В записках барабанщика Преображенского полка описаны самовидные и верно слышанные дела и поступки великого государя Петра Алексеевича, всей Великой и Малой и Белой России самодержца и милостивейшего отца отечества, а такоже устроение русской флотилии и посольство к турецкому султану.
1.0 — создание файла, компиляция аннотации — Isais.
Записки сии — труд барабанного старосты Преображенского полка Ивана Хитрого. Описаны самовидные и верно слышанные дела и поступки великого государя Петра Алексеевича, всей Великой и Малой и Белой России самодержца и милостивейшего отца отечества.
Осенью 1696 года наши полки с триумфом шли по улицам Москвы. В ту пору стояло бабье лето, и у каждого русского жила в сердце воинская радость. Впервые наше оружие взяло верх над турецким. Пала крепость Азов, и отворились врата в море Азовское.
Счастье в Москве после ратного дела!
В небе солнце мягко. Воздухи нежны. А подсолнухи из-за каждой изгороди глядят молодцами. И клонятся яблоневые ветви, как добрые бабы.
Литавры звенят. Трубы играют. И барабаны бьют. Весь народ на улице, и гул до неба. Залпы гремят ружейные и пушечные — заздравная пальба!
И станет вдруг тишина — не боле блошиного скока. Слышно тогда, как гулки оземь спелые яблоки. И воробьи в пыли! И сердце звенит подобно колоколу! Глаза мои видят! Уши мои слышат!
Пленные турки — нога за ногу — плетутся. Гуси битые. Белы их одежды, а на душе, видно, черновато. Печаль ворочается. И взгляды рассеяны и смутны.
А над всем воинством, как облачко легкое, плывет перо на шляпе Большого капитана. Пешим строем идет среди матросов, а видать издали, вроде Ивана Великого. А еще повыше луч горит серебряным голубем на лезвии его протазана.
Ах, как светел был день и наряден!
Подошли полки к Каменному мосту через Москву-реку.
Дивными вратами украшен был сей мост. Воротами-то и назвать стыдно. Только раз ступишь под ними, а память до гроба. Сколько лет минуло, а врата пред очами не меркнут!
Среди многих знамен и копий, пушек да кораблей высился над ними двуглавый орел. Грозный облик! Вот взмахнет крыльями и полетит куда-нибудь к Воробьевым горам, видимым по левую руку. Да не сошлись, верно, головы, куда направиться, — то ли к северу, то ли к югу…
Замедлили полки шаг перед вратами. И раздался вдруг трубный глас небесный:
Задрал, помнится, голову — уж не орел ли провещился? И вижу — на вратах дородный господин с медною трубою. Залп грянул. И господин уже внизу, подле Большого капитана.
— Милости просим, — говорит, — через Триумфальные врата на мост Петровский!
— Любезный Андрей Андреич! — поклонился и Большой капитан. — Хороши твои вирши. Да ответь только, с коих пор Каменный мост зовется Петровским?
— Значение сих слов едино, — притукнул господин трубою по мостовой. — Что Петр, что камень! Но, будучи Петровским, сей мост послужит в назидание потомству…
Насупился Большой капитан:
— Сделать бы тебе окрик, господин Виниус! Думный дьяк, а думаешь, как хряк!
Эдак пошутив, повеселел Большой капитан, смягчился:
— Не моими трудами да помыслами сей мост воздвигнут — вчуже тут мое имя. Вот эти, — кивнул он на триумфальные врата, — по твоим чертежам собраны. Да та печаль, что стоять им недолго. Триумфы скоро минуют. А дела да заботы всегда с нами.
Поднял руку Большой капитан, довольный речью, и голосу добавил вширь:
— Другие врата нас ожидают! И ключи-то к ним не подобраны!
Привстал на цыпочки Андрей Виниус, зашептал прямо в маленькое царственное ухо:
— Не прогневайся, господин капитан! С Триумфальных врат, правду скажу, далеко видать — пометила птичка божья твой державный головной убор.
— И верно, — снял Большой капитан широкополую шляпу. — Велика птица. Не иначе — орел! Ну, по царской голове и птица царская.
Надвинул шляпу и ступил твердо на Каменный мост. Тяжела поступь Большого капитана. Показалось мне тогда, что и Триумфальные врата вздрогнули, и двуглавый орел встрепенулся.
Не прошло и месяца после триумфа, как призвал государь Петр I — Большой капитан — бояр и палатных людей в село Преображенское.
Покуда не собралась Царская дума, государь меня кликнул.
О, любил Петр Алексеевич барабанную музыку! Сам в малые лета барабанил в потешном полку. Скажет, бывало: «Как гляну на Ивашку Хитрого, так себя же дитем вспомяну. Добрый был, да вот — обозлили. Эх, давай, Ивашка, — под барабан хорошо думается!»
И в тот случай прибежал я с барабаном на царский зов.
— Хороший мастер всегда при инструменте! — одобрил Петр Алексеевич. — Вот что, Ивашка, как бояре начнут спорить и супротив толочь — глуши! Иному гром не гром, а барабан страшен.
Сердце мое радости преисполнилось. Не пойму, где стучит, — в груди иль в барабане.
Тут и Дума собралась.
— Чего молодой царь надумал? — шелестели меж собой князья да бояре. — В какие еще врата полезем?
— Верно, новый поход на турка, — говорил генерал Автомон Головин. — А то, гляди, и в самый Китай двинем.
Думный дьяк Никита Зотов усмехнулся:
— Бог с тобой, Автомон Михалыч! Чай, мы не александромакедонские.
— Что государь прикажет, то исполним! — буркнул генералиссимус Ромодановский.
С ним не спорили — крутого нрава князь Ромодановский. И вида грозного, как монстра. От его голоса и мой барабан охнул.
Но разом стихло, как Петр Алексеич речь начал.
— Хватит, господа, добровать — в покое жить! Надобен России могучий флот, дабы в полную силу войти. Уже достали нам победу под Азовом легкие галеры. А больших кораблей, фрегатов, устрашатся в самом Царьграде, в чертогах султана турецкого.
— Славное дело, — закивала Дума. — Сладим дюжину кораблей за счет царской казны. Попугаем султана!
— Утешили! — фыркнул Петр. — С дюжиной — по рекам да озерам ползать! Пять дюжин — вот флот, приличный России!
— Да ко времени ли такая обуза? — усомнился дьяк Емельян Украинцев. — Разве…
И тут-то я не сплоховал. Понял — мой черед! В барабан дробью — тара-тара-тара-рах!
— Правильно! — подхватил Петр Алексеич. — Разве не пора нам с турецким султаном на равных говорить? Не пора разве утвердиться на Азовском море и в Черное врата распахнуть?! Будет уж на боку лежать, животы растить да бороды!
Обвел я поглядом Царскую думу. И впрямь — толста да бородата. Признаюсь, и у меня была в то время борода знатная — барабанные палочки запутывались.
— Позволь, государь, и мне сказать, — открыл было рот Ромодановский.
Да куда там князьям перед барабанами! Бам-барам-бам-бам-барам!
Но, видно, не в то колесо я палки совал — грозит Петр Алексеич кулаком — знать надо, кого глушить.
— Потом скажешь, Федор Юрьевич! — крикнул государь. — А то у нас от слов до дела сто перегонов. А дело таково — через полтора года чтобы флотилия была! Решайте, господа, не мешкая, где средства приискать.
Долго думные люди переглядывались, вздыхали, сопели, покашливали, плечьми ворочали. Хотелось взбодрить барабанной дробью, но терпел.
— Прости, государь, никак не надумаем, на какие деньги, какими силами поднять такое дело. Огромно и тяжело не в меру.
— Огромно, — согласился Петр Алексеич, — но и Россия не просяное зернышко. На всю страну возложим корабельную повинность. Миром порадеем о благом преображении — время торопит!
И мне подморгнул.
Грянул барабан на все лады — и дятлом, и аистом, и телегой по булыжной мостовой, и шрапнелью пушечной. В честь преображения благого!
Разъезжались из Преображенского думные люди в заботе молчаливой. Велено с каждых десяти тысяч крестьянских дворов представить корабль. А кто к сроку не поспеет, лишится состояния и будет кнутом бит на площади.
Помещики и вотчинники, купцы и монахи, крестьяне, посадский и слободской люд — все пристегнуты к строительству флота. Ясно — кто руками, кто деньгами. Надо всей страной нависла корабельная повинность как тяжелый царский протазан.
Слыхал я, как ворчал Автомон Головин:
— Тьфу, пропасть… Легче б на Китай войною.
А меня государь пожаловал:
— Справился, Ивашка! Произведен с сего дня в барабанные старосты. Береги, ребятко, барабан пуще головы. Это инструмент государственный.
Задержался тогда в Преображенском думный дьяк Никита Зотов.
— Дозволь, государь, басню сказать.
— Говори. Но коротко.
Петр Алексеич и не присел — расхаживал вокруг дьяка. Сейчас, думаю, побежит лесины валить на мачты или в токарную — блоки точить для оснастки. Ох, беспокоен был государь духом!
А Никита Зотов заговорил нараспев, будто колыбельную:
— Некогда Пифик увидел каштаны, лежащие на огне. И захотелось Пифику каштанов. Но как достать? В ту пору шла мимо служивая Кошка. Схватил ее Пифик за лапу и ну каштаны выгребать из жара! Вопит Кошка не своим голосом — лапа горит. «Зачем мучаешь меня?» — вопрошает. А Пифик довольный вкушает каштаны и бурчит: «Что ты орешь? Тебя и не пойму, и слушать не желаю!»
— Довольно, довольно, Никита Моисеич, — перебил Петр. — Известно мне сие сочинение. Еще с тех пор, как ты меня грамоте учил. Басня Эзопа, переложенная Андреем Виниусом. И вот конец ее: «Так властелины руками подданных своих завоевывают земли и города в огне лютой брани». Гляди, со времен Эзоповых всё одно и то ж! Не мною, знать, заведено.
— Добавлю только пару слов, — улыбнулся Зотов. — Тот Пифик мудр и дальновиден, что позаботится о кошке. И лапу исцелит, и даст вкусить каштанов. И разом позабудется обида. И слава Пифику! Аминь.
— Хитрость не велика, — жестко молвил Петр. — Да не по мне наука обезьянья. Чуть что — орут коты и кошки. Будто заживо с них шкуру дерут. Нет, я жалую верных, умных псов!
Никита Зотов тихо удалился. Дорого обошлась бы другому такая басня к случаю. Но Зотову многое позволял Петр Алексеич. Видно, куда надежней чинов и званий — быть первым царским учителем.
Не было в те времена иных помыслов и разговоров — только о кораблях. Вся Россия возводила суда! Будто услыхали о Великом потопе. Спешно строились ковчеги, дабы уцелеть в бурных водах.
И помню, чудилось мне: поднимаются повсюду огромные мачты с белыми парусами. Куда же поплывет огромный неповоротливый корабль? Не забунтует ли команда?
Но тверда рука государева — не выпустит штурвала. Какой проложит курс, таким и пойдет, кряхтя, Россия.
Лишь бы, братцы, без бурь да ураганов! Укачивает меня на крутых-то волнах — смертная тоска и скука животная.
Рассудил Петр Алексеич мудро. Мол, больше толку и порядка, если составить кумпанства — компании корабельные. Вот и поделили бояр, князей, стольников, спальников, окольничих да сокольничих на шестьдесят кумпанств. Человек по двадцать в каждом.
А главным надо всеми работами поставили Александра Петровича Протасьева. Хитер был этот окольничий!
— Надо около быть, — говаривал. — Да не так, чтобы слишком близко.
Знатная должность — главный распорядитель корабельного строительства. И знал Протасьев, как дело повести — и волю царскую исполнить, и себя не обидеть.
Перво-наперво разослал по кумпанствам предписания — какой величины закладывать судно, во сколько пушек, сколько плотников нанять, сколько кузнецов и прочих работных людей — посохи, сколько леса заготовить, сколько железа, канатов да полотна.
«Больше — оно лучше, — рассуждал Протасьев. — Лишко не пропадет. Мне в карман пойдет. Смышленому и потоп не страшен. Потом будет потоп. Что нам вода горбатая?! Не захлестнул бы царский гнев».
Неглупый был человек Александр Протасьев. Да только деньголюбивая душа не знает броду. Гибнет в пучине жадности. Еще будет случай удостовериться в этом, читатель сиих записок!
Так уж повелось в России, что начинали строить корабли ближе к зиме. В грязь да стужу. Хоть и то верно — готовь сани летом, телегу зимой. А что есть корабль? Та же телега. Для водного пути.
Ох, мило, брат, поднимать паруса весною на кораблях новорожденных. Дивна сия картина, когда корабль из колыбели первые шаги делает! Вода его живит, ободряет. Поскрипывают свежие доски, мачты вздрагивают. Трепещут паруса. Вздыхает корабль полной грудью. И рад уже, дитятко, бежать за тридевять земель.
Идите, кораблики, с богом! Бегите, бегите…
А я на берегу обожду: милее мне твердь земная.
Корабельной колыбелью был город Воронеж. Как и год назад, при строительстве галерного флота, потянулись к нему обозы с лесом. Народу — вдвое. А суеты — и вшестеро.
Особенно в пригородной слободе Чижовке, где возводили верфь.
На речном берегу стояли печки с водяными котлами, от которых тянулись по белому песку длинные деревянные трубы. Печи топили и днем, и ночью. Валил в трубы мокрый лохматый пар. В сумерках содрогнешься — чудится, повыперли из реки змеи-драконы. Оторопь брала случайного человека.
А меж тем в трубах этих томили доски. До тех пор, пока не становились мягкими, податливыми от пара — хоть колесом гни. Такими досками обшивали крутые корабельные бока.
Стучали топоры в Чижовке. Тук-так-дак, — говорили топоры. И слышал я, чуял: нет в топоре смирения. То ли дело барабан — верный служака!
Далеко летел перестук над рекой Воронеж. И плыли по водам ее стружки. Белые, золотые. Как кораблики. Прокладывали будущей флотилии путь к Азовскому морю.
Еще в колыбели суда, а Петр Алексеич уже думал о надежном пристанище.
— Нужен им крепкий дом. Иначе будут игралищем ветров и легкою добычей для врага.
Год назад, после победы над турками, нашли матерую воду под Таганрогом. И ныне двадцать тысяч работных людей строили там корабельную гавань.
Радовался государь: «Прямо из колыбели войдут наши корабли в свой дом. Утвердятся на море Азовском! А там уж — через Керченские врата — лежит путь в Черное. О море Черном мыслим денно и нощно».
А неблизок путь корабля от колыбели к дому. Пока пройдут его корабли — возмужают.
Повсюду на Воронеже слышна была речь иноземная. И голландцы, и шведы, и немцы, и датчане, и венецианцы прибыли к строительству корабельному. Русские-то мастера не знали броду в том многотрудном деле. Одна наука — хоромы срубить. Другая — чтоб они по воде ходили.
А воронежцы — ой как! — гораздо невесело взирали на чужеземцев.
— Кафтанье коротко, — плевались в кулаки. — На чулках волдыри вздыблены.
— Гляньте, православные! Бороды бриты, усы торчком! Нынче усы появились на Руси! Тьфу — пропади кошачье отродье…
— Да они траву-салат жуют! Иноемцы! Скотского, говорю вам, племени!
— Батюшки-святы! — охала притворно древняя старушонка. — Чего зря злословить бедненьких, убогоньких. Полечить бы сердешных! Есть у меня верное снадобье для иноземцев: филинова смеху четыре комка, крещенского морозу три мешка да лягушачьего подскоку десять горстей. Перетолочь меленько. От такого зелья — сразу в землю.
— Ой, бабушка, уморила! Они нас с тобой да еще семерых слободских переживут. Жилистые! Слышь, галдят, как воронье осеннее.
Да и вправду галдели иноземные мастера. До хрипоты спорили, по чьим размерам суда закладывать. У каждого свое понятие — какую брать ширину по отношению к длине, какова высота трюма, из какого дерева палубу мостить.
Чудно, право, было глядеть, как ругались они, невзирая на воронежских зевак. Один чертит корабль на белом песке. Другой, бранясь, затаптывает. Третий уже свой выводит — наилучший, по его разумению.
— Ой, передерутся! Ой, давай на кулачки! — подзадоривали слободские.
Но засвидетельствую, читатель мой, до драки не доходило. Потому, думаю, и не могли мастера разобраться, чей размер наилучший, кто в корабельной геометрии сильней.
Не дождавшись потасовки, воронежцы расходились, поругивая иноземцев. А окольничий Протасьев грозил кулаком:
— Ну-ка, толмач, переведи с православного. Куда же мы, господа, едем? Вам большие деньги жалуют, а вы всё препираетесь, по каким чертежам корабли строить! Кто в лес, кто по дрова! Телегу и без вас сладим!
— Герр Прутазиф, пужайлист, не зумняйсь, — успокаивали, как могли, голландцы. — Мы стройм лутчий корпли!
— Тфой милось, — подхватывали датчане. — Дацкий размер ошень корош! Ферни слофо!
Тут и прочие мастера вступали — Протасьев не знал, кого слушать.
— Ну вас к лешему! Стройте по разумению да быстрей! Иначе — русский кнут в подарок.
— О, йа, презент! — оживлялись иные.
— Я-я! — кивал Протасьев. — Тошно станет! Переведи им, толмач.
Конечно, мудрено сообразить, кому из мастеров довериться. Вроде бы каждый знает, как ловчее корабль сложить. Так и строились на воронежской верфи суда: и по шведским, и по голландским, и по датским размерам. Поди разбери, чей лучше. Сам государь Петр Алексеич не мог решить.
А бояре ему, конечно, советовали.
— С иноземцами ухо востро! Объегорят, батюшка. У нас какая ни на есть, а своя дорожка проторена. Чего в чужие земли заглядывать? Вот и пресветлой памяти батюшка Алексей Михайлович указывал: немецких обычаев не перенимать. Верно говорят — гусь свинье не товарищ.
— Кто тут гусь? Кто свинья?! — вскидывался Петр Алексеич. — Мало ли пустого в народе мелят! Вот ты, Ивашка, что скажешь?
Чего же тут было сказать, благие мои читатели? Одеревенел я от обилия мыслишек, закрутившихся вдруг в голове.
— Воистину чурбан ты, барабанный староста, коли не думаешь о судьбах отечества! — так воспламенился государь гневом, что и во мне искра проблеснула. Нашелся, что ответить.
— А за меня, — говорю, — Петр Алексеич, мой барабан думает!
Государь только рот разинул. Но, право дело, красиво разинул — по-царски.
Не врал я о барабане-то. Да и не посмел бы с государем шутки шутить. Барабан мой — друг и приятель! Одни мы с ним в этом скорбном мире.
Поверите ли, пребывал я как-то в домишке своем — дрема после трапезы, сладок сон овеял. И слышу голосок. Будто бы телячий: «Беги, друг Ивашка! Беги, балда, за порог!»
«Куда? — вопрошаю во сне. — Бежать-то куда?»
А голосок прямо в ухо сверчит: «Из дому, дурья башка! Как бы поздно не было!»
Да так настойчиво, убедительно, что выскочил я на двор. Стою, как сруб колодезный, и не пойму: то ли сон, то ли горячка, то ли другая злая напасть.
И в сей наикратчайший миг ударил в дом огонь небесный. Сейчас пламенем объяло! И тронул меня крылом, прояснив сознание, тихий ангел жертвенности.
Бросился я в огонь за барабаном. Божьей милостью уцелели мы с ним. С тех пор неразлучимы. Во всем послушаюсь вещего барабана. Он худого не присоветует.
Одного покуда уразуметь не могу. Ровно полночью безлунной на корме фрегата «Крепость» молвил барабан три слова: «Помни, восемьдесят восемь».
Да впрочем, он и пошутить горазд.
А как любил государь наш Петр Алексеич от барабанной дроби пробуждаться!
В памятное то утро ударил я по телячьей коже — по-по-по-дъем-днем!
Размежил государь очи.
— Бенилюкс, — вымолвил спросонок. Потряс головой и вздохнул. — Где мы? Что мы? Что видим и сотворяем? Пора в дорогу — о том и сны пророчат.
Светла мысль государева даже со сна. Что заря утренняя.
— Учись, Ивашка, иностранным языкам, — говорил Петр Алексеич, одеваясь. — Велика польза от сей науки. Андрей Виниус мне уроки дает — шпрехен зи дойч? Йа-йа!
— Я, — говорю, — я не прочь. Да ведь барабан мой и так на любом языке балабанит. Его речь каждому понятна.
— Ох-да-да, — крякнул государь. — Погружена страна наша в невежество. Богатырь безногий на печи. Ну да я лекарем стану!
— Помни, батюшка первую заповедь целителя, — сказал вошедший Никита Зотов. — Не навреди!
— А хуже некуда! Сильные средства применю. В пляс пустится!
— Верное дело — банька, — подсказал я. — Да сон глубокий.
— Вот уж дудки! — вскричал Петр так, что галки да вороны стаями ринулись с дерев. — Пробуждаться! И маршем марш!
— Куда прикажешь, государь?
Совсем недолго подумал Петр Алексеич:
— В Европу! Великое посольство снарядим. Пока Протасьев на Воронеже корабли стряпает, оглядимся по сторонам.
Хорошее, конечно, дело — на белый свет поглядеть. И для души, верно, польза.
Снарядили царское посольство на славу. Денег выдали из казны немало. Мехами да белорыбицей снабдили. А главное — восемь десятков ведер малинового и вишневого меда. В ту пору я был до него большой охотник!
А все-таки, скажу по чести, меня и медом в Европу не заманишь. Жутковато ехать за тридевять земель. Да и то сказать — на Руси, что ли, белый свет темнее иноземного?! А хоть и потемнее! Все одно, по мне так лучше из дому в окошко глядеть, пусть и невелико размером.
Занемог я вроде перед самым отбытием Великого посольства. Да и остался с барабаном на печи!
Вспоминали мы, конечно, о Петре Алексеиче не раз. Грустили даже — как он там на чужбине? Но время, как говорится, быстро скачет и того быстрее — летит легкой пташечкой. Вернулся наш государь жив-здоров, невредим с виду. Да только не думаю, что пошел ему на пользу свет заморский.
У государя, понятно, заботы государственные. Что ему один человек — к примеру Ивашка Хитрой, — когда о целой стране приходится думать? Ну а мои заботы перед царственными — все равно что свистулька перед барабаном.
Вернулся Петр Алексеич из чужих земель с виду такой же, как и прежде. Да что-то, пожалуй, все же изменилось в нем. Эдак в уме поперевернулось.
Встретил государь меня ласково:
— Жив, Ивашка! Душа твоя барабанная! Рад видеть! А борода-то у тебя славная. Откройся, как взрастил такую?
Чудно, думаю! Испокон веков с бородой хожу. Холю-лелею. Может, спутал меня государь с кем-нибудь? Немудрено после Европы-то.
— К бороде особый подход нужен, — отвечаю степенно. — Расчесывать три раза на дню. Маслицем прибрызгивать. Бороду растить не то что капусту!
Покачал головою Петр:
— Эх, время понапрасну! Ну, облегчу тебе жизнь!
И охнуть я не успел, как отхватил государь ножницами мою бороду. Хорошо, подбородок цел остался.
— Вот как славно! И помолодел лет на тридцать!
А я стою истуканом. Не знаю, что сказать. Борода под ногами. Точь-в-точь кобылий хвост. Поднял и за пазухой схоронил. А в голове такое смятение. Почти бунт!
Мысли бродят вольные. Самому страшно, как без царя разболтался.
Петр уж и не глядит на меня. Ходит кругом, ножницами пощелкивает, будто цапля клювом.
— Собирайся, Ивашка! На Воронеж — корабли принимать! — и взглянул мельком. — Ты чего дрожишь?
— Знобит, государь. Лихоманка вроде напала. Зябко без бороды жить.
— Э, пустое! — Уже в мыслях своих далеко был. Не терпелось увидеть воронежский флот. Знамо дело — государственные заботы.
А я бороду за пазухой поглаживаю. Жалею. Столько лет вместе! Неужто и это к пользе государства — личину оголять?
Нет-нет, лучше и не думать. Мысли бунт порождают.
По раскисшей осенней дороге далеко не уедешь. На дворе октябрь-грязник. Целую неделю добирались до Воронежа.
Государь отвык, видно, от такой езды. Сильно досадовал:
— Вот уж мука несказанная! Что тебе ураган у аглицких берегов?! Наши дороги куда как мощнее. Надобно перемастерить Россию. Иначе так и будем в грязи сидеть.
«Это, — думаю, — не бороды смахивать. Тут в один миг самые острые ножницы затупятся!»
С грехом пополам приползли в город Воронеж. Петр не мешкая к реке направился. Вышел на крутой берег. А внизу-то, под ногами, реки нету! Всё в мачтах корабельных — эдакая красота! Русский флот в колыбели. Вот сейчас поднимут корабли паруса и полетят в дальние страны.
— Гляди, господин адмирал! — подталкивал государь иноземца Крейса. — Не хуже, чем в Амстердаме! Признайся, не ожидал такого?
— Да-да, — равнодушно кивнул адмирал, не очень-то понимавший этот восторг.
«Российский абсурд, — говорил он своим хмурым видом. — Корабельная верфь среди степей, вдали от моря. Чушь и бессмыслица!»
— Принимай флотилию, герр Крейс! — приказал счастливый государь. — Проведи осмотр изрядный.
Об изрядности да тщательности голландцу не нужно напоминать. Адмирал каждый корабль обследовал, как опытный ветеринар корову, — от носа до кормы, от киля до грот-мачты. Не так они были хороши, как то казалось с высокого берега.
Одни слишком валкие. Другие и вовсе неспособны к водному ходу. Крейс покачивал головой, загибал длинные сухие пальцы.
— Исправлять корпуса. Иные заново переделать. Усилить оснастку. Пушек добавить. И много, очень много больших и мелких поправок!
Для Петра такой приговор — как удар кнутом. Значит, не славная флотилия поджидала в Воронеже, а инвалидная команда.
— Так ли всё, адмирал? Точно ли?
— Так точно, ваше величество, — холодно ответил Крейс.
Все думали, грянет скорая державная гроза, но Петр тихо опустился на какое-то бревно, глядя поверх голов в хмурое и низкое осеннее небо.
— Облако сомнения спустилось на мою душу, — прошептал он. — Увижу ль плоды труда своего? Или, подобно посадившему финик, так и не дождусь урожая? Овладела мной меланхолия…
Впервые видел я государя в такой слабости. Будто он только что лишился чего-то важного, необходимого. Ну как я бороды. Горько и страшно было глядеть на него.
Тут-то и подскочил окольничий Протасьев:
— Изволь, Петр Алексеич, целебного напитку испить. Хорошо от меланхолии!
Петр отодвинул чашу и уставился на окольничего, медленно возвращаясь от своих раздумий. Вдруг глаза его сверкнули, усики встопорщились, как рожки.
— Ага, Пррротасьев! — грянула все же с некоторой задержкой гроза. — Смастерил, дядя, на свою рожу глядя?! — Грохнула молния — царский кулак — окольничего по лбу. — Прочь с глаз моих! На конюшню — лошадей скрести!
Протасьева как сдуло. Будто штормовой ветер унес легкую лодчонку.
Да, так проходит мирская слава — повторю я вслед за древними мудрецами. И на этом, читатель, мы расстанемся с Протасьевым. Нам-то зачем на конюшню? Честных людей ждет в этой жизни более славное поприще.
А Петр долго не мог успокоиться. Мерил длинным шагом берег, не глядя на корабли, которые виновато покачивались на речной волне.
— Корабль — дело немалое. Доброго города стоит, — рассуждал сам с собою. — За строительством должен присматривать разумный человек. И без всякой корысти. Да где же его бескорыстного сыскать?
Уже ночь опустилась, а Петр все метался по высокому берегу, как черное облако сомнения.
На другой день прибыли в Воронеж товарищи государя по корабельному делу. Еще на Плещеевом озере вместе трудились. Теперь же кто из Амстердама, кто из Венеции, познав многие науки, явились начатое дело продолжать.
— Настало благое утро! — ожил Петр. — Мрак сомнения изгнан! Бей в барабан, Ивашка! Пойдем весной по морю гулять — с турками мириться.
А с турками к тому времени было заключено малое перемирие — всего на два года. Много условий поставили турки. Чтобы новые крепости русские не строили, чтобы старые не чинили. Чтобы то, чтобы се — иначе снова война! Поддерживал турецкие условия грозный флот.
Шаткое перемирие, когда с одной стороны сила, а с другой… Ну, теперь и у русских кораблей хватало! Можно было укрепить перемирие. С этой целью решил отправить государь в Царьград к турецкому султану посла Украинцева.
Турки, конечно, знали о воронежской верфи, да мало беспокоились. Моряки турецкие ручались, что ни один русский корабль не выйдет в Азовское море: множество песчаных отмелей-кошек в устье Дона. Через них только галеры пройдут. А галер султан не боялся. Что галеры? Мелочь, лодчонки! В общем, подумывал султан, сидя в Царьграде, как скорее вернуть крепость Азов. Мол, шайтан с ним, с этим перемирием, когда заранее ясно, чья возьмет.
Но Петр рассудил иначе.
— Морем пойдешь, Емельян Игнатьевич, — наставлял он Украинцева. — Загадаем туркам загадку! Ахнут, когда увидят русский корабль в своей столице. Призадумаются, стоит ли с нами воевать.
Государь как в воду глядел. Наперед знал, что будет.
Помню, и мне пророчил: «Доживешь, Ивашка, до восьмидесяти восьми лет. Если умным будешь. А поглупеешь, так и век протянешь».
Грустно жить вещему на этом свете.
К весне 1699 года под присмотром адмирала Крейса были исправлены все корабли.
— Готовы к походу, — кратко доложил Крейс.
Уже десятого мая был отдан приказ — сниматься с якоря! Флотилия подняла паруса.
До сих пор не видывали такого русские реки. Восемнадцать сорокапушечных фрегатов, множество других военных судов! Да еще позади пятьсот стругов, доверху груженных провиантом и боеприпасами.
Медленно шел караван, прощаясь с рекой Воронеж, со своей колыбелью. Плыли мимо знакомые берега.
Три года назад по этому пути двигались военные галеры, и неведомо было русским полкам, славой или позором окончится битва с турками.
Вспоминал я те горячие дни. Как прошила пуля мой кафтан под мышкой. Как вскрикнул верный барабан, рассеченный саблей. Турки воины славные! Лучше с ними в мире жить.
Много донской воды утекло с тех пор в Азовское море. И мы уже не те, что прежде. Вот государь Петр Алексеич тогда капитаном звался, а теперь и вовсе — командор. В чине вырос!
Да и я нынче староста барабанный.
Деревья по берегам только что покрылись нежной листвой. Вода в реке прозрачна, и виднелось ровное песчаное дно, на которое неспешно наползали черные корабельные тени.
Различил я свой облик на зыбкой глади. Но не сразу догадался, кто есть сей безбородый. А поняв, достал бывшую бороду и пустил по водам, словно прошлое свое.
Грустно было глядеть, как вечное течение подхватило ее. Слезы навернулись. Но что толку, читатель, печалиться о прожитых годах, когда корабль влечет тебя в славное будущее?
И ударил я в барабан.
Часто останавливался наш караван. Разбивали на берегу шатры. Матросы ловили рыбу. Солдаты гуляли по лесу, аукаясь, как малые ребята.
Как-то на стоянке Петр Алексеич навестил адмирала Крейса. И — что за диво?! — увидел, как иноземные капитаны ловят в Дону черепах.
— Для какой нужды, господин адмирал, сих зверушек собираете?
— Деликатес! — воскликнул Крейс. — Изысканное блюдо — тортуга!
— А! Как же — едал в Лондоне, — не подал виду Петр. — Интересно, как ваши повара готовят, с какой подливой подают?
Вызнав рецепт, сразу откланялся.
Часу не прошло, как русские солдаты тоже наловили черепах. Сваленные у кухни, они упорно расползались, а царский повар Андрюха Мартынов ворча бродил вокруг, точно пастух.
— Нечисть костяная земноводная! На Руси и раков-то не едят — за грех почитают. Что делать с этими тварями? Жаркое в панцире? Или студень?
Тут бодрым шагом приблизился господин командор Петр Алексеич:
— Вари, Андрюха, по рецепту! Но тайно. И к столу подноси без уведомления.
В этот день был дан торжественный обед во славу русского флота. Собрались придворные вельможи, капитаны, офицеры. Под барабанную дробь, как на параде, появлялись разные блюда. Пирог с бараниной и кулич-недомерок. Квас и буза. Марципан и орел сахарный. А также попугай. Из сахару же. Особенно гости нахваливали лапшу.
— Чудится, из павлина сие блюдо! — одобрил Емельян Украинцев.
Никита Зотов заспорил:
— Э, нет! По тонкости вкуса — лебедь!
— Кабы не фазан?!
— Господа, нет ничего проще, — поднял руку Петр. — Узнаем птицу по перу. Подать сюда оперенье!
Мигом притащили с кухни черепашьи панцири.
— Дивно хороша птичка! — расхохотался государь. — Хоть и не летает. Зато ползает да плавает. Господа! Куда же вы?!
За столом случилось смятение. На многих как бы столбняк напал. Другие за животы схватились — бросились в кусты. Нетронутыми остались сладости — орел сахарный, а также попугай. Зато посол Украинцев побелел, будто мукой припудренный.
— Лекаря Яна Гови позвать! — встревожился Петр. — Эх, господа мореходы! Как девицы красные! За процветание флота можно без боязни и лягушку проглотить, закусив саламандрой. А черепаха — пища известная, корабельная. Тортуга! Привыкайте, господа к деликатесам.
— Тортуга, господа! Тортуга! — веселился командор Петр. — К Азову подходим!
Было раннее лазоревое утро, когда впереди по правую руку показалась крепость Азов. Блеснул огонь над нею, и прикатился пушечный грохот. А над крепостной стеною всплыли пороховые облачка.
— Сердце тает, как слышу залпы русских орудий! — возбужденно говорил государь, стоя на носу фрегата «Апостол Петр». — Право, небесная музыка! Думаю, подобную играют ангелы в раю для царей и полководцев.
В прошлый раз, хорошо помню, музыка под Азовом была иная — турецкие пушки прицельно били по нашим полкам. А теперь врата крепости распахнуты. Милости просим, гости московские!
Не узнать крепость. Новые бастионы, укрепления. Мудрено их штурмовать. Верная опора на границе русского государства.
Все осмотрел с пристрастием Петр Алексеич. Где надо, ногой постучал. Где-то пальцем ковырнул. А в одном месте сдул со стены степную пыль и погладил нежно камень тесаный, солнцем прогретый. Порадовала государя русская крепость.
Вскоре на легкой бригантине вышел Петр в Азовское море. Спешил взглянуть на гавань под Таганрогом…
На море, замечал я, у государя нашего всегда душа пела. На берегу — горяч, грозен. Если что не так, голову снесет. В лучшем случае зуботычин и оплеух раздарит. А на морских волнах приветлив да ласков. Бывало, веселится как дитя. Если позволительно сказать такое о великом государе, то Петр Алексеич был существом земноводным. А того точнее — водоземным! Или попросту водоемным. Эдакий морской владыка Нептун.
Вернулся он из Таганрога бодрее прежнего. Строительство идет полным ходом. Крепостные стены еще не завершены, но берег уже щетинится орудийными батареями. Насыпаны в море две длинные косы — защищают корабельное пристанище от волн и ветра. Тишина да покой в гавани. Славный морской дом. Вернее — крепость!
Все поздравляли Петра, и он даже по суше ходил с миром на челе. Отныне на рубежах России есть два верных оплота, две крепости. А еще одна, третья — фрегат «Крепость», — отправится с послом Украинцевым прямо к султану в гости. Теперь уж можно по-свойски с ним беседовать. И сила для того есть, и ума вроде достаточно.
Хотя посчитал Петр Алексеич, что послу Украинцеву следует еще ума добавить.
— Первое запомни крепко, Емельян Игнатьич, — быть вечному миру! Второе — если султан на вечный мир не пойдет, предложить перемирие на двадцать пять лет. Третье — если султан заупрямится сверх меры, не захочет мира без возвращения Азова, предложи по окончании нынешнего перемирия вновь собраться на переговоры. Лучше дело отложить, чем сразу загубить.
— Все выполню, господин командор, — отвечал Украинцев. — В точности!
— И еще запомни раз и навсегда — о возвращении Азова речи быть не может! Сердцем будь тверд, Емельян Игнатьич. Кто такой посол? Неприступная крепость на чужой земле! Гляди, чтобы хитростью не взяли.
Не терпелось Петру вывести весь свой флот в Азовское море. Да вот беда — лежат на пути кошки! Выставили из воды песчаные спины, греются на солнышке. Только что не мурлычут.
— Хоть из пушек по ним бей! — досадовал государь. — Верно служат туркам. Ох, не люблю я кошек — ни домашних, ни диких, ни песчаных.
В этом месте надобно остановиться, дабы молвить истину. Сам батюшка Петр Алексеич сильно был лицом похож на кота. Известные его портреты не передают или умышленно избегают этого сходства, поскольку живописным мастерам была, очевидно, ведома нелюбовь царя к ласкательному и скрытному животному. Но вот и сейчас — окину мысленным взором государя — ничего не скажешь, вылитый кот-батюшка! Не в умаление его памяти, а только ради достоверности сие писано. Хотя забудем, читатель, и — далее…
Стоя на палубе, Петр взывал:
— Святой Никола! Покровитель мореходов! Выручай! Окажи скорую помощь!
И так был мощен этот призыв, что Никола не замешкался, услыхал русского царя.
Затрепетала, как змеиный язык, на длинном шесте ветреница. Проснулся полудник — южный ветер. И вздохнуло море, поднялась вода в устье Дона. Подзатопила кошек — скрылись в пучине их песчаные спины. И отворились перед русским флотом первые морские врата!
Господин командор Петр Алексеич поклонился на четыре стороны:
— Ветер-то с юга, турецкий, а нам в помощь. Спасибо тебе, Никола! Уважил!
Поставили паруса на кораблях и пошли устьем, лавируя меж кошками. Каждую запомнил Петр и как искусный лоцман вывел флотилию в море.
Из конца в конец предстояло пройти его — до самых Керченских врат. И, честно скажу, беспокоилось мое сердце. Чем дальше от берега, тем сильнее.
Десять фрегатов провожали «Крепость» с послом Украинцевым на борту. А имена их, что запомнил, таковы — «Апостол Петр», «Копорье», «Кутерма», «Архангел Михаил», «Азов», «Воронеж», «Провиденция» и «Апостол Павел».
Резво бежали красавцы корабли. Крепкий северо-восточный ветер поселился в парусах.
Вышли из Таганрогского залива, и раздвинуло море берега. От такой широты дух замирает! Матерая вода под нами. Много русских рек слилось воедино. И вот что дивно — в каждой из них вода сладка, а как соединились, горькой стала. Нет от нее радости, одна соль. Губы печет и в горло нейдет. Не пойму я, право, почему в слиянии горечь заключена?
Коварно, будто из самой пучины морской, подкрались синие тучи. Ветер озлился, рвет паруса. На палубе — как на качелях. А я отродясь их не жаловал — одна маета. Такое веселье не для доброго человека. Голова моя вроде свежа, а нутро не сидит на месте. Волнуется. Горькая меланхолия охватила.
Спустился я в трюм, прилег на канаты и забылся. Не помню, сколько промучился в тягостной дреме. Очнулся от пушечных залпов. Порохом пахнуло. Кое-как выполз на палубу. А тут праздник!
Прошел наш караван через все Азовское море, от Таганрога до Керчи. На берегу видна турецкая крепость. Неподалеку турецкие корабли, пушечным дымом окутанные. Приветствуют гостей как положено. И наши не отстают, салютуют.
Небо над головой ясное, в ослепительном солнечном свете. Но до моего сердца не дошло покуда ликование. Еще подернуто оно грозовыми облаками. Будто до сих пор в темном трюме. И мир в пелене, словно замысел Божий.
Увидал меня господин командор Петр Алексеич:
— Что не весел, Ивашка-барабан? О, да ты лицом зелен, точно флаг басурманский! Прочь с палубы — не срами русских мореходов перед турками!
Удалился я в корабельные закоулки. И горько было — как морской воды хлебнул. Как мне в море жить, чтобы людей не смешить? Лишь один барабан мой верный шептал на ухо добрые сухопутные слова — не припомню сейчас, какие.
Турки, конечно, были удивлены — не ожидали. Как снег на голову свалилась на них русская флотилия, миновав всякие преграды.
Адмирал Гассан-паша и офицер Мехмет-ага пожаловали с визитом. Раскланялись.
— Салам, — говорят, — за что нам честь такая — видеть под Керчью столь великую флотилию?
— А, пустяки, — ответил адмирал Крейс. — Этот маленький караван провожает посла Украинцева. А весь флот русский в Таганроге.
Переглянулись паша с агой:
— Куда же собрался достопочтенный посол Украинцев?
— Ясно куда! В Царьград, к султану. Пойдет на фрегате «Крепость».
Гассан-паша побледнел, глаза выпучил, как морской окунь.
— Нет-нет! Это нельзя! Если пропущу русский корабль в Черное море, султан мне башку — чик-чик! — и показал для наглядности, как ему голову отстригут. — Надо все доложить коменданту нашей крепости.
На другой день паша и ага опять прибыли. Петр Алексеич приказал послу Украинцеву вести с ними переговоры, опыта набираться.
— Слава Аллаху! Радуйтесь! — сиял Гассан. — Со всеми почестями, господин посол, отправим вас в Царьград к султану! Но по берегу. Так чудесно черноморское побережье!
— Охотно верю. Но мореходы по морю ходят. Иного пути для нас нет!
— О, не знаете вы нашего моря, — вмешался Мехмет-ага. — Недаром Черным зовется! Чернеют сердца человеческие на его волнах. И черные мысли роятся в головах. Страшно ходить по Черному морю!
Меня-то он сразу убедил. Мрачный турок этот ага. Глаза быстры, как у морской собаки, борода остра, раздвоена, как у козла индийского. Есть на свете такие люди — мороз по коже. Но посол не смутился:
— Ведомо мне и другое имя этого моря. С древних пор называли его мудрые греки Евксинским, что значит — гостеприимное. Верю, не обидит оно русских гостей.
— Позвольте, мы еще подумаем, — сказал паша, увидев, что не удалось напугать Украинцева.
Три дня от турок не было вестей. На четвертый утром небо затянуло. Мелкий дождичек посыпал. Туман пополз над водой, изморозь осеняя. И турки тут как тут.
— Салам, господа! Решили мы пропустить «Крепость» через Керченские врата в Черное море. И даже выделим почетный конвой из четырех кораблей. Но обязательно надо переждать непогоду. А то потонет русский посол — хлопот не оберешься!
— Что ж, и на том спасибо, — поклонился Украинцев. — Как развиднеется, поднимаем паруса!
Капитан Питер Памбург и вся команда «Крепости» давно были готовы к дальнему походу. Вечером туман рассеялся, показалось красное закатное светило прямо за турецкими кораблями, которые тоже собирались в путь.
Наконец командор Петр Алексеич мог вздохнуть облегченно. Удалось-таки договориться с морскими привратниками! Наверное, убедила турков грозная флотилия, провожавшая посла. Ну, теперь можно возвращаться к Таганрогу.
— Не буду искушать себя, глядя, как идете вы в Черное море, — сказал Петр. — Боюсь, не выдержу — следом побегу! Но знаю, обидятся турки, трудно будет мир заключить. Вот что, Емельян Игнатьич, возьми с собой моего барабанщика Ивашку Хитрого. Чую, пригодится в Царьграде барабан — инструмент государственный.
Не поверил я ушам своим, любезный читатель! Стеснило грудь, и душа едва не выпорхнула из бренного тела. Вот какие удары судьбы подстерегают на жизненном пути простого человека. Даже вещий мой барабан не предвидел такого поворота…
Неведомое море поджидало нас впереди, и с тревогой вспоминал я слова Мехмета-ага о черных сердцах и мыслях.
О, как грустно было глядеть вслед русским кораблям, уходящим домой от Керчи. Долго еще виднелись их паруса. И казалось мне — стоит на корме фрегата «Апостол Петр» наш командор, Большой капитан, государь Петр Алексеич, высокий, как грот-мачта со штандартом.
Доведется ли еще встретиться с ним, разбудить поутру радостной барабанной дробью, поклониться в пояс?
Однако прежде времени ушла из Керчи наша флотилия, оставив «Крепость» без поддержки. Как только растаяли на горизонте паруса, прибыл к послу Украинцеву Мехмет-ага.
— Велено передать, — сказал он, тряся бородой и стреляя глазами, — идти в такую бурю — значит погубить себя.
А день-то стоял ясный! Море еле шевелилось. Зато, смотрю я, у Емельяна Игнатьича в глазах черная буря, огонь небесный сверкает. Но сдержался посол. Главное в посольском деле — учтивость и терпение.
— Сколько прикажете ожидать?
— Недельку-другую, — хитро щурится Мехмет-ага. — Как море успокоится, поведем ваш корабль вдоль берега на канатах.
— Шалите, турки! — не совладал-таки с собой Украинцев. — Бузы обпились?! С копыт сбились?! Где это видано, чтобы русский корабль на турецких канатах тащили, как скотину покорную? Немедля снимаемся с якоря! И без всяких провожатых обойдемся!
Вроде бы поник Мехмет-ага головою, но в глазах черти бродят.
— В таком случае составьте бумагу для адмирала Гассана. Мол, по собственной упрямой воле идете через море, а мы долго отговаривали.
— Это верно, — сказал посол, подписывая грамоту. — Долго голову нам морочили!
— И печатью закрепите, — поклонился ага. — Ну, до скорой встречи, господа! Свидимся на черных волнах. Я буду начальником вашего конвоя.
Украинцев повеселел: «Хоть и шалили турки, а мы верх взяли! Мое дело словами сражаться, а до пушек не доводить».
Все были рады. А у меня перед глазами маячил ага — как обещал он свидеться посреди Черного моря.
Прошли мы Керченскими вратами, и открылось взору новое море. Обширно и приветливо! И нет в нем черной масти.
Ударил я в барабан, приветствуя гостеприимную стихию. Но слышу — недобрый голос! Тревожно звучит мой верный товарищ.
— Полно тебе! — говорю. — Что ты меня стращаешь?
— Ага-ага-гага-га-га! — отвечает барабан.
Обернулся и вижу: Мехмет-ага на носу ближайшего турецкого судна. Скалится, зубы кажет. Совсем рядом идут четыре конвойных корабля. Тяжелые, грузные, настоящие морские крепости. В сравнении с ними наша «Крепость» — избушка на курьих ножках.
Тошновато стало. И море вроде почернело. И чайки кричат заупокойными голосами, будто ругаются по-турецки.
Чувствую, задумал Мехмет-ага черное дело. Надо посла предупредить.
— Погубят нас турки! — начал я без предисловий. — Для того и грамоту с печатью выпросили, чтобы оправдаться. Мол, не послушали совета русские и сгинули в морской пучине.
— Что за вздор?! — не верит Украинцев. — Откуда такие вести?
— Барабан мой вещий — все знает наперед…
С интересом поглядел посол на меня, потом на турецкие приземистые корабли.
— Скорее всего, Ивашка, оба вы — и барабан, и барабанщик — олухи царя небесного. Думаю я также, что ты, Ивашка, отставной козы барабанщик! Не буду всего говорить, чего о тебе думаю. Но береженого Бог бережет!
И приказал Емельян Игнатьич капитану Памбургу поставить все паруса.
О, как быстроходна оказалась наша «Крепость»! С попутным ветром порхала она над волнами, как ласточка.
Мехмет-ага палил из пушек — сигналил, чтобы мы подождали конвой. Но куда там! «Крепость», не сбавляя хода, неслась вперед.
— Тортуга! Тортуга! — вопил с кормы Емельян Украинцев. — Черепаха зайцу не попутчик!
И — честно признаюсь, не ожидал такого от посла — показывал туркам язык.
Вскоре тяжеловесные турецкие корабли обиженно скрылись из виду.
И настала первая ночь, и звезды усеяли небо. И море светилось за бортом фрегата.
Тихо. Лишь плещется вода, будто нечто лепечет.
И душа моя, верь мне, читатель, летела в ночи рука об руку с душой посла Украинцева. Над морем, над «Крепостью». И грустили наши парящие души о глупости земной, о злобе, о коварстве и суетном тщеславии.
«Всё тлен под звездным небом», — решили наши души.
А потом настало утро, и они не узнали друг друга.
В тот день учинилась страшная погода. Корабль скрипел под ураганным ветром, кренился с боку на бок, и воды в нем явилось немало. Но голландец Памбург оказался искусным капитаном. Даром что молод! Он так вел «Крепость», что волны и ветер не могли причинить ей большого зла.
К вечеру стихло. И настала вторая ночь.
Все было черно — и небо, и море. Хоть глаз коли. Где верх, где низ — кто знает? Казалось, во всем мире нет больше белого света и сейчас темная бездна поглотит нас.
Хоть бы турецкие корабли были рядом — всё веселее.
И в самую полночь тяжелый вздох раздался над морем и дунуло смертным холодом. Вот загробное дыхание! И все попадали на колени, укрыв руками головы.
Но я вдруг увидел, как серебряный ангел показался во мраке и отделил свет от тьмы, а море от неба. Его голова округло сияла в облаках. Ноги, как два мерцающих столпа, касались воды. И поднял ангел огненную руку, указывая нам путь. И долго так стоял он недвижим.
А мореходы, опомнившись от страха, кричали и пели. И я бил в барабан.
И серебряный ангел услышал. И подал нам руку. Светло как днем сделалось на корабле! И ослепленные упали мы на палубу. А когда открыли глаза, ангел уже улетел. Но долго мы молчали, прислушиваясь к ночи.
Легкий ветер играл в парусах. В небе открылись тихие звезды.
— Благословенна наша «Крепость», — молвил посол Украинцев. — А с нею весь русский флот. Да будет нам везде удача!
С той ночи мне часто являлся во сне серебряный ангел. И я его хорошо разглядел. Он был прекрасен! Весь из струящегося света!
Однако, читатель, открою секрет — ангельская голова, столь ослепительная, что черт не разобрать, напоминала барабан телячьей кожи.
Счет потерял я дням морского пути. Но все в этой жизни имеет начало и конец. Одним прекрасным утром мы увидали берег. Он был горист, а по горам росли деревья. Казалось, без ствола и без ветвей — сплошь зелень.
А вскоре «Крепость» вошла в пролив Боспор. По сторонам стояли турецкие селения. Дети и взрослые махали нам платками. Было жарко и влажно. Мой барабан плохо переносил такую погоду и еле отвечал ворчливо — «фуп-муф-пум».
Наконец подошли к Царьграду, и фрегат бросил якорь прямо против дворца.
Турецкий город велик и голосист — шумит с утра до ночи. После морского покоя голова идет кругом.
Да еще тысячи турок приходили поглядеть на русский корабль. Гомон — как на ярмарке! Все по-турецки языками трещат. Толмач еле поспевает переводить. Откуда у нас такое доброе дерево и холсты? Сами ли мы пушки отливаем и какие у нас ядра? Почему на русском судне капитан голландец? Хотим ли мы с турками торговать? Правда ли, что на этом корабле сам государь Петр пришел?
Сыплются вопросы, как здешние крупные орехи. А мы отвечаем уклончиво — может, так, а может, и эдак, может, правда, может, ложь. Нас Емельян Игнатьич научил.
Слыхали мы, будто сам султан хотел посетить нашу «Крепость», да визири-министры отговорили. Мол, велика честь для какой-то там посудины — не на что и посмотреть!
Визири как могли утешали султана, который, конечно, огорчился, увидев под окнами дворца русскую «Крепость».
— Да разве это корабль?! Так, плоскодонное корыто! И знающих моряков у Петра нет! И пушки немощны!
Через три дня после нашего прибытия объявился в Царьграде турецкий конвой, непогодой битый. Четыре судна вползли в гавань, как провинившиеся собаки — упустили зайца!
Рассказывали, что Мехмета-ага немедля под стражей приволокли во дворец. Лицом он был бледен и мелко дрожал.
— Вот моя голова! — упал в ноги султану. — Секите!
— Это дело немудреное — всегда успеем, — сказал якобы султан. — Доложи, пес, как ты посмел оставить русский корабль без присмотра в Черном море?!
— Ускользнули неверные из-под носа! Наши суда, повелитель, для битвы, а их — для побега…
Порадовала султана такая мысль, и простил он Мехметку. Во всяком случае, видели его с головой на плечах. Бороденка, правда, поредела, и огонь в глазах потух. Но сердце его, точно скажу, так и осталось черным.
На шумной царьградской улице, среди лиц радостных и грустных, смешливых и серьезных, выделялся ага злобным обликом. Верно, не ошибся мой барабан, предчувствуя опасность.
И все же, читатель, бог с ним — пусть дни Мехмета-ага завершатся мирно, в доме, полном детей. И да простит его Аллах.
Тем временем посол Украинцев вел трудные переговоры с визирями и самим султаном. Каждая встреча начиналась с Азова. Турки настаивали на возвращении крепости. Но посол помнил наказ государя и не сдавался.
— Где это слыхано, чтобы взятые с таким трудом города отдавать назад без всякой причины?
— Но эти земли много лет принадлежали султану! — говорили визири.
— Всякие перемены случаются на свете, — отвечал посол. — Одни народы в воинских делах прославляются. Другие слабеют. Было время, русские и в Царьград как домой хаживали, брали дань с греческих царей.
— Ну, господин посол, вы еще вспомните допотопные времена. Или то, что при царе Соломоне бывало!
В общем, шло состязание — кто кого переговорит-перевыговорит…
Слова разного достоинства так и порхали в переговорной зале. Часто повисали в воздухе, не достигнув ушей того, кому предназначались, и шмякались об пол, расползаясь украдкой.
Если собрать все сказанное на переговорах — изрядная, думаю, выйдет куча! Не меньше пирамид египетских.
Украинцеву несладко приходилось — похудел, осунулся, голос надорвал и языком едва ворочал. Больно было смотреть на посла, когда он возвращался на «Крепость». И словечка уже не вытянешь!
Однако земля-то, известно, слухами полнится. Знали мы, что происходит во дворце султана.
Чуть только заходил разговор о крепости Азове, наш посол сворачивал на русский флот:
— Готовых кораблей у России сотня. Да еще многие заканчиваем. Всё море Азовское покроют наши паруса!
А турки свое гнут:
— Слыхали мы, что ратные люди в Азове и Таганроге бледны и худы — голодают…
А Емельян Игнатьич в свою сторону:
— Корабли наши любую волну держат. Пушки не каменными, а железными ядрами заряжены — насквозь борта прошивают…
Турки сызнова:
— И матросы ваши зеленеют от морской болезни…
А посол:
— Имея такой мощный флот, можем крепко запереть Черное море…
А турки:
— И все плохо обучены — не знают толком, как ружье держать…
А посол:
— Голодно будет тогда в Царьграде, потому как хлеб, масло, лес и дрова с Черного моря к вам доставляются…
А турки… А посол…
Так и шли переговоры — ни шатко ни валко. День за днем. Неделя за неделей. Месяц за месяцем.
Никак не могли султан да визири решить — воевать с Россией или мириться.
Долго стояла «Крепость» в Царьграде. Команда ухаживала за кораблем. В любое время готовы были к возвратному пути.
Ну, конечно, и по городу гуляли. Хотя крепко помнили морской устав. В чужой стране не летай глазами по сторонам! Держись с достоинством, но не горделиво! И не бросайся к торговцам сломя голову — можешь напугать!
Турки нас не обижали. А я даже подружился с Ахметом-барабанщиком. Выучился на турецком барабане играть. Дело нехитрое! Барабан велик, а колотушка всего одна, и потому звук однообразен, заунывен. Нет в нем русского задора! Кажется, страдает барабан, на судьбу жалуется.
У моего-то совсем другой характер. То ружейную дробь рассыплет, то грохнет орудийным залпом. В бою на стену лезет! Но может и колыбельной убаюкать. Увы, баюкать некого…
Капитан наш Памбург оказался бравым, разудалым человеком. Любил, бывало, и мой барабан послушать.
Однажды в городе повстречал он земляков-голландцев. Радость, конечно. Как не поговорить об отчем доме, о морских делах?
Пригласил их Памбург на «Крепость». Хотел, верно, похвалиться. Вот какое ему доверие от самого русского царя! Поручил судно посольское провести через два моря. Земляки кивают — йа-йа! Молод Памбург, а мореход славный.
Ох, развеселился наш капитан. Устроил на корабле пирушку. А гуляют голландцы лихо, не хуже русских. Уже ночь настала, а у них дым коромыслом. Носятся по палубе, как чумные! Крякают да гогочут!
Подбегает Памбург ко мне.
— Ифанька! Ифанька! — еле отдышался. — Мы не есть сумачечий! Мы играйм в русский игра — пятнашка! Сделай милость, Ифанька, барабань для души!
Что не сделаешь для хороших людей, несмотря на поздний час. Утки в дудки, тараканы в барабаны! И загрохотал мой барабан, будто гром небесный. Гости в пляс. Такой тарарам учинился!
— Корошо гуляйм! — хохочет Памбург и тащит невесть откуда медную трубу вроде той, что у Виниуса была на Триумфальных вратах.
Приблизил трубу к барабану…
Прости, читатель, дух переведу. Сердце заходится, как вспомню ту ночь.
Никогда не слыхал я такого дикого рева. Страшно это, поверьте, — помесь трубы с барабаном! Наверное, архангел Михаил возвестит так о начале Страшного суда.
Всколыхнулся Царьград. Разом очнулась ночь. Факелы заполыхали. Бегают полуголые люди. Что?! Неужто день последний?! Аллах сошел с небес?! Или орды диких варваров нахлынули?
Кто бы мог представить, что это просто капитан Памбург гуляет с друзьями на русском фрегате «Крепость».
Долго город не мог успокоиться. До самого рассвета то тут, то там слышались испуганные голоса, хлопанье дверей и ставней, вой собак, крики ишаков и павлинов.
Утром другого дня поднялся на корабль Емельян Игнатьич Украинцев. Приказал капитану собрать команду на палубе.
— Кто посмел в ночи буянить? — грозно спросил посол. — Кто из пушек палил?
Поник я головою:
— Каюсь и винюсь, господин посол. Да только не пушки то были. Мой барабан…
— Врешь! — изумился Украинцев. — На такой вопль да рык ни один барабан не способен.
— А мой способен с Божьей помощью, — вздохнул я. — Прикажете повторить?
Емельян Игнатьич руками замахал:
— Ни за что на свете! Не каждое ухо стерпит! Несчастный султан в ночи с перины грянулся, шишек набил. А прекрасные жены его из окон гарема попрыгали. Такой скандал! Ну, Ивашка — барабанная шкура, я с тобой еще увижусь, — погрозил кулаком. — А сейчас спешу к султану. Не знаю, чего и ожидать теперь…
Ой, а мне как скучно было дожидаться Украинцева! Вспоминал я его кулак и горевал, обнявшись с барабаном.
Какова судьба мне уготована? То ли плетей всыплют? То ли в турецкий острог посадят?
Лучше бы, размышлял, русских плетей. Если не до смерти, то роднее.
К полудню возвратился посол:
— Подать сюда Ивашку Хитрого!
Уже ни жив ни мертв я — жду приговора. Чего доброго, на кол посадят или вообще «секир башка».
— Вот что, Иван, сын Алексеев, — торжественно начал Украинцев. — Хоть ты и барабанная шкура, а спасибо за верную службу!
Вон как глумится! Ну, думаю, точно — четвертуют меня грешного! И такая слабость вступила в ноги, что рухнул на колени, лбом об палубу.
— Перепугал ты, братец, до полусмерти султана и визирей! Думали, русская флотилия пожаловала! Сейчас подписали мирный договор, чтобы спать спокойно. Победа, Ивашка! Бей в барабан! — и подал мне посол руку, как в ту ночь, когда наши души летали над морем.
В ту минуту, читатель, уразумел я до конца дней своих, как жизнь дивно хороша. И горд был, что мой барабан сказал в переговорах свое слово.
Не к войне, а к миру призвал!
И по сию пору висит в красном углу моего дома славный барабан, за два моря ходивший. Помирать буду, так велю со мной в могилу уложить — повеселю солдатские души на том свете.
И когда откроются передо мной врата небесные, войду в них под барабанную дробь.
Может, сам Петр отворит железным ключом те врата. Встретит на пороге и скажет как прежде: «Играй, Ивашка! Играй, барабанный староста!»
Мирный конец, по Божьему велению, у моих записок!
Иван Алексеевич Хитрой скончался в 1750 году восьмидесяти восьми лет от роду и погребен в деревне Луговатка, что под Воронежем.
На могиле его доныне стоит каменное надгробье в виде барабана, на котором можно разобрать надпись: «Он говорил одну только правду».