Я снова вижу ее — вспышку мягкого белого сияния. Она рождается из черноты пространства, прямо за иллюминатором. Как цветок пульсирующего света. Вот он медленно раскрывает свой бутон. Расправляет лепестки изогнутых лучей, причудливо колышущиеся, точно на ветру. Я зажмуриваюсь, прижимая ладони к холодному стеклу.

— Галлюцинация, мираж, иллюзия, всего лишь на всего… — не замечаю, как тревожные мысли струятся из меня тихим шепотом. Открываю глаза. И облегченно вздыхаю — за иллюминатором пустота. Тьма, пронизанная тусклыми звездами. Никакого цветка живого света, никакого ветра, играющего с ним. Нет там ничего, да и быть не может.

— Галлюцинация, — теперь уже уверенно повторяю себе, — сознание любит играть с одиночками в космосе…

Отворачиваюсь от стекла, отталкиваюсь ногами от его блестящей глади, и ласковые объятия невесомости уносят меня к пульту управления. Пристегнувшись ремнями к креслу, пытаюсь сосредоточиться на показаниях приборов. Увы, между огоньками индикаторов и мерцанием дисплеев мне все еще мерещится пучок белого свечения. И что-то необъяснимое внутри меня вдруг навевает странную тоску, словно в колыхании лучей увиденного объекта есть нечто грустное, внушающее печаль и меланхолию. И возникает странное ощущение, будто я уже испытывал подобное. Где-то далеко. Очень давно…

— Отклонение от орбитальной траектории. Введите корректировку курса… — голос бортового компьютера возвращает к реальности. Щелкая по кнопкам, стараюсь прогнать нелепые мысли…

Скоро дежурство закончится. Осталось каких-то несколько суток. Потому я вернусь на Землю, в уют и спокойствие подводного купола. И пусть уже кто-то другой будет целый месяц сходить с ума на этой проклятой орбитальной станции. Пусть кто-то другой будет обслуживать навигационные маяки и метеолокатор на обшивке. И любоваться фантомами, летающими за бортом…

Один и тот же сон. Каждый раз. Я с криком просыпаюсь, едва не разрывая ремни койки. Дисперсные капельки пота блестящим роем взлетают с моего лица. И странный соленый привкус заполняет рот, горло, я судорожно сплевываю и вижу, как комок слюны разбивается о потолок. Один и тот же сон. Каждый раз. Я барахтаюсь в какой-то густой холодной синеве, погружаясь в нее все глубже. Крик отчаянья вырывается из меня круглыми пузырями, устремляется верх. Туда, где мерцают причудливые блики. Я умоляюще протягиваю к ним руки, но те все больше отдаляются. Синева чернеет, давит на грудь, уши, глаза… Один и тот же сон. Каждый раз. С тех пор, как началось мое дежурство на станции, мне постоянно снится этот кошмар.

Ходят слухи — когда-то ее звали голубой. Трудно поверить. Бурая, в черных расплывчатых пятнах. Такой я вижу Землю, громада которой проплывает сейчас за иллюминатором. Станция уже обернулась на две трети, и теперь я могу увидеть свой дом. Там, в широком коричневом проливе, разделяющем темно-серую Европу надвое, под толщей воды находится мой родной город. Помню его огромные своды герметического купола над головой. Помню мощное прохладное дыхание систем вентиляции и красоту садов гидропоники. Помню… Странно, но почему-то именно здесь, на орбитальной станции, я начал вспоминать, как жил в детстве у самого края купола. Где сквозь толстые стекла можно было изредка увидеть чью-то мелькнувшую тень. И это позволяло не забывать самое главное — планета еще жива. Пусть ее поверхность мертва и пустынна, но здесь, на дне моря, еще сохранилась жизнь. Маленьким сорванцом я любил часами стоять у мутного стекла, оставляя на нем запотевшее пятнышко от своего дыхания. И радостно подпрыгивать, когда мимо проносилась черная тень кого-то неведомого, фантастического и невероятно интересного…

Что-то мелькает и сейчас. Но уже — за иллюминатором. Не в морской, а в межзвездной бездне. Снова этот пучок света, кружащий вокруг станции. Космический светлячок, норовящий сделать из меня безумца. Если бы я упомянул об этом в докладе на Землю, меня точно сочли бы за сумасшедшего. Таинственный гость абсолютно невидим для радара. Внешней камерой я много раз пытался снять эту аномалию на фото или видео. Но та сразу исчезала, стоило нацелить на нее объектив. Эх, был бы поблизости другой человек, напарник, товарищ… Увы, в эпоху глобальной автоматизации даже здесь, в холодном безвоздушном пространстве, человек вынужден оставаться наедине с машинами. Доверив им все возможные процессы, люди надеялись теперь стать ближе друг к другу. Но оказались еще более одинокими. Единственная другая станция сейчас по ту сторону земного шара. Да и управляет ею бездушный робот. Я — последний человек от стратосферы до самой Луны. Перед неведомым сгустком живого света.

Он приближается к иллюминатору. Почти вплотную. Его свет яркий, но совершенно не ослепляющий. Напротив, его мягкая пульсация нежит глаза, радужными оттенками проникает глубоко в сознание… Я вновь слышу гул вентиляции, чувствую ладонями гладкую твердость стекла подводного купола. Ладонями? Или ладошками? Мои пальцы маленькие и пухлые, с грязными обкусанными ноготками. Голос матери вновь звучит в памяти:

— Прекрати грызть ногти! Да вымой руки, в конце концов! Уже пять лет живешь, а никак не научишься следить за собой.

— Мам, я…

— Что? Опять к внешней стене собрался? Ох, все дети нормальные в саду играют, а мой охламон опять идет на чудищ морских пялится. Вот придет к тебе ночью одно из них. И съест, если слушаться не будешь… Ладно, горе ты мое, курточку хоть застегни. И шапку возьми. Сегодня опять мощность термогенераторов упала…

Я не мог не идти. Меня ждал приятель. Некоторые мои сверстники хвастались дружбой с воображаемым духом сада гидропоники. Некоторые — с домовым, обитающим между перегородками жилищных модулей. Но мой друг был настоящим. И не такой, как прочие тени за стеклом. Без уродливых щупалец и злобно светящихся глаз. В темной мути за куполом отчетливо различались контуры моего друга. Прямые и обтекаемые, изящные, с плоскими фигурными плавниками. Он всегда приплывал сюда, сразу после свистка утренней рабочей смены. Я смотрел на него. И был уверен — он тоже смотрит. Я рассказывал ему сказки, услышанные на ночь от мамы, рассказывал об уроках в начальной школе. Он плавал туда-сюда возле стенки стекла. И слушал. Я не сомневался в этом, хотя тысячу раз меня убеждали, что корпус купола не пропускает звуки. Мой друг слушал меня. А я рассказывал…

Однажды это прекратилось.

— Невероятно, я думал, они все вымерли… — услышал я одного из рабочих, обслуживающих трубопровод неподалеку.

— Этот-то теперь точно вымер, — ответил другой, — его явно засосало в водозаборный фильтр. Порубало на куски…

— Как думаешь, мог он быть последним?

— Не знаю. Какая разница? Меньше болтай и чисти фильтр, эта тварь все забила…

Тогда я не смог понять, что именно складывали рабочие в полиэтиленовый мешок. Какие-то красные куски и ошметки, капающие на пол бурыми кляксами. Больше друг не приплывал…

За иллюминатором тьма. Светлячок исчез. Исчезла и Земля — наверно, станция уже обернулась не меньше чем на девяносто градусов. Неужели я задремал, уткнувшись носом в стекло? Старею, гореть мне в огне звездном. Работа в космосе не молодит. А с аномалиями за бортом — и вовсе поседеешь раньше срока…

И снова тот же кошмар. Вновь меня поглощает глубокая пропасть. И в этот раз — наяву… «Запас воздуха — 14 мин» — сообщает дисплей внутри гермошлема, в нижней части прозрачного забрала. Я беспомощно болтаюсь в невесомости, от гибельного холодного пространства меня отделяют лишь тонкие доспехи скафандра. Станция уносится от меня все дальше, дымя обугленными остатками взорвавшегося метеолокатора. Удался ремонт, ничего не скажешь…

Все началось с громкого и тревожного сигнала о неполадках, пробудившего меня ото сна. Визжание электроники заставило незамедлительно броситься к приборам, чтобы увидеть приговор системы диагностики. «Сбой в работе локатора метеоактивности… Падение напряжения до 7 %… Неисправность системы питания…»

Без вылазки наружу — не обойтись.

На облачение в скафандр ушло не больше двух минут. Пасть гермошлюза медленно отворилась, и только тогда предчувствие чего-то ужасного обдало меня ледяной волной озноба. Пустота за пределами стен металла показалась подобной той, что поглощала меня каждую «ночь». Я сильнее вцепился в скобы на обшивке, ведущие к неисправному локатору. Стараясь не смотреть на роящуюся вокруг черноту, двигался по серой равнине космической стали. Станция вращалась, и центробежная сила норовила оторвать меня от скоб, отшвырнуть глубоко в бездну. Лишь добравшись до локатора, я прицепился к нему страховочным карабином и смог на секунду расслабиться.

Метеолокатор. Око станции, которым она следит за активностью ураганов, вечно бушующих в атмосфере. Полученные данные веером сигналов устремляются на планету, и работники энергетических установок будут заранее предупреждены, как распорядится взбунтовавшейся стихией. Но теперь… Неисправность локатора может привести к искажению данных, или их полной потере. В лучшем случае некоторые установки на планете просто встанут, в худшем — аварий не избежать.

Никаких лишних действий, все по инструкции. Орудуя ключом, я вскрыл блестящий цилиндрический корпус. Никакой самодеятельности — только вручную подсоединить резервные источники питания. Подробно с неисправностью пусть разбирается ремонтная бригада, которая прибудет со следующей сменой. Медленно и осторожно, почти не дыша, я переключил нагрузку с основных топливных элементов на запасные…

Вспышка, мощный удар. Я почувствовал, как враз натянулся страховочный трос. Порвался. Прочный скафандр выдержал взрыв. И продлил мою жизнь на целых четырнадцать минут…

Тринадцать минут…

Воздух в шлеме еще чистый, прохладный, если верить внутренним индикаторам — богатый кислородом. Надолго ли? Мне уже мерещится, как воздух уплотняется, насыщаясь ядовитой углекислотой. Пролазит в глотку толстыми щупальцами удушья. Между мной и станцией теперь не меньше километра. И мы продолжаем отдаляться друг от друга. Странно, это была такая гигантская конструкция металла. А теперь — просто блестящий шарик. Я умоляюще протягиваю к нему руки. Увы, он устремляется к звездам, чтобы спустя несколько секунд самому стать звездой. Далекой и безразличной.

Десять минут…

Почему детонировали элементы питания локатора? Перегрузка? Перегрев?.. Неважно. Теперь уже ничего неважно… Остается надеяться, что бортовой компьютер станции сообразит послать сигнал бедствия. Чтобы мой остывший труп было кому подобрать.

Восемь минут…

Земля прямо подо мной. Охватывает весь мир внизу. Только дома моего не видно, все полушарие затянуто темной облачной мутью. Не видно дома, куда я больше не вернусь. Странно, мне совсем не страшно. Словно так и должно быть. Человек живет, человек умирает. Он рождается глубоко под водой, потому что проклятая техногенными катаклизмами суша отвергла его. Лишь некоторые клочки земли удалось отвоевать у взбунтовавшейся планеты. И построить на них энергетические станции, питающие купола силой неутихающих бурь. Но когда-нибудь человек умирает. От эпидемии морской чумы. Под рухнувшими сводами купола. На разнесенной ураганами энергетической станции.

Или от аварии в космосе.

Три минуты…

Быть может, когда воздух начнет терять проценты кислорода и температура в скафандре поднимется, мне удастся заснуть. И умереть без мук. Быть может…

Одна минута…

Закрываю глаза, пытаясь в последний раз насладиться самыми ласковыми в мире объятьями невесомости. Вот они аккуратно подхватывают меня, куда-то несут… Как куклу. Невесомость? Открываю глаза, но вижу повсюду лишь марево мягкого белого сияния. Словно я окутан нитями лучистого света. И они несут меня. Ничего не понимаю. И, теряя сознание, вряд ли уже пойму…

Он снова здесь — мой друг из далекого полузабытого детства. И снова между нами стекло. Я прижимаю ладони к иллюминатору, там, где с обратной стороны его нежат лепестки света. Ну, здравствуй, дружище. Мы так давно не виделись, и я столько хочу тебе рассказать…

Теперь я вижу, как в сердце этого сияющего фантома прорисовывается темный силуэт. Прямые и обтекаемые, изящные, с плоскими фигурными плавниками. Нет, эти существа не вымерли. Они просто выбрали другой океан, извечный океан звезд. Уступили море человеку. Ведь мы вышли из него, и к нему же вернулись. Но позабыли его главные тайны…

Вдали видно, как с Земли к нам несется огненная звездочка. Это ремонтная бригада. Мой друг удаляется, сложив на прощение изогнутые лучи. И исчезает. До встречи, приятель. До встречи, призрак того времени, когда море было синим. Когда оно было колыбелью жизни на всей планете. И принадлежало прекрасным дельфинам…