэсовцев в Налибоках прижали, у многих в багаже оказались вполне себе нормальные трусы и майки, а из багажа — оно как-то легче.

Мотоцикл выскочил из леса на открытое пространство, впереди показалась насыпь «железки» и стало не до отвлеченных размышлений о фасонах. Усевшись поудобнее, я перехватил приклад «тридцать четвертого», готовясь встретить потоком свинца любого ворога, а Сашка остановил наше транспортное средство, встал на подножках и принялся изучать окрестности в бинокль. Ничего подозрительного я пока не заметил, но у Люка и глаз опытней, и оптика мощнее.

— Все тихо, только колхозники вон там пашут! — сообщил он мне после непродолжительного молчания и показал рукой куда-то направо. — Свяжись с нашими — можно двигаться.

Грузовик с ребятами стоял метрах в двухстах позади. Процедура давно отработана. Мотоцикл в здешних лесах куда маневреннее машины, так что избегнуть нежелательной встречи у нас шансов больше. Опять же — еще один в запасе имеется, и если нас с Люком все-таки прижмут, то мы просто бросим «БМВ» и будем выбираться на своих двоих.

— Седьмой — Третьему!

— Седьмой здесь! — без промедления откликнулся Фермер.

— Чисто! Двигаемся вперед!

— Добро!

Рации, а точнее — аккумуляторы для них, мы тоже экономим, потому с командиром говорю я, а не сам Люк. Его станция пока отдыхает, да и антенна у моей длиннее. С базой связь тоже есть, но совсем не такая хорошая, как нам бы хотелось. Все-таки, несмотря на всю крутизну наших «вертексов», эти станции для коротких расстояний. Что-то там с длиной волны. А потому нашим радистам Бродяге и Казачине пришлось в очередной раз «творить, выдумывать, пробовать». Ухищрения вроде подъема высокой антенны и перехода в другие, более низкие диапазоны помогали, конечно, но не сильно. То есть вместо пяти километров удавалось достичь устойчивой связи на пятнадцати, а в отдельных случаях — и двадцати километрах, но порядок не менялся. В кузове «Опеля» стоит, на всякий пожарный случай, одна из трофейных станций, но панацеей и она не является: во-первых, потому что работает на тех частотах, которые стопроцентно прослушиваются немцами, а во-вторых, ни у кого из участников нашей экспедиции нет уверенности, что он сможет совладать с этим допотопным монстром! А уж с учетом того, что передачу этого «гроба с лампочками», как нелицеприятно называет телефункеновский аппарат Ваня, может слушать не только функабвер, но и, при достаточном желании, какой-нибудь английский мистер Бонд, на произведение промышленности середины века никто не рассчитывает.

На то, чтобы пересечь поле, у нас ушло едва ли больше десяти минут. Могли бы в принципе и быстрее, но здесь дорога, несмотря на недавний дождь, была такой пыльной, что Люк сбросил скорость, опасаясь влететь в какую-нибудь глубокую рытвину.

Наконец, рыкнув мотором, «БМВ» взобрался по накатанному подъему на железнодорожную насыпь, и впереди я разглядел строения, даже на первый взгляд отличающиеся от деревенских хат. Похоже, мы таки добрались до полигона.

Сутки в урезанном составе прошли нормально. Количество постов подсократили — вот и все. Вечерком поболтал с ребятами — полигон они нашли, тяжелая артиллерия там действительно когда-то стояла. Теперь землю носом роют в поисках взрывчатки.

Антон, на огонек вчера когда забежал, все выспрашивал, к чему все эти странности с разделением. Пришлось мне «расколоться» и объяснить, что личный состав Саша утащил от греха подальше. Жеребчик-то наш стоялый местную кобылку… Тьфу, жизнь деревенская сказывается — даже в мыслях на буколику всякую сваливаюсь. Короче, Ванька с деревенской одной сговорился и сделал свое черное дело. Вот только ума язык за зубами держать не хватило. Ну парней и понесло. Я их, кстати, совершенно не виню — оттяжка при нашей «веселой жизни» нужна. Но и командир прав на все сто — сейчас совершенно не время и не место. Опять же маскировка наша псу под хвост! Уж лучше бы эта дубина стоеросовая партизаном переоделся и так женихаться приперся. Глядишь, из жалости быстрее бы дали. Так что Викторович ребят еще и на разведку увел, потому как уже через пару дней во всех деревнях, вплоть до Могилева, будут знать про немцев, балакающих по-русски и применяющих передовые методы перепихона. Последнее, впрочем, на европейскую продвинутость могут списать. А вот знание языка может и заинтересовать, кого не надо. Можно как угодно относиться к немцам, но спецы у них грамотные в охранке служат, и, руку на отсечение даю, информация, что по тылам катается группа русских, косящих под арийцев, могла да всплыть. Хвосты мы, конечно, старались подчищать, но все же, все же…

— Кр-рак! — донеслось со двора.

Это Арт сам себя истязает, попутно обеспечивая нашего старшину растопочным материалом. «Трофейные» все кто службу на постах тащит, кто отдыхает после, так Антоха в одно рыло по двору скачет и деревяхи ногами ломает. Однорукость компенсирует. Час уже упражняется, между прочим. Ну а я арбалетик доделываю. Хороший агрегат выходит: обрезанная ложа от «мосинки», стальные плечи. С рычагом взвода, конечно, повозиться пришлось — до сих пор доводкой и занимаюсь. Впрочем, даже если на коленке доделать не выйдет, даже с ручным взведением эта игрушка всяко сгодится при нашем-то ремесле. Впрочем, если все пойдет, как мы с Саней придумали, то лишь в качестве учебного пособия для парней из Осназа. Мягко, но настойчиво мы в последней шифровке «попросились домой». Причин для Павла Анатольевича привели массу. И доказуху на заказуху. И новенький, буквально полгода как с фабрики, пеленгатор. И макулатуру немецкую, которую нам скоро по пятому разу сортировать придется, и те документы, что не самые ценные, пейзанам на самокрутки продавать, поскольку рессоры, того и гляди, в обратные стороны выгнутся. Ну и мы, такие все красивые. Да если Тотена с Антоном на месяц в закрытой комнате посадить, дать им стопку бумаги метра в два и хорошо кормить — они такого навспоминают! И все остальные тоже склерозом не страдают. Да если я помогу не завалить Лемана, уже квартальную премию отработаю.

Резонный на первый взгляд довод, что в тыл к немцам пока наши не летают, отмели как бесхарактерный. Чем раньше хорошее дело начнешь, тем лучше. А площадку Фермер найдет, в этом я уверен.

Но с кондачка столь важное мероприятие тоже не проведешь — подготовка с обеих сторон нужна. Самое ценное мы, кстати, в деревне не храним — для того есть нычка в лесу. Знают о ней даже из наших не все: я да командир. Как нам не знать, если сами и прятали?

Эх, хорошие в этой школе полы — скрипят так, что за десять метров слышно!

— Сергеич, я пойду, в управу схожу, — Антон с порога перешел к делу.

— Что-то там забыл?

— Я — нет. Бугор местный записку с мальчишкой прислал — жаждет пообщаться.

— Возьмешь кого с собой?

— На хрена? — Арт оборачивается ко мне, продолжая попутно вооружаться — вот сейчас маленький «маузер» в карман галифе заныкал. — Деревенских, что ли, бояться?

— Ты крестьян-то прекрати недооценивать. У них хитрости на взвод городских хватит. Нас знаешь как в свое время учили? Крестьянина можно запугать, можно договориться, можно втюхать что-нибудь, давя авторитетом, но по хитрости иной сельский бирюк даже прожженным операм фору даст. И всегда себе на уме!

— И с какой радости им меня плющить? — Теперь Антошка прятал небольшой складной ножик в перевязи, на которой покоилась его пораненная рука.

— А ответ на этот вопрос тебе не даст никто, кроме их самих. Могут за то, что немец, могут за то, что не немец, часы твои глянутся или еще что. Думаешь, тот жлоб, что тебя в первый раз упаковал, на немцев за идею работал? Нетушки — у него интерес материальный был. Какие там Гансы преференции ему предложили, не знаю, но то, что были они, — стопудово. Что бугор написал-то?

— Почтительнейше просит господина офицера заглянуть на огонек для решения хозяйственных вопросов. — Записку Антон мне не показал, мне ни к чему, он на забугорном раз в сто лучше меня умеет.

— Иди, коли позвали. На постах кто?

— Мишка и колбасный наш. Через час смена.

— Ну и ладно, ступай с богом.

Снарядившись, Арт ушел, а я направился во двор — машинку испытать, ну и солнечные ванные принять.

Бой у арбалета оказался приличным — самопальные болты пробивали доску-двадцатку без проблем. И взводился он легко. Но вот с прицелом колупался долго.

— Дядько! Дядько! — пацанчик лет семи горланить начал, еще подбегая.

Отложив арбалет, я вопросительно посмотрел на неожиданного гостя.

— Там немчы приехали, — смешно коверкая слона, заявил ребятенок. — Меня дед Игнат послал вам сказать.

Единственного, кого я знал под этим именем в здешних краях, был нелюдимый мужик, каждый день привозивший на телеге нам продукты. По крайней мере, толстая тетка, что приезжала с ним, именно так его называла.

«Срисовал он нас! Иначе не послал бы мальчонку, да еще с таким известием».

— Где? Сколько? — жеманничать и изображать, что русского я не знаю, времени не было.

— На такой большой мачине приехалы! Вот столько! — и мой собеседник несколько раз сжал и разжал кулачки.

«Ну ты, блин, еще бы номер части и фамилию командира спросил, старый пень! Парнишка небось считать еще не умеет!»

— Проходи, Пал Анатольевич! — хозяин квартиры сделал шаг в сторону. — Давай сразу на кухню, я обедаю. Ты сам-то как, будешь?

— Я? Да буду, пожалуй… — После недолгих раздумий, Судоплатов все-таки решил, что лишние четверть часа погоды не сделают, а лопать всухомятку уже изрядно надоело. Фуражка заняла свое место на полке возле вешалки, а оба мужчины зашагали по полутемному коридору.

— С чем пришел?

— Поговорить нужно.

— Естественно! — послышался негромкий смешок. — Я бы сильно удивился, если б ты на обед заглянул.

— Вера дома?

— Нет.

— Что стряслось, что ты меня в наркомате дождаться не мог?

— Сейчас узнаешь. — Судоплатов сел на стул и машинально огляделся. Как всегда, квартира Зарубиных радовала глаз своей разумной, можно даже сказать, изящной обстановкой. Мебель простая, но хорошо сделанная, без той разномастности, что была свойственна многим жилищам. — Василий, Брайтенбах — твой контакт?

Павел отметил, что, несмотря на всю выдержку, хозяин квартиры, в этот момент наливавший ему половником домашнюю лапшу из большой супницы, чуть заметно дернул плечом.

— Сам знаешь, что мой.

— А «Корсиканец» со «Старшиной»?

— Паша, извини, конечно, но вопрос идиотский! — Оба собеседника занимали одну и ту же должность заместителей начальника 1-го Управления НКВД, так что тут хозяин был прав.

— Василий, не кипятись, а дослушай. Во-первых, Германия и Европа — твоя вотчина, а я к большинству дел по этому направлению касательства не имел. Во-вторых, по нашей, — он выделил голосом слово, — линии пришла информация, что возможна компрометация и Брайтенбаха, и остальных.

— Как? — только поставивший перед Судоплатовым тарелку Зарубин нервно поправил очки. — От кого инфо?

— Наш человек сообщил, что люди Мюллера перехватили несколько шифровок от «Корсиканца». И даже создана специальная группа.

— Не может быть! Мы в последнее время ничего от него не получали! Врет ваш источник!

— Вася, я сказал — не кипятись! Наш человек сообщил, что рация «Корсиканца» просто не добивает, и я в этом вопросе с ним согласен.

— Допустим! — Зарубин сел напротив гостя. — Но что у вас за источник, если он знает такие подробности про наших людей в Германии? Это не сам Брайтенбах на вас вышел? И почему на вас?

— Вася, то, что я сейчас расскажу, должно остаться строго между нами. Фитину я материал, естественно, передам, но официально… А мне сейчас от тебя совет нужен.

— Говори.

— Есть у нас группа. Хорошая. Даже очень. Но ни я, ни Леня, ни даже Яша никого из них не знаем. Официальные запросы тоже ни хрена не дали.

— Их инфо проверяли?

— Сто тыщ раз. Все подтверждалось. Да ты сам, наверное, наши запросы видел.

— Это про Канариса, что ли?

— Угу.

— А во 2-м Управлении что говорят?

— То же, что и кадры, — ничего.

— Ты, товарищ старший майор, давай похлебай горяченького пока и сообрази, что ты точно мне хочешь сказать, а я пока твою цидульку нашим отправлю.

— Так я ж оттуда. Сам хотел тебе передать, ну и покалякать по-свойски.

Зарубин молча протянул руку.

Павел достал из внутреннего кармана кителя конверт и положил его на стол.

На несколько минут установилась тишина, нарушаемая лишь звяканьем ложки о тарелку.

— Впечатляет, ничего не скажешь, — нарушил, наконец, тишину заместитель начальника Разведывательного управления. — Точно, емко! Кто их контакт?

— Если в целом, то я, а так — никто.

— Паша, так не бывает. Что, вот так взяли и появились из ниоткуда?

— Вот так и появились. Внезапно и из ниоткуда.

— Ну хоть кто-нибудь с ними общался лично?

— О, это конечно! Без этого — никуда. Все чин по чину, направили, проверили…

— И?

— А ни хрена это не дало. Как думаешь, Василий, много может лейтенант накопать, когда общается с майором, который к тому же все время в сторону Лубянки кивает?

— Поточнее можешь рассказать?

— Да и нечего тут рассказывать — фигуранты чуть что, так сразу: «А об этом вы у Пал Анатольевича поинтересуйтесь», или, того хлеще: «Лаврентий Павлович разрешит — все вам сразу и выложим».

— По-детски как-то… — Зарубин потеребил мочку уха. — Чай будешь?

— Буду. А по-детски или нет, но сработало. Особенно когда непонятливым ствол в нос сунули. Цанава к ним своего человечка сунуть попробовал, так его и без пистолета чуть под расстрел не подвели.

— А от меня ты что хочешь-то? — Хозяин поставил перед Павлом стакан в массивном подстаканнике, украшенном царскими орлами, и заварочный чайник, судя по росписи, сделанный в Китае.

— Они просят эвакуацию, и я хочу понять, не ловушка ли это?

— Эвакуацию? Откуда? Европа?

— Нет. Могилев.

— Ну так чего думать — пусть выходят.

— Они захватили немецкий радиопеленгатор и два чемодана документов и просят вывезти их на самолете.

— Ну так вывози! Заодно все вопросы по личностям отпадут!

— А если ловушка?

— Ты, Пал Анатольевич, как та гимназистка, прости уж за нелестное сравнение! Если я правильно понял, вы их информацией активно пользуетесь, верно?

— После проверки!

— И как?

— Что — как?

— Проверка помогает?

— Ну…

— Паша, не крути мне мозги! Пользуешься ты ими. И как опыт подсказывает, половину инфо пускаешь, как пришедшую из других источников. Потому что я вижу — ты им веришь! Так что отправляй самолет, мой тебе совет.

Сказать, что нам повезло, — практически не сказать ничего. Немцы фактически перехитрили сами себя. Это стало понятно, когда мы пересчитали трупы, оставшиеся на поле боя. Сорок два. Да если бы они, забив на стратегию и хитрые подходцы, банально навалились всей толпой, то могли бы нас повязать совсем без стрельбы! А они разделились и полегли почти все. Даже проспавшие передовой отряд дозорные отличились — Мишка с Семой, завидя едущий на грузовике основной отряд, подпустили их метров на шестьдесят, а потом врезали из двух пулеметов! Дали так, что большинство врагов даже из кузова вылезти не успели — так и лежали кучей. Впрочем, обвинять ребят, что врагов проворонили, — дело нехитрое. Важнее понять, как фрицы подобраться сумели? Да и это, по большому счету, к первоочередным задачам не относится — способов скрытно выйти к нужному месту я навскидку с пяток придумаю.

Проникших же в деревню покрошили мы с Сашей и подоспевший Несвидов. Он-то как раз отсек тех, кто прорывался к сельсовету. Чем фактически спас меня, ведь после смерти Бродяги я впал в полную прострацию. Минут двадцать, не меньше, стоял на коленях рядом с телом, пока пришедший Емеля водой не окатил.

Да и сейчас я, признаться, не в самом адекватном состоянии. Вот сижу и к пленному идти опасаюсь, поскольку есть подозрения, что не сдержусь и на второй минуте допроса убью гада на хрен! Вот и приходится сидеть на лавочке, изображая глубокие раздумья, и курить, уж не скажу какую по счету, сигарету.

Я сижу, а мужики бегают, даже Сема, получивший шальной рикошет в ляжку, только что прохромал мимо, нагруженный трофейными стволами.

«Хватит! Ты еще разревись, слюнтяй! Как же, как же… друга убили. Вставай, а то еще немного погорюешь и не заметишь, как всех остальных тоже положат!» Понятно, что уговаривать самого себя всегда легче, как-никак хорошо собеседника знаешь…

— Тащ старший лейтенант! — Вынырнув из рефлексии, я понял, что Емеля уже не в первый раз пытается привлечь мое внимание.

— Слушаю тебя, сержант, — я отбросил окурок.

— Разрешите еду у местных забрать! Собрали, что могли. Копчушечка, сало, сухари. Игнат говорит, что на пару недель нам хватит.

— Кто говорит? — Никого с таким именем я вспомнить не мог.

— Да мужик, что нам обед привозил. Помните?

— А, этот? Прическа у него, еще как у Тургенева, да? — Дядька отличался на редкость незапоминающейся внешностью, так что прическа, как на портрете классика в хрестоматии по литературе, была единственной приметой, которую я запомнил. — А как ты с ним разговаривал? — Взгляд, брошенный на меня сержантом, сказал куда больше любых слов! По крайней мере, сомнение в моем умственном здоровье я там точно прочитал. Впрочем, и исправился я быстро: — По ходу, вся деревня уже знает, так?

— Ну вся не вся, но кому надо — знают.

— Ясно. Емель, через сколько мы отсюда убраться сможем?

— Ну, ежели за жратвой не ходить, то минут через двадцать вполне. А ежели ходить, то через час.

— Не, иди! Я пока немца разговорю. Хочу, понимаешь, знать, чего нам ожидать в ближайшем времени. Сема! — Я рывком поднялся с лавки. — Сема! Еще две ходки сделаешь и в школу приходи, штабное барахло собрать поможешь.

— Понял! — донесся из-за «ублюдка» ответ.

— Чем порадуете, Исса Александрович? — Спрашивавший сидел, завернувшись в мохнатую бурку и привалившись спиной к покрытому мхом стволу толстенной поваленной ели.

— Не спите, Лев Михайлович? — Полковник со смуглым лицом и аккуратными усами под тонким носом опустился на чурбак. — Хорошие новости, товарищ полковник! Головные разъезды наконец-то вышли к шоссе Велиж — Демидов. Перевозки противника очень активные, но я распорядился пока не выдавать наше присутствие.

— Это правильно, Исса Александрович, — пусть осмотрятся пока. С штабфронта связи нет?

— Нету. То есть прямой нет — ночью нам пришла радиограмма с какой-то странной станции. Пока расшифровывают. Код вроде наш, но точно, от кого, сказать пока не могу.

— Немцы? — спросил командир кавгруппы, отводя взгляд от светлеющего неба.

— Разве ж скажешь сейчас? Картавенко сказал, что как расшифровку закончат, так сразу к нам. Вот и узнаем.

Два полковника, осетин и белорус, молча посидели еще пару минут. Наконец Доватор спросил:

— Исса Александрович, как твои-то?

— Да нормально. Патроны вот только на исходе. Пришлось приказать почти всем конникам сдать весь боезапас к карабинам, а то из пулеметов стрелять нечем.

— На немецкие перешли? — спросил командир кавгруппы, словно не он сам вчера рекомендовал своим комдивам шире использовать трофеи.

— Так точно. Бойцы из 47-го полка связки трофейных гранат попробовали — неплохая штука! Почти как наша противотанковая долбает.

— Минометы немецкие к делу не пристроили?

— Нет, сам знаешь, Лев Михайлович, артиллеристы с тылами отстали, а после шашки такую машинерию освоить непросто. В 53-й вроде нашли умельцев… Но то у Кондрата надо спросить.

Вдалеке послышался частый перестук копыт, командиры, как опытные кавалеристы, определили — всадник явно торопился. Понятно, что он не летел во весь опор, поскольку надо совершенно не жалеть коня, чтобы гнать его галопом по местным буеракам в предрассветных сумерках, но рысью он шел.

Оба командира повернулись в ту сторону.

— Вестовой, что ли? — спросил Доватор. — С чего бы это?

Донесся негромкий разговор — часовые обменивались паролями с прибывшим.

— Пойдем, товарищ полковник, посмотрим, кого там принесло? — Доватор упруго, словно и не было последних бессонных ночей, поднялся на ноги.

Начало очередного «кочевого сезона» в нашей военной карьере личный состав воспринял спокойно. Как мало, оказывается, нужно человеку на войне — три дня размеренной гарнизонной службы, и все бодры и веселы.

Решение на передислокацию я принял лично, без разрешения командира, но если надо будет — отвечу. Ситуация такая, что к «старшим» за советом бегать некогда. Связисты-то ушли, а то, что они немедленно на нас настучат, — это аксиома. Тем более что стоило один раз расслабиться и бдительность ослабить — сразу налетели так, что еще чуть-чуть, и костей бы не собрали. По-честному, это был практически первый случай прямого столкновения с профессионалами, и результатом сразу стала смерть одного из наиболее подготовленных членов нашей группы. По большому счету, нам с патологическим везением до вчерашнего дня удавалось навязывать немцам игру по нашим правилам, оттого и получалось практически все. А в настоящий момент я, к примеру, совершенно не уверен, что засада на Гиммлера нам бы удалась, если бы на дворе был сорок второй или сорок третий. А пока немцы относятся к безопасности, «как деревенская дурочка к трипперу». Не помню уже, у кого из писателей вычитал это очень подходящее к имеющейся ситуации выражение…

Это я, конечно, стебусь помаленьку, а так смерть Бродяги зацепила всех. Хотя насколько я знаю, он частенько доставал наших «местных» своим брюзжанием. С другой стороны, здесь, в сорок первом, расклады серьезно отличаются от бытовавших в начале двадцать первого века. Нет, конечно, и своего дерьма и хамства хватает, но к старшим по возрасту, и тем более по званию, относятся не в пример уважительнее. Из оставшихся, если внимательно посмотреть на анкетные данные, я после Несвидова самый старший. Емеле тридцать пять через полтора месяца стукнет, а мне через полгода — тридцать три. Плюс звание… Вот и «выкают» практически постоянно. Не на завалинке с папиросой, конечно… Но до сих пор помню лицо Семки-Одессита, самого, кстати, образованного из местных, когда он узнал, что у меня два высших образования. Да он чуть дар речи не потерял! А сейчас, когда мы встали на дневку, и я, воспользовавшись командирскими привилегиями, уполз под машину покемарить, бойцы стараются меня не тревожить. Хотя стоит Емельяну закончить с готовкой, можно быть уверенным — обязательно разбудят.

Но заснуть не получается, и я тупо пялюсь на днище грузовика и вспоминаю всякое…

Был и еще один пункт, из-за которого я приказал смываться из гостеприимного Загатья: по моим расчетам, дальности моей «семерки» явно не хватит, чтобы достать до ребят, ускакавших, если верить карте, больше чем на десять километров от нас. А выходить в эфир с трофейной я пока не могу. Во-первых, не разобрался, как этот «динозавр» работает, во-вторых, она пашет на тех частотах, которые прослушиваются немцами с вероятностью чуть меньше девяноста девяти процентов.

— Старшой, не спишь? — Голос Зельца, еще иногда по-юношески ломкий, я, пожалуй, узнаю и за километр.

— Не, залезай.

Места вокруг болотистые, комариные, и мы сразу, как на привал встали, меры приняли. Вроде импровизированного брезентового полога, свисающего с кузова до самой земли. Вот Лешка его отодвинул и нырнул в уютный полумрак. От привычки «светить» по любому поводу пенку и спальник я давно отвык и вполне обходился теперь куском брезента, которого к тому же у нас как гуталина у дяди кота Матроскина. Да и тепло на улице для спальника-то…

— Чего хотел?

— У нас когда связь с Москвой? — немного торопливо спросил Дымов.

— А тебя это каким боком касается? — Немного, конечно, невежливо по отношению к младшему по званию, но вполне справедливо и по Уставу, в котором черным по русскому написано о разделении должностных обязанностей, секретности, единоначалии и еще многих полезных в военном быту вещах.

— Я у Сергеича в тетрадке шифровку нашел. Длиннющую — две страницы.

— В какой тетрадке? — В принципе, все штабные документы я прибрал к себе, да и прибирать особо было нечего — «Журнал боевых действий», как и архив разведдонесений, хранился в портфеле, доставшемся нам от интенданта Зоера. Бумаги по связи и шифрованию тоже были у меня, так что загадочная тетрадка не на шутку меня заинтересовала.

Вместо объяснений Лешка протянул мне скатанную в трубку толстенную, листов под сто, тетрадь в коричневой коленкоровой обложке, очень сильно похожую на ту, что мы оставили у Славки Трошина для переправки в Москву. За исключением цвета, конечно. Я щелкнул кнопкой фонарика.

Первый раздел был посвящен составлению опросников для обработки пленных. Похожую методику, если я правильно запомнил рассказы Саши, немцы применяли к пленным американским и английским летчикам. Году в сорок третьем начали. Придумал ее какой-то невысокий чин, выросший в Южной Африке. Что-то там было про сопоставление мелких деталей и про пытку молчанием. Американцы ее потом развили, и она превратилась в доски с пришпиленными фотографиями и документами, соединенными красными шнурками, так знакомые по многочисленным фильмам про полицию, ФБР и ЦРУ.

Следующая глава этого своеобразного «учебника начинающего гэбиста» была наполнена краткими заметками о разных людях. Как советских, так и иностранцах. Здесь Саша мельчил и писал чуть ли не стенографическими значками. Внезапно глаз зацепился за знакомое с детства словосочетание «школа № 175». С трудом продравшись через сокращения, я понял, что эта заметка посвящена «Делу волчат» — грязной и очень неприятной истории, когда детки советской элиты решили в середине войны поиграть в фашистов. Вот и фамилия Шахурин, а вот — Уманская.

«Это что же, Саша решил записки о будущем подготовить? Очков заранее насшибать? Вот и про Жукова заметка, и про Серова…[108] Новикова. Не тетрадка, а бомба! Лешка по малолетству даже понять не может, что это такое. Да и я, честно говоря, не знаю, что со всем этим делать. Серов, к примеру, сейчас, если Бродяге память не изменила, комиссар ГБ 3 ранга и зам Берии. И кому, если что, рассказывать, что он через 15 лет активнейшее участие в перевороте примет? Сталину? Лаврентию Павловичу? Или закопать эту цидульку метра на два в болоте? А то ведь некоторые товарищи не посмотрят, что мы из будущего, самих изолируют под толстым слоем земли или инспектировать мартеновскую печь изнутри отправят…» Идеализировать «пламенных борцов с контрреволюцией» себе дороже.

— А, Леха, это заметки по оперработе. Хорошо, что мне принес, — немного лениво поблагодарил я Зельца. Но вот пальцы, пока я засовывал убойную тетрадку в свой рюкзак, у меня подрагивали. — Где нашел-то? — повторил я свой вопрос.

— В классе, на подоконнике. Александр Сергеевич, похоже, в ней что-то писал, когда… — голос Дымова дрогнул, — немцы напали.

Мысли, появившиеся у меня в голове, были сплошь непечатные, поскольку представить себе последствия нахождения такой бумаги сотрудниками немецкой полиции я мог лишь отчасти, но при этом масштаб этих самых последствий виделся где-то между взрывом вулкана Кракатау и падением астероида, прикончившего динозавров. Логика действий Сергеича иногда меня вырубала напрочь. Особенно когда на следующей странице я обнаружил довольно подробный отчет о том, как немцы ликвидировали партизанское движение на Смоленщине в сорок втором. Не на всей, конечно, а конкретно в районе Дорогобужа. Причем приведены имена как с той, так и с другой стороны. Немцам такая «телега» в самый раз будет, ну узнают про господина Бишлера[109] пораньше и «Команду охотников Востока» сколотят не в июне, а, скажем, в апреле или мае, а вот нашим ее даже переслать нельзя, поскольку что делать с пока еще товарищами Доберко и Шараповым, в настоящий момент исправно тянущими службу в советских частях? Причем первый, если судить по Сашиным заметкам, нашим большую пользу дважды принесет: как командир батальона регулярной Красной Армии, и после, как начальник разведывательного отдела партизанской дивизии «Дедушка». Да и второй — не хрен с горы, а до попадания в немецкий плен занимал совсем нескромную должность начальника Особого отдела во 2-м кавкорпусе Белова. Вот их как, заранее заложить или подождать? Помню, по схожему поводу мы даже как-то заспорили с Казачиной чуть ли не до мордобоя, Ванька чуть до истерики не дошел, требуя, чтобы мы сообщили в Москву о будущем предательстве Власова. И никакие доводы, что сейчас генерал-лейтенант воюет себе спокойненько под Киевом и никуда перебегать даже не планирует, нашего взрывного товарища убедить не могли…

Еще раз поблагодарив Алешу за бдительность, я принялся прикидывать, что делать с внезапно свалившимся «счастьем», и не заметил, как провалился в сон. Последней связной мыслью было обещание самому себе непременно свалить эту головную боль на командира…

— Как дела? — Может, Эйтингон и постучался, но, погруженный в свои невеселые мысли, Павел это пропустил.

— Как сажа бела… А у тебя чего?

— Через неделю уезжаю.

— Все-таки решилось?

— Ага. Так чего пригорюнился-то? — Наум последние три дня был занят организацией собственной поездки в Турцию, для чего пришлось встречаться и общаться с добрыми двумя десятками людей, так что в отделе появлялся лишь набегами.

— «Странники» не вышли на связь.

— Да ну! — Заместитель отодвинул стул и сел рядом. — Сколько сеансов пропустили?

— Один плановый и четыре резервных. Радисты говорят — на частотах глухо. Последний сеанс был двадцать шестого ночью. Передали солидный такой кусок…

— Думаешь, взяли их?

— И это самый лучший вариант… — Судоплатов резко мотнул головой. — Черт, что несу-то?! Какой лучший?!

— Паша, не бесись, — Эйтингон успокаивающе положил ладонь на плечо товарища. — Что, считаешь, из-за такого срыва им верить перестанут?

Вместо ответа Павел кивнул.

— А вот это вряд ли! Они уже столько наворотили, что… — он на секунду задумался, — уже не вычеркнешь! Ты не в курсе случайно, нет ли в тех краях каких-нибудь групп? Наших, армейских, подпольщиков, в конце-то концов? Пусть поищут. — Эйтингон постучал пальцем по столу. — Кстати, Паша, ты не думал, что у них могла просто рация сломаться или батареи накрылись?

— Сломаться могла, а про батареи… Помнишь, что Зайцев рассказывал? Какое у них специальное устройство?

— Это которое цепляется к автомобильному аккумулятору и от него практически любую рацию можно запитать?

— Да.

— Ну, значит, трансформатор этот сломался… Ты с летунами договорился?

— Да. Готовы.

— Значит, сиди и жди! А теперь мне с тобой о другом поговорить надо…