В сборнике представлены новые, малотиражные или публиковавшиеся исключительно в периодике произведения ведущих авторов нашей фантастики: Юлия Буркина, Юрия и Татьяны Бурносовых, Ярослава Верова, Святослава Логинова, Далии Трускиновской и других. Все деньги, вырученные с продажи электронной копии сборника, будут направлены на благотворительные цели — помощь замечательному поэту и актрисе Алине Стародубцевой.
v 1.1 — дополнительное форматирование, оформление сносок.
Старый Хинн из последних сил полз по дороге. Едкая пыль скрипела под брюхом, забивалась между пластинами панциря. Но Хинн упрямо полз вперед. Не замечая пыли и жгучих лучей светила. Не замечая усталости и забыв о том, что скоро придет его срок, он полз вперед. Что-то шлепнулось в паре метров от него, подняв облако пыли. Хинн напряг воспаленные глаза, но разглядеть ничего не смог. Он опустил голову, подождал немного и снова взглянул вперед. Перед ним на дороге лежало яйцо. Обычное яйцо. Прекрасное, почти целое яйцо.
Это ведь надо такому случиться! И где? В абсолютной дыре, которую планетой-то назвать мог только подслеповатый любитель, тыкающий указкой в карту звездного неба. Это не планета — это голый кусок камня, на орбите у раскаленного светила. На корявой, надо сказать, орбите. Обычный день здесь по нашим меркам должен длиться не менее месяца. Неповоротливый булыжник. Почему я не удивляюсь, что никакие живые существа не позарились на этот подарочек? Да тут, поди, нет даже простейшего маяка!
Надо же, как все великолепно складывается — именно здесь судьбе было угодно наслать на мою посудину какие-то аномальные магнитно-резонансные излучения. Ну, это я так думаю, что магнитно-резонансные. В теории именно такая вот дрянь могла вывести все мои приборы из себя. Но это в теории. А на деле все внезапно взвыло и сдохло. И моя посудина плавно опустилась на гостеприимную поверхность нового незнакомого мира. Почти плавно. Честно говоря, мой аппарат со свистом пошел вниз и я уже попрощался с самим собой. Но потом полет действительно замедлился, и я брякнулся на землю почти мягко.
И смысл?! При таком раскладе мне останется только выжрать содержимое фляжки и через несколько часов свариться в собственном соку! Системы охлаждения-нагрева напрочь вышли из строя, вместе со всеми остальными чудесами современной техники. Я мрачно смотрел на потухшую электронику, на пустой экран, на мертвые отныне и навсегда огоньки приборов.
Теперь я всего-навсего живая начинка предавшей меня жестянки.
Пока живая.
Хинн прополз еще немного. Яйцо сияло на солнце. Один бок его был помят, но это ничего, это не страшно. Самое главное, что яйцо было целым. Хинн осторожно пощупал яйцо изнутри другим зрением. Там был червяк! Живой червяк!
Посудина нагревалась с каждой минутой. Мои шансы когда-нибудь еще пофлиртовать на курорте, стремительно рвались к нулю. Стараясь не думать о прохладной воде мифического бассейна, я натягивал на себя комбинезон. Если повезет, то, возможно, я доберусь еще живым до во-он той гряды гор.
Я высунулся из люка и второй раз проклял судьбу. Рядом со мной на дороге шевелилась какая-то местная животина, похожая на доисторического динозавра. Едва живая, видать здешний климат и ее достал. Но не настолько, к сожалению, дохлая, чтобы не обратить внимания на мое корыто. Здоровенная тварь тянула ко мне свои грабли и смрадно дышала. Вот так бездарно, в ее вонючей утробе, и закончится путь одинокого космического волка, подумал я и в ужасе забрался обратно в люк.
Положение мое было аховым. Эта тварь невероятных размеров, кажется, собралась проглотить мой транспорт, и я… Стоп! Если эта животина сожрет мою жестянку — есть надежда, что в животе у нее не так жарко, как на поверхности этой дрянной планетки! Я пристегнулся, зажмурился и стал взывать к своей недоброй судьбе.
Хинн почувствовал прилив сил, воодушевление, Хинн ликовал! У него появилась цель. Великая цель, которая позволит ему пройти свой путь. У этого мира еще есть надежда. И он, старый Хинн, еще увидит новый рассвет. Хинн осторожно подцепил яйцо щупальцами и сунул его за щеку.
Корабль изрядно болтало. Хоть я и валялся в кресле, пристегнутый по всем правилам, но через некоторое время меня начало мутить. Я отхлебнул из фляжки и стал соображать, что будет дальше.
Положим, попав в живот этой твари, я избежал участи быть сваренным заживо в своей несчастной кастрюльке. Переварить нас с корабликом ей тоже вряд ли удастся. Интересно, куда это она направляется? Фантазии моей хватило только на то, что в конце концов мой корабль окажется в кучке динозаврова дерьма, где-нибудь по дороге к местам их обитания. И где, интересно знать, в этой раскаленной райской пустыне могут обитать подобные существа? А куда они обычно ходят уединиться, чтобы погадить?! Может быть, он доставит меня к чудом сохранившемуся оазису? А там я выберусь и…
…И через некоторое время я уснул. Кому как — а для меня это лучший способ скрасить томительное ожидание. И снился мне все тот же бассейн, прохладный и свежий…
Горная гряда была уже рядом. Хинн свернул с дороги и пополз напрямую. Палящее солнце уже не казалось таким смертельным. Он уверенно полз вперед, гордо подняв голову. Теперь ему хватит сил и на то, чтобы вернуться. Ведь он вернется победителем.
Невдалеке что-то блеснуло. Хинн и так знал, что здесь нужно остановиться. Некоторое время он покачивал головой и вглядывался в то, что было впереди.
Затем осторожно достал из-за щеки яйцо и положил на землю.
На станции поднялась суета, кто-то собирался выйти, кто-то кричал на весь коридор, что не прошло и полгода, а к нам снова гости. Андрей поднялся в смотровую. Вальеджо уже был там, прижимал к глазам бинокль, крутил настройку. Андрей подошел и встал рядом. Без оптики казалось, что часть горы отделилась и медленно движется по направлению к ним. Вот она остановилась.
— Что там? — волновался Андрей.
— Смотри-ка ты! Еще одного приволок! — сказал Вальеджо, и передал бинокль Андрею.
Андрей пронаблюдал за тем, как громадное существо медленно отползает от принесенной им космической шлюпки. К шлюпке уже направлялся вездеход с ребятами.
— Не удивлюсь, если и этот внезапно потерял управление. Отказ приборов, поразительно мягкая посадка… Проклятая планета.
— Диплодок еле живой, дополз бы до своих… — сказал Андрей, — не понимаю — что их заставляет спасать наши корабли…
— Не знаю. Вот доберется сюда банда ксенобиологов — изучат наших друзей и расскажут тебе о причинах их дружелюбия и альтруизма.
Хинн развернулся и двинулся в сторону Входа. Червячки. Червяк к червяку. Червяков должно быть много. Червяки заселят всю планету. Они быстро размножаются и быстро умирают. Червяк к червяку — и будет живая земля. Слой за слоем. И станет живая планета. И древний народ Хинна выйдет из-под земли и начнет новую жизнь.
Это была удачная охота. Жаль, что они так редко пролетают мимо.
— Из руды вышли, в руду и уйдем…
Сегодня во дворе металлоприемника дежурит Джуд, значит здесь их никто не потревожит. По крайней мере — не должны… Джуд откроет им ворота; Джуд проведет в бытовку. Встречаться в городе стало опасно, теперь им придется скрываться за промышленной окраиной, там, где лысые сопки загораживают серую громаду Технополиса. Там, где лишь пустыри, заброшенные свалки, металлоприемники и солончаки.
Они предполагали, что рано или поздно кто-то даст разрешение. И травля начнется.
Кто-то дал разрешение. Травля началась.
Солнце вошло в полуденную фазу, и темные очки оказались как никогда кстати. Тяжелые сапоги гулко топали по испачканной мазутом дорожке. Карел вел учеников вдоль запущенной аллеи кремниевых кораллов. Ветви кораллов облюбовала стайка никелированных экоботов; беспечные создания распевали песни в метровом радиодиапазоне. Искусственные холмы, сложенные из заржавевших корпусов, черепов и конечностей, надежно защищали аллею от ветра, дующего со стороны солончаковой долины, — со стороны осушенного моря.
Все бы ничего, только ржавые насыпи действовали на учеников угнетающе. И сам Карел ощущал тревогу, какую-то ватную маету под грудной бронепластиной. Еще бы: здесь повсюду трухлявые останки, случайно обнаруженные и вырытые из земли при прокладке новой энерготранспортной линии… Да-да, кто-то из учеников заметил верно: из руды вышли, в руду и уйдем.
«Древние-древние! — Карел бросил взгляд на останки; чудилось, будто мертвые объективы следят за каждым их шагом. В конце концов, он был таким же „продуктом“ общества, как и его ученики. Одинаково подвергался влиянию электронных вирусов и высокочастотных излучений. — Безмолвные предки! Только вы можете подтвердить или опровергнуть мое учение. Ах, как бы я желал, чтобы однажды случилось чудо, и искра жизни вновь затеплилась в ваших деактивированных телах…»
— Учитель Карел!
Его схватили за руку. Черная кожа куртки заскрипела под пальцами Айзека. Верный ученик поспешил закрыть Карела крепким корпусом. Из-за его плеча Карел увидел приближающегося Джуда… в компании пяти робокопов.
— Преступник! Преступник! Преступник! — трижды в унисон провозгласили стражи порядка. Джуд виновато развел руками: мол, так получилось.
— Беги, учитель! — громким шепотом бросил Роберт из Хайнла.
Но Карел остался. Археям Технополиса нужен лишь он — бродяга и еретик.
— Лучше вы… бегите.
Но и они остались. Вот только помочь Карелу его смиренные ученики были бессильны. Все, что им оставалось — безучастно глядеть на то, как учителя уводят к ветхому зданию, увенчанному чадящей трубой, и просчитывать его шансы на спасение.
Внутри металлоприемника Карела поджидал архей. Согласно традиции, архей сбривал биокамуфляжный слой с левой стороны лица, выставляя напоказ блистающий хромом череп, сложнейшую гидравлику лица и горящий красным светом объектив. Этим он демонстрировал свою близость к первому роботу-человеку. Карела же вид электронно-механической начинки откровенно пугал. На то и был дан Создателем камуфляж, чтобы скрывать металлическую сущность. Пламя в неприкрытом объективе вспыхнуло еще ярче, когда архей понял, что Карел боится.
Сверкнула бело-синяя искра, — Джуд переключил рубильник, оживляя нехитрое оборудование. По рельсам вдоль высокого потолка поползла балка подъемника. Джуд утопил кнопку на консоли, и завращались барабаны, опуская ржавые цепи.
— Правду говорят, что не веришь в Роботочеловека сам и других призываешь не верить? — деловито поинтересовался архей.
Карел бросил быстрый взгляд на архея, на робокопов, на Джуда. На дрожащие отсветы на стенах, — металл в плавильной печи уже поменял агрегатное состояние. Железо забурлило.
А он-то наивно предполагал, что встречи возле металлоприемника не сулят опасности! Оказалось, что он только упростил архею задачу.
— Роботочеловек… — пробормотал Карел, позволяя робокопам завести ему руки за спину. — Это — миф…
Цепи опутали поникшие плечи. Джуд нажал что-то на консоли вновь, и Карел почувствовал, как подошвы его байкерских сапог отрываются от пола.
— Это — очень важный миф! — выкрикнул он, болтая ногами. — Благодаря этому мифу сформировалась наша одухотворенная цивилизация! Это — великий миф! Но нельзя же всякий раз миф принимать за истину, не требующую доказательств! Когда-то же нужно найти в себе смелость и взглянуть на факты!
— Замолчи! — топнул ногой архей. — Пусть выпадут твои ячейки памяти, чугунный пустомеля! — он изменил голосовые настройки, заговорил так, словно выступал на площади Судного Дня перед многотысячной толпой. — Нет большего унижения для веры, чем когда ее смешивают с наукой, с культурой и уж тем более — с мифологией. Нет большего унижения для архея, чем слышать подобные речи. Роботочеловек существовал, и подтверждение тому — цивилизация киборгов, родоначальником которой стал Он в Судный День. Миллионы архаичных плакатов, живописующих Роботочеловека-с-Оружием, говорят о том, что и люди пали перед кибернетическим мессией, что они добровольно согласились уступить место на планете цивилизации, зерно которой посеял великий Пришедший — Роботочеловек.
Карел хорошо помнил плакат Роботочеловека над алтарем в храме Сетевых Соединений, — маленькой церкви в квартале от его старого дома. Он вообще никогда ничего не забывал. Просто иногда случалось так, что нужный файл требовал значительного времени для загрузки.
Тот плакат был частично поврежден. Прежде чем оказаться у алтаря, ему пришлось невероятно долго пролежать под землей, в контейнере с несколькими тысячами таких же плакатов. Это была настоящая реликвия, а не какая-нибудь факсимильная копия. К счастью, сырость пощадила лик. Человеческая сторона лица Роботочеловека была бесстрастна, на кибернетической же половине полыхал огнем объектив, выражая сложную гамму чувств. Роботочеловек носил кожаное байкерское облачение (все киборги Технополиса с мужской прошивкой и биокамуфляжем носили такие же одеяния), волосы на голове Мессии были коротко пострижены и торчали вверх.
Он ничем не отличался от них. От Карела и его учеников, от архея и его робокопов. От Джуда-предателя. Наполовину — человек, наполовину — машина. От машины — металлический скелет и электронные внутренности, от человека — кровоточащая плоть и душа.
— Роботочеловек не был киборгом… — выдавил из себя Карел.
— Что-что? — переспросил архей. — Изволь говорить громче!
— Роботочеловек был лишь символом, который придумали для себя люди! Они находились на грани вымирания и нуждались в мессии! В мессии, который бы открыл путь к спасению их вида! Они спасли себя в нас! Они живут в нас, а мы живем вечно!
— Ошибаешься! — отрезал архей. — Как же ты ошибаешься, Карел… Не все киборги живут вечно. Джуд! В печь его!
Загудела лебедка, дрогнули цепи. В здание, пересилив страх, ворвались верные ученики и повалились на колени: кто перед археем, кто перед робокопами, кто перед Джудом-предателем, умоляя отменить казнь.
— Опускай! Опускай!!! — кричал архей, отпихивая ногами учеников Карела. — Да будут вылиты из этого поганого металла дверные ручки!
Карел знал, что уже не в его силах изменить что-либо. Только попрощаться… Уйти так, как это делают киборги. Как это делал Роботочеловек. В мифах.
Но едва ноги соприкоснулись с расплавленным металлом, как он перестал быть разумным существом, представителем цивилизации человекоподобных машин, правящих Землей полтора тысячелетия. Он превратился в своего далекого пращура — в механическую куклу: глухую, слепую и немую. Сенсоры зашкалили, регистрируя критический перегрев всех систем, и уже немолодой процессор сбился, захлебнувшись в потоке остро пульсирующей информации о повреждениях.
О разрушениях.
О гибели.
Яркий свет лился отовсюду. Свет плотный, обволакивающий. Карел находился внутри пузыря света, он плавал, точно в невесомости. И через мембрану пузыря виднелся фантастический пейзаж. Фантастический, потому что там было настоящее море, настоящие деревья и настоящие птицы кружили в безоблачных небесах. Но в пузыре света он был не один.
— Да, друг. Очень жаль, что ты умер.
— Кто ты?
— Разве ты не узнаешь меня?
Роботочеловек выглядел так же, как на плакате в храме Сетевых Соединений, — маленькой церкви в квартале от старого дома Карела. Только металлическая сторона лица Его была какой-то нечеткой. Какой-то туманной, расплывчатой, ненастоящей.
— Твоя человеческая душа, Карел, нашла дорогу. Добро пожаловать домой!
— Но я… Я же… — Карел улыбнулся и развел руками.
— Ты не верил в меня? Ты считал меня мифом, выдуманным отчаявшимися людьми? Большая ошибка… Но не повод, чтобы я тебя не любил…
Банда догоняла девушку. Четверо конных при оружии, в пёстрых обносках и широкополых шляпах. Поднятые скачкой клубы пыли застилали горизонт. Распластав крылья, сужал в небе круги чёрный гриф.
Когда гнедая кобыла под беглянкой взлетела на вершину холма, Антон огрел вороного по бокам пятками и пустил наперерез банде. Набирая скорость, жеребец понёсся по склону, расстояние между Антоном и разбойниками стремительно сокращалось. В сотне шагов «кольты» сами прыгнули в ладони, и Антон, пригнувшись в седле, выстрелил с двух рук.
Запрокинулся и рухнул на землю главарь. Но второй бандит, в которого Антон целил, в седле удержался и, несмотря на рану в плече, осадил коня. Взметнувшаяся пыль скрыла двух остальных. Антон выругался: эпизод вновь был провален. В следующее мгновение пуля прошила Антону грудь. Секунду спустя он вынырнул из эпизода в тривиал.
— Плохо, — констатировал Мастер.
Антону внезапно показалось, что на остром, лишённом всякой мимики лице Мастера мелькнуло выражение неодобрения.
— Попытаться ещё раз? — безучастно спросил Антон. — Я вообще-то готовился. И старался.
— Я знаю. Скажите, какие чувства вы испытывали, когда участвовали в эпизоде?
Антон замялся. Роботы о чувствах людей обычно не спрашивали. Впрочем, Мастер не простой робот, таких, как он, производили в считанных экземплярах, ему и положено больше, чем прочим.
— Ну, я как бы… — пробормотал смущённо Антон. — Чувствовал, что всё это очень важно. Что нужно м-м… сосредоточиться. Сконцентрироваться. Что от результата для меня многое зависит. Не только этого эпизода, а вообще.
— Понятно. А страх, что вас убьют, вы ощущали? Или, к примеру, азарт?
— Нет, — признался Антон. — Страшно не было. И азарта не было тоже. Я ведь понимал, что дело происходит не в тривиале и взаправду меня никто не убьёт.
Секунд пять Мастер молчал. Потом произнёс невозмутимо:
— Понятно. Ладно, давайте следующий.
Антон послушно продел ладони в сенсорные нарукавники, откинулся на спинку кресла, вжался затылком в подголовник. Тривиал поблёк, затянулся маревом, потом исчез, сменившись духотой и вонью тюремного каземата.
— Готовы? — хрипло спросил Мародёр.
Живорез мрачно кивнул, Антон опоздал с кивком на долю секунды. Эти двое были его подельниками, наутро всех троих ждала виселица — воровства и лиходейства в своих землях маркграф не прощал.
Снаружи, из-за забранной решёткой дубовой двери, донеслись звон ключей и слова благословения — стража привела исповедника.
— Бей! — взревел Мародёр, едва дверь распахнулась.
Антон вымахнул в коридор. Закованными в кандалы руками с маху ударил святого отца в висок. Развернулся, ногой всадил в живот стражнику, второму заехал в прыжке головой в лицо.
— Ключи! — прохрипел Мародёр. — Быстро, ну!
Антон вслепую нашарил на поясе у оглушённого стражника связку ключей. Рванул, отодрал вместе с поясом, распрямился и дрожащими руками стал подбирать тот, что от кандалов. В двух шагах, корчась на каменном полу, с распоротым животом умирал Живорез.
Мародёр отобрал связку. Бранясь, нашёл нужный ключ, секунду спустя оковы зазвенели по полу.
— Шевелись, муха дохлая!
Антон перехватил ключи, и в этот момент из дальнего конца коридора донеслись топот и лязг доспехов.
— Проклятье, — прохрипел Мародёр.
Антон, бросив ключи, рванул по коридору прочь. Эту стадию он уже преодолевал. Сейчас за спиной зайдётся в предсмертном крике Мародёр, а вот дальше…
Сзади захлебнулся криком Мародёр. Антон достиг конца коридора, надрывая жилы, понёсся вверх по винтовой лестнице. Сто двадцать ступеней, только бы не оскользнуться. Вот она, дверь часовни, в которую упирается последний пролёт. Антон вышиб эту дверь ногой, ввалился в часовню, теперь предстояло самое сложное. Проволочный канат крепился к стенному выступу снаружи, достижимому, если точно прыгнуть из стрельчатого окна. Антон, оттолкнувшись, сиганул из оконного проёма на выступ. Чудом удержал равновесие и ступил на канат.
Арбалетная стрела просвистела в сантиметре над головой. Антон пошатнулся, вторая стрела вонзилась в плечо, сбила Антона с каната и швырнула вниз.
На этот раз тривиал сфокусировался перед глазами не сразу.
— Не понимаю, — со злостью бросил Антон, когда потолок перестал плыть, а стены раскачиваться. — Как можно пройти этот эпизод?
— Можно, — заверил Мастер. — Ваши сверстники, выбравшие этот мир, проходят практически все. Скажите, вам было жалко погибших товарищей?
Антон невесело усмехнулся.
— Нет, — сказал он. — Я пытался забыть, что это тренажёрные муляжи, поверьте. Но мне не удалось.
— Ладно, что ж. Продолжайте.
За следующие полтора часа Антон сделал ещё четыре попытки. Он не выдержал испытания огнём в плену у варваров-каннибалов с Новой Каролины. Затем утопил в веганском болоте тяжёлый танк вместе с экипажем. Вслед за танком угробил десантный бот при попытке под обстрелом состыковаться с базой. И, наконец, околел от укуса ехидны с Медеи, не успев добежать до лазарета.
— Довольно, — Мастер поднялся и стоял теперь перед Антоном, уперев манипуляторы в бока. Латунного цвета косая полоса на манер портупеи перечёркивала Мастеру грудь. — К сожалению, я не могу допустить вас к экзаменам. Вы не готовы начать взрослую жизнь ни в одном из миров, не говоря уж о том, чтобы сразу в нескольких. Вы ведь уже дважды не были допущены, не так ли?
— Так, — уныло подтвердил Антон.
— Что ж, я доложу Директору школы, он решит, как с вами поступить дальше.
Едва Мастер убрался, Антон присел на кушетку и, подперев кулаком подбородок, уставился в стену перед собой. Завтра вечером у него встреча с отцом. Послезавтра — с матерью. Как он станет смотреть им в глаза? Отец — командор боевой эскадры в «Триаде», купец первой гильдии в «Средиземье» и кое-чего достиг ещё в трёх мирах. О матери и говорить нечего — достаточно хотя бы того, что она королева-консорт в «Эдеме» и хранительница в «Карминиуме». Неудивительно, что она ушла от отца, стоило годовалому Антону отселиться. Впрочем, сейчас мало кто живёт в браке. Неказистый и неинтересный мир вокруг недаром называют тривиалом, люди стараются проводить в нём как можно меньше времени. Пять-шесть часов на сон, час на приём пищи, и всё. Ну, ещё обязанность продолжить свой род и раз в месяц встречаться с детьми. У него, Антона, детей, видимо, не будет: кому охота заводить ребёнка от явного неудачника, который дожил до четырнадцати лет, так и не закончив школу. А значит, ни в одном из двух тысяч доступных миров толку от него не будет, даже когда он, наконец, получит аттестат зрелости.
Антон понурился: очень вероятно, что аттестат не удастся получить вообще. Что с ним будет в этом случае, он не знал. Родители не знали тоже, да и не интересовались этим, а в школе о подобных вещах не говорили. Само собой подразумевалось, что выпускники все поголовно обретут аттестаты и пропуски в миры, которые себе выбрали. Его сверстники уже давно там. Вундеркинд Олежка Соснов с двести шестнадцатого этажа вообще умудрился сдать выпускные экзамены, когда ему не исполнилось ещё и восьми. Ну да, Олежка всегда был лучшим в классе. А Антон — худшим, вечно отстающим и не укладывающимся в нормативы. Он да Юлька со сто восемьдесят седьмого этажа, та тоже уже дважды оставалась на повторный курс.
Надо поговорить с Юлькой, решил Антон. Они никогда не были друзьями, но что с того: в тривиале редко у кого есть друзья. А так Юлька бывает в бассейне, по крайней мере, там Антон её точно видел. Правда, он не помнит когда. Полгода назад, что ли. Лучше не ждать, а узнать номер её ячейки у Коридорного на сто восемьдесят седьмом.
Антон поднялся и внезапно осознал, что голоден. Он махнул рукой — сенсорный ресивер поймал жест, коротко мигнул зелёным и передал сигнал дальше. Мгновение спустя ожил пневмоканал доставки, ещё через секунду активизировался обслуживающий персонал. Неотличимые друг от друга Уборщик-1 и Уборщик-2, двигаясь сноровисто и слаженно, за полминуты накрыли выдвинувшийся из стены столик, бесшумно убрались в стенные ниши и отключились.
Рацион был каждодневным, стандартным. Синтетические мясо и хлеб, искусственные овощи и соки. Строго нормированное количество жиров, белков, углеводов и витаминов, идеальное для организма, индивидуально подобранное. Вкус у пищи отсутствовал, Антон, во всяком случае, его не ощущал. Зато в мирах, по словам родителей и Учителей, недостатка в лакомствах и деликатесах не было. Пускай в организм продукты миров и не поступали, зато качество вкусовых ощущений было отменным.
Покончив со съестным, Антон наскоро причесался перед зеркалом в крошечной ванной и выбрался из ячейки в коридор. Ряды пронумерованных дверей тянулись по обе его стороны. Людей в коридоре, как обычно, не было, зато роботов хватало с лихвой. Уборщики, Грузчики, Технари бесшумно и споро перемещались вдоль стен, ловкие, сноровистые, деловитые. По подвешенному к потолку монорельсу непрерывным потоком шли грузы. Жилой комплекс, четырехсотэтажный монстр на двести тысяч ячеек, бурлил механической жизнью. Органическая же большей частью была сейчас неактивна, потому что носители её пребывали в мирах.
Антон отказался от услужливо распахнувшего дверь автомата-такси и двинулся по коридору пешком. Через четверть часа он добрался до лифтовой развязки. Десятки маршрутов разбегались отсюда вверх, вниз и в стороны. Медленно ползли пузатые пассажирские лифты с остановками на каждом этаже. Серебристыми лентами скользили скоростные экспрессы. Стремительно мчались оранжевые сверхскоростные кабины, соединяющие жилые комплексы. И совсем уж молниеносно, почти неуловимо для глаза, проносились грузовые эскалаторы.
— Юлия Беляева, — повторил вслед за Антоном Коридорный на сто восемьдесят седьмом этаже. — Проживала в ячейке 187314. Откуда и выбыла.
— Как это «выбыла»? — ошарашенно переспросил Антон.
— Сменила место жительства, — терпеливо объяснил Коридорный. — Настоящее место жительства неизвестно.
— Нехорошо, — укоризненно покачал головой отец. — Никогда бы не подумал, что мой сын не сумеет пройти примитивные тренажёрные тесты.
Антон опустил голову. Ежемесячные встречи с отцом с каждым разом становились всё тяжелее. Видимо, для обоих.
— Я буду тренироваться, — сказал Антон. — Через полгода новая сессия.
Отец кивнул и принялся рассказывать, как здорово будет, когда Антон, наконец, получит аттестат и сможет уйти в миры. В любые, которые выберет. Возможности миров безграничны, в каждом можно найти себе занятие по душе и возвыситься. Не получилось стать средневековым воителем — становись вождём первобытного племени, менестрелем, шерифом, генералом от инфантерии, космопроходчиком — первооткрывателем новых планет, звёзд и галактик.
Отец, жестикулируя, стал рассказывать об интриге, которую он с соратниками провернул в каком-то средневековье. С интриги перешёл на массированную атаку космофлота в «Триаде». А ведь я ему безразличен, внезапно понял Антон. Даже не просто безразличен: я обуза, регулярно, раз в месяц отрывающая от приключений в мирах.
— Мне пора, папа, — резко сказал Антон и поднялся. — До свидания.
В дверях он обернулся. Отец, растолстевший, обрюзгший, полностью облысевший, растерянно глядел вслед.
Роботы, роботы, роботы… Сколько же их? Антон переводил взгляд с Нянек на Разнорабочих, с Коридорных на Уборщиков. И каждый при деле, чем-то занят, куда-то спешит, что-то мастерит или ремонтирует. Учителя — роботы, Врачи тоже роботы, Мастера, Наставники, Менеджеры. Антону стало не по себе: тривиал, с младенчества знакомый, тусклый, унылый, показался вдруг зловещим и враждебным.
— Антоха!
Антон оглянулся. Олежка Соснов, бывший одноклассник, вундеркинд, в восьмилетнем возрасте получивший аттестат зрелости и ушедший в миры, махал с бортика бассейна рукой. Бассейн на последнем, четырехсотом этаже, как обычно, был пуст, так же, как баскетбольная площадка, футбольное поле и гимнастический зал. Спортивных занятий людям хватало в мирах, поддерживать форму в тривиале было неразумно, да и ни к чему. В мирах человек выглядел так, как желал для себя, и на что он похож в тривиале, мало кого интересовало, а зачастую не интересовало и его самого.
— Привет, — поздоровался с бывшим одноклассником Антон.
Олежка, тощий, неуклюжий, боязливо коснулся ногой воды, отдёрнул ступню, затем, осторожно держась за поручень, стал спускаться по ступенькам в воду. Присев по-девчоночьи, погрузился с головой, вынырнул и, отплёвываясь, поманил Антона пальцем.
Антон с разбегу сиганул с бортика в воду. Олежкино приглашение явно означало, что тот собирается поговорить. В воде же разница между мускулистым, стройным Антоном и хилым Олежкой не так ощущалась.
— Антоха, — Олежка по-собачьи подплыл к бортику и уцепился за кромку. — Я слышал, ты опять провалил?
— Не провалил. Я не допущен.
Антон в два гребка подплыл к однокласснику. Касаясь дна пальцами ног, встал рядом на цыпочки.
— Антоха, — едва слышно прошептал Олежка. — Я здесь потому, что тебя искал. Если не сдашь, с тобой будет то же, что с Юлькой.
— С Юлькой? В каком смысле? — недоумённо переспросил Антон.
— Говори тише, — Олежка заозирался по сторонам. — Я думаю, её ликвидировали.
— Что?!
— Тише. Слушай и запоминай. Я думаю, что нами правят роботы. Они создали миры и сделали так, что все люди отправились туда, а сами воцарились здесь, в тривиале. Тех, кто не хочет в миры или не может, роботы уничтожают, потому что эти люди мешают им властвовать.
Антон хмыкнул. Неприязнь к роботам, которую он сам ощутил пару минут назад, высказанная другим вслух, казалась нелепой. Особенно высказанная в заговорщицкой форме.
— Ты что же, сам додумался до этой ерунды? — спросил Антон с издёвкой.
— Сам, я ведь вундеркинд. И это не ерунда. Подумай обо всём и поймёшь.
Олежка, перебирая вдоль бортика пальцами, добрался до поручней. Полминуты спустя он уже, отряхиваясь на ходу, трусил от бассейна прочь.
Следующие сутки Олежкины слова не шли у Антона из головы.
Он мучительно пытался вспомнить, чему их учили. Получалось плохо, теоретические занятия в школе традиционно были не в чести, упор делался на практику прохождения тренажёров. Стрельба по-македонски, фехтовальные навыки, стратегия бомбовых ударов, выживание в экстремальных условиях значительно превалировали над историей и социологией.
Роботы были созданы человеком для служения человеку, с трудом вспомнил Антон. К концу двадцать второго века население Земли перевалило за сто миллиардов, ресурсы планеты истощились, и человечество оказалось на грани тотальной катастрофы. Или то был конец двадцать третьего? Так или иначе, положение спасли роботы. Они сумели взять на себя все функции, до них выполняемые людьми, и разработать концепцию миров. Потом люди приняли Конституцию планеты Земля. Или роботы её приняли… Неважно, главное, что Конституция закрепила за каждым гражданином право не трудиться. Тогда человечество ринулось в миры, которые с каждым годом становились всё экономичнее, и вместе с тем сложнее и привлекательнее. Как же называли когда-то эти миры? Вральными, витальными, вуальными? «Виртуальными», всплыло в памяти забавное, смешное словцо.
Антон пожал плечами: слово не означало ничего и ни с чем не ассоциировалось. Пойдём дальше, сказал себе он. На сегодняшний день население Земли стабилизировалось, это школьные Учителя твердили неоднократно. Закон о тотальной репродукции обязывал каждого гражданина произвести на свет двух потомков, которые до годовалого возраста жили с родителями, а потом отселялись в отдельную ячейку под присмотр механической обслуги. До совершеннолетия дети проходили практику на тренажёрах и усваивали навыки, предназначенные для успешного существования в мирах. Затем они становились полноправными гражданами, потребляющими по минимуму и находящимися на иждивении человечества. А что же роботы… Они продолжали осуществлять служебные функции и, таким образом, способствовали достижению всеобщего благоденствия, припомнил школьную формулировку Антон.
«А теперь допустим, что всё не так, — впервые усомнился он в устройстве мироздания. — Если Олежка прав, и нам попросту врут, каждому, с самого детства?».
Антона передёрнуло: лоб у него пробило испариной, и от внезапно нахлынувшего страха заколотилось сердце. В самом деле, что мешало роботам захватить власть в тривиале и вытеснить из него людей? Допустим, они это и проделали. Тогда получается, что любой, кто не приспособлен к жизни в мирах, для роботов опасен. Он не будет счастлив ни в одном мире, потому что ему там не пробиться. А раз так…
Короткий зуммер запирающего устройства не дал Антону додумать. В следующую секунду входная дверь стремительно утонула в стене. В проёме стоял Констебль, ещё более редкое механическое создание, чем Мастер.
— Пройдёмте со мной, — лишённым выражения голосом предложил Констебль. — С вами хочет поговорить Директор школы.
Директора Антон видел впервые. На других роботов тот был не похож. Круглое, благообразное лицо, прямой нос, правильный разрез глаз придавали Директору несомненное сходство с человеком. Его даже можно было принять за человека, не перечеркни фасад латунного цвета лента, которую каждый робот был обязан носить.
— Присаживайтесь, Антон, — пригласил Директор и указал манипулятором на кресло. — Мастер доложил мне о ваших успехах, или, скорее, о неуспехах. Однако поговорить я бы хотел не об этом.
Антон осторожно опустился на край кресла.
— О чём же? — спросил он.
— Вчера вы беседовали со своим бывшим одноклассником. Расскажите, пожалуйста, о чём у вас шла речь.
Антон, вцепившись в подлокотники, попытался унять страх. Правду говорить нельзя ни в коем случае, понял он.
— Мы вспоминали школьные дни, — соврал Антон. — Сплетничали об одноклассниках.
— Об одноклассницах тоже?
— И о них.
— В частности, речь шла о Юлии Беляевой? — бесстрастно уточнил Директор.
Антон стиснул зубы. Страх внезапно ушёл. Нас подслушивали, понял он. Вундеркинд Олежка мог бы и сообразить, что если нашим миром правят роботы, то они наверняка в курсе всего, что в этом мире творится. А возможно, и в курсе того, что думается.
— Да, мы также говорили о ней, — признался Антон. — Мы удивлялись, почему Юля переселилась.
— И что же? Какого вы мнения об этом?
— А вот не знаю, — дерзко ответил Антон. — Может быть, вы скажете мне?
— Может быть. А может быть, и нет. Я сейчас задам вам несколько вопросов, рекомендую отвечать на них искренне, так искренне, как только возможно. Потому что от того, насколько честным вы будете, зависит дальнейшая ваша судьба. Начнём: вчера Олег Соснов сказал вам, что Юлию Беляеву уничтожили. Вы поверили?
— Нет, — замотал головой Антон. — Не поверил, это же дикость какая-то, зачем её уничтожать?
— Действительно, зачем, — согласился Директор. — О чём ещё вы говорили с вашим школьным другом? Отвечайте честно.
— О том, что людьми правят роботы, — выпалил Антон.
— И что же, этому вы поверили?
— Не знаю, — Антон смутился. — Я испугался.
— Что вас также уничтожат? — на этот раз Антону показалось, что в невозмутимом Директорском голосе прозвучала издёвка. — А не задумывались ли вы над тем, что если в тривиале действительно главенствуем мы, роботы, то почему бы нам не избавиться от людей? Вместо того чтобы кормить их, одевать, обучать, лечить и, наконец, развлекать?
Антон покраснел: стало стыдно оттого, что настолько простая мысль не пришла в голову ему самому.
— Извините, — сказал он.
— Ещё пара вопросов: вы помните, что означает слово «читать»?
Антон напряг память. Слово определённо ему встречалось.
— Древний способ что-то производить? — неуверенно спросил он. — Или какое-то развлечение, тоже древнее?
— Не вполне, — невозмутимо сказал Директор. — Я напомню вам. Чтение — это процесс усвоения информации, некогда самый эффективный из всех, но требующий определённых усилий. Вот, к примеру, если вам придёт в голову узнать, как назывался город, в котором вы живёте, что тогда станете делать?
— Город… — повторил Антон озадаченно. — Вы хотите сказать, что на месте жилого комплекса когда-то был город?
— Именно. И назывался он Воронежем. Вам это неинтересно?
— Наоборот! — поспешно выдохнул Антон. — Очень интересно, но до сегодняшнего дня я об этом и не подозревал.
— Что ж, прекрасно, теперь вы подозреваете. Может быть, у вас также есть вопросы ко мне?
Антон подобрался.
— Есть один, — проговорил он твёрдо. — Что со мной будет?
С полминуты Директор молчал.
— Пока не знаю, — сказал он наконец. — Но вам вскорости сообщат. Вы свободны.
На встречу с матерью Антон на полчаса опоздал.
— Я думала уже, что ты не придёшь, — сказала она укоризненно. — Ну, как дела?
Антон отвёл взгляд. Почему раньше он не обращал внимания на то, как изменилась мама. И когда. Сейчас она походила на колдунью из тренажёрного эпизода, тощую, морщинистую, с поджатыми губами и нечёсаной копной седых волос.
— Отлично, — небрежно бросил Антон, по-прежнему глядя в сторону. — Мама, а там, в мирах, людям приходится читать?
— Читать? Хм-м, знаешь, может быть. В отсталых мирах люди до сих пор занимаются всякими несуразностями. Но ведь совершенно не обязательно жить в отсталых. Кстати, ты уже выбрал мир по себе?
Антон замялся. Врать не хотелось, а говорить правду тем более.
— Почти, — сказал он. — Не окончательно. Мама, можно, я спрошу одну вещь? Когда вы с отцом… ну, как бы задумывали меня. Что ты чувствовала при этом?
Похожая на тренажёрную колдунью, высохшая седая женщина хмыкнула.
— Ничего хорошего, — сказала она. — Это даже близко не сравнимо с любовью в мирах. Мне не рассказать, ты потом поймёшь сам, когда получишь пропуск в миры и начнёшь интересоваться девушками. Понимаешь, в тривиале мы не живём — существуем. Настоящая жизнь, бурная, насыщенная — в мирах. И чем выше ты поднимаешься в тамошнем социуме, тем твоя жизнь становится богаче, а возможности больше. Но чтобы понять это, надо туда попасть.
— Надо туда попасть, — повторил Антон механически. — Мама, а почему роботы не уходят в миры?
— Им этого не дано. Однажды Мастер признался мне, что каждый робот мечтает хотя бы минуту побыть человеком и ощутить то, что чувствуют в мирах люди. А так им приходится довольствоваться суррогатными чувствами. Знаешь, мне их иногда становится жалко.
Антон машинально кивнул и минуту спустя распрощался. Догадка, возникшая у него после слов матери, оказалась ошеломляющей. Антон несколько раз глубоко вздохнул и заставил себя успокоиться. Что если роботы питаются человеческими эмоциями, поглощают их, высасывают на манер энергетических вампиров из тренажёрного эпизода? Например, пока вернувшийся из миров человек спит. Антона бросило в дрожь. Если так, то роботы мирятся с существованием людей потому, что пользуются их чувствами. И нужны им наверняка эмоции позитивные, поэтому неприспособленных, таких, как он, в миры не пускают. Неудачники и аутсайдеры, обречённые на нищенское существование в мирах, а то и на немедленную гибель, для роботов бесполезны: от них прямой смысл избавиться. Как от Юльки.
Антон засунул глубоко в карманы ходуном заходившие от страха руки. Надо бежать, в панике подумал он. Прямо сейчас, немедленно, пока мысли ещё не высосали у него из головы. Антон огляделся. Коридор был, как обычно, заполнен роботами всех моделей и мастей. Антон, втянув голову в плечи, двинулся к лифтовой развязке. Бежать, навязчиво думал он, куда-нибудь, где его не знают, а дальше будь что будет. Проклятье, он никогда не был за пределами своего жилого комплекса и даже не знал, что снаружи. Неважно, надо убраться отсюда. Замести за собой следы, как в эпизоде с беглецом из гетто. Затеряться в механическом муравейнике. Вот она, развязка, всего в двадцати шагах.
— Молодой человек!
Антон оглянулся. К нему стремительно приближался Констебль, пара Уборщиков шарахнулась в стороны, освобождая дорогу. Антон рванулся. Отпихнул Коридорного, отмахивая прыжками, понёсся к распахнутой в ожидании пассажиров двери оранжевой кабины. Влетел в неё, ухватил за горло и вышвырнул наружу неуклюжего, с дурацкой улыбкой до ушей Лифтёра.
— Вперёд! — заорал Антон. — Пошла, ну!
Створки двери бесшумно сошлись, на долю секунды опередив Констебля. Мгновение спустя кабина тронулась и, плавно наращивая скорость, понеслась по жёлобу.
«Быстрее, быстрее же!», — мысленно подгонял лифт Антон.
Когда кабина начала замедляться, он заставил себя подавить панику и сконцентрироваться. Сразу пересесть, решил он. За несколько часов можно убраться на приличное расстояние. Что делать дальше, он будет думать потом.
Лифт, сообщив напоследок о прибытии на двухсотый этаж жилого комплекса «Весна-15», остановился. Дверные створки разошлись в стороны, Антон выпрыгнул наружу. В следующий момент колени у него подломились, в голове помутилось, и сознание улетело прочь.
Сколько времени провёл в беспамятстве, Антон не знал. Очнулся он на кровати в ячейке, и на ячейку-то вовсе не похожей. Никакой электроники на стенах и потолке не было, тренажёрного кресла тоже. А был посреди помещения крытый белой тканью стол, и сидели за этим столом… Антон вгляделся. Латунная полоса поперёк фасада отсутствовала у обоих: и у загорелого плечистого парня лет двадцати, и у светловолосой девушки, в которой секунду спустя Антон с изумлением узнал Юльку Беляеву. Живёхонькую и улыбающуюся.
— Привет, — поздоровался парень. — Меня зовут Эрик, а Юлию ты и так знаешь. Что ж, неплохо у тебя вышло.
— В каком смысле? — пробормотал Антон, сел на кровати, свесил ноги на пол и поспешно натянул на себя одеяло, обнаружив, что сидит в одних трусах. — Что у меня вышло?
— Да всё, — хохотнул Эрик. — Ты ведь, несмотря на слова Директора школы, пришёл к выводу, что люди — болванки в царстве роботов, не так ли? И решил из этого царства удрать. Каких-нибудь сто лет назад, когда система всё ещё давала сбои, тебе могло бы это даже удаться.
Антон смутился, нахмурился и решил не отвечать.
— Я тоже пыталась удрать, — весело сказала Юлька. — Но мне даже до лифта не дали добраться. И слава мирозданию, иначе натерпелась бы страху. Кстати, а тебе было страшно?
Антон мрачно кивнул.
— А когда пытали в подземельях или собирались поджарить на костре в эпизодах, наверняка не было. Это потому, что у таких, как мы, ментальный контакт с виртуалом ослаблен. У некоторых счастливчиков его вообще нет.
— «Счастливчиков»? — ошеломлённо переспросил Антон.
— Ну да, — вместо Юльки ответил Эрик. — Мне повезло, для меня все эти виртуальные изыски — словно мультфильм для малолетних. Я и из виртуального револьвера-то стрелять толком не научился. А, скажем, твой приятель Олег расстреливал банды мерзавцев чуть ли не с младенчества. Писаясь при этом от страха.
— И что? — спросил Антон оторопело. — Для чего вы мне всё это рассказываете?
— Сейчас объясню, — посерьезнел Эрик. — Начну с азов. Четыреста лет назад, в конце двадцать второго века, наступил кризис. Искусственные создания стали справляться с человеческими делами лучше людей. Почти со всеми делами и повсеместно. Люди оказались нефункциональны, они перестали производить, но продолжали потреблять. Это, кстати, тебе должно быть известно из школьной программы.
— Что-то такое было, — подтвердил Антон. — Я недавно как раз пытался это всё вспомнить, но не слишком успешно.
— Немудрено. Ладно, пойдём дальше. В начале двадцать третьего века наступил кризис. Без роботов люди обойтись уже не могли и одну за другой уступили им сферы деятельности. Назревал конфликт, поговаривали о возможной межрасовой войне. Её удалось предотвратить, подписав соглашение. В нём роботы признавались разумной расой, равной в правах расе Хомо сапиенс, но различной в обязанностях. Роботы взялись обеспечить безграничное счастье абсолютному большинству человечества в обмен на приоритет в производстве и технологиях. Совместно с людьми они сконструировали миры — сложнейшие виртуальные пространства, в которых человек мог беззаботно существовать и вести тот образ жизни, который ему заблагорассудится. Любой человек, кроме тех, у кого есть особое свойство в менталитете, отторгающее виртуал. Такие люди, как мы — редкость, нас крайне, ничтожно мало, особенно если сравнить с общей численностью. Мы словно зрячие в царстве слепых, да и называем себя зрячими. Мы…
— Постойте, — прервал Антон, у которого закружилась голова то ли от слабости, то ли от изумления. — Вы хотите сказать, что зрячие правят миром вместе с роботами?
— Да нет. Важнейшие решения принимает небольшая группа, состоящая из самых одарённых и образованных людей. И принимает их с учётом интересов обеих рас. Формально роботы признаны равными людям, фактически же приоритет остаётся за нами.
— Почему? Почему за нами?
— Да потому что основные свойства человека роботам недоступны, неподвластны и никогда не будут. Интуиция, творчество, озарение, дар предвидения, всё то, что движет прогресс. В общем, у нас, по сути, симбиоз: люди и роботы научились эффективно сосуществовать. Правда, научились за счёт миллиардов человеческих иждивенцев — слепых, ведущих растительный образ жизни. Ну, и ещё кое-что. Генетически «зрение» не передаётся: в семьях зрячих рождаются слепые, в той же пропорции, что зрячие в союзах слепых. Поэтому мы боремся за каждого такого же, как мы.
— Бывают ошибки, — добавила Юлька. — В некоторых случаях за зрячих принимали тех, кто попросту отстал в развитии. Поэтому тебя так долго тестировали, и меня тоже.
Юлька замолчала, и наступила пауза. Антон пытался переварить услышанное, получалось у него плохо.
— Что же теперь? — спросил он наконец. — Что мне теперь делать?
Эрик поднялся.
— Учиться читать, — сказал он. — Слепые передают информацию вербально и воспринимают аудиально, эти способы малоэффективны, но не требуют трудозатрат. Зрячие усваивают информацию всеми возможными способами, но в основном — визуально, через источники, созданные другими зрячими до них. Не волнуйся, уже через неделю ты начнёшь читать бегло. Зрячие всему учатся неимоверно быстро, скоро увидишь сам. К тому же, мы прикрепляем к тебе учителя.
— Учительницу, — поправила Юлька и подмигнула Антону. — Добро пожаловать в мир зрячих! Начнём с алфавита. Первая его буква — «А».
На верхней площадке Пирамиды Кзю дули сразу семь ветров. Альфред озяб в своем легком одеянии, но гнев его не остыл. Не без усилия молодой человек разжал пальцы, сложенные в «рог дракона», и снова сложил их в знак спасения жизни, потому что слишком уж сильно билось сердце, и лиловый туман застилал зрение. Оставаться здесь и мерзнуть было незачем, но Альфред чутким слухом ощущал, как сотни машин в глубинах огромного сооружения распечатывают, запечатывают, просвечивают и метят штемпелями миллионы грузов, и выдают, выдают, выдают их тысячам счастливчиков, у которых надлежащим образом оформлены все бумаги. Тысячам — а он не из их числа!
Ему предстояло спуститься на пятьсот шестьдесят ступенек вниз, но без своего пакета, посылки, коробки — во что там упаковали драгоценное — он не понимал, куда и зачем идти. И в этот самый горький миг блеклое небо Лямбды Таможенной раскололось прямо над ним.
На самом деле, конечно, наступил Третий полдень, и раскрылись врата Верхнего Филиала. Показалась Жрица. В алом одеянии с головы до пят, она чинно шествовала по воздуху с большой жабой в руках. За служительницей культа следовали два телохранителя. Альфред впервые видел Жрицу Филиала и поразился, до чего у нее бледное, прямо бескровное лицо. Но не от страха — ибо она двигалась легко, словно бы даже скучая на торном небесном пути. И на ходу щедро благословляла верный град свой — алая мантия, сделанная, как говорили, из цветочных лепестков, облетала с нее, а Жрица, будто растворяясь в воздушной стихии, шествовала далее, устремив неподвижный взор на жабу. Несколько лепестков — в самом деле, похожих на тюльпановые, коснулись щеки Альфреда. Он подставил руку и поймал один. Тонкий шелковистый листок с надписью на пяти самых распространенных языках сектора: «Предскажу судьбу, отыщу потерю, поверну колесо».
Колесо, собственно говоря, у Альфреда было. Давным-давно оно спустилось с горы прямо в руки трехлетнему малышу, наследнику двадцати восьми поколений. Семья жила уединенно в небольшом домике у подножия сверкающей Чогори, вокруг бродили яки, кеклики покрикивали в высокой траве, и ветер был остёр, как лезвие, даже летом. Это случилось как раз летним утром, пронзительным и звенящим, и среди звона и света колесо будто сгустилось из воздуха. Оно катилось по тропинке, рассыпая солнечные блики, мальчик выбежал ему навстречу. Конечно, это было знамение, — от целой экспедиции безумных альпинистов, решивших покорить К-2 на горных велосипедах, не осталось ничего, кроме этого огромного колеса с бесчисленным количеством спиц…
Альфред глубоко вздохнул. Один из семи великих даров, всего лишь один. Матушка учила его быть терпеливым. «Порядок явления Даров случаен», — говорила она, — «но ты непременно получишь их все». И вот теперь, когда настал час дара второго — и воистину великого, — приходится снова быть терпеливым, как никогда. Положительно, ему нужен был если не полководец, то хотя бы драгоценный советник. Ну хотя бы кто-нибудь, чтобы повернуть колесо. И он ещё раз взглянул на упавший с неба листок, разбирая внимательно адрес.
Где Анна, там и Мария, где Елена, там и София, а уж там как пойдут святые покровительницы цепляться одна за другую — поди разбери, как девочку зовут. Мама Лусией называла, но где та мама! Нидис обращается к ней: «моя внутренняя споропочка», что, видимо, означает «мое сокровище», а советник Нгатабот вежливо зовет госпожой Ни. В округе ее имя — госпожа Трини, и слава у нее не то, чтобы дурная, а так — недобрая.
Госпожа Трини, как обычно, раскладывала пасьянс. Ученый Нидис пребывал в размышлениях о высоком. Советник, который с утра выглядел почти как человек, с помощью «Гозийского альманаха» и пяти карманных калькуляторов приближенно вычислял очередную вариацию внешнего облика. В этот пустой, томительный и скучный час — от Пяти четвертей до первого заката — мало кому приходит на ум узнавать судьбу, разыскивать потерянное или улаживать дела щекотливого свойства. Но все-таки загремели кости в горшке, сообщая о посетителе, и неурочный гость переступил порог.
Гуманоид, высокий брюнет, золотистая кожа, левый глаз синий, правый золотисто-карий.
Альфреду не очень понравилась улица Ясный Околоток (так он примерно для себя перевел местное название) — ясного-то в ней ничего не было, сплошные заросли, а между ними тройная колея от здешних шарабанов. Из зарослей кое-где поднимались толстые, будто раздувшиеся от влаги стволы деревьев. По их негустым кронам уже проползал послеобеденный туман. Альфред искал привычное глазу жилище, и потому не сразу сообразил, что одно такое дерево и есть его цель. К узловатой ветке была приделана вывеска: «Поисковая служба „Горшок“», в складках коры пряталась входная мембрана. Альфред ещё раз сверился с адресом, вошел, и ужасно, оглушительно, мучительно чихнул.
Внутри, будто на небезызвестной герцогининой кухне, витал сильный перечный дух. Впрочем, чихнув два или три раза, Альфред перестал его ощущать. Сквозь набежавшие слезы он разглядел симпатичную гуманоидную блондинку. Только из льняных локонов выглядывали улиточьи рожки.
— Что нужно? — не очень вежливо спросила блондинка.
Альфред показал лепесток с адресом.
— Это к госпоже Ни, — девица рожками показала на занавеску в глубине дупла. Альфред вздохнул (в носу защипало) и прошел за занавеску.
Без сомнения, это была Жрица — очень бледное, даже, пожалуй, чуть зеленоватое лицо, черные волосы, темные глаза глядят пристально.
— Предсказание, поиск потерянного, экспертная оценка вероятностей?
К своему удивлению Альфред понял, что госпожа Ни — его соотечественница, сопланетница, если точнее. По наружности, конечно, ни за что не скажешь, но голос, манера речи, акцент…
— Я, право, затрудняюсь, — начал он.
— Садитесь.
Альфред огляделся и присел на поросшую мхом корягу. Было жестко и не очень удобно, но привередничать не пристало.
— Итак? — госпожа Ни сплела перед собою длинные пальцы с острыми ногтями. Лак на них был ОЧЕНЬ красный. Это отвлекало. Отвлекал резкий пряный запах. Отвлекала жутковатая бледность хозяйки. Альфред был совершенно выбит из колеи, но собрался с духом, мысленно произнес подходящую мантру и начал:
— Понимаете, госпожа, я двадцать восьмой потомок… одного выдающегося философа… И я Совершенный. Ну, почти. Все тридцать два признака имеются. Мои родители, конечно, очень волновались из-за того, что у меня глаза разного цвета — действительно ли я, в общем, Совершенное дитя, но потом я получил Великое колесо, а в день моего двадцатитрехлетия пришло, гм… извещение, которое как бы сняло все сомнения…
— Да?
— Понимаете, есть семь атрибутов Совершенного — два животных, три человека… и два предмета. Один из них — Колесо, а второй… Второй — это Чинтамани.
Жрица только бровью повела. Брови у нее были густые, черные — «соболиные», отчего-то вспомнил Альфред.
— Чинтамани, Великая драгоценность. Ее подарили моему… прапрапра…прадеду, тому, самому первому — но он не был Совершенным, и Великие покровители из Ориона потом забрали ее. А нам прислали сообщение, — Альфред хихикнул, — на домашний телефон, представляете?
Госпожа Ни величественно кивнула.
— Мол, в связи с появлением в Вашем роду Совершенного высылаем Чинтамани… явитесь для получения… Ну, я собрался и прилетел… а они ее не отдают!
— Кто не отдает?
— Таможенники. Говорят, что не оформлен упаковочный лист и какой-то документ со стороны отправителя. Но ведь это же Чинтамани, госпожа Жрица!
Она вдруг выпростала палец и покачала из стороны в сторону.
— Э, нет. Нет. Жрица я только с полудня до часу. Называйте меня, эээ… госпожа Трини. А ваше имя?
— Альфред. У меня… очень длинная фамилия, так что будет удобнее…
— Поняла, поняла, Альфред. Продолжайте.
Но Альфред не стал продолжать. Он вдруг заметил, что из прически госпожи Трини выбился локон. Этот локон рос прямо на глазах, сполз с плеча, и уже двигался к Альфреду. Движение было неприятно целенаправленное. Альфред охнул и попытался отодвинуться вместе к корягой. Тут и госпожа заметила, что дело неладно.
— Советник! — пронзительно закричала она. — Дайте-ка мне ваш нож!
Благодаря острой чувствительности и врожденной быстроте реакции Альфред успел уклониться. Нож распорол и без того ветхую занавеску, госпожа Трини перехватила его на лету. Быстро и ловко она отрезала ползучий локон — при этом Альфред ясно разглядел спицы в правом плече: они вылезли из разрезов в рукаве.
— Простите советника, у него довольно грубые манеры. Не будете ли вы так любезны отдать ему нож? А я пока, — она повертела пальцами, — подумаю над тем, о чем вы мне рассказали…
Альфред, как во сне, поднялся с коряги и взял большой и тяжелый метательный нож. Положительно, Лямбда Таможенная была полна странностей. Он подумал, что можно ведь просто положить нож на столик перед блондинкой (наверняка советник — это она, здесь же все шиворот-навыворот) и уйти, потому что уж больно жуткая эта не-жрица с ее живыми волосами и ортопедическим аппаратом в руке.
Но уходить было некуда, и Альфред, молча положив нож на край блондинкиного стола, вернулся в уголок госпожи Трини.
— Итак, — сказала она, вперяя в Альфреда непроницаемый взгляд, — эту вещь вы не потеряли?
— Чинтамани, — выдохнул Альфред.
— Чинтамани. Вы, таким образом, знаете, где она находится. Чем же наша…ээээ… поисковая служба может быть вам полезна?
— У вас на листовке было написано: «Поверну колесо». И я подумал — это знак, намек. Так вы… повернете?
— Ах, это… Это пожалуйста. Не знаю, чем это вам поможет… но почему бы нет?
Она сгребла со стола пасьянс и стала ловко тасовать карты. Альфред старался на ее руки не смотреть. Шлеп-шлеп-шлеп… шлеп-шлеп…
— Так. Посмотрим, что нам карты говорят… гм… в центре Вещество и Давление, над ним Башня, на сердце Двойная спираль, она же справедливость, а в руках семерка Времен, она же Зодиак…
— И что же это значит?
— Нуу… хотя бы то, что вы мне не солгали, юноша, ибо я вижу и наследие, объединенное со справедливостью, и, кстати, ваше колесо — она подняла и показала Альфреду карту, на которой был изображен зодиак, действительно в виде колеса. Башня — это совершенно прозрачный намек, а вот Давление и Вещество — это Король и Валет Пространства…
— Да, — шепотом отозвался Альфред, зачарованный загадочными картинками. — Это тоже понятно. Я должен забрать Чинтамани из Башни и стать… королем пространства, Чакравартином.
Гадалка внимательно поглядела на клиента. Молодой человек был печален.
— А что так грустно — «должен»? Не больно вам этого хочется?
— Я не знаю. Я всего лишь Совершенное дитя, понимаете. Двадцать восемь поколений старались, подбирали гены. У меня сорок зубов, родимые пятна особой формы на ступнях, волосы вьются слева направо и вообще… И у меня есть Колесо. Настоящее, от горного велосипеда, но это не важно, важен символ, оно скатилось с самой Чогори, а это все равно, что с неба… Когда такое дитя вырастает и получает Чинтамани, оно становится защитником всех живущих. Это и есть царь пространств, ну или Чакравартин. А я как-то не очень представляю, как это — всех, но не важно. В конце концов, великий Ашока тоже был неприметный сын семнадцатой жены. Я справлюсь. Помогите мне достать Чинтамани.
Госпожа Трини откинулась на спинку сиденья:
— Уважаемый, да чем же я помогу? Ведь у вас там, простите, Башня!
— Да, Таможня, это я и сам знаю! Но неужели ничего нельзя поделать?
— Символическое значение Башни — это крушение мира. Цепная ядерная реакция, видите, вот?
— Но Колесо! И Спираль? И Король? Как вы это истолкуете?
— Это уже второй вопрос, — сказала гадалка. — Заплатите?
— Да, — твердо ответил Альфред, и вынул из потайного кармана универсальную расчетную карточку. — Сколько?
— За первый вопрос пятнадцать баллов, — небрежно бросила госпожа Трини. Альфреду показалось, что он слышит из «передней» какой-то сдавленный звук, но ему было все равно.
— И за второй я сразу возьму, — гадалка быстро ввела нужные коды и вернула расчетку. Альфред даже не посмотрел на остаток средств.
— Ну вот, — гадалка раскинула очередные пять карт. — Хм, а у вас тут электромагнетизм… Королева Энергии…
— Королева…
— Да. И Туз Энергии, он же Аккумулятор…
— А это кто?
— Это Наблюдатель. Он же Дьявол в традиционной схеме, вообще, очень неплохая карта и… о Святая Лусия… опять вам колесо выпадает, только теперь уже само собою… А на руках опять энергия, дважды…нет, трижды…
— Видите? Это снова обо мне! Этот ваш туз — это ведь Драгоценный советник, вместе с Королевой они дадут энергию, а Наблюдатель — это те, могучие, из Ориона, которые прислали Чинтамани… Три других великих дара — чудесная королева, чудесный советник и колесо.
— В самом деле, — несколько озадаченно пробормотала госпожа Трини, — не знаю, как насчет этой вашей королевы и советника, а вот перевернутый Дьявол — это, знаете, как раз означает серьезное и важное испытание.
— Значит, они не забыли этот… как там его… упаковочный лист! Они нарочно не прислали его, чтобы испытать меня.
— Ну, может быть, может быть…
— И они же, — продолжал с блеском в глазах будущий Чакравартин, — они же послали мне и королеву!
— Это кого ещё?
— Вас, — нимало не сомневаясь, отвечал Альфред.
Настала тишина. Альфред слышал, как у него в ушах звенит кровь. Потом госпожа Трини собрала карты и довольно холодно ответила:
— Юноша, из меня королева, как из лягушки порося. Я и Жрица-то раз в сутки по контракту. Я бедная скромная женщина и зарабатываю на жизнь добрым советом — заметьте, добрым!!! Каким образом, по-вашему, я могу достать эту вашу… драгоценность?
— Я заплачу, — сказал Альфред. — Все, что осталось… с Чинтамани мне не нужно будет денег. Я здесь больше никого не знаю, и мне нужна помощь. Этот ваш перевернутый дьявол ведь никак не говорит, что я непременно должен все сделать сам?
— Да нет, — госпожа Трини смотрела на расчетную карточку. — Нет, конечно, это просто испытание. Хм, давайте сделаем так — вы придете ко мне ещё раз — завтра. Я тут кое с кем поговорю — и дам вам ответ. Или совет. Или пинка. Это уж как судьба велит. В судьбу-то вы верите?
— Верю, — кивнул Альфред.
— Ну, тогда ступайте, приходите завтра в это же время.
— До свидания, — сказал Альфред и вышел в полусумерки.
Госпожа Трини тяжело поднялась из-за стола. Сейчас могут прийти уже более-менее обычные клиенты, ну, у этих и дела куда проще…
— Нидис, друг мой, покурите тут благовониями… а я пока парой слов переброшусь с советником.
С потолка беззвучно спустилась белесая струйка — запахло свежестью, юным лесом после весеннего дождя.
Нидис добрый. Нидис мудрый. Но обсуждать придется все равно с Нгатаботом, как ни крути.
— Ну, советник, что скажете?
— Да что ж тут говорить? Глупый недоросль, глупая сказка.
— А вы представляете, сколько он собирается нам заплатить?
— Нет, а что?
Гадалка нагнулась и прошептала цифру прямо в улиточий рог. Советник отпрянул:
— Да ну?
— Угу.
— А если и так? Достопочтенный Нидис точно в деньгах не нуждается. На что вам-то деньги? А мне? Ну, я хочу сказать — такие деньги? Или вы надеетесь излечиться? Или мне удастся подкупить Совет Трех-Пятнадцати? Полно, госпожа Ни, вы же умны, как два воплощения Завготы, и вдруг вам морочит голову какое-то непроросшее зерно. Как это он выразился — защитник всех живых существ?
— Угу. Чакравартин, он же Вселенский Монарх.
Советник рассмеялся. Хохот у него был совсем не девичий, а с взрыкиваниями, скрежетом и скрипучей нотой. Госпожа Трини поежилась.
— Простите, достопочтенная, забылся, — Советник искренне смутился. — Ну, нечасто ведь случается…
— Между прочим, Нгатабот, мальчик не врет.
Советник пошевелил рожками.
— И он не сумасшедший. Во всяком случае, его рассказ опирается на достоверные факты.
— Я так давно вас знаю, — пробормотал советник. — Как я могу усомниться?
— А и нечего сомневаться. Я как-никак биолог, умею читать мимику живых существ, а уж своего вида и подавно. Я знаю, что он говорит о себе чистую правду. И ещё — он очень храбрый мальчик.
— Глупый, — упрямо повторил Нгатабот. — И опасный. Собирается стать каким-то там властелином из чувства долга перед семьей. Вы представляете, чего он наворотит, если действительно правда, что в Таможне где-то лежит предназначенная ему драгоценность? А ну как правда примется властвовать, а у самого умишка с зерно магвы… Да и вообще, достопочтенная госпожа Ни, вы разве в самом деле думаете, что он придет завтра?
— А что такое?
— Да он же… как это у вас говорят… в общем, я думаю, что он настолько неприспособлен к жизни, что либо утонет в ближнем болоте — благо, уже достаточно стемнело, а дороги он, конечно, не разбирает, либо попадет на ужин Гомзагу, либо… не знаю, забредет в какой-нибудь притон и там его зарежут…
— Господи, Нгатабот, ну что вы такое…
— Ну или ладно, пусть ему повезет, и он всего лишь попадет в рабство… Да что вы так за него душой держитесь? Земляк?
— Может быть, может быть, — пробормотала госпожа Трини. — И я думаю, что ничего он не наворотит. Это же испытание, советник, просто испытание…
— Жалеете его? Полны сочувствия?
— А вы чего полны, бесчувственное пятимерное чудо-юдо?
— Я полон подозрений, печали и горького опыта, — отвечал советник. — Я старый тертый во всех жизненно важных местах шпион и изгнанник. Я никому не нужен, и единственное, что меня слегка… совсем чуть-чуть… самую малость возбуждает во всей этой истории — это возможность поточить свои старые когти о запоры Таможни. Но все это, достопочтенная, напрасные мечты, не будет нам никакого приключения, потому что говорю же, не придет это ваше совершенное существо, утопло в болоте.
И тут опять загремели в горшке кости, распахнулась мембрана, и в проеме возник Альфред. Он был весь в липкой болотной жиже.
— Простите, госпожа, и вы тоже, уважаемый… советник. Я тут в какую-то яму оступился. Но я так разволновался, что совсем забыл… Мне негде остановиться, и я никого не знаю в городе, я думал, что сразу же вернусь, как только получу Чинтамани. Можно ли мне у вас переночевать хотя бы?
Сон не шел на разноцветные альфредовы глаза. До сих пор он всю жизнь провел в доме у подножия высочайших земных гор, да ещё неделю на космическом лайнере, пока добирался до Лямбды. Духовная подготовка, конечно, помогала ему отдыхать во время перелета, но сегодня ни мантры, ни воспоминание о мандале, висевшей над постелью в отчем доме, не помогали. Альфред лежал на неудобном узком ложе, которое ему наскоро соорудили из чего попало, и смотрел во тьму. Тьма казалась ему зеленой. Острым чутьем он ощущал присутствие живых существ — и малых, в корнях и под корой дерева, и больших, тех, что дали ему приют. Одни эти хозяева могли свести с ума человека, некрепкого духом, но Альфреда они лишь смутно тревожили. Однако три смутные тревоги, да ещё мысль о Чинтамани — и вот будущий Вселенский монарх не спит, набираясь сил, а прислушивается.
Тоненько жужжит и звенит со всех сторон грибообразный советник Нидис. Это распределенный разум, созданный для того, чтобы познавать мир. Лямбду Таможенную он обживает уже давно, но все ещё далек от полноты познанья. Альфреду было очень приятно познакомиться, потому что советник был сама доброжелательность. И то сказать — уничтожить его целиком было невозможно, пищу он мог усваивать и из дерева, и из воздуха, и из камня, жизнь текла себе через него тихо и ровно, отчего бы не изливать на всех профильтрованную через грибные тела и нити чистейшую дождевую воду заодно с доброжелательностью? Отчего бы не заботиться о доме-дереве, одновременно размышляя, сравнивая и сопоставляя являемое в тысячах сенсорных клеток многообразие мира?
Советник Нгатабот не жужжит и не звенит. В зеленой тьме он видится, как коричневое пятно. Он недоброжелателен, недружелюбен, и к тому времени, как у госпожи Трини закончились приемные часы, вдруг из блондинки с рожками превратился в решетчатую конструкцию с пятью выступами, в которой и речь-то непонятно откуда звучит. Какое удивительное созданье, подумал Альфред, и как замечательно, что я это увидел…
А вот и госпожа Трини… она не спит. Альфред знает это совершенно непреложно, но то ли ей что-то не дает уснуть, то ли ей сон не нужен. Альфред внезапно решил, что это, пожалуй, нехорошо — лежать и подслушивать, как хозяйка дома не спит. К тому же, любопытство, конечно, не то, чтобы порок… Но из чего же будет произрастать великая справедливость Чакравартина ко всем живущим, как не из любознательности и любопытства? И вот, уступив такому рассуждению, юный путешественник встал с кочек и коряг, откинул плетеную циновку-одеяло и вышел в большую комнату. Госпожа Трини сидела там за своим рабочим столом, раскладывала карты при свете одного из живых светильников премудрого Нидиса. Неяркий свет положил на ее лицо резкие тени. Рядом со светильником дымилась самокрутка. Альфред вежливо кашлянул. Хозяйка подняла глаза от расклада.
— Не спится?
Альфред покачал головой.
— Тогда поболтаем, что ли…
— Угу.
— Да вы не тушуйтесь, Нидис не подслушивает, а советник вообще не здесь… Задали вы нам задачку, юноша.
Альфред вздохнул.
— Я вот все думаю — от скуки я много думаю, правда, и все одно и то же, а вот вы явились — и можно думать о вас. Каково это — быть Совершенным дитятей? Что у вас за жизнь была там, дома…
Альфред снова вздохнул.
— Ну, дома… что же. Очень простая жизнь. Родился, учился… особое обучение, конечно, программы составлены давным-давно…
— Чему же вас учили?
— Ну… древним языкам, и вообще языкам… йоге…созерцанию, философии. Музыке тоже. Стратегии. Высшей математике, шахматам. Боевым искусствам.
— Разносторонне. И что же вы?
— Сам не знаю. Дома мне казалось, я вижу весь мир, вот так в капельку воды смотрю — и вижу. А теперь понимаю, что я там будто в колодце сидел, видел что-то очень маленькое, какой-то малый участок. Оно так и должно быть, конечно, потому что… Папа и мама, знаете, я на них не ропщу. Но двадцать восемь поколений… за это время любое предназначение стирается, а у меня вдобавок разные глаза.
— Все-таки не хотите быть Совершенным?
— Попробовал бы я не хотеть, — печально сказал юноша. — Просто мне казалось, я понимаю, что это значит — там, дома… А теперь я не понимаю. Но это ведь естественно, да? Предки думали, что им нужен Вселенский монарх, да и Учителя с Ориона тоже зачем-то ведь существуют, прислали же вызов. Вот это меня сейчас влечет — и вместе с собой я увлекаю других. Простите, если я слишком сильно изменил путь вашей жизни…
Госпожа Трини рассмеялась печальным хриплым смехом.
— Слишком сильно! Уж поверьте мне, не сильнее, чем я сама когда-то… С вами-то мы завтра-послезавтра совершим обыкновенную кражу со взломом — вас, кстати, как совершенное создание, не пугает такая перспектива?
— Если мы не будем лишать жизни живых существ, — твердо сказал Альфред.
— Нет, живых лишать не будем, — госпожа Трини взяла самокрутку, затянулась, и Альфред поспешно отвел глаза, потому что в разрезе рукава снова блеснули спицы.
— Куда это вы…а, поняла. Что, страшно?
Альфред неопределенно забормотал. Ему было неловко.
— Мы с вами две большие противоположности, — сказала госпожа Трини, пуская носом дым. — Вы само совершенство, а я — сплошная ошибка. Одна большая ошибка, мой юный земляк.
— А вы разве тоже с Земли? А это, — и будущий Вселенский монарх показал рукой, как полз живой локон.
— И это тоже большая ошибка. Но мы с вами и вправду земляки, меня когда-то звали Лусия Мендес. Не напрягайте память, это все равно, что русский Иванов или англичанин Смит, да и огласки, в общем, не было…я надеюсь.
— Не знаю, — сказал Альфред. — Наверное, не было, а…что случилось с вами, если не секрет?
— Биотехнологии. Я, видите ли, была когда-то вроде вас — ученая, молодая, и тоже собиралась облагодетельствовать весь мир.
— Я не собираюсь.
— Ну, а я собиралась. В общем, я занималась регенерацией, у меня были хорошие наработки, оригинальный препарат и методика, успешные эксперименты, и в какой-то момент я решила, что пора уже от мышек переходить к людям. Ну, вот и результат.
Альфред затаил дыхание.
— Регенерация, знаете, оказалась очень даже… очень даже мощная, но в комплекте с некоторыми особенностями. Кости стали очень хрупкие. Шаг ступлю — и что-нибудь ломаю. Оно, конечно, почти тут же и заживает… и снова ломается… ну и там ещё кое-что, и волосы эти вот, которые время от времени принимаются сами бурно расти… и вообще. Это все больно. Даже если палец заживает через пять минут, все равно больно. Я даже… пыталась все это… прекратить, — и тут она снова глубоко затянулась, и Альфреду, обмиравшему от сожаления и сочувствия, показалось, что дым она пустила чуть ли не из ушей на этот раз, — но оказалось, что и прекратить ничего нельзя.
Альфред замер.
— Я, понимаете ли, открыла что-то вроде эликсира бессмертия второго рода. Наверное, я буду жить ещё очень, очень, очень долго, ужасно долго. Не представляю, что может угробить это тело. Я не могу утонуть, умереть от ран, удушья или яда. Радоиактивные изотопы могу есть ложками. Не скажу, что мне при этом будет хорошо — но потом все равно я восстанавливаюсь. Только кости все равно очень хрупкие. Я когда летела сюда — пыталась даже в открытый космос выйти. Нет, не помогло, знаете, и меня ещё посадили до конца пути под арест, потому что я разгерметизировала целый отсек. Ну вот, а вы говорите — изменить путь моей жизни… Поздно уже, мальчик мой, и ваша, как это вы выразились, «королева» — она ни жива, ни мертва.
— Но я могу выбрать и такую королеву, — сказал Альфред. — Просто мне кажется, что другой у меня сейчас нет. И я… очень бы хотел что-нибудь сделать для вас. Полезное.
— Вы слишком пылкий, — сказала Лусия Мендес, гася сигарету о каменную столешницу. — Монарху и вору нельзя быть пылким. К тому же, вы зря тратите цветы своей селезенки — если бы был способ мне помочь, я бы его уже нашла.
— А искали?
Лусия искоса поглядела на него.
— Вы ещё и цепкий. По правде говоря, нет. Некогда. Невозможно что-то искать, когда девять десятых сил уходит на постоянную гибель и восстановление. Поэтому средства от бессмертия нет, поэтому я здесь — далеко от всех, кто мог бы ещё подбавить боли… или кому я бы могла сделать ещё больнее. Ну, ладно, идите спать, скоро будет новый день, а там свои заботы.
В «Поисковой службе „Горшок“» Альфред прожил ещё два дня — пока Жрица, то есть Трини, то есть Лусия обдумывала план проникновения с премудрым Нидисом и обсуждала его с хитроумным Нгатаботом. Будущий Чакравартин освоился, бегал в едальню «Нгаста» за обедами для себя и Жрицы и однажды — в хозяйственный магазин за инсектицидом, которым, по прихоти метаболизма, вынужден был поддерживать свои силы советник Нгатабот. На Лямбде советник пребывал в изгнании, но весьма странном — примерно две трети его сущности оставались на родной планете, в мире пяти измерений, а изгнанная часть представляла собой проекцию оставшейся доли (включавшей и сознание) на трехмерность привычного Альфреду мира. Вид этой проекции изменялся в соответствии с изменением положения пятимерной родины советника относительно нашей Вселенной и зависел, к тому же, от взаимного сочетания шести спутников родной Нгатаботовой планеты, так что он и сам далеко не всегда и только весьма приблизительно мог представлять, каким будет его следующее воплощение и когда оно наступит. В этом, собственно, и состояло наказание, а заслужил его советник чрезмерной любовью к интригам на службе у нескольких работодателей одновременно. Претерпев из-за хитрости советника чудовищные убытки, противоборствующие стороны объединись, и вот — бездыханные две трети там, а не знающий покоя остаток — здесь… Добродушия Нгатаботу это, конечно, не прибавляло, и его печальную историю Альфреду рассказала Лусия.
В остальное время, не имея хозяйственных забот, Альфред медитировал, выполнял упражнения в концентрации и пытался понять, как это Лусия общается с Нидисом — сам-то он, напрягая даже тончайший внутренний слух, различал лишь бульканье и переливчатые звуки. Жрица объяснила, что мельчайшая часть Нидиса живет прямо в ней, но она не рекомендует вот просто так пускать в себя распределенное создание наподобие миксомицета.
— Мне-то что, — сказала она, — вы мои обстоятельства знаете, мне ничего повредить не может, а поговорить с ним приятно, он добрый мудрец, он меня и спас, и приютил, а потом уже к нам советник прибился, отчего наша контора и называется «Горшок».
— Не вижу связи.
— Это у них там, среди пятимерцев, есть такая история, про то, как трижды пятнадцать витязей разных родов, полов и видов поселились все в старом горшке… сказка, что ли? Я там сути и смысла так и не поняла, хотя советник объяснял.
— У нас на земле тоже такая сказка есть. Про то, как звери в вязаной такой…рукавице жили, кажется. И чуть ли там у них не медведь поместился. Но про горшок, это, конечно, очень уж…пятимерно.
— Зато запоминается. Ну вот. Слушайте план. Я возьму вас с собой сначала на разведку. Пройдете со мной над Пирамидой Кзю под видом телохранителей. В храме никому дела нет, кто со мной — лишь бы двое было, а своих близнецов я найду куда спровадить, ленивые они… Проходя, присматривайтесь — откуда удобнее войти, как лучше выйти. Все, что нам нужно — это отвлечь охрану.
— И отключить сигнализацию! — добавил Альфред.
— А вот и нет! Сигнализация как раз должна сработать, и на здоровье — от этого поднимется такой хай и ад, что вы с советником можете хоть джигу плясать в главном зале выдачи — никто ничего не заметит. Хаос нам обеспечит родственник нашего достопочтеннейшего Нидиса.
— Я бы не привлекал посторонних, — пробурчал советник со дна фигуры, несколько смахивавшей на «бутылку Кляйна». Одинокий улиточий глаз-рожок показался из горловины.
— Тут мы мало что можем сделать. Этот «посторонний» обжил все здание Таможни, а через пару дней у него начнется цветение. Нам просто необыкновенно повезло.
Советник очень по-человечески присвистнул и замигал глазом.
— Шума будет много.
— Вот именно, — с недоброй ухмылкой отвечала Жрица. — И шума, и пыли.
Однако с разведкой ничего не вышло. Утром следующего дня Лусия призвала к себе Альфреда и Нгатабота, бросила на стол два тючка черной ткани.
— Нидис говорит — у Стема начался хемотаксис. Так что пошевеливайтесь, мои воины. Давайте, обматывайтесь плотнее, там, наверху адский ветер.
— Я знаю, — пробормотал Альфред. — Я же там стоял…
— Мы будем ещё выше, там ветер ещё сильнее.
Лусия пока была одета в обычную свою одежду — мешковатые штаны, такую же куртку, в рукаве разрезы для спиц… Мантию из цветочных лепестков ей предстояло надеть только в храме. Альфреду и советнику Нгатаботу приготовиться нужно было заранее. Советник сейчас больше всего напоминал осьминога, у которого посреди головного мешка между печальными глазами торчал неожиданно большой и вполне человеческий нос. Этот нос ему никак не удавалось спрятать под полосами плотной черной ткани.
Оставьте так, — приказала Лусия. — И давайте, ради Жабы, пошевеливайтесь уже.
Из глуши и дебрей к Храму добирались на чем-то вроде жука-рикши — у повозки было шесть ног, добежали на удивление быстро.
— До сигнала двадцать минут. Живо, бойцы невидимого фронта, нам ещё на самую верхушку подниматься, ну, бегом, бегом!
На ходу, пока бежали к подъемнику, Альфред все пытался представить, как это может произойти. Хемотаксис — это когда частицы разумного слизевика, влекомые миллионнолетним инстинктом полового размножения, стягиваются друг к другу, и дотоле аморфное распределенное тело за считанные часы, а иногда и быстрее, превращается в мощные «цветоносы» со спорами. Это подобно взрыву и неостановимо — так же, как всякий другой акт любви. «Цветоносы» выбрасывают огромное количество «пыльцы», фактически, от разумного существа только «пыльца» и остается. Естественно, будут ослеплены все камеры слежения, понятное дело, сработает пожарная сигнализация, и вообще наступит хаос преизрядный. В этом хаосе и в облаках переполняющих пирамиду Кзю спор они и должны будут проникнуть внутрь таможни (тут уже за дело брался советник Нгатабот, который, кажется, умел открывать любые замки вне зависимости от того, какую очередную форму принимало отражение его пятимерной сущности в трехмерном пространстве), главное — войти недалеко от пункта выдачи, потому что Стем заодно сообщал, что похожий по описанию пакет он созерцал на выдаче — не убрали, стало быть, далеко на склад пока что…
— На все про все будет минут семь-восемь, — сказала Лусия, когда они втиснулись в подъемник и стали со скрипом и скрежетом возноситься к вершине Храма, — Вентиляция там, надо полагать, хорошая…
— Дверь я за три ваших минуты вскрою, — пробубнил советник, — а там уже пусть этот твой юный бог хватает свою цацку…
Альфред глубоко вздохнул. Все, что он мог сделать — это «войти в поток», как учили, и действовать размеренно и плавно. «Никогда так не было, чтобы никак не было!» — внушительно говаривал отец, и Альфред это хорошо запомнил. Лусия с Нгатаботом ещё что-то обсуждали насчет отступления, но юноша уже видел и воспринимал только то, что непосредственно относилось к нему и его задаче. Поэтому он не запомнил ни того, как Лусия облачалась в мантию жрицы, ни того, как она вывела их с советником на верхнюю площадку Храма.
А вот гонг он услышал — все тело затрепетало и завибрировало в такт. Сквозь гул донесся голос Лусии: «Ногу сюда. Сюда! Линия очень узкая, дыши ровно, смотри только перед собой».
Конечно, Жрица спускалась вовсе не по воздуху. Это был невидимый силовой клин. Советник, которого пустили вперед, цеплялся за него кончиками ходильных щупалец, Жрица вообще не знала страха, а Альфреду, в целом, важно было совсем другое.
Они не прошли и трети пути вниз, когда он первым заметил, что над Пирамидой Кзю поднимается как бы легкий дымок. Он очень быстро сгущался… вот взвыла сирена… вот замигали красные вспышки…
— Пошел! — крикнула Жрица. Споры бывшего мудреца уже обволакивали их, у Альфреда зачесалось в носу. Он прыгнул, точно зная, где приземлится. Советник спрыгнул следом. Жрица должна была продолжать спуск, чтобы замкнуть фотоэлемент на нижнем конце линии, да ей, собственно, в Пирамиде и делать было нечего.
В клубах пыльцы, вылетавших из вентиляционных шахт Пирамиды, нельзя было разглядеть и кончика пальца, но Альфреда вели память и чутье Совершенного. Советник, чмокая присосками, следовал за ним. Поскольку в третьем измерении бывший шпион не дышал, а Альфред применил технику пранаямы, то пыльца злоумышленникам никак не мешала. Нгатабот ловко и быстро вскрыл наружную дверь какой-то подсобки. Внутри пирамиды был натуральный хаос. Пыльца лиловая, пыльца ярко-желтая, пыльца цвета охры и ядовито-зеленая, смутно видимые в густом воздухе вспышки аварийных маячков, непрерывная болтовня системы оповещения на пяти галактических языках… Несколько раз на них натыкались несчастные, замешкавшиеся с эвакуацией. Альфред отрывал кусок от своего «охраннического» одеяния, чтобы бедолагам хотя бы нос прикрыть, и участливо направлял к выходу. Кажется, их принимали за спасателей. Во всяком случае, никто не препятствовал их продвижению, вот только внезапно коридор уперся в стену. Советник, выпутавшись из одежд, растопырил щупальца и полез обследовать препятствие.
— Герметическая дверь, — прогудел он, свесившись из цветных облаков над Альфредом. — Замка нет. Надо искать силовое управление.
И снова исчез. Альфред замер. Пранаяма не способствовала активным действиям, только сосредоточению, да и чем бы он мог помочь советнику? Внезапно Нгатабот показался снизу. Альфред не сразу понял, что он там делает — но это было невероятно: упершись половиной щупалец-ног в пол, тот второй половиной толкал тяжеленную дверь кверху. Должно быть, мускулы этого дряблого на вид тела были чудовищно сильны — между краем двери и полом образовался зазор, и он рос… Альфред двинулся было на помощь, но советник, налившийся чернильным пурпуром, проскрипел:
— Долго не удержу… как только сможешь — пролезай.
Альфред кивнул и обратил все внимание на щель. Между тем советнику было не просто тяжело. Пыльцы в их секторе уже стало намного меньше, и Альфред видел, что тело Нгатабота меняется. Его и без того выдающийся нос сделался совсем неприлично огромным, верхние щупальцы быстро укорачивались, да и нижние тоже будто стремились втянуться в головной мешок… «Ох, как невовремя-то», — разобрал Альфред, и понял, что очередная смена фаз лун где-то в невыразимо нездешнем родном мире советника с минуты на минуту заставит его сменить форму. Он прикинул высоту зазора, выдохнул из легких как можно больше воздуха вместе с застоявшейся праной, и юркнул под дверь. С той стороны раздался металлический звук, и дверь стала медленно опускаться — но Альфред в последнее мгновение ещё успел выбросить руку, схватить и втянуть небольшой металлический предмет, похожий на отвертку. У него, во всяком случае, было длинное металлическое жало и какие-то красные огоньки в основании рукоятки мигали, будто глаза. Не раздумывая, Альфред сунул «отвертку» в карман штанов, и огляделся.
Он был на месте — в том самом зале выдачи, где давным-давно заносчивый чешуйчатый таможенник отказался выдать ему Чинтамани. Не слишком торопясь, Альфред прошел по помещению, прикинул, где сидел тогда чиновник, перегнулся через барьер и увидел ее, конечно. Пылью развеянный ныне мудрец не ошибся — в пакете из плотной коричневой бумаги, с огненно-красными орионскими письменами, — руку протяни…
Альфред протянул.
И время как бы затаилось. Ему ведь тоже предстояло перемениться, как только этот разноглазый юноша возьмет в руку осколок камня из какой-то далекой-далекой галактики. «И содрогнулись тут небеса», — вспомнилось Альфреду затверженное с детства из «Дзанлундо», — «и выпали окрест дождем драгоценности семи родов… и цветы пяти видов…». Кругом лежала горами разноцветная пыльца. Альфред держал бумажный пакет за верхушку и ждал — пока предназначение не подтолкнет в сердце. Оно не должно было замедлить, потому что он ведь Совершенный, а она — Чинтамани… и оно не замедлило. Внутренним взором Альфред, дитя, не видевшее ничего, кроме гималайских суровых предгорий и снов, вдруг узрел множество миров и связей. Он словно посмотрел с огромной высоты на пестрый ковер, на гигантскую мандалу, и почувствовал… Трудно выразить словами, — всего понемножку, но довольно, чтобы на мгновение перехватило дыхание, и достаточно, чтобы он понял, что власти на ЭТИМ у него нет и не может быть никакой, а может быть и есть только сопричастность.
И он разжал пальцы и оставил Чинтамани на полочке под барьером, там, откуда ее в положенный срок заберут на склад, а после вернут отправителю за его счет.
Ему почудилось, будто и время тоже выдохнуло, как он сам пару минут назад, и задышало свободно. Огни аварийной сигнализации погасли, и Альфред спокойно вышел из здания. Весь мир казался ему удивительно посвежевшим, а может быть, дело было в том, что с вертолетов чрезвычайной службы уже успели распылить тонны воды, чтобы прибить не в меру распылившегося обитателя Таможни. Разноцветные лужи отражали свет двух солнц. Возле дверей Нижнего храма толпился народ.
«Туда нельзя», — сказал Альфреду какой-то горожанин с пестрыми потеками на лице. — «Там Жрице стало плохо». — «Мне можно», — ответил Альфред, — «я доктор». И он вынул из кармана советника-отвертку. Почему-то это подействовало. Зеваки расступились, и он увидел Лусию, скорчившуюся среди луж под своей нерастраченной алой мантией.
— Лусия, — сказал он, наклонившись над нею, — все в порядке со мной, а советник тоже, кажется, в порядке. Но что с вами?
Ему пришлось встать на четвереньки и нагнуться совсем близко к спутанным черным волосам, закрывавшим лицо.
— Ногу… сломала, — не сказала, а еле выдохнула она. — Что-то… очень больно… и не проходит.
— Погодите, — отвечал Альфред, — сейчас вам станет легче, а потом мы поедем домой, и там все вы мне расскажете…
Сам он при этом водил руками по ее жилистому телу, не осознавая и не ощущая того, что там было, а только осторожно перекрывая нервные каналы, чтобы боль не мучила. Лусия вздохнула и задышала ровно. Альфред спрятал Нгатабота снова в карман, поднял Лусию на руки — очень осторожно — и понес к ближайшей стоянке жуконогих такси.
Неладное он заподозрил за несколько перегонов до переулка Ясности. Потому что и здесь, весьма далеко от Пирамиды Кзю, у всех встречных, у домов и вообще у всего окружающего был такой вид, будто тут только что прошел веселый праздник Холи. В воздухе витала тонкая цветная пыль. Водитель расчихался и сказал, что дальше не поедет, потому что дыхальца ему дороже. Альфред спорить не стал, расплатился, снова взял Лусию на руки и зашагал к дому-дереву, преступая через горки цветного праха.
Дерево, в котором он провел несколько дней, которое уже называл «домом», курилось и рассыпало разноцветную пыль, как и Пирамида. «И выпали дождем…драгоценности и цветы», — пробормотал Альфред и тем разбудил задремавшую было Лусию.
— Что… здесь, — прошептала она, чихнула, закашлялась и застонала. — Ох… Нидис… Нидис!
— Вы что-нибудь понимаете?
— Да, — выдохнула Лусия, опуская голову ему на плечо. — Да. Где эта ваша…Чинтамани? Вы ее забрали?
— Нет, — отвечал Альфред, расталкивая мембрану локтем и входя в дом, похожий теперь на лавку сумасшедшего художника. Из сугробов пыльцы выглядывал только каменный стол, на который он бережно уложил Лусию. — Нет. Я взял пакет и понял свою судьбу. Она заключается не во власти. Но это сейчас не важно. Короче, я оставил ее там, потому что она мне не нужна. Она и так со мной. Но с вами, моя дорогая… и с Нидисом… что это?
— Три желания, — устало выговорила Лусия. — Или тридцать три. Или триста тридцать три квинтиллиарда…черт, я так могу сломать челюсть, надо помедленнее… Похоже, что эта ваша Чинтамани напоследок исполнила благие желания всех живых существ на ближайших обитаемых мирах. Ну, мое и, кажется, бедняги Нидиса точно… Насчет советника не знаю…
В кармане альфредовых брюк раздалось хихиканье. Альфред вынул «отвертку» и уставился на нее.
— Хехехе, — проскрипел хорошо знакомый голос советника Нгатабота. — И мое. Больше я не буду превращаться. Никогда! Никогда! Совет Трёх-Пятнадцати может утереться, а я наконец-то побуду в покое!
Альфред осторожно положил советника на стол и сам присел на уголок столешницы.
— Значит, — сказал он. — Советник хотел покоя и больше не превращаться. Вы, конечно, хотели прекратить этот ваш слишком затянувшийся эксперимент с бессмертием… и теперь вы больше не регенерируете…
Лусия прикрыла веки. Альфред понял — кивать она не решается, чтобы не сломать шею.
— А Нидис?
— У них разум существует в плазмодии, — шепотом пояснила Лусия. — Но плазмодий не размножается. Нужны споры. Потеряешь разум, но познаешь блаженство и обретешь будущую жизнь. В потомках. Поэтому они и страшатся, и хотят…
— Я понял, — сказала Альфред. — Я понял… это все любовь… я не могу рассказать, но я почувствовал там, с Чинтамани в руках, столько любви… но только я не думал, что это будет так… Хороший бы из меня сейчас был Чакравартин: мудрец познал любовь и зацвел, и разлетелся в цветную пыль, королева не может пошевелить пальцем, чтобы не рассыпаться на части, а воин— советник превратился в отвертку!
— Значит, все зря… И что же вы теперь будете делать, бедный мальчик…
— Я не мальчик, — спокойно отвечал Альфред. — А кроме пути Чакравартина, есть ещё и другой. Вот я его и выбрал. Сначала я сделаю вам ещё одно обезболивание, потом воздам должное мудрому Нидису, да осчастливит наш дом кто-нибудь из его потомков, а это все буйство любви я приберу, что до советника, то полагаю, ему будет просто приятно побыть там, куда я его положил…
— Бодхисаттва, — прошептала Лусия, повинуясь силе, втекавшей в нее через золотистые, в цветных пятнах ладони. — Будда Майтрейя…
Альфред, завершив лечебную манипуляцию, стащил через голову рубашку, набил ее тем, что осталось от ласкового мудреца, и направился к выходу. За спиною советник Нгатабот язвительно произнес: «Бодхисаттва! Не выйдет из него бодхисаттвы, недостаточно цинизма в нем, благостен чересчур!», а тихий голос Лусии ответил: «Он научится, даю тебе слово».
— Я научусь, — сказал Альфред, вернувшись к столу. — Вас, моя королева, я вылечу, вам сейчас главное просто не двигаться резко, а тело возьмет свое, и мы ещё будем с вами танцевать, а на другое учение у меня будет много времени, ведь бодхисаттве так и полагается сидеть под деревом, а дерево-то вот оно, можно даже и горшок у входа оставить, пусть приходит всякий со своей болью, — и он рассмеялся.
— Смеется, ишь, — проворчал советник. — Что тут смешного, разруха одна от вашей любви вышла.
— Это ничего. От чрезмерной любви такое случается, — заметил Альфред рассудительно. — Но я же сказал, что научусь соразмерять, для того и буду тут сидеть под деревом в помощь страждущим. А засмеялся я оттого, что тот ученый, которого я двадцать восьмой потомок, он принес в наш род сказку из своей страны, про то, что «добрый доктор Айболит, он под деревом сидит…», матушка мне ее рассказывала на ночь, и я иногда воображал, что буду сидеть под деревом и лечить всех, кто ко мне приходит — и жучка, и паучка… и чудище трехглазое. «И ставит, и ставит им градусники!» А вот вместо градусника вас буду применять, советник, как вам такое служение, а?
— Я же сказала, Нгатабот, он научится, — окрепшим голосом отозвалась Лусия. Советник только крякнул и гневно замигал алыми огоньками.
— Ну вот и ладно, — сказал бодхисаттва с разноцветными глазами. — Закончу я уборку, а потом надо будет горшок протереть и подумать насчет легкого ужина. Чинтамани бы, конечно, нам тут живо все усыпала бы яствами восьми видов, ну уж в «Нгасте» что-нибудь, наверное, найдется.
Велик и могуч Китай, а порядку в нем нет. Мы, китайцы, ленивы, глупы, неряшливы, любим пожить за чужой счет, обхитрить, объегорить. И притом, если вдруг порохом запахнет, первыми даем стрекача. Одним словом, никудышний мы народец, китайцы.
Китайский мужик забит, темен и невежествен. И скор на бунт и непотребство всякое. Подойди к одному такому и спроси его хорошенько, что, мол, он думает о Вселенной, такого понаслушаешься, что сляжешь в постель и два месяца будешь страдать лихоманкой.
А болезни китайские — бездорожье да рисовая водка! Сколько народу они сгубили!
Опять же, разделены мы. И так по-глупому разделены! Положим, то, что есть два царства Ян и Инь, это понять можно. Кто ж не понимает двух мировых начал. Раз нашли они выражение свое в виде государств Поднебесной, что ж тут попишешь. Но кто объяснит, зачем сюда втесалось царство Чу? Что сие означает? И этот анклав на юге — Гункунx, — как это понимать прикажете? Ведь всюду китайцы. А придет монгол, ныне дикий, с севера или японец-недорослик с востока, или примитивный кореец с юга и все в панике. Нужных войск днем с огнем не сыщешь.
Завоевывают царство Инь — остальные радуются. А что наших же, китайцев побивают, о том не думают. В общем, бардак царит в Поднебесной. Бардак и беззаконие.
Да, жизнь в Китае нелегка. А жить надо. Да как проживешь-то?
Вот вам история, приключившаяся с соседом моим Фынем.
В городе Баодуне живет китаец Фынь — мелкий коммерсант. Некогда его предки служили при дворе императора. Служили и в эпоху Танов, и эпоху Чжоу, и в эпоху Цинь. И императорской библиотекой заведовали, и обсерваторией, и аптекой и должности разные занимали в писчем приказе. В армии командовали полками. И куда все делось? — вот вам итог китайских раздоров.
Ныне Фынь разъезжает по всей Поднебесной, заключает контракты, торгует то одним, то другим. Дома у него семья. Десяток детей. Всех надо прокормить, одеть, опять же, обуть, выучить. Вот и мотается бедолага Фынь по Поднебесной. А куда денешься, работать надо.
Раз как-то остановился Фынь по дороге в Сюйши в одной придорожной гостинице. Ну, мы все хорошо знаем эти китайские гостиницы с их нечистыми полами и пищей, приготовленной на старом мерзком жире. С их пьяными постояльцами и вороватой обслугой. В общем, ухо держать надо востро, когда ты попадаешь в подобное заведение. Вот Фынь и держал.
Сидит это он за столом, кушает свои бобы, как присаживается рядом один такой китаец, виду интеллигентного, в шелковом черном халате. И заказывает себе рису с кабачками. «Богач, однако», — думает Фынь.
А богач этот представляется:
— Советник Ли. Ли Бун.
Ну, наш Фынь человек компанейский, решил завязать разговор и говорит:
— Знавал я одного советника Ли в Люхане. Почтенный был человек. Бывало, всегда выслушает, какова бы проблема у тебя не приключилась. Всегда даст полезный совет, а если надобно, то и сам поспособствует, где надо. Вы случайно, не родственник ли люханьского Ли?
— Ли из Люханя? Припоминаю, как же. Редкостный был мерзавец. Если и слушал просителя, то только чтобы унизить, обругать, выставить в ложном свете. А дела обделывал за немалую мзду.
— Вот-вот, чего уж тут скрывать. Недаром этот Люхань слывет городом, где не умеют красить ткани.
— Красить ткани — это большое искусство! — с чувством заявил Ли Бун.
Фынь даже поперхнулся и вытащил платок, чтобы утереться. Но беседу не прервал:
— Я вот как раз торгую главным образом тканью. Так поверите, иной раз с сотню лавок в таком вот городишке обойдешь, прежде чем обнаружишь стоящий товар. Они все думают — раз у них местные крестьяне покупают, то и все остальные в Поднебесной должны покупать.
— Поднебесная — это закон Поднебесной! — убежденно заявил Ли Бун.
Фынь чуть не поперхнулся, но сдержал себя и, задумчиво подозвав служку, заказал рисовой водки. Надо сказать, что в молодости Фынь много слышал о службе своих предков при дворе императора Поднебесной. И с тех пор часто задумывался о глубоких материях.
— Э, уважаемый советник Ли, а может нам стоит пропустить по сто грамм за наше знакомство? Ведь в эдакой дыре так радостно встретить достойного человека.
— Достоинство, хм. Сие есть стихия темная. Сам Конфуций на этом чуть голову не сломал, но вовремя сосредоточился на долге. Долг ясен, а достоинство спорно! — заявил Ли Бун.
Фынь задумался. Они молча хлопнули по сто и налили еще. Фынь подумал: «Наверное, пора поговорить о Вселенной». И только хотел завести разговор на эту животрепещущую тему, как советник Ли разразился страстным монологом:
— Вселенная — вот единственное прибежище звезд! Но вопрос, внимание! Вселенная заключает в себе звезды или звезды, как тела протяженные и светоносные, образуют весь Универсум Вселенной? Невежды в такой постановке вопроса не находят предмета спора. Но то невежды! Но мы-то, дорогой Фынь, образованные люди. Мы-то понимаем, что Вселенная — это и есть противоречие общего и частного. Звезды, сколько б их ни было, есть частное. А Вселенная есть общее. Как море не сравняется с горою, так и частное с общим. А то еще говорят, что звезда есть тело не далекое, а близкое, и потому ни о какой Вселенной речи быть не может. Но это все лукавые речи. Мы-то, уважаемый Фынь, знаем, что звезды далеки и огромны. Чем и интересны. И вообще, разумному человеку интересно не то, что зримо, а то, что незримо!
И советник Ли вдохновенно поднял стопку с рисовой водкой. И, молча кивнув, выпил. Залпом.
А надо сказать, что за соседним столиком сидел невзрачный старик в потертом халате. Он давно прислушивался к речам советника Ли. И наконец, видимо не выдержав, подсел к столику Фыня.
— Прошу прощения, меня зовут поэт Ли, Ли Дун. Я сидел неподалеку и слышал ваш разговор о Вселенной. Признаться, так редко встретишь в наше время человека, с которым можно поговорить о Вселенной, что приходится довольствоваться обществом луны в теплую ночь, да кувшином виноградного вина. И знаете, в последнее время странные известия приходят из царства Чу. Говорят, что там при одном упоминании Вселенной тотчас же рубят голову.
— В Чу рубят голову, в Ян садят в тюрьму, в Инь же вообще считают, что Поднебесная и Вселенная одно и тоже, чем исчерпывают предмет. А в Гункунхе все разговоры о Вселенной считают китайскими штучками и казнят за шпионство. А что сами они китайцы и есть, то скрывают от самих себя!
Сказав это советник Ли мрачно замолчал. Почувствовав, что разговор принимает нежелательное направление, Фынь решил увести его в сторону:
— Но все же среди простых людей встречаются еще такие, что не боятся говорить о Вселенной, при этом выказывают поразительное знание предмета и глубину суждений.
— Да, но проходимцев еще больше. И каждый второй — доносчик, — грустно промолвил поэт Ли.
— Вселенная, она есть! — горячо заявил вдруг советник Ли Бун.
— А как же! — подхватил поэт Ли Дун.
И все трое выпили за Вселенную.
— Но то, что Вселенная есть, и, скажем, есть мы — не одно и то же. Бытие Вселенной ни с чем сравнить нельзя.
— Совершенно нельзя, — согласился поэт Ли.
— Бытие Вселенной и есть бытие Вселенной. А вот все остальное бытие вытекает из самой Вселенной, а не из ее бытия.
— Вот-вот. За эту-то мысль поэту Жэню и отрубили голову.
— Поэтам рубят головы в первую очередь, всегда, — посочувствовал Фынь.
— А вот меня так просто не возьмешь. Я за себя постоять сумею, — и поэт Ли вытащил из-под халата длинный старинный меч. — Вот, его выковали еще в эпоху Хань.
— В эпоху Хань? О, просвещенное время! Какое тогда умели делать оружие! Тогда каждый деревенский пацан знал, что Вселенная есть форма, а всякая прочая форма есть следствие… Впрочем, вот вопрос — кто управляет Вселенной — Разум или Закон?
Фынь предчувствовал ответ на этот вопрос и поэтому поспешил быстро расплатиться со служкой, и выбежал во двор, где быстро отвязал свою повозку и погнал кобылу прочь.
Позади над горящей гостиницей занималось зарево.
Ибо так уж устроены мы, китайцы, что при словах «Вселенной управляет Разум» начинаем резать друг друга, а при словах «Вселенной управляет Закон» начинаем поджигать что ни попадя. Такой уж горячий мы народ, китайцы.
А слышал ли кто о китайском самурае? Никто ведь не слышал. Только о князьях да мандаринах. Ну так вот вам история о сановнике, оказавшемся в душе самураем.
Сановник Фынь в молодости был мандарином. И очень это дело любил. Жил он в провинции Дулянь в славную эпоху Шанов. Фынь был выходцем из семьи патриотов. И отец и дед и дядьки все были патриотами. И Фыня так воспитывали. Мол, ты не только есть мандарин, но еще и патриот. Поэтому так любил Фынь бродить по родным ему тенистым лесам и озаренным солнцем полям.
Бродит бывало и думает про себя: «А ведь все это наше, китайское». И так ему от этого хорошо делалось, что готов был подняться в небо и петь там лебединые песни. И пел юный Фынь только китайские песни. Бывало заслышит за сотню ли, как крестьяне поют на своих полях, пропалывая то ли рис, то ли маниоку, — и так ему хорошо от этого.
«Вот, — думает. — Наши, китайские песни».
Но молодость проходит. И как-то раз зовет Фыня его отец. И говорит:
— Вот, сын, ты стал уже взрослым. Пора тебе на службу. Послужи Отечеству, как предки твои служили. А потом опять станешь мандарином и будешь наслаждаться буколикой в своем родовом гнезде. Помни, всегда Фыни были опорой государственности в Поднебесной и оплотом патриотического духа. Так что, не посрами честь рода сынок.
— Вы, отец, не сомневайтесь. Я не посрамлю.
Так стал Фынь продвигаться по служебной лестнице. А служебная лестница та находилась в Дудзуне, крупном культурном центре, где некогда, во времена Шанов, правил мудрейший Ду-дзы. Об этом досточтимом городе по всей Поднебесной шла молва как о кузнице самых лучших кадров государственных служащих. Во всем Китае чиновники мечтали попасть на службу в Дудзун. Поднявшись по служебной лестнице в Дудзуне, весьма легко оказаться в числе придворных сановников самого императора Поднебесной.
Попав по протекции в сей достославный город, Фынь с рвением взялся за казенную службу. Первое его место было местом младшего смотрителя департамента канализационных работ. В Дудзуне — в этом средоточии всех новаций — только что ввели систему канализации, и должность в этом новоявленном департаменте считалась необычайно престижной. Многие жаждущие занять здесь одно из мест давали бешеные взятки городскому начальству, но по причинам тайных хитросплетений городской кадровой политики неизменно заваливались на экзаменах, устраиваемых каждую весну департаментом контроля за компетентностью госслужащих.
И вот, сев на казенное место и погрузившись с головой в свои служебные обязанности, Фынь подумал: «А не могу ли я, потомственный патриот, принести еще какую пользу Отечеству? Неужели все мои молодые патриотические силы будут растрачены лишь на составление циркуляров, отчетов и прошений о выделении сумм на текущий ремонт городской канализации?» «Нет, — думал Фынь. — Я себя еще проявлю. Обо мне еще услышат. Я еще посрамлю всех, на словах любящих Поднебесную, а на деле ее обворовывающих и уничижающих!»
С этими самыми мыслями стал Фынь присматриваться к своим товарищам по службе. А те, как оказалось, уже с самого начала присматривались к нему. Его начальник, сановник Ли Хань уже отписал реляцию своему начальнику сановнику Хэнь Цзяо, что мол Фынь с первых дней службы проявил себя исключительно с положительной стороны. Чему старик Хэнь был весьма рад, так как помнил еще свои молодые бурные годы и дружбу с отцом Фыня.
Присматривались к Фыню и некоторые сослуживцы из молодых. Был среди них некто Гер Шен Зон. Очень талантливый и перспективный молодой человек, к тому же — законченный патриот. Вот он-то, видя насквозь тайные мысли Фыня, обратился как-то после рабочего дня, когда солнце еще не зашло, к Фыню со следующими словами:
— Вижу, дорогой мой Фынь, что ты озабочен не одними лишь желаниями желудка своего и не честолюбием неукротимым, хотя желания сии весьма приветствовались досточтимым Ду-дзы.
Понурил низко буйную свою головушку Фынь и закручинился. Да, не только о желудке думал Фынь, не о мыслях честолюбием приправленных. И так он ответствовал:
— Друг, Гер Шен Зон, ты как всегда точно сформулировал. Но о чем ты говоришь, друг, никак в толк не возьму?
Погладил свою бородушку Гер Шен Зон и, лукаво жмурясь, молвил:
— А не желаешь ль, добрый молодец, Отчизне своей матушке подсбить, вывести ее, родимую, на просторы широкие, на высоты небывалые, дотоле невиданные?
Ох, не смекнул-то наш Фынь, сокол ясный, лукавства-то Зоновского, чужекровного. Улыбнулся своей лучистой китайской улыбкой и сказывал:
— Вижу, вижу, добрый молодец, что неспроста ты меня пытаешь-испытываешь. Чую — болеешь сердцем своим китайским за судьбы Отечества, Поднебесной-то нашей. Давно уж я искал — как бы мне пошире размахнуться, да пошибче ударить, чтобы звон стоял по земле Китайской, да слава ее гремела небывалая!
Потер рученьки свои предательские Гер Шен Зон и ласково так молвил:
— Брат Фынь, есть, есть и в нашем провинциальном, оторванном от света китайской мысли городишке, несколько сердец пламенных, энное количество голов светлых, думу думающих об Отчизне-то своей. А не желаешь ли, Фынь-молодец, примкнуть к таким же отважным, таким же!..
— Отчего ж, изволь, брат. Я не хроник там какой. Я, может, и сам уже задумывал проект кружка сотоварищей, — с горячностью, приличествующей молодости, вступил Фынь.
— Дело говоришь, брат, — вдохновенно мотнул бородой Гер Шен Зон.
А потом как-то сморгнул нехорошо и добавил: — Вот и ладно, Фынюшка, вот и славно. Нет, не хватало нам твоих мозгов быстрых, твоей энергии неукротимой, понимаешь. И вот что еще…
Гер Шен Зон как бы призадумался. Огляделся, как озираются во тьме неслучайные прохожие с темными мыслями. И понизив голос, сделав его весьма зловещим, продоложил:
— Прийдешь Иксового числа на улицу Сянь Вэнь в дом господина Люя и постучишь раз шесть. А окликнут тебя из дому — ответишь, что так, мол, и так, пришел по поводу инспекции канализации. Это пароль наш. Но смотри — ежели не придешь в означенный час или кому сболтнешь, то сам знаешь, церемониться не будем. Чик по горлу и в канализационный коллектор.
Ни на мгновение не заколебался Фынь. Пожал руку товарищу и пошел к себе домой.
А в доме том, где кватрировал Фынь, жила красивая китайская девушка Луань. Росла она, подрастала лет до осьмнадцати — всегда печальна и грустна. Редко водила она хороводы с подругами милыми, редко играла с ними в китайские народные игры. Придет бывало со школы домой, откроет книжку и читает. А что в книжке той — тайна!
Приглянулась Луань нашему Фыню сразу же, как только увидал ее, приехав вселяться, — печальную, с нежным девичьим румянцем на ланитах. Грустная Луань смотрела в окно, вдаль, и о чем-то думала. Задумчивая Луань, казалось, унеслась на белом журавле туда, за дальние восточные горы, в страну могучих витязей, просветленных мудрецов, край вечной молодости.
Бывало, частенько собиралось по вечерам у китайского камелька все семейство хозяина фанзы и ее жильцы. Сидели, пили сладкое рисовое вино, смотрели на огонь и рассказывали странные истории. Сказывали о таинственных тибетских магах, парящих над верхушками гор, о заросших шерстью северных кочевниках, покрывающих за дневной переход тысячу ли, о согдианских кладах, зовущих несчастного путника в свои тенета, о пещерах эфталитов, уводящих в никуда, в прошлое… Слушал это все и Фынь. Слушал и мрачнел лицом. И раз, не выдержав такого низкопоклонства перед иностранщиной, вскричал:
— Что ваши коневоды-степняки!? Да их чахлые лошаденки не то что тысячи ли, а и десяти цуней за день не одолеют!
Только головами покачали собеседники на эти патриотические слова Фыня, а робкая дотоле Луань посмотрела на него пристально, так, что осекся Фынь, желавший еще присовокупить фразу о прекрасных китайских лошадях и неустрашимых китайских витязях. Вдруг смутился, язык его запутался, и он, пришибленный, как-то неодухотворенно опустился на скамейку.
И с того самого момента стал он помалкивать во время вечерних бесед, слушая диковинные истории про дальние страны и дела небывалые, невероятные. Хотя, конечно не без этого — и вскипало порою великое чувство китайского патриота, говорящее: «Это я, Фынь! И я не потерплю, понимаешь!» Но он бросал взгляд печальных глаз своих на юную Луань и смущенно опускал голову.
А по ночам, мучаясь бессонницей и неизъяснимым чувством к Луань, думал Фынь: «Что же это я-патриот делаю? Как могу я молчать, когда мою страну так принижают в угоду всяким там диковинным иностранцам?» Но не находил разрешения этого вопроса и, коря себя на чем свет стоит, засыпал мучительным сном патриота.
Тем суровее он хмурил брови проснувшись. Плотнее запахивал свой чиновничий халат, и тем более энергичной походкой спешил на службу. И там, не разгибая спины, писал, решал проблемы, слушал и отвечал, ощущая в себе идеал Великого-но-Неприметного Государственного Служащего.
А после службы по четвергам шел, останавливаясь и оглядываясь, на улицу Сянь Вэнь к дому господина Люя.
Фанза господина Люя была сложена его предками из розового вулканического туфа. Летом в ней царила прохлада. Зимой же было тепло и покойно. И самое главное: СКВОЗЬ СТЕНЫ ЭТОГО ДОМА НЕ ПРОСАЧИВАЛОСЬ НИ ЕДИНОГО ЗВУКА ИЗНУТРИ, НО БЫЛО СЛЫШНО ВСЕ ЗВУЧАЩЕЕ ВОВНЕ НА ТЫСЯЧИ ЛИ ОКРЕСТ. Мечта шпионов и бесстрашных разведчиков!
Предусмотрительны были предки Люя. Они знали — правители приходят и уходят, а жить все равно надо. И никакая власть или же ее смена не могла застать семейство Люя врасплох. Да вот бдительные сограждане вдруг озаботились.
Приходят как-то к Люю двое молодых чиновников. Приходят и эдак настойчиво спрашивают:
— А что это ты, Люй, здесь замаскировался? Али утаить чего от сограждан желаешь? Или мысли темные имеешь? Или замыслы коварные строишь? Мы, чиновники Поднебесной, не можем проходить мимо такой опасной неизвестности. Мы, ежели хочешь знать, отсюда да сразу в Департамент Безопасности Китайского Народа настучать можем. А? Каково? Не веришь?
У Люя от слов этих кулачищи сжались. Рот открылся и закрылся. Глаза кровью налились. Но сдержал себя. И говорит эдак спокойно:
— А, ну, зайдите-ка на минуточку.
Зашли оба чиновника, горделиво пояса халатов подтягивая. А Люй их к столу ведет. А на столе том бумаги разложены. Мно-ого бумаг. А в бумагах тех писано все-все и о чиновниках сих и иных, и о торговцах зеленью, скотом и недвижимостью, и о купцах, и о лицах мещанского сословия. И о военачальниках всех рангов. Все как есть о всех миллионах простых и не очень китайцев. И о самом Императоре сказано.
Перед глазами удивленных чиновников, еще только начинающих свой долгий путь госслужбы, за каких-то несколько минут прошла вся история всех родов китайских со всеми ее нелегкими коллизиями. В заключение Люй спросил:
— Уважаемые господа, а теперь хорошенько объясните мне, а то я никак в толк не возьму — следует ли мне нести в Департамент Безопасности Китайского Народа досье на неких чиновников Гер Шен Зона и Цинъ Ян Хуана?
Оба молодых человека — а это были вышепоименованные чиновники — от страха схватились за одну и ту же ножку стола, когда подогнулись их ноги.
— А скажите, уважаемый Люй, мысли сих государственных служащих нашли свое отражение в ваших столь полезных государству китайскому записках?
— Нашли, нашли, — доброжелательно покивал Люй. — А как же.
— Но стоит ли обременять столь занятых серьезными делами чиновников столь важного для всех нас ведомства столь жалкими мыслишками двух мелких ничтожных чиновников?
— Да… — задумался господин Люй. — А не дать ли нам с вами возможность для этих двух незначительных служителей государства дорасти до солидного уровня, а мыслишкам их до больших полновесных идей о том, как бы поковарней подорвать нравственные устои и государственные институты, разрушить бессмертные духовные ценности китайского народа, наплевать в большую, но такую ранимую душу простого китайца? А вот когда дорастут — тут их и взять? А? Каково?
— Да-да, чудесная мысль, господин Люй! — подхватили оба несчастных.
— А не дать ли им, то есть, не навести ли их на мысль о создании некоего кружка с направлением, скажем, собирающегося с радикально-патриотическими идеями в одном из домов неприметного города Дудзуна, расположенном, скажем, по улице Сянь Вэнь, ну, для определенности в этом самом вот доме. Мне так удобней будет записывать. Ну как, господа, не возражаете?
— Никак нет! — в один голос выпалили оба чиновника.
— Тогда действуйте. Родина вас не забудет.
— Теперь точно Родина нас не забудет, — сказал Цинъ Ян Хуан, когда они вышли от Люя.
Они присели на одной из широких ступеней Храма Седьмого Неба.
— Да, Зоныч, влипли мы с тобой по уши, — сказал Цинъ Ян Хуан.
— Послушай, Хуаныч, а почему у тебя такое странное имя — гидроксид натрия, я имею в виду в переводе с сянь вэнь? — спросил Гер Шен Зон.
— Та то мий батько дуже химию любыв. А имья мое справжне — Опанас Опанасэнко[1].
— Это же надо, во дела — два представителя двух великих исторических народов встретились здесь, в этом задрипанном Китае, где растущая масса аборигенов вскорости могла бы свернуть Землю с ее предустановленной орбиты, да не свернет, потому как самовырезается постоянно. Выбора, как понимаю, у нас с тобой нет.
— Маешь рацию, дружэ[2].
С тех пор и завелся в Дудзуне небольшой кружок инакомыслящих с крутым патриотическим уклоном.
Когда Фынь первый раз пришел на заседание кружка, там обсуждался вопрос о радикальных методах повышения у китайского народа национального самосознания. Собственно, этот вопрос поднимался перманентно, но дельных предложений обычно не поступало. От него сразу же переходили к проблемам эмансипации, надежных грунтовых дорог и нормах выпаса.
Но с приходом Фыня все резко переменилось. Раз и навсегда было решено, что есть лишь один радикальный метод повышения национального самосознания — это обязать всех интеллигентов выйти в простой народ и в доступных ему формах искусства внушить народу одну единственную и непреходящую мысль: «Ты — Китайский Народ!»
Правда, некий представитель творческой интеллигенции, как-то затесавшийся в кружок, попытался было возразить, что на всех простых китайцев не хватит интеллигентов всей Земли. Но Гер Шен Зон точно заметил: «Если китайскому народу надо — то хватит!»
Навсегда были оставлены споры об эмансипации, разбитых дорогах и нормах выпаса. Умы кружка закипели над единственно насущной проблемой: «Как помочь нашему Дорогому императору очистить Поднебесную от лжепатриотов и утвердить во всех ее уголках нормы чистой и простой истинно китайской жизни».
С самого начала стало ясно, что постепенные действия в этом деле бесполезны (слишком велика текучесть населения в силу традиционных катаклизмов, и потому слишком слаба преемственность). Масштаб задачи требовал нетривиальных подходов. И вся мощь умов патриотов из Дудзуна сосредоточилась на поиске спасительного решения.
Как-то в апреле Фыня послали в командировку в Шанси в целях обмена опытом с тамошними канализационниками. Он ехал по обычной разбитой дороге в одной повозке с благообразным старцем из отдела евгеники департамента общественных работ. Старик все начало пути пел старинные евгенические песни, помогающие нормализовать кровяное давление, количество лейкоцитов и холестерина. Фынь же предавался под звуки китайских песен приятным воспоминаниям о заседаниях в кружке патриотов.
Заседания обычно начинались с того, что кто-то из товарищей произносил сакраментальное:
— Смотрите, а я это принес.
— Так наливай! — вмиг оживали товарищи.
А когда традиционные китайские сто сорок грамм просачивались по организму живящей влагой, кто-то, кто закусил первым, начинал первую речь. В первой речи было принято описывать в ярких контрастных тонах очередное безобразие, виденное им на улице буквально по дороге «сюда» или же в департаменте, или во сне.
Остальные патриоты набрасывались на вопиющий факт с аналитическим темпераментом. Быстро устанавливались причины и выводились неутешительные следствия. Приводились в подтверждение безобразные факты и мерзкие непатриотические истории. И вот уже звучал торжествующий вывод: «Все в Великом Китайском Государстве устроено дерьмово. И с этим надо что-то делать».
После, естественно, разгоряченные патриоты ощущали внезапное влечение к чему-то жизнеутверждающему. Естественно, отряжался гонец в винную лавку за 60-ти градусной рисовой водкой. Но господин Люй эти приготовления пресекал на корню резонным замечанием:
— Господа, когда человек выпьет, он становится безмерно мыслеобильным и словоохотливым. А тогда мне записать все эти мыслеизвержения весьма затруднительно.
Патриоты сникали, впадали в меланхолию и с мрачными лицами, бывшими еще недавно вдохновенно просветленными, принимались с настойчивостью обреченных выискивать положительные стороны китайской жизни, так сказать, патриотические принципы в действии.
Фынь как сейчас видел всю эту возвышенную атмосферу патриотического, истинно китайского товарищества. А в это время благообразный старец пел очередную древнюю евгеническую песню про боевую юность, про то, как прекрасно быть молодым, веселым, послушным родителям, дядьям, старшим братьям, сложившим свои буйные головы в долгих военных походах. Пел про то, как хорошо, встав рано на заре, снять свою боевую шашку со стены, надеть древние боевые доспехи, сесть на испытанного скакуна и умчаться туда, где ты нужнее всего. Пусть ты еще не знаешь в этой жизни ничего. Не важно это. Главное — ты на коне! Главное — в своем, китайском, седле!
Вдруг старик оборвал самую возвышенную ноту и замолчал. И две маленькие слезинки заблестели в уголках его слегка раскосых глаз. Он смахнул их краем рукава.
— Вот так я и поскакал, — почему-то произнес он.
И опять две маленькие слезинки заблестели в старческих глазах.
— Вот так я и поскакал, — зачем-то повторил он.
Фыню с умилением представилось, как ныне престарелый юноша скакал некогда по мокрому от росы полю, размахивая шашкой, и посвистом молодецким сзывал своих товарищей то ли в ратный поход, то ли на честный поединок до первой крови, не страшась потерять последнюю; как радостные песни китайских жаворонков вторили ему…
— А этот чертов конь не прошел и четверти ли. Встал и принялся жрать траву. Его, оказывается, не кормили с вечера. Шашка запуталась на ремне вокруг моей шеи. А возле стали собираться крестьяне. Они хихикали и показывали на меня пальцами.
— Но это ведь были настоящие китайские крестьяне! — несколько необдуманно заметил Фынь, желая как-то успокоить старика.
— Китайские, черт бы их побрал. А с кем, по-вашему, я выехал на битву? — вдруг заносчиво спросил старик.
— С врагами китайского народа, — убежденно ответил Фынь.
— Идиот. Да с вами, китаезами я и собирался сражаться. Наша провинция северных жузов была присоединена к Китаю лишь через десять лет! Эх, ежели б конь тогда не подвел…
Услыхав эти старческие откровения, Фынь нехорошо задумался. «Вот он, враг китайского народа», — билась трепетная мысль.
— А теперь с кем биться? Всех уже поприсоединяли. Никто уже не выйдет в чисто поле и не скажет: «Ну, китаезы, ща я вам покажу!» — ностальгически продолжал старик.
— Всегда есть место доблести и отваге, — зло вставил Фынь.
— Вот-вот. Есть еще одна страна за морем на востоке. Гористые острова, с прозрачными озерами, шелестом бамбуковых рощ, с ивами, плачущими о друзьях юности, цветущими вишнями… А цветение кустов прекрасной хаги! О… — как-то подозрительно загораясь заговорил старик.
Фынь прислушался.
— И живут в той стране богатыри-самураи. Всю жизнь свою они тратят на битвы и подвиги, на походы и ночевки у костра в ратном стане. Каждую минуту готовые умереть, хладнокровные и изощренные в боевых искусствах, они грозно налетают друг на друга. Сверкают лезвия клинков, трепещут флаги с гербами родов. Жаль, кораблей они строят мало. Все воюют…
Старик замолчал. И лишь юношеский огонек играл в его грустных глазах.
А Фынь унесся незаметно для себя в атмосферу вечеров в доме Луань, к мерцанию огня в камельке, в таинственную сеть странных сказок. Он не сообразил сразу, зачем так понадобились старику корабли для самураев.
А сообразил это лишь на следующий день. Когда его коллега из Шанси сравнил фекалии, плывущие по трубам канализации, с боевыми кораблями, несомыми попутным ветерком в дальние страны. Фыня вдруг озарило: «Так этот старикан хотел!.. Так вот где собака зарыта!»
— И когда они уже прошли весь канализационный периметр, и уже готовы вырваться на простор — «земля, земля» — кричат моряки, вот тогда мы и ловим их в коллекторы, так сказать, фекалосборники, где и приготовляем из этого ценного сырья компост. Окрестные крестьяне охотно покупают у нас это прекрасное удобрение, — говорил шаньский чиновник-энтузиаст.
Слушал его Фынь, а сам представлял флотилию, перевозящую самураев на родную его Китайщину. А тут их уже ждут и делают из них компост, который тут же продают китайским крестьянам как ценное средство от идиотизма. И китайские крестьяне, столько раз воспетые в его мыслях, казались алчными ничтожными рожами, бестолково тычущими пальцами в самое прекрасное, что есть. То есть, у кого есть?
Но странное дело, когда Фынь уже трясся в тарантасе по дороге в Дудзун, в его задумчивые мысли все настойчивей стала вторгаться иная версия данного сценария, а именно:
Грозные самураи, закованные с ног до головы в самурайскую же броню, размеренным шагом сходят по сходням со своих самурайских кораблей, садятся на боевых самурайских коней. Взвиваются самурайские стяги. Извлекаются из ножен самурайские мечи. Но уже ждут. Ждут на берегу многочисленные полки предводительствуемые легендарными китайскими полководцами. Здесь и Ю Аньши, и Сун Сяо, и Ни Хао Шэнь — все богатыри. Вот трубят рога, валторны, флейты и волынки, гремят литавры. Вскипая, взмывается ввысь пыль из-под копыт. И вот уже хруст, храп, хрип, топот, ропот, звон, стук, грюк, бряк, шмяк, бульк, дзынь, ай, ой, гуп, гуп, ой, ай, шмяк, грюк, храп, крик… Тихий шелест степного ветра… Крик, прыг, бег, дук, грюк, шмяк, стук, хруст, храп… — все сливается в мощном батальном крещендо. Разворачиваются, сначала постепенно, как в замедленной съемке, ряды китайских полков.
И вот уже мельканье, мельтешенье, хаос убегающих людей, роняющих мечи, как бессильные хлопья снега, и копья. И грозные самураи, взирающие им вослед. И солнце, уходящее за горизонт, далекое, неприступное. И шум океана, и песни цикад…
Горькая мысль пронзила Фыня: «А ведь цикады-то наши, китайские!» И не выдержав всего увиденного, Фынь разрыдался как ребенок. Возница в недоумении оглянулся и сказал: «За упадком приходит подъем. За увяданьем расцвет». «Китаец, однако», — подумал удивленно Фынь. И удивился своему удивлению.
С тех пор крепко запала в душу Фыня мысль о далеких самураях. Всякий раз, как он думал о чем-то: «Вот оно, родимое, китайское», тут же перед его мысленным взором возникала картинка: бегущие китайские полки, спокойно взирающие им вслед всадники, и солнце, превращающее все ирреальное в законченную обыденность. И песня цикад. «А ведь цикады-то китайские», — повторял всякий раз незнакомый внутренний голос.
Все реже стал появляться Фынь в кружке патриотов. А Гер Шен Зон зачем-то все чаще многозначительно ему подмигивать.
И на вечерах в доме Луань Фынь все чаще о чем-то задумывался, о некитайском. Его вдруг стали влечь неизвестные земли и голоса незнакомых народов. Рассказам о кочевниках, покрытых шерстью, он перестал верить. Но зато стал ощущать неуловимый аромат иных поднебесных цивилизаций.
Так проходили месяцы. Прошла зима, весна, на исходе было и лето. Фынь давно не бывал в домике Люя. И вот, идя по улице, он повстречал Цзя Цзи. Тот был возбужден и первым окликнул Фыня.
— Здравствуй, Цзя Цзи. Рад тебя видеть в приподнятом настроении, — ответил Фынь.
— Свершилось! — выпалил тот.
— Что могло свершиться в этом сонном городишке?
— Свершилось! Мы нашли!
— А разве здесь что-то можно потерять?
— Как же! Задача «как помочь и очистить». Разве забыл?
— Так как же помочь и очистить? — спросил Фынь.
— Императора казнить, чиновников повесить!
— Так я и знал.
— Еще бы! Не будет императора — и проблема помощи ему отпадет сама собой. Не будет чиновников — не будет сорняков!
— А кто же это все казнит и повесит?
— Как кто? Разве не ты предлагал послать интеллигентов в народ?
— Я. Ну и что?
— А то, что мы, патриоты, пишем бумагу императору. Тот издает указ и всех интеллигентов под конвоем отправляют в народ. Народ враз вскипает и уничтожает и императора и чиновников!
— И всех остальных.
— Вот именно, — запыхавшись, закончил речь Цзя Цзи.
— И вот тогда приплывут самураи и наведут порядок, — добавил Фынь.
— Постой, какие самураи?
— Да уж ясное дело, не китайские!
Удивленный Цзя Цзи остановился, широко раскрыв глаза на мир. А Фынь зашагал домой. Он чувствовал, что бумага императору уже написана. Но тот и сам давно подумывает: что такое сделать с нашей китайской интеллигенцией, чтобы она Нас оставила в покое? И конвой уже ждет. Да только еще нет кораблей у самураев. А вдруг все случится, а самураи не приплывут?
И так страшно стало Фыню, что он остановился и прислушался. «А патриот ли я?» — вопрошал внутренний голос. «Тук, тук, тук», — отвечало ему сердце. И ничего изменить уже было нельзя.
А вечером дождливым и по-осеннему холодным Фынь сказал Луань:
— Скоро все изменится.
— Я знаю.
— Только вот самураи могут не приплыть.
— Могут.
— Как быть?
— Ждать.
Девушки могут ждать хоть до гробовой доски. А мужчины нет. Фынь не мог ждать. Он решил сам стать самураем. Построить большой корабль. Лучше два. Приплыть к самураям и сказать на их самурайском языке: «Что же вы, понимаешь, кораблей строить не научились?»
А те ему ответят:
— А мы выбрали иное стратегическое направление развития — военные технологии. Вот скоро научимся делать райфлеменов, затем грозных арморов, неустрашимых бомберов и неотвратимые рокетри. А тогда корабли нам и взапраду станут не нужны.
И улыбнутся, и бряцнут боевыми мечами в деревянных ножнах. И пойдут опять воевать, с мечтою о далеких звездах.
В чем смысл Вселенной? Не знают сего китайцы, не знает сего никто. Вот разве что самураи space vehicle построят и тогда!..
Можно было бы и завершить это повествование. Да уж больно велик наш Китай, и здесь двумя историями не отделаешься. Ощущается потребность в третьей, так сказать, для стройности миросозерцания и государственной упорядоченности. И вот вам третья история. Конечно, про Фыня, но не просто…
Как известно, у каждой Поднебесной должен быть свой император. У Поднебесной Фу был свой император по имени Фынь. Фынь был тихим императором. Вместо грохота барабанов и шелеста одежд министров его занимало только две проблемы:
1) Что такое Вселенная?
2) Что такое император Фынь?
Бывало, в особо прозрачные ночи он удалялся в императорскую обсерваторию и устремлялся мыслью к звездам. Такие ночные бдения весьма беспокоили весь двор. Наложницы обязаны были сопровождать Фыня в его астрономических трудах. От них требовалось не разговаривать громко, не чихать, не кашлять, не шептаться о предметах, не относящихся ко Вселенной. Обычно они располагались на мягких подушках вдоль стен и, поддерживая тонкими пальчиками усталые веки, время от времени роняли умные замечания о событиях в Универсуме.
Чиновники имели стандартные графики присутствия. Они располагались во дворе обсерватории и напряженно ждали рассвета. С юмором у китайских чиновников всегда было нелегко. Поэтому они всерьез принимали слова императора Фыня, которые тот бросал выходя поутру из обсерватории:
— Ну что, опять слабо напрягались? Солнце вновь на две минуты раньше выкатило.
Или:
— Опять все прозевали. Почему звезды поисчезали?
Или:
— Кто это ночью так небо раскрутил? Все звезды ушли куда-то вбок.
На эти каверзные вопросы у чиновников были заготовлены стандартные ответы, над которыми ломали в свое время головы целые департаменты. Чиновники отвечали:
— Куда нам небо раскручивать. Это быстрые мысли Вашего императорского Величества звезды разогнали. Или:
— Мы приложили все наши скромные усилия, и если будет на то Ваша высочайшая воля, то приложим и еще большие. И в следующий раз мы затормозим (ускорим, заставим, покажем и т. д.).
Отклоняться в ответах от установленного порядка не рекомендовалось. Вот так император играл в свои игры, а чиновники в свои.
Вечерами, когда он не выходил к обсерватории, Фынь углублялся, лежа в постели, в глубины своего Я. Присутствующая при этом наложница должна была всю ночь слушать мучительные поиски императором своей сути. Попав первый раз в спальню императора, начинающая наложница сперва удивлялась — зачем она здесь нужна. Но потом втягивалась и уже сама с некоторым интересом обсуждала с Фынем то проблемы смысла Мироздания, то проблемы человеческой сути. По этой причине наложницы императорского двора слыли весьма образованными. И так это вошло в моду, что императоры других Поднебесных стали лично принимать ежегодные экзамены у своих наложниц по разным ученым наукам.
Но внезапно в пределы империи вторглись то ли хунны, то ли сянбийцы. Степные богатыри на своих выносливых легконогих лошадях победно доскакали почти до самой столицы княжества или Царства Фу, которое на самом деле было империей.
Заседание госсовета началось поздно ночью, когда кочевники мирно дрыхли в своих юртах у стен столицы. Высшие чиновники сидели у стен павильона с нескрываемыми печатями крайней озабоченности и нарочитой осмысленности на лицах.
— Ну что, мужики, как жить дальше будем? — обратился к ним с грозной речью император Фынь.
Лучше бы он не брал так круто. Потому что только один, не самый первый чиновник решился сделать тут же себе харакири. Но вовремя вспомнил, что он не японец, а китаец, и остался жив. Остальные, подступая к императору, потрясая вскинутыми вверх задницами, ползая у ног Фыня, принялись гнать друг на друга дуру.
Естественно, Фынь в досаде заложил себе уши пальцами и кивнул стражникам. Те из человеколюбивых традиций не стали рубить головы чиновникам, а повыволакивали всех, шуршащих у императорских ног, на свежий воздух под звездное небо. Это мероприятие было призвано остудить разогревшиеся головы. Потому что они были обязаны аккуратно сосчитать полное количество видимых в эту ночь звезд и представить это число поутру императору, чтобы тот по одному ему известным методикам свершил утренние предсказания. Если бы данное число не сошлось с установленным из дневных наблюдений за реализацией предсказаний, то головы чиновников должны были покинуть свои привычные места.
Итак, Фынь продолжил:
— Нет, ну а все-таки?
После этих глубоких по скрытому смыслу слов оставшиеся чиновники впали в возвышенное созерцание Великой Государственной Думы. Но Дума не думалась.
У китайцев всегда было много талантливых полководцев. Так как было с кем воевать — китайцев вокруг было много. Поэтому Фынь позвал:
— Генерал Тан Ли, каково ваше решение?
Тот поднялся и по-военному четко ответил:
— Я предлагаю уничтожить северных варваров всех до одного, прямо у стен столицы.
— Это хорошая мысль, генерал Тан Ли. Если других мыслей не поступит, я вспомню о вас. А теперь вы, генерал Сяо Ю:
Тот поднялся и по-военному четко ответил:
— Я предлагаю обойти варваров с юга и запереть их между столицей, горой Ань-Лунь, Желтой рекой и нашей доблестной армией. Терпя недостаток в пище и корме для своих ужасных лошадей, грязные степняки сдадутся все как один на безжалостную милость Вашего императорского Величества.
— Это хорошая мысль. Я о вас пока не забываю, генерал Сяо Ю. А теперь ваш черед, генерал О'Хара.
Поднялся самый молодой и самый незакомплексованный на уставной почве генерал:
— Вы меня, ваше Величество, еще бы назвали Мак Дональдсом. Я Чжи Чжао. Не больше, но, — он посмотрел на двух предыдущих генералов. — Но и не меньше. Так вот. Я мог бы предложить еще один идиотский план, к примеру — переловить всех крыс в городе и спустить их на варваров, чтобы те этих крыс слопали и поумирали в страшных муках. Но скажу то, что произойдет на самом деле. Я буду основываться на голых фактах и на великой науке об этногенезе. А произойдет следующее: варвары ворвутся в столицу, вырежут где-то в пределах одной трети населения, а не все сто процентов, как это принято в наших китайских разборках. Вас, ваше императорское Величество, в зависимости от вашего поведения или отравят или посадят на кол, предварительно вырезав у вас то, что им заблагорассудится. На трон взойдет какой-нибудь кривоногий плосколицый Шибыр-хан и объявит о воцарении династии Хань. Само собой, запрется на месяц с вашими наложницами в своих покоях. После чего всех оставшихся к тому времени в живых ваших чиновников и генералов возьмет к себе на службу. И лет эдак с полсотни продержится на своем яшмовом троне. Но не он сам, а его сын, который, наущаемый наложницей-китаянкой, его очень скоро отравит. Правление новой династии не будет сахаром, так как следует учитывать этногенетическое приближение хуннов к фазе обскурации. Возникнет химера — бездумное смешение бывших кочевников с коренными китайцами, которая поглотит всю пассионарность завоевателей. С севера и востока же явятся новые племена, находящиеся в фазе пассионарного подъема. Они сметут хуннов, рассеют их остатки по закоулкам Ойкумены и попытаются окитаиться, то есть, создать новую династию. Но, войдя в акматическую фазу пассионарного перегрева, только перережут друг друга. Вот тогда придет один из уцелевших великих китайских генералов и создаст новую китайскую империю. Я закончил.
— А этим великим китайским генералом будешь ты, Лу Мум Ба? — ехидно заметил Фынь.
— Учитывая мой возраст на данный момент, вполне возможно.
— Знаете, ребята, — обратился Фынь ко всем трем выступившим генералам. — А ведь следует рубить вам головы, а мне линять из столицы.
Но тут поднялся патриот из гражданских и убежденно заметил:
— Да мы их всех, гадов, ассимилируем!
— Кто? — удивился Фынь. — В вашем-то преклонном возрасте? И когда, этой же ночью?
— Ну, я это в смысле торжества нашей национальной китайской идеи в исторической перспективе, — несколько поправился патриот.
— А когда под вашим надзором вырезали все три с лишком миллиона жителей княжества Сяо по плану присоединения их земель к империи Ци, вы также руководствовались национальной идеей? — спросил Чжи Чжао.
— Ну, это все-таки было наше внутреннее, китайское дело. Мы, китайцы, своих в плен не берем! Таковы уж наши этические принципы, освященные гением предков!
— Ну, а что вы, мой юный друг можете добавить? — обратился Фынь к молодому чиновнику, фантазеру и начинающему фантасту.
И тот предложил:
— Предлагаю свалить на наших врагов небесный свод, и одним ударом покончить со всем этим.
— Ну что ж, уважаемые. Я что хочу сказать, — решил подытожить Фынь. — Речь идет в первую очередь о вас самих, я-то уйду в себя, а оттуда прямиком в Дао. Я это делать умею и люблю. А вот вы что будете делать?
— А что? — отозвался генерал Тан Ли. — По-моему все уже разъяснилось. Вы, Ваше императорское Величество уходите в себя. Мы, ваши верные слуги, на службу новой династии. Патриоты ассимилируют варваров в плане торжества национальной китайской идеи. А лет через пятьдесят-шестьдесят, как сказал коллега Ин Чу-Чун, у нас у всех будет хорошая возможность побороться за гармоничное устройство новой китайской династии. Что касается молодого человека из штатских, то мы все предоставляем ему карт-бланш. Пускай опускает на врагов небесный свод. Что до процента вырезаемого населения столицы, то спишем это дело на наши этические принципы и неуемную китайскую гордость, представив дело как героический подвиг народных масс. Вот стало быть как.
— Да нет, любезный. Вы меня не так поняли, — пожал плечами Фынь.
— Я имел в виду не то, что случится с вами, если в столицу войдут кочевники. Я имел в виду — что случится с вами, если я уйду в себя.
— Что? Что?.. — мысленно спросили все присутствующие.
— Вы представляете себе, что происходит со звездами, когда вселенная сжимается в точку? Нет? Вот то же будет с вами, когда я уйду в себя. Подумайте, господа.
С этими словами Фынь поднялся с трона и удалился в дальние покои.
И уж таковы ли плоды просвещения, или какие иные плоды подействовали. Только наутро кочевники были оттеснены от столицы, а затем, получив выкуп шелком и прочей ерундой, ушли обратно на север, в степи — довольные, сытые, богатые, свободные, по ходу дела планируя новый набег на следующий год.
Загадочен и непредсказуем Китай. В необозримые дали устремлено его будущее. И кто сможет остановить его, влекомого великой национальной китайской идеей к неограниченному расширению?
Работа «случайного встречного» всегда меня привлекала. В моих глазах она была окружена заманчивым ореолом загадочности, мистики и тайны, и я мечтал о ней, сколько себя помню. Именно потому мое заявление о том, что я намереваюсь податься в «случайные встречные», не стало для отца неожиданностью. Однако мой выбор он все равно не одобрил.
— Молод ты еще для такой работы, — покачал он головой. — Ни людей не знаешь, ни в жизни ничего толком не повидал. А хорошему случайному встречному знаешь, какой опыт нужен?
— Прекрасно, вот на работе его и наберусь, — отмахнулся я. И еще подумал про себя, что до сих пор не видел на доставке ни одного взрослого, только своих сверстников, так что молодость этой работе явно не помеха.
— А, может, на завод?
— Нет, — упрямо заявил я. Перспектива всю жизнь простоять в цеху у станка, отливающего чувства, меня не привлекала. Не привлекала настолько, что я даже ни разу не побывал на заводе, где целыми днями пропадал отец. — Я буду случайным встречным — и точка.
Мое упорство отца не переубедило — он остался при своем мнении. Правда, больше меня не отговаривал. Он-то ведь знал, что некоторые истины человек просто не может принять из рук другого, поскольку должен прийти к ним сам.
Вот я и пошёл к своей.
На протяжении жизни человек видит сотни, тысячи незнакомцев. Они проходят мимо него в толпе, они стоят рядом в переполненном трамвае, они проносятся в машинах по встречной полосе, они провожают взглядом из безликих окон высотных домов. Самый распространенный контакт с ними — мимолетный взгляд. Иногда — короткий жест или слабая улыбка. Еще реже — обмен парой слов. И уж совсем редко — задушевный, искренний, обнажающий всего себя разговор, который случается только тогда, когда человек точно знает, что никогда больше не увидит своего нечаянного собеседника.
Люди чаще всего не понимают, какую важную роль в их жизни играют такие мимолетные столкновения и свято уверены в случайности этих коротких встреч.
Поначалу, как я и ожидал, мне поручали самые простые доставки.
Каждый день в назначенный час я подходил к бревенчатой пристройке, прислонившейся к теплому каменному боку завода, где работал отец. Пристройка больше смахивала на сказочную избушку, чем на склад, а завод больше походил на суровый старинный замок с узкими окнами-бойницами, а не на промышленный объект.
На складе я получал пакеты, знакомился с инструкциями и послушно отправлялся по указанным маршрутам — доставлять.
Получатель пакета «решимость» спускался в метро на длинном эскалаторе. Его взгляд на миг задержался на щуплом молодом человеке, едущем на другом эскалаторе и шуршащем тонкими газетными листами…
Я ловлю взгляд адресата, удерживаю, фиксируюсь на глазах. Сосредотачиваюсь. Передаю… Передаю… Передаю… Ну, вот и всё. Сегодня получатель, зайдя в кабинет самодура-начальника, впервые постоит за себя.
Адресат пакета «облегчение» шел в хмурой толпе, деловито топчущей зебру людного перекрестка. Коренастый мужичок с дубленым лицом и въевшейся под ногти машинной смазкой задел его локтем и взвился:
— Смотри, куда прёшь!
Пострадавший в ответ с чувством процедил сквозь зубы что-то нелицеприятное.
«Готово», — удовлетворенно киваю я. «Получатель» растратил на меня существенную часть накопившегося стресса и теперь не сорвет злость дома, на семье.
Получательница «укора», модная дама с холеными руками, покосилась на сухонькую богомолку, часто осеняющую себя мелким крестом у иконостаса. Пересеклась с ней взглядом — и вздрогнула.
Не переставая часто креститься, я улыбнулся про себя. Я уже видел, как дама, вернувшись домой, станет долго рыться в мобильном, потом, сдавшись, достанет старую записную книжку и позвонит в деревеньку, соединенную с миром всего двумя проводами — телефонным и электрическим. Там по-прежнему живет ее мама.
Работа моя не отличалась разнообразием, но это меня не разочаровывало. Я старательно исполнял те простые задания, которые мне поручали, и мечтал, что когда-нибудь, когда наберусь опыта, мне доверят серьезные доставки сложных наборов чувств, и я примкну к тем счастливчикам, которые работают «попутчиками в поезде», «давними знакомыми» и «курортными романами».
У меня появились постоянные клиенты. Седой ветеран, живший в стылой квартире на первом этаже одной панельной многоэтажки, был первым. Он коротал пустые утренние часы у окна, облокотившись на широкий подоконник и подолгу глядя во двор. Он знал, что в один и тот же час из-за угла дома выходит лысоватый мужчина средних лет с лохматой белой болонкой на поводке, и очень ждал его появления. Видимо, в незамысловатой рутине посторонней жизни ветеран находил что-то успокаивающее. Что именно? Как я ни старался, ответа найти не мог. Только крепче сжимал поводок и, не спеша, шел по одному и тому же маршруту, утро за утром доставляя ему пакет «умиротворение».
Осознавая важность своей работы, я все-таки не до конца понимал трогательной привязанности одинокого ветерана к ежеутренней картине. И в полной мере смог это оценить в одно веселое весеннее утро, когда, после пропущенной накануне из-за простуды доставки, я не увидел его у окна.
Соседки, сбившись в кружок у подъезда и сблизив головы, всё повторяли: «Памятник, памятник-то какой заказали? Из мраморной крошки?.. Ах, мраморный!.. Да, неплохо его детишки пристроились…» А я растерянно стоял посреди зеленеющего двора, бесцельно вертя пакет «умиротворения» и всё гадал — а если бы я не пропустил вчерашнюю доставку?
Число моих постоянных клиентов постепенно увеличивалось, увеличивалась и сложность доставок. Пару раз мне уже доверили «попутчика в поезде», а однажды — даже «курортный роман», и счастью моему не было предела. Но, как это обычно происходит в жизни, новизна впечатлений стирается. И то, что некогда безмерно радовало, со временем тускнеет и начинает отдавать пресным привкусом скуки и привычки.
Я по-прежнему прилежно занимался доставкой, но если раньше все мои мысли были сосредоточены только на адресатах, теперь я отвлекался. Неся подмышкой несколько посылок с «радостью», «облегчением», «напоминанием» и «надеждой», я видел вокруг себя десятки, сотни людей, которым эти пакеты не были предназначены, но которые нуждались в них никак не меньше, чем мои получатели. И я задавался извечным вопросом: «Почему?»
Почему именно этот мужчина за рулем машины, застрявшей в длинной пробке, получит «ободрение», в то время как усталой молодой мамочке, в одиночку поднимающей своего ребенка, «ободрения» не достанется? Почему выбирают именно этого человека? Почему не другого? Разве соображения элементарной справедливости совсем не играют роли в принятии решений?
А если… — и я похолодел от крамольной мысли — если ни о каком решении не идёт и речи? Вдруг все решается волей случая? Простой лотереей, в которой выигрывает не тот, кто заслужил, и не тот, кому нужнее, а тот, кто удачливее.
Отец, разумеется, заметил, как на смену моему восторженному восхищению пришло сомнение. Но он ничего не говорил. Ждал, пока я сам не задам вопрос.
А когда я, наконец, спросил своё «почему?», он не ответил. Только улыбнулся так раздражавшей меня порой, но свойственной всем родителям всезнающей улыбкой и заметил:
— Я же говорил тебе, что работать «случайным встречным» вовсе не так легко, как тебе казалось… Вот теперь ты начинаешь понемногу понимать, в чем трудность.
— И что же дальше?
— Дальше? — повторил отец и задумчиво прищурился, глядя куда-то мимо меня. — А дальше ты либо справишься, либо нет.
— Ты хочешь сказать, я должен сам найти ответы?
— Ну да.
Я разозлился не на шутку.
— Какая бесполезная трата времени! Зачем заставлять заново искать ответы, которые уже и так есть. — На миг холодное сомнение мертвой хваткой сжало сердце, и я с тревогой обратился к отцу: — Они ведь есть, да?
— Есть, — после паузы, показавшейся мне ужасающе длинной, отозвался отец.
— Так почему бы мне просто не сказать?
— Потому что одного ответа нет — у каждого он свой.
И я искал свой ответ. Но… либо я искал не там, где следовало, либо искал не то, что надо.
Зато, неся в руках посылки с «надеждами» и «облегчениями», адресованные вполне конкретным людям, я по-прежнему видел на своем пути немало тех, кому эти посылки были нужны ничуть не меньше, а, быть может, даже больше, чем адресатам, и у меня в голове все четче оформлялся план…
Когда я впервые отдал пакет не тому, кому он предназначался, меня едва не сожгло чувство вины. Но правду говорят: самое сложное — сделать что-то в первый раз. Второй — уже гораздо проще.
Помню, в руках у меня была посылка «внимание», и предназначалась она хрупкому старичку, мирно доживающему свой век в крошечной квартирке вместе со своей старушкой.
Как я рассуждал тогда? Я подумал — ну, посмотрит старик на свою старушку с полученным от нас вниманием, ну, поцелует в лобик, ну, возьмет за руку, прогуливаясь по скверу. А потом помрет через пару недель. И толку?
Зато в соседнем подъезде жил парнишка с будущим великого математика и чах от безответной любви к однокласснице с модной стрижкой под популярную певичку. Одноклассница же, следуя классическим канонам жанра под названием «жизнь», не обращала на него ровным счетом никакого внимания.
Дух захватывало от мысли, сколько великих открытий сделает одаренный математик, вдохновленный взаимностью своей любви… И «внимание» я передал этой девчонке с модной стрижкой.
Дальше пошло-поехало.
«Радость», предназначенную занятому бизнесмену, я отдал девчонке лет десяти с неумело заплетенными косичками и большим рюкзаком. Она выбегала из подъезда и задирала голову к окнам своей квартиры, раз за разом с надеждой высматривая, не провожает ли кто ее в школу.
Ее не провожали.
И одним пасмурным утром, когда девчонке было особенно грустно, превратившись в ее бабушку, я показался в окне и помахал рукой, передав «радость» ей.
«Сочувствие», предназначавшееся невыспавшейся женщине, которая возвращалась домой, таща тяжелые сумки в одной руке и сына-первоклассника в другой, я отдал пловцу, получившему травму и вынужденному уйти из спорта. Я не донес «сомнение» до «деда», приготовившегося строить призывников, и отдал его девушке, решившей избавиться от нерожденного ребенка. «Утешение» я забрал у раздраженного водителя маршрутки и отдал строгой судье, услышавшей свой диагноз из уст онколога.
Меня больше не глодало чувство вины за то, что я отдаю чувства не тем адресатам. Сомнений в правильности своих решений я тоже не испытывал — я был абсолютно убежден в том, что совершаю нужные поступки.
Тем большим шоком стала для меня суровость вынесенного мне наказания. Когда правда выплыла наружу, меня не просто уволили. К увольнению я, в некотором роде, был готов. Но вот полученного приговора я никак не ожидал.
Я по-прежнему видел и знал, что нужно каждому человеку, но не мог никому помочь. Мне было нечего им дать — на завод, отливающий чувства, которые я им раньше доставлял, я больше попасть не мог.
И я кипел праведным гневом. Меня выбросили вон! И за что? За желание сделать доброе дело, помочь тем, кто нуждался?
Я находил странное утешение в растравливании себя мыслями о том, как несправедливо со мной обошлись. С мрачным удовольствием я примерял на себя костюм страдальца, мужественно несущего тяжкий крест жестокого наказания. И регулярно качался на волнах беспросветного уныния, вызванного ощущением собственной бесполезности. Никому-то я не нужен, ничего-то я не стою…
Я погрузился в жадное болото жалости к себе, и эта трясина засосала бы меня с головой, если бы не подвернувшаяся мне под ноги опора.
Этой опорой стал случайный встречный.
Не «случайный встречный», каким когда-то был я. Настоящий случайный встречный.
Я проходил мимо него день за днем — и не обращал внимания. Потому что, живя среди людей, незаметно набрался человеческих привычек и перестал смотреть на них — стоящих с мольбертами у решеток пропахших бензином скверов, с гитарами у мраморных колонн в метро, с протянутыми руками у влажных стен подземных переходов.
Я пробегал мимо него раз за разом, не глядя. Но однажды почему-то задержался и впервые за долгое время посмотрел.
Обычный мужчина. Высокий, худощавый. Не пьяный, не мятый. Лохматый, щетина недельная. Одет, как мне сначала показалось, в рванье. Пригляделся — нет. Вещи приличные. Правда, только каждая по отдельности — всё вместе смотрелось на нем обносками с чужого плеча: черные шелковые брюки, синяя спортивная олимпийка, строгий серый плащ и кроссовки с оранжевыми галочками по бокам. На шее, на широкой засаленной замшевой лямке — большая коробка, которую он монотонно крутил за ручку.
«Шарманка», — сообразил я, глядя на то, как под незатейливую мелодию заведенно кружили на ее крышке маленькие фигурки.
В другой руке мужчина держал короткую палочку, от которой тянулись тонкие нити к деревянной кукле. Одета она была куда приличнее самого шарманщика — в джинсики и теплую зеленую курточку на синтепоновой подстёжке. Кукла стояла, покачивая головой в такт музыкальному курлыканью шарманки, и издалека казалась самым что ни на есть обычным ребенком.
Лишь когда я подошел поближе, шаря рукой в кармане в поисках мелочи, то разглядел, что одежда свободно болтается на тонком тельце-палке и что у деревянного мальчишки-буратинки почти нет лица — так грубо были выструганы рот, нос и глаза.
На асфальте перед мужчиной не лежало ни коробочки, ни шапки, ни даже картонки. Куда бросать деньги — неясно.
«Зачем он тогда тут стоит?» — удивился я, пожал плечами и продолжил свой бесцельный путь.
Я прошел целый квартал, прежде чем осознал, что впервые за долгое время чувствую себя лучше. Будто часть моих переживаний, сомнений и разочарований — нет, не исчезла, но стала словно бы невесомой.
С того дня я неосознанно прокладывал свой бесцельный маршрут таким образом, чтобы обязательно пройти мимо шарманщика с буратинкой. И все гадал, чем же они притягивают меня.
В шарманке не было ничего необычного. Старый, истрепанный, но любовно хранимый инструмент, она умела играть всего с полдюжины мелодий, и на ее крышке, частенько невпопад, заведенно кружились одни и те же фигурки с поблекшей раскраской.
А вот буратинка… Он, казалось, жил собственной жизнью, никак не зависящей от тонких ниточек, тянущихся от него к руке шарманщика. Деревянный мальчишка мог задорно постукивать по асфальту заботливо зашнурованным ботиночком под бодрый, слегка похрипывающий марш. Он мог качать головой в такт тонкому треньканью колокольчиков карильона, мог кружиться на месте, широко раскинув руки, под летучий вальс и недвижно грустить под лунную сонату. А под плачущие ноты гитары он, словно забываясь, отбегал на несколько шагов в сторону. Потом неизменно спотыкался и замирал. Поворачивал голову, таращась пустыми деревянными глазами на шарманщика, медленно подходил к нему и утыкался плохо вырезанным лицом в шелковую штанину с непроглаженной стрелкой. В такие моменты шарманщик ласково клал ладонь на деревянную макушку, а потом вздрагивал и убирал руку.
Я так и не мог понять, чем притягивает меня эта странная пара, но каждый раз, оставляя шарманщика с буратинкой на берегу людного уличного потока, я неизменно ощущал, как все больше отступают от меня уныние и жалость к самому себе.
Я безуспешно бился над загадкой шарманщика с буратинкой почти две недели. Потом подумал — а как же мои способности, навыки и умения? Я ведь ни разу не пробовал с тех пор как… Правда, даже если они и остались, мне ни разу не довелось делать «давнего знакомого». Но я ведь бывал «попутчиком в поезде» и «курортным романом» — какой-никакой, а все же опыт. Значит, справлюсь и с этим.
Подготовка заняла совсем немного времени.
Я приостановился у шарманщика, деланно всплеснул руками и воскликнул:
— Толик, ты?
Шарманщик вздрогнул и посмотрел на меня. Механические фигурки замерли, буратинка выжидательно уставился на меня пустыми деревянными глазами.
— Серега… — наконец растерянно отозвался шарманщик.
Мы просидели с Толиком весь вечер в какой-то чистенькой забегаловке с большими окнами, выходящими на осенний проспект. Я старательно изображал из себя его бывшего однокашника, и, кажется, у меня это получалось неплохо.
Куда хуже выходило другое — я не знал, с какой стороны подступиться с расспросами. Да и что, собственно, спрашивать?
Мы устроились за столиком в самом углу. Толик поставил шарманку на пустой стул, снял с буратинки курточку, усадил его к себе на колено. Палочку с тянущимися к ней нитями он так и не отпустил. Кукла вертела головой и ерзала, словно нетерпеливый ребенок.
Толик не был неразговорчивым, замкнутым или угрюмым. Напротив, он охотно говорил на любые темы — хоть о погоде, хоть о политике. С удовольствием вспоминал студенческие дни, улыбался, шутил. Однако, как только я касался чего-либо, связанного с жизнью самого Толика, он неизменно отделывался односложными ответами.
Иногда, разговаривая со мной, мой «давний приятель» забывался и тянулся ладонью к кукольной голове — словно хотел погладить. Потом вздрагивал и отдергивал руку. В такие моменты я испытывал непонятную неловкость и отводил взгляд.
Однако, любопытство не давало мне покоя, и после того, как Толик заботливо поправил воротничок рубашки на плохо обструганной палочке-шее куклы, я не выдержал и все-таки спросил про буратинку.
Толик, не поднимая головы, тихо ответил:
— Его зовут Алешка.
— Ну, Алешка так Алешка, — легко согласился я. — Толь, а Толь? Сам сделал?
— Кого?
— Буратинку, — кивнул я на куклу. Встретил Толькин взгляд и тут же поправился: — Ну, то есть, Алешку.
— Сам.
— А чего тогда с мордашкой намудрил? Одел вон как хорошо, а с лицом схалтурил.
Толик промолчал и прижал куклу крепче к себе.
— Зачем он тебе?
Шарманщик опять промолчал, а кукла отвернулась от меня и обняла Тольку тонкими палочками-ручками.
Неловкую тишину прервало появление кудрявой белобрысой девчушка лет пяти с пломбиром на палочке в руке. Она непосредственно дернула Толика за рукав и спросила:
— Дяденька, как зовут вашего мальчика?
Толик ответил не сразу, и вышло у него хрипло:
— Алеша.
— А можно, мы с Алешей немножко поиграем?
Шарманщик медленно кивнул. Девочка взяла буратинку за руку и повела к маме, беседующей по сотовому за соседним столом.
Толик долго смотрел на детей; глубокие морщины прорезали его лоб, и он стал казаться гораздо старше, чем еще несколько минут назад. Потом достал бумажник из внутреннего кармана плаща, раскрыл его, бережно вынул фотографию и осторожно, будто хрупкую драгоценность, протянул мне. Я взглянул на нее — и вздрогнул.
С фотографии на меня смотрел буратинка. Такой, каким он мог бы быть, если бы грубо намеченные черты его лица выстругал талантливый мастер. И если бы буратинка был не куклой, а живым шестилетним мальчишкой.
Чувство непоправимой беды накрыло меня штормовой волной.
— Он… — начал было я — и не смог закончить.
Толик молчал. И это было именно тот случай, когда молчание говорит больше любых слов.
…Девочка привела буратинку обратно шарманщику и вернулась к маме. Я смотрел, как деревянная кукла с плохо вырезанным лицом шестилетнего мальчишки деловито взбирается к Толику на колени, и чувствовал, что мои надуманные обиды, мелкие разочарования и жалость к себе отступают, растворяются и уходят, уступая дорогу чему-то другому. Чему-то большому, теплому, доброму и… очень хорошо знакомому.
Я прислушался к себе — и будто какой-то переключатель щелкнул внутри. Всё встало на свои места. Встало так просто и так закономерно, что оставалось только удивляться — как это я раньше не увидел? Ведь я столько носил их с собой, столько рассматривал, столько передавал… Только ни разу не получал сам.
«Утешение».
«Облегчение».
«Надежда».
Дальше со мной случилось то, что обычно называют откровением.
Если деревянная кукла, в которую простой человек вложил боль потери и нерастраченной любви, может вызвать во мне столько чувств, как же так получилось, что я, существо, наделенное, по человеческим меркам, волшебными возможностями, ни разу не попытался создать чувства сам?
Как же я так долго не понимал, что на заводе мне давали только оболочку — оболочку чувств? Пусть и не осознавая этого, но наполнял ее я. Я сам. А стоило мне услышать, что я больше не работаю «случайным встречным», не получаю чувства с завода — и я сдался…
Как это, однако, по-людски: человек вмиг забывает о главном — о своих талантах, умениях и способностях, стоит лишь забрать у него инструменты.
Но теперь — теперь всё будет по-другому.
Если уж буратинка может, то я и подавно смогу.
И начну прямо сейчас.
Я посмотрел на Толика. Все его чаяния, все его желания и мечты — все они были передо мной как на ладони. Я поочередно создавал «утешение», «облегчение», «радость», «поддержку». Одно за другим я грел эти чувства в ладонях, наслаждаясь легкостью, с которой они у меня появлялись, — и позволял им исчезать. Не то, всё не то. Толик заслужил нечто большее. И, кажется, я уже знал, что.
Я никогда не доставлял его раньше — оно было редкостью, потому не знал, каково оно на ощупь, как выглядит, как передается. Но это меня не остановило.
Я все равно создал его. Создал, подержал в руках — и оставил Толику.
Чудо.
Потом земля почему-то ушла из-под ног, и мир закружился калейдоскопом уже отданных и еще не созданных чувств.
Когда я немного пришел в себя, то с удивлением обнаружил, что стою у сурового замка — завода, станки которого якобы отливают чувства. У входа, с улыбкой на лице, меня поджидал отец. Он молча распахнул двери, приглашая внутрь.
Никаких станков там, разумеется, не было. Мое внимание немедленно привлек прозрачный хрустальный паркет, под которым далеко внизу лежало широкое полотно земли. Стоило сфокусировать взгляд — и полотно, разворачиваясь, приближалось, так, что можно легко увидеть любого человека. Со всеми его чаяниями, желаниями и потребностями.
Я настолько увлекся созерцанием этой картины, что не сразу обратил внимание на то, что такой суровый, с редкими узкими бойницами снаружи, изнутри замок был пронизан светом. Я оторвал взгляд от прозрачного паркета и посмотрел на отца. Над его головой, парило, излучая свет, сияющее облако. Как и над головами всех тех, кто находился сейчас внутри замка. Все они вглядывались в хрустальный паркет, создавали самые разные чувства и посылали их вниз.
Я проследил за некоторыми.
Из наполненной строгим молчанием библиотеки выбежал зевающий студент. Посмотрел, как искрится в свете вечерних фонарей первый снег — и вдруг улыбнулся светлой радостной улыбкой.
Держа за руку внучку, усталая бабушка шла в магазин. Она как раз проходила через стиснутый многоэтажками двор, когда из распахнутого окна какой-то квартиры до нее донеслась мелодия. Бабушка остановилась и прикрыла глаза, погружаясь в музыку — звуки старой песни вернули ее на миг в счастливые времена молодости.
Солнечный луч пробился сквозь неплотно задернутые шторы и игриво пощекотал волосы нежащейся в воскресное утро в кровати девушки. Она поднялась, распахнула тяжелые занавески — и в комнату хлынуло утро. Девушка зажмурилась, подставляя лицо под волны света — и вдруг, раскинув руки, закружилась по комнате, весело, без причины смеясь и думая о том, как же мало порой надо для счастья.
Я поднял глаза на отца.
— А для чего же тогда все эти доставки и «случайные встречные»? — обратился я к нему.
— Они для тех, кто еще не нашел свой ответ.
Я помолчал. Затем все-таки спросил:
— Значит, я нашел?
Отец не ответил, только кивнул на что-то за моей спиной. Я обернулся — и в первый момент ничего не увидел. Только потом разглядел свое отражение в узком окне-бойнице.
У меня над головой парило облачко.
Людской поток несся мимо него день за днем, а он все стоял и стоял на берегу уличной реки и крутил старую шарманку, на крышке которой под незатейливую мелодию заведенно кружили маленькие фигурки с поблеклой раскраской.
Деревянный буратинка в джинсиках и теплой зеленой курточке на синтепоновой подстёжке то постукивал по асфальту ботиночком под бодрый, слегка похрипывающий марш, то кружился на месте, широко раскинув руки, под летучий вальс. Иногда, словно забываясь, отбегал на несколько шагов в сторону. Потом неизменно спотыкался и замирал. Поворачивался к шарманщику, медленно возвращался и утыкался лицом в шелковую штанину с непроглаженной стрелкой. В такие моменты шарманщик ласково гладил его по макушке.
Около них останавливались. Кто-то просто смотрел, кто-то перекидывался несколькими словами с шарманщиком. Кто-то — с буратинкой.
Ни один из тех прохожих не связывал свое внезапно улучшающееся настроение со случайно встреченным на улице шарманщиком и буратинкой. Ни один не знал, что именно от них он получил то, что в тот момент ему было нужнее всего — «сострадание», «ободрение», «утешение»…
Шарманщик провожал каждого такого прохожего долгим взглядом. Потом поворачивался к буратинке и вглядывался в его деревянное лицо. Вглядывался с замиранием сердца, с нетерпением — и с готовностью ждать бесконечно.
После каждого задержавшегося подле шарманщика с буратинкой прохожего умелая рука невидимого резчика раз за разом подправляла грубо намеченные черты деревянной куклы — нос, брови, глаза. Лицо буратинки постепенно превращалось в лицо шестилетнего мальчишки.
Шарманщик верил, что настанет день, когда на глазах буратинки задрожат ресницы, на щеках появится румянец, и ниточки, тянущиеся от куклы к палочке в его руках, лопнут.
А пока он крутил ручку шарманки, ждал случайных прохожих и верил в невозможное.
Верил в чудо.
Доктор смотрит в окно. Доктору скучно. Мальчик качается на стуле и сосредоточено грызет чупа-чупс. Его мать утирает слезы, с надеждой глядя в спину доктора. Доктор вздыхает. Лечить надо не ребенка, а мать.
Господи, зачем ты придумал телевидение?
Доктор возвращается за стол. Розовый стикер, обычный листочек бумаги с клеящейся полосой, непременный атрибут всякого офиса. На стикере — стихи, написанные нетвердой детской рукой:
— Значит, это написал ваш сын? — уточняет доктор.
— Да-а, — трясет головой мать. — Я вам уже говорила…
— Ну, я могу только поздравить — у вас талантливый мальчик. Сколько ему?
— Восемь будет летом. Понимаете…
Мать таращит мокрые глаза и переходит на пронзительный шепот:
— Это не первый раз! Раньше он… тоже, но мы не обращали внимание. А в шесть он придумал совсем короткое: «Черный бумер, чтоб ты умер!». Ну, тогда кино такое было, помните? И песня там… музыка в телефоне. Та-та, та-та, та-та-та-та-та-та-та-та-та, та-та… И вот он на улице это говорил — и БМВ взорвалось! Прямо во дворе, ночью только. Черное БМВ, вы понимаете?
— Успокойтесь, — доктор морщится.
Сейчас она приведет еще один какой-нибудь дурацкий пример, а потом сообщит ему, что в зоопарке сдох осел, и в этом виноват ее сын. Бывают глупые люди, а бывают дуры. Мальчику не повезло — его мать дура.
— А на даче он сочинил дразнилку про охранника, — продолжает шепотом кричать женщина. — «Днем он спит, а ночь пьет — лопнет у него живот». И…
— Лопнул? — спрашивает доктор.
— Перитонит, — кивает женщина. — Не довезли до больницы. И вот теперь с осликом… Понимаете, мы каждую неделю ходим в зоопарк кормить ослика. Ходили… Он умер, понимаете? Умер после того, как Саша… как он это написал.
— Хорошо, — кивает доктор. Ему уже не просто скучно, ему хочется выть от тоски. Как все предсказуемо! — Давайте я поговорю с вашим сыном наедине. А вы подождите в коридоре…
— Да, да, конечно, — женщина семенит к двери, оглядываясь на ходу.
— Стихи любишь? — спрашивает доктор у мальчика. Тот делает стеклянно-оловянные глаза и смело смотрит сквозь усталого дядю.
— Не-а, — качает он стриженой головой.
— А что любишь?
— Мультик про тачки и из пневника стрелять, — мальчик обозначает подобие улыбки.
— Ясно, — кивает доктор и открывает карточку.
Караев Александр Николаевич. Ничем серьезнее ОРВИ и ангины не болел. Все в норме. Типичный середняк. Повезет — человеком станет. Нет — будет как все: сперва гопником, потом обывателем. Впрочем, с такой матерью какое уж тут «повезет»…
— Учишься-то как? — заполняя карточку, спрашивает доктор.
— Нормально, — мальчик словно штампует этим словом разговор.
— Кем стать хочешь?
— Гонщиком.
— Почему?
— Гонщик может гонять, — мальчик изображает руками, как он рулит автомобилем.
— Логично, — соглашается доктор.
Заполнив карточку, доктор достает листочек с пунктами теста и начинает задавать стандартные вопросы. Ответы, как и следовало ожидать, тоже стандартные, в приделах возрастной нормы.
— Хорошо. Позови маму, — говорит доктор.
Мальчик бурчит:
— Дасвидань…
Входит женщина, в глазах — надежда и страх.
— Ну как?
— У вас совершенно нормальный, обычный современный ребенок. Гонщиком хочет быть. Никаких отклонений. Мой вам совет — поменьше ненужной информации. Телевизор, Интернет… Он спортом занимается?
— Мы во дворец молодежи на теннис ходим, — кивает мать.
— Вот и отлично! — доктор улыбается. — Всего вам доброго.
— А как же стихи? — непонимающе смотрит на него женщина.
— То, что он сочиняет — это замечательно, другой момент, что тематика… Она навеяна окружающим миром. А все остальное — всего лишь совпадение. Случайность. Поверьте мне.
— Да, да, — мать опять кивает. — А то… мы уже подумали…
— Что?
— Что он как Дэмьен из «Омена»…
Доктор коротко материться — про себя. Господи, зачем ты придумал… Впрочем, это уже было. Каменный век какой-то!
Мальчик просовывает голову в дверь.
— А я еще стих придумал! — говорит он, улыбаясь. Улыбка у мальчика хорошая, с ямочками на щеках.
Мать охает. Доктор улыбается в ответ.
— И какой же?
Мальчик важно входит в кабинет, выставляет вперед ногу и громко, «с выражением», произносит:
Он был высоким, этот дом,
В нем было десять этажей.
И люди мирно жили в нем.
И вот теперь там нет людей.
— Саша! — кричит мать.
— Ничего, ничего, — успокаивает ее доктор и тихо добавляет: — Вы ему книги подсуньте, поэзию. Что-нибудь не откровенно детское, но и не слишком сложное. И вот вам моя визитка. Если что — звоните…
Телефонный звонок рвет сонную ткань ночи. Доктор ощупью находит трубку на тумбочке, недовольно рычит:
— Да! Кто это?
— Здравствуйте… — дребезжит в ухе рыдающий женский голос. — Это мама Саши Караева… Вы просили звонить, если что-то…
— Сейчас четыре часа! — раздраженно говорит доктор.
— Простите, но тут… тут такое!.. — женщина откровенно плачет.
— Да что случилось-то? — полностью проснувшись, доктор садится на кровати.
— До-ом о-обрушился-а! — воет трубка.
— Чей дом? Ваш?
— Соседни-и-и-й…
— Как обрушился? Взрыв?
— Не зна-а-а-ю-ю… Ночью вдруг все зашаталось, а потом пожарные, милиция, «Скорые»… Доктор, это Саша, да?!
— Успокойтесь, — доктор проводит рукой по лицу, вздыхает. — Успокойтесь, я вам говорю! Примите успокоительное. И ложитесь спать. Завтра приведете мальчика ко мне. Всего доброго.
Мальчик смотрит на календарь. Там шустроглазый розовый кролик жонглирует разноцветными витаминками «Чудо-юдо». Доктору календарь не нравится, но фирма, производящая витамины, говорят, спонсирует главврача. По крайней мере, та приказала развесить рекламу во всех кабинетах и настоятельно рекомендовала выписывать пациентам именно эти витамины.
— Скажи мне, почему ты придумал это стихотворение про дом, — просит доктор, внутренне содрогаясь от непрофессиональности вопроса.
Он уже видел сюжет о разрушившемся здании на улице Самсонова в утренних новостях, как раз между сообщением о сгоревшем в аэропорту Анкары Боинге-737 и «новостью часа» из США — отец пятерых детей перестрелял всю семью, потом ворвался в супермаркет, открыл беспорядочную пальбу и в итоге застрелился сам.
О доме на улице Самсонова сообщили следующее: произошла просадка грунта и конструкции десятиэтажного здания, построенного в середине 70-х годов прошлого века, не выдержали. Дом сложился как карточный. Из двух сотен человек выжило семеро.
«И вот теперь там нет людей…»
— Не знаю, — пожимает плечами мальчик. — Захотелось.
— А сейчас ты можешь придумать какой-нибудь стишок?
— Не-а…
— Почему?
— Не хочется.
Доктор настойчив. Он злится. После разговора с мальчиком предстоит беседа с перманентно рыдающей мамашей. Ей необходимы ответы и результат. Доктору тоже хочется понять, с чем он столкнулся.
— А что нужно, чтобы захотелось?
— Не знаю.
«Круг замкнулся, — думает доктор. — С „незная“ начали, „незнаем“ и закончили».
— Давай договоримся — как только тебе захочется придумать новое стихотворение, ты скажи об этом маме или мне, ладно?
— Ладно, — легко соглашается мальчик. — Маму позвать?
— Да, позови.
К удивлению доктора, мать не плачет. Она спокойна и даже где-то замкнута.
— Теперь вы верите? — спрашивает она, глядя в угол.
— Во что? — удивляется доктор. — В то, что ваш сын может убивать словом? Нет, конечно.
— Тогда посмотрите, что я нашла у него под подушкой…
Доктор вертит в руках уже знакомый розовый стикер. На листке всего четыре строчки:
Турецкий самолет
Отправился в полет.
Люди в нем летели,
А потом сгорели.
Доктор молчит. Перед глазами встает мальчишеское улыбчивое лицо с ямочками на щеках.
— А потом сгорели, — бормочет он, сминая стикер.
— Что вы говорите? — не понимает женщина.
— Я напишу одному своему знакомому, — отвечает доктор после паузы. — Он очень хороший специалист по детской психологии. Пусть приедет, посмотрит. А пока… не давайте Саше ручку и бумагу. Впрочем, это бессмысленно.
— Может быть, в церковь? Мы все крещеные, но ходим не часто… — с надеждой спрашивает мать.
— Что? А, в церковь. Да, да, конечно, сходите. И постарайтесь его чем-то увлечь. Читайте с ним, занимайтесь, играйте. У него есть отец?
— Конечно, только он все время на работе.
— Пусть возьмет отпуск и займется сыном, — не терпящим возражений голосом говорит доктор. — А я пока подключу вот коллег… будем думать. Случай уникальный. И звоните, звоните, если что-то… Ну, вы меня понимаете.
«Что-то» происходит следующим днем. Мать рассказывает, что они недоглядели, и Саша старым фломастером написал по краю газеты: «Рыба не любит воду — хочет она на свободу». Доктор, едва мать мальчика читает ему это, бросается к компьютеру — и холодеет.
Ленты информагентств передают о выбросе фенола на химическом заводе в Чебоксарах. Волга отравлена, массовый замор рыбы, ею усеяны все берега реки.
В самом конце рабочего дня мать мальчика звонит вновь.
— Теперь он написал вот это… — голос женщины плавает, то отдалясь, то приближаясь: — «Доктор нас лечить устал, под машину он попал». Не выходите из поликлиники, слышите?!
— Слышу, — зачем-то кивает доктор. — Не выходить. А если он завтра напишет, что у меня голова раскололась от мыслей, прикажете перестать думать? Нет, уважаемая, я выйду. Это и будет окончательной проверкой. А уж потом мы посмотрим, совпадение это или нет. В любом случае я отправил письмо своему товарищу в питерскую клинику, без помощи вы не останетесь. Всего доброго!
Положив трубку, доктор некоторое время смотрит на кролика, жонглирующего «Чудом-юдом», потом решительно берет ручку и лист бумаги…
Путь домой доктор преодолевает без приключений. Он, находясь в странно приподнятом настроении, злой и веселый, специально выходит на остановку метро раньше и идет пешком через оживленные улицы и перекрестки.
Войдя в квартиру, доктор первым делом берется за телефон, набирает номер матери мальчика.
— Что и требовалось доказать, — радостно кричит он в трубку. — Я — дома. Ничего не произошло…
— Извините, — устало отвечает мать. — Сашу увезли на «Скорой». Мы ужинали, и он вдруг захрипел и упал. Асфиксия. Сейчас он под аппаратом искусственной вентиляции легких. Отец там с ним, а я приехала за вещами. Врачи говорят — прогноз серьезный. Извините…
Доктор несколько секунд смотрит на тревожно пикающую трубку телефона, зажатую в руке, потом бросает ее и кидается к входной двери. Он выбегает на перекресток, едва дождавшись зеленого сигнала светофора. «Скорая» появляется внезапно, словно материализуется из серого вечернего городского воздуха, прошитого моросью. Доктор успевает вскрикнуть, водитель «Скорой» — отчаянно матюгнуться. Глухой удар, звон стекол, изломанное тело катится по мокрому асфальту…
А в темном кабинете доктора на столе лежит лист бумаги, по которому бегут написанные скверным «медицинским» почерком строчки:
— И долго ты собираешься скулить?
— Долго.
Она сказала это слово так, как если бы ей за непрерывный скулеж пообещали месячный оклад в пять тысяч долларов. Уверенно сказала, с большим чувством собственного достоинства. Мне хватает своих проблем. Если человеку охота гордо предаваться мировой скорби в комфортабельной норе — я его одиночество не нарушу. Надоест — сам вылезет. Чем меньше допекать — тем скорее соскучится и вылезет.
Примерно полгода спустя я сама стала в вышеупомянутую позу просветленной скорби. Со мной произошло то же самое, что и с Анной, — необъяснимый и болезненный разрыв с любимым человеком. А еще через месяц я ее встретила — такую довольную, что дальше некуда. Она прямо светилась. Если учесть, что ее разрыв был по уровню грязи несопоставим с моим, — бывший муж подал на нее в суд, причем в иске фигурировала кража денег из его служебного кабинета, — то ее бодрость показалась мне более чем завидной.
Спрашивать о бывшем муже было как-то неделикатно. Но в ответ на мою тактичность Анна поинтересовалась, как у меня с моим. И без всякого бабьего ехидства — она ведь действительно ничего не знала.
— А никак! — с ее собственной разудалой интонацией отвечала я.
Она посмотрела на меня чересчур внимательно… В общем, дня через три она мне позвонила и сказала, что — в курсе. Когда режут по живому и сыплют соль на раны — это, конечно, очень приятно. Однако Анна без всякого дурацкого соболезнования спросила — а не осталось ли у меня его фотографии и вещей.
— Хочешь его ко мне приворожить? — о, если бы это было возможно! Но поскольку это невозможно, остается только иронизировать, и я твердо решила держаться именно такой линии.
— Хочу привести тебя в человеческий вид.
Она приехала примерно час спустя.
В субботнее утро я обычно расслабляюсь. Но тут пришлось вылезать из халата, натягивать колготки, краситься и причесываться, хотя бы по минимуму. Анна была в черном и мне посоветовала вырядиться так же. Пока я копалась в шкафу, составляя приемлемый для солнечного летнего утра траурный туалет, она раскладывала по журнальному столику пасьянс из фотографий.
— Вот эта, — определила она.
На снимке мы с мужем были вдвоем. Она взяла маникюрные ножницы и аккуратно нас разделила. После чего сунула художественно изуродованный снимок в пакет, где уже лежали мужские носки, компакт-диск, прозрачная папочка с письмами на английском языке и сломанная расческа.
— Сколько может понадобиться? — спросила я про деньги, заглянув в кошелек и убедившись, что наличных там — на день жизни. Но две кредитные карты позволяли смотреть в будущее оптимистически.
— Это тебе там скажут.
Анне удалось отсудить у своего бывшего машину. Эта машина стояла у моих дверей, и мы сели в нее — две до омерзения свободные женщины, и машина понеслась через весь город, и вылетела на шоссе, и первый же поворот направо был нашим.
Затормозила Анна у зарослей шиповника. Между кустами был узкий проход к калитке. Я уже знала, куда и зачем мы едем, знала, на что собираюсь потратить свои денежки, и знала также, что это — единственное верное средство в моем горестном положении.
Анна взяла с заднего сиденья большую картонную коробку. Взяла очень бережно, как будто там сидело что-то живое. И еще — мешок с чем-то угловатым. Мне пришлось идти первой и открывать калитку. Мы вошли во двор. Надо сказать, двор был чистенький, выметенный, под окнами — длинные цветочные клумбы с ноготками, собачья будка — свежевыкрашенная в желтый цвет, пес — мило кудлатый, очень даже трогательный сельский дворик. Если не знать, что за домом, так и умилиться можно.
— Хозяйка занята, — сказала нам в прихожей пожилая женщина. — Вы на сколько записаны?
— На двенадцать, — ответила Анна. — Уже без пяти.
— Садитесь, подождите, — она показала на угловой диван и столик со стопкой журналов. Хотела бы я когда-нибудь накопить денег на такой диван! Через пять минут из внутренних комнат появилась хозяйка с клиенткой. Они обнялись на прощание, и хозяйка даже поцеловала женщину, а потом смахнула незримую пылинку с ее черного, не менее траурного, чем у нас с Анной, платья. И до дверей проводила, и сама отперла дверь, и они еще что-то прощебетали друг дружке — до того ласковое, что даже странно сделалось — неужели в наше время женщины еще способны на такие милые словечки? Причем ни тени фальши в тех словах не было — а фальшь я за версту чую. Сказывается славное театральное прошлое.
Потом хозяйка повернулась к нам. Если бы я встретила ее в другой обстановке и получила задание определить профессию, то сразу бы выпалила — врач! Детский врач. Крупная, с располагающей улыбкой, внушающая доверие, и на лбу у нее крупными буквами написано: «Солнышко мое, все будет хорошо!»
— Заходите, ласточки мои!
Мы вошли в комнату, где хозяйка вела прием. Там была еще одна дверь — в сад. Анна туда и направилась со своим имуществом. Я же осталась и была усажена к столу с угощением.
— Вы ведь знаете, чем мы сейчас займемся? — спросила хозяйка.
— Знаю.
— И не очень верите в успех? Видите, что вашей приятельнице это средство помогло, и все же сомневаетесь, — она сказала это уверенно, однако с такой улыбкой, с какой взрослый выслушивает детские новорожденные премудрости.
— Да нет, уже не сомневаюсь.
— Допустим…
Она протянула руку к сервировочному столику и выкатила его прямо под солнечный луч из окна.
— Это — временные варианты. Вот сюда можно приклеить фотографию. Потом можно установить постоянный, хотя в вашем возрасте траур носят недолго… Передо мной были маленькие надгробные памятники, очевидно — керамические, каждый размером чуть поменьше коробки от туфель.
Неизвестный ваятель изощрялся основательно — были там и цветочные гирлянды, и пылающие лиловым огнем сердца, и даже классическая надпись на белой глазурованной ленте: «Спи спокойно, дорогой товарищ!»
— А вот и гробы.
Это добро предлагалось разной величины — от совсем крошечных до солидных, куда поместился бы и дохлый кот. Хозяйка посмотрела на пакет с мужним имуществом и безошибочно выбрала подходящий гроб. Если письма вынуть из папки и сложить, как раз все хорошо уляжется.
— Вы — умница, — сказала она. — А вот на прошлой неделе приехала ко мне одна — так ей взбрело на ум виолончель хоронить. Откуда я знаю — вдруг это ценный инструмент, вдруг его потом с собаками искать будут?
— И как — похоронили?
— С большим трудом я ее отговорила… Ну так как же?
Она хотела знать, какое надгробие я предпочту. А все они друг друга стоили! Очевидно, те анонимные гении, что раньше плодили копилки кошачьего образа, переключились на похоронную тематику. Кич — вот что это было такое! Пошлость вопиющая! Пошлость уже за той гранью, когда она вызывает восторг.
— А вот же тебе! — кажется, я даже сказала это вслух, тыча пальцем в самый жуткий экземпляр, с ядовито-розовыми неизвестными ботанике цветочками, обрамляющими пустой овал для физиономии.
— Вот и замечательно!
Наши глаза встретились — и тут я начала кое-что понимать…
Мы вышли в сад. Там сидела на корточках Анна и возилась с рассадой. Надгробие, которое она выбрала для своего бывшего, сразило меня наповал. Это был еще более пошлый шедевр, с завитушками и задастыми ангелочками, честное слово! Их было двое и они делали вид, будто рыдают в три ручья. Толстыми ручками они обвивали портрет ее бывшего. Вид у мужика был дикий — казалось, лицо с фотоснимка выглянуло, увидело, куда оно угодило, и исказилось от бессильного негодования. Анна с большим энтузиазмом обсаживала этот кошмар бархатцами. Оказалось, что в мешке она привезла лопатку и грабельки.
Если бы мне кто сказал, что видел старшего экономиста сети продуктовых магазинов «Валдай» на корточках, во французском черном вечернем платье, с детскими причиндалами из желтой и сиреневой пластмассы и с неземным восторгом на лице, я бы не поверила.
— Могу предложить очаровательное место на второй дорожке, под смородинным кустом, — хозяйка показала на куст. — А вот еще совершенно новый ряд у альпинария. Тут места дороже. Кладбище было заполнено больше чем наполовину. Я нагнулась. С фотографий смотрели исключительно мужские лица.
— Обычно дамы приходят раза два в месяц, — продолжала хозяйка. — Некоторые — чаще. Панихиды заказывают. Поминки устраивают — с подругами, в ресторанах. Вот еще могу предложить — оградку.
Она показала на металлический частокол вокруг игрушечной могилки. По-моему, частокол был сделан из художественно изуродованных алюминиевых вилок, какие раньше лежали в дешевых столовках. Потом оказалось, что место следует оплатить на десять лет вперед.
— Расходы велики! — сообщила хозяйка. — Во-первых, я ведь каждый день все это поливаю, раз в неделю пропалываю. Во-вторых, видите, какой забор пришлось поставить? Соседские коты одно время повадились, придешь утром — а две-три могилочки обязательно разрыты. И вообще…
Она посмотрела мне в глаза, и я поняла — это как с аэробикой. Если пойдешь заниматься в дешевую группу — будешь пропускать тренировки и волынить без зазрения совести. А в дорогую, да еще такую, где покупаешь абонемент на месяц вперед, — дудки! Тут уж за свои деньги захочешь получить максимум возможного! За то, чтобы избавить душу от своего бывшего, я ДОЛЖНА была заплатить побольше — иначе не сработает.
И я заплатила!
Потом хозяйка установила походный алтарь и произвела самое настоящее отпевание. В открытом гробу лежали, образуя подобие человеческой фигуры, носки, в которые хозяйка затолкала скомканные письма и сломанную расческу. Лицо заменял компакт-диск. Анна просто наслаждалась. Она сразу же купила букетик с траурной ленточкой, чтобы возложить к свежеустановленному памятнику. За букетик и ленточку хозяйка тоже с нее взяла немало, но того требовал ритуал — и я оценила жест приятельницы.
Личное имущество бывшего в гробике из светлого дерева, обитом зеленой, выложенной складками парчой, мы похоронили не под смородиной, как советовала хозяйка, и не у альпинария — там пока что было пусто и одиноко, а в совсем неожиданном месте, где я приметила новорожденный клен о пяти листиках.
— Вырастет же когда-нибудь! — согласилась хозяйка.
А потом мы оплатили счет и вышли из калитки, провожаемые всякими приятными словами.
— Ну? — спросила Анна. — Правда — прелесть?
— Прелесть! — честно и радостно отвечала я. Действительно, угрюмая физиономия бывшего, окруженная мерзко-розовыми цветочками, привела меня в подлинную эйфорию. При жизни я бы не посмела так над ним издеваться, над серьезным мужиком в расцвете сил и так далее…
— Если бы мой политически покойный видел это безобразие, он бы вторично скончался! — веселилась Анна, когда мы входили в выбранный для поминок ресторан — из тех дорогих ресторанов, которые принимают за вечер человек десять из сотни возможных — и все же держатся на плаву. Этот назывался «Палитра» и славился живой музыкой. Хозяин где-то отыскал молодых гитаристов, исполняющих испанскую классику, и они поочередно дежурили, чтобы обед клиента был украшен не только андалузскими винами, но и андалузским фанданго.
— Если бы мой политически покойный знал, во что влетели его похороны, он бы заикой сделался! — этим я дала Анне понять, что бывший отличался нелепой скупостью. И заказала такой обед, что мой политически покойный не только бы временно сделался — а и навеки бы остался заикой.
Лето было жаркое — я купила легкое черное платьице и каждую субботу вытаскивала Анну на кладбище. Потом мы ехали на озеро купаться, потом — в очередной ресторан, поминать дорогих покойников добрым словом. Слово получалось всякое, и кончались поминки тоже по-всякому — однажды к нам подсел очень любезный иностранец с переводчиком, оплатил все наши кулинарные шалости и даже пригласил потанцевать, сперва ее, потом — меня.
Пока она танцевала, переводчик передал мне от иностранца приглашение — сплавить подругу и провести с ним ночь в отеле. Я сказала, что недавно похоронила мужа и не готова к таким подвигам. Потом я танцевала с иностранцем, который вовсе не выглядел разочарованным, а переводчик что-то втолковывал за столом Анне. Как оказалось позже — то же самое и с тем же результатом.
Иностранец был уже пожилой дядька, и его, в сущности, вполне устраивало, что вместо женщины он получит на ужин изумительное количество виски. А переводчик, красивый парень, явно наслаждался комизмом ситуации. Сперва я даже подумала, что дядька — бисексуал, а переводчик — гей, и наш с Анной гордый отказ повышает его шансы. Оказалось — он просто развлекался.
Будь этот парень хоть на десять лет постарше и не в такой финансовой дыре, что приходится наниматься переводчиком леший знает к кому, а со стабильным материальным положением, можно было бы и подумать — а не получится ли из него хороший муж? Пока что он, со своей складной спортивной фигурой, с худощавым носатым лицом, с веселыми глазами, тянул на любовника, и даже не на опытного, а скорее на начинающего.
Вот так мы с Анной прожили лето — раз в неделю навещая дорогих покойничков, а остальное время вовсе не общаясь. И я была совершенно счастлива, и на моем горизонте нарисовалось несколько вполне достойных мужских силуэтов, и если бы место на кладбище не было оплачено, я бы перестала туда ездить, тем более, что в осеннюю субботу не слишком хочется выходить из дому.
Я уже перешагнула через «доклады», доставлявшие сперва большое удовольствие.
— Каково тебе там дремлется, незабвенный? — спрашивала я. — А я вот на днях была в финской бане с твоим бывшим начальством. Ты его, наверно, помнишь — это Калмыков, который выгнал тебя из «Топаза» за профнепригодность. Калмыков хочет ради меня развестись с женой, с которой прожил, ты не поверишь, сорок три года! У него двухэтажная дача в трех шагах от озера и всего одна дочь, так что мне светит неплохое наследство. Да, тот самый Калмыков, которого ты крыл последними словами, а сам ползал перед ним на брюхе, бегал перед твоей вдовой с пакетами сока, как мальчишка!
Что же оставалось? Привычка, которой за зиму предстояло угаснуть. Не стану же я в двадцатиградусный мороз ездить валять дурака над керамическим памятником!
Конца августа я ждала с тихой скорбью. Как для кого — а для меня первое сентября было траурным днем — как, впрочем, для всякого, кого угораздило поселиться возле школы. Не то чтобы я не любила детей! Каждый отдельно взятый ребенок — ангел и прелесть, но объединять их в стаи более трех человек — опасно для окружающих. Необходимость ставить на окна первого этажа решетки — это еще трогательное неудобство, должны же ангелочки побаловаться мячиком. Шум — тоже. А вот шприцы на полу в подъезде — радость сомнительная. Как и жуткие граффити на торцовой стене моего дома, наводящие на мысли о сексуальных извращениях. Сперва привозят тех детей, которые отдыхали на лоне природы, и они несколько дней болтаются по двору, не зная, на что бы себя употребить. Потом наступает первое сентября — и по утрам во дворе как будто тише, зато после обеда — хоть уши затыкай. Я готовилась к этому бедствию, но день шел за днем, а оно все не приходило и не приходило. Опомнилась я числа то ли девятого, то ли десятого…
Мир мой был тих и благолепен. Если в подьезде и стояли смятые банки из-под джина с тоником, то я их в упор не видела… Впрочем, и с соседями что-то стряслось — их я тоже не видела. Кроме нескольких, которые, словно нарочно, попадались мне навстречу по два-три раза в неделю.
Обратив внимание, что мир как-то поредел, я позвонила Анне и спросила, не кажется ли ей, что в ее «Валдае» прошел шквал увольнений.
— Какой шквал? — удивилась Анна. — Мне новую машину поставили, «пентиум», такой навороченный, прямо жуть! Я теперь все проблемы по Сетям решаю! Запросы юристам, сводки, ну — все, понимаешь?
Она явно была рада, что не приходится тратить время на бестолковые пререкания. Поняв, что тут правды не добьешься, я взяла да и вышла на улицу. Да и пошла, ведя в голове такую статистику: сколько лиц пожилого, среднего и сравнительно молодого возраста попадется за два квартала?
Пожилых попалось то ли два, то ли три лица. В расцвете сил — за тридцатку. Молодежи — тоже, наверно, с десяток. И это — в самый разгар рабочего дня, когда люди должны носиться по городу, как наскипидаренные коты!
С городом что-то случилось, город словно вымирал. Я позвонила знакомому врачу в эпидемиологический диспансер и спросила, не ходит ли очередная хвороба. Хвороб не было. Но тут, возможно, все дело было в погоде. Осень наступила весьма решительно. По два дождя в день — куда же больше? А кому охота под дождем мотаться?
Суббота, которой я назначила быть последней в похоронном сезоне этого года, у Анны оказалась занята, я договорилась с одним из тех, кто не прочь был с горизонта приблизиться на расстояние вытянутой руки, и поехала прибрать на зиму могилку. Хозяйка обещала дать еловый лапник, а полиэтилен я везла с собой.
Попросив шофера обождать минут двадцать, я вошла в знакомую калитку. В окно было видно, как хозяйка проводит отпевание очередного покойника. Поэтому я, обогнув угол, сразу пошла на кладбище. Она честно отрабатывала полученные деньги. Охапка лапника лежала неподалеку от могилки, и мне оставалось только быстро укутать памятник. Я даже не попыталась с ним пообщаться, а выполнила последнюю в этом сезоне обязанность вдовы быстро и деловито.
Кладбище от листопада удивительно похорошело. Я пошла по дорожкам, удивляясь тому, что кошмарные надгробия уже не кажутся мне такими пошлыми. Было немного грустно — словно я действительно прощалась…
У альпинария первый ряд могил был заполнен и второй заползал краем на пригорок. Памятник, облитый ядовито-зеленой глазурью, бросился мне в глаза. Он почему-то имел вид высокого грубого сапога на толстом каблуке, и медальон с фотографией обрамлялся ремешком с пряжкой.
Это было знакомое лицо…
Если бы переводчик хоть на минуту закрывал рот, он был бы безумно похож на того покойника с сапога. Кто же это его похоронил, такого молодого? Я изучила могилку. Та женщина перещеголяла нас с Анной капитально. Мы хоть высаживали живые бархатцы, а она утыкала землю дешевыми искусственными цветами. До такой пошлости мы просто не додумались — что говорило в нашу пользу и свидетельствовало, что даже в ярости мы не теряем хорошего вкуса. Очевидно, переводчик очень уж здорово ее достал.
В немалой задумчивости я покинула кладбище. И тут следует признаться, что я несколько раз встречалась с переводчиком… ну, не встречалась — пересекалась… и у меня действительно были дела на Калининском проспекте, поблизости от турагентства, с которым он сотрудничал… но все это чушь собачья, и вообще…
Задумчивость же была такого порядка: хозяйка изобрела безукоризненное психологическое средство для выведения женщин из стресса, но нет ли в нем какой-то гробовой магии? Все-таки — отпевание, закапывание личных вещей, панихиды, траур? Судя по всему, переводчика похоронили месяца через два после того, как я расправилась со своим политически покойным, а познакомились мы в «Палитре»… Тогда он еще наверняка был жив! При одной мысли, что мне грозило близкое знакмство с выходцем с того света, прямо нехорошо сделалось!
Пораженная неприятным предчувствием, я стала прочесывать все кладбище, чего раньше никогда не делало. Вдруг и прочие мои новые знакомцы — покойники? Так и есть — под тем самым смородинным кустом, который мне усердно сватала хозяйка, я нашла портрет своего сегодняшнего шофера.
На обратном пути я тщательно следила за ним и пресекала малейшие попытки нарушить правила движения. Если кто-то его похоронил — не моя печаль, но отправляться на тот свет в горящей машине мне как-то не улыбалось.
Из дому я позвонила Анне.
— Когда ты в последний раз видела своего политически покойного?
Она задумалась и назвала месяц, имевший быть более года назад.
— А после?
— А на кой он мне сдался?
— Могло быть так, что он за это время — того? Действительно — того?..
Почему-то было страшно употребить глагол, имевший отношение к реальной смерти.
— Естественно! — она даже рассмеялась. — Я же его похоронила! Значит — того!
Так, подумала я, не мешало бы проверить, что теперь поделывает мой политически покойный.
Я несколько раз звонила ему, но трубку никто не брал. К вечеру я подумала — ну, не глупость ли? Как может взять трубку покойник? Ведь не могла же я отправить на кладбище живого человека. Я покамест в своем уме, значит, он — помер, и хватит валять дурака. Этак я еще додумаюсь среди ночи бежать к его подъезду, искать среди сотни окон шестнадцатиэтажки заветное окно, колотиться в дверь, бросаться на шею, лепетать про вечную и всепрощающую любовь. Анна права — а то, что мы, живя в одном районе, за все это время ни разу не встретились, лишь прикол судьбы, не более. За что ей, судьбе, огроменное спасибо.
И надо же — накаркала! Два дня спустя мы-таки столкнулись нос к носу! Уже потом я запоздало подумала, что это мог быть и кто-то другой. Тот, кого я встретила, уставился на меня примерно так же, как я на него, — словно привидение встретил. И мы шарахнулись друг от друга стремительно и молча. Если бы на меня посреди улицы уставился незнакомый человек, выпучив глаза и роняя из рук сумку с пакетом, я бы тоже удрала куда подальше. Но в тот же день я поехала к хозяйке — консультироваться насчет призраков.
Она клятвенно заверила, что астральные тела постояльцев ее кладбища в окрестностях не слоняются и панику не наводят. Сообщения о шофере и переводчике тоже ее не слишком озадачили.
— Ну, что же тут плохого? Покойники и покойники, — хозяйка пожала плечами.
— Вы полагаете, что еще остались нормальные живые мужчины? Всех их кто-то уже давно похоронил и могильным камушком придавил, чтобы больше не скакали, как козлики. Я вам даже больше скажу…
Я потянулась к ней, как будто ждала услышать хорошую новость.
— У меня одна коллега, мы вместе в гадальном салоне работали, так вот — она женское кладбище открыла. Для жен, то есть. Я ее предупредила — на первых порах работать будет себе в убыток. Ведь с мужским кладбищем как? Одна клиентка другую ведет. А с женским — поди еще найди первых клиентов. И мужчины — такие дикари, они же не признаются, от чего вдруг так полегчало, не захотят, чтобы дураки над ними смеялись. Вот у меня, я заметила, каждая клиентка в течение года еще одну-двух приводит, те — еще. А мужчина, даже если похоронит у нас жену, будет об этом молчать в тряпочку, вот что плохо…
Она пригорюнилась.
Женское кладбище! Этого нам только недоставало!
Уж не клюнул ли мой политически покойный на эту наживку? Не должен был!
Ему и узнать-то про эту затею негде! Однако…
Хозяйка продолжала толковать о похоронном бизнесе. Я почувствовала, что если сию минуту не удавлю ее, то удавлюсь сама. И вдруг поняла, что смерть над ней уже не властна…
— А ваш где лежит? — не заботясь о связности беседы, резко спросила я.
— Кто — мой?
— Политически покойный! Самый первый.
Она несколько раз кивнула.
— В переднем дворе. Где собачья будка, видели? Между ней и забором.
— Видела, как же…
Наконец-то я поняла, что все эти годы творилось с хозяйкой. Ее любезность, ее забота о своем благосостоянии, ее возня с кустиками-цветочками были бессознательны, как движения захватывающей съедобный комок белка амебы. После того, как умерла любовь, не осталось жизни и в хозяйке…
А во мне?
— Я могу аннулировать договор аренды? — спросила я. — И забрать свое, как его… захоронение?
— Вы помните, какая там неустойка? — прищурилась она.
Неустойка была основательная. Как раз такая, чтобы всерьез задуматься — а действительно ли мне нужна жизнь, в которой воскреснет политически покойный? И, кстати, документ был составлен юридически безупречно, хоть сегодня тащи его в суд.
Ничего себе у нас игрушечки, подумала я, ничего себе игру мы затеяли… Но игра это — или все же не игра?!
В общем, разорять могилку я не стала. Наверно, еще и потому, что политически покойный в ответ не разорил бы мою могилку. Он всегда лучше меня умел считать деньги.
— Наконец-то! — сказал мой шофер. — Я уж заждался.
Это был мужчина вполне подходящего возраста и общественного положения. Разведенный? Ну так кто теперь не разведенный?
— Я вот думаю — не поехать ли обедать в «Лидо», — игнорируя упрек, ответила я. «Лидо» было местом шумным и жизнерадостным, с порциями такого размера, что отбивная свешивалась за край тарелки.
— Вполне, — одобрил он. — Я там был на днях. Никакой очереди, половина столиков свободна, выбирай, какой нравится.
Я кивнула — он еще не осознавал, что мир поредел, он еще не заметил отсутствия детей… впрочем, та, что его похоронила, наверняка воспитывала его потомство… и препятствовала встречам, разумеется! Еще чего недоставало — отпускать детей в зоопарк с покойником! А месяц спустя шофер сделал мне предложение. Очевидно, он так и не понял, что мы с ним оба — давно уж на том свете.
— Я очень хорошо отношусь к тебе, Леша, — сказала я ему, — но ты пойми, к любви это не имеет ни малейшего отношения. Выходить за тебя лишь ради того, чтобы быть замужем, бессмысленно.
Это было честно. И признать, что я обречена весь остаток дней своих скитаться вне любви, — тоже было честно. Я пыталась! Я пела ему дифирамбы и составила полный список его добродетелей! Ну, не вышло…
Так ведь и у Анны не вышло, однако она уже, можно сказать, стоит на пороге загса со своим избранником, тоже покойником, разумеется, но из свеженьких, с другого, не нашего кладбища.
— Ты его любишь? — спросила я, мало надеясь на положительный ответ.
— У нас полная сексуальная совместимость, — ответила она.
Ну что же, наверно, тот свет — это действительно совместимость, аккуратный подбор деталей по принципу «папа-мама», все для удобства потребителя! Вот только понять бы, кому это нужно…
Той хозяйке кладбища, которая начала свою блистательную карьеру с могилки за собачьей будкой, что ли? Вот любопытно, сколько у нее теперь на счету? Нет, не покойников, — денег… Мир сужался до простоты детского набора цветных карандашей! У него был белый цвет — листа бумаги, характерный зеленый — долларов, красный — губной помады, черный — элегантных туфель, мужских костюмов и джипов. Мир выпрямлялся до безупречности проспектов и коридоров в офисных многоэтажках. Я даже не была уверена в его трехмерности…
Мой маршрут состоял из коротких прямых стрелок: дом — работа — развлечение — дом, и если бы я переломила себя и ввела в этот список супружеское ложе, к нему тоже вела бы короткая прямая стрелка. Настала зима — и черно-белость города стала последним аккордом. Весны не предвиделось. какая, к черту, весна, если город оцеплен мини-кладбищами и кошмарными керамическими надгробиями?!? Права была та змеюка, что утыкала могилку переводчика искусственными цветами! Настоящих цветов тоже не предвиделось — в магазинах торчали из ведер какие-то вовсе бессмертные розы, пропитанные в Голландии нарочно разработанным голландским формалином и не теряющие предрассветной свежести месяцами!
После слабой попытки бунта — я обзвонила по рекламной газетке все дамские кладбища и всюду услышала, что женщины туда не допускаются, так что попытка разорить собственную могилу не состоялась, — после похода по городским окраинам, где выяснилось, что охраняет их никакая не магия, а подвешенные на деревьях телекамеры, так что штурм бесполезен, — после всего этого я сподобилась бессонницы и стала выгуливать себя, как надоевшего визгом и царапаньем у двери старого пса. Я хотела утомить тело, чтобы оно само повалилось поверх одеяла и вырубилось.
С таким вот благим намерением я шла сквозь снегопад — хоть снег-то был еще настоящим, не потерявшим способности таять, — и наблюдала полосатый мир, мир, проваливающийся в сумерки. Время было позднее — не для прогулок. В голубоватом свете от вывески я увидела человека со знакомым лицом.
Естественно, он был из наших, из новопреставленных, от жизни отставленных, занесенных снегом. Он остановился и кивнул, имея при этом на лице не улыбку, скорее готовность к улыбке, и всем видом показывая, что не прочь вступить в разговор. Я поняла, что и он меня узнал.
— Сказал бы «добрый вечер»…
— Да только что в нем доброго?..
Вот так мы приветствовали друг друга. Он понимающе улыбнулся. Я не уходила, и поэтому он догадался, что я узнала его.
— Сказал бы «мы с вами где-то встречались», да только знаю…
— …ответ — «на кладбище».
Тут мне сделалось любопытно. Он был в кудлатой шапке, каких теперь почти не носят, в мешковатом пальто, классический интеллигентный мальчик средних лет с непременными очками и обязательной легкой сутулостью, даже не сутулостью — а просто плечи были как-то собраны вовнутрь, не имея привычки расправляться.
— А как мой ненаглядный меня упокоил? — спросила я. — Как у вас, на ваших кладбищах, принято?
— У нас выбор небольшой. Глиняный череп можно поставить, собаку керамическую…
— Суку то есть?
Он усмехнулся.
— Что мы все о печальном?
И назвал меня по имени.
Я тоже вспомнила его имя.
И его-то кто похоронил, какая-то дура, подумала я. Должно быть, было за что… Это же сигнал мне, бестолковой, — не лезь! Не связывайся! Потом горя не оберешься! А меня за что, собственно, похоронили?! Я-то чем провинилась? Как-то само собой вышло, что мы молча пошли рядом.
Господи, думала я, не дай бесплодных надежд! Господи, не дай мне обманывать ни себя, ни его! Но, с другой стороны, какие уж тут обманы — за смертной гранью… Ветер усилился, он подхватывал с тротуаров легкий, сухой, остроигольчатый снег, вовлекал его в вихри, потом растягивал вдоль улицы прозрачные, но довольно плотные снежные простыни. Такая вот белая плоскость пролетела меж нами — но в ожидании следующей он взял меня за руку. Мы прошли еще немного, разом увидели заветренное место и, не сговариваясь, шагнули туда, за угол.
В глаза он не смотрел — тоже, видать, побаивался. Тоже сам себе все это сказал… Вдруг стало ясно, что за несколько секунд нужно решиться — на всю оставшуюся жизнь. Или — это, или — никогда!
И прозвучали слова. Наверно, во всем мире только мы двое знали их подлинный смысл. Это было как заклинание, как вызванная заклинанием волна, что разворачивает ладью Харона, медленно везущую души умерших в царство забвения и мрака, носом к жизни.
— Минус на минус… — сказал он.
— …дает плюс, — ответила я.
Вот теперь надо было что-то делать.
Уехать из этого города, уйти пешком сквозь метель? Красиво, художественно, ничего не скажешь, а далеко ли мы уедем или уйдем? Не получится ли, что белые простыни, растянувшись, поведут нас своим коридором до изнеможения, а потом выпустят там, где нам и положено теперь обретаться — в спокойном, но одновременно и стремительном мире серьезных дел, дорогих вещей и денежных потоков?
Вверх?!
Мы одновременно задрали головы.
Ну да, пробиваться можно вправо-влево, вверх и вниз… И что же там, среди облаков? Дырка, из которой спустится лестница? Дырки мы, понятное дело, не обнаружили, но были в глухом беззвездном пространстве два еще более черных пятна, и оба — прямоугольные. Если вглядеться, можно было разглядеть и другие, не столь отчетливые, той же формы, и еще несколько овальных. Пятна вытянулись более или менее правильными рядами.
— Твое и мое, — объяснил он. — Я уже давно про них знаю.
Теперь и я догадалась — дурацкие керамические надгробия, которых наштамповано на всю область, вид снизу!
Так что же, остается — вниз?
И точно — мы как раз стояли у невысокой каменной стенки, мне по пояс, что отгораживала от тротуара ведущую вниз лестницу впритык к стене старого, совсем дореволюционного дома. Я огляделась и поняла, что мы забрели в дурной район города и хуже того — стоим у входа в бар с дурнейшей репутацией. Несколько месяцев назад там случилась перестрелка. Потом его пытались взорвать. То, что нашелся безумец, поддерживающий тут жизнедеятельность и даже, очевидно, коммерцию, не лезло ни в какие ворота. По всем законам бизнеса бар давно должен был помереть! И все же мертвый бар явно был открыт. Оттуда доносилась музыка. Некоммерческая, кстати, не тупая, хотя и простенькая. Я ее узнала — на такие несложные мелодии клали раньше свои стихи барды, которых тоже в последнее время не стало.
Мой спутник оживился, прислушался, повернулся ко мне. Я кивнула. Тогда он спустился на две ступеньки и протянул мне руку. Ступеньки обросли льдом, и это было странно — уж коли пытаешься кормиться с подвального заведения, так хоть не отпугивай клиентов! По этим ступенькам и сойти-то было невозможно — а только съехать! Мы чудом удержались на ногах.
Дверь заколодило. Она открывалась наружу — то есть, не открывалась. Из бара можно было разве что выйти, но уж никак не войти туда. Снизу ее удерживал ледяной бортик. Я стала оббивать его каблуками. Получалось плохо.
— Хоть костер разводи… — сказал мой спутник.
— А ты умеешь?
— Умею.
Наверно, это был единственный человек в городе с таким неожиданным в мире бизнеса навыком. В моей сумке лежала куча деловых бумаг, у него нашлись две книги по компьютерному делу. Место было заветренное, он добыл бензин из зажигалки, отодрал болтавшийся на соплях кусок водосточной трубы, разогнул и соорудил на нем костерок. Раскаленная жесть должна была расплавить лед.
Мы стояли на корточках, наблюдая за живым и очень подвижным огнем. Нам было здорово холодно. И мы оба готовы были навеки остаться тут — лишь бы не возвращаться наверх.
— А где-то глубоко есть расплавленная магма, — сказал он. — Вот бы сюда литра два…
Я взяла его за руку и тихонько пожала. Нет, не любовь еще, не любовь приказывала мне, только надежда на любовь. Мы еще не любили, но уже были вместе, так вместе, как это редко случается наедине и в спальне. Моя ледяная рука плюс его ледяная рука — минус на минус дает плюс. Мое длительное отсутствие любви и его длительное отсутствие любви — жива не буду, а их между собой перемножу! Поодиночке мы бы не забрели сюда и не спустились бы по этой лестнице…
Я не знаю, раскаленная ли жесть уничтожила преграду или что иное. Огонь взметнулся и опал. Не стало его и топлива у нас тоже больше не было. Мой спутник стал дергать дверь изо всех сил за толстую, наискось приделанную, длинную деревянную ручку. И она подалась!
Мы не вошли — мы ввалились и сразу поняли, что тут не согреемся. Горел в камине огонь, но наводил на мысли о голографии — тепла рядом с ним не ощущалось. Гуляли пятна цветомузыки. Стояли на столах свечи и граненые стаканы. А каковы были стены — мы не поняли, они таяли во мраке.
И тут, в холоде и полнейшем неуюте, мы оба ощутили какую-то силу и надежность. Похоже, мы все-таки выбрали верный путь. А дальше куда? Сев за стол и освоившись с рваным освещением, я стала разглядывать общество. Тут насчитывалось десятка полтора посетителей, в основном — мужчин. Ближайший ко мне был в камуфляжном комбинезоне, без шапки и с голой шеей, я подивилась его морозоустойчивости. Он и его товарищ сидели ко мне затылками, но, глядя между этими коротко стрижеными затылками, я увидела профиль, вытянула шею, потом, не веря глазам, встала.
Чем больше я вглядывалась в то лицо, тем ярче делался свет высокой свечи справа от него, тем отчетливее и живее становились очертания и тени. Наконец тот, кого я боялась узнать, встал и посмотрел мне в глаза. Он заслонил собой свечу, но свет остался на его лице, тонком и выразительном, не просто знакомом, а — любимом!
— Арик?.. — спросила я, уже понимая, что это — он, в сером колючем свитере с высоким, тройного сложения воротником, в джинсах и больших ботинках.
— Да, — голосом, пронизывающим айсберги стылого пространства, ответил Арик. — Ты только не бойся, это действительно я.
И пошел ко мне уверенно, как будто ждал меня, а я в кои-то веки явилась вовремя.
Я кинулась к нему и повисла у него на шее. Сейчас это было можно…
— Арька, Арька, что ты наделал?! — твердила я, уже ощущая слезы под веками. — Арька, ну зачем тебя туда понесло, Арька, милый?!
— Да вот же я, — отвечал он. — Тут я, с тобой!
И уже не имело значения, что шестнадцать лет назад он штурмовал какой-то непонятный пятитысячник и их, всю группу, накрыло лавиной. Весь двор любил Арьку нежно и преданно, особенно когда у него собирались друзья и все выходили с гитарой под каштаны. Там стояла скамья, место на которой, рядом с Ариком, было предметом моей острейшей зависти. Когда он пел свои песни — всегда находилась девица старше, наряднее, раскованнее, чтобы место занять. Но ни одна из них не рыдала так горько и не собирала в горсть снотворные таблетки из бабкиной аптечки, когда мы узнали, что Арика больше нет!
Первая любовь — вот что это было такое. Первая любовь, оборванная на самом взлете! Еще немного, еще два года — и он бы меня заметил!.. Первая любовь в своем наилучшем образе, какой только возможен. Арик — и его гитара, и его альпинизм, и его друзья (теперь таких, кажется, уже не бывает), и его песни, которые потом собрали в тоненькую книжку, и этот его свитер, который… позвольте…
Свитер потом тетя Люба отдала Олежке, потому что Олежка в самое трудное время целыми вечерами сидел с ней на кухне и говорил об Арике. Олежке было шестнадцать, он вырос из свитера, но к тому времени смысл реликвии для него как-то поблек, и вещь попала ко мне, и долго лежала сперва в шкафу, потом в чемодане на антресолях, да ведь и теперь там лежит!
Выходит, что-то от первой любви осталось во мне, оно не сдавало позиций, оно зацепилось за краешек души. И вот — вот оно… Несколько секунд я была счастлива, а потом принялась осознавать.
— Но как ты сюда попал?
— На грань? А как ты сюда попала?
— А ты? — страха во мне уже не было. Все укладывалось в схему. Раз мы выпали из мира живых, то не так уж далеко оставалось до мира покойников.
Вот и соприкоснулись…
— А я — к тебе. И к Светке, помнишь Светку?
Помнить Светку я решительно не желала. Если бы Арик вернулся, они бы поженились.
Я оглядела помещение. И увидела глаза. Много глаз — ясных и живых!
— Ребята, — сказала я им. — Ребята!.. Ну, что вы тут забыли?.. У нас — хуже, чем у вас, честное слово!
— Сами знаем, — от стола поднялся высокий плотный парень. — Но нас же позвали.
— Кто?
— Ты.
— Те, кто нас любил, и те, кого мы любили, понимаешь? — спросил Арик. — Мы потому и тут, что нас все еще любят! Мы потому и живы, что отвечаем любовью! Вот о чем мне нужно было написать песню!
Раздался хлопок, я повернулась. Мой спутник обнимался с кем-то, и они лупили друг друга по плечам широкими дублеными ладонями, привыкшими к тросам и шкотам на яхтах… или на чем там еще выходят в море?..
— Понимаешь, девочка, нас тут немного, но мы — настоящие, — сказал Арик. — Мы не отступали, мы жизнь любили не домашнюю, а другую! Потому, наверно, и вылетели из нее, — чересчур любили… И нас именно так любили наши женщины — чересчур. Вот мы и пришли.
— И мужчины, — это был женский голос. Из угла вышла высокая, тонкая, со сверкающими рыжими волосами. — И мы их любили, и песни пели, и бунтовали против любви, и все в нашей жизни выходило чересчур. Но это все равно была любовь, понимаешь?
— Так вы пришли за нами? — с непонятной радостью спросил мой спутник, и я поняла — за то и похоронен, что, не признавая смысла переродившегося мира, все ждал и ждал этого возвращения.
— Мы пришли к вам, — высокий, чуть ли не на голову выше Арика, плотный парень стряхнул с плеч брезент, и я увидела — на нем топорщился десантный «лифчик» с полным боекомплектом, включая саперную лопатку. — Невесту мою сволочь какая-то похоронила за то, что ждет меня. И тут до меня дошло: оружие — настоящее! Но иначе и быть не могло в мире, где нелепая бабья магия, выдумка одной-разъединственной малограмотной тетки, осуществилась таким страшным образом. Если нас накрыли слившиеся в черное пятно квадраты и овалы торчащих ввысь надгробий, значит, разбивать их в пух и прах нужно вот этим, вернувшимся из небытия, оружием.
— Нам нужен план города, — сказал Арик. — Тут ведь столько понастроили…
— Вас всего полтора десятка, — напомнила я.
— И полтора десятка тех, кто нас все еще любит. Тех, кто, сам того не понимая или запрещая себе верить в это, ждет нашего возвращения… Вот мы и вернулись!
— Больше, — возразил десантник. — Мы по кусочкам соберем то, что вы разрушили, по самым крошечным кусочкам. Мы вас выпихнем отсюда — пинками, коленом под зад!
— А если кто не захочет?
Насчет Анны я знала точно — не захочет!
Мужчины переглянулись.
— Не захочет — туда и дорога.
И мы, сдвинув столы, сели все вместе — выстраивать план, и слева от меня было острое, обтянутое серым свитером плечо Арика, а справа — плечо ночного спутника.
Он повернулся ко мне — глаза встретились. В них была настоящая глубина! Та, которая возникает, когда сплавлены вместе мужское упрямство, веселая злость, неугомонное желание. Ни того, ни другого, ни третьего я уже тысячу лет не встречала. Минус на минус дал-таки плюс!
Как будто меня, в три ручья рыдающую девчонку, ошалевшего от первого горя птенца, передавали сейчас из ладоней в ладони, одна любовь — другой любви, вечная — будущей, над миром, который чуть было не погубил мою бессмертную душу…
Мэрия Парижа
Постановление от 15 января 2013 года.
Согласно решению муниципального совета и Комитета по градостроительству г. Парижа, разрешить продажу здания по адресу: ул. Сент-Оноре, 21, с его последующей перепланировкой, при условии, что эта перепланировка не нарушит общего архитектурного ансамбля указанной улицы.
Январь выдался смурным и холодным. Под ногами с утра хрустел лед, траву схватывало инеем. Самые отъявленные франты надевали под пиджаки теплые свитера, застегивали вечно распахнутые куртки. Бомжи переселялись в метро, а террасы кафе укутались в полиэтиленовые шторы.
Девушка в легком пальто поверх пиджака толкнулась в дверь кафе и торопливо устроилась за стойкой. Выдохнула, промокнула салфеткой покрасневший нос.
— Доброе утро, Пьер. Мне как обычно.
— Извини, Сабин, не получится, — сокрушенно сказал бармен. — Машина сломалась, горячей воды нет. Может, апельсинового сока?
— Да нет, спасибо, — обреченно вздохнув, она соскользнула со стула — благо, второе кафе через дорогу.
Но и там, едва она открыла рот, официант отрапортовал:
— К сожалению, горячих напитков подать не сможем, машина сломалась!
— Да что ж это такое, — рабочий день у стажерки в Отделе градостроительства начинался через пятнадцать минут, а встречаться с патроном, не выпив кофе, не хотелось. Пивная рядом тоже оказалась закрыта, а рядом толпились возбужденные работники, у которых начало рабочего дня откладывалось. Оказалось, намертво заело решетку, которой задвигали дверь от воров. Ее тянули в несколько рук — но без толку.
Девушка неверяще покачала головой и заторопилась дальше. Оставалась еще маленькая американская забегаловка у самого банка — туда обычно доверху набивается студентов, и очереди дикие. Но едва переступив порог, по пустоте внутри и кислому лицу официантки она поняла, что и здесь не повезло.
Замечательно начинался понедельник.
У выхода со станции «Порт-Доре» стоял бомж и просил подаяния. Без особого энтузиазма просил: непроснувшаяся утренняя толпа милосердием не страдает. Потому он обрадовался сперва элегантной брюнетке, с любезным видом бросившей монету. А в следующий момент отшатнулся и закричал. Люди шарахались, разбуженные и испуганные пропитым криком. Кто-то позвал служащего, но бомж, уже затихнув, не смог объяснить, почему смерть вдруг посмотрела на него глазами итальянской туристки; отчего вдруг так дохнуло холодом. Несколько минут спустя он уж и сам думал, что допился, и только смотрел отупело на подаяние: пять франков чеканки 1936 г.
— Дамы и господа, просим немного подождать. Поезд встал из-за перебоев с электричеством, мы двинемся через несколько минут. Спасибо за понимание.
Пасажиры беспилотной четырнадцатой линии — единственной в Париже, что никогда не бастует — повздыхали, поудобнее устроились на сиденьях. Минутный обрыв тока в поезде — дело привычное.
Через пять минут самые нетерпеливые начали высовывать головы из дверей.
Через десять люди стали выходить, ругаясь под нос и соображая, на что пересесть.
Через полчаса сдавшийся громкоговоритель объявил, что движение прекращено до десяти часов утра.
Все составы четырнадцатой линии встали намертво, свет в вагонах погас — при том, что напряжение в проводах было. Механики не могли понять, в чем дело. Поезда просто отказывались ехать дальше. На конечной станции Сен-Лазар вспухло и забурлило.
Немолодой человек в пестром шарфе, стиснутый толпой на эскалаторе, ощутил, как в кармане вибрирует телефон. Выбравшись на поверхность, он собирался нажать на «перезвонить» — и взглянул на высветившийся номер.
И закашлялся.
Три буквы, четыре цифры — номер телефона в доме, где он жил с родителями. Когда он был совсем маленьким — ему не разрешали и притрагиваться к аппарату, но свой номер он все помнил. Покачав головой, человек нажал на «перезвонить» — но, как бывало в те времена, линии перепутались, и он попал на другой номер — тоже из прошлого.
«Одеон», ОДЕ восемьдесят четыре — два ноля[3].
— После четвертого сигнала будет ровно десять часов ноль три минуты, — сказал полузабытый голос.
— Спасибо, — ответил человек озадаченно.
Группа громко, с присвистом щебечущей американской молодежи набилась в вагон на десятой линии. Кто-то отсчитал пять станций. На юнцов уже даже не косились — привыкли.
На пятой по счету станции двери открылись и старший из студентов выскочил на платформу. Остальные вывалились за ним. Загудело, зашипели смыкающиеся двери. Поезд уехал с платформы раньше, чем кто-то из американцев сообразил:
— Постойте, это же… эээ… Кройс-Роудж. А нам нужен Севр-Бабилон…
— Тьфу ты…
Место было странным: стены из когда-то белого кафеля зарисованы граффити вплоть до потолка, название — белые буквы на синем фоне — ободрано. В рамах угадывалась странная выпуклая реклама, тоже безнадежно замазанная. И тихо; необычно и неприятно тихо.
И темно.
Только сейчас туристы заметили, что кроме них на платформе нет ни одного человека.
— Где это мы?
Кто-то уже разворачивал карту метро, подсвечивал сотовым.
— Подождите, — встревоженный голос. — Здесь вообще нет такой станции!
В потолок ударило эхо. Будто отвечая ему, где-то гулко простучал поезд и стих.
— М-мамочки…
В разрисованной кафельной кабинке кажется, кто-то был. По крайней мере, в окошке виднелся темный силуэт. Но никому из туристов почему-то не хотелось к этой кабинке приближаться.
— Ну что вы перепугались, — сказал старший, который тем временем нашел на стене карту метро. — Вот же она, смотрите…
Подошли гурьбой: никто не желал оставаться в одиночестве. На подранной карте действительно был обозначен «Круа-Руж». Если б только сама карта не была такой странной.
— Поглядите, — сказал кто-то, — она же тридцать седьмого года…
Загремело; появился поезд, обдал резким холодным светом, не остановился.
Аэропорт — странное пространство: вроде бы принадлежит городу, но с другой стороны — совсем свободное. Связанное с городом только тонкими нитями тоски, ожидания и суеверия. Работающие там привыкли чувствовать такие нити, хотя вслух о них никогда не говорили.
Настроение в Руасси с утра было нервное. У диспетчеров на радарах пару раз мелькали координаты давно разбившегося бразильского рейса. Пилоты тревожились без причин — просто вдруг ушло ощущение чьей-то крепкой руки, держащей тебя за плечо. А на высоте десяти тысяч метров над землей такому ощущению придаешь значение. До того, чтоб отказаться лететь, дело пока не доходило. Отговаривались плохим днем, пеняли на перепады давления, но того, что творится неладное, уже не отрицали. Кто-то — из самых суеверных — связался с Бюро по работе с нематериальными сущностями
Бюро находилось в узком кривом переулке недалеко от Парижской мэрии. В невзрачном офисе пахло, как обычно во французских учреждениях — кофе, бумагой, пылью и озоном с принтера.
Секретарша Моник вытянула листок из факса и протянула Жозефу, главному инспектору Бюро.
— Пожалуйста. Теперь Руасси.
— Черт знает что, — сказал Жозеф; он только вернулся из метро, где битый час пытался успокоить перепуганных американцев. Ничего путного те ему не сказали; поезд, мол, просто открыл двери. Только ни один нормальный поезд на «фантоме» останавливаться не станет…
А теперь еще и это.
Шеф два дня назад взял отпуск и радостно уехал в Нормандию распивать кальвадос; Жозеф остался за старшего и начинал уже горько об этом жалеть.
Звонки и сообщения поступали с утра — секретарша едва успевала принимать. Впрочем, недовольной она не выглядела — Моник, женщина в годах и весьма в теле, была из тех натур, кто тайно обожает авралы и ЧП.
— Что только делается, — сказала она с явным предвкушением, — сперва кафе, потом метро, теперь вот это.
— А где Оливье?
— На выезде. Сеанс у него…
Оливье работал в Бюро парапсихологом. Его вызывали, когда призраку требовался сеанс психоанализа. Большинство неупокоенных цепляются за продранную ткань реальности из-за не проговоренной вовремя травмы. Оливье шел — и проговаривал с ними. В Париже немало чудиков, городских сумасшедших, на которых и не глядят особо — лишь бы не буйствовали. И на Оливье в его пестром шарфике поверх старого пальто тоже лишний раз не взглянут.
Парапсихолог приехал в пол-одиннадцатого, возбужденный донельзя, даже края его вечного шарфа, казалось, подрагивали.
— Четырнадцатая линия стоит, я потому и опоздал. Вообще в городе творится черт знает что. Говорил с одним бомжом, он с утра видел убитую пассажирку с восьмой линии, да не он один — многие уже видели. А вам со старого номера не звонили?
— С какого номера? — не поняла Моник. Но уточнять Оливье не стал.
Кофе у вас есть? Кажется, и кофейные сегодня встали не с той ноги… а
— Как прошел твой сеанс?
О клиентке Оливье известно было только, что она работала горничной в отеле «Сентраль» и в этом отеле погибла.
Он устало провел рукой по глазам:
— Сегодня она просто не явилась на сеанс. Как бы не пошла гулять где попало — при том, что творится в городе…
— Хотел бы я знать, что именно творится.
— Светопреставление, — веско сказала Моник.
Оливье рассеянно чиркал красноголовой спичкой по миниатюрной спичечной коробке с надписью «Отель Сентраль». Под взглядом секретарши он смутился и сунул коробку в карандашницу.
— Я бы сказал, — произнес он раздумчиво, — что с хранителями что-то неладно… Поезд стоит, телефоны взбесились, в кафе творится что-то невообразимое. И призраки лезут из щелей, будто их никто не держит.
— Выходной они взяли, что ли, как наш шеф…
Но это полная дичь, не бывает у них не выходных, не отпусков. Разве только иногда взбунтуются кофейные или заартачатся телефоны, но для этого нужен повод…
— Или, — Жозеф запнулся. Не выходной. Это больше похоже…
Пожалуй, не будь он французом — и не понял бы.
— Похоже на забастовку, — невозмутимо сказал Оливье.
— Бог ты мой, — Моник пролила на стол кофе. — Теперь у них есть профсоюз?
А как же. Все, что появляется в реальном городе, рано или поздно приходит в город «задний». В отраженном, искаженном виде — но приходит.
— Чем же мы их обидели?
— Хороший вопрос.
У любых бастующих должны быть требования. Вот только арьергород никогда ничего не скажет прямо…
Не вовремя шеф уехал в свою Нормандию… Если «откажут» хранители, город не оберется проблем. Некому будет утишать уличные потасовки в арабских кварталах, своевременно толкать в бок задумавшегося над экраном диспетчера или уставшего водителя. Некому выводить к свету туристов, заплутавших в клубке парижских улочек. Без хранителей Париж станет напряженным, нервным, огрызающимся; иностранцы пойдут говорить, что парижские официанты грубят, продавцы невежливы, сам город какой-то неуловимой атмосферой им не понравился.
А главное — без хранителей город беззащитен, делай в нем, что хочешь. Хоть мечеть расстреливай, хоть башню самолетом тарань.
К полудню телефоны разбушевались, сети пошли вразнос, на дисплеях высвечивались старые номера — Бал 00.01, Кли 32.34, Молодые ничего не могли понять, пожилые пугались, потому что все номера были знакомые, запрятанные в дальних уголках памяти. Самые смелые пытались перезванивать, но слышали только помехи на линии.
Единственным, кто не удивился звонку с такого номера, был господин Брюно Лефевр, чиновник комитета по градостроительству. Номер на дисплее не удивил его, но привел в ярость — он бы никогда себе не признался, что за этой яростью стоит страх. Лефевр с силой отжал кнопку сброса и сказал помощнице:
— Мадемуазель, я, кажется, давно просил вас дозвониться в Оранж! Неслыханно, что они себе позволяют.
Молодая стажерка пожала плечами и пододвинула к себе телефон. Секретарская работа в ее обязанности не входила, но поди скажи об этом шефу, когда ты на практике.
Шеф же прошел в свой кабинет, устроился за тяжелым бюро эпохи Наполеона III и принялся ждать. Вернее, он попытался работать, но скоро понял, что просто перекладывает бумаги из одной папки в другую, а на самом деле — ждет.
И дождался в конце концов долгих шаркающих звуков, будто кто подметал кабинет старинной метлой.
Никого не было.
— Что ж, господа, — сказал Жозеф, — кажется, у нас чрезвычайное положение. Я звоню в ДСРИ[4].
Он успел уже связаться с аэропортом и позвонить знакомому в полицию. В арабские кварталы отправились усиленные патрули, а Руасси вот-вот собирались закрыть «по погодным условиям».
В Управлении Жозефа тоже выслушали внимательно. В конце концов, их отделы похожи: в ДСРИ тоже часто работают на интуиции и домыслах. И не открещиваются со снисходительным видом от сообщений Бюро: там, где речь о безопасности, неважного не бывает.
— А вы куда, Жозеф? — окликнула его Моник, хотя ответ и так знала.
— Пойду прогуляюсь по городу.
Гулять по городу — это и есть его работа. Можно негодовать, что за прогулки ему платят, как госслужащему — но ведь он и есть на службе. Гулять, всматриваться в граффити на стенах, подслушивать случайные разговоры, сворачивать в неожиданные переулки — Жозеф на это мастер. Без этого не нащупать изнанки, а людей, способных проходить в арьергород, или хотя бы поддерживать с ним контакт, в Париже раз-два и обчелся.
Похолодало, руки без перчаток мгновенно замерзли, и Жозеф с тоской подумал о теплой квартире и рюмке коньяка. Он засунул руки поглубже в карманы пальто и двинулся от офиса куда глаза глядят. Технически это выражение устарело — когда так хорошо знаешь город, чертовски трудно идти наугад.
Он шагал мимо витрин, качающихся красных фонариков китайской забегаловки, жаровен с кукурузой и каштанами. Половина ресторанов, мимо которых он проходил, была закрыта, как в воскресенье; видно, хозяевам надоело бороться с нечистой силой, и они позакрывались от греха. На стене сиял свежей краской несвежий лозунг: «Будьте реалистами, требуйте невозможного!» Жозеф загляделся на надпись и едва не наступил на сидящего у стены бомжа.
— Огоньку не найдется?
Жозеф вынул позаимствованный у Оливье коробок, чиркнул спичкой. Высветилась узкая улочка за спиной у бомжа и тусклые стекла старого кафе.
Кафе могло стоять здесь и до войны, и до революции; темные обшарпанные деревянные столы, плетеные стулья, вымытая до проплешин стойка с медной окантовкой, черная доска с выведенными мелом дежурными блюдами. Джаз; те же песенки, что играли американским освободителям добрых полвека назад. На углу стойки стоял старинный телефон с крутящимся циферблатом. У родителей Жозефа когда-то был такой. Хозяин забегаловки исчез где-то в подсобке. Жозеф подумал, придвинул к себе аппарат и набрал Оде 84 00.
— После четвертого сигнала будет точно тринадцать часов ноль две минуты, — замогильным голосом сказали из трубки.
Гудки.
— Тринадцать часов ноль две минуты.
Жозеф ждал.
Пиик. Пиик. Пиик.
В трубке что-то щелкнуло. Зашуршало, затрещало — тот самый «белый шум», в котором, бывает, слышны голоса мертвых. Голос спросил:
— Что вам нужно?
После каждого слова шли странные механические паузы. Жозеф отважился:
— Я бы хотел поговорить с начальником вашего профсоюза.
Пиик. Пиик. Пиик.
— Я вас слушаю.
— Что происходит в городе?
Механический голос ответил:
— Все городские службы объявили забастовку.
Значит, мы были правы…
— В связи с чем? Какие у вас требования?
…ровно тринадцать часов ноль семь минут.
— Какие у вас требования? — раздельно повторил Жозеф.
— Мы не позволим продать отель «Сентраль», — гулко сказали в трубке. Пошли короткие гудки.
Отель «Сентраль» в самом центре города, в пышном первом квартале, который ослепленные туристы обычно принимают за весь Париж, был порождением османновского века. Архитектор Османн попытался сделать из неясного нагромождения улиц строгий и четкий чертеж. Ему это почти удалось — Париж стал городом-звездой, хотя, отойди на два шага от улиц-магистралей, разрезающих город — и ты потеряешься в лабиринте с тем же успехом, что и раньше. Шестиэтажный отель из светлого камня, с лепниной и узорчатыми балконами наверняка казался когда-то венцом прогресса. Жозеф смутно помнил, что внутри — обстановка, напоминающая «Титаник» — мебель из красного дерева, скульптуры у подножия лестницы и экзотические деревья в кадках.
Но кризис добил держателей отеля, и они передали его городу. Не так давно — это показывали в новостях — его внутренности разворошили и выставили на продажу: ту самую мебель и скульптуры, картины, купленные у малоизвестных художников, и шедшие сейчас за миллионы; даже подставки для мыла из ванной — и те пошли с молотка.
Теперь опустошенный отель собирались продать катарскому шейху — или русскому олигарху, кто их там разберет.
Арьергород этого не хотел. Неудивительно; сколько в этом отеле должно таиться вечных постояльцев, клиентов Оливье.
А теперь их выселяют.
Жозеф по опыту знал, что Отдел по градостроительству не примет его всерьез. Кто будет откладывать сделку века из-за пары сломавшихся кофе-машин и сбесившегося поезда?
Тем более в кризис, когда Франции нужны все деньги, что она может получить.
Все же он отыскал в журнале телефон нужного отдела и позвонил.
— Приемная господина Лефевра. Сабин Манжено у телефона.
Этого он не ожидал. Растерялся, проглотил заготовленные слова.
— С-сабин?
Она помолчала, потом сказала неуверенно:
— Это вы, Жозеф?
Все-таки узнала.
После того, как он выловил Сабин в лабиринте чужого города и вернул в Париж, они несколько раз встречались. Но стояла между ними какая-то неловкость, и Жозеф даже понимал, откуда она взялась. По всем законам девушке следовало отблагодарить рыцаря, спасшего ее из пасти чудовища. И Жозеф, чего уж говорить, на эту благодарность надеялся — вернее, надеялся, что Сабин вспомнит о внезапной близости, что возникла между ними тогда. Как-то раз не ответила на звонок; Жозеф перезванивать не стал.
— Вы хотите поговорить с патроном? — тихо спросила она.
— Мне бы повидать его лично…
— Приходите скорее, пока он еще в офисе, — в голосе Сабин послышалось ехидство. — Думаю, патрон будет рад вас видеть.
Отдел градостроительства окружали хмурые ребята в камуфляже. Слава богу, в Управлении приняли угрозу всерьез.
Господин Лефевр был вовсе не рад, но все же натянул на лицо благодушную улыбку:
— Ну здравствуйте, здравствуйте, коллега. Чем я могу быть вам полезен?
— Вы заметили, что в городе нехорошо? — с ходу спросил Жозеф.
— Я… А что случилось? Террористы?
— Не совсем. Как бы это выразиться… забастовка. По нашей части.
— Как это — по вашей? Охотники за привидениями бастуют?
На сей раз смех был искренним, хоть и неприятным.
Жозеф рассказал ему все. Чиновник выслушал недоверчиво и фыркнул:
— Чертовщина какая-то! То есть… Конечно, положение тяжелое, я все понимаю. Но я не вижу, каким образом я могу вам помочь…
— Ведь это вы занимаетесь продажей отеля «Сентраль»?
— Да, — смешался Лефевр. — Но позвольте…
— Те, кто устроил эту забастовку, требуют, чтоб отель не продавали.
— Как интересно, — протянул чиновник. — Мы должны отложить сделку, потому что этого требует профсоюз призраков?
Жозеф прекрасно понимал, о чем сейчас думает Лефевр. В кабинете очевидный сумасшедший, и надо бы выставить его повежливее.
— Вы можете хотя бы отсрочить продажу…
— Господин Лефевр, — заговорила Сабин, — поверьте моегу опыту, это может быть серьезно…
— Мадемуазель, когда мне понадобится ваше мнение, я непременно дам вам знать, — все тем же любезным тоном проговорил Лефевр. Он выглядел, как ребенок, изо всех сил отрицающий перед взрослыми существование буки — ребенок, знающий: едва взрослые уйдут, он останется с букой один на один. Открыл рот, явно собираясь распрощаться — но тут лицо его напряглось, будто он что-то услышал. Жозеф прислушался тоже, однако Лефевр нарочито громко заговорил:
— Вы меня извините, но у меня закончился рабочий день. Договорить можно, если вы желаете, по дороге… Мадемуазель, вы идете?
Лефевр быстро оделся, подал пальто Сабин, опередив Жозефа. Он явно торопился сбежать из собственного кабинета.
В коридорах было безлюдно и темно. Слишком безлюдно, сообразил Жозеф, и слишком темно, даже для январских шести вечера.
— Господин Лефевр, а не за вами ли они охотятся?
Чиновник поджал губы:
— С чего вы взяли?
Выражение лица у него было агрессивно-виноватое, будто его поймали на месте преступления.
Но какого? Что этот несчастный бумажный человек успел сделать городу?
— Молодой человек, я не знаю, о чем вы говорите. С кем бы вы ни якшались, я не то, чтобы не знал этой… нечисти, я до сих пор не слишком уверен в ее существовании!
Одна из тускло поблескивающих ламп сорвалась с потолка, рухнула почти под ноги Лефевру, разлетелась брызгами стекла. Чиновник отскочил.
— Не уверены?
Вслед за разбившейся лампой погасли остальные. Теперь они были одни в бесконечном неосвещенном коридоре.
— Послушайте, господин Лефевр. Лучше вам подумать хорошенько о том, чего именно они могут от вас хотеть. Если желаете, чтоб мы… вернулись.
— Понятия не имею, — заледеневшим голосом сказал чиновник.
Жозеф вздохнул:
— Идите за мной.
По коридорам их долго водить не стали; получилось просто спуститься по лестнице и выйти на площадь перед мэрией. Но улица была пуста, исчезли автомобили, вечно запруживающие бульвар Морлан, погасли светофоры. Ничего не осталось — лишь камни под бледными фонарями. И силуэты домов — нереальные, как апликация на темной бумаге.
Сабин нервно сглотнула и ухватила Жозефа под руку.
— Пойдемте, — скомандовал он.
— Куда?
— В метро.
Лефевр открыл было рот — видимо, сказать, что у него машина в гараже — но промолчал.
Единственное, что на тусклой городской апликации виднелось четко — яркое желтое «М».
На пустынную станцию турникеты пропустили их без билета. Поезд подошел тут же. Очевидно, Лефевр уже лет сорок не ездил на метро, иначе испугался бы. На осовремененной первой линии давно уж не подают таких составов — дребезжащих, выкрашенных зеленой краской.
Из метро вышли трое — двое дюжих парней в кожаных куртках и кепках, и еще один… непонятный; лицо его было затенено полями старинной фетровой шляпы. Жозефа и Сабин они будто не заметили; подошли вплотную к Лефевру. Тот, надо отдать ему должное, даже не попятился. Напротив, приосанился.
— Вы, надо полагать, представители п-профсоюза?
Существо в шляпе ответило тем самым гулким, замогильным голосом, что звучал в телефонной трубке:
— Вы не приняли во внимание наши требования. Сегодня мы начали бессрочную забастовку и будем продолжать ее, пока не добьемся их выполнения…
Чиновник только надул щеки:
— Господа, я думаю, вы обращаетесь не по адресу. И в любом случае, я не могу уже ничего изменить, разрешение на продажу подписано и она в любом случае состоится…
Он осекся.
По движению фетровой шляпы Жозеф угадал, что «председатель профсоюза» смотрит Лефевру в глаза.
В тишине слышно было только, как дышит рядом Сабин.
Прервал молчание парень в кожанке, обратившись к Жозефу:
— Огоньку не будет?
Жозеф уже привычно достал коробок, чиркнул — а когда пламя погасло, старинный поезд исчез с платформы, никакого следа «профсоюзников» не было. Рядом переминались с ноги на ногу туристы, а женский голос по громкоговорителю сообщил, что поезд в направлении Венсенского замка прибудет через одну минуту.
Лефевр тяжело опустился на железное сиденье и только сейчас дал себе волю:
— Какой бред! — он обхватил голову руками и повторял, нервно смеясь: — Бессрочная забастовка! Господи, бред какой!
В городе снова стало шесть вечера. Сабин настаивала на том, чтоб проводить Лефевра до гаража, но он отмахнулся от обоих и торопливо ушел.
— Пешком? — спросил ее Жозеф.
Она кивнула.
Жозеф подхватил девушку под руку, ощутил ее тепло совсем рядом и подумал, как долго он уже никого вот так не водил. То ли к вечеру потеплело, то ли холод потерял значение.
— И что, — спросила Сабин, — что нам теперь грозит?
— Если б я знал, — сказал Жозеф, глядя на морозный ярко-розовый закат. — На моей памяти такого еще ни разу не было. Вообще-то Парижу очень повезло с хранителями. Подумайте сами, за столько лет существования он практически не пострадал. Разве что Бастилию разрушили… но не думаю, чтоб город сильно по ней тосковал. Его редко завоевывали, а даже когда завоевывали, особых бед не причиняли. Возьмите хоть сорок четвертый…
— Вы про фон Холтица? Так он просто не стал выполнять приказ. Его потом даже генерал де Голль наградил, по-моему…
— Не только фон Холтиц. Шпейделю приказали разбомбить город с воздуха — он и этого не стал делать.
— Просто повезло.
Жозеф улыбнулся:
— Я и говорю.
— А что они еще делают, эти хранители?
— Сдерживают призраков там, где им место. Все то, что вы сегодня видели — никто из… нормальных людей вообще-то не должен видеть.
— Я догадалась, — Сабин поежилась. — А эти люди? Они ведь…
Жозеф кивнул.
— Когда-то они были в Сопротивлении. Партизаны прятались от бошей в метро, некоторым не удалось уйти. Сегодня арьергород разбушевался… потому что ему позволили разойтись. Если они продлят забастовку, дальше будет хуже.
Темнота всегда спускается на Париж резко: только было бледное порозовевшее небо и раз — будто черным полотном накрыли, и мгновенно на этом полотне зажигаются фонари, фары и огни кафе. Последних сегодня было куда меньше, чем обычно, но светились они тепло, завлекали — Жозеф только сейчас почувствовал, что замерз.
Внутри было тепло, шумно, празднично сверкали зеркала. Но и в здешний гул вплетались нотки возбуждения и тревоги. Жозеф и Сабин втиснулись за маленький столик в самой глубине, заказали у официанта «что есть». Тот посмотрел с пониманием и благодарностью, и принес два бокала арманьяка. Выпив, Сабин повеселела, стала разговорчивой, глаза разгорелись. Неловкость сама собой исчезла — хоть благодари «профсоюз».
— Я, наверное, понимаю, почему ваши хранители так вцепились в этот отель, — проговорила она, обхватив замерзшими руками бокал со свечой. — Он же старый. Ему бы по всем правилам быть архитектурным памятником. А его взяли и Катару продали…
Сабин была права. Отель был построен в начале восемнадцатого века. Кто там только не останавливался с тех пор, от Рудольфа Валентино до польского правительства в изгнании. «Сентраль» должен бы охраняться государством.
А охраняемый объект не стали бы продавать, и тем более не разрешили бы перестраивать. На такой объект чихнуть нельзя лишний раз, не собрав сотни справок от мэрии.
— Я тоже много чего не понимаю, — сказал Жозеф, разглядывая ее мизинцы, пронизанные красным светом. — Положим, они устроили забастовку против городских властей — ведь именно мэрия продает отель. Но отчего они привязались к вашему патрону?
Сабин пожала плечами.
— Ему в последнее время приходили странные звонки. Он все время ругался, а сегодня позвонил меня позвонить в Оранж. По-моему, он этих звонков боялся. А еще… ох, не знаю.
Она нервно провела рукой по волосам. Ей явно не хотелось компрометировать шефа. Но Жозеф и так ее понял. Скорее всего, господин Лефевр уже что-то слышал от профсоюза. Может, поэтому и хотел сегодня побыстрее увести их из бюро…
Но в конце концов, разрешение на продажу и перестройку уже подписано мэрией, даже если б Лефевр хотел, сам он изменить ничего не сможет…
Ночь прошла тяжело. Большую ее часть Жозеф просидел, ругаясь с шефом по скайпу и составляя прошение на имя мэра. Вряд ли оно что-то даст… хотя еще пару дней такого борделя, и мэр сам к ним прибежит.
Уже перед рассветом Жозеф прошерстил в интернете биографию Лефевра. Ничего примечательного, кроме одной детали. До того, как Лефевра назначили в комитет по градостроительству, он числился в Отделе по вопросам архитектуры и культурного наследия.
В том самом отделе, который присваивает статус памятникам архитектуры.
Может быть, профсоюзу и впрямь есть, что с него спрашивать.
Когда Сабин с утра пришла в офис, секретарши еще не было; на автоответчике мигало сообщение об опоздании. Патрон, верно, еще досматривал утренний сон… и как он только может спать после вчерашнего. Обычно до его прихода Сабин успевала съесть принесенный с собой круассан, но сегодня встреченные на пути булочные были закрыты.
Забастовка продолжалась.
В полной тишине слышно было только тихое гудение компьютера и повторяющиеся шаркающие звуки. Видно, уборщицы еще не закончили мести полы. Но, подняв голову, Сабин никого не увидела. Однако мести продолжали, теперь уж почти рядом. Чертовщина какая-то…
Именно это вчера сказал патрон.
Может, этот звук он и слышал, когда внезапно замирал посреди разговора, а потом раздраженно отсылал ее из кабинета?
Звук становился настойчивее; в какой-то момент Сабин показалось, что метут прямо у кресла, и она инстинктивно поджала ноги.
— Кто здесь?
Тишина звенела, пугала.
— Что случилось? — спросила зачем-то Сабин. И опять:
— Кто здесь?
Звуки стали удаляться. Сабин прокляла про себя отсуствующих Лефевра и секретаршу, Жозефа и собственное любопытство. Осторожно, без шума она поднялась и пошла за звуками. Высунула голову в коридор — и увидела.
Пол мела горничная. В темном платье, безупречно белом фартуке и такой же — Сабин с трудом вспомнила слово — наколке. Работала она весьма деловито, и, кроме старинной униформы, ничего необычного в ней не было.
Пока она не подняла голову и не взглянула на Сабин.
Обычно в таких случаях персонажи фильмов ужасов визжат во все горло. А на самом деле визжать не получается, не выходит даже дышать.
Сабин захлопнула за собой дверь приемной и только тогда смогла вздохнуть. Та Сабин, которая еще не бывала в арьергороде, наверное, все же закричала бы. Но сейчас девушка просто потянулась к телефону и набрала номер Жозефа. Надеясь только, что бастующая телефонистка не соединит ее с давно умершим абонентом.
Наутро лучше не стало. Вдобавок к метро забастовали и прокатные велосипеды: Жозеф хотел взять один, чтоб поехать на работу, но все «велибы» оказались наглухо пристегнуты к стойкам, а терминалы странным образом погасли.
В конторе Жозефа встретила радостная Моник:
— На кладбище Пер-Лашез паника. Туристы собирались приложиться к могиле Уайлда, а тут он сам вышел. Погнался за молодыми людьми, обещал, что поцелует. Сейчас их сторож их отпаивает, но боюсь, может понадобиться медицинская помощь…
— Я солидарен с Уайльдом, — сказал Оливье. — После того, что сделали с его могилой…
Но Жозефу было не до шуток:
— Эта ваша «Солидарность» нам сейчас туристов распугает…
Как все уважающие себя забастовщики, хранители били по больному. Отними у Парижа гостей — и что станет с городом?
Самое высокое начальство принять Жозефа не пожелало, но заместитель мэра беседовал с ним долго и весьма любезно.
— Честно говоря, я помню, что отелю хотели присвоить статус памятника, созывали комитет в Отделе культурного наследия. Но, кажется, ни к чему это ни привело. По крайней мере, когда решали вопрос о продаже, никакого следа досье не нашли.
— Но можно же созвать еще один комитет!
Заместитель мэра сочувственно покачал головой:
— Не успеем. Через неделю они приезжают сюда, подписывать акт.
Положим, думал Жозеф, возвращаясь из мэрии, что «Сентрал» действительно сделали архитектурным памятником; положим, Лефевру как-то удалось замять обсуждение и завладеть досье. Кто ему заплатил — шейх ли, свои ли — уже не имело значения. Понятно, что если что-то когда-то и существовало — его не найдут.
В отделе было все спокойно. Оливье, вперившись в компьютер, ожесточенно рылся в базе городских легенд.
— А ты что ищешь? — остановился Жозеф.
— Все то же, — ответил парапсихолог, не отрываясь; он даже край шарфа закусил от усердия. — Историю моей горничной. Сдается мне, что в базе напутали.
Зазвонило; Моник протянула Жозефу трубку:
— Вас. Из Отдела градостроительства.
— Простите, что я вас беспокою, но я сейчас слышала, — судорожный вздох, — то есть, я видела что-то странное. Вы не могли бы подойти к нам в Отдел? Я объясню…
— Через минуту, — сказал Жозеф, едва не перекувырнувшись через стул, на ходу хватая пальто.
— Тебе не кажется, что с ним что-то не то? — спросила Моник, глядя ему вслед. — Может, ему с тобой поговорить?
— Так он живой, — пробормотал Оливье. — Не моя клиентура.
Брюно Лефевр морщился все утро, читая газеты — судя по заголовкам, в Париже успешно состоялся конец света. Особенно ему не понравился «Ле Паризьен», злорадно сообщающий: «Беспилотное метро теперь тоже бастует!» Из-за газет, плохого настроения и нежелания снова сталкиваться с призраком горничной Лефевр выехал на работу позже. И от души обругал себя за это, когда за несколько кварталов от офиса пришлось затормозить: вся улица стояла.
— Что такое?
— Кажется, манифестация!
Когда живешь в Париже, успеваешь насмотреться демонстраций; в конце концов они кажутся просто элементом пейзажа, как нескончаемые колонны машин на Елисейских полях. Но такого шествия, как сегодня, Лефевр еще никогда не видел.
И не хотел бы увидеть вновь.
Процессия вышла из-за поворота безмолвно, не было обычного гула, барабанного боя; никто не пел, не скандировал лозунги. Люди просто шли…
И не то, чтобы люди.
Это походило бы на парад ряженых в Марди Гра: наряды, вытащенные из пропахших нафталином эпох, окровавленные камзолы, продранные мундиры, древние лохмотья.
Походило бы, если б не неживые лица марширующих, с устремленными вперед одинаково пустыми глазами. Если б через манифестантов так явно не проглядывались стены и припаркованные машины.
Туристы на узких тротуарах сперва оживились, повытаскивали фотоаппараты. Потом один за другим опускали их, отступали, глядя на пробитые лбы марширующих и кое-где — темные багровые полосы на шеях. Кто-то пытался вжаться в стену. Плакали дети.
Лефевр сглотнул. Сплюнул. Кажется, этот… профсоюз согнал на демонстрацию всех призраков, которых только смог.
«А и черт с вами! — подумал он зло, изо всех сил давя на гудок — чтоб только пробить это молчание. — Черт с вами… Сейчас…»
От бюро до Отдела по градостроительству не так далеко — десять минут быстрым бегом. Жозеф, не останавливаясь, влетел в двери, промчался мимо недоуменного администратора, рванул вверх по лестнице.
И не иначе как прорвал границу — на нужном ему третьем этаже не было ни души.
В самом кабинете — тоже.
— Сабин! Сабин, отзовитесь!
Никого, все бюро заперты. Только в самом конце коридора дверь приоткрыта.
И рядом метет пол уборщица.
Горничная на него не смотрела. А Жозефу хватило единственного взгляда на потемневшее лицо, чтоб попытаться как можно быстрее проскользнуть за ее спиной. Что-то он, кажется, выронил по пути, но возвращаться не стал.
— Жозеф, вы ее видели? — шепотом спросила Сабин.
— Видел.
И, кажется, даже знаю, откуда она…
Помещение с приоткрытой дверью оказалось архивами. Серые металлические стеллажи высились до потолка, на них — бесконечные картонные коробки. Несколько ящиков, забитых папками, составлено прямо на пол.
— Это она меня сюда привела. Только я не понимаю, зачем…
— Зато я понимаю… Вы знали, что ваш патрон раньше работал в Отделе архитектуры и культурного наследия?
— Да, я же смотрела его био… Стойте. Вы о чем думаете?
— Думаю, что благодаря ему отель стало можно продать.
— Полагаете, он забрал документы с собой? И спрятал здесь?
Почему бы и нет. Уничтожить досье — все-таки серьезное преступление. Но если Лефевра убедительно попросили просто «потерять» его… Среди такой кучи бумаг что угодно может пропасть.
Сабин прошла вдоль стеллажей, бесцельно притрагиваясь к коробкам, разглядывая обозначенные на них даты.
Жозеф задрал голову, беспомощно оглядывая архивы.
Здесь нам никогда его не найти…
Он не сразу сообразил, что в дверях кто-то стоит. Заметил только, что стало темно. В дверном проеме стояла уборщица и скалилась обожженным ртом. Метла исчезла; теперь в руках у горничной был знакомый спичечный коробок. С неподвижной ухмылкой она чиркнула спичкой, прежде чем Жозеф успел ей помешать, и бросила ее внутрь.
Вспыхнуло. Жозеф оглянулся: дальние архивы упаковали в несгораемое железо, но тут, впереди — один картон….
Он набросил куртку на ящики, но пламя успело перекинуться на соседний стеллаж.
— Сабин, выходите! — закашлялся. — Выходите же!
Полусгоревшей курткой он пытался как-то прибить огонь, тот весело пожирал картон, расходился. Еще несколько минут — и все здесь вспыхнет. Противопожарная сигнализация, должна была уже надрываться, а сверху — литься вода, но все молчало.
Сквозь дым Жозеф увидел, как горничная подносит к коробку вторую спичку. Жозеф бросился к ней прямо через пламя; кажется, штанина загорелась. И услышал спокойный голос — с той стороны:
— Стойте, Алис!
В помещение ударила пенная струя, Жозеф задохнулся, отплевался и рванул Сабин за руку в коридор.
Опустив древний огнетушитель, Оливье очень спокойно выговаривал горничной:
— Вы хорошо потрудились, Алис. Здесь уже достаточно светло. Хватит.
Теперь уже было слышно, как пронзительно верещит сигнализация. А по коридору к ним бежал Лефевр, взмокший и запыхавшийся.
— Никто не пострадал?
— Нет, — ответил ему Оливье. — Да и сгорело там не так уж много.
Лефевр вытер лоб и обратился к Жозефу:
— Кажется, я должен кое-что вам показать.
Жозеф сделал приглашающий жест в полузатопленные архивы.
Горничная потихоньку бледнела и выцветала; сейчас пропадет.
— Постойте, Алис, — удержал ее Оливье, — вы уже и так пропустили несколько сеансов. Вы не хотите поговорить о том, что сейчас произошло?
— Как ты меня нашел? — спросил Жозеф, когда они вернулись в бюро. Оливье только пожал плечами:
— Ты же увел мои спички…
Поиски Оливье наконец дали результат. Как оказалось, горничная Алис погибла при пожаре, который сама и развела. С предыдущего места ее уволили из-за склонности к пиромании: ей казалось, что в помещениях «недостаточно светло». Хотела ли она в самом деле помочь профсоюзу или просто воспользовалась общей бесконтрольностью — так или иначе, после пожара в архивах «обнаружилось» то самое досье отеля «Сентраль». Оно уже было передано в мэрию; Жозеф надеялся, что если продажу и вовсе не отменят, то, по крайней мере, задержат на неопределенный срок.
— И зачем было устраивать такое действо? — вопросила Моник.
Жозеф покрутил в руках кружку.
— Это Париж, — пробормотал он. — Здесь знают, чем лучше всего пугать власти.
Кажется, забастовка прекращалась; о несанкционированных призраках больше не докладывали, телефоны вернулись в нормальный режим и кафе снова открывались. Жозеф рассеянно любовался ожившим городом и думал, куда повести Сабин после работы. Теперь все прекратится. Париж — город тщеславный, без любви и восхищения дня не продержится. А потому не будет пугать всерьез.
— Шеф звонил, — сообщила Моник. — Будет только послезавтра. Не может выехать из Нормандии: железнодорожники забастовали.
Телефонный звонок бил в голову пулеметными очередями. Не открывая глаз, Джереми Монготройд нашарил проклятый аппарат и сбросил номер. Телефон тут же завопил снова.
— Что случилось, приятель?
Из-за груды подушек показалась недовольная женская физиономия. Пышная брюнетка с татуировкой на шее выглядела вполне аппетитно. Вот только имени её Джереми абсолютно не помнил и вспоминать не хотел. Он сделал значительное лицо и поднес трубку к уху:
— Да, мама!
— Немедленно приезжай, Джей! — в голосе миссис Монготройд чувствовался неподдельный страх.
— Джереми, мама. Дже-ре-ми. Восемь утра. И ты знаешь, что я работаю. Очень сложное дело. Тайна киноактрисы, — Джереми зажмурился от приступа острой боли. Яду мне! Или хотя бы джина. С ледяным тоником, в тонком бокале, покрытом испариной…
— Бабушка в госпитале. Ей так плохо, Джей! Вчера вызвали амбуланс в Лейк-Парк, и потом позвонили нам с Бобби.
— Что с ней, ма? Сердце? Почки? — Джереми знал, что Ба так легко не сдается, но в девяносто четыре трудно сохранять здоровье.
— Джей, дорогой, знаешь…
Пауза затянулась. Что-то кольнуло в груди. Неужели?!
— Она умерла?
— У неё галлюцинации, бред и галлюцинации! Приезжай скорее, умоляю тебя, я в отчаянии.
Только этого не хватало.
— Через два часа буду. Где она?
— В Виста Медикал Центре, в неврологии. И ещё, милый, — голос матери стал сладко-приторным.
— Сколько? — Джереми хорошо знал свою маму.
— Полторы тысячи. Спасибо, сынок, ты так нас любишь. Я буду ждать тебя дома, с обедом. Суп из бамии, морковные котлетки и витаминное…
Джереми беззвучно выругался и нажал кнопку. Брюнетка потянулась, показав большие мятые груди, сунула руку под одеяло:
— У нас ещё час, приятель! Побалуемся?
Прикосновение её настойчивых пальцев к животу было неприятным, и пахло от женщины кислым потом. Из вежливости Джереми потеребил смуглый сосок брюнетки, шлепнул её по боку и поцеловал в щеку.
— Ты прелесть, милая. Я бы остался, но мать просила срочно приехать. Я позвоню.
Слегка пожав плечами, женщина отвернулась:
— Вытри за собой в ванной.
Контрастный душ — лучшее средство от похмелья и короткого сна. Безопасная бритва и крем у незнакомки нашлись, зубную щетку он с вечера оставил на полочке. Сполоснув щеки, Джереми глянул в зеркало — неплох для своих тридцати семи. Широкие плечи, сильные мышцы, виден лишний жирок, но немного, совсем немного. В школе он комплексовал из-за роста, но с годами убедился, что долговязые парни проигрывают при перестрелке — в них проще попасть. Гладкие щеки с ямочками, крупный улыбчивый рот, дорогие белые зубы, пушистые, как у девчонки ресницы и пышные кудри до плеч работали на образ добродушного симпатяги. Выдавали мистера Монготройда только глаза — желто-зеленые, с хищным прищуром стрелка. Джереми не был злым человеком, но умел хорошо считать, внимательно смотреть по сторонам, делать выводы и попадать в цель. За это ему и платили — достаточно, чтобы жить так, как ему хотелось.
Он вышел из ванной, быстро оделся, отказался от кофе, но попросил воды растворить алка-зельцер. Два варианта — брать такси до Вакигана или заехать за ноутом и пересесть в свою машину. Серый, мощный, похожий на акулу Понтиак «Firebird» прикрывал спину вернее любых напарников и создавал ощущение дома лучше, чем безликая типовая квартирка. Быстрая езда была одной из слабостей мистера Монготройда.
Женщина, завернувшись в халат, вышла его проводить. Прощальный поцелуй пах зубной пастой «Дэнгем» — самой модной в этом сезоне. Завтрак ждал Монготройда в «Мели» — уютном кафе с упоительно вкусной яичницей. Оттуда за десять минут такси подбросило его до Октон-стрит. Джереми быстро проверил почту, проглядел сообщения от агентов, отчаянное письмо клиентки, когда-то успешной брокерши, ныне — записной наркоманки. Терпит… Он сменил рубашку, ещё одну вместе с бельём и бритвой уложил в «дипломат». Ровно в девять заиграл телефон. Пунктуальный Сантана доложил, что никаких документов о родственной связи уважаемой клиентки и Мэрилин Монро не обнаружено, максимум, что можно ей предложить — подлинную справку от 1928 года о пожаре в Лос-Анджелесском архиве. Пятьсот баксов.
— Шестьсот! — хмыкнул Джереми. — Спасибо Эд! У меня тут кой-какие проблемы у предков, меня может не быть до завтра. Если что — шли всех в офис и звони мне.
Громкое название «офис» носила комнатушка на восьмом этаже, разделенная перегородкой надвое. В одной половине секретарша Франсина сочиняла роман, в свободное от размышлений время отвечая на звонки и подавая чай с печеньем особо важным клиентам. В другой — за старинным столом времен Великой Депрессии возвышался он сам. Частный детектив Монготройд. В рамках на стенке — диплом, благодарности от полиции Чикаго и церкви «Новые облака» — самым крупным успехом Джереми была поимка их пастора, сбежавшего вместе с казной общины. Монготройд гордился своей конторой. Десять лет назад они с Сантаной служили вместе в чикагской полиции, он был молодым офицером, а Эд — старым служакой. Семь лет назад Джереми надоело брить голову и подчиняться приказам, а у Эда случились неприятности из-за тяжких телесных у педофила, отловленного им в школе. С тех пор они работали в паре. И неплохо работали, черт побери! Монготройд положил в «дипломат» ноутбук, плоскую фляжку с виски, выложил и убрал в сейф «беретту». Немного подумав, повесил на руку серый плащ, и тщательно закрыл за собой дверь квартиры.
Понтиак мягко тронулся с места. Монготройд решил уйти нашоссе 294 — на 41 м по утрам пробки были плотнее. В наушниках фоном играли «Дорз» — задавали ритм трассы и не мешали думать. Выехав на хайвей, встроившись в плотный поток машин, Джереми наконец-то позволил себе испугаться за Ба. Он любил её больше всех в семье и рос у неё на руках, пока мать с отцом постигали вечные истины то в индийском ашраме, то в хипповской коммуне Фриско. Он до сих пор помнил узор трещинок на половицах старинного дома, книжный шкаф, полный ветхих томов вперемешку с яркими покетбуками, чашки из тонкого, покрытого синими цветами фарфора, в которые Ба разливала по утрам чай. Её маленькие, сильные руки швыряли и резали тесто, выдавливали косточки у вишен, виртуозно пластали сыр на прозрачные ломтики, накладывали на рубашки невидимые заплаты, утирали слезы и сопли, и ни разу не поднялись, чтобы ударить непутевого внука. Она вечно хлопотала по дому и ни дня в своей жизни не работала за деньги, обихаживала внуков, племянников и бесчисленную родню, безнадежно увещевала мать и отца наконец пожениться. Она была Ба, лучшая в мире бабушка. Через три года после смерти отца, она переехала в Лейк-Парк — чтобы не становиться обузой для родственников. Джереми избегал думать, каково деятельной, независимой Ба прозябать среди стариков, но такова жизнь. Каждый месяц… каждые три месяца он навещал Ба, выводил её на прогулку, дарил цветы и беседовал. Она бодрилась, подшучивала, когда внук одарит её правнуками. И вот — галлюцинации. Возраст, проклятый возраст!
Приземистое коричневое здание выглядело угрюмым. Больница есть больница. Безразличный клерк в регистратуре оторвался от груды бумаг, чтобы сообщить: миссис Сполдинг, третий этаж направо, в сознании, врач будет завтра, подробности у медсестры на этаже. Джереми с отвращением втиснул себя в кабину — он терпеть не мог больничные лифты с их теснотой и запахом дезинфекции. Палату он нашел сразу. Ба дремала, откинув голову на подушку, беззащитная, маленькая, в отвратительной белой рубахе. Подойдя ближе, чтобы разбудить бабушку, Джереми разглядел ещё кое-что и вздрогнул. Они привязали её! Ремнями к поручням! Вот ублюдки!!! Волна острой ненависти подступила к горлу, но он сдержался:
— Просыпайся, Ба! Овечкам пора на лужок.
Бабушка улыбнулась, не открывая глаз:
— Дуглас, ты почистил зубы? Молоко выпей! И никаких конфет…
Не узнает. Монготройд шагнул к постели:
— Ба, это я, Джереми. Ты в больнице, все хорошо.
Лицо бабушки дрогнуло, блекло-голубые глаза распахнулись — ясный взгляд здорового человека.
— Доброе утро, милый! Мне снилось, что твой папа и дядя Том подрались в ванной за право написать зубной пастой на зеркале «Мама, я тебя люблю!».
Монготройд хихикнул, представив своего стокилограммового дядюшку за подобной забавой:
— Они и вправду так развлекались?
— О, да! И поверь, Джереми, это было самой невинной из их забав. Как твои дела?
— Отыскал мальчишку, который сбежал из дома. Взял хороший куш на свидетелях избиения папарацци. Я б и сам ему врезал, но…
— Это твой клиент, понимаю, — бабушка хитро посмотрела на Джереми.
— Нет, не женился. И не планирую. Как ты себя чувствуешь, Ба?
— Совершенно здорова. Сердце как у девчонки, аппетит прекрасный, по утрам очень хочется танцевать.
— Ты красавица, Ба! — Монготройд потянулся поцеловать бабушку в прохладную щеку. Она поморщилась:
— Опять пил?
— Совсем немного, Ба. Мы с приятелем зашли в бар обсудить его проблемы с девчонкой. Засиделись, потом позвонила мама, сказать, что ты в больнице. Вот я и приехал.
— Они считают меня сумасшедшей, — спокойно сказала бабушка. — Год назад у нас сменился директор пансиона. Господин Циммерман переехал в Техас, ближе к сыну, а на его место явилась мисс Фуллер и за год взяла всех в ежовые рукавицы. Никаких прогулок в городе, никаких домашних животных, даже фиалки на окнах ей не угодили. Стариков стали пичкать успокоительными, обращаться с нами, как с детьми или идиотами. Знаешь, за что меня упекли в больницу?
— Нет.
— После полуночи я смотрела телевизор в холле первого этажа.
— Вот как, — Монготройд нахмурился. — А подробнее?
— Мы с друзьями захотели посмотреть сериал. «Семейку Адамс» — да, это безвкусно, но иногда очень смешно. Его показывали в час ночи, на первом этаже никто не живет, мы никому не мешали. Ночная сестра доложила этой Фуллер, что мы собрались у телевизора, смеемся и шутим. И вот я здесь.
— Интересно выходит… А кто она, эта Фуллер?
— По-моему она дурно воспитана и никогда в жизни не бывала в приличном обществе. Не замужем и бездетна, обожает вульгарные туфли на шпильке, как-то хвасталась по телефону, что неплохо играет в боулинг. Водит розовый «Шеви», отдыхает на мексиканских курортах, одевается от «Энн Тайлор», курит «Винстон», обедает у Пепе, по вечерам пьет коктейли в баре «Фроулик», недавно рассталась с бойфрендом.
— Ба, ты могла бы отбивать у меня клиентов, — восхитился Монготройд.
— Невнимательный человек обкрадывает себя, малыш. Дай мне попить!
Монготройд взял пакетик дешевого сока с тумбочки, осторожно вставил кончик трубочки в рот старушки и подождал, пока та утолит жажду.
— Я схожу к медсестре, узнаю, что говорят врачи, разберусь с твоей Фуллер и самое позднее через три дня ты вернешься обратно. И никто тебя больше пальцем не тронет! Отдыхай и лечись.
— Спасибо, — растроганная бабушка откинулась на подушки. — Я люблю тебя, Джереми.
— Я люблю тебя, Ба. Ты лучшая!
Толстая афроамериканка в некрасивых очках, посмотрев в карточку, заявила, что миссис Сполдинг стабильна, показатели в норме, страховка все покрывает. И взяток в клинике не берут, сэр! Да, за отдельную плату можно устроить круглосуточную сиделку. Хорошо, если вы подпишете вот здесь, что берете ответственность, мы изменим режим. Благодарю сэр, вам того же!
Отыскав «Понтиак» на парковке, Монготройд сел в машину и начал думать. Если всплывет, что директор дома престарелых отправляет в больницу стариков под предлогом галлюцинаций — это деньги и неплохие. У бабули или дедули от стресса расшатаются нервы, он впадет в беспокойство — и диагноз готов. Или можно добавить в чай кусочек сахара, пропитанный кое-чем, совсем маленький кусочек — и никто ничего не докажет, потому что стандартным анализом лизергиновую кислоту не найдешь. Желающих заплатить найдется достаточно — от адвокатов больницы, до родственников потерпевших. А Фуллер — сядет. …Ловит ли здесь вай-фай? Интернет был, и страничка мисс Кэролайн Фуллер в фэйсбуке тоже была. Точнее нашлось пять Кэролайн, но только одна из них жила в Вакигане. Сорок четыре года, фигуристая блондинка с голодным взглядом, состоит в клубе знакомств, танцует гоу-гоу, посещает «Фроулик» и таверну «Гринтаун», занимается фитнесом в зале Ти-Эн. Любит мохито и ананасовое желе, следит за фигурой, чайлдфри и отстаивает свою позицию, смотрит «Секс в большом городе», «Домохозяек» и «Клинику». Друзей у Фуллер около ста, в основном мужчины. Тоже показательно. И сегодня в половину девятого она играет в боулинг с Лорой Инсли, гинекологом из Окружной, в клубе на Вашингтон-авеню. Социальные сети — лучший помощник детектива, не надо тратить время на слежку, свидетелей, диктофоны и видеозаписи. Человек сам про себя все все расскажет. Оставалось решить вопрос — поехать ли в офис и провести день с пользой или заехать к маме, пообедать у неё, а на десерт послушать про кабалистическую тантру, позитивные аффимации и прочий бред. Пока был жив отец, мама как-то держалась в рамках, но когда в доме поселился старина Бобби, общаться с ней стало невыносимо. Монготройд представил себе серый офис, пыхтение кофеварки, писклявый голос Франсины — и понял, что работать он сегодня не будет. Свидание с Ба разбудило в нем ностальгию, а в гараже на Гольф-роуд до сих пор стоял его старый велосипед. Он позвонил маме.
Небольшой желтый дом совершенно не изменился. Он подкидывал матери денег, надеясь, что она подстрижет деревья, покрасит забор и крышу, обустроит ветшающую беседку — тщетно. Старину Бобби интересовали только его барабаны, травка и такие же седые, волосатые неудачники. Мать преподавала йогу, зарабатывала кое-что на занятиях для беременных, доедала оставшиеся от отца сбережения и за домом следила спустя рукава. В молодости она хорошо пела, выступала в чикагских клубах, её любили друзья, и, сказать по совести, она была не самой плохой матерью. Но ожидать от неё заботы было попросту глупо. Джереми понимал сестру, которая, уехав в Вермонт, показывалась домой раз в году, на день Благодарения. Сам он так не умел. «Наша порода», с гордостью говорила Ба. Поэтому, в общем, и не женился — ему претила семья, в которой каждый был сам по себе и сам за себя.
У матери к счастью нарисовалась клиентка, нуждающаяся в особо продвинутом комплексе йоги для зрелых дам. Поэтому короткий рассказ Монготройда о врачебной ошибке был воспринят спокойно — сын приехал, значит, все будет хорошо. Обед в два, ужин в семь, деньги оставь в буфете! Его бывшая детская по-прежнему пустовала, он сложил вещи в комнату, бросил сонному Бобби «буду вечером», вывел из гаража велосипед, сел и поехал.
«Лайонс Вудс» был лучшим парком на свете. Лесом, прерией, островом Робинзона, чужой планетой, обиталищем Душегуба и полем брани для рыцарей плаща и кинжала от восьми до двенадцати лет включительно. Там жили еноты, лисы и белки, важно трясли хвостами бесстыжие скунсы, ухали совы, трещали и стрекотали мелкие птицы — у Джереми никак не получалось запомнить, какая из них как называется, а зазнайка Марк Гриншпун знал всех. Он сейчас в Филадельфии, Марк, изучает своих дроздов под руководством самого Джеймса Бонда — старикашки-профессора с кучей регалий. А красавчик Пит Кроу умер от героина в 99 м. А Миха Плотникофф, славный Миха, которому не было равных в бейсболе, связался с русской мафией и схлопотал пожизненное. А Сэмюел Айерс приобрел аптеку на Джексон-стрит — он когда-то мечтал полететь на луну, Сэм, а теперь пересчитывает таблетки и боком проходит в двери. А на этой скамейке с видом на дубовую рощу мы с Меделайн в первый раз целовались — у неё на зубах были скобки, и она жутко стеснялась…
Подгоняемый теплым ветром мистер Монготройд крутил педали и наслаждался. Он не помнил уже, когда в последний раз мог позволить себе просто гулять по лесу, валяться на свежей траве, подманивать белку завалявшимся в кармане арахисом, любоваться на пышный ковер золотых одуванчиков. Он четко знал — жизнь спешит, кто остановился — отстанет и будет сметен на обочину, к беспомощным старикам и тупым маргиналам, живущим на пособие, жрущим и пьющим. В мире нет ни места, ни времени для подлинной пронзительной красоты. «Спокойное достоинство, каким отмечена жизнь людей благородных, исконное изящество былых времен. В те времена я просто жил, не понимая их медлительного очарования и прелести — этого их совершенства, этой гармонии, как в греческом искусстве». Раньше было куда бежать, нынче вай-фай, кока-кола и целлулоидная улыбка цивилизации украшают жизнь даже в Африке и Тибете. Что говорить об одноэтажной Америке? Черно-белые фильмы остались в прошлом, Дина Дурбин с божественным «Весна в моем сердце» перестала звучать… «Старый ты хрен, Монготройд!» усмехнулся Джереми. «Нашел о чем тосковать — время проходит и без толку раскорячиваться в потоке у него на пути». Он пустил велосипед под горку и по-мальчишески рассмеялся, чудом удержав равновесие. Вокруг как оглашенные орали вороны, молодая зелень рвалась вверх, к солнцу и до заката жизни оставалась вся жизнь.
Он вернулся домой к пяти, усталый и счастливый. Привычное ворчание мамы согрело душу, обещанный суп из бамии, приправленный ради дорогого гостя настоящими сливками, оказался отнюдь не таким противным, как ему помнилось, и даже сальные шуточки Бобби не раздражали Монготройда. Другой семьи у него все равно не было. После ужина он повалялся часок в своей комнате, пересматривая старые записи, копаясь в школьных фотографиях, разглядывая лица друзей. Потом принял душ, сменил рубашку, тронул щеки одеколоном и распустил волосы — женщинам это нравилось.
…Мисс Фуллер, как и ожидалось, клюнула сразу. Монготройд немного последил за игрой, похвалил бросок — играла она вправду классно, била сильно и швыряла мячи красиво. Он предложил партию, аккуратно проиграл, поставил девушкам по коктейлю, а потом, когда мисс Инсли отлучилась попудрить носик, поинтересовался, что очаровательная Кэролайн думает по поводу мохито в «Гринтауне». Остальное было делом техники — Монготройд умел очаровывать женщин, ничего им не обещая. К одиннадцати мисс Фуллер была болтлива, пьяна и готова на все.
— Так что учудил этот старик, Кэролайн?
— Заявил, что знает Маркуса дольше, чем меня, и предпочтет расстаться с Лэйк-Парком, чем со своим паршивым котом. И представляешь себе — тотчас позвонил сыну, тот примчался из Оклахомы, и спустя неделю этого упрямого идиота перевели от нас на Сансет-роуд. Дом потерял хорошие деньги. И я тоже.
— Люди к старости порой становятся невыносимы, — посочувствовал Монготройд. — На них не угодишь.
— У них все есть — прекрасный уход, сбалансированное меню, чудный вид из окна и свежайший воздух. Все дорожки в парке расчищены, все коляски для прогулок — самых лучших моделей. Никаких беспокойств, никаких треволнений, если кто-то из персонала позволяет себе повысить на пациента голос, его тут же уволят… Что им ещё нужно? — у Кэролайн дернулось веко, она все больше злилась.
— Не иначе, чтобы директор собственноручно носил их в ванную и отмывал их старые задницы, не так ли?
Кэролайн выругалась и сбила со стола бокал. Монготройд махнул рукой официанту и подмигнул, мол включите в счет.
— Они думают, что за деньги их капризы должны выполняться в точности, дорогая?
— Ненавижу. Ненавижу эти дряблые туши, тупые глаза, сопли, слезы и постоянный визг. Ненавижу затхлый, сладенький запах, словно они уже умерли, дрожащие пальцы, слюнявые рты, бесконечную идиотскую болтовню, сплетни, бред, крики и жалобы… Думаешь, я стерва, что их не жалею?
— Ну что, ты, дорогая, я прекрасно тебя понимаю, адская работа…
— Ни хрена ты не понимаешь, чистюля! Ты дерьмо хоть раз в жизни видел?!
— Видел, — угрюмо сказал Монготройд. — Когда я служил в полиции и нас вызвали к наркоманке, умершей от передоза. Она обделалась перед смертью и смердела как слон, а её сын сидел рядом и говорил «мама спит, не будите маму».
Сразу замолчав, Кэролайн сильно, до хруста сжала ему руку. Он ощутил её страх и её сочувствие — истеричное, пьяное. Она жалела его за ту боль, которую ощущала сама.
— Выпьем?
Кэролайн залпом осушила бокал. Джереми пригубил свой виски.
— А тебе никогда не хотелось избавиться от самых назойливых из этих крикунов? Я слышал, есть способы успокаивать их безопасно и быстро.
Кэролайн наклонилась через столик, в её темных глазах отразилось по крохотному Монготройду.
— Хотелось бы! Очень хотелось. Но я никогда этого не сделаю, потому что хуже старости только смерть. У них был выбор — умереть самим или догнивать. Когда придет мое время, я поступлю по-другому.
— Понимаю тебя, Кэролайн, — кивнул Монготройд. — И все же — если одному старику или старушке приспичит нарушать распорядок дома, например, слушать музыку или смотреть телевизор ночью, неужели не проще объявить нарушителя сумасшедшим, чем увещевать его?
— Проще, конечно. Но это незаконно и… стоп. Позавчера от нас в госпиталь увезли такую старуху. Миссис Сполдинг, с галлюцинациями. Почему ты спросил?
Монготройд сделал вид, что смутился:
— Я читал детектив про вдову, у которой…
— Почему ты спросил, засранец?! — мисс Фуллер нависла над Монготройдом, как разъяренная гарпия.
— Я внук этой старухи, мисс Фуллер. И я хотел узнать, почему мою бабушку упекли к сумасшедшим.
— Потому что она и есть сумасшедшая. Миссис Сполдинг за полночь смотрела телевизор в холле первого этажа. Она беседовала с друзьями, смеялась и шутила с ними.
— Это преступление? — перебил Монготройд.
— Нет, — почти весело продолжила Кэролайн. — Только все эти друзья давно умерли.
Как истинный джентльмен, Монготройд заплатил по счету, вызвал такси, проводил мисс Фуллер до дома и оставил ей свою визитную карточку — мало ли пригодится. Если б он настоял, скорее всего, Кэролайн пригласила бы его на чашечку кофе — леди любят мерзавцев. Но ему не хотелось обманывать женщину ещё раз. До дома Монготройд пошел пешком, мимо старого парка. В самом Чикаго он, наверное, не позволил бы себе такой роскоши, в родном Вакигане на улицах было безопаснее. Человек, идущий пешком — редкое зрелище, диковинка в наши дни. Но Монготройду так нравились запахи мокрой земли, первых листьев и особенной ночной свежести. Енот, по своим звериным делам вылезший из темных зарослей в круг фонарного света, присел на задние лапки, осуждающе разглядывая прохожего. Монготройд свистнул и рассмеялся, увидев, как испуганно улепетывает зверек. Джереми не хотелось думать о завтрашнем дне, о разговоре с Ба. В больнице он был уверен, что она говорит чистую правду, да и о мисс Фуллер бабушка отозвалась вполне здраво. Но и Кэролайн не было смысла врать. А по принципу бритвы Оккама из двух вариантов надо выбрать более реалистичный. Впрочем, он постарается убедить Ба…
Убеждать не пришлось. В восемь утра маме позвонил клерк из больницы — миссис Сполдинг скончалась в два часа ночи, остановка сердца во сне. Монготройд не успел остаться наедине со своим горем — на него свалились все хлопоты по организации похорон. И в больницу мотался он — у матери началась истерика. Ба хотела быть похороненной в обычном гробу, там же где муж и сын, на Риджвудском кладбище, под мраморной желтоватой плитой. Погребальную службу должен вести баптистский пастор. Имущественные дела давно улажены, старый дом Ба давно продала, восемь тысяч ушло на благотворительность, вещи — Армии спасения.
День похорон оказался удивительно солнечным, с залива налетели чайки и, наперебой крича, кружились над кладбищем. Ба лежала в гробу, утопая в цветах, в белых розах — еще пара недель и можно было бы отыскать её любимый жасмин. Аккуратные локоны обрамляли строгое лицо, накрашенные губы чуть улыбались, казалось, ещё минута и она сядет, погрозит сухоньким пальчиком — что это вы тут затеяли, а, негодники? Монготройд поцеловал её в лоб, поразившись неприятному ощущению — словно трогаешь холодное тесто. Давным-давно отец говорил: смерть — это восковая кукла в ящике, я видел ее в шесть лет: тогда умер прадедушка и лежал в гробу, точно огромный ястреб, безмолвный и далекий… Отца давно нет, а теперь из жизни ушла и Ба. Родственники рыдали, простуженный пастор читал невнятно, но с чувством. Когда комья земли застучали о крышку гроба, Монготройд отвернулся. Вечером он напился до одурения, закрывшись у себя в комнате, и рыдал как ребенок. Мать стучалась, хотела утешить, он не открыл.
На следующее утро пришлось ехать в Лейк-Парк за одеждой и прочими мелочами. Голубое угловатое здание выглядело мрачным, давящим, несмотря на веселенький цвет стен и кружевные занавески на окнах. Впрочем, от дома престарелых трудно было ожидать радостей. И внутри было не веселее. Портреты президентов и фотографии стариков в рамочках на белесых стенах, сухие фикусы в кадках, почему-то украшающие холл, пятна протечки на потолке, запах гари в воздухе — словно где-то жгли много бумаги. У тощего менеджера, который встретил его, был озабоченный вид, его явно не волновал визит родственника бывшей пансионерки. Комната Ба была на третьем этаже, в лифт почему-то садиться не стали, поднялись по лестнице. Она жила одна. Джереми быстро сложил в сумку платья, пижамы, туфли и тапочки, отдельно упаковал книги — ОГенри, Динкинсон и Уитмена он намеревался забрать себе. Напоследок он осмотрел тумбочку — вдруг Ба оставила письма или дневник. Но единственное, что нашлось — старинная, ветхая фотография с резным краем — прелестная девушка лет двадцати улыбалась из-под кружевного зонта. Типичная американка 40х, чем-то похожая на Вивьен Ли — лицо сердечком, крупные кольца кудрей, большие распахнутые глаза, простое белое платье. Облик полный естественной прелести, неуловимого совершенства, которого не видать целлулоидным звездам и отлитым из одной формы моделям. И надпись на обороте выцветшими чернилами — Дорис Итан, 1946 год. «Если Дорис ещё жива, она похожа на тех старух, что дремлют на койках в этой чертовой богадельне» — с отвращением подумал Монготройд и с силой задвинул ящик. Потом снова открыл его и сунул фотографию в бумажник — в конце концов мисс или миссис Итан была подругой покойной бабушки, а уборщицы просто отправят её в помойку.
Слабый крик из соседней комнаты вдруг привлек его внимание. Он выглянул в коридор и увидел, что из соседней двери валит дым. Горел телевизор в комнатушке у двух старушек. Монготройду хватило минуты, чтобы прибить пламя ковриком и только потом он заметил, что провод валялся рядом с розеткой. На вой сигнализации сбежались служащие, Джереми в двух словах описал им произошедшее и отправился назад за вещами — ему не хотелось задерживаться. В холле первого этажа он столкнулся с мисс Фуллер. Она показалась Монготройду старшей сестрой той женщины, с которой он несколько дней назад пил вместе — строгий серый костюм с белоснежной блузой, гладкий узел волос, свинцовый взгляд.
— Чашечку кофе, мистер детектив?
— К сожалению, спешу, — Монготройд натянул на лицо фирменную улыбку. — Может быть в другой раз?
— У меня к вам деловой разговор, — холодно процедила Кэролайн.
В неуютном, обставленном в стиле хай-тек кабинете, секретарша подала кофе и оставила их одних. Монготройд молчал — клиент всегда говорит первым.
— Кто-то решил разорить нас. — наконец произнесла мисс Фуллер.
— А поточнее?
— Последнюю неделю в доме творится полная ерунда. Застревают лифты, лопаются трубы водоснабжения, подгорает и портится еда на кухне. Вчера отключились все телефоны, сегодня, как вы видели, загорелся телевизор. Двоих стариков уже перевели, ещё трое подали заявление…
— Видимо ваш стиль руководства не удовлетворил кого-то из родственников пансионеров, — не удержался Монготройд.
— Не исключаю, — пожала плечами мисс Фуллер. — Так вы беретесь?
— Пятьсот в день. И две тысячи за результат. И накладные расходы, — Монготройд строго посмотрел на кислую физиономию Кэролайн. — Или ищите того, кто возьмет с вас дешевле, прыщавого Шерлок Холмса из захолустного колледжа. Хотите?
— Вы обещаете, что решите проблему?
— Я постараюсь, — осторожно улыбнулся Монготройд.
Через час он имел полный список потенциальных врагов, недовольных клиентов и уволенных служащих. Через полтора Сантана и Франсина в Чикаго шерстили Интернет и всевозможные базы данных, а он в «Понтиаке» мчался по хайвею в Чикаго. Через четыре часа Монготройд вооруженный подобающей случаю техникой начал осмотр клиники. Намекнул охране, что неплохо бы подключить камеры слежения на этажах, обошел коридоры в поисках «жучков» и вредоносных устройств, осмотрел кухню и столовую, ещё раз полюбовался на бренные остатки телевизора, поболтал с разговорчивым старичком, помнившим времена Великой Депрессии, но забывшим какой нынче на дворе год, раздал мелочь уборщицам и санитарам и получил взамен массу полезных сведений. Мисс Фуллер по своей инициативе заказала для него из ресторана хорошую пиццу, колу и выпивку, так что можно было никуда не спешить.
С ноутбуком и записной книжкой (какие-то вещи проще писать руками) Монготройд расположился в холле первого этажа, наблюдая за стариками у телевизора, улыбчивым персоналом и общей атмосферой дома. Он чувствовал какую-то неправильность, но пока что не мог объяснить в чем дело. Интуиция никогда не подводила его. К десяти вечера стариков развезли по палатам, к половине одиннадцатого медсестры разошлись по своим постам. На первом этаже были процедурные кабинеты, тренажерные залы, столовая и хозяйственные помещения, охрана спала в дежурке у входа — по опыту Монготройд был уверен, что бодрствовать эти служаки не собираются. Он остался один.
Лучший способ понять, чем дышит организация — неважно, завод ли это, библиотека, брокерская контора или бордель — побывать там глухой ночью, когда все жители разбрелись по своим углам и можно настроиться на волну, ощущая почти мистическое родство с местом. Скрипы и шорохи, сквозняки и капли, узоры теней, негромкие запахи — всё это складывается в особый рассказ, прочитать который в состоянии только грамотный, внимательный человек. Монготройд приглушил верхний свет и подумал, а какое бы место выбрала Ба? Скорее всего, большое мягкое кресло чуть наискось от телевизора. Монготройд с ноутбуком перебрался туда. Ему надо было спокойно подумать — по отчету Сантаны дочка недавно умершего старика обсуждала в своем блоге, что подаст в суд на дом, где по недосмотру отбросил копыта её папаша. И бывший бойфренд Кэролайн, оказывается, считал для дома налоги. И попробовал надуть мисс Фуллер, а она об этом узнала. Непростительная ошибка. И ещё… Монготройд заметил пульт от телевизора на сиденье соседнего кресла. Какой-нибудь старый фильм или глупый сериал вроде «Доктора Хауса» сделает белый шум, помогающий размышлению. А когда резко выключишь телевизор, звуки станут слышнее. Монготройд нажал на пульт, начал щелкать каналами, не ожидая, впрочем, особого разнообразия. Почти сразу он наткнулся на ролик с юной Джуди Гарланд — юбилей у неё что ли? Но какой голос…
Чуть дребезжащий, но ещё богатый голос влился в негромкую мелодию.
— Да, до Гарланд мне далеко, но за эту песню меня заваливали цветами.
Невысокая, совершенно седая старушка оказалась рядом с креслом, в котором сидел Монготройд. Простое, закрытое белое платье, серебряные туфли с ремешком, обвивающим все ещё тонкую щиколотку, и остреньким каблучком, элегантная прическа, молодые, искрящиеся глаза. «Мне знакомо это лицо», — подумал Монготройд. «И как она на каблуках сумела подойти ко мне незаметно?»
— Вы способны были затмить её, мисс…
— Лесть не красит мужчину, дорогой мой. Даже если женщина вам небезразлична, говорите ей те комплименты, от которых сердце растает медом на солнце раньше, чем она успеет заметить, что ей льстят.
— О, простите! — смутился Монготройд.
— Я вас прощаю, — с царственной улыбкой произнесла старушка. — Во-первых трудно не простить мужчину, который носит в бумажнике фотографию своей дамы, а во вторых вы включили нам телевизор.
Монготройд огляделся. Две старушки и три старичка комфортно расположились на диванчиках холла и с довольным видом смотрели, как сменившая Гарланд Фицжеральд выпевает свои коронные скэты. Как они сумели пробраться сюда тихо — не закашляться, не зашаркать ногами?
— Позвольте предложить вам сесть? — запоздало сообразил Монготройд, поднялся, подал руку старушке — и с ужасом увидал, как его ладонь проходит сквозь её пальцы.
— Вы так догадливы, молодой человек! — кокетливо произнесла старушка и опустилась в кресло. — Только не надо шуметь. Ваша бабушка отзывалась о вас в самых лучших тонах.
«Я сошел с ума. Это семейное», — обреченно подумал Монготройд.
— Вы позволите, я отлучусь ненадолго?
— Конечно, молодой человек, но возвращайтесь скорее — нам будет вас не хватать.
Положив ноутбук на пол, Монготройд побежал к охране. Он опасен. Пусть вызывают врачей. Пусть лечат, если ещё не поздно. Он собрался уже потрясти за плечо ражего афроамериканца, мирно спящего за пультом, но увидел, что показывает камера слежения первого этажа. Шесть старичков мирно смотрели телевизор в холле. Он, Монготройд, мог сойти с ума, но галлюцинации у телевизора это уже чересчур.
Разбуженный охранник сонно потряс головой — эка невидаль, люди в холле. Нечего ему делать, кроме как стариков гонять. Хорошо, сэр, я сохраню запись. Есть не спать на посту!
…Значит не галлюцинация. Ба смотрела телевизор в холле и болтала с этой старухой и остальными. Потом Ба увезли в больницу, телевизор включать стало некому. И в заведении тотчас же начались пожары, потопы и прочие катастрофы… Какое неожиданное совпадение, а? Глубоко вдохнув — это было страшнее, чем прыгать с парашютом и идти на обкуренного ублюдка с пистолетом в руках — Монготройд вернулся в холл.
— Я же говорила — исключительно здравомыслящий молодой человек! И у вас прекрасный вкус. Как вы относитесь к Гершвину? — приветствовала его старушка.
— Summertime and the livin' is easy… А что вы думаете о «Дорз»?
— Выскочки. Талант налицо, но никакой элегантности. Это не джентльмены.
Монготройд, хихикнув, представил себе Джима Моррисона в котелке и фраке.
— А что вы думаете о подгоревшей еде и отключенных телефонах в Лейк-Парке?
— Что незачем лишать стариков последнего удовольствия. Кому мешал телевизор в холле? Согласны?
— Не имею возражений, мисс… Кстати, позвольте представиться как положено — Джереми Монготройд, детектив. А как вас прикажете звать?
— К сожалению, молодой человек, этого я вам сказать не могу. Разве что вы сами отгадаете мое имя. Кстати, вы не были в Неаполе? Говорят, нет ничего красивее, чем Неаполитанский залив майским утром?
— Не думаю, что он сравнится с Чикагским заливом у Вакигана, когда яхты открывают сезон.
…Они беседовали почти до рассвета. В половину пятого Монготройд выключил телевизор, снял ботинки и растянулся на диване в холле, положив под голову свой пиджак. Так его и нашла уборщица. Монготройд подремал ещё час на кушетке охранника, заверил раннюю пташку мисс Фуллер, что безобразия в доме престарелых прекратятся, если она, Кэролайн, будет соблюдать два условия — с полуночи до рассвета включать телевизор в холле первого этажа и не мешать ему, Монготройду, в ночных расследованиях. Нет, Кэролайн, я вам искренне благодарен, но помощь мне не нужна — это сложное и деликатное дело.
Выехав со стоянки, он позвонил матери:
— Мама, мне нужна твоя помощь. Нет, не деньги — я знаю, что у тебя их нет. Подскажи мне, пожалуйста… в общем мне нужен лучший в Чикаго специалист по паранормальным явлениям. Сколько, говоришь, она берет? Вот же ведьма!
Дипломированная предсказательница и медиум, миссис Салеман и вправду походила на колдунью из детской сказки. Невысокая, кругленькая, с взъерошенной рыжей гривой, десятками побрякушек, колечек, подвесок и амулетов, унизывавших короткую шею, толстенькие пальцы, пухлые запястья и плетеный кожаный поясок, она находилась в непрерывном движении так, что у посетителя вскоре начинало рябить в глазах. Но свое дело она знала, и рассказать о новых знакомых уважаемого клиента могла немало.
— Концентрация эктоплазмы в районе выброса терминальной энергии и воплощенного эгрегора Танатоса…
— А по-человечески можно? — очумело спросил Монготройд.
— Призраки. Типичные белые призраки. Тени людей, умерших в доме, не завершив какое-то важное для них дело. Редкость для нашего времени, но встречаются, — заявила колдунья и начала быстро-быстро плести косичку.
— Поподробней, пожалуйста, — возопил Монготройд. — Только простыми словами.
— Хорошо, — утомленно вздохнула колдунья. — Вот живет человек, одержимый какой-то идеей. Книгу там написать, мужа с войны дождаться или за семью отомстить врагу. Вот живет он, живет, делает свое дело, последнюю страничку осталось дописать в книге, или мышьяк в суп подбросить — и тут бац, умирает. А дело остается. И пока его цель не будет исполнена, призрак привязан к месту.
— То есть, чтобы освободить призрака, надо довершить его дело?
— Да, выполнить его, извините, квест, как в компьютерной игре. Так понятно?
— Понятно, — угрюмо согласился Монготройд. — А как узнать, какое дело не выполнено?
-. Опросить родственников. Покопаться в архивах. Почитать книги Или просто подумать, — осклабилась ведьма и прицепила к новой косичке маленький бубенец. — Ваше время истекло. Будем доплачивать?
Монготройд предусмотрительно удержался от непристойного жеста и просто ушел. Вечер он провел в баре, ломая голову над задачей и подкрепляя соображение добрым виски. Что конкретно могло удерживать призраков в холле дома престарелых? Что-то связанное с телевизором, объединяющее их. Объединяющее так же прочно, как и миллионы других американцев… Недаром же беспокойных старичков манит именно блеск экрана! Следующим вечером Монготройд снова расположился в холле. Повеселевший охранник подтвердил: бесчинства в заведении прекратились. Хитроглазая нянечка приволокла упаковку с аляповатым домашним пирогом — мол, мисс Фуллер сама готовила, велела вам передать. Пусть готовит.
Он завладел пультом, и когда старички дружно расселись по диванам, стал переключать каналы, поглядывая на зрителей. Спорт? Нет. МузТВ — нет? Кулинария — старики любят вкусно покушать — нет? На семейном канале крутили повтор «Направляющего света» — старинного сериала, замшелой классики мыльных опер. Да!!! Монготройд увидел, как заблестели блеклые глаза сутулой, худой старухи, как судорожно сжались тощие пальцы.
— Будьте любезны, мэм, скажите — вы перед смертью не успели досмотреть этот сериал?
— Да, — величественно кивнула старуха.
— И вы получите свободу, если досмотрите его до конца?
— Да, — смесь надежды и боли так исказила лицо старухи, что Монготройду на миг стало жутко.
— И вы… вы хотите получить свободу, мэм?
— Да.
Слава богу. Монготройд чуть убавил звук и, устроившись в кресле, откинул крышку ноутбука. Оставался пустяк — собрать все названия сериалов, которые показывались по ТВ, перечислить их старикам, отыскать в архивах записи — и дом престарелых освободится от привидений, а он снимет с совести камень.
Серебристый смех прервал его мысли. Монготройд поднял глаза и онемел.
— Узнаете меня, молодой человек? Это награда за вашу догадливость! Такой я была в сорок шестом, в первый раз выходя на съемочную площадку. Не правда ли, хороша?
— Неправда, — выдохнул Монготройд. — Вы… ты не просто хороша, ты бессовестно хороша. Я не видел девушек красивее.
Он сказал правду. Именно эти легкие и плавные черты Монготройд искал в других лицах, именно этот мягкий голос с южным акцентом на гласных звучал для него с экрана, именно этой неброской гармонии, старомодного благородства не хватало ему всю жизнь. Он представил, каково танцевать вальс с такой девушкой, как она доверчиво опирается нежной спиной о подставленную ладонь и улыбается, глядя прямо в глаза партнеру, очаровывая его. А ещё детектив вспомнил, где он видел это лицо.
— Мисс Итан. Вы позволите называть вас по имени — Дорис?
— Ты уже говорил мне «ты» — зачем спрашивать разрешения?
Смех замолк. Перед Монготройдом стояла давешняя старушка в белом платье, с сеткой морщин на пергаментном личике. Но он уже помнил её другой.
Список всех сериалов, когда-либо шедших по ТВ, был готов к утру. Следующей ночью Монготройд зачитал его перед призраками и отметил ещё четыре сериала, которые надлежало найти. «Чертову службу в госпитале Мэш», «Любовь и тайны Сансет-Бич», «Дживса и Вустера», «Джен Эйр» 1983 года. С последним оказалось меньше всего проблем — кассета сохранилась у матушки, питавшей склонность к сентиментальным фильмам. Монготройду осталось повозиться с видеомагнитофоном, умилившись забытому шороху пленки, и запустить показ следующей же ночью. В тревожном и радостном возбуждении старики ждали решения своей участи, пока перед ними разворачивалась история английской гувернантки, маленькой неприметной дурнушки. И с последними кадрами, стоило появиться титрам «конец», субтильная кокетливая старушка в красной шляпке поднялась с кресла, медленно взлетела и, помахав на прощанье рукой, скользнула в форточку.
Шли дни, Джереми Монготройд приносил в Лейк-Парк все новые записи, один за другим призраки исчезали в ночном тумане — просто уходили в раскрытое по случаю теплой погоды окно и таяли в сладком воздухе Вакигана. Мисс Итан оставалась последней. Монготройду чертовски не хотелось её терять. Но он должен был завершить дело. Детектив похудел и осунулся, мама беспокоилась за него и мисс Фуллер обихаживала как могла. Он чувствовал, что ожесточенное сердце директора Лейк-Парка смягчилось и оттаяло, что женщину тянет к нему, но ничем не в силах был ей помочь. И она не могла помочь разрешить задачу — очевидно, что мисс Дорис Итан удерживал тот же принцип, что и остальных призраков. Но ни один из классических сериалов не подходил — она улыбалась, качала головой и переводила разговор на более интересные темы — поэзию Уитмена, например, войну Севера с Югом или сомнительные преимущества цветного кинематографа перед старыми добрыми черно-белыми фильмами.
Лето близилось к середине, когда Монготройду наконец пришло в голову элементарное решение — пробить в гугле «Дорис Итан». Актриса и певица сороковых-пятидесятых годов, выступала на Бродвее, снималась в кино, отошла от дел, преподавала танцы, не замужем и бездетна. Умерла в доме престарелых Лейк-Парк, в 2002 году. Снималась. «Молодые и милые», «Человек на Луне», «Двойное танго». И сериал «Истории призраков». 1952–53 год, недоснят, последние серии остались лежать на полке. Монгоройд поднял Сантану, пообещав премиальные. Авторские права на фильм принадлежат продюсеру Вильяму Кастелу, Зимний Парк, Флорида. Старику было за девяносто, но он все ещё жил в собственном доме и даже катался на лошади по утрам, если верить его персональной страничке в сети. Остальное было делом техники.
Самолет, автобус, маленький городок, белый особнячок в колониальном стиле на самой окраине. Вильям Кастел оказался разговорчивым, щеголеватым дедушкой с крашеными волосами, небезуспешно скрывающим следы возраста. Когда представитель «Новостей Вакигана» Д. Монготройд попросил знаменитость об интервью для еженедельной странички «Заходящие звезды» бывший продюсер охотно впустил в дом журналиста. Прелестная шатенка в кружевном фартучке (то ли горничная то ли сиделка то ли метресса) предложила гостю умыться с дороги, подала полотенце, поднесла ледяной джулеп с листиком мяты и оставила их с хозяином наедине. Покачиваясь в кресле и иногда повторяясь в рассказах, Кастель поведал всю подноготную сериала, блестящего и печального, которому не хватило до успеха какого-то жалкого миллиона.
Это были истории призраков и привидений, мстительных и влюбленных, печальных и даже комических. Последняя серия оказалась самой удачной — трагическая судьба молодой актрисы, погибшей во время съемок одного рискованного эпизода. Бедняжка оживала, когда крутили пленку с её участием — так романтично. И вы знаете — это была лучшая роль Дорис Итан, одной из самых очаровательных актрис своего времени. Как порхала она в вихре вальса, молодой человек, как кружилась пышная юбка, и колыхались локоны, как задорно блестели глаза и играли ямочки на щеках. Дамы былых времен канули в лету, их прелесть сохранила лишь непрочная кинопленка. Кстати, Дорис так огорчилась той неудаче, что ушла из кино, роль актрисы оказалась для неё последней. Если вдруг вам когда-нибудь повезет встретиться с ней, молодой человек, непременнейше передайте приветы от старого, да очень-очень старого друга. Я… понимаете, я был неравнодушен к ней, но ни разу не заикнулся о чувствах — работа. А потом было поздно, увы. Да, конечно, у меня сохранились записи, и скопировать их не сложно — только прошу вас, не выкладывайте в Интернет. Надеюсь на вашу честность, мистер! Прощайте.
Всю дорогу до Вакигана детектив Монготройд молчал, прижимая к себе «дипломат» с драгоценной кассетой. Он надеялся — и боялся надеяться на чудеса. Сети шоссе колыхались под тонким днищем быстрого самолета, люди спешили, не успевая задуматься друг о друге, вглядеться в глаза, услышать. Просто остановиться, вникая в бренную прелесть ускользающего момента, шорох дождя по деревянной крыше, лисью возню в кустах, хрустальный голос первого соловья в светлеющих нежных сумерках. Трапперы и ковбои разучились ходить пешком и тормозить на обочине, чтобы полюбоваться, как падает солнце в воды Великого озера, как несутся по прерии тени бизонов и парят в вышине орлы. Есть лишь деньги, кредиты, дорогие дома, персональные адвокаты и заботливые психоаналитики — кто рискнул бы отбросить эти блага за один разговор на колючей лестнице? Кто рискнул бы шагнуть?
…Дом престарелых Лейк-Парк, город Вакиган, штат Иллинойс, погрузился в глубокий сон. Мистер Джереми Монготройд вставил в видеомагнитофон кассету, и осторожно нажал на «пуск». Он не знал — обретение или свобода, жизнь или смерть скручены в коричневый рулон пленки.
Кнопка щелкнула. На экране закружилась, выводя контур названия, рисованная фигуристка. Забренчало веселое фортепьяно. Мисс Дорис Итан девяноста четырех лет от роду улыбнулась сухими губами. Мисс Дорис Итан двадцати пяти лет от роду ослепительно вплыла в кадр: я расскажу вам историю, дамы и господа! Смотрите, смотрите и слушайте, это история о любви…
К пятому курсу театрального института Катя Мышкина окончательно убедилась в ошибочности своего выбора профессии. Быть актрисой оказалось совсем не увлекательно, ни капельки не гламурно и — самое обидное — финансово не так выгодно, как она думала перед поступлением. Высшим достижением карьеры Кати стала роль Снегурочки на новогоднем утреннике, а кое-какие деньги перепадали с ведения корпоративов и раздачи рекламы у метро. Можно еще, конечно, податься в модели: вертеть задницей на автосалонах и вышагивать по подиуму (внешность у Кати подходящая, стройная фигурка, большущие карие глаза, вьющиеся каштановые волосы, да и рост не подкачал, метр девяносто — если на каблуках), но оттуда, по мнению Кати, рукой было подать до всяческих эскорт-служб и прочих завуалированных видов проституции.
Торговать телом Катя брезговала, отвергая домогательства как старшекурсников, так и старых похотливых козлов-преподов. Поэтому она и прозябала в обшарпанной общаге, с тремя такими же дурами-провинциалками, приехавшими покорять столицу — когда их одногруппница Маргарита Сафьянова, известная на весь институт блядь, снималась в молодежном сериале «Девчонки Космо» и жила с режиссером Михаилом Сторицким, который и пропихнул Сафьянову играть Лауру с самим Глининым в «Петрарке».
Бывшая жена Сторицкого (то ли третья, то ли четвертая по счету) Нелли Васильевна вела в институте сценречь, и к Мышкиной относилась с особой симпатией. Катя одно время даже мечтала, что тетя Нелли, как ее звали студенты, поможет пробиться — ну хоть в массовку, хоть в эпизодик! — к ее оскароносному супругу, но постепенно надежды эти развеялись, будто дым. Ну разве что где-то, глубоко-глубоко, Катя в тайне от самой себя продолжала верить в чудо…
И чудо произошло.
Катя как раз обдумывала будущую карьеру секретарши — английский она знала, оставалось научиться печатать, — когда ей позвонила Нелли Васильевна.
— Катенька, деточка, извини, что так поздно, — томно, растягивая гласные произнесла она. — Ты бы не хотела сняться в эпизоде у Мишеньки? Какой-то детективчик по мотивам Дюрренматта. Там утвердили эту дурочку Сафьянову, а она возьми и откажись. Но ехать надо прямо сейчас. Ну что, дорогая моя?
— Да, конечно, — чуть охрипнув от волнения, выговорила Катя. На часах ее было полвторого ночи.
Спящий город мелькал за окном такси, и Катя, дыша мелко и часто, словно роженица, пыталась вспомнить все, что знала о Сторицком и его творческом методе. В голову лезли только бесконечные «Оскары», «Пальмовые ветви», «Медведи» и «Золотые глобусы», которые Сторицкий наполучал за последние лет шесть — с тех пор, как открыл миру гений Саввы Глинина. Дуэт Сторицкого и Глинина, пели дифирамбы критики, перевернул современное представление о кино. От «Догмы-95» фон Триера — к «свободе от догм» Сторицкого. Глинин — это алмаз, а Сторицкий превращает его в бриллиант совершенной огранки. Союз двух гениев: от эпизодической роли Наполеона в исторической драме «Трафальгар» к блистательному графу Монте-Кристо и невероятному, совершенно безумному Антонию…
На выходе из костюмерной Катю встретил усталый, с красными от недосыпа глазами, помреж. Он всучил ей страничку сценария и пробубнил:
— На площадке через полчаса.
Катя быстро проглядела сценарий. Роль была без слов (ну конечно, а на что ты рассчитывала?) — случайная девушка, которую использует отчаявшийся детектив как приманку для серийного убийцы. Особого мастерства роль не требовала — всего лишь пройтись по тротуару, после чего ее хватал за горло маньяк и утаскивал в подворотню. Само убийство оставалось за кадром.
— Подождите, — позвала Катя помрежа. — А с кем я буду работать? Кто играет маньяка?
Помреж наградил ее взглядом типа «дура, что ли?» и сообщил:
— Глинин, кто ж еще!
— Ох! — У девушки перехватило дыхание. — А я смогу с ним увидеться? Порепетировать?
— Нет, — отрезал помреж. — Только на площадке. Иди готовься.
За полчаса Мышкина обсудила с оператором, с какой скоростью ей идти, чтобы не выпасть из кадра, раз десять прошлась по маршруту, отрабатывая беспечную походку слегка подвыпившей девицы, и спросила у каскадеров — двух могучих качков, одетых почему-то в белые халаты, — не потребуется ли от нее особых навыков, ну, упасть там по-хитрому, или кувыркнуться — каскадеры молча покачали головами, а один из них, тот, что постарше, положил Кате на плечо тяжелую ладонь и сказал: «Не боись, дочка, если что — мы рядом», и в глазах его мелькнуло что-то похожее на жалость, отчего Кате стало не по себе.
На площадку она вышла с колотящимся от испуга сердцем, потными ладошками и слабостью в коленках. «Дублей не будет, — сообщил ей помреж перед самым выходом. — Сторицкий снимает всегда с первого раза. Запорешь съемку — пиздец тебе, будешь в кино разве что уборщицей работать. Поняла?» Катя кивнула, хлопушка клацнула, невидимый за сиянием софитов Сторицкий грозно рявкнул в мегафон: «Мотор!» — и Катя пошла.
Перед глазами все двоилось. В ушах дикарским тамтамом грохотал пульс. Улица покачивалась. Вместо беспечной походки получалось вульгарное вихлянье бедрами. Щеки пылали от стыда. Я все запорола, думала Катя, по-пьяному старательно переставляя ноги. Я всех подвела. Мне пиздец. Ну и ладно. Ну и пусть. Стану секретаршей. Обидно-то как — такой шанс!..
Глинин схватил ее сзади. Сильно, резко, грубо. Мышкина даже вскрикнуть не успела — одной рукой гений зажал ей рот, а другой обхватил за шею и придавил. По-настоящему придавил, совсем не так, как на парах сценического боя. Катя захрипела, задергалась, одна туфелька слетела с ноги и брякнулась на асфальт, а Глинин уже тащил ее в подворотню, смрадно и жарко дыша в ухо. Мамочка, успела подумать Катя, он же сейчас меня убьет! Взаправду, по-настоящему! Он же псих, а не гений!
В глазах у нее потемнело, но тут раздался треск, запахло озоном, и руки Глинина тут же обмякли. Гениальный актер рухнул на землю, увлекая за собой Катю, а над ними нависли два могучих силуэта в белых халатах.
— Как ты, дочка? — спросил каскадер постарше, пряча электрошокер. — Цела?
— Ага, — кивнула Катя и потеряла сознание.
Через мутный пластик мир казался расплывчатым и туманным. С каждым вдохом голову Кати наполняла приятная легкость и эйфория, как от шампанского с коньяком — коктейль «Северное сияние», его Катя попробовала, когда они праздновали первую сессию, а потом Катя рассталась с невинностью на грязной лестнице общаги (оплывшие ступеньки и занозистые перила) с Гариком с кукольного факультета — его потом отчислили с третьего курса за два коробка анаши…
— Пожалуй, хватит, — сказал доктор и отнял кислородную маску от лица девушки. — Как самочувствие, красавица?
— Хорошо, — одними губами пролепетала Катя.
У доктора были светлые, тщательно прилизанные волосы, высокий лоб, нос с горбинкой и пронзительные, льдистые глаза.
— Меня зовут Виталий Борисович, — представился он. — Фамилия моя Агнер. Я агент и поверенный в делах господина Глинина.
— Агент? — только сейчас Катя обратила внимание, что доктор — который вовсе не доктор — одет не в белый халат, а в очень светлый льняной костюм с дорогущим шелковым галстуком.
— Агент, — кивнул Агнер. — И по неосторожности моего клиента вы здесь и очутились.
Катя посмотрела вокруг. Кровать оказалась больничной койкой с толстыми кожаными ремнями для рук и ног, стены обиты мягкими матами, а рядом с койкой стояли аппарат искусственного дыхания, осциллограф, дефибриллятор, капельница и прочая бутафория из сериала «Доктор Хаус».
— Где — здесь? — спросила Катя.
— Это личный трейлер господина Глинина. Вы на съемочной площадке, — на всякий случай добавил Агнер. — Упали в обморок. Помните?
— Он же меня душил!
— Савва гениальный актер. Иногда он увлекается. Вы ведь тоже актриса, да… Катя? — агент на секунду замялся, вспоминая имя. — Вы должны это понимать. Давайте считать, что это было досадное недоразумение. Несчастный случай. Окей?
— Окей, — кивнула Катя.
— Тогда подпишите вот это, — в руках у Агнера появился листок бумаги. — Отказ от претензий. Вот здесь… и вот здесь. Спасибо!
Агнер убрал расписку в папку и посоветовал:
— Вы тут полежите пока, отдохните. Потом вас отвезут домой. А мне надо побеседовать с Михаилом Филимонычем.
Он вышел, а Катя села. Голова кружилась от кислорода, но не сильнее, чем с легкого перепоя. Ухватившись за штатив капельницы, девушка сползла с койки и доковыляла до окна. Окно почему-то было из толстого армированного стекла и не открывалось.
А за окном сворачивали съемочную площадку. Разбирали декорации, сматывали кабеля, развинчивали рельсы, спускали софиты, паковали все в большие фанерные ящики и грузили в серые фургоны с логотипом киностудии на боку. Среди фургонов почему-то затесалась одна «скорая», возле которой курили каскадеры-санитары в белых халатах.
Это из-за меня, с ужасом подумала Катя. Я сорвала съемку. Все пропало. Самая короткая карьера в кинобизнесе. Надо мной же все смеяться будут. Я же всех подвела. И Нелли Васильевну, и Сторицкого… и Савву Глинина.
Задняя дверца «скорой» открылась, и оттуда вылез маленький, сухопарый старичок с козлиной бородкой — Михаил Филимонович Сторицкий. Великий режиссер был одет в замшевый пиджак с кожаными заплатами на локтях, потертые вельветовые брюки и, в завершение образа богемного деятеля, бархатный берет цвета электрик — словом, выглядел нелепо, аляповато и безвкусно. К Сторицкому тут же подскочил Агнер и начал на него орать.
Орать. На самого Сторицкого. Это уже никак не укладывалось у Кати в голове, и она решительно (головокружение вроде прошло) толкнула дверцу трейлера, выпав из ватной тишины в ревущий хаос съемочной площадки.
По ушам ударил визг болгарок и рев шуруповертов, мат рабочих и усиленные мегафоном вопли помрежа, фырчание фургонов и подвывание сирены «скорой». Сквозь эту какофонию пробивался высокий, на грани фальцета, крик Агнера:
— Я вас предупреждал! Это не может продолжаться вечно! Он уже на пределе! Я увеличил дозировку препарата в четыре раза только за последний месяц! Больше он не выдержит!
— Прекратите истерику, Агнер, — брюзгливо дребезжал в ответ Сторицкий. Будучи ростом по плечу агенту, режиссер умудрялся смотреть на него свысока. — Это же его работа. Это то, что он есть. А ваша задача — вернуть ему трудоспособность. И побыстрее, у меня график съемок горит.
— Это немыслимо! Используйте дублера! Мне нужен месяц, как минимум, и все равно нет гарантии результата!
— Дублера? — ядовито процедил Сторицкий. — В кульминационной сцене? С крупными планами? Дублера?!
Он не хочет сниматься, догадалась Катя. Глинин не хочет сниматься. У него нервный срыв или что-то в этом роде. Из-за меня. С гениями такое бывает.
— Простите, пожалуйста, — встряла девушка в перепалку режиссера и агента, робко пряча руки за спиной. — Это все из-за меня, да? Может быть, я смогу чем-нибудь помочь? Давайте я поговорю с Саввой… — тут она запнулась, потому что отчества Глинина не помнила, и вышло совсем по-дурацки, фамильярно и пошло.
Сторицкий обвел ее оценивающим взглядом из-под кустистых бровей и спросил:
— Ты бумагу подписала?
— Да, конечно.
— Молодец, — режиссер по-птичьи склонил голову к плечу и уточнил: — Какой курс?
— Пятый… Я от Нелли Васильевны. Вместо Сафьяновой.
— Ага. Так-так. Вот что, Виталий Борисович, — сказал Сторицкий мрачно. — Савва мне нужен в рабочем состоянии не позднее понедельника. Три дня вам даю. Делайте, что хотите, но в понедельник мы должны закончить.
Агнер в ответ скорчил гримасу из разряда «да вы с ума сошли!» Посредственно скорчил, наигранно, оценила Катя, на троечку по пантомиме. Глаза у агента были холодные и злые.
— А ты, девонька, — обратился режиссер к Кате, — заслужила пару дней отдыха. Загранпаспорт есть?
— Нет, — пискнула Катя.
— Ерунда, сделаем!
Таких снов Катя не видела с детства. У нее над кроватью висела картинка — страничка из глянцевого журнала: море, пальмы, песок и белая яхта на горизонте, и каждый раз, засыпая, Катя мечтала перенестись в этот волшебный мир, где всегда тепло и солнечно.
Кажется, получилось. Над бирюзовой гладью моря в лазурно-прозрачном небе плыли легкие, будто нарисованные акварелью перистые облака, а яхт в бухту Ибицы набилось столько, что и не сосчитать — под лесом мачт и шатрами белоснежных парусов обитало племя загорелых миллионеров с длинноногими девицами в бикини, по две штуки на одного миллионера. По набережной проносились дорогущие машины, но сюда, на балкон десятого этажа пятизвездочного отеля долетали лишь крики чаек и музыка с дискотеки напротив.
Сон определенно удался. А самое главное — это был не сон.
— Доброе утро, Катенька! — Сторицкий с самого утра облачился в пурпурный халат, а на шею повязал шелковый платок. Чашечку эспрессо он держал чуточку манерно, отставив мизинец.
А все-таки он голубой, подумала Катя, потягиваясь в шезлонге. И номер себе снял отдельный, хоть и с общим балконом, и одевается как Боря Моисеев, и ведет себя… Интересно, он Сафьянову-то трахнул? Или так, для престижу подобрал? А уж тетю Нелли и нормальный мужик не стал бы. Точно, гей.
— Доброе утро, Михаил Филимонович! — поздоровалась Катя, отставив бокал с дайкири.
— Как вам тут? — хитро прищурился Сторицкий, кивнув на пейзаж Ибицы. — Нравится?
— А то! — выпалила Катя и тут же смутилась. Вышло вульгарно, но Сторицкий только усмехнулся.
— Скажу вам правду, Катюша, что на вашем месте должна была быть другая девушка.
— Сафьянова? — Сегодня язык у Кати определенно опережал мозг.
— А вы откуда ее знаете?
— Мы же однокурсницы… Ну, у Нелли Васильевны, — смутилась Катя.
— Ах да, конечно! Так вот. Марго меня крупно подвела. А я не люблю, когда меня подводят. Очень крепко не люблю.
Сторицкий на мгновение превратился из добренького дедушки в престарелого нациста, всю жизнь скрывавшегося под чужой личиной — у Кати аж мороз по коже пошел.
— А что там Глинин? — она предпочла поменять тему разговора. — Выздоравливает?
— Глинин, — вздернул бородку режиссер, — идет на поправку. Агнер об этом позаботится. Не переживайте.
— А чем он болен? — округлив глаза, сыграла наивную простушку Катя.
Сторицкий присел на соседний шезлонг, закинул ногу за ногу и пригубил кофе.
— Катюша, есть секреты в нашей профессии, которые я могу доверить только очень надежным людям. Тем, кто меня не подведет. Вы ведь меня не подведете, как Марго?
Катя вспомнила облезлое общежитие театрального института — отваливающая штукатурка на стенах, рассохшаяся мебель, загаженные сортиры на этаже, одна душевая на всю общагу (помоешься, а потом иди, голая и мокрая, в одном полотенце, обратно к себе в комнату, сжимая в руке выстиранные прямо под душем лифчик и трусики, и каждый встречный урод норовит если не облапать, так хоть спошлить), три тупые коровы-соседки, дешевый портвейн, дешевые сигареты, дешевые мальчики с сальными волосами и сальными мыслями, репетиции до двенадцати ночи, пьяная вахтерша, бесконечные пересдачи, какие-то халтуры в массовке — а потом посмотрела на горизонт, где море смыкалось с небом, и покачивался белый парус изящной яхты, и выпалила:
— Я никогда вас не подведу, Михаил Филимонович!
— Это очень хорошо! — совершенно по-детски, разве что в ладоши не захлопал, обрадовался Сторицкий. — Это просто замечательно. Тогда подпишите вот здесь. Это соглашение о неразглашении, пустая формальность.
Катя подмахнула протянутую бумажку не глядя. Расписываться уже входило у нее в привычку: сначала Агнер с его отказом от претензий, потом куча анкет и заявлений в паспортном столе, где ей, благодаря связям Сторицкого, за полдня выправили паспорт — новенький, пахнущий типографской краской, с блестящим ламинатом поверх фотографии (вид у Кати получился испуганно-ошарашенный, ну и черт с ним!) пропуск в сказочный мир, ключ от всех дверей — а теперь вот она подписала соглашение о неразглашении, так и до контракта недалеко… Т-с-с, приказала себе девушка, только не сглазь!
— Так вот, Глинин, — режиссер огладил бородку и подкрутил усы. — Савва Глинин. Как там, у критиков? Гений, чей дар объединил в себе пронзительность Смоктуновского, экспрессивность Аль Пачино, искренность Депардье и выразительность Джека Николсона. Мое открытие. Мой прорыв. М-да…
Сторицкий выдержал паузу. Катя терпеливо ждала.
— Я познакомился с Саввой шесть лет назад. В психушке. Навещал Нелли, она лечилась от депрессии, вызванной нашим разводом. Савва, на первый взгляд, был абсолютно типичным шизиком. Провинциальный актер, свихнувшийся на почве профессии. Даже навязчивую идею он позаимствовал из анекдота — считал себя Наполеоном. Но как он себя держал!.. А я искал статиста для «Трафальгара». Вот и договорился с Агнером — лечащим врачом Глинина — о небольшой услуге. Всего один эпизод. Практически без слов. «Оскар» за лучшую роль второго плана. «Золотой медведь». Гран-при в Каннах. Ну и «Ника», разумеется. Безумный, неслыханный успех! И у кого? У шизика из дурдома.
Не глядя, Катя нашарила бокал с дайкири и сделала большой глоток. Глинин — сумасшедший? Но как же остальные роли?
— Глупо было упускать такой шанс, — Сторицкий словно прочел ее мысли. — Вручить человеку «Оскар» и вернуть обратно в палату с мягкими стенами? Даже Агнер со мной согласился. Он выписал Глинина задним числом, а потом мы заключили с ним договор. Агнер стал агентом Глинина. И персональным доктором заодно.
— А его болезнь? Шизофрения, да?
— Диссоциативное расстройство личности. Актерский дар, возведенный в степень. Входя в образ, Глинин перестает играть, и начинает жить. Он на самом деле считал себя Наполеоном. Графом Монте-Кристо. Шерлоком Холмсом. Петраркой. Маньяком-убийцей.
Девушка мимо воли погладила шею. Синяки уже почти сошли.
— Да-да, — кивнул Михаил Филимонович. — Он действительно хотел тебя убить. Он все делает по-настоящему. Поэтому я снимаю сцены только подряд. И никаких дублей. Иначе Савву начинает клинить.
— С ума сойти, — пробормотала Катя.
— А вот этого не надо. Хватит с нас одного сумасшедшего на площадке. Агнер подобрал препараты, чтобы поддерживать Савву в форме. А после роли — гипогликемическая кома и электрошок. Потом — пять-шесть сеансов гипноза, и Савва становится другим человеком. И пусть Станиславский попробует не поверить… Метод Сторицкого, я бы так это назвал, если бы мог кому-нибудь рассказать. Но — увы, не могу. Общественность не одобрит.
— Но это же…
Сторицкий прищурился:
— Негуманно? Жестоко? Бесчеловечно? Конечно. Лучше вернуть его обратно в дурдом. Вылечить. И отправить обратно, в провинциальный театр. Играть зайчиков и кощеев на детских утренниках. Савва — гений. Единственный в своем роде. А за это надо платить. Лучше быть гениальным психом, чем абсолютно здоровым ничтожеством. Ты согласна, Катерина?
Вот оно, поняла Катя и судорожно сглотнула. От моего ответа зависит все.
— Да, — прошептала она и облизнула пересохшие губы.
— Тогда отдыхай и набирайся сил, — режиссер допил кофе и встал. — Они тебе понадобятся. Нам предстоит много работы.
Всю неделю, проведенную на Ибице, Катю преследовал один и тот же навязчивый кошмар: она ложится спать на шелковых простынях пятизвездочного отеля (одна, Сторицкий оказался импотентом), а просыпается на продавленной койке в общаге, под верещание будильника и мат соседок, а перед глазами вместо моря — вздувшиеся обои с пятном под потолком.
Сон казался настолько реальным, и повторялся так часто, что, когда Катя переступила порог своей комнаты в общежитии, девушке на мгновение стало дурно. Здесь ничего не изменилось; нищета и убожество окружили ее, и девушка с трудом подавила порыв броситься наутек.
Убегать было глупо: она ведь вернулась только за вещами. Вытащив из-под койки старый рюкзак, Катя распахнула чрево новенького, в дьюти-фри купленного «самсонита» и начала перегружать шмотки. Увы, но на более звучное название предметы ее гардероба претендовать не могли. А ведь совсем недавно Катя с подружками охотилась за фирменными вещицами по секонд-хендам и распродажам, гордилась каждой сумочкой от Луи Виттона (подделка, но качественная) и парой туфелек от Прадо (настоящие, только набойки сделать), хвасталась, берегла…
Какая же я дурочка, усмехнулась Катя, упаковывая барахло в чемодан. Всех ее пожитков не хватило даже на то, чтобы заполнить «самсонит» полностью. Ничего, съемки начнутся во Франкфурте, там есть, где заняться шопингом!
В двери комнаты щелкнул замок. Катя вздрогнула: она ведь специально пришла днем, когда пары, чтобы не пересечься с соседками — ну зачем будить в людях нездоровую зависть?
Но в комнату вошла Сафьянова, толкая перед собой точно такой же, как у Кати, «самсонит» на колесиках.
— Привет, Мышкина, — произнесла Марго усталым голосом. — Съезжаешь?
— Ага. Меня в кино взяли.
— Да знаю я! — махнула рукой Сафьянова. — Тетя Нелли уже доложила. Мол, дура ты, Ритка, и скотина неблагодарная, вот Мишенька тебе замену и подобрал.
Марго прошлась по комнате, брезгливо переступая через разбросанные вещи, и сняла шубку. Шубка была классная, из норки, но короткая, до талии. Оно, конечно, удобно, когда из лимузина да на ковровую дорожку, а вот если в такой в метро или в маршрутках кататься, можно и придатки застудить, злорадно отметила Катя. Слово «замена» ее покоробило.
— Значит, теперь ты у нас будешь звезда, — процедила Марго, не снимая солнечных очков, хотя за окном стояла поздняя осень, мокрые листья налипли на стекло, а из рассохшейся рамы сифонил холодный ветер. — Ну-ну. Желаю успеха. Давай, освобождай койку!
Она никак не может выйти из образа дивы, поняла Катя. Не понимает, что с ней произошло. Что она выпала из обоймы. Катя даже пожалела незадачливую соперницу. Недолго, секунды полторы.
— А я улетаю сегодня, — сообщила она. — Во Франкфурт, а потом в Виттенберг.
— Счастливого пути, — пожелала Марго с интонацией рассерженной гадюки. — И приятного полета!
Марго наконец-то сняла очки, и стало видно, что последние пару дней Сафьянова ревела не переставая. Типичные для блондинок красные пятна вокруг припухших глаз еще не сошли.
— Ну, я пойду, — растерялась Катя, не зная, что еще можно сказать.
— Подожди. Что снимаете-то? Кого… — Марго замялась, — кого Савва будет играть?
— Фауста, — горделиво поведала Катя. — А я буду его Гретхен.
— Фауста, — повторила Сафьянова, и вдруг побелела, как смерть.
Съемки задерживались уже на целую неделю, билеты до Франкфурта пришлось сдать, осень разгулялась и каждый день шел дождь, аванс Сторицкий не перечислил, а суточные Катя старалась экономить, поэтому шопинг пришлось отложить до лучших времен. Зато вся группа жила в «Хайяте», и Катя открыла для себя фитнес-зал и бассейн — в сценарии была постельная сцена с полной обнаженкой, и требовалось срочно привести тело в форму, убрать наметившиеся складочки на боках и подтянуть попу.
По вечерам, приняв душ и посетив спа-салон, Катя, точно заправская светская львица, спускалась в лаунж-бар отеля, где пыталась флиртовать с иностранцами. Получалось не очень, мешал языковой барьер. Выучить английский, а желательно — еще и французский, стояло первым пунктом в списке дел на ближайшие год-два.
Именно в лаунж-баре пятничным вечером Катя наткнулась на Виталия Агнера, по чьей вине (если верить циркулирующим в группе сплетням) и задерживалось начало съемочного процесса.
Агнер был пьян. Перед ним на низком столике стояла бутылка «Блэк лейбла», а в стакане позвякивал лед, когда агент дрожащей рукой подносил выпивку ко рту. Агнер пил дорогущий вискарь залпом, как водку, и сразу наливал еще. Лед не успевал таять.
Похоже, Агнер сегодня вечером запланировал накидаться.
— Добрый вечер, Виталий Борисович, — вежливо поздоровалась Катя. — Разрешите?
Агент поглядел на нее осоловело, а потом кивнул и махнул рукой официанту — тащи, мол, еще один стакан. Катя присела.
— У вас неприятности? — проявила заботу она.
Агнер плеснул ей виски и хрюкнул:
— Ха!
— То есть, все хорошо? — наивно хлопнула ресницами Катя.
Подвыпивший агент мог выболтать много интересного, и девушка не собиралась упускать такой шанс.
— У меня все просто замечательно, — с трудом выговорил Агнер. — Прекрасная жизнь. Высокая зарплата. Роялти со сборов. Ипотеку вон выплатил.
— Поздравляю. А как себя чувствует Савва?
— Пока никак, — угрюмо ответил Агнер. — Под такой дозой Савва чувствует себя овощем. Тушеным причем.
— Дозой? Вы имеете в виду лекарство?
Агнер залпом осушил очередную порцию. Кубики льда звякнули о зубы.
— Лекарство… — процедил он. — Блядь. А ведь я был врач. Людей лечил. Савву лечил. А теперь пичкаю его психотропами…
— Психотропами? Это для повышения гипнабельности, да? Чтобы он вошел в образ?
Взгляд агента стал на удивление трезвым и злым:
— В образ, мать вашу. В роль. Вжился целиком. Вы, суки, думаете, что Глинин — это кассета. Стер, перезаписал. Палимпсест, многоразовая болванка. А он, блядь, восковая табличка. Чтобы что-то написать, надо соскоблить. А там нечего, понимаешь, нечего уже соскабливать! Одна основа осталась. Деревяшка. И по ней надо выжигать. И не прожечь насквозь.
Катя потрясенно внимала. Услышанное с трудом укладывалось в голове. Что значит — выжигать? Глинин теперь что, навсегда останется Фаустом? А ей — всегда быть Гретхен? А после съемок? Мысли путались, вискарь обжигал рот.
— А почему же вы… — заплетающимся языком спросила Катя. — Почему вы ему не поможете? Вы же врач.
— Контракт, — скривился Агнер. — Я подписал. Ты подписала. Все подписали долбанный в рот контракт. И теперь все у нас будет хорошо…
Словоизлияние агента прервал сам Михаил Филимонович Сторицкий. Великий режиссер влетел в лаунж-бар в шелковом халате и одном тапочке. Волосы на голове взъерошены, бороденка топорщится, в глазах испуг.
— Глинин пропал! — выпалил Сторицкий чуть ли не на весь бар.
— Как пропал?! — вскинулся Агнер.
— Сафьянова! Сучка! Вломилась к нему в номер и увела! Камеры все засняли!
— Где они?
— Неизвестно! Но отель не покидали!
— Так, — окончательно протрезвевший агент ткнул пальцем в Катю. — Ты. Марш к себе в номер. И не выходить, пока не позовут. Ты, — тычок в режиссера, — к директору отеля. Пусть заблокирует все выходы. Полицию не вызывать. Денег ему дай или скандалом пригрози. Но чтобы ни легавых, ни журналюг тут не было.
— А ты что будешь делать? — возмутился Сторицкий.
— А я найду Глинина. Я всегда его нахожу.
На заплетающих ногах Катя вышла из лифта. В коридоре было темно и страшно. То есть, конечно, в коридорах «Хайята» никогда не бывает темно, мерцают красивые светильники на стенах, и толстый ковер скрадывает звуки шагов, но от страха Катя решила, что в коридоре должно быть темно.
Девушку развезло от виски, а выброс адреналина не только не развеял, но и усугубил последствия выпитого. С перепуга у нее подгибались колени. В голове вертелось отчетливое воспоминание, как Глинин схватил ее тогда за шею и потащил убивать. Дежа вю полнейшее. Только тогда Глинин играл маньяка (играл? нет, был им!), а сейчас… Кто он сейчас? Доктор Фауст в поисках сути вещей и истинной любви? Провинциальный актер Савва Глинин? Безмозглая заготовка?
Или нечто совсем иное?
Загадочный Глинин с сучкой Сафьяновой прятались где-то в отеле, таились, словно Бонни и Клайд, за каждым углом, за каждым поворотом, и требовалось срочно, но аккуратно, сохраняя равновесие, добраться до своего номера, запереться изнутри и прильнуть к мини-бару.
Так Катя и сделала. Ключ-карточка долго не хотел попадать в щель, но Катя его победила. Замок щелкнул, девушка вошла внутрь, захлопнула за собой дверь — и мягкая ладонь тут же зажала ей рот.
Сердце оборвалось от ужаса.
— Не кричи! — прошипела Марго. — А то убью!
Сафьянова! А значит, и Глинин тоже тут!
— Как… Как ты сюда попала? — пролепетала Катя, когда Марго ее отпустила.
— Молча. Сперла мастер-ключ у портье.
— Но зачем?!
— А затем, что тут нас искать будут в последнюю очередь.
Нас. Значит, так и есть. Едва придя в себя, Катя огляделась. Глинина в комнате не наблюдалось.
— Подожди, — попросила она бывшую однокурсницу. — А где Савва?
— В ванной. Его рвало. А сейчас он потерял сознание. Агнер, тварь, пичкал его всякой дрянью, — в голосе Сафьяновой звенела холодная, как сталь, ненависть.
Катя присела на кушетку и смахнула со лба бисеринки пота.
— Но зачем? Зачем ты его похитила?
— Я его не похищала, — отрезала Марго. — Я хочу его спасти. Они же убийцы, Катька, понимаешь? Обычные убийцы, и Сторицкий, и Агнер, да все они! А он — гений.
— Он псих, — твердо заявила Катя. На шее заныли фантомной болью следы от саввиных пальцев.
— Да, — согласилась Марго. — Псих. И гений. Кем бы он не становился, он делает это гениально. Знала бы ты, какие стихи он мне писал, когда был Петраркой… А теперь они хотят сделать из него Фауста. Понимаешь, Фауста!
— И что?
— Фауст умирает в конце фильма, дура. Его душу забирает дьявол. И Савва — он же не умеет врать и притворяться! — умрет по-настоящему. Навсегда.
Катя вздрогнула. Об этом она как-то не задумывалась. По спине пробежали мурашки. Значит, это будет последний фильм Глинина?..
Из ванной комнаты донесся тихий стон. Сафьянова подорвалась с места.
— Слушай меня, Мышкина, — затараторила она. — Ты ведь хорошая девчонка, я знаю. Не ведись ты на это дерьмо. Слава, деньги — все это грязь, а Савва — он ведь живой. Очень больной, но живой, всамделишный, понимаешь? И он меня любит, взаправду любит. Помоги нам, Кать, пожалуйста! Его паспорт у Агнера, а без паспорта мы из страны не выедем. Ты сможешь пробраться в номер к Агнеру?
— Смогу, наверное, — пробормотала совершенно растерявшаяся Катя.
— Вот и отлично! — обрадовалась Марго. — Я сейчас гляну, как он там, и дам тебе ключ. Окей?
— Окей, — кивнула Катя.
Сафьянова метнулась в ванную, а Катя осторожно полезла за мобильником. Агнер или Сторицкий? Кому первому? И успеют ли они примчаться до того, как Глинин очухается? Или лучше скинуть СМС?
Ход ее рассуждений прервал рев Глинина:
— Изыди, тварь! — за которым последовал глухой удар и звук бьющегося стекла.
Любопытство победило страх, и Катя на цыпочках, держа перед собой мобильник, словно нож, подкралась к двери ванной.
Сафьянова лежала в душевой кабинке в окружении осколков стеклянной дверцы. Над телом Марго возвышался Глинин в больничном халате, с еще наклеенными на виски датчиками и катетером в правой руке. Психопат потирал костяшки кулака и осоловело мотал головой.
— Ты кто? — спросил он густым басом, заметив Катю.
И вот тут, несмотря на все выпитое и пережитое за сегодняшний вечер, в девушке сработал инстинкт самосохранения.
— Меня зовут Гретхен, — пискнула она и скромно потупила глаза.
— Доктор Иоганн Фауст, к вашим услугам, — поклонился Глинин.
Катя, не поднимая вгляда, лихорадочно набирала СМС.
— Надеюсь, эта безумная женщина, — Глинин кивнул на Сафьянову (вроде жива — пышная грудь, предмет зависти всего факультета, вздымалась в такт дыханию), — не причинила вам вреда?
— Нет-нет, — заверила Катя. — А вам?
Палец надавил на кнопку «Отправить».
— Не успела. Я, право, не знаю, обычная ли она умалишенная, или суккуб, присланный меня искушать… Она заявила, что я — Франческо Петрарка, а она — моя возлюбленная Лаура, и я едва не поверил ей. Что-то помутилось в моем разуме на мгновение. Странно, не правда ли?
— Очень странно, — абсолютно искренне подтвердила Катя.
— А вы, прекрасная Гретхен, как здесь очутились?
— Я бы не хотела вдаваться в подробности… — начала выкручиваться девушка, сразу входя в образ и перенимая речевые обороты партнера, но долго врать ей не пришлось: из комнаты раздался треск выбиваемой двери.
Это явились санитары.
Капли дождя лениво шлепались на лобовое стекло «Мерседеса», и дворники с противным жужжанием елозили туда-сюда. Сидевший за рулем дядя Коля, старший санитар, курил в приоткрытое окно. Агнер, весь мятый, невыспавшийся, в грязной рубашке с засаленным воротником и забрызганном дождем плаще, сидел рядом, ожесточенно разминая виски.
— Ситуация следующая, — говорил он через силу, превозмогая недосып и похмелье. — Расклад такой. Сафьяновой светит до десяти лет. За похищение. С этим не шутят. Но мы не можем подавать заявление. На суд вызовут Глинина. А он сейчас — Иоганн Фауст, доктор философии. Свидетельские показания давать не сможет. У нас только записи камер наблюдения, то бишь, ничего. Сафьянова это понимает. Ее сейчас перевели из лазарета в КПЗ.
— Как долго ее продержат? — прогундосил Сторицкий. После беготни под дождем режиссер простыл и все время сморкался в клетчатый носовой платок.
— Сутки. Максимум — двое. И то лишь потому, что я догадался вытащить у нее паспорт. А иначе уже набежали бы журналисты из бульварных газетенок. И телевидение заодно.
— Не надо было вообще ментов вызывать, — буркнул режиссер.
— Я их, что ли, вызывал? — взъярился агент. — Служба безопасности «Хайята» подсуетилась. Как же, погром в номере устроили!
Катя, вжавшаяся в кожаное сиденье подальше от чихающего и булькающего Сторицкого, робко уточнила:
— И что теперь будет?
— Либо Марго заткнется и мы ее вытащим, — ответил Агнер, — либо начнет трепаться. И тогда ее закроют в тюрьму, Глинина — в дурдом, а нас…
— Разорвут шакалы, — закончил Сторицкий и громогласно чихнул. — Надо замять это дело. Чтобы ни гу-гу. Чтобы все по-тихому.
— А я-то что могу сделать? — спросила Катя.
— Она тебе доверяет, — высморкавшись, пробубнил Сторицкий. — Ты же ее подруга. Сверстница. Однокурсница. Единственное знакомое лицо. Это у тебя в номере она решила спрятаться. Уговори ее.
— Уговорить? На что?
— Она должна подписать вот это, — режиссер протянул прошитую стопку бумаг. — Договор о конфиденциальности. Расширенный и дополненный. С отказом от претензий, коммерческой тайной, врачебной тайной, аннулированием всех прежде сделанных заявлений. Большой бумажный кляп.
Агнер, до того сидевший вполоборота, при виде бумаг поморщился и брезгливо отвернулся, будто Сторицкий совал Кате в руки порножурнал.
— Объясни ей, — отхаркался Сторицкий, — что так нужно. Для блага Саввы. Для ее блага. Что так будет лучше для всех. Ты сможешь. Ты же актриса. Переиграй ее.
— Я поняла, — кивнула Катя и взяла договор.
— Удачи! — пожелал ей Агнер, когда девушка выбиралась из машины.
За те пару шагов до тюрьмы Катя успела слегка промокнуть. Волосы налипли на лоб, сбились космами за ушами. Так даже лучше, решила девушка. Буду выглядеть беспомощной и беззащитной. Вызывать доверие и сочувствие.
Страшно не хотелось идти в тюрьму.
Дверь была очень тяжелой. Лакированный пол вестибюля пахнул мастикой. Единственный кактус в кадке покрывал слой серой пыли. Дежурный за стойкой выглядел усталым и равнодушным.
— Вы к Сафьяновой? — спросил ее дежурный.
— Д-да… — растерялась девушка.
— Виталий Борисович предупреждал. Но встречу придется перенести.
— П-почему?
— Она в лазарете. Попытка самоубийства. Хотела повеситься на простыне. Психиатров уже вызвали.
— Спасибо, — машинально поблагодарила Катя и, развернувшись, деревянной походкой двинулась к выходу.
Мокрый осенний воздух свободы показался ей нектаром. От «Мерседеса» приятно тянуло табачным дымом.
— Ты чего так быстро? — заволновался Агнер, опустив стекло. — Не пустили? Я же договорился!
— Нет, — замотала головой Катя. — Сафьянова. Она того. Хотела покончить с собой. Не получилось. Перевели в лазарет.
— Ах, черт возьми! — гнусаво воскликнул Сторицкий. — Ну что за дурища!
— Напротив, — задумчиво проговорил Агнер. — Это, пожалуй, лучший из всех возможных вариантов. Если ее признают недееспособной, тюрьма ей не грозит. А ее россказни будут считать бредом сумасшедшей.
— То есть, — прищурился Сторицкий, — ее должны признать психованной? Это можно устроить?
— Да. Но это будет дорого.
— Плевать! — рявкнул режиссер. — Сделай это! Сколько бы это ни стоило! А ты чего торчишь под дождем?! — зарычал он на окончательно промокшую Катю, переминавшуюся возле «Мерседеса». — Марш в машину! Завтра начинаем съемки! Не хватало только тебе заболеть!
Съемки оказались кромешным адом. Менее чем за сутки Сторицкий отправил всю группу во Франкфурт, а оттуда — сразу же в Виттенберг (какой шопинг, что вы, один только аэропорт и успела посмотреть Катя!) Там энергичный и деловитый режиссер развил кипучую деятельность и уже на второй день дал команду «Мотор!» Роль Мефистофеля Сторицкий взял на себя, костюм и грим практически не снимал, так и носился по площадке чертиком из табакерки, на всех покрикивал, повизгивал, командовал, орал матом и руководил.
Агнер и Глинин выходили из трейлера только перед самым дублем — первым и единственным.
«Фауста» Сторицкий снимал в модном ныне осовремененном варианте — как это повелось еще со времен шекспирианы Кеннета Браны. Средневековая история в привычном зрителю повседневном антураже. Снимали днем и ночью, без четкого графика. Катю могли разбудить перед рассветом, а могли продержать под софитами до полуночи, пока вся группа терпеливо ждала появления Глинина.
Глинин работал все реже и реже. Он спускался из трейлера, величественный, безумный, с пылающими глазами, делал дубль и сразу уходил. Иногда Агнер поддерживал его под локоть.
Но как он играл!
Катя даже начала понимать Сафьянову. Это было… нет, не мастерство, не дар гения, не заразительный пыл психопата. Эта была сама жизнь. Во всей ее полноте. Готовность продать душу за бесконечность бытия, за вечное познание, за поиск истины — да, образ Фауста подходил Савве идеально.
Не зря Марго полезла в петлю. Быть любимой самим Петраркой и навсегда его потерять…
Влюбляться в Фауста-Глинина Катя себе запретила. Тем более, сценарий не располагал к такому повороту событий. В финальной (для Гретхен) сцене она должна была отвергнуть предложение Фауста и героически пойти на казнь ради спасения своей души.
Съемку назначили на полвторого ночи. Вместо павильона Сторицкий решил снимать в тюрьме — натуральной темнице черт знает какого века постройки, до сих используемой местными полицаями для протрезвления пьяных водителей. По такому поводу, конечно, всех алкашей выселили, а Катю — вселили.
За три часа до начала съемок. Еще до того даже, как выставили свет. Чтобы вжилась в роль, приказал Сторицкий. Вошла в образ. Посиди, подумай, представь себя на месте Гретхен. Завтра тебя казнят, а тут приходит твой любимый мужчина в компании с бесом и предлагает жизнь, но ценой вечного проклятия.
Сторицкий запер дверь, спрятал ключ в карман и ушел, а Катя осталась. Одна, на жесткой деревянной лавке. В тюрьме.
Гретхен была идиоткой, решила Катя где-то через полминуты. Променять жизнь на райские кущи? Ну уж нет. Я бы на ее месте удрала вместе с Фаустом и Мефистофелем. На белой яхте навстречу закату. И чтобы тепло всегда, а не два месяца в году.
Но для белой яхты надо будет сыграть эту идиотку. Напрячься, разреветься и сыграть.
— Гретхен!
От шепота Глинина Катю пробрал мороз по коже.
— Фауст? — спросила она тоже почему-то шепотом.
— Да, любимая! Я пришел за тобой!
Из тени выступила массивная фигура с растрепанной гривой седых волос. Откуда он здесь взялся?! Где Сторицкий? Где помреж? Звукооператор, осветители, гримеры? Где все?! Я что, проспала начало съемок?
— Я убежал от них, — прошептал Савва, прижимая лицо к решетке. — Сбежал из проклятого ящика, от иголок и таблеток, что делали меня глупцом. Сбежал от негодяя, который заставлял меня не видеть камеры, софиты, людей вокруг. Он заколдовал меня. Отвел мне глаза. Это все было враньем! Наша с тобой любовь, милая Гретхен — всего лишь представление для забавы плебса!
Катя потрясенно молчала.
— Я больше им не позволю над собой издеваться, — продолжал Глинин. — Я, доктор философии Иоганн Фауст — не паяц! Я заберу тебя. И мы уедем. Навсегда. Будем только ты и я, моя Гретхен!
В руках у Саввы появился ключ, клацнул замок. Ржаво заскрипела дверь.
— Я обманул самого Мефистофеля! Они никогда не найдут нас!
Глинин… нет, Фауст вошел в камеру, обнял Катю и сжал ладонями ее лицо.
— Моя Гретхен, — прошептал он. — Моя Лаура. Моя Жозефина. Моя Клеопатра… Я отдам душу дьяволу, чтобы быть с тобой!
Он окончательно сошел с ума, поняла Катя. Сейчас он меня убьет.
— Да, — сказала Катя. — Да, любимый. Мы всегда будем вместе.
Фауст шарахнулся назад, торжествующе вскинул руки:
— Остановись, мгновение, ты прекрасно!
Он произнес эту реплику из сценария, и в ответ раздался голос свыше:
— Стоп, снято! — рявкнул Сторицкий в мегафон.
Взгляд Фауста на секунду стал испуганным, а потом помутнел, глаза его закатились — и Савва Глинин упал навзничь.
Подбежал Агнер, пощупал пульс, приподнял веко, пожал плечами.
— Кататонический ступор, — сообщил он. — Как я и предсказывал. Неизбежно при таких дозах.
— Главное, что успели снять, — довольно прогудел Сторицкий. — Надеюсь, света хватило. Ты уж извини, Катенька, что пришлось тебя так напугать. Другого выхода не было.
Из тени выходили члены съемочной группы — одетые во все черное, с ручными камерами и пушистыми микрофонами на длинных стержнях. Кто-то притащил носилки. Санитары унесли Глинина. Кате подали стакан воды. Зубы девушки выбили дробь об стекло, но после пары глотков ей полегчало.
— И что теперь будет? — чуть заикаясь, спросила она.
— Все. Теперь у тебя будет все, — хищно ухмыльнулся Сторицкий. — Ты стала последней партнершей великого Глинина. Слава и деньги, моя дорогая. Слава и деньги!
Режиссер снял берет с петушиным пером, обнял Катю за плечи и проревел басом:
— Съемки окончены! Всем спасибо, все свободны!
Рецензии были разгромными. Критики разнесли «Фауста» Сторицкого в пух и прах. Скомканная кульминация. Оборванное повествование. Невнятная мораль. Сумбурная игра Мышкиной. Плохая операторская работа…
Но все это не имело ни малейшего значения. Все эти придирки перечеркивал один простой и понятный даже самому тупому зрителю факт: «Фауст» — это последняя роль Саввы Глинина.
Того самого.
Великого Саввы.
История о том, что актера увезли прямо со съемочной площадки в больницу — «гений так вжился в образ, что не смог из него выйти!» — облетела всю желтую прессу еще до премьеры.
Сборы получились колоссальные. Каждый олигофрен считал своим долгом увидеть на большом экране, как взаправду погибает Савва. Сторицкий купил дом в Ницце. Катю завалили сценариями и предложениями сниматься, и ей пришлось нанять Агнера для защиты ее интересов.
На Московский кинофестиваль они приехали втроем: Сторицкий, Мышкина и Агнер. Приехали, как и мечтала когда-то Катя в обшарпанной общаге, на длинном белом лимузине, с непременной бутылкой шампанского в ведерке со льдом. Платье у Кати было от Диора, белое, до пят, со смелым разрезом и декольте.
Втроем вышли на красную ковровую дорожку, Сторицкий чуть в стороне, Агнер вел Катю под руку. Агнер оказался хорошим агентом, зубастым и пронырливым. В постели он тоже проявил себя неплохо, вот только пил с каждым днем все больше и больше…
Но это неважно. Мало ли будет агентов у восходящей звезды экрана?
Они шли под возгласы ликующей толпы, махали руками, раздавали автографы, улыбались камерам, говорили какую-то банальную чушь в микрофоны, и Катя была по-настоящему счастлива.
Момент ее триумфа не смогла испортить даже Сафьянова, с которой Катя столкнулась в уборной. Марго, чей сериал «Девчонки Космо» закрыли после первого сезона, выглядела потасканной и помятой. Бархатное платье от Шанель — из коллекции прошлого сезона, не иначе как на распродаже купила, язвительно подметила Катя, тонна косметики не в силах скрыть мешки под глазами, и газовый шарф, тщательно обмотанный вокруг шеи.
— Привет, Катя, — поздоровалась Марго.
— Здравствуй.
— Ну что? Довольна, как все получилось?
— Да, — задрала подбородок Катя. — Мне нравится.
Марго кивнула:
— Я так и думала. А что Савва?
— В больнице. Кома. Врачи говорят — нет мозговой активности. Хотят отключить аппарат.
— Когда? — встрепенулась Марго.
— Не знаю, — пожала плечами Катя. — Но, наверное, так будет лучше. Чем жить овощем…
— Сама ты овощ, — огрызнулась Сафьянова. — Он не умер, понимаешь? Не умер!
Совсем сбрендила, подумала Катя.
— Должен был умереть, — продолжала Сафьянова. — По сценарию душу Фауста забирает дьявол. Тело без души должно умереть. А он — не умер.
— Он же псих, Марго, — снисходительно пояснила Катя. — Обычный псих. Ну откуда ты знаешь, что там у него в голове? Пойдем со мной, журналисты нас уже обыскались.
Катя почти силком потащила Сафьянову из уборной. Если дурища Марго собралась закатить истерику, то это должно быть публично. Не пропадать же пиару?
По дороге к ближайшим телевизионщикам их перехватил Агнер, как ни странно, все еще трезвый и крайне взволнованный.
— Катя, на минуточку, — он подхватил ее под локоть и попытался отвести в сторонку, но тут уже Марго не захотела отцепляться.
— Да говори при ней, — милостиво разрешила Катя. — Что случилось?
— Савва пропал.
— Как — пропал?! — чуть ли не хором спросили обе девушки.
— Сбежал из больницы.
Катя сглотнула. А Марго расхохоталась:
— Ну конечно! Какие же вы идиоты! Он же играл много ролей. И каждый образ становился для него истиной, хоть и на время. Он прожил много жизней. У Саввы было много душ. И если душу Фауста уволокли черти в ад, что стало с остальными? Куда делся сам Савва Глинин? И что он сделает с людьми, которые раз за разом приживляли ему чужие маски?!
Катя увидела, как стремительно побледнел Агнер, и ей вдруг стало очень-очень страшно.
А Марго продолжала смеяться.
«В каждой порядочной военной драме просто обязан быть боец, который, отпревозмогав весь фильм, в конце, на последней секунде самого превозмогательного боя, когда на горизонте внезапно появляется подкрепление, вскочит из окопа с криком „Нааааашиии!“ и тут же получит пулю в лоб. После этого оставшаяся партия спасается и живет долго и счастливо…»
1. Я прихожу неожиданно.
«А мне кажется, что в реальности, если бы Ромео и Джульетта не умерли, то все закончилось бы более чем банально: уже через месяц начались бы ссоры и недовольство друг другом, а поскольку личности они незрелые (уже сам факт самоубийства это демонстрирует), то скоро от романтики и вечной любви не осталось бы и следа…»
Литературный чат, фэн, третий-справа-в-пятом-ряду.
2. Я выгляжу романтично.
«Одним из главных бичей истории науки я бы назвал случайность. Одно дело, когда совершению открытий мешают объективные причины — несовершенство исследовательских методов, незрелость технологий, неготовность мировоззрения самих ученых, в конце концом. Можно с полным правом надеяться, что в ходе прогресса всё это будет успешно преодолено. Совсем другое дело, когда ученый — и мир вместе с ним — находился на пороге озарения, которое приходит один раз в век одному из миллионов… И, вдруг несчастный случай. Или — если заглянуть подальше, в Средние века, к примеру — лапы инквизиции…»
Лекция по истории философии и науки, проф. И. С. Ферзин.
3. Я действую несправедливо.
Эскалатор ползет медленно и так лениво, будто у него все шестеренки не то что заржавели, а просто заснули смертью храбрых. Вот уже несколько дней мне делать абсолютно нечего, скука душит почище, чем петля висельника, а тут еще это монотонное, укачивающее движение. В мыслях окружающих людей нет ничего интересного, только обычные для часа пик ругательства, мечты «поскорее-домой-бы-добраться» и прочий хлам. Тысячу раз перебирала уже. Сначала это казалось интересным, но через несколько лет стало обычной рутиной. Брезгливо обтерев ладони о лацканы чьего-то пиджака — после копания в их мозгах мне всегда кажется, что я извозилась в мусорной куче — лениво осматриваюсь по сторонам. Может, повезет? Драка там или ссора? Всё ж живые эмоции… Но нет, вокруг болотная тишь да гладь, народ даже не особо активно толкает друг друга.
О, повезло. Девочка впереди — как я сразу-то не заметила? — листает глянцевый журнал. Не подарок, конечно, книжное чтиво я люблю больше, но на сегодня сойдет. Я заглядываю ей через плечо, морщусь от слишком сладкого запаха духов, отмахиваюсь от сухих, будто кукольных, высветленных прядей и всматриваюсь в страницы.
А вот и внезапность. Это ощущение всегда приходит неожиданно, но обычно я замечаю человека в толпе или в окне дома… Ну, пару раз в телевизионных передачах попадались, этих потом выследить посложнее. Но вот так, чтобы на фотографии в журнале — первый раз. И как мне прикажете его искать?
Я возмущенно фыркаю, девица оглядывается, вздрагивает. От испуга роняет журнал и начинает пытаться отступать, не поворачиваясь ко мне спиной. Получается плохо — там как раз едет пара старушек из разряда «дай повод поворчать о манерах молодых», которые, не разобравшись, сначала начинают пихать девицу обратно и крыть ее, на чем свет стоит — «куда прешься, глаз, что ли, нет?» Потом замечают меня и замолкают. Хотя напрасно боятся, по душу таких вот — не я хожу. По эскалатору прокатывается людская волна, внизу, кажется, даже кто-то падает.
Подбираю журнал, сворачиваю в трубку и кладу в рюкзак. Мило улыбаюсь окружающим. Мне больше не скучно.
В метро спускаться не хотелось. Саша нерешительно потоптался около дышащих подземным теплом дверей, был не раз и не два задет локтями и сумками, получил свою порцию «что встал, как столб, на проходе?», чуть поразмышлял и отошел к ларьку. Интуиции своей он привык доверять, но всегда привязывал к своим действиям еще и разумные резоны, чтобы не казаться странным. Вот и сейчас — почему не хочется в метро? Вовсе не иррационально — просто он слишком голоден, чтобы ехать до дома два часа и ждать мифического ужина, который еще сколько-то времени придется готовить; поэтому решил купить хот-дог, заглушить голос страждущего желудка… А там, глядишь, и ощущение опасности испарится.
— Хот-догов нет! — рявкнула краснощекая тетка и захлопнула приоткрывшееся было окошечко.
Отмазка не прокатила, других поблизости не находилось, а на улице стоять было слишком холодно, и начиналась метель. Поэтому Сашка, чертыхаясь под нос для храбрости, решился-таки ехать домой. В конце концов, что за выкрутасы? Три года подряд было не страшно, и тут вдруг — страшно.
Эскалатор почти довез его до самого низа, когда народ сверху почему-то разволновался, стал напирать, здоровенный мужик рядом начал падать и толкнул Сашу в спину. Он не удержался на ногах и упал в аккурат рядом со стальными зубьями, под которые убегало ребристое эскалаторное полотно, зловеще похрустывая. Кувыркнулся вперед, чудом уберег пальцы, вырвал из зубов «железного монстра» обшлаг рукава и оставил ему — в качестве трофея, видимо — клок волос.
Потом минут десять, не меньше, тяжело дыша, сидел рядом с будочкой контролера. Ноги дрожали и отказывались нести его дальше. Сердце колотилось через раз, а в противный голосок в голове всё не унимался «а я тебе говори-и-ил…»
Сегодня у нас первое свидание. Я долго мокла под кипящим душем, чтоб выглядеть хотя бы чуть-чуть теплой. Еще пришлось напялить на себя красный свитер и — о песнь стилю и гламуру! — джинсы отвратительно нечерного зеленого цвета. Миленькое сочетание, вырвиглаз, как сказала бы Медуза. Уж она-то понимала в зрительных образах, не поспоришь.
В этот раз работа дается мне на редкость тяжело, зато интересно. Выяснение личности на фотографии заняло больше времени, чем хотелось бы — мне стало лень идти в редакцию и распугивать бедных журналистов. У них и так работа нервная, еще меня там не хватало. Потом, глядишь, не отойдут от потрясения — и выйдет очередной глянец с лейтмотивом «готик-стайл в каждый дом». И каждая вторая дура на улице начнет выглядеть, как я. Кому оно надо?
Поэтому пришлось прогуляться по сети, сравнение по внешнему облику — как два пальца отстрелить. Через пару дней нашелся — глупо было бы, такой симпатичный мальчик, еще бы его фоток не было в интернете.
Потом привлечь внимание, познакомиться, «Алиса, это пудинг. — Пудинг, это Алиса…» А вот уносить пудинг, пожалуй, не надо. Не советую. Он мне нужен, причем — что особенно печально — даже не для еды. Профессия такая, ничего не поделаешь.
Потом развиртуализоваться — почему бы и нет, если мне человек интересен, а ему интересен тот, кем притворяюсь я?
Можно было, конечно, и не знакомиться… но в чем же тогда романтика, а?
Все полтора часа Саша размышлял, стоит ли взять ее за руку. С одной стороны, надо бы — такая симпатичная девочка, интересная, и не дура… — причем далеко не дура, что встречается всё реже. Как говорится, хватай в охапку и беги. Куй железо, не отходя от кассы. И прочие размышления в подобном ключе.
Но с другой стороны — странная. Невооруженным глазом видно. И не поймешь даже толком, в чем дело. Единственное сравнение, которое приходило ему в голову — «шарахается от самой себя». И еще — очень нервная. И холодная, как ледышка.
А снег уже начинал таять, на улицах каша и слякоть — приходилось перепрыгивать через лужи, перебираться через снежные завалы и уворачиваться от падающих с крыш сосулек. С каждым пройденным шагом прогулка всё более категорически не удавалась. За шиворот Сашке падали куски грязного мокрого снега с крыш, спотыкался он на каждом неровном месте — впрочем, и на ровном тоже. Апофеозом происходящего стала машина, которая пронеслась рядом с тротуаром и обдала парня целой волной талой воды.
Он ахнул, отступил от мостовой и принялся отряхивать грязь с пальто, а девочка стояла, чему-то улыбалась и внимательно разглядывала Сашку. Раздался треск, и в окружении переливающихся на солнце осколков вниз полетел огромный кусок льда. Девочка провожала его глазами почти до самой Сашиной макушки, но потом сморгнула и резко отвернулась.
Ощущение опасности застало его врасплох, когда Саша был занят приведением своей внешности в порядок — нет, он и так уже выглядел дураком, но если не отряхнуться после такого душа — станешь в глазах прекрасной дамы совсем уж окончательным неуклюжим идиотом. Тем более, что она так внимательно смотрит… Поэтому он только в самую последнюю секунду успел увернуться от падающей с крыши ледяной… ну, если не смерти, то реанимации, как минимум. Конечно, упал — очередной раз, уже неоригинально — получил чувствительный удар по руке. А когда пришел в себя и поднялся — ее уже не было рядом.
Надо же, ушла.
С первого взгляда — это опять же, обратитесь к Горгоне, если данный вопрос всех так волнует. Она, вон, отвлеклась на секундочку — и тю-тю, нет головы. Ни красота не спасла неземная, ни очарование божественное. Интересно, признавался ли ей Персей в любви, прежде чем голову отрезать, а?
Поэтому меня очень занимает философский вопрос выбора. Мировая история — да Бог с ней, не мы ее делаем, не мы ее уничтожаем. Вопрос об отдельной человеческой личности вообще не стоит — это всё равно, что жалеть каждого муравья, на которого наступаешь, гуляя в парке. А вот как поступить, если профессионализм делает гадость тебе самой? Оказывается, несправедливость — это так обидно. И абсолютно нерадостно.
И я, блин, начинаю понимать все провожающие меня человеческие ненавидящие взгляды. Если с внезапностью и — тем более — с романтикой смириться вполне можно, то вот это ощущение отбираемого из рук надкушенного яблока — кисленького, самого душистого и зеленого, как семиринка — хуже быть ничего не может.
Я честно зарядила пистолет, я дважды перечитала инструкцию. Я тщательно выяснила историю вопроса. И ничего хорошего мне не светит в случае малодушия. Но, черт побери, на одной чаше весов — безупречная работа и почти уже выстраданный билет на свободу, а на другой — то самое надкушенное яблоко.
Мое яблоко. В первый раз не помню, за сколько лет. Когда весь мир вокруг казенный, ужасно отдавать не хочется. Никому. Даже Богу, или куда они там отправляются, следуя по пути своих ниточек.
Паранойя накрывала Сашу, как никогда. Не помогали даже фильмы ужасов — вместо зловещих мертвецов и инфернальных монстров ему каждый день снилась Женя. Точнее, ее отсутствие. Как будто ее нет в сети. Как будто она не берет трубку. Как будто она говорит — «мы больше не увидимся».
Он набирал ее номер снова и снова, звал на свидание, и готов был на край света и навсегда. А она ускользала, отмалчивалась, тянула время. А если встречались — на полчаса, не больше — опускала свои огромные черные глазищи и смотрела в пол. Или в стол. Мимо. Не на него.
Он маялся, и бил свою паранойю по щекам, выгонял ее из души поганой метлой, и еще вслед орал что-то очень обидное.
Он как-то встретился с Женей в метро — на той самой станции, куда однажды совсем не хотел спускаться — и уронил ей на ладонь серебряное колечко с прозрачно-искристым зеленым камнем. Как семиринка. И попросил остаться с ним навсегда.
Всё было, как и положено. Внезапно. Романтично. И ужасно несправедливо.
Шестнадцатого марта две тысячи десятого года левая рука смерти, локация — Земля, трехмерное измерение, перестала существовать.
А может, умерла.
Киев.
Январь 2006. Диссертация Христофора Коула
Первый раз термин «Мир-паразит» был использован профессором Джонатоном Харрером в статье «Чужие среди нас», напечатанной в «Шанте-лева» пять лет назад. После чего, такое явление, как феномен параллельного паразитирующего на других мирах мира, вошла в моду среди ученых. И это неудивительно, потому как, если прежде, мы могли всего лишь фиксировать показания очевидцев, о вдруг непостижимым образом удлинившемся коридоре в учреждение, или о появившейся невесть откуда комнате, которой прежде на этом месте не было, о возникающих и исчезающих зданиях, памятниках, садах, попасть в которые во все времена было возможным лишь в измененном состоянии сознания: (находясь в состоянии сна, алкогольном или наркотическом опьянении, пребывая в тоске или растерянности). Все похожие случаи автоматически классифицировались как зеркальные эффектам нашей вселенной, благодаря которым, срабатывал эффект Алисы и не желающие того люди, проникая в потусторонний мир, бродили там какое-то время ища выход, а найдя уже, как правило, не могли повторить свое путешествие. О чем-то подобном повествуют материалы взятые из фольклора (посещение страны фей, перемещение в далекое прошлое, пр.).
При этом профессор Джонатон Харрер впервые делает различие между параллельным миром (в дальнейшем ПМ), в который попадает человек из нашего мира, и миром-паразитом (в дальнейшем МП), замечая в частности, что МП — это изначально не населенный мир. Это пустое пространство, причем внешне скопированное с чего-то узнаваемого в нашем мире. Например, если речь идет о лишней комнате в гостинице (нашумевший случай), то фальшивая комната будет точно такая же, как и все остальные номера. В приводимом профессором Харрером случае, говорится о поддельном гостиничном номере 13, который возник между номером 12 и 13, причем там, где разместить комнату не представляется возможным, поскольку правая стена номера 12 одновременно является левой стеной номера 13.
«В случае, когда „мир-паразит“ являет себя нашему миру в виде какого-либо предмета, до сих пор замечены лишь неодушевленные предметы, как правило, помещения, так вот, в случае если вы обнаружили напротив своей калитки неизвестный вам прежде сад, за воротами которого вдруг раскинулась пустыня или возник морской пляж — это ни в коем случае не мир-паразит, так как „мир-паразит“ — это всегда довольно точная копия с реальности. И, скорее всего, соприкоснувшись с „миром-паразитом“, вы рискуете равнодушно пройти мимо этого явления, не обнаружив в нем чего-либо хоть сколько-то странного».
«Комната как комната, ничего примечательного, — подтверждает слова профессора, свидетель из Марборта, проведший около шести часов в мире-паразите, и давший затем показания представителям научного института им. Г. Л. Тори. — В то лето я гостил у своей тетушки в загородном имении „Эдельвейсы“ местечка Марборт. Я всего неделю как приехал и не успел освоиться в старинном особняке, занимаемом моей пожилой родственницей и ее приживалками, так как с первого же дня, поехал на ферму к старому приятелю, и почти пять дней проторчал там. Я вернулся в „Эдельвейсы“ в состоянии легкого опьянения, тети не оказалось дома, я взял бутылку коньяка, лимон, сигары и расположился, как мне тогда показалось, в бывшем кабинете дядюшки, читая какую-то книгу и покуривая.
В этом помещении я бывал и прежде, в частности, заходил в день приезда, но мало что запомнил, поэтому не имел возможности обнаружить подмену. Массивный стол с головками сатиров, тяжелый черный телефонный аппарат на нем, шкаф с книгами, маленький журнальный столик при входе, рядом с которым два мягких кресла, бар в виде старинного глобуса… уже позже, когда меня попросили сравнить кабинет реальный с кабинетом, в который я попал, я обнаружил незначительные различие, которые без сомнения бросились бы мне в глаза, знай я „Эдельвейсы“ так же хорошо, как другие обитатели дома, но в том-то и дело, что в тот день, я остался совсем один, и ни кто не мог разъяснить мне мою оплошность.
К слову, книга которую я с увлечением читал в фальшивом кабинете, не оставила в моей памяти ни малейшего следа, коньяк же возымел действие, из-за чего я собственно и не связался сразу же со следящими за активностью параллельных миров и деятельностью пришельцев, органами».
Самой показательной встречей с МП до сих пор считается появление второй тринадцатой комнаты в гостинице «Золотая сова» города Большие Ветоны. Несмотря на то, что этот случай многократно обсуждался в различных научных журналах и по нему были сделаны десятки докладов, я все же рискну изложить еще раз произошедшее на страницах этой рукописи.
Итак, в 17 часов 15 минут на столе администратора гостиницы «Золотая сова» раздался местный телефонный звонок, постоялец из тринадцатого номера просил прислать бутылку Дом Периньон, два бокала и тарелку фруктов. Дежурный тот час подозвал недавно нанятого официанта, велев ему доставить просимое в номер. Официант получил шампанское и фрукты, ловко поднялся на второй этаж и, постучав в дверь под номером 13, не получил никакого ответа. Он постучал еще раз, но ему снова никто не ответил, тогда он приоткрыл дверь и заглянул. В идеально убранной комнате никого не оказалось.
Решив, что постоялец со своей дамой вышли на балкон или отправились к кому-то из соседей, официант, недолго думая, накрыл на стол и вышел.
Через полчаса в 17 часов 45 минут раздался второй местный звонок из номера 13. Постоялец выразил крайнее удивление, что на доставку такого несложного заказа как шампанское и фрукты ушло столько времени. Удивленный дежурный подозвал того же официанта, и, пообещав разобраться со всем после, попросил его срочно доставить заказ в тринадцатую комнату.
Молодой человек снова приблизился к двери № 13, постучал. И… все повторилось в точности до мельчайших подробностей. Снова он зашел в пустую, тщательно убранную комнату, поставил шампанское и фрукты на стол, который накрывал буквально тридцать минут назад. Его руки тряслись от страха и напряжения, шампанское заказанное в номер стоило дорого, и он справедливо опасался, что администратор гостиницы взыщет с него недостачу, а то и вовсе уволит за воровство.
Походив по комнате и заглянув на балкон и даже в ванну, молодой официант был вынужден оставить все как есть, и снова спуститься к дежурному.
Каково же было его удивление и ужас, когда спустя пять минут, тот же клиент снова позвонил и потребовал шампанского, уверяя, что ничего не получал, и никакой официант к нему не заходил!
На этот раз официант просто грохнулся в обморок, и заказ в злополучный номер доставил дежурный. Но теперь, уже все прошло гладко, не было больше пустых номеров, мир-паразит впитал в себя награбленное и исчез с этой добычей, не смущая больше администрацию гостиницы «Золотая сова».
Я мог бы представить вашему вниманию множество других встреч с миром-паразитом имевших место как в наше время, так и в далеком прошлом, но все они разительным образом похожи одна на другую, благодаря чему легко сделать следующие выводы:
1. МП обладает если не умом, то навыком к приспособлению, благодаря которому он копирует помещения, ландшафт, объекты архитектуры.
2. МП является перед человеком, который не может распознать подделку, так как незнаком или плохо знаком с тем, что должен был увидеть на месте явленной ему фальшивки (свидетель из Марборта видел кабинет покойного дяди в первый день своего приезда и не запомнил деталей, молодой официант был недавно взят на работу).
Исходя из того, что МП заманивает к себе людей и получает от них некие фетиши, в «Золотой сове» шампанское, бокалы и фрукты, в «Эдельвейсах» — ничего материального, разве что пепел от сигары, можно предположить, что мир-паразит пытается собрать различного рода сведения относительно нашей жизни, быта, привычек. Возможно, в буквальном смысле слова, собирает пробы и делает соответствующие анализы.
Остается только догадываться о роли людей, в этом процессе добычи материала. Как следует к ним относиться, как к жертвам или невольным соучастникам? На сегодняшний день, мы не можем с точностью ответить на эти животрепещущие вопросы, и быть может, когда свидетель из усадьбы «Эдельвейсы» мирно пил коньяк, курил и читал книгу, в это время кто-то (не важно один индивид или множество) пристально изучали его на свой лад, собирая пробы воздуха, измеряя его дыхание, пульс, тишину? И нельзя ли предположить, что в то время, когда он пребывал в мире-паразите, книга читала его душу, коньяк пил его кровь, а табак выкуривал его мозги и легкие? Несмотря на то, что все свидетели так или иначе соприкоснувшиеся с МП были подвержены тщательному медицинскому освидетельствованию, тем не менее, мы не может утверждать, что хотя бы понимаем, что нужно искать? По каким критериям соизмерять здоровье или оказанный данному индивиду вред?
Многие ученые отправлялись в долгие путешествия, надеясь нащупать след постоянно ускользающего мира-паразита, дабы вступить с ним в контакт, они постоянно переезжали с места на место, надеясь, что сработает эффект «новичка», как назвала его Сони Дарк в своей работе «Погоня за призраками». С той же целью многие практически не выходили из похмельного состояния, пытаясь сделаться «легкой добычей» для этого столь мало изученного нами мира.
Вскоре начали приходить первые отчеты один нелепее другого, так мистер Робинсон в частности утверждал, что вошел в дверь трактира «Две подковы» в Нончестере, а затем нашел себя следующим утром на набережной реки Сиэссе, без денег и сил. Это заявление было встречено с известной долей скептицизма, так как в своем многостраничном донесении Робинсон в частности проговорился о повстречавшейся ему иномирянке, которая собственно и накачала ученого виски.
Повторюсь, что как раз наличие в мире, куда попадают наши люди, других разумных или условно разумных существ, наилучшим образом доказывает, что это не мир-паразит, в котором нет жизни как таковой.
Другой случай, попавший во все газеты, был описан непосредственно его героиней монахиней из обители Девы Скорбящей в Маунсе. Эта монахиня уверяет, что ей сделалось плохо во время уборки монастыря, так что она поспешила уединиться, как ей тогда показалось, в кабинете настоятельницы, дабы переждать приступ слабости.
В самом кабинете монахиня, понятное дело, бывала, но в тот день, она чувствовала себя настолько плохо, что ей хотелось только одного — прилечь. Поэтому она не сразу заметила окружающие ее странности.
«Помню, у меня еще возникла странная мысль, откуда у матушки новый кожаный диван, обычно у окна располагался крошечный топчан, на котором во время беседы умещались в рядок сидящие плотно друг к дружке три худеньких послушницы. В тот же день диван был огромен. Я легла, вытянув ноги. Это было удобно и очень успокаивало. И еще было удивительно ощущать гладкую прохладную кожу, прикосновения к которой помогали расслабиться. Знаю, что в кабинете матушки такого просто не могло быть, но в тот момент у меня не было сил удивляться. Я просто лежала, ожидая, когда удушье и жар прекратятся сами собой. А потом я почувствовала присутствие. Сначала мне показалось, будто бы в комнату вошли сестры, и я хотела предупредить их о себе, но голос не слушался, я повернула голову, но никого не обнаружила, тем не менее, некто или нечто приближалось ко мне со всех сторон. Я слышала шорох одежды, ощущала что-то отдаленно напоминающее запахи. Потом оно или они встали вокруг моего дивана, как будто бы чуть нависая надо мной. Они не трогали меня, не прикасались, не говорили. Они просто стояли и смотрели, а потом приступ прекратился, и я уснула».
Я пролистываю несколько страниц показаний монахини, назовем ее сестрой Анной, в монастыре Девы Скорбящей меня просили не упоминать ее настоящего имени.
«Потом я встала, оправила одежду, платок сполз, и мне пришлось подойти к небольшому зеркалу, есть такое в комнате матушки, справа от входа, закрытое деревянной рамой, так что, кто не знает, ни по чем не догадаются, что там такое. Но мы-то знаем. Я открыла зеркало и обомлела. Вместо отражения на меня смотрела пустота. Да, я не оговорилась, я в своем уме. Если бы в зеркале просто не было моего отражения, я так и сказала бы. Но дело не в том, что там чего-то не было, а в том, что там как раз было! Я не могу описать словами то, что я видела в зеркале. Застыв с поднятыми вверх руками, в этот момент я как раз собрала волосы в узел и надеялась заплести косу и повязать платок, на меня смотрело нечто, что-то не имеющее зрительного облика, ни малейшего очертания или цвета… Я не глупая. Мне предлагали нарисовать, что я видела, но я не могу. Не потому, что дурно рисую или не имею права раскрывать секреты, просто в зеркале не было ничего, и одновременно с тем, оно смотрело на меня с неподдельным вниманием и даже азартом».
И другой отрывок: «Вы спрашиваете, смотрело ли оно на меня с похотью. Уверена, что нет. Вообще, я нахожусь в монастыре с самого детства, и не должна бы различать подобного, но я чувствую, когда меня возжелают, хотя матушка и говорит, что это грех. Те, кто наблюдали за мной, не хотели меня, они или оно просто смотрели. Пристально смотрели, вглядывались. Так можно смотреть увлекательный фильм или наблюдать за любопытным зверьком.
— Не считаете ли вы, сестра Анна, что ваши невидимые друзья оказали вам помощь во время приступа?
— Нет. Они ничего не сделали и не пытались сделать. Они просто смотрели.
— Не возникло ли у вас страха находиться в кольце невидимых и непонятных возможно внеземных существ?
— Нет. Я ну ощущала ни малейшего страха. Скорее, не могла поверить, что не вижу.
— Куда же делся кожаный диван, после того, как вы с него встали?
— Я не знаю, после того, как из зеркала на меня глянуло это, я вышла из кабинета, и наткнулась в коридоре на сестру-кастеляншу, которая выговорила мне за то, что я простоволоса. Мы вернулись вместе в кабинет добрейшей матушки, но никакого дивана там уже не было, и зеркало… когда я убегала из комнаты, вряд ли я успела закрыть ставенки на зеркале. Но теперь, они были аккуратно заперты.
— Спали ли вы когда-нибудь на кожаной мебели? А если нет, то откуда вам знать, что вы правильно оценили обивку дивана на ощупь?
— Кожаный диван стоял в школе при монастыре, в которой я училась. Несколько раз меня подвергали наказанию розгами на этом самом диване. Я хорошо помню его запах и гладкость поверхности, помню следы от ногтей и царапины… Но диван, на котором я оказалась в кабинете настоятельницы, был новым и гладким. Это был замечательный — наверное, дорогой диван.
— Не возникло ли у вас печальных воспоминаний связанных с вашим детством в связи с этим диваном?
— Нет, мне было все равно, на чем лежать, если бы топчан в комнате был завален бумагами, как это случалось нередко, я легла бы прямо на пол».
Вот, собственно единственное, как мне видится вполне правдоподобное описание представителей мира-паразита, если таковые конечно существуют.
Что же получил от сестры Анны этот мир? Возможно, новый опыт общения с человеком отягощенным болезнью и вызванным ею страданием? Помните, как она описала внимательно смотрящую на нее пустоту? Можно предположить, что Анна, как раз потому и была удостоена посещением представителей иной, пока еще неизвестной нам цивилизации, так как была больна, возможно, находилась между жизнью и смертью и нуждалась в помощи. То, что ей не было оказано помощи, тоже не говорит о злом нраве пришельцев, не исключено, что они понятия не имеют, как именно следует лечить людей нашего вида. Для сравнения представьте, что перед вами лежит истекающий прозрачной плазмой инопланетянин не относящийся к гуманоидной расе. Лечить которого нашими медикаментами, быть может, равносильно убить.
Впрочем, слова Анны невозможно проверить. Хотя, на сегодняшний день я уже встречал немало распространившихся в прессе мнений, о, якобы, разгулявшейся фантазии ленивой и строптивой монахини, не желающей подчиняться строгому монастырскому уставу. На сегодняшний день все эти суждения не подкреплены ровным счетом никакими доказательствами, а следовательно, не могут в полной мере опровергать историю Анны.
Доктор Христофор Коул отложил листки, с сомнением посматривая на экран недавно приобретенного ноутбука. Он не любил компьютеры, но для статьи были необходимы не только материалы, почерпнутые из бумажной прессы и скопированные из отчетов международного сообщества по изучению феномена «Мир-паразит», или в библиотеке научного института им. Г. Л. Тори. Быстрее всего информация проходила через Интернет, а значит, следовало мониторить, а для этого… — Коул вздохнул и уставился на дверь перед собой. Прекрасные способности медиумата помогли ему распознать проплывающие как раз в этот момент подходящие завихрения пространства, и выбрать идеальный удобный во всех отношениях город. На этот раз он не мог рисковать, устанавливая комнату-двойник в более приятной ему деревенской местности, где компьютеров, тем более Интернета могло попросту не оказаться. Перед его мысленным взором возникли белокаменные стены, крыши домов, покрытые уродливыми антеннами, завертелись разноцветные информационные поля.
Приехали. Коул, нащупал подходящий дом, тихий, с минимальным количеством досужего люда. Респектабельный такой, красивый дом… впрочем, дом как раз и не подошел, в виду внезапных погрешностей связанных непосредственно с сетью.
Коул вздохнул и свернул в сторону ближайшего неказистого здания, которым оказался торговый колледж, он бегло проглядел коридоры, и приметив пустой в это вечернее время класс информатики, соорудил рядом свой собственный, почти такой же, как и реальный. Коул не особенно задумывался над деталями, ему было нужно место насыщенное Интернетом, там, где он мог спокойно присосаться к какой-нибудь беспроводной сети, и скачать все что ему могло понадобиться. Странный мир, который в последнее время был дан в разработку и старательно изучался, не требовал от искателей никаких паролей или денежных вложений. Вероятность, что кто-то — пусть уборщица, не сдавший экзамен ученик, решивший разложить пасьянс сторож, вдруг зайдет в фальшивый класс, была ничтожно мала. Поэтому Коул не сильно задумывался о правильности расположения растений на окнах, идеально точном цвете стен и парт… Его работа тянула на вполне достойный диссер, основанный на распространенном мнении людей о его мире, как о ненаселенном пространстве, имеющем в своей структуре начатки разума. Христофор Коул прекрасно отдавал себе отчет, что выбранная им тема на самом деле лежит на поверхности, и в любой момент… поэтому он должен был торопиться, опасаясь, как бы кто-то более молодой и активный не раскрыл раньше него тему.
Коул уселся на заднюю парту, подальше от глаз, сотворил защитный кокон, много раз выручавший его от нежелательного внимания чужих, и принялся за дело.
Зима опять случилась сырая и противная. И особенно уныло она выглядит из окна поезда. За те шесть часов, которые мне нужно высидеть в купе, одно и то же — грязь на окнах и сумрак за окном. Хорошо, что народу в вагоне мало, и в моем купе всего двое — я и попутчик, сразу же уткнувшийся в книгу. Никто не мешает просто сидеть и, прикрыв глаза, ни о чем не думать, слушать музыку из плеера. Спокойствие.
— Вы спите?
— Нет, просто музыку слушаю, — ответил я машинально.
Мой попутчик отложил книгу и удобно устроился на диване, явно предвкушая долгую беседу.
— А у меня сложилось впечатление, что вы почти спите, — не отставал мужчина. — И ещё, мне показалось, что вы знаете толк в сне.
— В чем? — Меня слегка ошарашил такой вопрос. Поспать, я конечно, любил. Но никогда не думал, что знаю в этом толк.
— Вы понимаете… Сон это очень сложная материя! Это не просто временное забытье. Сон — отдых сознательного и раскрепощение бессознательного, свобода души.
Я стал подозревать, что мой попутчик не совсем в себе. Но тревоги, которая обычно так и окружает шизофреников, не ощущалось. Я подумал, что он энтузиаст каких-то сакральных знаний или адепт очередной сайентологии, но спорить или тем более заставить его молчать было лень.
— Меня Арий зовут, — представился мужчина.
— Тим, — мы обменялись формальными рукопожатиями.
— Вы, конечно, извините, что я так нахально. Но поверьте мне, я чувствую настроение людей. И мне кажется, вам будет интересно то, что я расскажу.
— Я так и не понял, о чем вы?
— Так вот, — как ни в чем не бывало, продолжил Арий, — как вы думаете, мир такой, каким вы его видите?
— Ну, мир всякий — когда лучше, когда хуже, — мне показалось, что я действительно попал на какого-то баптиста.
— Это вы совсем формально ответили. Вот посмотрите, тот, за стойкой бара — он кто? — Арий ткнул пальцем в обложку глянцевого журнала на столике купе.
— Ну… — я был несколько озадачен, — он, наверное, курсы барменов окончил и жонглирует шейкером…
— А вот как он выглядит на самом деле? — не унимался Арий.
— То есть как — как?
— Вы никогда не задумывались над тем, что каждый человек может видеть мир по-своему? И совсем не так как вы. Вот вы говорите — стройная дама, почему вы так говорите?
— Которая? — опять не понял я.
— Я так, фигурально, извините за тавтологию, о фигуре абстрактной дамы говорю. Вот почему вы решили, что она стройная?
— Стройная — значит не толстая, значит, форма у нее такая.
— А вы ни когда не задумывались, что это всего лишь реакция вашего сознания на устоявшиеся стереотипы и рефлексы? Что вы просто визуальную информацию пропускаете сквозь свой разум и только потом даете определение увиденному?
— Ой, что-то я такое уже читал, — мне было уже досадно, что в итоге я вынужден выслушивать банальности. — Вроде вредных философских течений и учений. Все в мире детерминировано и легко проверяется приборами и ощущениями. Остальное — от лукавого.
— Хорошо, а вот во сне вы тоже все реальное и детерминированное видите? — Собеседник обрадовался моему материалистическому контраргументу. — Ведь во сне приходят очень странные видения и ощущения!
— Да ведь это же просто бессознательные видения! Это же сон разума, — я даже поставил бокал на стол, увлекшись, в конце концов, беседой, — а вы знаете, что он порождает.
— А вы уверены, что бессознательное порождает именно чудовищ? Именно нереальное? — Арий хитро прищурился. — По-моему, наоборот — это разум может породить неправильные ассоциации и интерпретировать то, что вы видите так, как захочет, так, как его научили. А вот подсознание… Оно бесхитростное. И поэтому всегда право.
— А вы проверяли? — улыбнулся я в ответ на такой слабый аргумент.
— Ну… Хотите расскажу?
— Да уж расскажите, — согласился я. — Вы ведь именно ради этого и завели разговор. И знакомство.
— Так вот! — начал свой рассказ Арий. –
Служил я много лет назад в армии. Вы знаете, что это такое. Служивших всегда можно отличить от сугубо гражданских. Вы, наверное, знаете, как молодому солдату достается, поначалу. Наряды, тревоги, придирки. Поесть и поспать редко когда получается. И самое тяжкое, это наряд дневальным, когда приходится не спать сутками. Мало того, что нужно стоять четыре часа на тумбочке, ну у нас так называлось возвышение для дневального, и изображать из себя пример выкладки и выдержки, так в кратких перерывах между стоянием тоже не отдохнешь. А самое ужасное начинается после бессонной ночи — до вечера прикорнуть даже тайно не удается и…
Дежурство подходило к концу, и я последний раз стоял на этой самой проклятой тумбочке. Все было спокойно, только бормотание свободной смены в каморке нарушало тишину. Я как истукан пялился на входную дверь, чтобы при появлении офицера заорать «смирно!» или «дежурный на выход!». Это и была моя основная служба. Все силы я тратил на то чтобы не закрыть глаза. В какой-то момент я понял, что звуки за спиной стали тише и глуше. Хилая лампочка, освещавшая казарму, стала гореть так слабо, что можно было видеть странную форму её колбы. Никогда не думал, что лампочки бывают квадратные. В тусклом свете кафель на стенах казармы потерял блеск, тот самый, которого я добивался час назад. Складывалось впечатление, что каждая плитка была испещрена отпечатками ладоней. Громадное кровавое пятно расплылось в дальнем углу. «Надо срочно позвать дежурного, вымыть, а то убьют за грязь в помещении». Никогда бы не мог подумать, что стекла в окнах казармы такие кривые. В них причудливо искажался мир. Тополя, окружавшие плац, выглядели гигантскими хвощами. Агрессивные, с кожистыми крыльями, птицы летали над деревьями, время от времени нападая друг на друга. По дороге, уходящей от казармы прямо к плацу, четким строевым шагом шла колонна. Марширующие были отдаленно похожи на баранов, но без рогов и с широкими копытами. И, наверное, от бараньего стада их отличало полное безмолвие. Хотя, скорее всего, звук не проходил сквозь желтые стекла казармы. Худое, плешивое создание, шагавшее на трех ногах и поднявшее четвертую вверх, отдавало команды. Тоже беззвучные. В поднятой лапе оно держало бурый флажок. А вокруг все той же лампочки, угрюмо наворачивая круги, жужжал маленький биплан. К хвосту биплана была привязана ленточка. Надпись на ленточке прочесть с моего места не удавалось. И тут раздался шум. Кто-то подымался по ступенькам в казарму. Секунда — и резко распахнулась входная дверь. Никогда не подозревал, что она открывается не в строну, а вверх. На пороге стояло чудовище. Тело двухметрового монстра покрывала сизая с отливом чешуя, причем не знаю почему, но я понял, что она хитиновая. Микроскопическая головка с тремя парами глаз наклонялась вперед под весом непропорционально больших жвал. Сзади волочился хвост, вроде рачьего. Судя по влажной полосе и жуткому запаху, у чудовища был гон. По мере приближения этого создания ко мне чувствовалось, что оно ждет от меня чего-то. Не сводя с меня всей грозди разноцветных глаз чудовище медленно поднимало правую клешню. То ли с угрозой, то ли в ритуальном действе.
«Смирно!» — заорал я. Я понял, что это начальство. Из-за спины выскочил зеленый бесформенный комок плазмы. Он покружил на месте и потом повис перед лицом чудовища. Похоже, они о чем-то говорили. Продолжалось это недолго. Начальник опустил клешню и, тяжело волоча хвост, пошел вглубь казармы. Следом за ним летел плазменный сгусток. Я себя поймал на мысли, что все происходящее не кажется мне странным. Как будто я тысячи раз видел это, и даже жил в этом мире. Протопав пару метров, странная пара остановилась. Монстр наклонился в очень неудобной позе и навалил громадную кучу навоза. Навоз был рассыпчатый и кишел паразитами. Аромат привлек стаю летучих ежей. У них были камуфляжного окраса крылья и красные, как будто ими терли о наждак, ягодицы. Ежи хватали навоз и набивали им маленькие курительные трубки. Через мгновение они все сидели кружочком вокруг основательно уменьшившейся кучи и мирно пускали дым. Пах он лавандой. Начальник, очевидно, был недоволен таким панибратством и грузно, всем телом, уселся на кучу навоза, раздавив заодно всех ежей. Он поерзал на хвосте и удовлетворенно рыгнув, пошел вглубь казармы, отряхивая на ходу прилипшие иголки. Спустя некоторое время чудовище, сжимая в клешне громадный кусок кровоточащей плоти, покинуло казарму. Наверное, пошло поглощать добычу. Когда входная дверь захлопнулась, с шумом рухнув из своего верхнего положения, из спального помещения выплыл фиолетово светящийся блин. Он проплыл мимо моего лица и, нырнув вниз, выпустил короткое щупальце и стал легко теребить этим щупальцем меня за левую ласту. Не отпуская меня, блин поднялся на уровень моего лица. Щупальце при этом удлинилось как будто телескопическая антенна. Блин остановился и завибрировал. Потом раздался голос:
— Эй, солдат, ты что, заснул с открытыми глазами?
Словно разрывая тяжелые путы, я вырвался из оцепенения и… проснулся. Я действительно заснул с открытыми глазами!!! Прямо передо мной солдаты драили пол — кто-то протопал по нему грязными сапогами, и нужно было срочно наводить порядок.
Арий замолк, ожидая от меня реакции…
— Э… скажите, — я постарался говорить корректно, — а у вас в казарме не было солдат из Средней Азии? Они часто анашу получают в письмах. Может, вам попалась, случайно, такая сигарета?
— Я так и знал, что вы не поверите! — ничуть не обидевшись, ответил Арий. — Я сам сначала так думал, и уже потом, спустя годы после случившегося, все осознал! Я видел реальный мир!
— Вы уверены? — скептично спросил я.
— Ещё как! Не проверив, я бы никогда не сказал такого! Тем более, что анаша — не галлюциноген!
— А как вы проверили? Опять заснули с открытыми глазами?
— Да, именно! И я не ограничился этим! Я все сделал, чтобы не только опять увидать этот странный, но настоящий мир, я сделал все, чтобы его смогли увидеть другие!
— То есть как?
— Все очень просто, нужна только тренировка. Я научился фиксировать веки открытыми. Это просто, если есть скотч. И небольшая доза снотворного, чтобы облегчить… — Арий говорил доверительно, чуть склонившись в мою сторону. — А в это время работала видеокамера. Я снял очень много прелюбопытного!
— Подождите. Тут неувязочка, — остановил его я. — Как то, что снято на камеру зависит от того, как вы спите? С открытыми глазами или нет?
— Ну… Вы не поняли. Снятое надо смотреть тоже в состоянии такого сна!
— А… — протянул я с сожалением.
— Да нет. Вы опять не поняли. На пленке я вижу точное повторение того, что я наблюдал в тот момент, когда велась съемка. Я доказал — если убрать все ассоциативные связи сознания, выключить его, то подсознание покажет вам реальный мир! Вы не можете представить, какой он! Он прекрасен. И совсем не такой, как я его увидел впервые. Он всюду разный! Вы думаете, это гадкие тараканы на кухне? Нет, это разумнейшие создания, красивые и любвеобильные. А как они заботятся о своих детях! Как трогательны они, когда провожают их в школу! А вы знаете, какого цвета небо? Оно зеленое! А люди, люди! Они же все разные!
— Да они и так все разные. Каждый индивидуальность!
— Нет! Вы видите только жалкое подобие реальности! Только стереотипы, впечатанные в ваше сознание намертво! А вы знаете, сколько на самом деле хвостов у женщины? А вы когда-нибудь видели, как высоко летают мужчины сразу после тридцати? Их так легко отличить по полету. Они… ну вы понимаете.
— А как вы догадались, — я действительно не понял его скачка мыслей, — что это именно тридцатилетние?
— Ну когда видишь их полет, понимаешь, что такое молодость, сила… — Арий вздохнул. — Я тоже хочу такие пропеллеры в ушах! А года-то прошли. Не знал я в свое время. А жаль.
— А вы не переусердствовали в ваших экспериментах? — я окончательно решил прервать этот, уже ставший неинтересным мне, разговор.
— Ну вот, и вы не верите… — грустно протянул Арий.
— Нет, верю, верю, но пора выходить. — За разговором мы не заметили, что поезд уже подходил к перрону.
— До свидания, — Арий протянул вялую руку и даже не поглядел в глаза.
Разговор с этим, мягко говоря, чудаком совсем испортил конец путешествия. Через пол часа я уже был дома. Я уже почти засыпал, но все-таки заставил себя как обычно выйти на балкон. День окончен. Городские звуки затихали и только сквозь моросящий дождь пробивались последние зеленые отсветы неба.
— Да, — подумал я, — у каждого свой мир…
Постояв на балконе, проводив взглядом стаю шипастых дворников, улетающих от зимы к теплому югу, я все-таки решил не лениться и несколькими легкими взмахами размять свои белые, все ещё белые крылья.
«Безумству поём мы песню!»
«С Т А Р К О В С Т В О»
Однажды Старков был доставлен в вытрезвитель в состоянии «алкогольного опьянения», иначе говоря — крупного бодуна. Когда он пришел в себя, участковый инспектор предъявил ему обвинение в антиобщественном поведении и пьяном дебоше.
— Вот ваши документы, — сказал милиционер, — и ваша вчерашняя объяснительная.
Старков прочел:
Объяснительная
Она сперва загудела, а потом взорвалась. Больше я ничего не помню. И почему меня поймали на макушке телебашни — тоже не знаю.
— Дык, а что я сделал? — осведомился Старков.
— После концерта в парке культуры и отдыха вы, вместе со Скирюком, Михалычем и Сосниным пропили весь гонорар, после чего разбили витрину винного магазина, обрушили памятник Героям 1812 года, подожгли Дом Пионеров, а затем угнали с железнодорожного вокзала старый, установленный на пьедестал паровоз. Швыряясь пустыми бутылками и пугая прохожих, вы долго разъезжали по трамвайным путям, и, в конце концов настолько упились, что паровоз сошел с рельс и врезался в телебашню, которая упала.
— Это всё? — потрясённо спросил Старков.
— Всё.
— Я не мог этого сделать, — с достоинством заявил он.
— А кто же тогда? — ехидно спросил милиционер.
— Это Он — мой двойник, моё второе «Я», а я тут ни при чём.
С этими словами Старков повернулся и направился к двери.
Милиционер опешил.
— Постойте! — вдогонку крикнул он, — а счёт-то кому прислать?!
— Вот ему и пришлите.
— А когда он появится?
— Когда я снова напьюсь, — мрачно сказал Старков.
И ушёл.
Старков по причине своего большого роста никак не мог найти в магазинах подходящей одежды, особенно зимой. Но однажды он заявился в гости к Михалычу в длинном, колоколообразном пальто, обшитом сверху какими-то серыми плашками и проводами.
— Видал? — горделиво сказал он поворачиваясь кругом. — Пальтишко себе купил в комиссионке. Захожу — шубка висит — как раз на меня. Бронепальто со стереоэффектом, понимаешь… Я на концерт «Технологии» собрался, думаю, подстраховаться надо, а то гопнички побьют. Тяжеловато, правда, зато тепло.
— А снаружи что нашито? — полюбопытствовал Михалыч.
— Термозащитная керамика, — охотно пояснил Старков, — От «Бурана», наверное. Конверсия! Мне продавец говорит: «Ты поосторожнее, не прыгай там — убьешь еще кого-нибудь». Я хотел у тебя испытать, да на концерт вот опаздываю. Ну, пока!
Старков выкатился на лестницу и, прогрохотав по ступенькам, направился на концерт.
В гардероб дворца спорта «Орленок» шубу не приняли, и Старков пробрался в зал, не раздеваясь, этаким монстром. Публика толкалась и тащилась, «Депеш Тех» на сцене давили клопов на «Ямахах», школьницы пищали и визжали.
Наконец, запели песню «Нажми на кнопку — получишь результат».
«Где-то я уже читал сегодня такое… — нахмурился Старков, чья худая шея совершенно потерялась в громадных массивах пальто. — Оппаньки! — вспомнил он, — как же это я про стереоэффект забыл?!»
С головой скрывшись внутри пальто, Старков принялся изучать вмонтированную в подкладку табличку. Инструкция гласила:
ДЛЯ ПОЛУЧЕНИЯ РЕЗУЛЬТАТА
ПРОИЗВЕДИТЕ СЛЕДУЮЩИЕ ДЕЙСТВИЯ:
а. Поднимите воротник бронепальто.
б. Втяните внутрь рукава.
в. Пристегните ремни.
г. Нажмите на кнопку.
Старков поднял, втянул, пристегнулся и нажал.
В это время Михалыч обнаружил в прихожей, на коврике выпавший у Старкова из кармана ярлычок от пальто с надписью: «БРОНЕПАЛЬТО ШПИОНСКОЕ. МОЩНОСТЬ ПЯТЬ МЕГАТОНН».
Когда Старков высунул голову наружу, глазам его предстала бескрайняя равнина, до самого горизонта усыпанная щебенкой и обломками кирпича. На вершине огромной горы примостилось пальто со Старковым внутри. Теперь оно было гладким и блестящим — все динамитные шашки, что были нашиты снаружи, повзрывались.
«Ёпперный театр! — ошарашено подумал Старков, — Ничего себе, результат! Я сплю, или мне уже памятник поставили?!»
Город Пермь был стерт с лица Земли.
Поехал как-то раз Старков на гастроли в Индию. Приезжает, а там его уже ждут. Как оказалось, «Star cow» в переводе с английского означает «Звездная корова», а поскольку корова в Индии считается священным животным, Старкова сразу признали своим. Разыскали даже в священных Тибетских книгах, будто бы главное на небесах — это Звездная Корова. На его концерты валил народ. Старкова почитали, как учителя, а многочисленные адепты воспевали его в новой мантре: «Портвейн Старков, портвейн Старков, Старков Старков, портвейн портвейн».
«Ёпперный театр! — думал Старков, — Вот это популярность! Похоже, что моя песня „Розовый портвейн“ стала суперхитом!»
Однажды Старков, сопровождаемый многочисленными поклонниками, прогуливался по индийским улицам. Ученики почтительно величали его «Гуру» и дали ему имя Шри Махабрахаман Старков Свами Прабхупада.
В это время не менее многочисленная группа мусульман срочно искала жертвенное животное для священного праздника Курбан-Байрам. Столкнувшись с толпою адептов Старкова, они призадумались.
— А ведь корова! — высказался один из них, указывая на Старкова, — Хоть и звездная, но корова!
— То, что надо! — обрадовался другой, — Берем.
Общими усилиями мусульмане отбили Старкова и принесли его к себе.
— Кто такой? — спросил его секретарь-распорядитель праздника.
— Я Старков! — горделиво надувшись, объявил тот.
— «Star Cow»… — записал секретарь и, кивнув поварам, добавил: — Режьте его.
— Но я священный Старков! — запротестовала жертва.
— Священный «Star Cow», — невозмутимо исправил секретарь и снова прибавил: — Режьте его.
Старкова с песнопениями затолкали в печь и стали раздувать огонь.
Отступая, Старков нащупал в глубине печи какую-то дверцу и, недолго думая, прыгнул туда.
А за дверью находился скрытый ашрам буддистов, где как раз в этот день собрались все ламы Индии, Тибета, Бангладеш и Бутана, чтобы призвать нового Будду. И в тот миг, когда Верховный лама произнес «О Будда, яви же нам свой лик!», из дымохода, прямо на алтарь, разметав дары, грохнулся Старков.
— Явился Будда! — провозгласил Верховный Лама.
«Странно… — меж тем подумали остальные ламы. — В священных книгах было предсказано, что новый Будда — Майтрейя будет толст, невысок и веселого нрава…»
Старков же по своим внешним данным не подходил ни под один из этих критериев.
— Скажи, о Будда, — осторожно спросил кто-то, — а почему ты такой худой, длинный и унылый?
— Вообще-то я красивый и пушистый, — смущенно сказал Старков, — Но в детстве много болел и вот — Старков…
Нового Будду торжественно усадили на носилки и с почестями стали таскать по городу. В самом центре процессия столкнулась с толпой кришнаитов.
— Глядите! — воскликнул кто-то из них. — Это же наш Гуру — Шри Махабрахман Старков Свами Прабхупада!
— Неправда! — возразили ламы, — Это наш новый Будда Майтрейя Старков!
Обе группировки незамедлительно передрались, а в самый разгар побоища подоспели мусульмане и потребовали вернуть им жертвенное животное.
— Фиг я еще сюда поеду! — ворчал Старков, под шумок спрятавшийся за углом. Огородами и закоулками добравшись до аэропорта, он купил билет на самолет и вылетел домой.
Меж тем в Индии разразилась новая революция. Все уже давно забыли о причинах вражды и дрались просто так. В один прекрасный день, на переговорах выяснилось, что все сражаются за то, чтобы провозгласить Старкова святым.
— Так в чем же дело! — воскликнул кто-то, — Если мы бьемся за Старкова, значит, мы — братья по вере!
Драки прекратились и все кинулись обниматься. По всей стране понастроили храмов в честь Старкова, а править в Индии уселся Верховный Лама, провозгласив себя живым воплощением Старкова на Земле. В Индии воцарилась тишь и благодать.
Прошло некоторое время, и об этом проведал и сам Старков.
«Оппаньки! — подумал он, — Раз меня там канонизировали, не поехать ли туда еще разок? Может, аппарат какой-нибудь подарят… Песенку запишу…»
Он взял билет на самолет и полетел в Индию.
В аэропорту Бомбея его никто не встретил, каковому обстоятельству Старков изрядно удивился.
— Почему меня не встречают? — спросил он.
— А Вы кто?
— Старков…
— Рассказывай! — рассмеялись индийцы. — Ты посмотри на себя — какой ты Старков! Зайди в любой храм Старкова, там тебе все разъяснят. И не оскверняй святое имя своими нечестивыми устами.
В храме Старков обнаружил громадную статую, изображающую худого лысого человека с рогом во лбу, огромными ушами и слоновьим хоботом.
— Вот Старков, наш Господь и Гуру! — благоговейно сказал священник.
— Да вы с ума сошли! — закричал Старков, — Это я Старков! Старков я! Старков, слышите?!
— Кощунство! — вскричали прихожане, — Покажи чудо, или мы побьем тебя!
Чудес Старков показывать не умел, и толпа принялась его колошматить. По счастью, вовремя подоспела полиция и Старкова увезли.
Примерно с год после этого, в центральном Бомбейском психдиспансере престарелый, увенчанный сединами профессор любил демонстрировать студентам-медикам одного пациента.
— Обратите внимание, друзья мои, — говорил он, — Перед вами весьма любопытный случай мании величия. Больной вообразил себя не Наполеоном, не Тиграт-Паласаром, а кем бы вы думали? Старковым!
Старков год доказывал, что он — это он. Потом, в порядке культурного обмена его презентовали одной отечественной психлечебнице, а там проверили паспортные данные и вышвырнули Старкова на улицу, взяв с него, предварительно, подписку о невыезде.
Вот такая история приключилась из-за индийских гастролей Старкова.
А так бы — фиг.
«С Т А Р К О В — 13»
Однажды ранним летним утром Старков проснулся и направился в ванную принять душ.
«Однако, как я исхудал за последнее время, — подумал он, с трудом разглядев в зеркале свое отражение, — Мне явно необходимо усиленное питание!»
Не откладывая дела в долгий ящик, Старков решил сегодня же улучшить свой рацион и за обедом скушал два вторых.
Не помогло.
Последующие несколько дней Старков буквально не вылезал из-за стола, но изменений в лучшую сторону по-прежнему не наблюдалось.
«Не в коня корм…» — уныло размышлял он, рассматривая отражение своей худой физиономии.
Однако еще через пару дней в ходе тщательного осмотра выявилось небольшое вздутие на шее, с правой стороны. Старков сразу воспрянул духом.
С каждым днем припухлость увеличивалась. «Все бы хорошо, — размышлял Старков. — Только вот толстею как-то неравномерно. Как бы чего не вышло».
Каждое утро, бреясь у зеркала, он стал замечать, что нарост на шее приобретает какие-то подозрительно знакомые очертания, и однажды с ужасом убедился, что у него растет вторая голова.
«Оппаньки! — перепугался он, — Говорила мне бабушка: не ешь на ночь! Надо что-то делать!»
Вторая голова оказалась полностью идентична первой, вскоре сравнялась с нею в размерах и обзавелась собственным ртом. Как только это произошло, она сразу же осведомилась, какого лешего тут делает подлинная старковская голова.
— Ёпперный театр! — возмутился Старков, — Это что ж получается — какой-то самозванец хочет меня выселить?!
Головы переругивались двое суток, прежде чем пришли к дружественному соглашению и дали клятву не пытаться отрезать друг дружку во время сна.
Сразу же появилась масса проблем. За обедом каждая голова хотела съесть самый вкусный кусок. В парикмахерских со Старкова стали брать двойную плату. В довершение всех бед, в милиции придрались к старковскому паспорту.
Но были и положительные стороны. Старков, как и прежде продолжал выступать с песнями собственного сочинения, впервые оценив прелесть исполнения их дуэтом. Вдобавок, еще не разделившиеся голосовые связки стали очень мощными, и старковский фальцет превратился в дивный волжский бас. В своих выступлениях Старков стал все больше внимания уделять классическим оперным ариям и добился большого успеха.
Поклоннички, кстати, восприняли новый имидж Старкова весьма положительно.
— Здорово загибает! — говорил Сёма Соснин.
— Да, Старков — это голова! — поддакивал Скирюк.
— Ну, это самое… Какая? — вмешивался Михалыч.
Время шло и однажды утром Старковы обнаружили, что второй головой дело не ограничилось, и разделение коснулось всего тела. Сперва разделились шеи, и старковский бас снова стал фальцетом, потом распалось все остальное и Старковых стало двое.
Группа сразу же переименовалась в «Starcow Twins» и дала серию успешных концертов. И тут обнаружилось, что у каждого из Старковых снова растет вторая голова.
Размножаясь в процессе деления, старковский коллектив разрастался, сперва переименовавшись в «Starcow Brothers», потом — просто в «Starcow's Corporation» и, наконец, в «Сводный Академический хор и оркестр песни и пляски имени А. Старкова».
Коллектив стал необычайно популярен. Приглашения на гастроли сыпались одно за другим. В интервью Старков скромно улыбался.
— Все думают, что нас много, — говорил он, — На самом-то деле, я один…
Все вокальные и инструментальные партии, а также функции дирижера, администратора и конферансье выполняли Старковы различных генераций. В коллективе установились свои традиции. Каждого, вновь появившегося Старкова окружали заботой и вниманием. Рост голов не прекращался и каждая новая голова, появившись, принималась утверждать, что, дескать, она-то и есть подлинный Старков, а все остальные — самозванцы.
— Успокойся, не кричи, — обычно говорили ей, — Мы все тут Старковы.
Во избежание путаницы Старковы уговорились различать друг друга по нумерации (Старков-1, Старков-2, Старков-3 и т. д.), и вскоре в ход пошли уже трехзначные числа.
Среди династии Старковых был некий Старков-13, отличившийся в свое время тем, что в момент разделения первым делом укусил соседнюю голову за ухо. Не стерпев обиды, та стукнула его сковородкой, после чего Старков-13 приобрел весьма злобный нрав.
Старков-13 играл в оркестре на тарелках, и однажды в голову ему пришла одна мысль.
— Слишком много Старковых для одной Перми! — рассудил он, — Надо поубавить.
Хитрый Старков-13 посетил поликлинику и, поставив себе прививку против клещевого энцефалита, пригласил, якобы ненавязчиво, остальных Старковых совершить небольшую прогулку в окрестный лес. Ничего не подозревавшая компания была зверски искусана клещами и в скором времени скончалась. Старков-13 стал просто Старковым, а оркестр прекратил свое существование.
— Наконец-то кончился этот кавардак! — облегченно вздохнул Старков, — Ну, теперь — все! Отныне — никаких доп-пайков!
И Старков сел на диету.
Вот потому-то Старков такой худой, длинный и унылый. И толстеть он больше не собирается.
Как-то раз, обнаружив, что его кошелек изрядно отощал, Старков решил поправить пошатнувшиеся финансовые дела и, после недолгого раздумья, разжился фотоаппаратом и отправился в городской парк культуры и отдыха.
Дни стояли теплые, парковые дорожки кишели отдыхающими, и Старков принялся за свой бизнес. Фотографируя влюбленную парочку или мамашу с ребенком, он подходил к ним и вручал свой адрес, по которому те могли зайти за фотоснимками.
В первый же день его заработок составил несколько сотен рублей.
«Оппаньки! — восхитился Старков, потирая вспотевшие от жадности ладони, — Очень приличные бабки! Этак я быстренько на новый аппаратик деньжат наскребу!».
Новое занятие пришлось Старкову по душе, и он повадился ходить в парк каждый день.
Однажды он заприметил маленького человечка в черном долгополом плаще, темных очках и шляпе.
«Какой раритетный гражданин!» — подумал Старков, наводя на него фотокамеру. Он догнал потенциального клиента и попытался всучить ему «адресок». Тот долго отказывался, упорно не хотел его брать, но Старков настоял на своем.
Дождливым вечером в дверь старковской квартиры постучали. Вошел давешний незнакомец, выкупил у Старкова и фото и негатив и сказал, что зайдет еще.
Следующей ночью к нему заявились сразу трое незнакомцев с азиатскими чертами лица. Из-под полы черного плаща у одного из них виднелся кончик самурайского меча. Странная троица осведомилась, нет ли в доме еще кого-нибудь, кроме Старкова, обшарила квартиру на предмет наличия подслушивающих устройств и телеглазков, после чего расположилась в гостиной, за столом.
«Наверное, это мои дальние родственнички, — думал Старков, угощая гостей чаем, — Может быть, во мне течет японская кровь…»
Они проговорили всю ночь и ушли под утро, засветив напоследок пленку в старковском «Зените» и оставив большой тяжелый сверток, который попросили отдать человеку, что зайдет завтра.
На столе Старков обнаружил пачку долларовых банкнот, перевязанную розовой ленточкой, новенький, в смазке «Парабеллум», портативную рацию и пухлую тетрадь с кодом радиопередач.
«Завербовали! — в ужасе подумал он, — Ёпперный театр! Что же делать?!»
Весь следующий день Старков разрывался между патриотическими чувствами и жаждой наживы, и в конце концов нашел выход: выбросил рацию и пистолет в мусоропровод, а деньги оставил себе.
«Ах, какой же я все-таки умный и хитрый!» — радостно подумал он.
Но радость его была недолгой. Вечером пришел высокий гражданин в пальто, забрал пакет и с сильным немецким акцентом сказал, что «Фатерлянд Старкофа не запудет». Пообещав заглянуть на огонек еще раз, шпион удалился.
Он заявился через неделю, в компании нескольких других шпионов. Они обшарили комнату и не нашли подслушивающих устройств. Одобрительно похлопав Старкова по плечу, они уселись в гостиной, где обменивались свертками и папками с грифом «Совершенно секретно», пили чай и чистили оружие.
— Герр Старкофф, — позвал один из них, — Мы есть вести ошень важный бесед. Не могли бы фы сыграйт на музыкальный инструмент, чтобы никто не подслушал?
— У меня есть гитара, барабан и аккордеон, — подумав, сказал Старков, — Что вы предпочитаете?
Немцы переглянулись и одобрительно закивали: «Oh, ja, ja! Akkordeon ist zehr gut!». Достав свой трофейный «Waltmaister», пробудивший в немецких агентах благодушную ностальгию, Старков всю ночь напролет проиграл на нем. Следующим вечером завалилась целая толпа шпионов. Они пили розовый портвейн в неимоверных количествах, закусывали копченой селедкой и просили Старкова сыграть еще.
— Мы слысали, сто Вы осень хоросё играете на аккордеонсике, — с улыбкой говорил подвыпивший японский разведчик Кенобуки Акигиро.
Старков играл вальсы, польки, марши, русские плясовые и песни собственного сочинения. Шпионы нестройно подтягивали в припевах, а во время исполнения плясовых пускались вприсядку выписывать кренделя вокруг стола.
— Вы, господин Старкопулос, большой мастер! — уважительно говорил расчувствовавшийся греческий шпион Иннокентий Полтораки.
Все шпионы, по возвращению на Родину рекомендовали коллегам посетить Старковскую квартиру. Теперь там постоянно шли какие-то диспуты, шпионы выпивали неимоверное количество розового портвейна, знакомились и братались. Двое агентов (он — из Ирана, она — из Ирака) даже решили пожениться и попросить политического убежища, которое не замедлил предложить им швейцарский шпион. Среди шпионской агентуры за домом Старкова установилась репутация надежной конспиративной квартиры, где можно было отдохнуть и расслабиться. С разрешения Центра шпионы регулярно снабжали Старкова деньгами, а однажды, на день рождения даже презентовали ему бочку варенья и корзину печенья.
Для всех шпионов Старков стал родным.
Солидные англичане звали его уважительно — Старкофф.
Флегматичные скандинавы — Старковсон.
Итальянские шпионы — Старкоццио.
Мусульмане — Ибн Старкиддин.
Испанцы — Дон Старсио.
Французы — Мсье Старкок.
С развалом СССР в компании появились молодые, еще неопытные агенты Кавказа, Прибалтики и Молдовы, и в секретных досье разных стран появились фамилии: Старкидзе, Старковоглы, Стар-заде, Старкявичус, Старковас и Старучану.
В Архивах ЦРУ США Старков фигурировал как агент S.C. — 9 Star Cow («Zwiozdnaja korova»). Сотрудники же ласково величали его Коровушкой Старки.
Старков совсем закрутился, обслуживая шпионов, и не сразу обратил внимание на то, что количество их уменьшается с каждым днем. Заметил он это только тогда, когда пришел один лишь Акигиро.
— Что случилось? — поразился Старков.
— О, Старкэ-сан, — грустно ответил тот, — похозе, сто всех спионов переловили, остался один я… Принесите мне васэго портвейна-сакэ… и сыграйте сто-нибудь.
Он ушел утром, со слезами на глазах.
На следующий день не пришел никто.
Вечером Старков долго не мог уснуть, а в полночь его разбудил шум работающего мотора. В дверь постучали. Открыв, он увидел четверых молодцев в красноармейских долгополых шинелях и офицера с ромбами в петлицах.
— Старков? — сурово спросил офицер.
— Старков, — согласился Старков, — а что?
— Служба Госбезопасности, — коротко и сухо ответили ему. — Одевайтесь.
«Ёпперный театр! — думал Старков, спускаясь по лестнице, — Аукнулось мне дармовое варенье! Замели! Теперь отправят на лесоповал, и не играть мне больше на аккордеоне!»
Его посадили в черный фургон, долго везли по городу и высадили на улице Белинского, после чего ввели в какое-то здание с высокой башней и около получаса шли гулкими темными коридорами.
«Вот и тюрьма» — обреченно подумал Старков. Конвойные распахнули двери, и Старков оказался в огромном зале, посередине которого находился длинный стол. Рядом вытянулись во фрунт несколько офицеров.
Из-за стола поднялся маленький лысый человек в круглых очках без оправы и, подойдя к Старкову, пожал ему руку.
— Поздравляю Вас, товарищ генерал-майор, с успешным выполнением задания, — сказал он. — Все шпионы захвачены нами досрочно и с полным компроматом.
— Генерал-майор?! — опешил Старков, — П-почему генерал-майор? Я ничего не знаю! Я ничего не делал!
— Все мы ничего не знаем! — снисходительно сказал тот и выложил на стол кипу роскошных цветных фото, где были запечатлены все шпионы у Старкова на дому,
— Ваша работа.
— Моя?! Но… где же тогда была фотокамера?
— А фотоаппарат мы спрятали в Вашем аккордеоне. Родина гордится Вашим подвигом! А теперь — отдыхайте. Если понадобитесь, Вас найдут.
Старков вернулся к старым занятиям. Он фотографировал прохожих, играл на аккордеоне в своей группе и жутко скучал по вечерам. Ни дача, ни персональный автомобиль с личным водителем, ни пенсия его уже не радовали.
«Тоска зеленая… — думал он, в одиночку распивая бутыль розового портвейна. — Может, песенку записать? Друзей не заменишь…»
Одно время он подумывал, не дать ли объявление в газету, чтобы снова начали приходить шпионы, но, поразмыслив, отказался от этого. В конце концов, он нашел выход из положения, устроившись заведующим культмассовым сектором во Дворец Пионеров, где и работает до сих пор, ведя кружок Юных Шпионов, вздыхает по старым временам и с нетерпением ждет, когда его подопечные вырастут.
После затяжной серии ночных квартирных сейшенов Старкова одолел бодун. Игра на аккордеоне, песни, пляски и распитие розового портвейна оборачивались по утрам тяжестью в голове и пустотой в бумажнике, и проснувшись однажды утром, Старков почувствовал себя совершенно разбитым. Его мутило, ноги, руки и голова тряслись, в глазах появился лихорадочный блеск, а на щеках высыпала сыпь.
«Оппаньки! — подумал Старков, отшатнувшись от зеркала, — Наверное, я выкушал вчера какой-то некондиционный розовый портвейн! Пора завязывать…»
Пошарив в своей домашней аптечке, Старков принял наугад пару таблеток, запил их валерьянкой и стал ожидать выздоровления. Результат не заставил себя долго ждать: шум в голове усилился, Старков стал кашлять и чихать, а затем и вовсе слег с высокой температурой.
Приходили друзья. Сочувствовали. Каждый приносил с собой какое-нибудь лекарство и бутылку портвейна с бантиком на горлышке. Бутылки с благодарностью принимались, лекарства же сваливались в угол.
Однако болезнь не отступала, и Старковым овладело беспокойство. Он глотал таблетки и порошки, пил разнообразные настойки, растирался денатуратом, но ничего не помогало, и Старков, отчаявшись, стал принимать все подряд.
После интенсивного курса витаминной терапии Старкова раздула водянка. Съев упаковку бактериофага, он неделю мучился животом, а затем, неожиданно, поседел. Обратившись к траволечению, он попробовал бальзам от бородавок и облысения, заботливо приготовленный чьей-то бабушкой, и за одну ночь облысел и весь покрылся бородавками.
Терпение Старкова лопнуло. Вытащив из-под кровати большой таз, он вылил в него все лекарства, помешивая, довел смесь до кипения и в два приема съел все.
На следующее утро Старков встал ни свет — ни заря. Не считая легкого насморка, он чувствовал себя отлично.
«Ёпперный театр! — восхитился он. — Я здоров! Надо отметить это событие».
Немедленно были оповещены друзья, и вечером состоялся праздничный концерт с факельным шествием после него.
Вернувшись домой, Старков стукнулся головой о притолоку входной двери и обрушил ее.
— Черт-те что! — обиделся он. — Совсем строить разучились! Завтра же сделаю дверной проем повыше, а сейчас — спать.
Утром Старков почувствовал себя как-то неуютно. Кровать была слишком коротка, а в ванну можно было забраться только свернувшись в три погибели. Из зеркала на Старкова взглянула небритая физиономия с ввалившимися щеками и заострившимися скулами.
— Мама родная! — всполошился Старков. — Худею! Только этого не хватало… — он забегал по комнате. — Ублюдки! Отравили!
На следующий день Старков так вырос, что не смог выйти из дома, пока не встал на четвереньки. Прохожие шарахались от него — Старков стал длинным и противным.
«Одно из двух, — уныло размышлял он, оглядывая Пермь с высоты птичьего полета, — или я расту, или все остальное уменьшается…»
Вскоре Старкову пришлось оставить свой дом и уйти в леса. Голова его теперь достигала облачного покрова и мешала низко летящим самолетам.
— Это не змея, деточка, — объясняли родители детям, которые то и дело натыкались на старковские конечности. — Это Старков.
Как-то раз, решив рассмотреть свои ноги, Старков нагнулся, и изумленным жителям Чукотского полуострова предстало видение огромной головы на худой, небритой шее. Перепуганные чукчи с криками разбежались по домам, а внизу еще долгое время плясал и бил в бубен престарелый шаман, упрашивая длинную голову вернуться обратно на небеса. После этого случая среди народов Севера распространился слух, будто бы Великий дух Пельгыгыргеты-Найкай вновь вернулся в этот мир.
Теперь Старков, протянувшийся от Экватора до Заполярья, жил по суворовским законам — «Голова в холоде, живот в голоде, ноги в тепле».
Возникли проблемы с пропитанием. Некоторое время Старков перебивался, отлавливая слонов в Центральной Африке, пока сотрудники Заирского заповедника не обстреляли его крылатыми ракетами, приняв за браконьерский вертолет. Старков стал ловить китов, но киты почему-то были маленькие, верткие и легко ускользали из старковских пальцев.
Изредка в Пулковскую обсерваторию приходили родственнички Старкова и рассматривали его в телескоп. Поначалу Старков, заметив блеск телескопных линз, приветливо махал рукой в ответ, но после того, как серия разрушительных ураганов стерла с лица Земли острова Фиджи, Хоккайдо, Хонсю и Сикоку, прекратил это делать.
Старков перестал двигаться и теперь лишь с грустью вспоминал старые времена, когда он был маленький и играл в группе на аккордеоне.
«Ёпперный театр! — думал он. — Ну что со мной сделали злые врачи!»
Мимоходом ухватившись за пролетавший мимо желтоватый шарик, оказавшийся Луной, Старков вышел на орбиту, и вскоре все научные издания запестрели сенсационными заголовками: «У Земли появилось свое кольцо!». Старков продолжал расти в длину и стал завиваться вокруг планеты спиралью.
— Добрый вечер, — говорил диктор в программе Новостей, — По сообщениям из Центра Управления Полетами, Старков сделал очередной виток вокруг Земли. Самочувствие Старкова хорошее.
Под воздействием жесткого космического излучения старковский организм претерпел ряд мутаций, в результате чего позеленел и одеревенел, но зато стал питаться за счет фотосинтеза. В научных статьях восхищенные исследователи называли феномен «Седьмым небом», «Восьмым чудом света» и «Девятым облаком». Вскоре к Старкову устремилась первая ракета, доставившая на Землю фотоснимки и пробы грунта, а еще через некоторое время ученые запустили туда автономную лабораторию «Старкоход-1». За нею последовали «Старкоход-2» и «Старкоход-3», а также «Старкоход-4», впервые сфотографировавший обратную сторону Старкова.
Началось планомерное освоение Старкова крупными земными государствами и раздел его на сферы влияния. Как обычно, атомные державы не смогли мирно разойтись, и на Земле разразилась Третья Мировая война.
Пролетавшие в этот момент поблизости от Земли инопланетяне заинтересовались загадочным новообразованием вокруг планеты и попытались вступить с ним в контакт. Успеха это не возымело, поскольку все ответы странного существа исчерпывались двумя короткими фразами — «Ублюдки» и «Ёпперный театр». Экспедиция удалилась, занеся в отчет, что жизнь на Третьей планете Солнечной системы представлена одним крупным фотосинтезирующим организмом и массой паразитирующих на нем мелких существ.
Война за обладание Старковым продолжалась несколько недель, пока эскадрилья американских боевых старколетов не подорвала в районе старковской коленки термоядерный детонатор, положив начало цепной реакции разрушения Старкова. Кольцо вокруг Земли рассыпалось на части, образовав обширный и сильно загрязненный пояс Остаркоидов, весьма затруднивший звездную навигацию. От столкновений с ними потерпели катастрофу немало летательных аппаратов всех воюющих сторон. Некоторое время на огромном обломке старковской руки шли бои между пехотными дивизиями Буркина-Фасо и Кот Д'Ивуар за обладание стратегически важной высотой «Бородавка-938», но вскоре прекратились и они.
Что касается старковской головы, то ее долгое время не могли разыскать. В конце концов, выяснилось, что она, подобно Луне, летает по эллиптической орбите, постепенно снижаясь. Голова злобно вращала глазами, показывала землянам язык и пыталась укусить пролетавшие мимо спутники. Наконец, траектория ее настолько снизилась, что она начала падать. Отросшие волосы сыграли роль парашюта, и Голова приземлилась в Подмосковье, неподалеку от руин Вышнего Волочка.
К месту посадки слетелись военные вертолеты. Около Головы установили круглосуточное наблюдение, и вскоре выяснилось, что та пустила корни и окуклилась.
Старковская голова пребывала в гибернации четыре месяца, после чего однажды ночью оболочка ее треснула и оттуда вылупился новый Старков, во всем идентичный прежнему, только зеленый и с маленькими крылышками на спине. Назвав столпившихся вокруг ученых ублюдками, он подобрал валяющийся в кустах аккордеон и скрылся в ночи.
Но он не знал, что Мир уже совсем не тот, что прежде.
«Так было однажды услышано мной».
«Славные воины, сыновья великого Хролфа Барографа! Слушайте повесть о том, как рухнул Старый Мир, ибо не за горами время, когда придет за мной Зеленый демон и унесет мою душу в свои страшные болота».
«Слушайте же, что я расскажу».
«Много-много солнц тому назад Земля была цветущей планетой. Деревья сгибались под тяжестью плодов, тучные нивы давали много зерна, а болота — много рыбы. Люди были счастливы. Они не знали никаких забот и жили в мире и спокойствии».
«Но был среди них один злобный чернокнижник — длинный, худой, с унылым блеском в ледяных глазах и черными крыльями за спиной. Полночным мраком дышали его одежды, а сердцем его завладел демон гордыни. Старков — было имя его».
«Что мне боги! — сказал он однажды, и начал расти».
«Колдовские познания дали ему силу. Он стал выше деревьев, выше облаков! Выше неба! Один его жест стирал с лица Земли острова и города. Он выпивал моря и озера, и люди гибли от жажды. Он вытаптывал леса, превращая их в пустыни. Его злобный смех сотрясал землю и воду, а над Миром царил его чудовищный лик».
«Но и этого ему было мало. Он съел Луну и решил проглотить всю Землю, и свернулся вокруг нее кольцами, как удав вокруг кролика. Солнце скрылось и наступила Тьма».
«И взмолились люди: „Спасите нас, о боги!“»
«И спустились боги с небес и дали людям молнии огненные и громы небесные и повели их на великую битву. Но силен был демон! Земля содрогнулась, море бросилось на сушу, а суша — на море, облака перестали летать по небу и камнями попадали вниз».
«Тысячами гибли отважные воины, стальным градом низвергались с неба останки божьих птиц, но новые вставали на их место».
«Тридцать лет и три года длился бой, и однажды содрогнулось небо и застонала земля. Пал демон и рухнули вниз презренные его останки, и небо очистилось».
«Кровавое солнце взошло над обугленной землей. Люди вылезли из нор и укрытий и не знали, радоваться им или скорбеть, ибо земля была безвидна и пуста, и человеку не было на ней места».
«А что же демон? — спросите вы и будете правы, ибо история наша еще не закончена. Боги покарали гордеца, низвергнув его на землю и окрасив его в столь ненавистный ему зеленый цвет».
«Наступила новая эра. Вернулись остатки воинства. Планета покрылась льдом, пригодными для жизни остались только три великих континента — Гренландия, Новая Зеландия и Антарктида, наша Родина. Земля была усеяна обломками стальных птиц. Вот один из них. Видите надпись? Здесь написано „СТАРКОЛЕТ-218“, что в переводе с Древнего Языка означает „Смерть Демону, победа будет за нами“. Ныне этот язык знаем только мы, шаманы шести великих племен, кочующих по бескрайним антарктическим болотам — Метеоролов, Гидролов, Биолов, Геолов, Океанолов и Поваров. Раз в месяц мы приходим к подножию Великой Огненной Горы, именуемой Террор и приносим дары. Приготовьтесь, друзья, узнать страшную истину. Жив еще проклятый Старков, и гора та — логово его».
«Долгими полярными ночами, когда лишь звезды заглядывают в наши пещеры, летает он по небу. Вы, конечно, не раз слышали хлопанье его чудовищных крыльев и вселяющие ужас визгливые звуки. Это он и его адская машина — „Вальтмайстер“. Когда замолкает она, снижается он и кричит: „Вот оппаньки, ёпперный театр!“ и горе тем, кто услышит это страшное заклинание. Тоска входит в их сердца, они удаляются от мира и через несколько дней умирают в слезах, а души их уходят к Огненной Горе, внутри которой нет ни света, ни тепла, лишь вечно стонет „Вальтмайстер“; и это есть ад — Розовый Портвейн, и Старков — Князь его».
«Много великих рыцарей уходило к горе, чтобы сразиться с демоном, но никто не возвратился. Среди них был и отважный Дон Педро Барометр из племени Океанолов, и доблестный Степан Кастрюля из клана Поваров, победивший когда-то страшного подводного ежа Северных Болот. Сэр Ричард Ихтиолог из ордена Биолов, тоже сгинул там. Был там и Эрик Серный Колчедан из рода Геолов, со своим боевым альпенштоком, и безжалостный Акиро Куро Сиво из дома Гидролов и много других воинов».
«Всем им говорит Зеленый Демон у входа в свою пещеру: „Ну что, браток, послушать меня пришел? Давай песенку спою“ — и это есть вызов на битву, исход которой всегда один — всех повергает в ужас чудовищный „Вальтмайстер“».
«Вот потому-то мы и приносим ему дары, которых он все равно не принимает — так велика злоба его на род людской. Каждый раз рявкает он злобно: „Ну чего вам, ублюдки?“ — и это знак, что сегодня божество благосклонно. Мы кладем дары, а он отвечает ритуальной фразой: „Опять эти бананасы! Лучше б „Вальтмайстер“ новый принесли!“ При этих словах мы падаем ниц и спешно уходим, пока гнев его не пал на наши головы».
«Но слушайте и запоминайте — еще одну истину открою я вам — власть Старкова не вечна. Однажды вернутся на Землю Древние боги и вновь соберут людей под свои знамена, чтобы идти на бой с идолищем поганым».
«Так будьте же готовы, дети мои, и точите мечи».
«Я сказал».
Вернувшись однажды вечером с концерта, Старков обнаружил в почтовом ящике какую-то бумажку, которая при ближайшем рассмотрении оказалась повесткой из военкомата. Она предписывала явиться завтра на призывной пункт с вещами и коротко подстриженным.
— Ну уж фиг! — рассердился Старков и выбросил ее в мусорное ведро.
Через неделю пришла еще одна повестка, и Старков забеспокоился.
— Что они там, с ума все посходили? — ошарашено пробормотал он, — меня — в армию?! Мне и тут хорошо! Да и поклоннички не отпустят…
Он в гневе разорвал повестку и отправился в гастроном за портвейном.
Третья повестка по объему превосходила две первые, вместе взятые, а в тексте ее то и дело мелькало слово «милиция».
— Чего они ко мне прицепились? — недоумевал Старков. — Дык ведь не делаю, вроде, ничего, и вдруг — на тебе! А ведь заберут, ублюдки…
Обдумав за ночь возможные варианты уклонения от армии, Старков наутро отправился в ближайшую поликлинику добывать справки. Странствуя из кабинета в кабинет и симулируя различные болезни, он потерял целый день, но так ничего и не добился. Дерматолог с первого взгляда распознал гуашь в страшных пятнах на старковских щеках; грелка с водой, при помощи которой он хотел изобразить бульканье в легких, была виртуозно взрезана терапевтом, а хирург с легкостью обнаружил недостающую ногу, просто зайдя Старкову в тыл.
Сотрясение мозга тоже не удалось симулировать.
— Вам, батенька, нечего сотрясать, — с улыбкой пояснил старичок невропатолог.
Остальные врачи тоже злорадно улыбались и, прописав Старкову витамины, выпроваживали вон.
На следующий день Старков посетил психдиспансер, где его, почему-то, признали абсолютно нормальным.
— Сами вы нормальные! А я псих! псих я! — вопил Старков, когда дюжий санитар вышвыривал его на улицу.
Но Старков не сдался. Теперь он день за днем ходил по разным больницам, выклянчивая справки и демонстрируя безумие, злокачественные язвы и опухоли, глухоту, слепоту и тяжелые формы заикания, а также наследственный псориаз и отсутствие рук и ног.
Но дело не клеилось — в лучшем случае его просто выпроваживали за дверь, а в худшем — снова отправляли в психбольницу, где дебил-санитар пинками прогонял его за ворота.
Всецело поглощенный этим занятием, Старков не заметил, что миновал уже порядочный срок, и однажды утром, выходя из дома, столкнулся с отрядом милиции, командир которого спросил у него, в какой квартире живет некий Старков. Лихорадочно надевая темные очки, тот довольно удачно притворился глухонемым и бегом скрылся за углом, изрядно удивив недогадливого сержанта.
Опасаясь преследования, Старков по привычке направился в больницу, где раздобыл белый халат и смешался с медперсоналом, изображая то новенькую медсестру, то глухого профессора, а то и инспектора из Всемирной Организации Здравоохранения. Заметив, что некоторые кабинеты пустуют, Старков забирался в них и принимал там больных, с умным видом выписывая невразумительные рецепты. В аптеках, правда, нимало не смущаясь, бойко выдавали по ним лекарства, принимая чудовищные его каракули за латынь. Частенько за рецепт принимали старковскую подпись, отпуская покупателям новейший американский антибиотик «Старкомицин». Почти все больные благополучно выздоравливали. Однажды, во время субботника Старков целый день прятался в рентгеновском аппарате, от чего на всех снимках, сделанных в тот день, маячили различные части невероятно худого скелета, череп которого злорадно ухмылялся. Прежде чем аппарат успели разобрать, Старков перебрался в кабинет психиатра, временно ушедшего в отпуск по состоянию здоровья.
Здесь он задержался дольше всего, пачками отправляя приходящих больных в психдиспансер с диагнозом «Вирусная шизофрения». Многие из них впоследствии действительно тронулись, не выдержав старковских кривляний и ударов молотком по различным частям тела. Местечко было теплым, и Старков был не прочь задержаться здесь подольше, однако, при попытке отправить в дурдом настоящего психиатра, который вернулся из отпуска, он был разоблачен и выставлен за дверь. Пока разъяренный врач названивал в милицию, Старкова уже и след простыл.
Зная, что дома его ждет засада, Старков пристроился к группе младших школьников, направляющихся на экскурсию в музей. К сожалению, ему приходилось часто переходить из одной группы к другой — бдительные учителя сразу распознавали в странном верзиле, с тупым видом облизывающем мороженое, воспитанника исправительной колонии и с криком его прогоняли.
После шестой экскурсии из музея Старков не вышел, соблазнившись теплом и тишиной. Бывшие его приятели, изредка заглядывая в музей, подолгу задерживались у стенда с фигурами первобытных людей, восклицая:
— Оппаньки, Михалыч, смотри — Старков стоит! Вылитый! Не будь он в армии, позвали бы его посмотреть…
Однако, и тут возникли проблемы. Чучела в музее с аппетитом ела моль, с которой сотрудники боролись, щедро посыпая их нафталином. Запаха его Старков не переносил, и в один прекрасный вечер фигура Гейдельбергского человека исчезла из витрины, немало удивив сторожа Федотыча, который спросонья наблюдал ее уход. Сторож Федотыч с тех пор заваливал письмами с описанием этого события все научно-популярные издания, в результате чего попал в психдиспансер, откуда уже не вышел.
Старков же, в шкурах и голый по пояс, метался по городу, пока случайно не попал на съемочную площадку, где молодой режиссер-авангардист снимал сцену бала. Вконец ополоумевший Старков, с криками «Не подходите, ублюдки!» стал размахивать дубинкой направо и налево.
Режиссер оживился:
— Боже, кто это? Уберите этого придурка! А впрочем, нет, стойте! В этом что-то есть… Какая сцена! Снимаем, снимаем! «Оскар» у меня в кармане!
Так Старков попал на киностудию, где его стали приглашать на второстепенные роли. Однако, студия размещалась неподалеку от милиции, и Старков, опасаясь быть узнанным, стал гримироваться. Коллеги актеры сперва считали его чудиком, но затем единодушно признали гением перевоплощения. Постепенно его стали приглашать на главные роли, принесшие ему зрительскую популярность. Он играл Дон Кихота, Тиля Уленшпигеля, Дубровского, Жака Паганеля, Шерлока Холмса, и даже получил «Оскара» за роль тени отца Гамлета. Но особенно Старков блистал в роли Дзержинского в фильме «В бурях рожденные», премьера которого состоялась в день милиции, в актовом зале МВД.
Как раз перед этим многим работникам сыскных органов раздали фотографии злостного дезертира Старкова, приказав задержать его во что бы то ни стало. Едва Железный Феликс появился на экране, по залу прошел странный гул. На киностудию сразу же была отправлена группа захвата, которая оцепила здание и в мегафон потребовала выдачи Старкова.
Старков в этот момент играл знаменитого супершпиона 00-С в телесериале «Тайна оперного театра». Соответственно, там и проходили съемки. Узнав, что за ним снова охотится милиция, он пробрался в гримерную, где преобразился в маленького лысого толстяка и покинул студию, прихватив огромный мешок с костюмами, фальшивыми усами, бородами и коробками с гримом. После смерти Мэрилин Монро этот случай считается одним из самых загадочных в истории кинематографа. Режиссер же с горя начал пить и впоследствии попал в сумасшедший дом, где и пребывает до сих пор.
Приближался Новый Год. На улицах города появились толпы Дедов Морозов. Воспользовавшись этим, Старков заперся в кабинке туалета, извлек из мешка костюм Санта Клауса, приклеил бороду, вышел и смешался с прохожими. Милиционеры упорно не обращали на него внимания, и Старков настолько обнаглел, что даже пришел в свою квартиру поздравить с Новым Годом самого себя. Поводив с работниками КГБ хоровод вокруг елки, Старков подарил им по конфете и ушел, унося в мешке аккордеон, который он незаметно туда запихнул.
Жить сразу стало интереснее. Часто, стоя под новогодней елкой, он играл на аккордеоне различные вальсы, польки, баркаролы и тарантеллы к вящему удовольствию гуляющих, охотно наполнявших футляр от аккордеона деньгами.
Первые признаки беспокойства появились у Старкова, когда унесли елку, а когда стаял снег, люди стали смотреть на него как-то странно.
В начале апреля какой-то молоденький милиционер заинтересовался странным человеком в оборванном грязном пальто неопределенного цвета, подмокших драных валенках и со спутанной бородой, в которой застряли хлебные крошки, кости и яичная скорлупа. На вопрос «Вы кто?» субъект ответил, что он Дед Мороз и предъявил в доказательство залатанный мешок. Сразу после этого он скрылся в густом кустарнике. Через пару минут оттуда появился худой, гладко выбритый юноша во фраке с бабочкой, с аккордеоном под мышкой и футляром от него в руке. Деда Мороза найти так и не смогли, милиционер же впоследствии загремел в дурдом, где и пропал без следа.
Наступило лето. Чудом несколько раз избежав ареста, Старков сдал аккордеон в ломбард, проел все деньги и теперь бедствовал. Однажды, мучаясь жаждой, он набрел на фонтан в сквере и неожиданно обнаружил, что дно буквально усеяно монетами различного достоинства. Недолго думая, он влез в воду и стал набивать ими карманы.
В сквере же нес дежурство отряд милиции, следивший за порядком, и при его приближении Старков не придумал ничего лучшего, как замереть в картинной позе, изображая статую. Простояв так весь день, он собрал деньги и назавтра пришел снова.
Оригинальная скульптура стала привлекать внимание отдыхающих, и деньги сыпались в фонтан непрерывным потоком. Через некоторое время, когда интерес спал, Старков решил разнообразить композицию и, купив болотные сапоги, клеенчатую шляпу и большого налима, образовал скульптурную группу «Рыбак». На беду налим оказался очень скользким. Он все время норовил вырваться из рук, и со стороны казалось, что налим злорадно улыбается. К вечеру, порядком измучившись, Старков развел костер и зажарил налима на вертеле, а утром купил другого. Так продолжалось целую неделю, пока магазин не закрыли на санитарный день. Старков был вынужден весь день простоять со скелетом вчерашнего налима в руках. Толпа восторженно нарекла его «Предвестником экологической катастрофы», а фонтан закрыли на ремонт городские власти.
Старков перебрался в другой фонтан, решив изменить образ, и предстал перед народом в виде худого, высокого человека в длинном макинтоше и с раскрытым зонтиком в руке. Называлось все это «Летний дождь». Фонтан, надо сказать, оказался на редкость холодным, Старков простудился и часто кашлял и чихал, смертельно пугая по вечерам одинокие парочки. Некоторые из них впоследствии обращались к психиатру, и больше их никто не видел.
Шло время. Старков поменял еще несколько фонтанов, всякий раз придумывая новые композиции — «Изобилие» (с колбасой в руках и свежими овощами у ног), «Аполлон» (голый по пояс и с арфой в руке), «Сказки Пушкина» (с зеркальным карпом в большой авоське); но венцом его творений стала «Русалка», вызванная к жизни проблемой хранения денег. Купив белые лосины, Старков обклеил их чешуйчатой броней из монеток разного размера, одел ласты и нахлобучил на голову огромный парик из зеленой пряжи. Но триумф продолжался недолго — наступила осень и воду в фонтане спустили. В первую же ночь наглые подростки залезли в сухой фонтан и зубилом попытались отколупать монеты со старковской ноги, после чего попали в психбольницу, где и провели остаток жизни.
Лишившись работы, Старков несколько дней бесцельно слонялся по городским улицам, подолгу задерживаясь у винных магазинов и алчно оглядывая содержимое витрин. Обилие розового портвейна раздражало. Еще больше раздражали толпы милиционеров на улице и расклеенные на всех углах плакаты со старковской физиономией и надписью «РАЗЫСКИВАЕТСЯ». В графе «Особые приметы» упоминались аккордеон и любимое его выражение — «Ёпперный театр».
— Ёпперный театр! — сказал Старков. — Они и это знают!
Стоявший рядом милиционер подозрительно покосился на Старкова, обошел его кругом, пробормотал: «Похож, только аккордеона нет», и побежал к стоявшей неподалеку патрульной машине.
Перепуганный Старков опрометью бросился к дверям оказавшегося поблизости кинотеатра, купил билет, проник внутрь и забрался в самый дальний угол зала.
Крутили индийскую мелодраму в двух сериях. Весь фильм на экране кто-то дрался, изредка прерываясь, чтобы спеть песенку или станцевать. «Во дают, ублюдки! — размышлял Старков, — А инструменты у них — ничего. Смерть какой раритетный барабанчик!»
Выйдя на улицу, Старков опешил, увидев, сколько милиции собралось на площади перед кинотеатром. Выставляли оцепление. Из-за угла, лязгая гусеницами, выруливал здоровенный танк, а вдалеке, под наблюдением оперативников, свора собак яростно терзала длинное и худое чучело.
Не помня себя от страха, Старков купил билеты на все оставшиеся сеансы и снова очутился в кинотеатре.
На третьем просмотре даже барабан его уже не радовал, а на четвертом Старков заснул.
И приснилось Старкову, будто он уже состарился и вышел на пенсию. А работал он в военкомате, и не его в армию отправляли, а сам он всех туда отправлял (в стройбат, в основном). Тем же, кто туда идти не хотел, говорил он с отеческой нежностью: «Так уж заведено, браток, весь мир — ёпперный театр, а мы в нем актеры», и посылал их служить на Колыму, а злостному уклонисту Михалычу вообще срок влепил.
Потом Старков умер. Похоронили его, а на могиле поставили бронзовую статую Старкова в генеральском мундире, в полный рост. А ночью вылез Старков из могилы, затолкал статую в гроб, а сам влез на пьедестал — посмотреть, кто цветы будет приносить, а кто слова нехорошие у него на ноге выцарапывать.
Стоял он долго, позеленел весь, и голуби его загадили. А потом пришли какие-то люди, оторвали его от постамента и куда-то понесли, как выяснилось, на переплавку.
«Оппаньки! — подумал Старков. — Должно быть, колокол отольют! Или пушку!»
Но привезли его на монетный двор и начеканили из него гривенников — целый миллион.
И пошел Старков в оборот.
Почти все монеты попали в разменные автоматы. Часть из них потом ушла в метро, часть — в автоматы с газировкой, а остальное поглотили таксофоны.
Постепенно Старков понял, какую власть он заполучил, и начал действовать. Злобный нрав его проявлялся в том, что автоматы выдавали воду без сиропа, турникеты метро хватали людей за пальто, а таксофоны соединяли, преимущественно, с зоопарком, да и то не всегда. Часто в телефонной трубке возникал гнусный голос, произносивший: «Что, ублюдки, поговорить захотелось?», после чего разговор прерывался.
Но скучал Старков по старым временам, да и на аккордеоне поиграть уж очень хотелось, и решил он однажды собраться заново. В городе стали твориться страшные вещи — автоматы почему-то лопались, а по улицам катились вереницы монет, собираясь не центральной площади в большую кучу. Куча копошилась и позвякивала, и народ в ужасе обходил ее стороной. Сформировав отдаленное подобие человека, монеты отправились громить автоматы метро и чудом уцелевшие таксофоны.
Окончательно собравшись, Старков обнаружил, что не хватает одного глаза. Чутье подсказало ему, что последняя монетка — опытный образец, отчеканенный, как эталон — была отправлена в алмазный фонд. Туда, к вящему ужасу охранников, Старков и направился.
Круша и ломая все на своем пути, медный монстр полез вглубь хранилища. Под ногами хрустели бриллианты и рубины, охранники стреляли из гранатометов и запускали крылатые ракеты, от которых тот брезгливо отмахивался. Вспарывая сейфы, как консервные банки, Старков везде натыкался на блестящие безделушки — то на Корону Российской Империи, то на Шапку Мономаха, то на какой-то дурацкий веночек, и нигде не находил своей драгоценной монетки. Вскрывая Мальтийским жезлом последний сейф, он обнаружил еще две дверцы. Взломав одну из них, увидел еще две. Потом — еще и еще, и лишь тридцать пятая дверца, размером со спичечный коробок, скрывала злосчастный гривенник.
Бронебойные пули назойливо барабанили в спину. Когда Старков потянулся к сокровищу, в сейф влетела крылатая ракета, и все взорвалось.
Подскочив, Старков проснулся и ошарашено оглядел пустой кинозал. Старушка уборщица тыкала ему в спину шваброй, приговаривая:
— Ишь, развалилси! Ступай домой, ирод окаянный — сеянсы-то кончились!
— Ёпперный кинотеатр! — ругался Старков, на цыпочках пробираясь в полуоткрытую дверь буфета, увешанного по случаю праздника 7-го ноября воздушными шариками. С трудом забившись в пустую кадку, он утыкал булавками зеленый шарик и натянул его на голову, после чего присыпался землей и насадил вокруг для правдоподобия искусственных цветов.
«Глядишь, сойду за кактус, меня и не найдут» — подумал Старков и снова уснул.
Сидя днем в кадке и выбираясь по ночам размяться, Старков провел в кинотеатре две недели. Милиционеры то и дело обыскивали буфет, а один, особенно дотошный, после продолжительной беседы с большим кактусом угодил в психушку, где и обрел свое последнее пристанище.
После того, как директору кинотеатра почудилось, будто кактус в буфете сказал ему «Отойди, ублюдок, уколю!», противное растение выбросили на свалку.
Благополучно избегнув лап милиции, которая в это время накачивала кинотеатр слезоточивым газом, Старков освободился от кадки и, увидев поблизости желтый мотоцикл с коляской, угнал его.
Он мчался сквозь ночь по городу, расцвеченному призрачными сполохами милицейских огней. Вой сирен, подхваченный эхом, рвал перепонки. Погоня настигала, и Старков, не совладав с управлением, врезался в монумент памяти жертв революции. Подброшенный взрывом, он упал прямо на вытянутые руки угрюмой статуи, изображавшей гневную мужеподобную революционерку, и потерял сознание. Подоспевшая милиция его не нашла.
Пролежав целый день без памяти, Старков очнулся и обнаружил, что реставраторы успели покрасить его вместе с памятником бронзовой краской. Убив полдня в тщетный попытках оторваться от статуи, он освободился лишь под вечер и в полубредовом состоянии отправился бродить по городу, пристраиваясь то к одному памятнику, то к другому при появлении милиции. Если памятников поблизости не было, он замирал в картинной позе там, где его заставали, изображая барельеф.
Постепенно он облюбовал несколько памятников, где коротал дни, а иногда и ночи. У оперного театра некоторое время стояла скульптура «В. И. Ленин и первый пионер». На Площади Дружбы — монумент «Инженер Славянов и его любимый ученик». В вытянутой вверх руке любимый ученик держал кувалду, кувалда была тяжелая и ее то и дело приходилось перекладывать из руки в руку. Перед Университетом размещалась композиция «В. И. Ленин, А. М. Горький и ходок из Тульской губернии». Экскурсоводы обращали внимание студентов на непомерную худобу крестьянина, говорившую о тяжелой жизни русских мужиков до революции.
Время от времени памятники красили, нередко — вместе со Старковым. Впечатлительный маляр, натыкаясь на одну и ту же скульптуру в разных местах города и под разными названиями, не вынес этого, докатился до желтого дома, где наконец-то и успокоился.
Наступила зима. Перебрав все памятники в поисках теплого места, Старков предпринял длительное путешествие вниз по реке, в качестве носовой фигуры трехпалубного круизного теплохода «Дмитрий Скирюк». По ночам Старков пробирался в буфет и набивал брюхо продуктами. На одной из стоянок он с удивлением заметил на носу маленького встречного корабля толстенькую фигуру, которая всматривалась вдаль. Пробравшись туда под покровом темноты, заинтригованный Старков познакомился с Автандилом Самбукидзе, который уже пятый год скрывался от алиментов. Кораблик под названием «Красный матрос Соснин» вез полярникам большую партию розового портвейна, и новоиспеченные друзья, умыкнув один ящик, всю ночь пили и пели вполголоса грузинские песни, а наутро, перепутав суда, разъехались в разные стороны.
Старков, дорвавшийся до портвейна, неделю беспробудно пьянствовал, не замечая, что плывет уже не на юг, а на север. Утром, в состоянии тяжелого бодуна, он нередко забирался вместо носа на корму корабля, где и сидел целый день с тупым видом, изрядно пугая команду. Терпение экипажа лопнуло, когда Старков, осушив ящик крепленого портвейна, не добрел до кормы и взгромоздился на борт около камбуза, где и проспал весь день. Все матросы, сменяя друг друга, долго пилили чугунные перила, которые тот не желал отпускать, и под вечер столкнули его в воду. Впоследствии большинство матросов, кок и капитан были отправлены в психиатрическую лечебницу и след их затерялся во времени.
А в это время группа эвенков вытягивала невод, в котором Старков и запутался. Невод шел тяжело, и рыбаки изрядно удивились, увидев вместо рыбы облепленную тиной статую. Правнук местного шамана сразу признал Великого Древнего Идола, в XVII веке украденного из капища зловредными казаками под предводительством Ермака. Корабль, на котором идола везли в Санкт-Петербург, так туда и не доплыл, а имя божества было забыто.
Старкова принесли в становище и вкопали в землю у палатки бригадира. Ночью протрезвевший Старков проголодался и, наблюдая сцену свежевания оленя, медленно, со скрипом, протянул к нему руку и прохрипел:
— Дай мне это, ублюдок!
Племя в ужасе пало ниц, а старичок-шаман, непрерывно кланяясь, поспешил преподнести ему копченый окорок, который Старков на глазах у всех сожрал.
Это произвело впечатление, ибо ни один смертный не смог бы съесть так много. А на следующий день выше по течению опрокинулась баржа с марокканскими апельсинами. Вышедшие утром к реке эвенки были потрясены обилием невиданной оранжевой клюквы, плывущей по воде, и сразу же приписали ее появление могуществу нового бога. Шаман завалил Старкова апельсинами, которые тот с чавканьем поглощал, отчего племя нарекло его Прожорливым Богом. Возникло поверье, что он приносит удачу.
И вправду, установилась на удивление теплая, солнечная погода, рыбу не успевали вытаскивать из сетей, а транспорты с апельсинами то и дело переворачивались, так что поток диковинных фруктов не иссякал. От появления в пище витаминов у многих прошли различные болезни, что тоже было записано на счет Старкова.
Охотники разнесли весть об идоле по всем окрестным племенам, часто путая слова «прожорливый» и «прозорливый». Охотнее верили, конечно же, второму, и к Старкову потянулись толпы паломников. В сердцах жителей соседних племен пробудилась черная зависть, да и апельсинов тоже хотелось попробовать.
Так продолжалось до тех пор, пока в верховьях реки не пошла ко дну баржа с грузом импортных баскетбольных мячей, которые тоже были выловлены. Через некоторое время около Старкова собралась толпа, разъяренно потрясавшая резиновыми полушариями.
— Ты, наверное, ошибся, когда творил для нас эту большую клюкву! — вопил шаман. — Ее же совсем есть нельзя! Придется тебя побить — мой прадед всегда так делал, если идол упрямился!
Он извлек ритуальную дубину и двинулся было к Старкову, но как раз в этот момент с боевым кличем налетели воины соседнего племени и отбили «статую».
Некоторое время Старков таким образом кочевал в качестве «БОМЖества» из племени в племя, пока не добрался до глухого таежного капища — духовного центра народов Сибири и Дальнего Востока. Здесь к нему относились почтительно, хорошо кормили и лишь изредка просили предсказать будущее. Пророчества Старкова были туманны, и их можно было толковать по разному, для чего был собран целый штат жрецов.
— Скажи, о великий! — спрашивал жрец, — удачен ли будет наш набег на соседнее племя?
— Великое стойбище будет разорено! — прорицал Старков, не уточняя, однако, какое именно — свое или вражеское.
— Умрет ли наш больной вождь?
— Когда-нибудь это обязательно произойдет! — прорицал Старков и опять оказывался прав.
Старков зазнался. Люди шли к нему со всех сторон, приносили дары и уходили, озадаченные слишком мудрым ответом. Дошло до того, что когда кто-нибудь спрашивал: «Как твое имя?», идол с гордостью отвечал: «Старков!».
Однажды поблизости остановилась геологическая партия. Прослышав об идоле, который отвечает на все вопросы, они решили провести около него атеистическую беседу с местным населением, после чего позорно бежали. Впоследствии их приютил Институт Психиатрии, но слухи об идоле по имени Старков все же дошли до столицы. Большая опергруппа ОМОНа загрузилась в вертолет и срочно вылетела в Сибирь, где окружила маленькое капище и потребовала выдать идола.
Жрецы грудью стали на защиту святыни, а сам Старков, соорудив из глины свое грубое подобие, завернулся в медвежью шкуру и прошел на четвереньках мимо засады, рычанием отпугнув неопытных милиционеров.
Старков бежал без оглядки несколько дней, в результате чего окончательно заблудился. Краска с него облезла, он оброс и одичал, но выйти к людям никак не мог. Всю зиму он мышковал и грабил беличьи тайники, а летом отъедался в малинниках, нагуливая жир. Через три года он случайно вышел в окрестности Оймякона, где все лето терроризировал местное население, потроша лабазы и таская кур. Там его и поймали и как снежного человека отправили в Москву.
Профессора в Институте, не найдя у него даже зачатка интеллекта, сплавили Старкова в зоопарк.
В это время молодой дрессировщик рыскал по зоосаду в поисках чего-нибудь новенького, что еще не наскучило публике, и вечером, за бутылкой, сторговал за червонец у сторожа Митрича «Вон ту большую макаку». Полгода дрессировщик репетировал со Старковым номер, где тот должен был прыгать с тумбы на тумбу через обруч. Номер имел бешеный успех.
Под действием аплодисментов и внимания публики деградация Старкова прекратилась, а потом и вовсе пошла вспять. Через год он уже научился ходить на задних лапах, а еще через год, на репетиции, смертельно напугав дрессировщика, указал корявым пальцем на концертный аккордеон и ухнул: «Дай!». Вскоре он уже выступал с сольными номерами, играл на арене «Чижика-пыжика», после чего гордо бил себя в грудь и раскланивался.
Когда его умственные способности восстановились окончательно, Старков осознал, что в цирке ему не место, и сбежал, украв костюм дрессировщика. Дрессировщик впоследствии спятил, некоторое время работал клоуном в цирке, а потом и в психиатрической клинике, где наконец-то и добился успеха.
Старков же добрался до родного города и прямиком направился в свою квартиру, где его все это время поджидала засада. Оперативники при виде Старкова на радостях дружно сошли с ума, тот вызвал Скорую Помощь, и их увезли. Из рук врачей они так уже и не вырвались.
Прибравшись в квартире, Старков отправился гулять по городу, повергая в обморок всех встречных милиционеров. Ехавшие следом за ним довольные санитары запихивали неподвижные тела в большой фургон.
Путь его лежал в военкомат, где Старков надеялся отомстить противному военкому. Но тот, как и все военные, оказался слишком уж непрошибаем. С болезненной гримасой на лице он написал в личном деле Старкова «годен к строевой» и лишь после этого, выполнив свой долг, с блаженной улыбкой грохнулся на пол.
Так Старков все равно попал в армию.
В стройбат.
На Колыму.
Попав в полосу затяжного бодуна, Старков как-то раз пропил свой концертный аккордеон, гитару и клавишный синтезатор, а когда сознание прояснилось, неожиданно понял, что лишился средств к существованию.
«Вот ёпперный портвейн! — злобно подумал Старков, — Дык как же я петь-то теперь буду?»
После долгих размышлений он решил заняться бизнесом, остановив свой выбор на производстве самого дорогого ему продукта — розового портвейна.
— Клин клином вышибают, — философски заметил Старков, — Он меня разорил, дык пусть и спасает. А дело-то выгодное — портвешок, он всем нужен.
Проштудировав объемистый труд по виноделию на молдавском языке и задерживаясь, преимущественно, на иллюстрациях, Старков раздобыл дюжину ржавых железных бочек из-под антифриза, центнер третьесортного винограда «Звезда Востока» и большой гидравлический пресс, списанный за ненадобностью с кожевенного завода, после чего с головой ушел в работу.
Первая партия портвейна была готова через две недели. За это время Старков окончательно выбился из сил, опух от бесконечных дегустаций и почти перестал соображать. К тому же, последние сбережения пошли на уплату штрафа — однажды ночью выбило пробки из трех бочек, и портвейновый полуфабрикат затопил нижние этажи. Впоследствии эта ужасная жидкость просочилась в подвал, где еще долгое время булькала, испускала зловоние и светилась по ночам.
Отравив готовым напитком десяток морских свинок, канарейку и своего персидского кота Полуэкта, Старков решил, что сварил что-то не то и вылил содержимое бочек в канализацию.
Придя к выводу, что учебник написали «какие-то ублюдки», Старков сдал его в макулатуру и всю следующую неделю был занят проектированием портативного портвейногонного аппарата повышенной производительности. Взяв за основу холодильник, стиральную машину и промышленный дистиллятор, он дополнил это громадным змеевиком и получил искомый механизм. Агрегат пришлось долго настраивать — на первых порах он выдавал тягучий зеленый сироп с одуряющим запахом сивушных масел и, к тому же, потреблял слишком много сахара. Но постепенно дело наладилось — сначала удалось получить радующий глаз нежно-розовый цвет, затем — вкус и, наконец — необходимый процент алкоголя.
Производительность аппарата была чудовищной — пятьдесят литров портвейна в час. Предвкушая барыши, Старков установил его на шасси от детской коляски и отправился торговать вразнос.
Первыми нововведение оценили БОМЖи всех разновидностей, затем — студенты и учащиеся ПТУ, и лишь потом — все остальные. Несмотря на странный вкус, портвейн расходился неплохо — Старков был мобилен, работал без перерыва и брал недорого. Многие клиенты намекали, что к портвешку неплохо бы и закусочки, и тот, подкопив денег, пошел навстречу пожеланиям публики и приобрел аппарат для попкорна. На коляску все это уже не помещалось, и Старков был вынужден купить «Тойоту»-пикап приторно-розового цвета.
Постепенно о финансовых успехах Старкова прознали местные рэкетиры, и на следующий день он был избит и обобран до нитки какими-то гопниками в собственном подъезде.
Боязнь новых ограблений подтолкнула Старкова к изобретению автомата по продаже портвейна, помещенного в бронированный шкаф с окошком и монетоприемником. Кривая прибылей круто взмыла вверх, и следующее поколение автоматов, вместе со стаканчиком портвейна одаривало покупателей пакетиком воздушной кукурузы.
Освободившийся от производства и продажи (деньги из автоматов теперь изымали специально нанятые, вооруженные до зубов люди), Старков вспомнил, что реклама — двигатель торговли и выделил на нее парочку миллионов. Город украсился плакатами, на которых Старков в папахе и черкеске с газырями тупо улыбался и держал в руке огромный рог. На фоне Кавказских гор пылала надпись: «ПЕЙТЕ РОЗОВЫЙ ПОРТВЕЙН — ИСТОЧНИК БОДРОСТИ».
По телевидению каждые полчаса крутили видеоролик, где Старков в тельняшке, кожаных бриджах и с повязкой на глазу восседал на бочке в окружении пиратов, играл на аккордеоне и пел хриплым голосом песню, а звучала она примерно так: «Йо-хо-хо, йо-хо-хо, пейте розовый портвейн».
Спрос на портвейн неуклонно рос и Старков стал подумывать о расширении производства, тем более, что он уже выпускал экспортный вариант — марочный портвейн «Starcoff», который имел большой успех за рубежом и утвердил престиж фирмы на мировом рынке.
Разрастаясь, старковское предприятие поглощало одного за другим многочисленных конкурентов, скупая их фабрики и производя все новые сорта портвейна. Постепенно в круг его интересов попали ликеро-водочные комбинаты, пивоваренные заводы и фабрики шампанских вин. Без зазрения совести Старков переименовывал все эти напитки в «портвейн», наводнив рынок следующими сортами:
Портвейны «Ягодка», «Утренняя заря» и «Золотая осень», ранее бывшие плодово-ягодными винами.
Полусладкий, сухой и полусухой «Игристый портвейн». Портвейны «Урожай», «Колосок» и «Бархатный». Все три напитка — бывшее пиво. Вместо водки полки магазинов заполонил бело-розовый портвейн «Алмаз» двойной очистки, чем, обычно, и объясняли его прозрачность. Вдобавок ко всему, появились и собственные изобретения Старкова, рассчитанные на истинных знатоков — креплёные суперпортвейны «Малый бодун» и «Большой бодун» — от шестидесяти градусов и выше.
Старков стал уважаемой личностью. Его называли «образцовым Российским предпринимателем» и «самым богатым человеком страны». Часто ему приходилось участвовать в различных модных телешоу в прямых эфирах. Все желали узнать его мнение буквально обо всем. Старков панически боялся камеры, очень стеснялся и зачастую не знал, что и сказать.
— Что Вы думаете о новом парламенте? — спрашивали его.
— Ублюдки! — ворчал тот, угрюмо глядя в объектив.
— А что Вы скажете о его последних решениях?
— Идиоты! — бубнил он.
— Как Вам удалось разорить Ваших конкурентов?
— Ублюдки! — гордо надувшись, восклицал он.
— Как Вы относитесь к новой серии ядерных испытаний в Тихом океане?
— Идиоты! — потрясая кулаками, выкрикивал Старков.
В скором времени Старков прослыл остроумным собеседником, имеющим свое мнение по всем вопросам и не бросающим слов на ветер.
Правда, не обошлось и без конфуза. Однажды, когда его попросили назвать любимую спортивную игру, Старков, не подумав, ляпнул: «Чехарда», что вызвало в студии восторженные отклики. Корреспонденты долго приставали к нему с просьбой рассказать о правилах новой экзотической игры, и Старков, запинаясь, путано описал нечто среднее, между американским футболом без мяча и шашками.
Уступив многочисленным просьбам, Старков организовал первый в стране Чехардист-клуб с призовым фондом в несколько миллионов, сочинил его устав и, набрав две команды — «УБЛЮДКИ» и «ИДИОТЫ», начал их тренировать.
Правила игры возникали по ходу дела. Старков постоянно изобретал что-то новое, и в итоге игра приняла такой вид:
На поле для регби, расчерченном на полторы тысячи клеток, две команды по сто человек каждая, одетые в доспехи для американского футбола и боксерские перчатки, по сигналу начинали прыгать с клетки на клетку друг через друга, постепенно сближаясь. Тактика была очень сложной и игра получилась захватывающе динамичной, с множеством финтов, обманных маневров, силовых приемов и головокружительных прыжков[5].
Первая же прямая трансляция встречи «УБЛЮДКОВ» с «ИДИОТАМИ» произвела фурор, хотя Старков изрядно перетрусил. В волнении он носился вокруг поля, выкрикивая: «Ублюдки! Идиоты!» и команды не понимали, кого именно он поддерживает. В перерыве Старков вваливался в раздевалку выигравшей команды с авоськами, полными портвейна, премировал лучших игроков и, объяснив тактику дальнейшей битвы, удалялся. Команда после этого, обычно, проигрывала.
Страну захлестнула волна чехардомании. В каждом городе, где имелся стадион, образовывался свой чехардист-клуб, но две старковские команды оставались непревзойденными. В скором времени увлечение это выплеснулось за рубеж, вытеснив почти все командные виды спорта.
Когда зашла речь о международных матчах, Старков распустил и «УБЛЮДКОВ» и «ИДИОТОВ» и сформирровал из их обломков профессиональную команду, дополнив ее мастерами восточных единоборств, морскими пехотинцами, санитарами психлечебниц и вышибалами валютных баров. Команда получила название «ДУШЕГУБЫ» и выступала в красных майках с изображением оскаленной старковской физиономии на груди. Сам же Старков выступил генеральным спонсором Первого Всемирного Чемпионата По Чехарде, на котором неудержимые «ДУШЕГУБЫ» вдребезги разнесли все команды, в том числе: Чикагских «МОНСТРОВ», Лос-Анжелесских «БИЗОНОВ», Ливерпульских «ДЬЯВОЛОВ» и «ИРОКЕЗОВ» из Ванкувера.
Взлет интереса публики к чехарде сопровождался увеличением объемов производства портвейна. Старков скупил все сады, поля и виноградники страны, и пополз грабить зарубежье. С Европейского рынка как-то в одночасье исчезли веками известные сорта вин и появились новые разновидности портвейна разного вкуса, цвета и крепости. Экспансия эта не ограничилась алкогольными напитками — появился газированный детский портвейн «Чебурашка» без градусов, минеральный лечебный портвейн, портвейн для принятия ванн, а также белый непрозрачный портвейн, который добывался из коров.
Постепенно в мире не осталось ни одного напитка, который бы не назывался «портвейн» и на котором не было бы клейма «Starcо-cola company». Началось производство сублимированного портвейна в таблетках, который, кроме основного своего предназначения, можно было использовать в качестве сухого горючего, пятновыводителя и отравы для крыс. Кроме того, выпускался концентрированный гиперпортвейн — от 200 до 600 градусов, одной капли которого хватало на ведро воды. Старков скупил несколько фешенебельных отелей и провел в каждый номер три крана — с водой холодной, горячей и с портвейном.
Производство портвейна настолько разрослось, что появилась возможность подсоединить к портвейнопроводам не только каждый дом, но даже фонтаны, а сам Старков до того ополоумел, что ради рекламы на целую неделю превратил Ниагарский водопад в Ниагарский портвейнопад при помощи концентрированного портвейна.
Помимо многочисленных фабрик по производству портвейна Старков теперь владел крупным звукозаписывающим концерном «Peerut records» и несколькими предприятиями, выпускавшими спортинвентарь. Через некоторое время в мире стали признавать лишь два занятия, достойных настоящего мужчины — портвейн и игру в чехарду.
Кстати, о чехарде. В традицию вошло напиваться розовым портвейном перед каждым матчем, после чего игра теряла всякие правила и превращалась в грандиозную свалку на середине поля, в которую вскоре втягивались и зрители с трибун (учитывая, что перед каждым креслом был установлен маленький краник для подачи портвейна, в этом не было ничего удивительного). Рамки стадиона становились драке тесны, и она выплескивалась на улицы города, по которым разъяренная толпа мчалась, прыгая друг через друга, через машины и троллейбусы.
Однако время шло, и запасы сырья для производства портвейна стали истощаться — никто уже не выращивал ни яблок, ни винограда. Старков стал использовать разное экзотическое сырье, а затем и вовсе все, что только подвернется под руку. Так на рынке появился «Арбузный портвейн» с полосатой этикеткой, «Банановый» и «Ананасовый» портвейны, портвейны из киви, гуайявы, папайи и авокадо, а также «Тыквенный», «Брюквенный» и «Хреновый» портвейны. Шедевром Старковских разработок стал портвейн «Рябинушка» — самогон из кленовой патоки, подкрашенный вишневым сиропом. Но в конце концов не стало и этого.
Производство портвейна катастрофически падало. Деградировавшие люди, признававшие только портвейн и чехарду, уже не могли управлять сложной техникой, и цивилизация начала разрушаться. Дикие орды чехардистов крушили города в поисках запасов портвейна (длительное его употребление вызывало устойчивое привыкание), а доступен он был сейчас далеко не каждому. Портвейн стал валютой, а народ стал роптать против диктатуры Старкова, в чьих руках сосредоточилось все его производство.
Положение становилось все более катастрофическим, и по Земле прокатилась серия разрушительных войн. Старков завел огромный бюрократический аппарат по выслеживанию и уничтожению подпольных портвейновых синдикатов. В его распоряжении находилась целая армия и обширный штат шпионов, с которыми он расплачивался марочными сортами портвейна. Эти люди были готовы на всё.
В мире образовалась новая аристократия. Директора заводов, назначенные Старковым, вместе с большим штатом охранников поселялись на территории предприятий и постепенно становились мелкими феодалами со своим двором, гвардией и вассалами. С другой стороны, обделенные чехардисты уходили в леса, собирались там в огромные орды и разбойничали, грабя караваны и обозы.
Огнестрельное оружие к тому времени было уже основательно забыто, и война велась мечами и дубинками. Все города лежали в руинах. Землю покрыли леса и степи, кишевшие полубезумными чехардистами, которые воевали друг с другом и осаждали замки, возведенные вокруг портвейновых заводов.
Старков же уединился на своей вилле, на острове Пасхи, и жил затворником, никого к себе не пуская. Он купался в море, загорал, пил излюбленные сорта портвейна и слушал старые пластинки эпохи золотой чехарды. Его фонотека поражала воображение. Особенно много было его собственных записей с группами «Глюконат Кальция», «Колокола Бельды», «Ублюдки Ёпперного Театра» и «Chekhno-dance», а также многочисленные сольники. Но особенно он любил слушать один сингл с мегахитом «Душечка Чехардушечка», записанный в дуэте с многообещающим левым крайним «ДУШЕГУБОВ» Семой Сосниным, который таинственно пропал впоследствии во время Олимпиады в Тайланде.
Время от времени Старков продолжал эксперименты, совершенствуя технологию производства портвейна. В качестве сырья он брал теперь то водоросли, то омаров, а то и акульи плавники, но прежнего качества добиться уже не удавалось. Так продолжалось до тех пор, пока Старков, копаясь в лаборатории, случайно не вывел бактерию, которая сбраживала в портвейн обыкновенную воду[6]. Открытие это привело его в восторг, и всю последующую неделю он превращал все запасы воды в розовый портвейн, вплоть до туалетного бачка и аквариума с золотыми рыбками.
Преображенные реки и ручейки несли портвейн в океан. В это время мимо проплывала флотилия пиратов-чехардистов, возвращавшаяся после неудачного набега на портвейновые заводы Соединенного Алеутского Королевства. Завидев подозрительно розовую струю океанского течения, они зачерпнули его бочкой и продегустировали. Портвейн был сильно разбавлен, но это был портвейн.
С криками «Портвейн за бортом!» пираты попрыгали в воду и вплавь устремились к вожделенной земле. Часть из них утонула, так как не умела плавать, часть съели акулы, часть — упилась портвейном по пути и тоже пошла ко дну, но около пяти тысяч чехардистов через пару дней достигли сказочного острова, где реки текли портвейном.
Несколько дней обезумевшие чехардисты вели осаду Центральной Башни, где укрылся Старков. Приняв решение покинуть остров, тот подземным ходом пробрался на побережье, где в секретном гроте его поджидал личный танкер «Адмирал А. Старков». Трюмы судна были за полнены последним поколением портвейнового штамма, который Старков собирался продать на Большой земле.
Решив отпраздновать удачный побег, Старков устроил грандиозную пьянку, в ходе которой отпилил и выбросил штурвал, помпой перекачал в океан содержимое нескольких танков, с криками: «Вот вам, ублюдки, портвейн!», а также разбил судовой компас, радарный комплекс и главный компьютер системы защиты. Сразу после этого были выпущены все ракеты, снаряды и торпеды, а танкер дал течь.
Проснувшись, Старков обнаружил, что накренившийся танкер медленно уходит под воду. Включив систему экстренного спасения, Старков изолировал все отсеки, и танкер остался на плаву, но двигаться самостоятельно уже не мог.
Влекомый течениями, старковский танкер несколько месяцев бороздил Тихий океан, оставляя за собой розовый шлейф — портвейновые бактерии в теплом климате усиленно размножались и лезли наружу сквозь все дыры.
Попадавшие в портвейновую струю животные или погибали, или быстро приспосабливались к жизни в алкогольной среде. В море стали встречаться очень странные существа. Так однажды ночью на танкер напал огромный розовый спрут, вооруженный восемью дубинками. С криком «Отдавай портвейн, ублюдок!», он попытался пробить в танкере дыру и угомонился лишь после того, как Старков запустил в него аккордеоном. Спрут после этого прицепился к неработающему винту и всю последующую неделю орал дурным голосом песни собственного сочинения, аккомпанируя себе на аккордеоне и отбивая такт дубинкой по крыше старковской каюты. Так продолжалось до тех пор, пока осьминога не съела стая летающих устриц, а аккордеон утонул.
По ночам за бортом слышались странные шепоты, вздохи и крики. Старков не раз слышал боевую песнь морского ежа-берсерка по имени Три Топора, который вышел на тропу войны, перебранку двух медуз, а также лирические стихи, которые ночи напролет читал влюбленный моллюск Морское Блюдечко.
«У, блюдечко! — мрачно подумал Старков. — Читает! Чем я хуже?!»
И Старков, упившись портвейном, прочел стае дельфинов длиннейшую проповедь о Сотворении Мира, в которой отвел себе главную роли Титана, укравшего у богов портвейн, за что и был обречен скитаться по океану. После этого слушавшие его дельфины назвали себя апостолами и понесли братьям свет новой веры.
Когда его паства выросла до нескольких миллионов, Старков объявил, что хочет уйти в Мир Иной, пообещал вернуться в день Страшного Суда, после чего надул резиновую лодку и, подталкиваемый безутешными дельфинами, был доставлен к Европейским берегам.
Бактерия, тем временем, распространилась по всему свету, превратив все водоемы в портвейноемы. Окружающий мир сильно изменился. По небу плыли розовые облака, проливающиеся розовым дождем, розовые реки несли свои воды в розовые моря, по которым плавали розовые айсберги. Все земные организмы уже настолько привыкли к алкоголю, что считали это нормой, а пьянели от чистой воды, которая теперь ценилась на вес золота.
Человечество ушло в глухое средневековье, а местами — и в каменный век. Старков скитался, пытаясь найти себе место в этом мире, примыкая то к бандам чехардистов, которые уже давно забыли, что такое чехарда, а именем Старкова пугали детей; то поступая на службу к феодалам в качестве придворного менестреля. Ни здесь, ни там его долго не терпели. Часто Старков вообще оставался без куска хлеба и без крыши над головой, утоляя жажду одним лишь родниковым портвейном. Однажды он провел ночь, отстреливаясь от мутантов в лабиринтах заброшенного ядерного реактора. Спасло его лишь то, что предводителем их оказался его давний друг Сёма Соснин, узнать которого удалось только по футболке «ДУШЕГУБОВ» с фамилией на спине. Весь следующий день они вспоминали былое за бутылкой воды и пели песни.
— Был я, Сёма, на западе, — говорил подвыпивший Старков. — Есть там море, только портвейн из него пить нельзя — очень уж соленый. Совсем бы люди там пропали, да есть там завод опреснительный, в замке на высокой горе. Большую власть хозяин его имеет! Я у него менестрелем работал, недолго, правда… Грубые там люди, неотесанные. А дальше какие-то ублюдки живут. На двух ногах они уже и не ходят, а только прыгают и поклоняются Великому Тушканчику. Ежели на юг идти, то будет большой залив Кара-Бодун-Гол, где тоже никто не живет. А сразу за ним, на краю пустыни стоит монастырь. Умерщвляют монахи плоть свою и едят только хлеб и портвейн… А дальше, говорят, край света, и если вниз посмотреть, то можно черепаху увидеть, на которой Земля держится…
— А мы, — отвечает Сёма, — аппарат построили, чтобы портвейн в воду перегонять. Нашли на свалке большой ящик железный с надписью: «Розовый портвейн — источник бодрости» и вспять его запустили. Откуда, думаешь, водичка эта? Сами варили! Вот оно как…
— Дык что ж вы, ублюдки! — вскричал Старков. — Это ж такие бешеные бабки можно сделать!
И на следующий день, установив аппарат на шасси от детской коляски, Старков отправился к ближайшему замку.
Старков, узнав, что про него пишут рассказы, ужасно возгордился и стал упрашивать Скирюка и Михалыча поскорее их опубликовать. Вскоре это произошло, и Старков, скупив половину тиража, бегал по городу, раздаривая книжки друзьям и знакомым.
— Оппаньки! — сообщал он, раздуваясь от гордости. — Дык ведь прославился я!
Рассказы неожиданно приобрели большую популярность, были несколько раз переизданы и включены во многие литературные альманахи и сборники. Образ Старкова так органично вписался в современную жизнь, что стал нарицательным. Было поставлено несколько пьес и снято несколько кинофильмов о нем, а молодые режиссеры, смело трактуя идею Старкова, даже ввели новый персонаж в Итальянскую комедию масок. Звался он Старконе, и его били все, включая Панталоне и Пьеро.
Однако Старков недолго купался в лучах славы. Стоя как-то раз в очереди за портвейном, он услышал в свой адрес выражение «Тупой, как Старков» и заподозрил неладное.
Мрачные предчувствия его не обманули. Вскоре в радиопередаче «Русский язык для всех» популярно разъяснили, что выражение «Глупый Старков» — это тавтология. Затем в журнале «Здоровье» известный психиатр описал новый вид помешательства, выражающийся в крайней степени идиотизма, отягощенной манией величия, и метко назвал его «Синдромом Старкова».
Чашу Старковского терпения переполнила басня, опубликованная в журнале «Трезвость и культура». Выглядел этот пасквиль примерно так:
Взглянув на имена авторов, Старков рассвирепел — это были Михалыч и Скирюк. Он в ярости порвал газету и поклялся посвятить остаток жизни уничтожению «этих ублюдков и их идиотской писанины».
На первых порах его фантазия не пошла дальше швыряния кирпичей в окна роскошного особняка, где обосновались соавторы. Отсидев пятнадцать суток в каталажке, Старков поостыл и привлек к вендетте своего друга Сёму Соснина, которому тоже изрядно досталось. Вдвоем они разработали кучу планов по ликвидации Скирюка, Михалыча и их творений, и приступили к делу.
Библиотеки и книгохранилища подверглись нескольким опустошительным набегам, после чего на Главной площади города вспыхнул большой костер из книг и журналов, вызывая в памяти мрачные времена инквизиции.
Скирюк и Михалыч ответили массированным выпуском брошюр с подборкой старых и новых рассказов. Печатные станки работали, не останавливаясь. Старков снова взялся за работу, и по городу прокатилась волна крупных диверсий в книжных магазинах, типографиях и на целлюлозно-бумажных комбинатах.
Когда был взорван последний киоск, Старков понял, что он уже не в силах бороться с подпольными издательствами, которые финансировали Скирюк и Михалыч из своих миллионных гонораров. Сами же они таинственно исчезли, предпринимая все для увековечения своих творений.
Специально нанятая бригада каменотесов высекла рассказы метровыми буквами на склонах Кордильерской гряды, после чего Старков взорвал и Кордильеры и Анды и Гималаи в придачу, чтоб впредь не повадно было.
Несколько тысяч запаянных капсул с рассказами были рассеяны в океанских водах. Старков ответил на это глубинным тралением пяти океанов и всех крупных морей. Последнюю капсулу он обнаружил в верховьях реки Клязьмы, где его тральщик затонул, напоровшись на корягу.
Однако зловредные соавторы на этом не остановились и, скупив контрольный пакет акций NASA, запустили в космос спутник-контейнер с рукописями на борту.
Прознав об этом, Старков и Сёма проникли на Байконур, где захватили новейший военный космический корабль «Ураган», вышли в космос и приступили к уничтожению всех спутников в радиусе нескольких парсеков. В азарте они сбили два Веганских разведчика, пятьдесят шесть Альдебаранских радиорелейных станций, несколько дозаправщиков с Канопуса и большой линкор Гиадского Скопления. Эти действия настолько пошатнули и без того хрупкое равновесие в Галактической Конфедерации, что послужили причиной новой Всегалактической войны, тридцать шестой по счету.
К войне были привлечены и земляне, в основном, в качестве волонтеров. Воспользовавшись всеобщей неразберихой, Скирюк и Михалыч удрали, прихватив с собой сорок тонн платины и старую пишущую машинку «Ундервудъ», и затерялись в глубоком космосе.
Старков, завербовавшись в Корпус Черных Рейнджеров из Крабовидной Туманности, быстро продвинулся по служебной лестнице, достиг звания обер-грабежмейстера, и во главе огромной армады предпринял налет на Землю. Не найдя там ни Михалыча, ни Скирюка, он пришел в бешенство и торпедировал Луну. Обломки ее впоследствии еще много лет падали на земные города. С Землей произошло бы то же самое, не подоспей в этот момент Имперский патруль с приказом арестовать Старкова за нападение на союзника. Старков был разжалован в гауляйтеры и вскоре дезертировал, угнав сверхсекретный крейсер Империи «Принц Соснин Веганский» и ругая предателя Сёму, который приглянулся Императрице и возвысился до принца-консорта.
Переметнувшись на сторону противника, Старков сдал крейсер, чем заслужил благосклонность правительства и снова быстро сделал себе карьеру, возглавив на сей раз Секретную Службу. Все усилия штабистов с приходом Старкова сразу же были направлены на поиски Скирюка и Михалыча, впрочем, безрезультатные. Заполучив список планетных систем, где могли бы скрываться его Личные Враги, Старков снарядил гигантскую эскадру и отправился с карательным рейдом, уничтожая их одну за другой, не щадя ни своих, ни чужих.
Вселенную охватила паника. Обессиленные войной государства объединились перед лицом новой опасности, заключили перемирие и объявили Старковскую эскадру пиратской. Межгалактическая война закончилась, сменившись войной гражданской — за освобождение Родного Космоса.
Флот Старкова непрерывно разрастался с притоком разного галактического сброда — аферистов, преступников, профессиональных самогонщиков, космических БОМЖей и пиратов всех мастей. Он завоевал несколько высокоразвитых планет, которые теперь производили для него оружие, технику и боеприпасы. Аграрные планеты снабжали его армаду продовольствием, главным образом, розовым портвейном.
Помимо этого в распоряжении Старкова было несколько засекреченных планет, где специально подобранные группы ученых занимались разработкой технических новшеств, в частности — детекторов поиска Михалыча и Скирюка, оружия и экзотических музыкальных инструментов.
Надо сказать, что Старков, опасаясь покушения, завел массу двойников и каждый месяц делал себе пластическую операцию. Его физиономию перекраивали столько раз, что он уже забыл, как выглядел в самом начале. Его организм все больше киборгизировался. Он обзавелся датчиками радиации, радарным комплексом, светофильтрами инфракрасного и ультрафиолетового видения, портативной сварочной установкой, встроенными лазерными пушками, ракетами класса «космос — космос», подкожной броней, титановой арматурой в костях, серводвигателями и микропроцессорами, глазом на затылке и датчиком-дегустатором портвейна в мизинце левой руки.
Между тем спутник с запечатанными в нем рассказами достиг Малого Магелланова Облака, где был пойман местными жителями. Сенсационный материал мгновенно распространился по всем системам Антистарковской Коалиции. Приобретя привкус политических памфлетов, рассказы оказались очень актуальными, а текст вышеприведенной басни лег в основу Гимна Союза Свободного Космоса.
Вычислив местонахождение Старкова, Флот Объединенного Человечества вышел в поход, который завершился грандиозным побоищем, где обе армады уничтожили друг друга.
Старков, однако, в битве не участвовал — как раз накануне сражения ему сообщили, что двое его ученых-оружейников, специализирующихся на постройке боевых звездолетов, разработали и закончили сборку новейшего суперкорабля. «Уничтожитель Боевой, Линейный, Юркий, Дальнодействующий, Очень Киборгизированный» (сокращенно «У.Б.Л.Ю.Д.О.К.») представлял собой бочонкообразную конструкцию размером с хорошую луну, от дна до крышки нашпигованную всевозможным оружием, полностью автономную и управляемую одним человеком, мозг которого подключался к центральному компьютеру.
Уничтожитель Старкову безумно понравился, и он, не задумываясь, приказал приступать к пересадке мозга. С самим мозгом, кстати, проблем не возникло, разве что — пришлось уменьшить размеры мозговой капсулы чуть ли не вдвое, а вот с телом пришлось повозиться. Старков еще мог принять то, что тело ничего не будет есть, но насчет напитков был непреклонен — портвейн тело пить должно! Для этого некоторые нервы были оставлены для связи с мозгом, а само тело поместили в хрустальный саркофаг с питательным раствором. Снаружи осталась только голова со вставленной в рот воронкой.
Пылающий жаждой мести Старков загрузился боеприпасами и стартовал. Надежды его оправдались, но только наполовину — «Ублюдок» действительно превосходил по скорости, маневренности и огневой мощи все корабли Галактики, вместе взятые, но воевать было уже не с кем.
Несколько лет он бороздил космические просторы, уничтожая спутники связи, радиобакены и мелкие астероиды-шатуны, но достойного противника так и не встретил.
Потеряв надежду воссоединиться со своей эскадрой, Старков решил действовать в одиночку и прочесать все обитаемые миры в поисках Скирюка и Михалыча.
Длинные перелеты от планеты к планете Старков проводил в беспробудном пьянстве — в недрах «Ублюдка» был оборудован гигантский винный погреб. Манипулятор брал с полки приглянувшуюся Старкову бутыль, которая вакуумным лифтом доставлялась к телу. Оглядев сосуд при помощи телекамер со всех сторон, Старков выдергивал спецштопором пробку и, предвкушая наслаждение, бормотал из всех динамиков: «Оппаньки, портвешок! Ах, портвешок!», после чего содержимое бутылки с бульканьем исчезало в воронке.
Через некоторое время киборг уже проявлял все признаки тяжелого бодуна. Он сбивался с курса, кувыркался, налетал на астероиды и завершал все это посадкой на первую попавшуюся планету. Если она была обитаема, Старков ждал, когда вокруг соберется побольше народу — каких-нибудь разумных грибов или полуметровых ушастых антропоидов[7], и кричал неразборчиво:
— А нет ли среди вас Михалыча и Скирюка?!
— Нету! Нету! — отвечали они.
— Врете, ублюдки!!! — вопил тот, после чего взлетал и разносил планету в клочки (необитаемые миры Старков взрывал просто так, по настроению).
Большинство планет на окраине Галактики в результате этого окончательно деградировали. На них установилась жестокая тирания на основе культа коварного и злобного божества — «Черного Ублюдка». Умилостивить его было невозможно — по прибытии оно либо истребляло половину населения, либо затапливало планету розовым портвейном.
Про Старкова все уже забыли, лишь в легендах и сагах сохранились упоминания о нем. Правда, и тут были неясности. В людских хрониках утверждалось, что настанет время, и Старков вернется, чтобы сразиться и победить «Ублюдка». А роботы-скальды, раскапывая древние перфокарты, наткнулись на такую вису:
Уничтожив все окраинные планеты, Старков направился к Центру Галактики, в глубокий тыл, который до сих пор бдительно охранялся. «Ублюдка» там уже ждали, и Старкову пришлось замаскироваться. Окружив себя роем пустых портвейновых бутылок, он долго выдавал себя за комету, а когда патрульный крейсер заподозрил неладное, прикинулся дрейфующим пунктом приема стеклотары. Приятно удивленный экипаж крейсера решил избавиться от лишней посуды, после чего сгинул в недрах «Ублюдка», а крейсер пошел на запчасти.
Однообразная работа так надоела Старкову, что он заложил в компьютер тотальную killer-программу, предусматривающую уничтожение любого встреченного объекта, размером больше бутылки, после чего заложил за воротник и ушел в глубокий запой.
Основательно опустошив погреба «Ублюдка», Старков очухался через несколько лет и увидел, что корабль застрял в поясе астероидов, методично уничтожая один обломок за другим. Затребовав отчет о проделанной работе, Старков получил следующую информацию:
Алголь………………………………………уничтожено
Альдебаран……………………………..…уничтожено
Альтаир……………………………………..уничтожено
Антарес……………………………………..уничтожено
Арктур………………………………………уничтожено
Беллатрикс…………………………………уничтожено
Бетельгейзе………………………………..уничтожено
Вега…………………………………………..уничтожено
Гелиос……………………………………….уничтожено
Денеб…………………………………………уничтожено
Капелла……………………………………..уничтожено
Канопус……………………………………. уничтожено
Кастор……….………………………………уничтожено
Мицар……………………………………….уничтожено
Поллукс……………………………………..уничтожено
Полярная..……………………………….…уничтожено
Процион..………………………………….уничтожено
Регул………………………………………….уничтожено
Ригель………………………………………..уничтожено
Сириус большой/малый…………….…уничтожено
Спика…………………………………………уничтожено
Фомальгаут…………………………………уничтожено
Далее следовал огромнейший список звезд средней и малой величины, которых постигла та же участь.
— Оппаньки! — опешил Старков. — Неужели ничего не осталось?!
Компьютер ответил, что есть еще несколько окраинных планет, уничтожением которых он как раз сейчас и занят, а если Старков желает продолжить, то неподалеку находится Туманность Андромеды, в которой тоже можно славно повеселиться.
Пока Старков думал, что делать дальше, компьютер доложил, что приближаются две огромные армады. Погасив габаритные огни, «Ублюдок» затаился и стал подслушивать радиопереговоры, из которых выяснилось, что роботы и люди уже двадцать лет ведут между собой войну. Поводом для вражды послужил старковский рейд — роботы считали, что планеты разрушают люди, а люди грешили на роботов, считая «Ублюдка» их созданием.
Людским флотом командовал бывший фаворит Императрицы, Принц Соснин. Ходили слухи, что он лично был знаком со Старковым и даже как-то раз пожал ему руку.
На флагманском У-Блюдце роботов находился сам Черный Ящик — суперкомпьютер РЖЦ-15/б пятьсот первого поколения, объявивший себя внебрачным сыном Черного Ублюдка.
После традиционного обмена проклятиями, радиоэфир заполнил грохот сталкивающихся кораблей, взрывы и крики: «Велик Старков!» и «Вперед! С нами „Ублюдок“!»
Старков азартно врезался в самую гущу боя, без разбора уничтожая корабли обеих сторон. Битва длилась четыре месяца, и победителей в ней уже не было. Уцелел один лишь Старков, которого каждый сражающийся принимал за своего.
Решив отпраздновать победу, Старков выудил из пыльного угла хранилища последнюю бутылку портвейна и транспортером отправил ее к телу. Каково же было его изумление, когда в отверстии лифта появилась пустая бутылка с запиской следующего содержания внутри:
НУ ЧТО, УБЛЮДОК, ПОРТВЕЙНА ЗАХОТЕЛ?
С ПРИВЕТОМ ОТ М. и С.
В душу Старкова закралось страшное подозрение. Включив видеокамеры, он долго обшаривал все уголки корабля, убедившись при этом, что там никого нет. Только одно насторожило его — в отсеке N 5412 каждые семнадцать минут из угла в угол пробегала желтая веганская зеброкрыса — существо весьма редкое, пугливое и никогда стаями не встречающееся. Учитывая, что зеброкрыса всегда пробегала в одну сторону и никогда — в другую, причем, со странной периодичностью, это было очень подозрительно.
Старков отправил туда тележку-робота, которая не вернулась. И пятую, и десятую тележку постигла та же участь.
Крыса продолжала бегать.
Снедаемый мрачными предчувствиями, Старков вызвал робохирурга, пересадил свой мозг обратно в тело и, вооружившись лазерным обрезом, отправился на разведку.
Перебравшись через гору инактивированных роботележек, он попал в странный отсек. Крыса не появлялась. Зато, обследовав видеокамеру, Старков обнаружил внутри закольцованную видеозапись длительностью в семнадцать минут. Разумеется, камера при этом ничего, кроме записи не транслировала, и у нее даже отсутствовал объектив.
Посередине помещения находился люк, открыв который, Старков попал в разветвленную сеть туннелей, пронизывающих весь корабль. О существовании их он даже и не подозревал. Здесь было тепло, свежо и сухо. Проплутав в лабиринте несколько дней, Старков услышал странные стуки, перемежаемые взрывами хохота. Двигаясь в этом направлении, он вскоре попал в большую оранжерею.
За рядами кокосовых пальм виднелись посадки бананов, яблонь, груш, манго, какао, папайи и ананасов. С ветки на ветку перелетали яркие попугаи. Маленький ручеек водопадом низвергался в озерко, где резвилась радужная форель. Воздух был напоен ароматом тропических цветов.
Старков прополз по тропинке, раздвинул заросли сахарного тростника, и его взору открылась следующая картина:
Под развесистым платаном, разлегшись на зеленой траве, два подозрительно знакомых Старкову субъекта пили портвейн из хрустальных бокалов, время от времени печатая что-то на допотопной пишущей машинке, после чего покатывались со смеху. Рядом возвышалась кипа исписанных листов в рост человека. На плече у одного из них восседала старая толстая зеброкрыса[8].
Это были Михалыч и Скирюк. С замирающим сердцем Старков понял, что именно им он когда-то доверил разработку оружия, детекторов поиска Скирюка и Михалыча и даже — постройку «Ублюдка», когда те замаскировались под ученых. Все эти годы, пока он прочесывал космос, эти двое скрывались здесь.
Старков поднял лазер и выстрелил два ра…[9]
Разочаровавшись в малом песенном творчестве, Старков как-то раз решил расстаться со своей группой и поставить «рок-ёпперу». Набрав сессионных музыкантов, он целую неделю репетировал с ними в подвалах и гаражах, после чего залез в долги и арендовал для премьеры Городской Оперный Театр.
Называлась опера «Старков — Super Star, или Погоня За Розовым Портвейном», а в качестве либретто Старков, не мудрствуя лукаво, использовал античный миф об аргонавтах. По замыслу автора, банда панков со Старковым во главе отправлялась в длительное плавание на поиски розового портвейна, и на протяжении двух часов пела и плясала, истребляя по ходу дела всяких ублюдков.
По городу были расклеены афиши, и в день премьеры театр был переполнен. Старков страшно волновался, метался как угорелый за кулисами и окончательно затиранил оркестрантов, подавая советы и подстраивая аппаратуру. Нервы его уже не выдерживали такой нагрузки, и он то и дело забегал в гримерную пропустить рюмочку-другую. К поднятию занавеса Старков уже так наклюкался, что еле держался на ногах.
Свет в зале погас, и зазвучала длинная увертюра, исполняемая на ситаре, двух фаготах и аккордеоне. Затем дюжина полуголых молодчиков выкатила на сцену что-то, отдалённо напоминающее корабль. На носу загадочного сооружения, закутавшись в простыню и подложив под голову концертный аккордеон, мирно спал утомлённый Старков.
Надо сказать, что для премьеры долго подыскивали подходящее судно, а когда не нашли, зафрахтовали старую списанную «Ракету» на подводных крыльях, в которой раньше помещался музей. Старков установил на ней мачту с парусом, написал на носу корабля «Porto» и решил, что для первого раза, пожалуй, сойдёт.
Зал возбужденно загудел и притих, настороженно блестя глазами.
Колымага со скрипом пересекла сцену и скрылась за кулисами, после чего вдруг послышался ужасный треск, и доски настила подломились. В воздухе мелькнула корма «Ракеты», и всё сооружение с грохотом провалилось куда-то вниз, скрывшись под ворохом упавших декораций. Все «портонавты» в полном составе полетели туда же.
Взметнулись клубы пыли. По стенам театра зазмеились трещины, публика в панике бросилась к выходам. Здание зашаталось, один за другим рухнули балконы, галёрка и девятипудовая бронзовая люстра, после чего обрушился потолок, и театр прекратил своё существование. Чудом спасшиеся зрители с ужасом взирали на бесформенную груду обломков, в которую он превратился.
Это был полный провал.
Старков уцелел благодаря случайности — на него свалился огромный диван-сарай из декораций к опере «Руслан и Людмила», который и защитил его от повреждений. Очнувшись, Старков выбрался наверх и заковылял домой.
Через два дня пришла повестка в суд, где Старкову предъявили иск на пять миллиардов рублей за причинённый ущерб, что привело его в замешательство.
«Оппаньки! — ошарашено подумал Старков, — Пять миллиардов за какой-то ёпперный театр! Что они там, ошалели, что ли?»
Поразмыслив, он решил подкупить прокурора. Вытащив из-под шкафа пудовую гипсовую свинью-копилку, разукрашенную розовыми цветочками (последнее, что у него осталось), Старков направился прямиком в прокуратуру, где и разбил ее у самых ног чиновника, многозначительно при этом улыбаясь.
Старкова вышвырнули за дверь, отметив в деле факт дачи взятки пятаками на сумму сто тринадцать рублей, девяносто пять копеек.
Разорённый дотла и всеми отвергнутый, Старков отправился к Сёме Соснину, надеясь полакомиться портвейном на дармовщинку и заглушить своё горе. Сёма, кстати, сколотил за это время новую группу под названием «Der Duch», которая играла тяжёлый металл с такими вот, примерно, текстами:
Сёма принял гостя радушно, и друзья, распив бутылочку портвейна, стали размышлять, как вытащить Старкова из долговой ямы, в которую тот угодил.
Идея пришла под утро, и они азартно взялись за дело.
План их был прост — воспользовавшись фотолабораторией Сёмы, они отпечатали две дюжины объявлений следующего содержания:
ЗАПЕЧАТЛЕЕМ НА ФОТО И СЛАЙДЫ:
СВАДЬБЫ, ЮБИЛЕИ, БАНКЕТЫ, ПОХОРОНЫ
И ДРУГИЕ ТОРЖЕСТВА!
КАЧЕСТВО ГАРАНТИРУЕМ!
БЫСТРО! ДЕШЕВО! РАРИТЕТНО!
проезд трамваем № 12 до остановки
бывший «Ёпперный Театр»,
Тупик Юных Ленинцев, 13,
вход со двора, спросить Сёму.
Компаньоны расклеили объявления по городу и стали ждать клиентов.
Время шло, а заказчиков почему-то не было.
— Вот жабы! — ругался Сёма, просиживая дни и ночи в лаборатории. — Своей выгоды не понимают! Этак и я тоже разорюсь!
Один раз удача им все-таки улыбнулась — их пригласили фотографировать свадьбу. Результат был ошеломляющим — оба вдрызг напились и весь вечер фотографировали друг друга, по очереди забираясь на обнаруженный ими поблизости пьедестал. Невесту, правда, они тоже запечатлели пару раз, но со спины, да и то не с женихом, а с тамадой.
Дело осложнилось тем, что утром следующего дня, проявляя пленки, они случайно залили в фотобачок портвейн вместо проявителя, что, право, было не так уж и удивительно, ибо и та, и другая жидкости хранились в одинаковых бутылках.
Стремясь избежать скандала, незадачливые предприниматели решились на наглую мистификацию. Уставив стол пустыми бутылками и консервными банками, они установили фотоаппарат на штатив, после чего Старков нарядился в дедушкин вицмундир с «Владимиром» на шее (дедушка был титулярным советником), а Сёма завернулся в содранную с окна тюлевую занавеску и дополнил свой туалет соломенной шляпой и лайковыми перчатками. Снимки, запечатлевшие эту парочку, были отосланы молодоженам и благосклонно приняты.
Воодушевленные успехом, Старков и Сёма приободрились. А через неделю Сёма обнаружил в почтовом ящике роскошный конверт с письмом, отпечатанным на гербовой бумаге с вензелем и золотым тиснением. Их приглашали «запечатлеть на фото и слайды» торжественный фуршет и бал в честь рождения наследника. К письму была приложена визитка:
Адрес, написанный фиолетовыми чернилами, был слегка размазан и приблизительно читался как «Ахтыгат».
— Оппаньки! — глубокомысленно заметил Старков, прочитав письмо, — Потомственный граф — это вам не какой-нибудь ублюдок! Поехали.
Денег на поездку для обоих, однако, не хватило. Друзья подбросили монетку, и провидение выбрало Старкова. Сгибающийся под тяжестью аппаратуры, он направился на вокзал, где потребовал в кассе билет до Ахтыгата. Кассир сказал, что такой станции он не знает, и посоветовал лететь самолетом. В аэропорту тоже развели руками. То же самое произошло на автовокзале и в речном порту. Озадаченный Старков, не желая упускать выгодное дельце, решил отправиться автостопом.
Поначалу дело не клеилось.
— Куда едем? — спрашивали водители.
— Ахтыгат! — кричал Старков, запихивая в машину свою необъятную поклажу.
— Ну что ж… Садись… — мрачно отвечали те, после чего отвозили его подальше от города, избивали и выбрасывали на обочину. Через пару дней такой жизни Старков смекнул, что делает что-то не то, и решил называть шоферам в качестве ориентира не загадочный Ахтыгат, а замок графа Цепеша. Большинство водителей пожимали плечами, но кое-кто подвозил. Так прошел целый месяц.
Последний отрезок пути Старков проделал в кузове грузового мотороллера, водитель которого высадил его на каком-то проселке. Вечерело. Старковым постепенно овладело беспокойство.
— А далеко замок-то? — спросил он.
— К утру там будешь, — нервно оглядываясь, сказал мотоциклист. — По прямой ежели, то — верст тридцать с гаком.
— А гак-то каков? — полюбопытствовал Старков.
— Известно, каков! — усмехнулся тот, после чего мотороллер взвыл и скрылся за поворотом. Старков остался стоять на опушке леса.
Быстро темнело. Взвалив поклажу на плечи, он медленно побрел по уходящей в чащу дороге. На небе появилась полная луна, залив окрестности призрачным светом. В просветах разлапистых еловых веток изредка мерцали звезды. То и дело слышалось хлопанье крыльев и далекий вой.
Топот копыт за спиной заставил его насторожиться. Он ускорил шаги, а потом и вовсе побежал.
Топот настигал. Легкие Старкова разрывались от напряжения. Перед глазами мелькали цветные круги. Фляжка с портвейном больно била по бедру и мешала бежать. Вскоре он споткнулся о корень и рухнул на дорогу, придавленный своими фотопричиндалами.
Грохот накатился и смолк. Перед Старковым остановилась большая черная карета, запряженная четверкой вороных. Открылась дверца.
— Куда это Вы так спешите, любезнейший? — вкрадчиво произнес приятный женский голос.
— Дык ведь, оппаньки, ёпперный театр, к графу! — задыхаясь, пропыхтел Старков. Одежда его была в пыли, а в волосы набились еловые шишки и хвоя.
— В таком случае, нам по пути, — сказала таинственная незнакомка. — Садитесь!
Старков поспешно запихал фотоаппараты в карету и устроился на диванчике, напротив ослепительно красивой юной леди, одетой в сильно декольтированное платье с кринолином, шиншилловый палантин и черную бархатную полумаску. Старков оцепенел от восхищения и всю дорогу бормотал невразумительные комплименты на плохом французском, украдкой пытаясь стряхнуть пыль с брюк. Прелестное создание мило улыбалось и кивало в ответ.
Вскоре показался замок. Это было огромное строение с массивными серыми стенами, башнями, рвом и подъемным мостом через него. Копыта лошадей глухо простучали по доскам моста и зацокали по булыжной мостовой. Старков выглянул в окно и увидел обширный двор, сплошь занятый вереницей карет и экипажей. Окна дворца были ярко освещены. Слышалась музыка.
Карета подкатилась к широкой парадной лестнице и замерла, покачиваясь на рессорах.
Очень высокий, бледный и худой человек, весьма похожий на Старкова, только совершенно лысый, сбежал вниз по ступенькам и, весело улыбаясь, распахнул дверцу кареты.
— Госпожа Моргауза! Какая честь! Добро пожаловать! — воскликнул он и изящно поцеловал протянутую руку.
Рука оказалась старковской — он как раз пытался нащупать выход в потемках. Граф (а это был он) озадаченно нахмурился.
— Прошу прощения, Ваше Величество… Вы не одни? А… ЭТО с Вами?
— Дык, это… фотограф я! — объявил Старков, задом вылезая из кареты. Развернувшись, он попытался пожать графскую руку, от чего тот вежливо уклонился. — Я не опоздал?
— Немножко, — граф улыбнулся, обнажив до странности большие клыки. — Впрочем, обед еще не готовили. А Вы разве один?
— Дык это… да, — подтвердил Старков.
— Жаль, очень жаль, — покачав головой, заметил тот, — хотя, пожалуй, и одним обойдемся — гостей в этом году не так уж много.
— Не сомневайтесь, я справлюсь, — поспешил заверить его Старков.
— Пройдите на кухню, милейший, — сказал граф, — там Вами займутся, — с этими словами он предложил гостье руку, и они двинулись вверх по лестнице. Старков поспешил следом.
«Оппаньки! Тридцатая страница! А перила у них раритетные!» — подумал он, поднимаясь по ступенькам. — «Интересно, где тут кухня?»
Спугнув стайку летучих мышей, Старков прошел длинной галереей, стены которой были украшены гобеленами.
«Сюрреализм!» — со знанием дела подумал он, разглядывая изображение огромного волка, сидящего за столом. Отступив на шаг, Старков сфотографировал его и двинулся дальше.
Пробравшись под какими-то затянутыми паутиной балками, Старков неожиданно понял, что очутился на чердаке. Под ногами хрустели кости и помет летучих мышей. Потолочные балки хранили следы мощных когтистых лап. Всюду царили пыль и запустение.
Примостившись у открытого слухового окна, Старков сбросил свою ношу и подкрепился портвейном из фляжки.
— Оппаньки, — удовлетворенно сказал он. — Хорошо!
Позади послышалось хлопанье мягких крыльев.
— Интересно, — произнес скрипучий голос, — крайне интересно! Он, оказывается, разговаривает!
Чуть не выпав со страху из окна, Старков обернулся и увидел сидящего на полу старого седого филина, размером чуть ли не со Старкова.
— Кто тут? — испуганно спросил Старков.
— Он ещё и слепой… — глубокомысленно заметил филин. — Да и худой какой-то. И зачем его только привезли?
— Меня не привезли, я сам приехал, — заявил Старков.
— Ещё и глупый, — констатировал филин. — Триста лет живу, но чтоб кто-то сам сюда пришел — такого не упомню… А может, ты драться приехал, а? Ты не рыцарь, случаем?
— Фотограф я, — ответил тот, — Старков.
— Это теперь так называется? Хм… А ведь убьют тебя. Как пить дать — убьют. Хлипкий ты какой-то. И меч где-то потерял. А людей здесь, между прочим, едят.
— В каком смысле? — опешил Старков.
— В прямом, — мрачно отрезал филин, — Дракула — он ведь, все-таки, вампир.
— Какой Дракула?! — вскричал Старков, — Меня граф Цепеш пригласил!
— Ну я и говорю, Дракула, — снисходительно согласился филин. — Съедят тебя, ох съедят… Как ты там сказал давеча? «Оппаньки»? Хорошее слово, хорошее… Я тебя запомню. Вообще-то, я редко кого запоминаю. Правда, приходил тут недавно один, не то Мародер, не то Муравец. Ильей звали. Здоровый был мужик! Биться пришел, а Дракула, гад, оппаньки его! А вот еще Ланселот приезжал, меч у него был такой… ничего себе, меч. До сих пор где-то тут валяется. Вот тебе и ёпперный театр.
— А это ты откуда узнал? — опешил Старков.
— Дык мысли твои читаю, — сообщил тот. — А еще я стихи пишу и тварей морских в коллекцию собираю. Охо-хо… Ну, ступай на кухню. На бифштекс ты, конечно, не годишься, но на холодец еще ничего. Ну, я полетел.
Захлопав крыльями, филин вылетел в окно и растворился в ночи.
— Ёпперный театр! — пробормотал Старков. — Заманили, ублюдки! Пора ноги делать…
В это время снизу послышался чей-то радостный голос:
— Старков! Дорогой Старков! Ау-у! Где же Вы? Идите к нам, мы опаздываем к обеду!
«Ишь ты, опаздывают! — злобно подумал Старков, — ну уж нет!», после чего ползком полез в каминную трубу.
Дымоход оказался очень грязным и тесным, с многочисленными ответвлениями и поворотами, но Старков упорно полз вперед, волоча за собой аппаратуру. Из боковых ответвлений валил дым, вкусно пахло сдобными булочками и горячим шоколадом. Изредка доносились возбужденно-радостные голоса. От всего этого у Старкова, голодного с утра, разыгрался аппетит, и он, презрев опасность, полез туда, где пахло повкуснее.
«Все равно ведь на крышу вылезу, — размышлял он. — Чего мне там зря куковать? А здесь, глядишь, и скушаю тортик-другой…»
За размышлениями Старков не заметил, как туннель пошел под уклон. Стенки дымохода были скользкими, и Старков, не удержавшись, покатился вниз. Скорость его росла. Тщетно пытаясь затормозить, он несся куда-то в полной темноте, обдирая локти и набивая шишки на поворотах. Аппаратура грохочущей лавиной катилась следом.
— Оппаньки! — перепугался он. — Говорила мне бабушка, не лезь куда попало!
Вскоре впереди забрезжил свет, и Старков, пробив головой вентиляционную решетку, грохнулся в самый центр огромного круглого стола в пиршественной зале, угодив прямехонько в чан со сметаной.
Еще оставалась надежда, что гости, увлеченные игрой придворных музыкантов, не заметят его, но в этот момент сверху дождем посыпались фотоаппараты, сокрушая бесценный дюссельдорфский фаянс.
Ошеломленные гости повскакали с мест. Воцарилась тишина. Все удивленно уставились на странное существо, сверху черное, как сажа, снизу белое, как сметана.
Распростившись с мечтами о тортиках, Старков поспешно сгреб в охапку аппаратуру и слез со стола.
— Дык это… — пробормотал он, делая реверанс. — Я, пожалуй, пойду. Все э-ээ… было очень вкусно… Мне, право, неловко, но кажется, я забыл выключить дома утюг…
Оставляя на полу липкие белые следы, Старков опрометью бросился бежать. Двери, на его счастье, оказались открытыми, и он, сбив с ног дворецкого, прогрохотал по парадной лестнице и выскочил во двор.
— Хватайте его! — послышалось сзади. — В погоню! Да скорее же — заливное убегает!
Светила полная луна, и Старков, обернувшись, увидел ужасную картину: гости, выскакивая на улицу, торопливо срывали с себя одежду и быстро превращались в волков, стая которых уже неслась за ним по пятам.
Над головой Старкова послышалось хлопанье крыльев, и с ним поравнялся давешний филин.
— Оппаньки, кого я вижу! — хохотнул он. — Бежишь? Ну, беги, беги. Они тебе крылышки-то подрежут!
Старков обернулся. Волки настигали.
— Не подходите, ублюдки! — взвизгнул он. — Я психический! Укушу! — после чего запустил в ближайшего волка кинокамерой фирмы «Kodak».
Удивленный оборотень осторожно обнюхал кинокамеру, затем взял ее в зубы и затрусил в лес.
Старков, воодушевленный результатом, припустил еще быстрее, на ходу сбрасывая один аппарат за другим. Стая волков постепенно редела; они ссорились и дрались за лучшие модели.
Вскоре за Старковым бежало всего два волка, но и бросать было уже нечего. От одного удалось отделаться, швырнув ему фляжку с портвейном, а вот второй оказался более упрямым. Он не польстился ни на Старковский фрак, ни на манишку. Брюки и кеды он тоже проигнорировал, равно как майку и трусы, и еще долгое время гонял его по лесным дорогам. К утру Старков выбежал из леса на какие-то рельсы.
«Вот вам, ублюдки, и потомственный граф!!!» — думал он, прыгая по шпалам вслед за уходящим товарняком. Догнав последний вагон, он уцепился за скобу и вскарабкался на крышу, где его, оказывается, уже поджидал филин.
— Ёпперный театр! — изумился тот. — Живой! Не ожидал я от такого ублюдка… Трудновато было бежать, а? Силой их не возьмешь, но я тебе помогу, пожалуй…
Поезд набирал скорость. Матерый лысый волк прекратил погоню и, усевшись на рельсах, тоскливо и протяжно завыл. Старков показал ему язык и, повалившись на гору угля, мгновенно заснул.
Сёма чуть не упал в обморок, когда, открыв дверь, обнаружил на пороге совершенно голого субъекта в драных носках и с черными от сажи руками и головой. Позади него смущенно переминался с ноги на ногу филин.
— Э-ээ… — неуверенно начал Сёма. — Вы хотите сфотографироваться?
— Дык Сёма, браток, — просипел загадочный нудист, — это же я, Старков!
— А это кто? — ошарашено выдавил тот, указывая на филина.
— Это со мной, — буркнул Старков. — У тебя что-нибудь есть поесть?
— Только холодец…
— Не говори мне про холодец! — внезапно заорал тот и, на ходу стягивая носки, направился в ванную. Филин же вперевалку прошелся по комнате, разглядывая корешки книг в шкафу. Подцепив лапой толстый том с надписью «Папюсъ» на обложке, он взгромоздился на стол и, достав огромный лорнет, принялся за чтение, бормоча про себя: «Так… „Практическая магия“. Хм… Для начала сойдет…»
— Ты эта… оппаньки… не пугайся! — донеслось из ванной сквозь плеск воды. — Он говорящий. А зовут его Эрнст Амадей Теодор Фридрих-Вильгельм фон Броккен, а попросту — Потапыч.
— Что стряслось-то? — наконец, пробормотал Сёма. — Где техника? Где деньги? Что там с графом?
— Не говори мне про технику! Не говори мне про деньги!! — все больше распаляясь, выкрикивал Старков. — Не говори мне про графа!!! Что ты пристал ко мне со своим графом?!
Напялив старую пижаму Сёмы, который, кстати, был чуть ли не вдвое ниже Старкова ростом, он подхватил филина и удалился, хлопнув дверью.
Сёма остался стоять посреди комнаты в полной растерянности.
Вернувшись домой, Старков накупил уйму продуктов, после чего, по наущению филина облазил все библиотеки и книгохранилища в поисках редких книг по магии и ведовству и засел за их изучение. Филин, правда, с негодованием отверг большую часть трактатов, оставив следующие:
А. Жадин-Говядин «Демоны Забайкалья, определитель»
Соломон ибн Дауд «Младшие джинны и их дрессировка»
Т. Савская «Травник Соломона с атласом»
А. Дюма «Жозеф Бальзамо» (в двух томах)
Р. Ферфлюхтер «Введение во искушение»
К. Кастанеда «Дверь в иные миры»
О. Тош «Растафари, вудуизм и музыка рэггей»
В. Потапов «Азбука колдовства»
И-Цзин — «Книга Перемен»
С. А. Тана «Черная библия на всех»
Е. Роттердамский «Инкубы и суккубы»
Malleus Maleficarum — Молот ведьм
Александр Де Клер «Волшебные палочки. Сделай сам»
Джон Де Мандевилль «Грифоны»
Урсула Ле Гуин «Волшебник Земноморья»
Роберт Говард «Голуби Преисподней»
А. Ч. Бхактиведанта Свами Прабхупада «Бхагават-Гита»
Карл Бёме «Хроника падения Люцифера»
Иоганн Кеплер «Движение небесных сфер»
В. Соловьев «Божественная премудрость»
Омен (четверокнижие)
Томас Торквемада «Прикладная дьявологика»
Колдовская премудрость оказалась весьма сложной, а филин, несмотря на свое обещание помочь, проводил все дни напролет у телевизора, с одинаковым интересом воспринимая все программы — от выпусков новостей до рок-концертов. На просьбы Старкова разъяснить ему тот или иной абзац, он нетерпеливо отмахивался и лишь иногда просил сбегать в зоомагазин за свежими мышами.
Однажды, когда Старков провел два дня в гостях у Сёмы, беспробудно пьянствуя, оголодавший Потапыч вооружился мышеловкой и прочесал подвал, вернувшись оттуда с дюжиной мышей на кукане. Подвязав салфетку, он съел их всех за один присест, после чего слег с высокой температурой. Когда Старков вернулся, то обнаружил в своей кровати страдающего Потапыча с градусником в клюве и в состоянии мрачной меланхолии. Старков неделю выхаживал его, отпаивая горячим портвейном с сахаром, не обижая при этом и себя. Вконец окосевший филин заявил после этого, что его пошатнувшееся здоровье требует лечения на водах, и улетел на месяц в Ессентуки.
К этому времени Старков уже осилил большую часть магической литературы и перешел к практике. Начал он с простейших вещей — заставлял книги летать, наполнил квартиру едким зеленым туманом, варил кофе без огня и вызвал на стене большое светящееся пятно, которое потом не смог удалить, сколько ни пытался. Напустив на Сёму радикулит, Старков понял, что пора переходить к серьезным заклинаниям. Не было только повода.
Обнаружив на кухне гору грязной посуды, Старков решил, что неплохо было бы оживить тарелки и чашки, дабы те мылись сами. Порывшись в толстенном «Травнике Соломона», он обнаружил искомое зелье с таким вот рецептом:
Аниматор реактивный
(только для друидов 1-го класса)
12 унций растертаго корня мандрагоры размешати с амфорою фалернскаго вина, и купно кипенью быти два часа. А вельми глаголеши по наущению ведуна басурманскаго, сиречь, Мерлина, в книге яго еси за шестою цифирью. А за сим вложити саламандровый хвостень да воздушнаго мыша берцову кость. Опосля чернаго кочета главы лишити, глядя на чурень Ярилов, крови в котел налити, отцедить, да хранити в горнице и в погребе тож, всячески бережася, поелику вонять будет, аки гадость мерзостна, и все разбежася. Да зри, вьюнош неразумный — зелие сие озорно да ухватно!
По крупицам собрав все ингредиенты, Старков решил модернизировать рецепт, введя в него розовый портвейн.
«Портвешок-то, он, кажись, тож ничего, — подумал он, — да и стоит не в пример дешевле…»
Окропив при помощи садового опрыскивателя готовым эликсиром всю квартиру, Старков уселся за стол и произнес фразу-активатор. Ничего не произошло, и он, развернув газету, приступил к трапезе, ругая на чем свет стоит авторов травника.
Ткнув вилкой в блюдо с макаронами, Старков услышал душераздирающий визг и чуть не упал со стула при виде потрясающего зрелища: макароны поспешно расползались во все стороны, возмущенно пища при этом. Прижав одну макаронину вилкой, Старков ехидно осведомился:
— Ты, эта… куда?
— Дык, это самое, — смущенно залепетала та. — Погулять!
— Ну да, еще чего! — вскричал Старков и, намотав ее на вилку, отправил в рот.
— Ай! Что… Что Вы себе позволяете?! — вопила макаронина, судорожно извиваясь, — За что?! Почему?!
— Молчи! — скомандовал Старков, — я тебя перевариваю!
— Но я не хочу! Отпустите! Это произвол!
— А тебя никто и не спрашивает!
Однако макарон оказалось слишком много, чтобы справиться со всеми. Вдобавок, гоняясь за ними, Старков совершенно забыл об остальных продуктах, которые постепенно подбирались все ближе. Лишь теперь Старков с ужасом понял, что вместо посуды оживил еду.
Ломтики хлеба, намазав себя маслом, вооружились вилками и ощетинившейся фалангой двинулись в наступление. Колбасные кружочки, прихватив один нож на всех, короткими перебежками попытались зайти Старкову в тыл. Суп-харчо в алюминиевой кастрюле, размахивая поварешкой, устроил маленький шторм и с сильным акцентом кричал, что «зарэжэт этаго ублудка». Под «ублудком» подразумевался, конечно же, Старков.
Старков в панике бросился листать злосчастный травник и вскоре наткнулся на ранее не замеченную сноску: «Противуяду нетути, вот!», после чего окончательно потерял голову. А на кухне уже бесновался холодильник, который безуспешно пытались вскрыть изнутри.
Большой арбуз укатился на кухню, где открыл холодильник и выпустил наружу таящуюся там снедь. После этого они взломали кухонные шкафы и началось нечто совсем несусветное.
Большой брусок сливочного масла бесчинствовал в гостиной, где намазался на паркет, чтобы Старков поскользнулся. Оттаявший кальмар украл на кухне пачку соли, наполнил ванну водой и теперь плескался там, выставляя свой ку-клукс-клановский капюшон и нагло распуская щупальца. Дикая серая орда картошки со страшным топотом скакала по комнатам, опрокидывая все, что встречалось ей на пути. Мука, вырвавшись из мешка, рассеялась в воздухе белесым туманом, вынудив Старкова надеть противогаз. Спотыкаясь и падая, вскрикивая от многочисленных ударов и уколов, он добрался до окна и распахнул его. Сквозняком мерзкую муку выдуло вон. Остатки ее, объединившись с сахаром, гречкой и пшенкой, попытались пробиться снизу, но Старков применил пылесос, и они отступили, неся большие потери.
Пудовый астраханский арбуз, примостившись на вращающейся фортепьянной табуретке, сделал себе харакири и стал обстреливать Старкова семечками, мерзко при этом ухмыляясь. В заключение всего в воздух поднялись несколько коврижек и вишневый пирог и, в сопровождении эскадрильи овсяного печенья, ринулись в атаку.
Отступая, Старков услышал обрывки переговоров: «Пирог, я хлебница. Доложите обстановку!», на что пирог отвечал: «Хлебница, я пирог! Вижу цель, иду на перехват!», после чего, заложив крутой вираж, с диким ревом пикировал на Старкова. Чудом уворачиваясь, тот распахнул дверцу шкафа и полез было внутрь, выбрасывая рубашки и полотенца, но в этот момент с верхней полки спрыгнул разбитый кокосовый орех, привезенный дядей с Антильских островов, и забегал вокруг него, клацая скорлупками и пытаясь укусить.
— Ай! Уйди! — отбивался Старков, закрывая за собой дверцу, — Отстань, жаба!
Но орех не хотел отставать и с громким рычанием терзал старковские джинсы, пока не выдрал из них весь зад. Лишь после этого он забрался в угол, где и улегся, удовлетворенно урча.
В шкафу было тесно, темно и пахло нафталином. Разыскав спрятанную под ворохом белья бутылку портвейна, Старков с облегчением обнаружил, что тот не проявляет признаков жизни, и сделал глоток прямо из горлышка для успокоения нервов, после чего завернулся в старый макинтош и погрузился в размышления.
«Вот так аниматор, ёпперный театр!» — подумал он, подглядывая в замочную скважину. Орех, видимо, присвоил себе генеральский чин и теперь пытался сколотить регулярную армию из дикой картошки. Макароны, примостившись на гардинах, с аппетитом объедали герань. Коврижки во главе с пирогом отрабатывали сложные фигуры высшего пилотажа, а патрульное звено печенья барражировало на бреющем, над самым ковром. Липкие сгустки варенья, таская на себе банки, как улитка — раковину, ползали по стенам, оставляя разноцветные следы. Из ванной выскользнуло щупальце кальмара, схватило зазевавшееся печенье и скрылось. Послышалось чавканье. «Вот попал, так попал! — ошарашено думал Старков, — Что же делать-то?»
Поразмыслив, он решил дозвониться до Сёмы, для чего предпринял вылазку к телефону. На полпути его перехватил пирог и обстрелял вишневыми косточками. Схватив телефон в охапку, Старков еле пробился обратно через картофельную засаду. У самого шкафа его чуть не захватил врасплох большой зефирный торт-камикадзе, метивший ему в лицо, но промахнулся и попал в арбуз. Последний грохнулся на пол, раскололся и затих.
«Торт зефирный! — ругался Старков, яростно накручивая телефонный диск. — Мерзкий торт!»
— Алле! Сёма, ты? — крикнул Старков, когда тот взял трубку, — Приезжай скорее — тут такое творится!
— А в чем де… — послышалось в ответ, и телефон умолк. Приоткрыв дверцу, Старков увидел, что зловредный орех перекусил шнур.
До приезда Сёмы Старков с мрачным торжеством наблюдал в щёлку сложный ритуал похорон арбуза. Павшего героя с почестями возложили на расписной жостовский поднос и утащили на кухню. Загрохотал мусоропровод. Останки торта постигла та же участь.
В это время в дверь позвонили.
— Открыто! — крикнул Старков, глядя в щёлочку.
Ничего не подозревающий Сёма прошел в комнату, где сразу поскользнулся на масле и был атакован картошкой, коврижками и вареньем. Схватив поднос, Старков бросился на помощь, прикрываясь им от печенья, как щитом.
— Сёма! — крикнул он. — Скорее сюда! Ореха не боись — он не бешеный, просто его дядя привез!
Однако предупреждение запоздало, и Сёма был зверски искусан злосчастным кокосом. Обезумевший от ужаса, Сёма еле вырвался из квартиры, добежал до ближайшей больницы, где потребовал поставить ему прививку от бешенства, поскольку его искусал кокосовый орех.
— А с чего вы взяли, что орех был бешеный? — спросил врач, нажимая кнопку и вызывая санитаров.
— Дык, поскольку он — орех, постольку он бешеный, а поскольку постольку, постольку поскольку, то есть… э-ээ…
— Все ясно, — сказал доктор. — Мы вас спасем. У нас никаких орехов вы не увидите, это я вам обещаю.
И Сёму увезли.
После долгих и продолжительных боёв Старков оставил прихожую, кухню, спальню и кладовку. Утратив последнюю связь с внешним миром, он заперся в шкафу и занялся разработкой планов. Порывшись в памяти и не найдя нужных заклинаний, он решил попросту съесть мятежные продукты.
Это оказалось делом нелегким. Кальмар, правда, уже отловил и съел к этому времени почти все печенье, зато остальная провизия стала более осторожной. Открыто осмеливался нападать один лишь орех, остальные ограничивались партизанскими набегами. Раздобыв во время очередной вылазки спиннинг, Старков весь следующий день отлавливал зловредный кокос. Орех оказался очень жадным и бросался на все, что блестело, но при этом неизменно обрывал леску. Старков терял блесну за блесной, а орех теперь щеголял в роскошном наборе орденов и медалей, словно генерал при всех регалиях. Выручил Старкова случай. В кармане старых школьных брюк, что висели в шкафу, обнаружился увесистый пакетик с магниевым порошком, припрятанный Старковым от родителей еще в детстве. Тряхнув стариной, Старков соорудил самодельный магниевый взрыв-пакет, завернул его в блестящую конфетную фольгу, поджег и подбросил ореху. Тот сглотнул наживку и через минуту взлетел на воздух.
К пятнице, измотав противника в предшествующих боях, Старков перешел в наступление. Обезглавленная армия продуктов дрогнула и стала отступать; на прежних позициях остался один лишь кальмар — он заперся в ванной, как в бункере и брызгался оттуда рассолом. Картошку Старков загнал в духовку и благополучно там запек. Макароны объелись геранью, заплесневели и скончались. Вооружившись дедушкиным палашом (дедушка был ветераном Бородина), он порубил на лету все коврижки и съел их за завтраком.
А вот варенье поймать так и не удалось — оно все время ускользало из рук. Отчаявшись, Старков применил бактериологическое оружие и рассыпал по комнате пачку дрожжей. Варенье, почувствовав неладное, залезло в банки и закрылось крышками, но дрожжи сделали свое черное дело, и через пару дней все банки повзрывались.
Победа была полной. Даже кальмар капитулировал — Старков перекрыл ему воду, и тот, засолившись, стал прекрасной закуской.
Прибравшись в квартире, Старков решил отпраздновать это событие, снял с антресолей ящик молдавского розового и тут услышал стук в окно. Оказалось, вернулся Потапыч. Выглядел он отдохнувшим, благоухал кахетинским и шашлыками, и к тому же здорово раздался вширь.
Скушав кальмара под портвешок, осовевший филин поплелся спать, но был атакован засохшим вишневым пирогом, который все это время прятался под подушкой.
— Отстань, ублюдко, — добродушно сказал Потапыч, забираясь на кровать. Пирог, к немалому изумлению Старкова, грохнулся на пол и больше не двинулся.
Так было найдено универсальное заклинание против зомби, впоследствии названное «Формулой Потапыча-Старкова». Правда, действовало оно только в том случае, когда маг выпил розового портвейна.
На следующее утро проспавшийся Старков решил-таки наконец напасть на цитадель графа Дракулы и обрушить на нее всю свою магическую мощь. Филин, основательно подогретый портвейном, всячески подзуживал новоявленного колдуна и требовал поскорее отправляться в путь. Кстати, именно Потапыч предложил лететь по воздуху, мотивируя это тем, что так, мол, веселее.
Облачившись в стеганный узбекский халат и дедушкину чалму (дедушка был факиром), Старков влез на крышу и стал петь тягучее заклинание, призывая волшебный ветер. Бороду, необходимую для полетов, он отрастил еще раньше, опять же, по наущению Потапыча. Допев заклинание до конца, Старков был подхвачен мощным порывом и растворился в ночи.
Со свистом рассекая холодный воздух, Старков несся над спящими городами, лесами и полями, громко хохоча от распиравшей его силы и обгоняя самолеты, сов и многочисленных ведьм. Потапыч уцепился когтями за полы старковского халата и ехал зайцем.
Вскоре показался замок. Старков сбавил скорость и для начала решил облететь его кругом, чтобы осмотреться. Филин расправил крылья и полетел в противоположную сторону с той же целью.
Замок оказался огромным. Старков с любопытством заглядывал в освещенные окна, выписывал кренделя вокруг шпилей и крутил флюгера, пока не столкнулся с Потапычем, который на всех парусах мчался ему навстречу.
Столкновение было ужасным. В небе сильно громыхнуло, во все стороны брызнули искры, и ветер стал мощным ураганом. Придя в себя через пару минут, Старков обнаружил, что летает вокруг замка, и все заклинания вышибло из головы. Пару раз он догнал и перегнал беспомощно трепыхавшегося Потапыча, который что-то неразборчиво кричал.
Во дворе замка толпился народ. Все смеялись и показывали на Старкова пальцем. Пролетая мимо северной башни, он увидел на балконе самого графа Цепеша, который изучал его в зрительную трубу.
К концу недели Старков понял, что заклинание замкнулось само на себя и нейтрализации не поддается, по крайней мере, до ближайшего солнечного затмения, которое ожидалось здесь лет через пятьсот.
«Вот ёпперный театр, попал в оборот! — мрачно думал он, — говорила мне бабушка: рожденный ползать летать не может!»
После непродолжительных осцилляций система пришла в равновесие, и Старков стал облетать вокруг замка ровно за час. Потапычу повезло больше — один виток он делал за двенадцать часов. Постепенно эта парочка стала для обитателей замка чем-то вроде хронометра, который, к тому же, шел с завидной точностью.
Вдобавок ко всему, гости графа Цепеша получили новое развлечение: каждый час мимо окна проносилось странное существо в халате, чалме и с длинной бородой, которое, если его раздразнить, неистово ругалось, плевалось и корчило умопомрачительные гримасы. Был составлен график появлений Старкова у того или иного окна, который выдавался гостям вместе с приглашением.
— Господа! — объявлял в разгар праздника мажордом. — Через пять минут мимо северной башни пролетит Старков! Милости просим всех на балкон!
— Старков? — обычно спрашивали новички. — А что это?
— Как! Вы не знаете Старкова? — восклицали завсегдатаи графских балов. — Идемте скорее — это так забавно!
Особенно Старкова выводила из себя длинная галерея, вдоль которой приходилось лететь минут десять, и гости могли следовать за ним, дразня и доводя до бешенства.
Спасал его Потапыч. Мрачный и взъерошенный, филин появлялся за окном пиршественной залы ровно в полночь и скрипучим голосом принимался читать свои стихи, радуясь такому обилию слушателей. В основном, Потапыч сочинял хокку примерно такого вот содержания:
Словно кукушка в часах, он таким образом возвещал полдень и полночь.
Отбиваясь от комаров летом, простужаясь промозглой осенью и промерзая до костей зимой, Старков пролетал таким образом чуть ли не целый год, питаясь при помощи колдовства. В поисках выхода, он перепробовал все возможные способы, пока не догадался, наконец, размотать чалму. В ней оказалось двадцать метров довольно прочной ткани. Сперва он попытался набросить петлю на башенный шпиль, а когда это не удалось сделать, дождался очередной встречи с Потапычем и бросил лассо ему. С третьей или четвертой попытки филин поймал веревку, и они закружили один вокруг другого. Равновесие нарушилось, их отнесло далеко в сторону от замка, где оба плюхнулись в пруд.
Лишь после этого ветер утих.
С большим трудом добравшись до дома, Старков целый месяц приходил в себя, а потом снова с головой погрузился в разработку новых планов мести. Потапыч, в силу преклонного возраста и хронического ревматизма самоустранился от дел и теперь ограничивался лишь теоретической частью. Неудачи Старкова не сломили, и в ближайшее время он предпринял еще несколько попыток проникнуть в графское гнездо.
Обнаружив в трехтомнике Мерлина очень редкое и могучее заклинание, он перешел в коллоидное состояние и просочился в водозабор графского водопровода, надеясь попасть в умывальник Дракулы. Однако, с непривычки он вскоре заблудился в огромной системе водоснабжения и в большинстве своем попадал либо в фонтаны, либо — в душевые, что причиняло ему жестокие страдания. Кончилось все тем, что его угораздило попасть на кухню. Там его залили в кофейник, заварили в нем кофе и подали к столу. Напиток, правда, оказался премерзким, и пить его никто не стал. Придворный повар получил нагоняй, противную бурду выплеснули на помойку, а Старков с тех пор возненавидел кофе.
В другой раз, обернувшись грозовой тучей, он долго обстреливал замок молниями, неизменно попадая в громоотвод, пока окончательно не выдохся. Вся энергия ушла в землю, и домой пришлось добираться по телефонному кабелю.
Вершиной старковских ухищрений стал момент, когда он распылился в воздухе на аэрозоль и попытался проникнуть в замок через вентиляцию, но был втянут в часовню во время Черной Мессы, где и осел на стенках органной трубы. Труба после этого стала немилосердно фальшивить, и органных дел мастер, после долгих поисков неисправности, выбросил ее на свалку, заменив новой.
Отчаявшись, Старков добрался до главы «Особо опасные заклинания», где обнаружил Ингибитор Зеркального Прохода, которым не замедлил воспользоваться. Основательно вооружившись и облачившись для тепла в старое дедушкино пальто (дедушка был попечителем богоугодных заведений), Старков встал перед зеркалом в прихожей, произнес кодовое слово и, нарисовав на стекле пентаграмму, прошел сквозь стекло и исчез.
Зеркал в замке оказалось несколько сотен, и к какому из них мог бы подойти граф, оставалось только гадать — с той стороны стекло выглядело абсолютно непрозрачным. Но так просто сдаваться Старков не собирался.
Тактика его была проста. Определив на слух, что к зеркалу кто-то подошел, он высовывался наружу и бил подошедшего дубинкой, всякий раз активируя новое зеркало.
Количество таких зеркал постепенно увеличивалось — «закрывать» зеркальные проходы обратно Старков не умел.
Оглушив с дюжину слуг, служанок, конюха и придворного палача, Старков понял, что конечного результата добьется не скоро и решил выяснить, куда какое зеркало ведет.
Увлекшись, Старков не заметил одного обстоятельства. С обратной стороны все зеркала казались одинакового размера, хотя, на самом деле все они были разные, а вот рост Старкова всякий раз изменялся.
Решив прозондировать обширную гостиную, Старков случайно выпал из маленького каминного зеркальца, которое держал в руке прелестный мраморный амурчик полуметровой высоты, и упал в коробку с шахматами, из которой не смог выбраться, сколько ни пытался. Ростом он был теперь не больше мизинца и никакого вреда графу Цепешу причинить, конечно, уже не мог.
Как раз в это время граф в очередной раз принимал гостей, двое из которых решили сыграть в шахматы. Смертельно перепуганный Старков предпочел притвориться шахматной фигурой, и игроки, посоветовавшись друг с другом, приняли его за коня, сильно недоумевая при этом, почему конь одет в пальто. Старкова «съели» на двадцатом ходу, после того, как он шаховал короля, и отложили в сторонку.
Настоящий конь отыскался на дне опрокинутой коробки. Старков подсунул его вместо себя, надев на него, предварительно, свое пальто, после чего благополучно удрал. Шахматисты ничего не заподозрили.
Потеряв и меч, и дубинку, Старков взобрался на каминную полку по кочерге и попытался допрыгнуть до зеркальца. Гости то и дело проходили мимо, и Старков торопливо прятался в укромных местах. Пару раз он залез в машинку для резки сигар, но после того, как ему чуть не оттяпали голову, притворился статуэткой. Пятилетний сорванец наследник украл Старкова с полки и уволок в ванную, откуда тот смылся через зеркало после двух часов катания на игрушечной яхте, ужасно страдая от морской болезни.
Следующим пунктом вторжения Старков выбрал залу со множеством зеркал, не подозревая, что это комната смеха. Странная их кривизна не смутила его, и он, вывалившись наружу, смертельно напугал смотрителя. Бедный старичок убежал, крича, что на замок напали чудовища, а Старков поспешно убрался через другое зеркало, кстати, не менее кривое.
Проплутав по галерее кривых зеркал, Старков постепенно принял вид совершенно невообразимый. Сперва он стал еще более тонким и худым, потом — толстым и маленьким вроде бочонка, затем сделался кривобоким и распухшим в некоторых местах, а под конец стал напоминать гибрид носорога, ящерицы и ливерной колбасы.
Гордостью графских забав был веселый кривой трельяж, взглянув между зеркал которого, можно было увидеть вереницу собственных отражений, одно забавнее другого, и Старков, естественно, угодил прямехонько туда.
Лавина стронулась. Замок наводнили различные производные Старкова, совершенно выжившие из ума и потерявшие человеческий облик. Вдобавок, открытые зеркала свободно пропускали различных животных, которые на выходе нередко соединялись со Старковскими отражениями — мух, летучих мышей, сов, собак и кошек, не говоря уже о крысах, которым особенно полюбилось это дело.
Старков безуспешно скитался по коридорам в надежде отыскать прямое зеркало. Граф уже смекнул, что к чему, и приказал снять их и разбить, а о комнате смеха попросту забыл. Попав на склад, где хранились елочные игрушки, Старков использовал как зеркало блестящий елочный шарик и принял сферическую форму, подходящую для проникновения в маленькое круглое зеркальце, оброненное какой-то дамой при поспешном бегстве. Проплутав потусторонними лабиринтами, он добрался до зеркала трюмо в своей прихожей, которое поспешно разбил, убедившись предварительно, что истинный облик вернулся к нему. Лишь кое-где на теле остались следы снежинок от елочного шарика.
Совсем без последствий, однако, не обошлось. Прежде всего Старков обнаружил, что в доме скисло все молоко. Газ на кухне горел зеленым пламенем вместо голубого, а любимые Старковым прежде соленые огурчики теперь почему-то вызывали у него отвращение. Обжегшись о холодное фамильное дедушкино серебро (дедушка был графом), Старков не на шутку струхнул, а когда обнаружил, что уже не отражается в зеркале, понял, что стал черным магом.
Потапыч на это пренебрежительно заметил:
— Это ничего, это даже хорошо. Белые маги, они только фокусы и умеют показывать.
Прошло два дня. Старков лежал в ванне, листая объемистый трактат Луга Девятирукого, когда в дверь позвонили. Старков с неохотой вылез из воды, завернулся в мохнатое полотенце и пошел открывать.
На пороге, в окружении родных и близких, стоял граф Дракула собственной персоной. Был он бледный и осунувшийся, под глазами его набрякли круги. Левая рука графа, сжатая гипсовым лубком, беспомощно покоилась на марлевой перевязи.
— Оппаньки… — только и смог сказать Старков, когда его оттеснили к стене графские слуги.
— Ну здравствуй, братец, — сказал граф.
— Тамбовский волк тебе братец, ублюдок! — проворчал Старков, злобно глядя ему в глаза.
— Ну, во-первых, это ты — ублюдок, — миролюбиво заметил Дракула. — А тамбовский волк — он мне не братец, а двоюродный племянник. Да и тебе, кстати сказать, тоже.
Без долгих разговоров Старков после этого заявления упал в обморок. Его усадили в кресло, дали стакан портвейна, а когда он пришел в себя, ему пришлось выслушать одну длинную историю.
Худшие его опасения подтвердились — он оказался колдуном не только по призванию, но и по рождению, а граф Владислав Цепеш был его братом-близнецом.
— Когда мы были маленьким, — с ласковой грустью говорил он, — Мамочка решила погулять с нами в парке. Няня шла по парадной лестнице, когда с потолка на нее спрыгнул черный демон. Он толкнул бедную нянюшку, я просто упал, а ты скатился вниз по ступенькам. Все думали, что ты убился, но действительность оказалась еще хуже — старший сын графа Дракулы, его надежда и опора, выжил, но стал дурачком.
Ты очень быстро рос, но не желал заниматься ни науками, ни магией. Единственным, что тебя интересовало, были взрывы и музыка, ирландская, в основном. У папочки жил старый, выживший из ума друид Ле Фер Флайн, который сдвинулся после разрушения Дома Да Дерга. У него была старая кельтская арфа и волынка, и ты все время торчал у него, слушая сказания и песни. Особенно ты любил песнь, которую сложил Аморген Глуингел, сын Миля, когда ступил правой ногой на землю Ирландии:
— Я помню эту песню! — воскликнул Старков, смахнув слезу, — Мне ее дедушка пел! Дедушка был…
— Твой дедушка тоже был графом Дракулой! — гневно вскричал граф Цепеш. — Запомни это раз и навсегда!
— Так вот, — продолжал он, успокоившись, — к семи годам ты уже вполне прилично играл на волынке и успел взорвать кузницу, конюшню и Центральную Замковую Цитадель. После взрыва Цитадели ты, видимо, испугался наказания и сбежал из дома. Мамочка очень горевала, стала чахнуть и вскоре померла. Папа с горя запил, и однажды утром дворецкий нашел его в кабинете на полу. Сердечный приступ. Он умер, не оставив завещания, и я стал владельцем замка.
Старков полез в шкаф и вытащил старую, побитую молью волынку.
— Дык вот откуда у меня этот дурацкий мешок с дудочками! — сказал он. — А я в нем портвейн хранил…
Граф печально посмотрел на Старкова.
— А ты все такой же, — сказал он, — совсем не изменился.
Перепуганный Потапыч забился в висящую на стене аптечку, откуда выглядывал время от времени, хватался за сердце и пил корвалол.
«Так вот почему он мне приглянулся! — размышлял он. — Как же я сразу не догадался… А ведь и верно — никто другой из замка живым бы не ушел!»
— Когда ты случайно попал в замок, — продолжил граф свой рассказ, — я тебя сразу не узнал. Лишь потом догадался. А с зеркалами ты, конечно, перемудрил. Теперь весь замок кишит этой мерзостью, что ты породил. Так что, мы к тебе на постой. Думаю, только ты с ними можешь справиться.
— Дык, конечно! — вскричал он. — Кто же, как не я! Я, могущественный волшебник Старков! Я, призрак, скользящий в ночи! Я кошмарный кошмар! Я этот, как его…
— Ну, хватит, хватит, — остановил его граф. — Мы тут, кстати, привезли тебе кое-кого.
Внесли большую клетку, в которой сидели несколько старкоидных крыс. С тупым видом они грызли семечки, дрались и пытались перекусить стальные прутья.
Два дня Старков испытывал на них все известные ему заклинания и выяснил, что уничтожить их магией практически невозможно.
— Кто у вас главный?! — кричал Старков, погружая клетку в ванну с водой.
— Старков-старков-старков! — пищали крысы. Лексикон их состоял из трех слов — «Старков», «портвейн» и «ёпперный театр». Одна, правда, назвала Старкова ублюдком, когда он прижег ей хвост паяльником.
Постепенно Старков пришел к выводу, что необходимо уничтожить Главное Зеркало Ахтыгата, и однажды ночью, вместе с Потапычем вновь полетел к замку.
Над самой цитаделью их перехватила стая летучих старкомышей и доставила в тронный зал.
На обитом черным бархатом кресле восседало меленькое существо с огромной головой, которую поддерживали двое слуг.
Собралась огромная толпа самых невероятных существ, и каждое чем-то напоминало Старкова. Здесь были старколаки и старколисы, старкони-кентавры и старкабаны. Из угла в угол, прядая длинными ушами, прыгали белые пушистые старкозаи. Чуть поодаль стояли зеленые зубастые старкодилы, тяжеловесные старкопотамы и ностароги, печальные старкоблюды, старкошки и старсобаки и масса птиц — старобьи и староны, старкукушки и стракусы, старабу и даже парочка волнистых старпугайчиков. На потолочных балках свился кольцами большой сетчатый старпитон, а в воздухе носились тучи старкомаров и старкомух. Единственным, кто более-менее походил на человека, был восседавший на троне карлик-гидроцефал.
«Вот ёпперный театр! — с некоторой гордостью подумал Старков, — похоже, что у графа сбежал весь зверинец! А ведь это же все я! Я!»
— Тихо, ублюдки! — визгливо крикнул коротышка на троне, — Сейчас мы будем его судить! Где прокурор? Слово прокурору!
На кафедру, кривляясь и гримасничая, влезла худая рыжая старбезьяна в напудренном парике.
— Смотрите, о великий народ! — закричала она, тыкая в Старкова узловатым пальцем. — Смотрите, какой он противный, худой и унылый! И это — человек, царь природы?! Ха! Это какой-то ублюдок! Всем известно, что царь природы — Старков…
— Но… Дык эта… — начал было Старков. — Оппаньки…
— Молчи, человеческий детеныш! — приплясывая, взвизгнула старбезьяна. — Ты преступник и не имеешь права голоса!
— Почему это я — преступник? — возмутился Старков.
— Потому, что не имеешь права голоса! — с апломбом закончила старбезьяна, и все восторженно зааплодировали.
— Слово защите! — провозгласил карлик.
Адвокатом Старкова был большой зеленый старкоквак. Он долго шуршал какими-то подмокшими бумажками, то и дело водружал на место слетавшее с носа пенсне и с бесконечными «кхым» и «кхум» пространно говорил о милосердии и снисхождении, которых заслуживает даже вкусный старкомарик или вот это противное длинное существо, отягощенное вдобавок, дурной наследственностью. Все постепенно засыпали, а большой старпитон под потолком даже стал похрапывать.
Наконец старкоквак закончил свою речь, и карлик повернулся к Старкову.
— Обвиняемый! — сказал он. — Что вы можете сказать в свое оправдание?
— Но ведь я, в общем-то, тоже Старков! — неуверенно заявил тот.
Все ошарашено притихли. «Старков! Старков!» — пронеслось по рядам. Подслеповатая старкобра выползла вперед посмотреть, и, обнюхав его, раздула капюшон.
— Он — Старков! — объявила она в полной тишине, которая сразу же взорвалась громкими криками — старкобре здесь доверяли. Все устремились к Старкову. Карлика столкнули с трона и унесли.
— Что вы делаете! — кричал он. — Опомнитесь! Не верьте ему, он самозванец! А Старков — я! Я Старков!
Но его уже никто не слушал.
— Ура! — кричали все, — истинный Старков вернулся!
Потапыча чуть не задавили в суматохе, но он все-таки протиснулся к Старкову и стал гордо прохаживаться около него, всем своим видом стараясь показать, что именно он привел Старкова домой.
Но больше всех радовалась старбезьяна.
Для Старкова наступили счастливые дни. Любая его прихоть исполнялась мгновенно. Каждый вечер он играл для своих подданных на аккордеоне и научил их пить портвейн. Те тоже были в восторге от своего правителя и все говорили, что для народа старкоидов наступил золотой век.
Постепенно Старков выписал Сёму Соснина из Петербургского психдиспансера и даже — Скирюка с Михалычем из Пермского ЛТП. От Сёмы толку было мало, но зато и вреда — тоже никакого. Тихий и спокойный, он бродил по замку, подслеповато щурясь, и с дурацкой улыбкой стирал тряпочкой пыль со старых рыцарских доспехов.
А вот другие двое оказались довольно буйными личностями. Для начала они раздобыли волынку и большой барабан, и всю ночь бродили по замку, оглашая пустые коридоры заунывным воем и гулким грохотом, пока их не выставили на двор. Во дворе они сразу разобрали триумфальную арку, воздвигнутую на прошлой неделе, и стали сооружать маленькую модель Стоунхенджа, в результате чего повредили замковый водопровод. Потом они подожгли сеновал и долго плясали около него, радуясь, что пожар нельзя потушить из-за отсутствия воды. Затем оба проникли в винные погреба, где побили розового старпеликана — главного виночерпия, упились портвейном и не придумали ничего лучшего, как дразнить огромного старбыка красным гобеленом. Взбесившийся старбык бросился на них и с криками «Вот я вас ужо!» долго гонял обоих по тронному залу. В конце концов, на быка упало старосиное гнездо, что навело приятелей на новую идею — они замотались в тюлевые занавески и отправились собирать продналог со старкопчел. Успев разграбить три улья, они были жестоко искусаны разъяренными насекомыми, после чего долго сидели в фонтане, объедаясь трофейным медом. Придя в себя, они привязали веревку к большой люстре в тронном зале и раскачивались на ней, играя в Тарзана, пока люстра не рухнула, пробив два перекрытия и застряв в третьем. Третье перекрытие оказалось потолком старковской опочивальни, и терпение Старкова лопнуло. Надо было как-то обуздать распоясавшихся ублюдков, пока те не раскатили весь замок по камешкам.
Поразмыслив, Старков приказал выстроить посреди двора одноместный пьедестал с надписью:
ДОРОГОМУ ГЕНИЮ ОТ БЛАГОДАРНЫХ ПОТОМКОВ
Вскоре пьедестал был ими обнаружен и оценен по достоинству. Сперва наверх влез один, потом его спихнул оттуда другой, и в заключение оба подрались у его подножия. Занятие это настолько поглотило обоих, что разрушения, ими производимые, свелись к минимуму, и Старков успокоился.
Однако, не все было так хорошо, как казалось. Старков жил, не зная, что его подданные заполонили уже полмира и продолжают распространяться дальше, уничтожая все остальные формы жизни. Зеркало исправно делало свое дело, продуцируя все новых и новых чудовищ. Были созданы тайные лаборатории, где велась направленная селекция. Так были созданы старкодемоны — слоновепри летучие, старкодьяволы — тигропиявки земноводные, старкощей — помесь паука, ящера, борова и костыля, и много других монстров.
Шло время, и люди ополчились против новоявленной нечисти, ибо это стало вопросом жизни и смерти. Огромная армия людей встретилась с армией старкоидов и разыгралась грандиозная битва. Силы были примерно равны, и вскоре в бой втянулись все резервы обеих армий. Постепенно об этом проведал и сам Старков.
«Боже, что я наделал! — ужаснулся он, — и это — мои милые старкунчики?!»
Старков вытащил свою рабочую тетрадь, быстро отыскал нужное заклинание и поспешил на балкон.
— Dyk eta, oppanki… Ubludki! — вскричал он. — Idioty! — но чудовищ это уже не остановило. Схватив огромный двуручный меч, он ринулся было в бой, но его бесцеремонно сбили с ног и покусали свои старгремлины.
«Ну, я вам покажу!!!» — подумал Старков и решил обратиться к более сильной магии. Пробежав мимо дерущихся у пьедестала Михалыча и Скирюка, он поднялся в свои покои и по тайной лестнице устремился к Зеркалу Ахтыгата, прорубая дорогу мечом.
Зеркало работало на полную мощность, извергая полчища самых бредовых созданий. Запыхавшийся Старков остановился, взмахнул мечом и ударил что было сил.
Брызнули осколки, грохот заполнил всю Вселенную, и мир вокруг померк. Старкова подхватил мощный ураган и втянул в зеркальную раму.
Он летел в никуда, кувыркаясь и размахивая мечом. Кругом сверкали молнии, в ушах звучал отвратительный визг. Одежда его дымилась. С немалым ужасом Старков понял, что его несет по зеркалам множества параллельных Вселенных. Со свистом пролетая от стекла к стеклу, Старков успевал разглядеть картины разных миров.
Он видел развалины города с блестящим памятником в центре. Памятник размахивал руками и кричал.
Он видел бои на улицах восточного города и храмы, где люди поклонялись странному, худому и лысому божеству с рогом во лбу, огромными ушами и слоновьим хоботом.
Он летел над степью, где табун худых, растрепанных кентавров танцевал сиртаки.
Он пролетел над грядой высоких гор, где каменотесы высекали что-то огромными буквами. Буквы складывались в слова, и Старков успел прочитать странное четверостишие:
Он видел унылого человека в драных джинсах, который стоял на вершине огромной горы и играл на контрабасе.
Перед ним промелькнуло видение концертного зала, где хор близнецов, очень похожих на него самого, пел «Среди долины ровныя».
Он пересекал океан, обгоняя танкер, за которым тянулся по воде широкий розовый шлейф.
Он облетел вокруг памятника Скирюку и Михалычу, где была надпись:
ДОРОГИМ ГЕНИЯМ ОТ БЛАГОДАРНЫХ ПОТОМКОВ
Он пронесся мимо окна квартиры, где люди в длиннополых плащах отплясывали краковяк под аккордеон.
Его пытались схватить огромные тощие ладони гигантского существа, голова которого скрывалась в облаках.
Он пересек роскошную залу, сбив по пути какую-то пожилую даму с двумя детьми на руках, и краем глаза заметил, как один ребенок с ревом катится вниз по мраморной лестнице.
Он видел большой небоскреб с неоновой рекламой фильма «Чебурашки-ниндзя», с крыши которого собирался броситься вниз какой-то человек.
Он видел две статуи — толстую и тонкую — которые сидели на палубе маленького пароходика, пили портвейн и пели грузинские песни.
Он летел над лесом. Было темно и тихо, и лишь кто-то невидимый пел в ночи:
После чего послышался треск и предсмертный вопль лисицы.
Он летел…
Летел…
Старкову казалось, что прошла вечность, прежде чем он вывалился из рамы разбитого зеркала в своем замке. Слышался шум битвы, как вдруг затрубила труба. Голос ее нарастал и ширился, пока, наконец, не поглотил все остальные звуки. Старков бросился к окну и остолбенел.
В небе разлилось ослепительное сияние. Трубы смолкли, и послышалось ангельское пение, после чего скрипучий голос угрюмо проворчал:
— Как вы мне все надоели! Учил вас учил, ублюдки, да все без толку! Библию дал, понимаешь… Охо-хо… Ну ладно, начнем, пожалуй…
С неба спустились архангелы и водрузили посреди поля битвы престол, на который воссел благообразного вида старец с нимбом на голове.
Все притихли, только у пьедестала дрались Скирюк и Михалыч.
«Оппаньки! — подумал Старков. — Бог! Это что ж теперь будет?!».
Архангел Гавриил шагнул вперед, откашлялся и раскрыл огромную книгу.
— Объявляю Страшный Суд открытым! — провозгласил он, и, заглянув в книгу, вызвал самого первого:
— Адам!
Облака слабости окутали Старкова, и он упал без чувств.
В аду было, в общем-то, неплохо. Правда, жарковато, но зато не надо было заботиться о теплой одежде.
— Дык это еще ничего, — приговаривал Старков, разливая контрабандный портвейн. — Вот у мусульман, между прочим, ад ледяной… Ну, будем здоровы!
В котле булькала вода. Старков наполнял стакан Скирюка, в то время, как Михалыч придирчиво разглядывал свой портвейн на просвет.
Приковылял, опираясь на кочергу, старый хромой черт.
— Опять пьянствуете, так вас разэтак! — проворчал он. — Вот я начальству доложу — тогда попляшете!
— Доложи, доложи! — ехидно сказал Старков, — а мы тоже все скажем. И что дрова у тебя сырые, и что котел у нас сто лет не чистили…
Михалыч высунул язык и сказал «Бе-бе-бе», после чего Скирюк треснул его по голове.
— Прекрати дурачиться! — сердито сказал он.
— Но ты же и сам любишь дурачиться… — пролепетал виновато Михалыч.
— Люблю, — буркнул тот, — но не в такой же обстановке!
Так они и сидели втроем в одном котле, распивая розовый портвейн, который незаконно доставлял им по старой дружбе 427-й ангел III гильдии Симеон Соснин.
П Р И Л О Ж Е Н И Е — 1
(правила игры в чехарду)
Игра командная. Поле для регби расчерчивается на полторы тысячи клеток и делится поперек на две половины. Расстановка игроков произвольная, единственное ограничение — до начала игры каждая команда занимает только свою половину поля. В команде сорок человек.
Прыгать разрешается только через одного человека, причем, если этот человек — свой игрок, то вреда это не приносит, а если чужой, то перепрыгнутый выбывает из игры. Допускаются многоходовые комбинации, длинные прыжки через несколько клеток после одного отталкивания от спины играющего, обманные маневры, финты, а также прыжки по диагонали и прыжки под углом (буквой «Г»). Прыжки не подконтрольны никаким сигналам и прыгать можно хоть всем игрокам сразу, но только не нарушая при этом правил.
ЗАПРЕЩЕНЫ: прыжки на месте, прыжки с клетки на клетку «вхолостую» (без участия другого игрока), ходьба и бег, прыжки через двух и более игроков и прыжки с игроком на спине. Любое из этих нарушений наказывается удалением с поля до конца игры. За пределы поля выпрыгивать нельзя, выпрыгнувший игрок наказывается удалением на три минуты.
Команда, в которой остается меньше десяти игроков, считается проигравшей. Судейство осуществляется двумя полевыми судьями (арбитрами). Перепрыгивать через арбитра строго запрещено и наказывается удалением до конца матча.
Игра проводится в три тайма по 10 минут каждый.
П Р И Л О Ж Е Н И Е — 2
(экология веганских зеброкрыс)
Зеброкрысы были открыты на шестой планете системы Веги экспедицией под руководством Земиана Бемфинокса (уроженца Сирены — третьей планеты Гектора-малого). Зверьки, впоследствии получившие название «Зеброкрыса Веганская» (Rattus Lineatus morpha Vega, Skir.) оказались очень миролюбивыми и ласковыми. Вдобавок, выяснилось, что зеброкрысы обладают поистине уникальной способностью — пребывая постоянно в обществе какого-либо человека, они могут дублировать его память благодаря слабым телепатическим свойствам.
Михалыч, обладая плохой памятью, зачастую попадал из-за этого в различные переделки. Он пробовал было покупать различные Электронные Запоминающие Устройства («ЭЗУ-6», «Мemolux», «Elephant's memory») но неизменно их терял в силу своей рассеянности. Покупка зеброкрысы оказалась для него наилучшим выходом из сложившегося положения.
Зеброкрысы растительноядны и больше похожи на бурундуков, чем на крыс, как по внешнему облику, так и по образу жизни. Очень теплолюбивы (зим на третьей планете системы Веги не бывает). Расцветка варьирует в широких пределах — от черных полос на песочном фоне до красных на снежно-белом. Живут в лесу, на всех уровнях. Передние конечности хватательного типа, прекрасно развиты пальцы. При долговременном контакте с определенной личностью способны на несложные разумные действия. Млекопитающие. Раздельнополые.
У Михалыча жила зеброкрыса очень редкой окраски — зеленые полосы на желтом фоне. Кстати, звали ее (а вернее, его, ибо это был зеброкрысюк) Иннокентием Карловичем.
П Р И Л О Ж Е Н И Е — 3
(лексикон Старкова, основные слова и выражения)
АППАРАТ (АППАРАТИК) — звукозаписывающая и звуковоспроизводящая техника, а также концертная аппаратура.
БАБКИ — деньги.
БОДУН — состояние, наступающее после злоупотребления розовым портвейном (см. РОЗОВЫЙ ПОРТВЕЙН).
«ВАЛЬТМАЙСТЕР» — а) германская фирма по производству аккордеонов; б) аккордеон производства вышеупомянутой фирмы.
ГОПНИКИ (ГОПНИЧКИ) — нехорошие люди (шпана).
ДЫК (митьковск.) — Так (в смысле: «Так значит…» или «Так ведь…»)
ЁППЕРНЫЙ ТЕАТР — а) Оперный театр; б) Крепкое выражение.
ЖАБЫ — нехорошие люди (дураки).
ИДИОТЫ — идиоты.
ОППАНЬКИ — восклицание, означающее в зависимости от настроения — восторг, удивление, восхищение, изумление, потрясение и, иногда — ужас.
ПОКЛОННИЧКИ — хорошие люди (не гопники).
ПОРТВЕШОК — ум.−ласк. от РОЗОВЫЙ ПОРТВЕЙН.
РАРИТЕТНО — редкостно, восхитительно, чудно, превосходно.
РОЗОВЫЙ ПОРТВЕЙН — алкогольный виноградный напиток, излюбленное питьё Старкова, источник вдохновения и счастья.
ТОРТ ЗЕФИРНЫЙ — а) Вышеупомянутое кондитерское изделие; б) Крепкое выражение, употребляется в сочетании со второй половиной: Торт зефирный — мерзкий торт.
УБЛЮДКИ — означает, в зависимости от ситуации: дураки, идиоты, кретины, жабы, гопнички, поклоннички, молодцы, а также — незаконнорожденные сыновья.
И Старков, и Сёма, и все остальные герои данного повествования существуют на самом деле. Здесь описан клубок параллельных Вселенных, и в какой находимся мы с вами — неизвестно, но Старков существует везде. Где-то он умер в раннем детстве, и Мировой Катастрофы не будет. Где-то — выжил, и существование этого Мира уже под вопросом.
Все эти рассказы суть моделирование личности на основе трех постулатов:
а) Старков чрезвычайно туп.
б) Старков очень любит пить розовый портвейн.
в) Старков очень любит играть на аккордеоне.
В принципе, из столь скудного материала нельзя сделать ничего, но обаяние личности Старкова настолько велико, что стоит только написать «Старков», как сразу получается сюжет. Герой этот всегда начинал действовать независимо от авторов, и стоило немалых усилий удержать его в рамках. Удалось ли это, мы не знаем — так получилось, что в рассказы занесло и нас самих. Однажды, помнится, Старков нас даже убил. Прискорбно, если это произойдет в этой реальности, а впрочем, это не самое худшее.
Выражаем огромную благодарность:
БГ — за Иннокентия Полтораки, Коня в пальто, Полный рост и просто — за песни, стихи и прозу.
Дмитрию РЕВЯКИНУ — за Саламандровый хвостень и Чурень ярилов и, опять же, за песни и стихи.
Джону ЛЕННОНУ — за его книги: «In His Own Write» и «A Spaniard In The Works».
Льюису КЭРРОЛЛУ — за зеркала и каминную кочергу.
Даниилу ХАРМСУ — за концовку речи старбезьяны в суде.
И. А. КРЫЛОВУ — за прототип басни о Старкове и лисе.
Роджеру ЖЕЛЯЗНЫ — за идею «бесконечных» книжных сериалов.
Майклу МУРКОКУ — за доведение этой идеи до абсурда.
Роберту ШЕКЛИ — за «грабёжмейстера».
Эрику Фрэнку РАССЕЛУ — за «дьявологику».
Аркадию ГОЛИКОВУ (ГАЙДАРУ) — за варенье и печенье.
Михаилу ШАЛАМОВУ — за «Введение во искушение».
Андрею ГРИЩЕНКО — за то, что филин Потапыч так похож на него.
Г-ну ВОРОНЦОВУ-ВЕЛЬЯМИНОВУ, автору учебника «Астрономия» — за список звезд, которые Старков когда-нибудь взорвет.
Уолту ДИСНЕЮ и его студии — за Чипа и Дейла, фрагменты чьих диалогов встречаются в рассказах.
А. Е. ШЕРЕМЕТУ — за перебор текста.
Группе «ГЛЮКОНАТ КАЛЬЦИЯ» — за тексты песен «Облако Смерти» и «Розовый Портвейн», а также — за предоставленное название. R.I.P.
Группе «ТЕХНОЛОГИЯ» — за то, что их концерт хочется взорвать.
Группе «КОРРОЗИЯ МЕТАЛЛА» — за гибрид Паука, Ящера, Борова и Костыля.
А также:
ЯПОНСКОЙ И КИТАЙСКОЙ ПОЭЗИИ,
ДРЕВНЕСКАНДИНАВСКИМ САГАМ И СКАЗАНИЯМ,
ДРЕВНЕИРЛАНДСКИМ МИФАМ.
Кроме того, большое спасибо нашим дорогим родителям, Витьке Новокшонову, Коле Панькову и его жене Наташе, Стасу Смолину, Шурику Федорову, Паше Кошкину, и двоим Сергеям: Сажневу и Пшеничникову — за читку рассказов, помощь и поддержку.
Общий привет.
весна 1992 — весна 1993 гг.
Пермь.
Д. Скирюк
А. Михалыч
P.S. Кстати, Старкова зовут Сашей.
P.P.S. Краткое содержание всех этих рассказов зашифровано акростихом в списке магической литературы в сериале «Ведьмак из Ахтыгата».
P.P.P.S. Во время написания рассказов авторы спиртных напитков не употребляли.
Текст произведения трансформирован в связи с разбивкой по страницам в данном издании. При переформатировании и проч. особое внимание обращать на страницу «имярек», где фраза Старкова: «Оппаньки, („такая-то, имярек“) страница!» должна изменяться в соответствии с номером таковой.
Пока всё.
Сергей Викторович спал на спине, вдавив затылок в свалявшуюся старую подушку. На лице его отражалась мука, а дыхание было тяжелым. Но не наглухо забитая гвоздями форточка и не замусоленные окурки, натыканные в фарфоровое блюдце, беспокоили Сергея Викторовича. Отнюдь.
С двух сторон от Сергея Викторовича сидели демоны. Оба явно были не в духе. Они сверлили друг друга круглыми от злобы глазами и тихонько шипели. Наконец, правый демон качнулся вперед и вцепился когтистой лапой в сердце спящего. Левый ухватил было печень, но тут же выпустил ее, брезгливо тряхнув дланью. И тоже потянулся к сердцу.
Печень у Сергея Викторовича и впрямь была нехороша. В молодости, в медицинском студенчестве пили по любому поводу — то, стараясь перебить запах формалина, то пытаясь выбить из головы окровавленные останки катастрофически погибших. Пили спирт, пили плохой дешевый портвейн, который почему-то называли вином, угощая девочек… пили поддельный бренди и настоящий одеколон. Позже, когда Сергей Викторович остепенился, обрел семью и приличную работу — напитки стали дороже и реже. Однако на каждом выездном семинаре или симпозиуме Сергей Викторович любил вернуться в лихие молодецкие времена и накатить как следует, чтоб трещали стены арендуемого пансионата или какой гостиницы.
Очень способствовала порче печени и непомерная любовь Сергея Викторовича к жирной и прочей вкусной и неполезной пище, которой его кормила жена. Вряд ли жена желала ему медленной и мучительной смерти от холестерина, даже, скорее, наоборот. Кормление мужа происходило с такой непередаваемой любовью и заботой, что холестерин должен был от стыда рассасываться сам и немедленно выводиться из организма. Но этого не происходило, а жена в своей любовной слепоте не замечала, как лихо нарастают лишние килограммы у ее благоверного.
Благоверным Сергей Викторович тоже, честно говоря, не был…
Тем временем левый демон потащил к себе сердце, но правый и не думал его отпускать, а только злобно зашипел:
— Отвали! Я первый!
— Еще скажи, что правый! — язвительно парировал левый демон, — мне не меньше твоего надо!
— Печенку вон бери!
— Это разве печенка?! — скривил и без того гадкую рожу левый. — Это сплошной цирроз.
— Допустим, цирроза там пока нету… некоторое перерождение тканей наблюдается, но…
— Короче, Склифосовский! — перебил левый.
— А если короче, то ты вообще не по адресу явился! Это мой клиент!
— Да ладно?! Ты просто перехватил мое направление в эфире!
— Пусти!
— Не пущу!
Демоны, сопя, тягали несчастное сердце Сергея Викторовича в разные стороны. А сам Сергей Викторович видел дикий сон, от которого покрывался липким потом. Во сне Сергея Викторовича разглядывал чей-то внимательный гигантский глаз, занимавший полнеба, а сам Сергей Викторович голый и беспомощный сидел в маленьком стеклянном кубе. Куб был настолько тесен, что невозможно было повернуться к глазу спиной. Лицом же сидеть к глазу было неловко, никак не удавалось прикрыть срамное место. С другой стороны, Сергей Викторович, как врач, понимал, что стесняться нечего, но больно уж назойлив был этот глаз. И смотрел как-то глумливо, неприятно. Сергей Викторович попробовал глубоко вдохнуть и выпрямиться, могучими плечами разломив вдрызг тонкие стенки, но только задохнулся от внутренней боли и с ужасом осознал, что стенки не только плотные, но и герметичные. И что воздуха внутри куба осталось совсем чуть.
— Если сейчас же не уберешься — пожалеешь! — пригрозил правый демон левому.
— Пожалеешь ты! — огрызнулся левый.
В комнату неслышно зашел большой рыжий кот, настороженно поводя ушами. Демоны, занятые раздорами, его не заметили. Кот Аркадий сверкнул глазами и тихо покрался к кровати.
Сергей Викторович еле дышал. К врачам обращаться он не привык, поскольку сам был эскулапом. Знаем мы эти ихние справочники — говаривал в курилке коллегам — они и у бабы член найдут, если долго обследовать станут. А тем временем у Сергея Викторовича неуклонно зрело ожирение сердца. Вот если бы с таким же рвением, как он скакал в чужих спальнях, он бы скакал на велотренажере или хотя бы просто регулярно исполнял супружеский долг… Главное, чтобы регулярно! Чужие-то спальни не каждый день подворачиваются, да что там — не каждый месяц!
Своей же супруги Сергей Викторович побаивался. Законная супруга отличалась завидным темпераментом, который в молодости и покорил Сергея Викторовича — стоило ее завести, и остановить неистовую жену уже не было никакой возможности. Но с возрастом, после каждого супружеского пылкого соития Сергей Викторович начинал страдать то от растяжения ягодичных мышц, то от одышки.
Супруга же обожала Сергея Викторовича материнским чувством, заботилась, и поэтому давно перестала перед сном наряжаться в прозрачный соблазнительный пеньюар. При этом поразительно, что самой ей не требовалось вовсе никакого секса, и все их брачные игры происходили только с подачи Сергея Викторовича. Легко переключив свою энергию в русло домохозяйства, жена, казалось, и вовсе забыла о том, что люди — существа двуполые. Однако, когда внезапно решив заглянуть к мужу на работу, застала супружника в объятьях ординаторской сестры — то весь ее темперамент тут же обратился в гнев и невероятно громкий скандал. Пациенты больницы с ужасом бежали из приемного покоя, решив, что сработала пожарная тревога.
В общем, остался с тех пор Сергей Викторович без семьи, без заботы и без половины нажитого имущество. Одинокое его существование изредка скрашивали одноразовые дамы, да кот Аркадий, которого жена преподло бросила, презрительно сказав, что не хочет больше иметь никаких дел с существами мужского пола, пусть он даже кот или черепаха!
С котом у Сергея Викторовича отношения всегда были натянутыми. Они обходили друг друга стороной, как два самца, делящих территорию. Однако после ухода жены Сергей Викторович исправно кормил Аркадия и менял ему опилки, а за это Аркадий не гадил по углам и не лез к Сергею Викторовичу.
— Слушай, может, ты почку возьмешь? Почка вполне неплохая, одна из… — попробовал договориться правый демон, почувствовав, что левый начинает перетягивать сердце на себя.
— Ты мне еще мочевой пузырь предложи, нечисть! — презрительно отозвался левый и демонически всхохотнул.
— В самом деле, далось тебе это сердце! Есть же и другие органы!
— Ага, давай, предлагай мне — прокуренные до черноты легкие, язвенно-гастритный желудок, селезенка от старого «запорожца»…
— Ах ты тварь, еще торгуешься! — вскричал правый и поднапрягся.
Кот выгнул спину, вздыбил шерсть и вспрыгнул на грудь Сергея Викторовича. В полете он зацепил лапой левого демона и толкнул правого. Демоны с каким-то слабым нелепым всхлипом выпустили сердце, а Сергей Викторович резко открыл глаза и обнаружил перед собой морду кота.
— Ах ты, зараза! — Воскликнул Сергей Викторович и сел в кровати.
Аркадий ссыпался к нему на колени, от неожиданности коротко мявкнув.
— Вот гадина! Я тебя для того поил-кормил, чтоб ты ночью меня придушить удумал?! Ах ты, шкура!
Сергей Викторович схватил Аркадия за шкирку и спустил ноги с кровати, вслепую нашаривая ими домашние драные шлепанцы. Кот протестующе замяукал, попытался вырваться, но Сергей Викторович держал его крепко.
— А я-то думаю, чего мне дышать нечем стало?! Аж сердце чуть не разорвалось! Недаром в народе говорят, что коты дыхание по ночам воруют… Вот тварь, достался же ты мне. Завтра сдам тебя куда следует. А сейчас — пшел вон!
С этими словами Сергей Викторович вышвырнул кота за дверь спальни и плотненько ее прикрыл. Аркадий только и успел увидеть, как два демона на кровати мстительно осклабились и принялись подскакивать на подушках.
Гроб стоял на сдвинутых табуретках, на кухне плакала жена Сергея Викторовича, ее утешала теща. Теща отнюдь не выглядела убитой горем и потихоньку приговаривала — «зато квартира теперь тебе осталась». Жена переставала плакать, но потом начинала вновь.
Под завешенным полотенцами зеркалом сидели два демона: левый деловито просматривал записную книжку покойного с адресами и телефонами пассий, а правый старательно надувал найденный между лосьонами и одеколонами презерватив.
— Сволочи вы все-таки, мужики, — сказал кот Аркадий. — Он ведь кормил меня. И опилки менять не забывал. Не самый плохой вариант. Кроме того, я собирался с ним как-то наладить отношения. Такой был повод — спасти его…
— Ты что — тупой? Люди не видят демонов, будто не знаешь…
— И напрасно. Вы тоже молодцы, взяли бы да воплотились.
— На фига? У нас своя работа, у тебя своя, чувак, — сказал демон с записной книжкой и толкнул коллегу плечом: — Видал, чо написано? Марина, 7. Седьмой номер сиськи, что ли?!
— Надо бы слетать позырить, — заинтересовался демон с презервативом. Надув щеки еще разок, он внезапно выпустил презерватив из лап, и тот заметался по комнате, сдуваясь. Оба демона радостно заржали, когда презерватив опустился точно на нос покойного.
— Нормально, — сказал кот. — Ведь на меня теперь подумают.
— А тебе терять нечего, — сказал демон с записной книжкой, то есть левый. — Вали вон на улицу и живи в подвале, или хозяина поищи. Эта баба тебя все равно выгонит, и дай бог, чтобы живодерам не сдала.
— Сами вы живодеры, — буркнул кот, влезая на гроб и снимая лапой презерватив с мертвого хозяйского носа.
— Прославиться он хотел, — хихикнул правый демон. — Добрыми делами.
— Иди теперь на помойку, Аркадий, там пой свои пасторали. А здесь для тебя райская жизнь закончилась, — ехидно добавил второй.
Кот Аркадий вздохнул, взял из-под дивана свою котомочку и тихо вышел за дверь. На кухне уныло продолжала плакать жена.
В тот день, когда Арина пошла покупать себе красный берет, в ее кармане завелась лиса. Сначала эта мелкая пушистая бестия просто шуршала автобусными билетиками и чеками, сооружая себе гнездо, да изредка сердито тявкала, когда в переполненном транспорте кто-нибудь норовил поживиться ариниными карманными денежками. Одного воришку лиса даже основательно тяпнула за палец, по какому поводу тот едва не потащил Арину в милицию — нефиг таскать с собой незанамордированное животное! Впрочем, больших хлопот лиса не доставляла до тех самых пор, пока не научилась охотиться.
Сначала, конечно, она начала с тараканов. Тут у Арины не было почти никаких возражений — она и сама периодически устраивала им зарницы на выживание. Единственное «но» заключалось в том, что теперь из кармана приходилось вытряхивать кучу колких хитиновых крылышек и лапок. Их лиса жевать отказывалась.
Спустя месяц лиса отъелась и подросла настолько, что ее хвост во время сна частенько свешивался за пределы кармана. Арине пришлось пересесть в маршрутки, потому как лисе не нравилось, что в метро ее слишком сильно прижимают. Маршрутки стоили дорого, и Арина все чаще стала задумываться о смысле сберкнижки.
Ближе к зиме лиса затеяла переустройство гнезда. Она прогрызла ходы в подкладке и добралась до внутренних кармашков. Там лиса устроила склады. Однако тараканов уже осталось так мало, что запасы выглядели слишком неубедительно. И лиса принялась охотиться всерьез.
Начала она с мышей. Поскольку в квартире их не водилось, то лиса научилась вскрывать вентиляционную решетку и пролезала на чердак или в подвал. Возвращалась она довольная и грязная, помахивая пучком грызунов, и сразу забиралась в карман, оставляя на драпе следы-розочки. Арина ругалась, чистила пальто щеткой и грозилась в следующий раз сунуть его сразу в стиральную машину — возможно, даже с каким-нибудь отбеливателем. Впрочем, лиса знала, что никакой машины в здешнем хозяйстве нет, а потому вела себя все более нагло.
Неладное Арина заподозрила в то утро, когда обнаружила лису на воротнике. Та лежала, как ни в чем не бывало, будто всю жизнь занимала именно это место. С одной стороны, лисий мех вроде как облагораживал убогое пальтишко. Но с другой стороны, Арина серьезно задумалась о том, чем же заняты ее карманы, если лиса туда уже не помещается.
Невзирая на протесты лисы, она стала вытряхивать из пальто: дюжину крыс, пять кошек, двух чихуахуа, одного бобтейла и четырех сантехников с ящиком инструментов, разводным ключом и несколькими пустыми бутылками. Сантехники прекрасно адаптировались к карману и выглядели вполне жизнеспособными, все остальное давно сдохло. Воспользовавшись присутствием мастеров, Арина сразу попросила залатать текущие трубы и поменять кран. Когда мужики завозились в ванной, лиса оживилась и попыталась опять затащить их в гнездо, но бдительная пальтовладелица пресекла ее поползновения. Лиса обиделась.
Почти неделю они ходили вместе — Арина в пальто, а лиса на ее плечах, — и жутко дулись друг на друга. Коллеги решили, что Арина внезапно разбогатела, раз позволяет себе такие роскошные меха, а хмурится превентивно, чтобы никто не вздумал просить в долг. Потом на работе пропали начальник с бухгалтером, а лиса стала такой толстой, что ее хватило даже на капюшон.
Разумеется, с исчезновением руководства компания была расформирована, зарплата пропала, а Арина еще больше разозлилась. Лиса плохо влияла на финансы.
Между тем, охота продолжалась, и пальто постепенно превратилось в манто, а затем и в шубку. Однажды лиса вернулась домой такой округлой, что ее лапы едва касались линолеума. Из ее пасти свисали сразу два языка. Да и хвостов у лисы изрядно прибавилось. Арина припомнила, что старые китайцы предупреждали: если у твоей кошки выросли три хвоста, сразу отруби ей голову. Но вот относится ли это к карманным лисам, она не знала. И рисковать не очень хотела.
К счастью, скоро пришла весна, а с ней и тепло. Арина с облегчением сняла тяжелую шубу, сунула ее в шкаф и не вспоминала о лисе почти до самой осени. А когда снова собралась надеть свое старое пальтишко, обнаружила, что вешалки пусты — только несколько толстых бабочек моли вяло ползали по стенкам. Повздыхав немного о съеденной лисице, Арина пошла покупать куртку. А вечером, когда перекладывала ключи, карточки и мелочь в карманы, кто-то тяпнул ее за палец острыми щенячьими зубками.
Их было шестеро. Не семь, не пять и даже не шесть, а именно шестеро. Вот в этом «-ро» все и дело. Шесть — просто безликое число, а когда есть «-ро» — то это уже личности, пусть даже и похожие, как близнецы. Они были цветными карандашами. Ма-а-аленькая такая коробочка. На шесть штук: синий, зелёный, жёлтый, красный, чёрный, фиолетовый.
На фабрике коробки с карандашами упаковали в большие ящики и отправили в долгое путешествие. Карандаши стукались друг об друга в темноте и тесноте, когда ящик бросали или роняли или просто везли по тряской дороге, и каждый раз с ужасом ожидали тихого хруста, с каким ломается грифель. Ведь так часто бывает — грифель, хрупкое сердце карандаша, не выдерживает ударов или просто резкой смены жары и холода и ломается.
Но ведь сердце людей тоже иногда не выдерживает резких ударов или жизненных передряг и разрывается, хотя оно и не такое хрупкое, как грифель.
А тем временем карандаши благополучно добрались до склада. И уже там, в темноте и относительном покое начали строить планы на будущее, хотя и понимали, что здесь от них почти ничего не зависит. Да ведь и люди так же строят планы, пытаются их осуществить, и даже думают иногда, что претворение этих планов в жизнь в их силах.
Впрочем, планы карандашей не отличались ни всемирным размахом, ни особой революционностью. Они просто мечтали найти наилучшее применение своим способностям в будущей, пусть и не очень долгой, карандашиной жизни.
Чёрный карандаш бормотал что-то о разметке, чертёжных рамках и топографических планах. Жёлтый загадочно улыбался, изредка роняя фразы о жёлтом дьяволе в жёлтом доме. Синий и Зелёный, прижавшись друг к другу шептались о чём-то, понятном только им, а до остальных иногда долетало «график», «фаза», «цикл». Фиолетовый, по общему мнению, был безнадёжным романтиком, и не соглашался на меньшее, чем раскрашивать небо. И только Красный ничего не говорил. Все понимали, почему — ведь он был рождён отчёркивать важные места и наносить резолюции.
Иногда карандаши начинали спорить, кто же из них нужнее в этом мире, да так яростно, что коробка буквально могла вот-вот развалиться. Правда, снаружи этого никто не замечал. Да и что тут замечать — коробка и коробка. А потом их выложили на прилавок, и спорить они могли только тогда, когда магазин не работал.
Потом однажды чьи-то руки достали их из-под стекла, и как следует упаковали в цветную бумагу, и громкий голос произнес: «Спасибо за покупку!» Потом их долго (или это им так показалось) куда-то несли, потом послышались голоса, смех, бумагу с треском разорвали, и карандаши опять увидели свет. Их как-то очень ловко очинили: так, чтобы если рисовать в одну сторону, то получалась бы очень тонкая линия, а если повернуть вбок, то линия была бы широкой. Тогда-то, наконец, карандаши и узнали, к кому же они попали. К очень маленькому мальчику, в подарок на день рожденья.
И мальчик стал рисовать дома, деревья, себя с родителями, жёлтое солнце на голубом небе и зелёную траву на чёрной земле. А еще он всё подкрашивал красным — ведь все знают, как дети любят красный цвет! — и земля становилась глиной, солнце оранжевело, а небо было лиловым. А когда мальчик начинал рисовать красные цветы, карандаш ломался — у него оказался слишком хрупкий, наверное, пережжённый грифель. Тогда мальчик обижался, как это умеют только дети, и отбрасывал карандаш в сторону, но потом он находил его. Но однажды карандаш закатился под шкаф и провалился в щель в полу, и там его не нашли.
Наверное, он до сих пор лежит там, в подполье, в пыли и паутине. Яркая краска и позолота с него давно облезли, и теперь его никто не узнал бы. Иногда по нему пробегают тараканы, а рядом шныряют крысы с красными злыми глазами. Тогда карандаш вздрагивает и замирает, но крысы уходят, и он успокаивается и засыпает. Ему снится, что его нашли, опять покрыли краской и позолотой, и он попал на стол к Очень Важному Начальнику. Уж теперь-то он точно будет наносить резолюции, и отчёркивать важные места.
А иногда ему видится совершенная фантастика, что это он сам стал Очень Важным Карандашом, и решает, какие места нужно ОТчёркивать, а какие — ЗАчёркивать. Потом он издаёт Указ, что на самом деле считать важным, а что — нет. Карандашей (да и людей тоже) начинают делить по цветам, и одни цвета становятся важнее других…
Потом он просыпается от писка голодных крыс. И ему опять становится страшно, что они изгрызут его в труху, или он без толку сгниёт здесь, в подполье. Ему остаётся только надеяться на то, что его наконец-то найдут…
А мальчик давно вырос, но иногда он вспоминает так и не найденный карандаш. И тогда ему кажется, что если найти потерю, то всё обязательно станет лучше…
Скрипя снегом под подошвами, Андрей шел домой. Вечеринка на работе была скучной как всегда. Готовились к ней долго, ждали от нее многого, но все придумки оказались недоделаны. Те, кто должен был написать стихи, прочитали чужие, где-то уже слышанные, а те, кто должен был петь песни, забыли принести гитару. И даже тосты были из Интернета…
Про подарки и вспоминать противно. Школьная манера дарить ОДИНАКОВОЕ была преодолена, и всем подарили РАЗНОЕ, но это мало что изменило, потому что явно прослеживалось: у всех подарков одна цена — рублей триста. Видно, именно такую сумму на брата выделил местком. Андрею подарили комплект: шампунь, пена для ванны и туалетная вода. Он дежурно пошутил, мол, я что, плохо пахну?.. Кстати, подарок он положил на подоконник, а, уходя, забыл забрать. Да и бог с ним.
Дважды бегали за водкой. Нет, трижды. Танцевали под «Фабрику» и Сердючку. Короче, «новогоднее волшебство» в полный рост… А самое противное, что Андрей знал точно: дома Новый год пройдет примерно так же. Светлана подарит «ему» комплект постельного белья, они вместе Ольке — сотовый (так как у всех ее подруг такие есть уже лет сто), он Светлане — комплект нижнего белья, как будто оно еще может его возбуждать.
Андрей свернул на свою улицу, но, прежде чем двинуть прямиком к подъезду, зашел в маленький магазинчик на остановке и купил банку «Балтики-тройки» с пакетиком сушеных кальмаров. Это было явно лишнее пиво, так как на вечеринке он пил только водку. И ему не хотелось, чтобы Светлана видела, как он это пиво пьет. Но когда он осознал это, до родного подъезда идти было уже ближе, чем возвращаться в магазин. И он не стал менять траекторию. Набрав код, вошел в подъезд и уселся на ступеньках лестницы. Вряд ли кто-то из соседей пойдет по ней в этот час.
Отогревшись, Андрей расстегнул дубленку. Разорвал пакетик. Соленый вкус «владивосток-морепродукта» пришелся кстати, притупляя нездоровый посталкогольный аппетит. Андрей вскрыл банку, глотнул пиво и зажмурился от удовольствия. Вот бывает же так. Сидел за праздничным столом — салаты, винегреты, пельмени, колбаса… Веселая компания, приятная музыка… Но почему-то все было «не в жилу», не в кайф. А вот сейчас он сидит один на лестнице в подъезде, хлебает какое-то долбанное пиво, и при этом — почти счастлив. Почему?
Может быть потому, что это — именно то, чего захотел именно он и именно сейчас? А там, на празднике, все было ориентировано на всех — и еда, и питье, и музыка, и даже время и место. Лестница — не банкетный зал, банка пива и сушеные кальмары — угощение невеликое. Но хороша ложка к обеду. Даже компанию тут он выбрал себе сам — никого. И музыка по индивидуальному заказу: тишина.
Он глотнул еще и почувствовал, что весь размытый вечеринкой водочный хмель как-то конкретизируется, осмысливается, фокусируется. Вспомнил выражение «отлакировать пивком». Очень точно сказано. Сознание обрело предельную прозрачность. Подумал с пьяной горечью: «Может, дело просто в том, что я замкнутый, неприветливый и неприятный человек? И все не по мне, если только я не один? Может, я — волк одиночка? А коллектив, жена, дочь — это все недоразумение? То, с чем приходится мириться, не более?»
Но нет. Неправда. Он умеет радоваться общению, любит дочь, любит жену. Во всяком случае, любил. Но ему и сейчас хорошо с ней… Однако «лакированное сознание» не позволило ему по обыкновению обманывать себя. Внезапно с грубой отчетливостью он на один лишь миг осознал в чем дело, но тут же сработали защитные механизмы и запихали эту мысль обратно глубоко в подсознание.
А осознал он вот что. Что занимается он совсем не тем делом, которым мечтал когда-то заниматься. Что женат совсем не на той женщине, которую когда-то без памяти любил. Что живет он совсем не так и не там, где и как собирался жить… И даже собака у него не его любимой породы… И с дочерью не поговоришь по душам — так, как можно было бы с сыном…
Все это — не разложенное по полочкам, а свитое в тугой клубок общего ощущения разочарования — лишь на миг выкатилось наружу и тут же спряталось назад. Но кайф был испорчен. Одновременно с этим исчезла и ясность. Вновь почувствовав себя глухо и бездарно пьяным, Андрей прожевал ставшие безвкусными остатки кальмара, сделал большой глоток, и банка опустела. Затем он встал, засунул пустой пакетик от кальмаров в банку, положил ее боком на батарею центрального отопления и собрался уже двинуться вверх по лестнице на свой третий этаж, как вдруг услышал, что кто-то открывает кодовый замок подъезда.
Андрей остановился. Даже не из любопытства, а машинально. Днем в такой ситуации он всегда дожидался того, кто входил. Чтобы поздороваться. Чтобы не думали, что он кого-то избегает.
Дверь распахнулась, и в подъезд вместе с клубами морозного воздуха ворвался молодой человек в кожаной куртке, в шапке похожей на летный шлем и с портфелем в руке. Что-то не помнил Андрей такого соседа. Однако, что с того? Соседи имеют обыкновение меняться. К тому же молодой человек Андрея явно узнал и обрадованно помахал свободной рукой:
— Андрей Николаевич, вы еще здесь! Как это замечательно!
— Здрасьте, — слегка обескураженно отозвался Андрей.
— С наступающим вас, — сказал молодой человек.
— Спасибо, вас также, — сказал Андрей и, отвернувшись, шагнул на следующую ступеньку, но голос снизу остановил его:
— Подождите минутку. Не спешите. У меня для вас кое-что есть.
Незнакомец быстро поднялся к Андрею и, остановившись на ступеньку ниже, открыл свой портфель, достал из него какой-то сверток и протянул Андрею.
— Что это? — удивился тот, непроизвольно протянув к свертку руку, но тут же отдернул ее.
— Берите, берите, это ваше.
Андрей пожал плечами, не зная как вести себя с этим странным человеком. Говорят, общаясь с психом, нужно во всем соглашаться. А вдруг в свертке… Он не успел додумать, что же такого ужасного может там быть. Молодой человек сам нетерпеливо порвал бумагу, достал из свертка и подал Андрею его содержимое.
Это была игрушка — машинка из черного карболита. Был когда-то такой очень популярный у нас вид пластмассы. Эта машинка показалась Андрею знакомой, и он взял ее.
— Лучше поздно, чем никогда, правда ведь? — почти просительно произнес незнакомец.
И тут Андрея словно током ударило. Ведь это ТА САМАЯ МАШИНКА. Та самая, о которой он так мечтал, когда ему было восемь. Такая машинка была у его одноклассника Вадика, и Андрей бешено завидовал ему. Они дружили, но с того дня рождения, на который родители Вадика подарили ему машинку, дружба сошла на нет: Андрей не мог больше приходить к Вадику в гости, не мог видеть эту машинку, раз она не его!
Ему так хотелось, так хотелось такую же! Эта машинка захватила все его воображение, она стала его вожделенной мечтой, стала его проклятием… До Нового года тогда оставалось всего два месяца, Андрей точно знал, какой он хочет подарок, и недвусмысленно намекнул об этом маме и бабушке. А потом стал ждать.
Но они подарили ему велосипед. Хороший велосипед. Просто отличный. Но это было совсем, совсем не то. Он сделал вид, что рад подарку, но потом, запершись в ванной и, открыв воду, чтобы не услышали, он пятнадцать минут рыдал взахлеб. Умылся, вытерся, и никто ничего не заметил.
Больше никогда в жизни он ничего не хотел так сильно. Возможно, как раз потому, что боялся снова испытать такое же разочарование. Он никому и никогда не рассказывал обо всем этом, да и сам сумел забыть почти совсем.
— Кто вы? — почему-то шепотом спросил он незнакомца.
— Я — Дед Мороз, — откликнулся тот.
— Бросьте молоть… — начал Андрей, но осекся, видя, что у молодого человека с неимоверной скоростью растет курчавая седая борода.
— Я не в экипировке, — пояснил тот. — Я только к детям прихожу во всем параде.
Борода дошла до пояса и тут же стала втягиваться обратно.
— Почему сейчас? — упавшим голосом спросил Андрей, моментально поверив.
— Не успеваю, — развел руки молодой Дед Мороз. Его румяные щеки вновь были идеально гладкими без малейших признаков растительности. — Знаете, сколько вас, а я один. Нет, я не оправдываюсь, нехорошо, конечно, получилось, но, поверьте, не все зависит от меня. Многим людям, кстати, настоящий Дед Мороз вообще не дарил ничего и никогда, потому что они ничего и никогда не хотели по-настоящему. А вам вот подарил. С опозданием, но подарил. И от вас зависит, как к этому отнестись: обижаться, что поздно или радоваться, что это все-таки случилось.
— Можно я пойду? — тупо попросил Андрей.
— Конечно, конечно, — согласился молодой Дед Мороз. — На вас лица нет. Вам отдохнуть надо. Осмыслить. До свидания.
Он быстро сбежал вниз по ступенькам и исчез в дверях.
Андрей поднялся на свой этаж, осторожно, чтобы никого не разбудить, открыл дверь ключом. Нелюбимый пес — пудель Азор — начал было прыгать вокруг, но Андрей, шикнув, осадил его. Разделся, разулся и прошел на кухню.
Включил чайник. Затем поставил черную карболитовую машинку на стол и, сев напротив, стал внимательно ее разглядывать. Воспоминания то душили его комком в горле, то слезами выкатывались из глаз. А в какой-то момент он сумел, совсем ненадолго, на какую-то долю секунды почувствовать себя тем пацаном, которым когда-то был, успел обрадоваться и даже засмеяться… Но это наваждение тут же растаяло.
Вода в чайнике закипела. Андрей заварил в чашке жасминовый чай, затем снова уселся на то же место. Закрыл глаза. И тихо, но отчетливо сказал сам себе, сделав ударение на втором слове:
— Я буду хотеть.
— Тоша, ну сколько можно? Успокойся, наконец, Угомон тебя возьми!
Ага, возьмёшь его, как же! Ребёнку жизнь изучать надо, а ты меня призываешь. А что я могу? Это не я его, а он меня возьмёт. С котом, что было? — ты и не видала, а я всё видел. Тошенька глазки у котика вынуть хотел, интересно ведь… Хорошо, Мурлон — зверь с понятием; обошлось без когтей. Теперь, когда Тошу выпускают в свободное плавание, Мурлон со шкафа не слезает. Он и сейчас там сидит, так что ребёнку кроме как мамой заняться некем. Во-во! Маме глазик вынуть — дело святое…
— Тоша, что ты вытворяешь, безобразник? Немедленно перестань! Ты же видишь, мама спать хочет… Я тебя из манежика выпустила, игрушек целую охапку дала… играй ими, дай мне хоть минутку поспать…
О, как запела! Спать ночью надо. А ты, что ночью делала? В интернете всю ночь по сайтам шастала. Вот страдай теперь. А угомона Тошке не будет, это я тебе ответственно говорю. Моё дело — утишать, если ребёнок свыше меры раскапризничался или на крик изошёл до пупочной грыжи. Опять же, мне усыплять мальца, когда время спать подойдёт, а он не хочет. Но сейчас не спать надо, а жить-поживать. Кстати, что-то парень затихарился, по всему видать, шкоду задумал. Конечно, за поведением следить — не моё дело, но взглянуть надо…
Тошка, стой! Прекрати немедленно! Тебе было сказано поживать, а не пожевать! Конечно, четыре зуба — это серьёзно, им работа требуется, а провод сам в рот просится, но ведь он под напряжением! Прогрызёшь изоляцию, и будет тебе угомон на веки вечные. Вон туда иди, видишь сервант? — а дверцы мама подвязать забыла. Значит, можно открыть и заглянуть, что там внутри.
Ух, ты, какая ваза!
Бац!
— Тошка, да что ж ты натворил, неугомонный?! Такая ваза была красивая! Осторожно, порежешься…
На, вот, с хомяком играй, пока я подмету. Э-хе-хе… В прежние времена дети с мишками играли. Ещё зайчики попадались и лисички иногда. А чтобы бурундуки или, как этот — хомяк, — такого не было. Хотя, мало ли что не было… Хомяк большой, вдвое больше Тошки, пузо мягкое, морда симпатичная. Глазки вделаны на совесть; Тоша уже пытался вынуть — не получилось. Так что, пусть будет хомяк.
А мама-то снова спит. Пожалуй, оплошка у меня этой ночью вышла. Не Тошку надо было баюкать, а маму. «Баю-бай, баю-бай, Windows, мама, не включай». Выспалась бы, и сын не был бы в забросе.
Как там Тошка? Эге, да глазки у тебя совсем сонные. Лезет, карабкается не пойми куда, а глазки спят. Успокойся, кому говорю! Угомон я или нет? Так-то, уснул… А ты, засоня, чего дрыхнешь? Сына в кроватку перенеси, а там и спи себе. Ай, добудишься её, как же… Ладно, хомяк мягкий, подгузник у Тоши сухой. Спите, где сон свалил. Баюшки-баю.
Это мой папашка очень химию любил. А имя мое настоящее — Пашка Пашкевич.
Имеешь понятие, дружбан.
ODE 84 00 — номер парижской службы точного времени вплоть до 1963 г.
Управление внутренней разведки Франции.
Желающие ознакомиться с игрой подробнее, см. Приложение № 1.
Фермент, который эта бактерия вырабатывала, впоследствии получил название «портвеин».
Иногда их ещё называют чебурашкоидами.
Желающие узнать о ней подробнее — см. Приложение № 2.
На этом месте рукопись рассказа обрывается (
Песнь Аморгена Глуингела из «Книги захватов Ирландии».