В лагере быстрая жизнь. Собираются на площади незнакомые люди, и вдруг оказывается, что они — уже второй отряд.

Сели в автобус, чья-то бабушка кричит: «Витенька, сладенький! Не забывай менять носочки!» И готово: теперь Витеньку до конца смены будут звать Сладей, а уж про бабулины носочки ему только ленивый не напомнит.

Пока доехали, перезнакомились и раздали еще с полдесятка прозвищ.

Пока делили кровати в спальне, успели понять, что есть во втором отряде человек, с которым не стоит связываться. Его стали звать Полковником. Он сам так захотел.

Лагерь большой. Среди мрачноватых елей разбросано два десятка отрядных корпусов. Между ними понастроено всякой всячины для счастливого детства. К примеру, армейская полоса препятствий с «мышеловкой» из низко натянутой проволоки, стеной дома без оконных рам и рвом, залитым желтой водой. Есть и стадион, и бассейн, и качели для малышни, и медвежонок в клетке. А за оградой — лес на все четыре стороны. Туда запрещено ходить, но все равно ходят.

В первый день замечаешь, что кому интересно.

На второй уже знаешь, у кого какие привычки.

За три дня разбираешься в характерах, находишь друзей и обзаводишься недругами.

Когда к вечеру в отряде появляется еще один человек, ему нелегко вписаться. Он уже как будто лишний. Новичок.

Хозяин кровати в неудобном углу Гоша Тепляков, прозванный во втором отряде Аксакалом, проснулся от тишины. Такое бывает с прошедшими войну солдатами. Аксакал просыпался от тишины уже год с тех пор, как гостил у папы на пограничной заставе и попал под обстрел.

Вряд ли хоть один мальчишка во всем лагере знал, что в Таджикистане стоят русские пограничники, охраняют афганскую границу. Никто этим просто не интересовался.

Когда Гошу спросили, как жизнь на границе, он ответил, что жил в погранотряде, а на границе бывал редко. «Пургу гонишь, Аксакал! — заявил Полковник. — Где ж погранотряду быть, как не на границе?!» Все согласились: действительно, где ж ему быть? Моряки на море, сухопутные войска на суше, пограничники на границе… Хотя на самом деле у границы стоят ЗАСТАВЫ погранотряда. Их много — например, Гошин отец служит на двенадцатой. А погранотряд, который называется Московский, стоит в четырехстах километрах от границы, под городом Душанбе.

Трудно объясняться с людьми, которые не знают самых простых для тебя вещей и не очень-то хотят слушать. Из-за ошибки Полковника Гошу стали считать неумелым вруном. Никто больше не спрашивал у него, как жизнь на границе. А жизнь там нелегкая.

В соседнем Афганистане больше двадцати лет, затухая и вспыхивая снова, идет война. Все, что построено, посеяно и выращено, взрывают, жгут и топчут. Но всем хочется есть, а боевикам — еще и покупать оружие. Самый простой способ заработать — бросить в кое-как вспаханную землю семена мака и конопли. Без ухода, без труда вырастут маковые коробочки и «травка»: марихуана, конопля, гашиш — у нее много названий. Из коробочек получают героин — тяжелый наркотик. Иногда с первого же укола он превращает здорового человека в наркомана. «Травка» — отрава полегче. Ее просто курят.

Афганским крестьянам не до мыслей о чужих людях, которых убьет их урожай. Они сами боятся умереть с голоду. Мак и коноплю за гроши продают бандитам. А те ищут покупателей побогаче в других странах. Тайком пересекая границы, переходя из рук в руки, афганский героин может оказаться и в Москве, и в Париже, и в Берлине.

Для того чтобы не пустить наркотики в Таджикистан, а оттуда — в Россию, и стоят на их пути русские пограничники.

Но пограничников мало, а горы огромны. По ночам и в утреннем тумане тайными тропами идут из Афганистана контрабандисты с грузом наркотиков, и не всех удается задержать.

Бывает, контрабандисты собирают целые караваны и решаются идти на прорыв. Они нападают на заставы пограничников и связывают их боем. Тем временем караван с наркотиками успевает пересечь границу и скрыться.

Так и случилось на двенадцатой заставе, когда Гоша гостил у отца.

В тот раз потери считались легкими: один убитый. О нем не писали в газетах и не говорили по телевизору.

Но Гоша был рядом с ним за минуту до гибели.

Он пил в столовой чай с пограничниками в белесых от солнца и высохшего пота пятнистых куртках. Кого-то поздравляли с днем рождения, и повар пел ему под гитару только что сочиненную нескладную песню. Потом он прислонил гитару к стулу и вышел на кухню за именинным пирогом. Все ждали повара с этим пирогом и не знали, что он уже никогда не вернется. Пущенная из гранатомета осколочная граната влетела в окно кухни. И не стало человека. От взрыва его гитара упала. Струны еще долго ныли, как будто ушедший навсегда хозяин сыграл последний неумелый аккорд.

После этого Гоша заболел. Врачи называли его болезнь длинными латинскими словами, но сам он знал, что болен страхом.

Он плохо спал и плохо учился, а вернее, не учился совсем, потому что все время думал о том поваре. Если бы повар задержался, чтобы спеть еще одну песню, то остался бы жив. А могло быть и так, что гранатометчик взял бы прицел чуть левее. Тогда граната угодила бы в окно столовой, и погибли бы все, кроме повара. А еще Гоша думал, что сам ходил на кухню за чайником всего за пять минут до взрыва. И что папа до сих пор служит на той заставе, где в стенах остались замазанные штукатуркой смертельные осколки.

Мысли были такие черные, что Гошу отправили в Москву и стали от них лечить. Ему понравилось лечиться и жить в интернате, а сейчас нравилось в лагере. Кровать в неудобном углу он считал самой лучшей, потому что она далеко от окна. Прозвище Аксакал, которое в насмешку прицепил ему Полковник, Гоше тоже нравилось. Полковник, наверное, не знал, что «аксакал» по-русски значит «седая борода», старейшина — уважаемый человек.

Вообще, Гоше понравилось бы где угодно, лишь бы там не стреляли. Он скучал по отцу и по маме, которая служила в погранотряде связисткой. Но о том, чтобы вернуться к ним, думал с ужасом.

Во втором отряде он был самым тихим. Если бы кровать в углу опустела, этого никто бы не заметил.

По ту сторону земного шара, в сельве Латинской Америки, где пересекаются границы Колумбии, Перу и Боливии, есть треугольник ничейной земли.

Пеший путь к нему долог и опасен.

Самолет может часами впустую кружить над морем зелени. Если летчик не посвящен в тайны треугольника, ему не найти скрытых под кронами деревьев посадочных полос. Да и не станет он садиться, потому что знает: взлететь ему не дадут.

Летчик видит белоснежные особняки и охрану в открытых джипах с пулеметами. Видит дымки над сельвой и мелькающие в просветах нищие хижины, крытые листвой. Местами деревья стоят ровными рядами, как не бывает в дикой сельве. Деревья называются кока, а ничейный треугольник между границ — «золотым треугольником». Это владения наркобаронов, верхушки уголовного мира.

Ни один преступный бизнес не сравнится по доходам с торговлей наркотиками. В сельве наркобароны всемогущи. Они правят, судят и казнят, как настоящие средневековые бароны в своих замках. Полицейские не отваживаются соваться в их владения, охраняемые сотнями наемных головорезов.

Нищие индейцы собирают листья кока, чтобы заработать на жизнь. В тайных лабораториях из листьев получают кокаин — сильный наркотик. Самолеты наркобаронов развозят его по городам. Там власть преступников заканчивается, и начинается власть закона. Но кокаин продолжает свой путь по всему миру, только переправляют его контрабандой, под видом полезных грузов.

На этом пути кокаин продается, перепродается и с каждым разом прибавляет в цене. Тонны делятся на килограммы, килограммы — на граммы. Миллионы наркоманов рыщут в поисках денег, чтобы купить себе дозу порошка, потому что уже не могут жить без наркотиков. Сначала они тратят свое, потом начинают красть и грабить. Где появляются торговцы наркотиками, там становится больше преступлений.

На улицах, в подвалах и в загаженных наркоманских квартирах кончается путь наркотиков и начинается обратный путь денег. Мятые сотенные бумажки наркоманов сливаются в тысячи, тысячи — в десятки тысяч. И так дальше, дальше — назад в «золотой треугольник» по тайному, полному преступлений пути. Из этих грязных денег и складываются миллионные капиталы наркобаронов.

Незнакомец имел самое прямое отношение к борьбе с наркомафией. Кстати, Петя обращался к нему «Дима» или «Митек», а сам он, повторяя чьи-то чужие слова, назвал себя Блинковым-младшим.

Так вот, если верить Блинкову-младшему (а Петя ему верил), то дело было так.

Зарядка в лагере была несерьезная. Соберут на футбольном поле малявок из десятого отряда и старшеклассников из первого и второго. Физрук Валентиныч помашет руками и ногами: «Мах с поворотом вправо, мах с поворотом влево». Одни устают после пяти упражнений, а другие не успевают размяться. Петя оставлял желающих из своего отряда и занимался с ними лишних двадцать минут. Больше было невозможно, потому что еще через четверть часа начинался завтрак.

Аксакалу зарядка надоела еще в интернате. Но, увидев, что Блинков-младший остался, он тоже встал в поредевшую цепочку. Хотелось познакомиться с новичком, но Аксакал стеснялся подойти первым.

Двадцать дополнительных минут Петя использовал на всю железку, по-спецназовски. Отжимания, пока не начнут подкашиваться руки, потом «для отдыха» — бег гусиным шагом и снова отжимания. На пятнадцатой минуте Аксакал рухнул и отполз в сторону, обливаясь потом. Блинков-младший прошел все мучения до конца. Он выглядел довольным, хотя было заметно, что коленки у него трясутся.

Тут его и подловил Полковник. Эти двадцать минут он потратил, чтобы найти союзников против новичка. А теперь стоял, не уставший, улыбающийся. Позади него, сложив руки на груди, поигрывали мышцами двое качков из первого отряда — Саня с Ваней.

Аксакал проспал вчерашнюю стычку, зато уже слышал, как Фунтик назвал Полковника Полей. Самое поразительное, что Фунтик не получил за это по шее. Еще вчера ни он, да и никто из второго отряда не посмел бы наградить Полковника таким прозвищем. Судя по всему, «Полю» ему приклеил Блинков-младший.

На всякий случай Аксакал встал за спиной у новичка и тоже сложил руки на груди, как Саня с Ваней. Только у Аксакала получилось неубедительно. Качки были на голову выше Полковника, а щуплый Аксакал — на полголовы ниже Блинкова-младшего. Его и не заметили. Но Аксакал не дрейфил. Он же боялся СТРЕЛЬБЫ. Этот факт был признан медицинской наукой. А боязни драк медицинская наука у него не обнаружила. Значит, ее и не было.

— Ты обещал побить меня до завтрака, — напомнил Полковник и схватил Блинкова-младшего за руку.

Как всегда в таких случаях, на безопасном расстоянии собралась кучка зрителей. Дылда Савостикова из первого отряда побежала за ушедшим Петей.

Новичок утер потное лицо подолом футболки. И вдруг торжествующий Полковник вновь превратился в жалкого Полю! Он валялся на животе, а Блинков-младший, присев, упирался коленом ему в шею. Аксакал не успел заметить, как он провел прием.

— Полегче, шею сломаешь, — предупредил возникший как из-под земли Петя. Савостикова из-за его плеча показывала язык Сане с Ваней.

Удивительный новичок отскочил, чтобы Поля не поймал его на ответный прием, но тот и не думал о борьбе. Он сел, отплевался от попавшего в рот песка и заныл:

— Нечестно! Он меня подловил, неожиданно начал…

— Я предупреждал, спорта не будет, — холодно сказал Блинков-младший. — Давай снова, но уж в последний раз. А кто еще полезет — сломаю руку.

Он смотрел на Саню с Ваней. Качки стояли, поглядывая сверху вниз и одинаково выпятив нижнюю губу. Потом губы подобрались. До Сани с Ваней дошло.

— Это ты НАМ говориш-шь?! — прошипел Ваня, косясь на воспитателя-диверсанта.

— Это я всем говорю, — миролюбивым тоном ответил Блинков-младший. — Лично против вас я ничего не имею. Наоборот, предупреждаю, чтобы не было недоразумений. Вы же не полезете в трансформаторную будку, если там написано: «Не влезай, убьет!» И будка к вам первая не полезет. Вот и я предупреждаю, что могу сломать руку, и надеюсь, что вы не станете глупить!

Воспитатель-диверсант улыбался, отвернувшись в сторону. В этот момент Поля, на которого перестали обращать внимание, бойко вскочил. В воздухе свистнуло. Аксакал успел заметить, что Поля поворачивается на одной ноге, как балерина. Удар кроссовкой был нацелен в лицо новичку!

…Да, это был не спорт. На соревнованиях или в кино мастера боевых единоборств уклоняются от таких ударов, а чаще встречают их ногой или рукой — ставят блок. А новичок не стал ни уклоняться, ни ставить блок. Он грубо и неспортивно поймал Полину ногу, перехватил под мышку, развернулся и пошел. Поля скакал за ним на одной ноге и нелепо размахивал руками.

— После этого у нас в спецназе бьют пяткой назад, — заметил Петя.

— Знаю, — кивнул новичок, — но я не хочу бить ниже пояса. Я ЖЕ НЕВСЕРЬЕЗ! — Бросил Полину ногу и пошел, не оглядываясь.

Поля был раздавлен. Его, первого силача второго отряда, не просто побили с унизительной быстротой. Его побили невсерьез!

Аксакал задержался посмотреть, как Поля жалуется Сане с Ваней.

— Видали?! Это же нечестно, это же подлость какая-то! Мы его тоже подловим! «Темную» ему! — бесился Поля. — Шинель на голову и — по тыкве!

— Какую шинель? Совсем заигрался, Полковник? — презрительно бросил Саня. — Где ты шинель здесь возьмешь? Сказал бы просто — одеяло… Тебя человек по-честному предупредил, что будет ломать руки, а ты прешь, как танк на день рождения. Нет, мы на это дело не подписываемся. Мы отдыхать приехали. Поэл?

Полковник «поэл» очень хорошо, поэтому хотел сорвать злость на вертевшемся поблизости Аксакале. Тот увернулся от удара и побежал вдогонку за Блинковым-младшим.

Удивительный новичок по пояс обмывался под краном. Он крякал и ухал. Летевшие во все стороны брызги были ледяными.

— Простудишься, — начал разговор Аксакал. Себе он добавил тепленькой воды.

— Если сразу растереться полотенцем и одеться в сухое, то не простудишься, — ответил Блинков-младший и протянул мокрую холодную руку. — Я Дима, можно Митек.

Рука у новичка была узкая и не казалась особенно сильной. Аксакал пожал ее с удовольствием.

— А я Гоша, можно Аксакал.

— Серьезно? Тебе нравится?

— Почему нет? — И Аксакал объяснил, что он «Седая Борода» — прозвище вполне уважительное.

— Поля так не считает, — заметил Блинков-младший.

— А почему я должен считать, как Поля? — удивился Аксакал.

— Разумно, — оценил Блинков-младший. — Кстати, я забыл тебя поблагодарить.

— За что?

— Ты же страховал меня со спины.

— Ничего особенного, — порозовел от удовольствия Аксакал. Он и не думал, что крутой новичок его заметил.

— Как же ничего особенного? Их трое было! Здоровенные ребята.

Аксакал рассказал, что в горах такие здоровенные ложатся, не пройдя и десяти километров. Это потому, что на высоте мало кислорода. Мышцы-то можно накачать хоть как у быка, а сердце даже у спортсмена остается человеческим. Ему тяжело снабжать кровью большие мышцы.

— Здоровенного как раз легко измотать. Пока он замахивается, я ударю и отскочу, — похвалился Аксакал. — Главное, в руки ему не попадаться.

Блинков-младший смотрел на него с улыбкой:

— А у вас правда леса нет?

— Такого, как здесь, нет. — Аксакал понял намек и насупился. — Они густые, елки, не продерешься. Я пошел посмотреть и застрял, а не заблудился. Я все время слышал, где лагерь! Стою — ни вперед, ни назад, иголки колются. И я стал кричать, а потом сам догадался: встал на четвереньки и вылез. Внизу-то веток нет. А Полковник тут как тут: «Снэжный челавэк, дитя гор, дерева в жизни не видал»… — Аксакал сплюнул в умывальник. — Правильно ты ему накостылял.

— Да я и не собирался его бить. Просто показал, что спорт и бой — разные вещи. А то бы он каждый день приставал, а у меня нет времени с ним драться.

— Знаю, — сболтнул Аксакал. Он вовсе не хотел признаваться, что подслушал ночной разговор новичка и Пети! Тайны контрразведки есть тайны контрразведки. Если ты случайно узнаешь о них, то лучше держать язык за зубами.

Но слово не воробей. Блинков-младший молчал, внимательно глядя на Аксакала. Похоже, о чем-то догадывался.

— Давай дружить! — неожиданно для самого себя ляпнул Аксакал. Он таких предложений не делал класса с третьего, а просто дружил или не дружил, без разговоров.

Блинков-младший снял обмотанное вокруг пояса полотенце и стал растираться. В умывальной они были не одни. Из угла зло поглядывал только что вошедший Поля. У соседнего крана Сладя набирал в ладони воды, окунал кончик носа и взвизгивал — он так умывался.

— А мы уже дружим, — шепнул Блинков-младший, — со вчерашней ночи. И со значением добавил: — У тебя скрипучая кровать. И насморк.

Аксакал шмыгнул носом — действительно, насморк был. Ночь, скрипучая кровать… Намек ясен: когда подслушиваешь, не забывай, что с другой стороны тебя тоже могут услышать. Он почувствовал, что краснеет:

— Я ненарочно подслушивал!

Блинков-младший кивнул:

— Знаю, ты плохо спишь.

— Второй отряд! — проревел где-то на лагерной аллее воспитатель-диверсант Петя. — На завтрак! Вас что, строем водить?!

Блинков-младший с Аксакалом кинулись в спальню переодеваться.

— Откуда знаешь? — натягивая футболку, спросил Аксакал.

— От Пети. А Петя — от врачей.

Аксакала снова бросило в жар. Он представил, как доктора объясняли воспитателю-диверсанту, чем болен его воспитанник. Уж конечно, Петя не разбирается в болезнях, и ему сказали попросту: Георгий Тепляков — ТРУС!!!

Оставалась одна неясность. Почему Петя и Блинков-младший говорили о секретных вещах, ЗНАЯ, ЧТО ОН ПОДСЛУШИВАЕТ?

— Мне нужен товарищ, напарник, — вдруг сказал Блинков-младший. — Султан, может быть, уже в Москве, и у меня нет времени выбирать и ошибаться. Петя посоветовал тебя. Вчера я еще сомневался. А сегодня ты сам сделал выбор, когда встал у меня за спиной.

— Я трус! — опустив голову, хрипло ответил Аксакал. — Я никуда не гожусь. Когда повара убило, я плакал и хватал всех за руки, а ведь им надо было отстреливаться. Папа услал меня в подвал за лентой для агээс, а ее там не было. Он просто убрал меня с глаз, чтобы я не мешал!

В спальне было тихо. Петя увел отряд в столовую и даже не крикнул в окно, чтобы поторопить отставших. Аксакал подумал, что воспитатель-диверсант нарочно оставил их вдвоем.

— Что такое агээс[1]? — спросил Блинков-младший.

— Вроде большого пулемета, только стреляет гранатами.

— Видишь, я даже не знаю, что это такое, а ты ходил для него за лентой. Ты же ходил?

Аксакал кивнул, глядя в пол.

— Смелые люди боятся, может быть, не меньше, чем трусы, — сказал Блинков-младший, — но они боятся и делают, а трусы боятся и прячутся. Вот и вся разница. Если ты пошел за лентой, значит, ты смелый. По-моему, так.

— Ты думаешь? — Аксакал поднял голову и посмотрел в лицо удивительному новичку. Было непохоже, чтобы он говорил все это для утешения.

— Я уверен! Ты же самый опытный парень в лагере. Ну кто еще у нас бывал под обстрелом? Я лично не бывал и не знаю, как себя поведу… Всё! Больше я не собираюсь тебя уговаривать. Если хочешь отказаться, так и скажи.

— Я? ОТКАЗАТЬСЯ?! — возмутился Аксакал. — Я, наоборот, боялся, что помешаю…

— Не помешаешь, — заверил Блинков-младший и перешел к делу: — Распорядок дня у нас такой: на завтрак не идем, а берем печенье, смываемся из лагеря и производим рекогносцировку местности.

Аксакал улыбнулся:

— Так не говорят. Надо просто: «производим рекогносцировку». Это и есть осмотр местности.

— Вот какой ты полезный человек, Седая Борода! — не смутился Блинков-младший. Он достал из-под кровати большой добела вылинявший рюкзак и стал в нем копаться.

— Вещи надо сдать в чемоданную, — подсказал Аксакал.

— Нельзя, у меня тут спецсредства. Лучше потом закинем Пете. — Из рюкзака появился фотоаппарат «Поляроид», бинокль и рация.

— Это тебе в контрразведке дали?

— Да нет, по знакомым набрал. Рация — да, из контрразведки. Только с ней открыто не походишь: нельзя привлекать внимание. Смотри, — показал Блинков-младший, — если у тебя срочное сообщение, включаешь здесь и нажимаешь эту кнопку. Нажал — говори, отпустил — жди ответа.

— От кого? — спросил Аксакал.

— От кого надо.

— А зачем тебе пейджер, если рация есть?

— Я же сказал: нельзя открыто ходить с рацией. Если нам надо связаться с контрразведкой, мы уйдем хоть к Пете в комнату, хоть в лес. А если контрразведчикам надо с нами поговорить, они передадут на пейджер: «Позвони маме». Тогда мы и «позвоним» по рации. Есть еще три условных сигнала. «Не простудись» — значит, внимание, Султан достал мое письмо из почтового ящика. «Мама заболела» — опасность, надо бежать к Пете под крылышко. «С днем рождения» — сматывай удочки, Султана взяли без нас. Только без нас его возьмут в самом крайнем случае, — уточнил Блинков-младший, — это будет провалом операции. Нужно, чтобы он украл у меня записную книжку и пошел к тайнику.

— А дашь книжку посмотреть? — загорелся Аксакал.

— Дам, только не сейчас. Надо уходить, пока ребята не вернулись.

Напарники вышли на лагерную аллею. Свою спецтехнику Блинков-младший уложил в маленький городской рюкзачок и закинул его за спину. Из столовой уже по одному тянулись успевшие позавтракать.

— Бегом! — скомандовал Блинков-младший и врубился в злополучные елки, где позавчера запутался Аксакал.

Мохнатые лапы наотмашь захлестали по выставленным вперед рукам. По лицам тоже доставалось, хотя и вскользь. Забежав в самую гущу посадки, Блинков-младший по рецепту Аксакала опустился на четвереньки. Дальше напарники продвигались «паровозиком». Впереди серел бетонный забор лагеря. Рукам было колко от опавшей хвои, зато даже нижние лапы не лезли в лицо, а только гладили по спинам.

Посадка кончилась шагов за пять до забора. Напарники поднялись на ноги и стали вытряхивать иголки. Они были всюду — в голове, за шиворотом, в карманах. Блинков-младший достал револьвер и выдул набившиеся в щели хвоинки.

— Сигнальный, — узнал Аксакал. Он жил среди настоящего оружия и презирал газовое и тем более такое — шумовое. — Зачем? Это же верный способ схлопотать пулю. Ты в Султана из пугача, а он в тебя — из настоящего!

— Так я и не собираюсь пугать Султана, — сказал Блинков-младший и сунул револьвер в карман. — Это чтобы Петю вызвать. Он же не может ходить за нами, как телохранитель. В лагере этот револьверчик слышно с любого места, мы проверяли.

— А в лесу? — Аксакал смотрел поверх забора.

Березы и еще какие-то незнакомые деревья стояли стеной.

— В лесу шагов за сто будет слышно, — с сомнением ответил Блинков-младший. — Но когда дойдет до дела, мы в лес и не пойдем.

Аксакал хотел спросить, когда дойдет до дела, но боялся показаться трусом. На его взгляд, если опасный преступник бежал из заключения и разыскивает Блинкова-младшего, то до дела уже дошло.

Забор был из бетонных плит, высоченный и без выступов. Блинков-младший подпрыгнул, стараясь уцепиться за верх, но Достать не смог.

— Давай, как солдаты на полосе препятствий, — предложил Аксакал. — Подставляй руки.

Блинков-младший сцепил пальцы в замок, Аксакал встал, как на ступеньку, и легко влез на верхушку забора. Плита под ним была толстая. Он лег, подал напарнику руку и втянул его к себе.

Лес вплотную подступал к забору. Прежде чем спрыгнуть, Аксакал посмотрел на часы. С того момента, как он встал за спиной удивительного новичка, мечтая познакомиться, не прошло и двадцати минут.

Скоро лагерный забор исчез из виду. Время от времени Аксакал оглядывался и запоминал приметы, чтобы не заблудиться. Он еще не видел столько деревьев сразу. И таких высоких. Это казалось невероятным и несправедливым: у одних голый камень с кривыми засохшими кустиками, а у других — сумасшедшая прорва зелени!

Напарники вышли на поляну и уселись завтракать прихваченным с собой печеньем.

— Ты обещал показать записную книжку, — с набитым ртом напомнил Аксакал.

Блинков-младший вжикнул «молнией» на заднем кармане джинсов и достал обычную книжку в красной пластиковой обложке.

Записи в ней были непонятные — бессвязные буквы и цифры.

— А где координаты тайника?

— На букву «С».

Аксакал раскрыл книжку на «С» — все та же тарабарщина.

— Здесь буквы алфавита пронумерованы, только задом наперед, и заменены цифрами. «Я» — первая, «А» — последняя, — стал объяснять Блинков-младший. — Букв «Ё», «Й», мягкого и твердого знаков нет. Всего, значит, остается двадцать восемь букв. — Скользя ногтем по ряду цифр, он прочитал: — 28 — А, 16 — Н, 25 — Г, 23 — Е, 18 — Л. Получается «А-Н-Г-Е-Л».

— Какой «ангел»?

— Если бы знать! — вздохнул Блинков-младший. — Может, там церковь… От этого ангела начинается отсчет. «На С сто десять шагов», потом еще шестнадцать по какой-то «Ф».

— По ферме, — предположил Аксакал.

— Или по фабрике. Или по филармонии, по фанере, по фольварку… Я выписал из словаря все, по чему можно пройти шестнадцать шагов. Больше всего подходит «фидер» — линия электропередач. Правда, это слово устаревшее.

Аксакал оторвал взгляд от книжки, огляделся и понял, что уже не знает, в какой стороне лагерь. Поляна была круглая, а лес, куда ни глянь, одинаковый: березы, кое-где в глубине — елки да еще какие-то низкорослые деревья. Про себя Аксакал называл их «просто деревьями», потому что, кроме берез и елок, знал только клены и тополя, но здесь их не было.

Он смотрел на лес, а лес смотрел на него. Качнулась ветка — птица ли ее задела, ветер или чужой недобрый человек? А вон что-то прошуршало в кустах — точно, не ветер, а какая-то мелкая живность…

— А почему тайник записан на букву «С»? — спросил Аксакал, чтобы отвлечься. Ему было жутковато.

— Об этом знал только Прохор, а его уже не спросишь… — жуя печенье, ответил Блинков-младший. — Но есть одна версия. Думаешь, почему для меня выбрали этот лагерь, а не другой? Здесь недалеко поселок, называется Старица. У Прохора было три машины, одна из них — «БМВ», новенькая. А милиция любит останавливать дорогие иномарки и проверять по компьютеру номера — вдруг она угнанная. Проверки остаются в компьютерной памяти, и можно даже узнать, на какой дороге тормознули машину. Зимой Прохора три раза останавливали на шоссе, которое идет мимо Старицы, причем в разные дни. Вот и буква «С»!

— Мало ли, зачем он ездил в эту Старицу. Например, к знакомым, — заметил Аксакал. — А «С» в записной книжке может означать «Султан», и тайник где-то у Султана!

— Нет, Султан тут ни при чем. Тайник поблизости от дачи Прохора. За день до того, как его взяли, он получил из-за границы посылку с кокаином. Был и другой груз — обезьяны. Они все погибли, задохнулись в грузовом отсеке самолета. Прохору надо было от них избавиться, и он взял на дачу своего шофера, коробки таскать. А шофер все рассказал на суде: и про обезьян, и как Прохор достал из мешков с кофе мешочки поменьше, с белым порошком, и куда-то унес. Правда, не удалось доказать, что это был кокаин. Водила тоже себе на уме: я, говорит, кокаина в жизни не видал, откуда мне знать, может, в этих мешочках какое лекарство было.

— Думаешь, врал? — спросил Аксакал.

— Да уж конечно, не стал бы хвалиться судье: «Я у Прохора правая рука, наркотой с ним торговал»!.. Обидно, — помолчав, добавил Блинков-младший. — Все понимали, что это был кокаин, а доказать не смогли! У Прохора в книжке осталась запись на «К»: четвертое марта, тридцать тысяч.

— Долларов?

— Граммов! Уличные торговцы продают кокаин граммами, по сто долларов и больше. Тридцать кило кокаина — три миллиона долларов! А Прохор говорит: «Кто эту книжку видел? Мальчик? А какая она была — электронная? Ладно, поверим мальчику: он списал из книжки записи какого-то преступника. Но откуда ему знать, что это моя книжка? На ней была моя фамилия? Нет. Или в электронной книжке остался мой почерк? Тоже нет! Ах, мальчик взял ее из моего стола? Вполне возможно. Я же ветеринарный врач, у меня каждый день по два десятка посетителей. Кто-то мог забыть эту книжку, я и сунул ее в стол».

— Так пошли бы на дачу, всё бы там перерыли… — начал Аксакал.

— А мы с тобой туда и идем! — огорошил его напарник.

Аксакал почувствовал, что у него вытягивается и немеет лицо. Вдруг Султан, беглый преступник, прячется на даче убитого им Прохора?! А у них только жалкий сигнальный револьверчик…

— …Если повезет, — помолчав, добавил Блинков-младший. — Эту дачу надо сперва найти. Шофер не говорит, где она — вроде бы Прохор вез его в закрытом кузове… Врет, наверное.

— Ну и шуточки у тебя! — выдохнул Аксакал. — Я уж думал: придем, а там Султан!

— Это вряд ли. Султану пока что незачем ехать на дачу. Сначала он должен украсть у меня записную книжку. — Блинков-младший доел печенье и облизнул с губ крошки. — Жаль, воду не взяли. Ничего, в поселке купим. Ну, пойдем дачу искать.

— А что же, контрразведчики ее найти не могут?

— Искали. Скорее всего, по документам хозяином дачи считается другой человек, поэтому ее и не нашли. А так в контрразведке даже фотокарточки есть — взяли у Прохора при обыске. Видно, что дача из красного кирпича, видно, что двухэтажная или даже выше. Окна видны — в человеческий рост, как во дворце, рамы белые, сверху полукругом. Целый особняк, а не дача. Просили шофера описать ее подробней, а он сказал — не помню, темно было… Точно, врет!

Аксакал слушал и шагал за Блинковым-младшим по лесу, удивляясь, как уверенно тот идет. Наверное, знает, куда. Честно признаться, Аксакалу не нравилась эта затея с поисками дачи, которой, может быть, и нет поблизости. Он бы охотнее искал ее не в лесу, а где-нибудь в поле. А еще лучше в горах.

— Митек, а как ты узнаёшь, куда идти?

— Я карту видел.

— На карте каждое дерево не обозначено.

— А солнышко на что?

— Так солнце же движется! — не понимал Аксакал. — Если идти по солнцу, станем кругами ходить.

— Кругом, а не кругами, — поправил Блинков-младший. — За день мы описали бы один круг. Но мы не собираемся идти весь день. До шоссе осталось меньше километра — минут десять хода. За десять минут солнце далеко не сдвинется, поэтому я не обращаю на это внимания, а просто иду так, чтобы оно было справа.

— А откуда тебе знать, что справа?!

— Один раз, еще в лагере, я взял часы и направил на солнце часовую стрелку. Солнце движется, стрелка тоже движется, и север всегда будет посередине — между стрелкой и двенадцатью часами на циферблате. Нашел я север, вспомнил карту — ага, Старица к северо-востоку от лагеря, — и встал лицом к Старице. Солнце оказалось справа.

Поселок Старица оказался маленьким и небогатым.

В середине два кургузых двухэтажных дома, похожих на ломти, отрезанные от обычной городской пятиэтажки. В одном доме магазин, в другом почта, а по обе стороны от них — еще дворов сорок с деревенскими избами и огородами. Кое-где в огородах гнулись старухи в блеклых сарафанах. Мальчишка бессознательного возраста тянул за хвост грязную белую собаку, лежавшую у будки. Собаке некуда было деться с цепи, она смирилась и даже не гавкала. Других жителей Старицы поблизости не наблюдалось.

Солнце уже сильно припекало. Если смотреть вдоль шоссе, было видно, как над ним, вдали, дрожит раскаленный воздух.

— Где ж твой особняк? — без особого разочарования спросил Аксакал. Он уже прикинул, что если поскорее вернуться в лагерь, то им достанется по стакану вчерашнего компота. К обеду компот подавали горячим, и никто его не пил. А на следующее утро был холодненький, в самый раз, и уничтожался очень быстро — на всех не хватало.

— Я не говорил, что дача Прохора в Старице, — огорошил его Блинков-младший. — Если бы в Старице, то контрразведка ее давно бы нашла.

— Тогда зачем же мы сюда пришли?!

— Седая Борода, мы занимаемся самой непонятной работой на свете! — торжественным тоном объявил Блинков-младший. — Когда кто-то начинает плести корзину, он знает, что получится корзина, а не радиоприемник. А когда сыщик начинает искать особняк, у него может получиться ананас или дважды два — четыре.

— Почему ананас? — тупо спросил Аксакал.

— Пускай не ананас, а город Серпухов — он тоже на букву «С». Или сыроваренный завод. Или мы ничего не найдем… Насчет Старицы — только догадка. Допустим, она правильная: Прохор записал тайник на «С», потому что его дача не в Серпухове, не в Сыктывкаре, а рядом со Старицей. Но что такое «рядом» на хорошей машине? Нажал на газ и пролетел за пять минут километров пятнадцать. Или пятнадцать километров не доехал до Старицы. Пятнадцать да пятнадцать — тридцать, значит, искать дачу нужно в квадрате тридцать на тридцать. А это девятьсот квадратных километров!

Призрак холодного компота подрожал в раскаленном воздухе и растаял.

— Девятьсот?! — с ужасом переспросил Аксакал.

— Дорога в тысячу ли начинается с первого шага, — ответил Блинков-младший. — Китайская пословица… Пойдем, что ли, в магазин, купим воды и спросим, где здесь дачи.

Легко сказать «купим»! Аксакал не любил халявничать, а своих карманных денег не видал так давно, что уже и не хотелось. Мама как-то передала с летевшей в Москву знакомой целых пятьсот рублей, но сейчас от них остались одни воспоминания.

— Давай лучше из колонки попьем, — сказал он. — Там вода холодная, из-под земли.

Блинков-младший не спорил. Колонка была в нескольких шагах, и с другой стороны к ней шла женщина с ведром. Все, что нужно: и вода, и справочное бюро.

В лагерь они вернулись, еле волоча ноги от усталости.

Аксакал первым делом разулся, встал пылающими ступнями в мойку для ног и пустил ледяную воду. Мягкие резиновые стельки в кроссовках, казавшиеся такими удобными, почернели и стали скользкими от пота. На самом неожиданном месте — на подошве, где сроду не бывает мозолей, вздулось по бледному пузырю.

— После обеда пойдем искать по другому берегу, — сказал Блинков-младший, становясь в соседнюю мойку.

Аксакал охнул про себя: какой «другой берег», разве на сегодня не достаточно?! За год в интернате он разленился. Там переходишь из жилого корпуса в учебный, и можно хоть совсем не выходить на улицу.

— После обеда «тихий час»! — напомнил он. — Ты же сам говорил, что нельзя привлекать к себе внимание.

— Ладно, спи свой «тихий час», — сжалился Блинков-младший.

Аксакал вспомнил, что напарник тоже не спал полночи. Ему стало стыдно.

— Пойдем, чего уж…

— Да нет, Седая Борода, ты мудро сказал: нельзя нарушать режим, это привлекает внимание.

В умывальную сунулся Поля, многозначительно произнес: «Так-так!» и скрылся за дверью.

— Чего он? — удивился Аксакал. Блинков-младший подумал и сказал:

— Отгадай с двух раз: или он приготовил нам по конфетке, или наябедничал Пете, что мы убегали из лагеря.

— Так Петя же знает!

— ПЕТЯ знает, — подчеркнул голосом Блинков-младший, — но другим-то знать не положено! По-моему, сейчас нас будут воспитывать, Седая Борода!

И началось.

— ГДЕ ВЫ БЫЛИ?! — проревел Петя, врываясь в умывальную. Подмигнул разинувшему рот Аксакалу и опять заорал: — КО МНЕ В КОМНАТУ! БЕГОМ!

Приоткрытая на щелку дверь умывальной захлопнулась. Послышался топот нескольких пар ног, и в спальне заныли пружины кроватей.

— БЫСТРО! КОМУ ГОВОРЯТ! — Воспитатель-диверсант ревел так мощно, что в дальнем углу скатился в раковину забытый кем-то кусок мыла. У Аксакала задрожало в животе, хотя он уже понял, что Петя не собирается наказывать их всерьез. Спектакль разыгрывался для тех, кто подслушивал.

Петя вытолкал напарников в спальню, и Аксакал увидел своих врагов. Поля и Макс валялись на кроватях, один с книжкой, другой с радиоприемником. Почему-то в их компанию затесался Фунтик. Аксакал сначала решил, что он случайно зашел в спальню. Но нет: лицо у Фунтика было красное, как и у Поли с Максом. И кед на одной ноге. Ясно, что Фунтик тоже подслушивал за дверью и только что плюхнулся на кровать.

— На террасу! — скомандовал им Петя. — Вам разве неизвестно, что днем нельзя валяться на кроватях?

Ябедники неохотно встали. Все им было известно: и что валяться днем нельзя, и что с террасы не услышишь, как Петя будет карать нарушителей.

А воспитатель-диверсант завел Митьку с Аксакалом в свою комнату, запер дверь и кивнул на кровать: садитесь.

— СОВСЕМ РАСПУСТИЛИСЬ! ГДЕ ВЫ БЫЛИ?! НЕ СЛЫШУ ОТВЕТА!!

Спектакль продолжался. Было понятно, что Поля и компания все равно подслушивают или за дверью, или под окном.

— Это я виноват, — громко сказал Аксакал. — Хотелось лес посмотреть, я и уговорил Митьку пойти со мной. Один я бы заблудился.

Петя вроде бы смягчился и убавил звук:

— Да, ты же леса не видел. Но все равно нельзя убегать из лагеря. И потом, кто за вас убираться будет?

Для Аксакала это была новость.

— Почему «за нас»? Мы не дежурные.

— Да я сам сообразил, только поздно, — наклонившись к напарникам, зашептал Петя. — Вас подставили. Я спросил, кто дежурные, а мне говорят: «Аксакал с новичком».

Вот оно что! Аксакал задохнулся от обиды. На самом деле сегодня дежурили Артем и Фунтик. Путаницы тут быть не могло, а была тонкая подлянка. Ябедники не ябедничали: «Аксакал с новичком из лагеря убежали!», а только сказали, что они дежурные. После этого Пете пришлось их разыскивать. Он уже не мог делать вид, будто не замечает, что двоих из его отряда нет в лагере. Теперь Петя обязан проучить нарушителей, а то завтра у него весь отряд разбежится. Почему другим нельзя, если Митьке и Аксакалу можно?

Аксакал не сомневался, что эту подставку выдумали не Фунтик с Артемом. Они только смолчали…

— Петь, ну ты сам посчитай, — громко начал он. — Мы дежурим по двое. В спальне два ряда по десять коек, моя с краю…

— Это уже не имеет значения, — отрезал Петя. — Убежали, значит, будете наказаны. — Он подумал и, рявкнул: — ДВАДЦАТЬ ОТЖИМАНИЙ!

Наказание было легким. Тем более что никто не собирался его выполнять. Митек рылся в своем рюкзачке, доставая рассыпанные фотокарточки особняков. Аксакал развалился поперек Петиной кровати и ничего не делал. После четырехчасовых блужданий по жаре это было приятно.

— Блинков, что за улыбочки! — добавил строгости воспитатель-диверсант. — Еще десять отжиманий!

Под распахнутым окном послышалась возня. Что-то заскреблось по дощатой стене. Аксакал не успел опомниться, как напарник стащил его на пол. Пришлось на самом деле отжиматься. В окне мелькнула довольная физиономия Поли.

— Скройся, Николаев! — приказал ему воспитатель-диверсант, а наказуемым бросил: — Энергичнее. Я вас научу Родину любить!

Аксакал плохо себе представлял, как можно научиться любить Родину, отжимаясь от пола. Но такое уж присловье у многих военных.

— Достаточно, — сказал Петя и, не повышая голоса, добавил: — Фурсов и Николаев, а вы будете дежурить до конца недели.

— За что?! — пискнул за окном Фунтик.

Воспитатель-диверсант перегнулся через подоконник:

— Николаев, а тебе надо объяснять или сам поймешь? Ты же у нас «дед»…

— Не надо, — буркнул Поля. — Только это нечестно: за самоволку — двадцать отжиманий, а нам — три наряда.

— Блинкову и Теплякову — за самоволку, а вам за что? — спросил Петя. — Скажи вслух, как называется то, что вы сделали, и я отменю наказание.

— Я только сказал, что они дежурные. Ошибся.

— Ответ неправильный. — Петя захлопнул окно и подсел на кровать к Блинкову-младшему и Аксакалу. — Докладывайте.

За окном зашипело — это радист Валера поставил заезженную пленку с сигналами. Сейчас по всему лагерю затрубит: «Вставай-вставай, дружок…». Аксакал сорвался с постели еще до первых звуков горна, но не пошел со всеми на полдник. Ноги сами вынесли его к бассейну.

Лагерь обезлюдел минут на пятнадцать, пока отряды расправлялись с чаем и печеньем. Аксакал разделся и сполз с борта в «лягушатник».

Вода не доставала ему до пояса, даже резинка плавок не намокла. Он пошел вглубь. Дно плавно снижалось, и у дальнего борта бассейна было «с ручками».

Нельзя сказать, что Аксакал не видел рек. Видел, но те реки были по колено, хотя такие быстрые, что могли сбить с ног. Глубину он тоже видел, например, в цистерне с водой, когда залезешь на нее и заглянешь в люк. Но ТАК МНОГО ТАКОЙ ГЛУБОКОЙ ВОДЫ было для Аксакала слишком. Он еще не успел привыкнуть к мысли, что воду не только пьют и что водой не только моются, а в ней еще и плавают.

Ежась, он прошел еще несколько шагов, пока вода не стала щекотать ребра, и повернул обратно.

— А слабо наперегонки сплавать?

Аксакал поднял глаза. На бортике бассейна сидел Поля.

— Да ну, я уже накупался, — соврал Аксакал и торопливо повозил себя мокрыми ладонями по груди.

— Потереть спинку? — заботливо предложил Поля. — Спина у тебя сухая. Ты, наверное, на подводных крыльях плавал.

Не ответив, Аксакал вылез на бортик и сел, чтобы обсохнуть.

— Что-то быстро ты подружился с новичком.

Аксакал опять не ответил.

— А куда вы ходили? — наклонился к нему Поля.

— В лес, посмотреть. Я же «челавэк гор».

— Про лес ты Пете грузить будешь! А на самом деле?

На плечо Аксакалу легла тяжелая рука бывшего первого силача отряда. Поля обхватил его за шею и притянул лицом к лицу. С ума он сошел? И тут до Аксакала дошло:

— Ты что думаешь, мы выпивали?

Поля принюхался и отпустил Аксакала. Лицо у него было разочарованное.

— А что такого? Бутылочка пивка перед обедом не вредит, — зашептал он, оглядываясь. — Это вы, кстати, четко просекли: в обед поешь, и никто потом не унюхает… Мы с Максом еще вчера хотели разведать, где магазин, где что. Покажешь?

— Мы в лесу были, — повторил Аксакал и стал одеваться.

— Ну и дураки. Хочешь, завтра прошвырнемся на станцию? Затаримся пивком или чем покрепче…

Смысл Полиной провокации был ясен: за выпивку наверняка выгонят из лагеря. Аксакал встал и молча пошел в корпус.

— У тебя, может, денег нет? — догнал его Поля. — Так не стесняйся, мы угощаем!

— Я многого не знаю в России, но это не значит, что я дурак, — на ходу ответил Аксакал. — Когда к нам в погранотряд попадают москвичи, они тоже ничего у нас не знают. Ходят, и то неправильно: волочат ноги, как по асфальту, и спотыкаются о камни.

— Да ты что? Разве я когда дураком тебя называл?! — фальшиво удивился Поля. — Я знаю, ты правильный пацан!

Аксакал остановился и посмотрел на него снизу вверх:

— Лучше отстань от нас, Полковник! Ты не солдатский «дед», а мы не первогодки.

Лагерь снова ожил. Кто-то с визгом плюхнулся в бассейн, какая-то девчонка кричала вредным голосом: «Нельзя без взрослых, я Татьяниванне скажу!» Из столовой кучками шли младшие отряды с воспитателями, а старшие расходились по одному или небольшими компаниями. Аксакал увидел в конце аллеи Митьку. Напарник что-то рассказывал девчонкам, сразу трем. Двоих он держал под руки, а третья плелась за ними хвостом. Она шла, нагнувшись, потому что была выше Митьки на полголовы, и завистливо наступала соперницам на пятки. Аксакал узнал Савостикову из первого отряда.

Он помахал рукой и пошел к напарнику.

— Да никто к вам и не приставал! Кому вы нужны? — крикнул ему в спину Поля, чтобы оставить последнее слово за собой.

Мутный разговор с Полей сразу же забылся. Блинков-младший стал знакомить Аксакала с девчонками, хотя он и так знал их по фамилиям: Васильева и Бродерзон из их отряда, ну и Савостикова. Но Митек устроил церемонию с пожиманием ручек, и пришлось из вежливости даже сесть с ними на одну скамейку. Ни девчонки, ни Аксакал не произвели друг на друга никакого впечатления. Он помолчал с ними пять минут и ушел в отрядный корпус на террасу.

Время снова потянулось, как застывающая капля клея. От нечего делать Аксакал сел играть в шашки со Сладей и просадил подряд восемь партий. Непостижимая наука плавания не шла из головы. Главное, за пять минут!

Он еле дождался сигнала «отбой».

Второй отряд как всегда не спешил засыпать. Поля опять рассказывал анекдоты, а сам, понятно, не смеялся, потому что их знал. Когда воспитателю-диверсанту надоели взрывы хохота за стеной, он выставил на террасу двоих попавшихся под руку хохотунов. Оправдания «Почему мы, когда все смеялись?» на него не действовали.

— Если бы вы отвечали за себя, то вам не пришлось бы отвечать за всех, — ответил Петя и ушел к себе в комнату.

Аксакал ждал, когда все угомонятся и можно будет наконец удрать к бассейну. Митьке он сказал: «Спи, если охота». Известно же, что у него, Аксакала, бессонница. Уж он поднимет напарника, когда будет нужно.

В конце концов Аксакал так успокоился, понадеявшись на свою бессонницу, что заснул. Блинков-младший растолкал его, когда за окнами полыхал оранжево-розовый рассвет.

Еще с вечера Митек открыл оконные шпингалеты и смазал скрипучие петли захваченным из столовой сливочным маслом. Не одеваясь, в одних плавках, напарники ящерицами шмыгнули за окно и пошли к бассейну. Босые ноги скользили по сырой от росы траве. Аксакала познабливало.

— Светло. Заметят, — опасливо сказал он, ежась и потирая плечи.

Бассейн с четырех сторон окружали отрядные корпуса. Не иначе как нарочно окна всех воспитательских комнат смотрели на воду.

— За бассейн из лагеря не выгоняют, я узнавал, — ответил Митек. — В прошлом году первый отряд купался по ночам. Сначала в столовой вывешивали «Молнии»: «Позор Петрову, позор Иванову за нарушение режима», а потом надоело и перестали… Не дрейфь, Седая Борода, научишься.

— С чего мне дрейфить? Я же только стрельбы боюсь.

— А охранника вчера не испугался.

— Я испугался! — Аксакал даже обиделся: все врачи говорили, что он боится стрельбы, а Митек не верит. — Но я же не мог тебя бросить. И потом, козе было понятно, что револьвер у него газовый.

— Ага, так ты не выстрелов боишься, а пуль. Но пуль каждый нормальный человек боится, — заключил Блинков-младший.

Он шел к глубокой стороне бассейна, где «с ручками». Аксакал тихо запаниковал: ну, точно, сейчас Митек столкнет его в воду, вот и все обучение за пять минут!

— Теоретическая часть, — объявил Блинков-младший, становясь на бортик. — В человеке полно воды, и весит он примерно как такой же объем воды. Если точно, то когда вдохнешь воздуху, становишься легче воды. А когда выдохнешь, а тем более нахлебаешься, становишься тяжелее. Отсюда вывод: не выдыхай весь воздух, и не утонешь никогда.

— А как же люди тонут?

— Со страху, — ответил напарник. — Есть только две уважительные причины, чтобы утонуть: холодная вода и быстрое течение или волны, когда они бьют человека о камни.

Аксакал заглянул в бассейн. На дне, под голубой толщей, едва различались кафельные плитки. А в «лягушатнике» казалось, что вода совсем прозрачная. Сколько же тут, метра три? Примерно с середины бассейна дно шло на подъем. Может, удастся как-нибудь утонуть и пешком дойти до мелкого места?

— У тебя есть девчонка в Москве? — спросил Аксакал, чтобы потянуть время.

Митек тоже заглянул в глубину и, кажется, все понял.

— Ты почему спрашиваешь?

— Интересно, — соврал Аксакал. — Если есть, то зачем ты с другими тусуешься?

— Есть у меня девчонка. Скорее всего, я ее даже люблю. Но, понимаешь, Седая Борода, у меня сейчас такой период… — Блинков-младший изобразил руками что-то волнистое. — Такой период, что я их всех люблю. В разную силу, конечно.

— Девчонок?! — не поверил Аксакал. После такого признания любой, кроме напарника, сильно упал бы в его глазах.

— Ага. По-моему, они гораздо лучше нас.

— Ну, чем?!

— Тем, что они девчонки! — отрезал Блинков-младший и неумолимо продолжал: — Теперь — практические занятия. Показываю. Вентилирую легкие. — Он раз пять глубоко вдохнул и выдохнул. — Вдох и нырок!

Держа руки за спиной, Митек «солдатиком» спрыгнул в воду и пошел ко дну. Руки у него по-прежнему были за спиной, и ногами он даже не пошевелил. Так и булькнулся на самое дно, как статуя.

Аксакал начал беспокоиться и вдруг заметил, что напарник уже не стоит на дне, а висит, будто на невидимой леске. Он всплывал, все быстрее и быстрее! Вода раздалась, и на поверхность всплыла Митькина макушка с налипшими волосами.

«Для дельфина неплохо, — подумал Аксакал, — у него на макушке ноздря. А человеку дышать нечем».

Митек пошевелил ногами и стал опрокидываться на спину. Из воды вынырнули нос и рот.

— Заметь: без рук, а ноги только для управления, — сказал он, отдышавшись. — Я не гребу, вода сама меня держит. Сможешь повторить?

— А нельзя на мелком месте? Для пробы? — поинтересовался Аксакал.

— Конечно. Зайди по грудь, набери воздуху и ложись на спину.

Аксакал смело влез в «лягушатник» и забрел по грудь. После вчерашней тренировки это было нестрашно.

— Вентилируй легкие, — напомнил Митек.

Аксакал глубоко задышал. Голова стала кружиться, он в последний раз схватил ртом воздух и стал заваливаться на спину.

— Сначала ты утонешь, но не бойся, — донесся голос напарника, и вода сомкнулась над Аксакалом.

Труднее всего было оторвать ноги от дна и остаться без опоры. Верх и низ сразу перепутались. Аксакал повис в темноте, словно космонавт за бортом космического корабля. Дышать пока что не хотелось.

Так, а почему темно? «Да потому что ты зажмурился, челавэк гор!» — сказал себе Аксакал и открыл глаза. Зеркальная поверхность воды колыхалась совсем близко, но не там, где он ожидал. Вверху (если считать верхом голову) нависло дно бассейна с выщербленными кафельными плитками. Похоже, он слишком запрокинулся назад.

«Чуть что не так, я встану», — напомнил себе Аксакал и стал потихоньку опускать ноги вниз. Поверхность воды приблизилась. В глаза ударил солнечный свет. Удалось! Он разжал губы и вдохнул. В уголок рта просочилась тонкая струйка воды.

— Получается.

— Что? — что не расслышал Митек.

— Получается!

Напарник ничуть не восхитился его достижением.

— Не получиться не могло! — отрубил он. — Все животные от рождения умеют плавать, даже верблюды, хотя им и не надо. И ты умеешь! Ты понял, что умеешь?!

Вода подступала к губам.

— Угу, — подтвердил Аксакал, стараясь не особенно раскрывать рот.

— Теперь оттолкнись от воды ногами.

Аксакал попытался, но вдруг стал переворачиваться. Он вовремя заставил себя не двигаться и опять всплыл, как надутый мячик.

— Надо быстрей, — подсказал Блинков-младший. — Подтяни ноги и сразу же выброси, как будто хочешь подпрыгнуть.

Аксакал понял: ударил ногами с такой силой, что, кажется, мог бы проломить стену. Вода податливо разошлась, и он почувствовал, что плывет! Не плавает, как бессмысленная щепка, а ПЛЫВЕТ, КУДА ХОЧЕТ!!! Он снова ударил ногами. На этот раз получилось еще лучше. И снова, и…

— ТОНЕТ, АКСАКАЛ ТОНЕТ! — завопил чей-то знакомый голос.

«Я? Тону?!» — изумился Аксакал и хотел сказать, что с ним все в порядке, он не тонет, а плывет, плывет впервые в жизни!

Вода хлынула в нос холодно и больно, как будто в череп Аксакалу загнали железку. Он закашлялся, хлебнул и забил руками. Мелькнула стенка бассейна, нет, не стенка, а дно. Аксакал боднул его лбом и понял, что, кажется, на самом деле тонет!

Кто-то бултыхнулся в бассейн и схватил его под мышки. Он почувствовал под ногами дно.

— ТОНЕТ!!! СПАСИТЕ!!!

В уши попала вода, и вопли слышались, как сквозь вату. Теперь он узнал голос Поли.

— Бегом! — скомандовал Митек.

Но по грудь в воде можно было только брести. Аксакал сообразил оттолкнуться ногами и «ласточкой» прыгнуть вперед. Оказывается, он умел нырять! Не успев порадоваться этому открытию, Аксакал встал уже на мелком месте, побежал и выскочил из бассейна даже раньше Митьки.

Полина спина мелькала у корпуса первого отряда.

— Спасите!! — Он колотил в окна кулаком. — Тонет!

— Чего он к «первакам» кинулся? — на бегу спросил Аксакал.

— Хочет, чтоб весь лагерь знал.

Напарники наддали и, пулей подлетев к своему корпусу, влезли в окно.

Как ни удивительно, второй отряд спал и не слышал Полиных криков.

— Переодеваемся и ложимся. — Блинков-младший торопливо стаскивал плавки.

— Думаешь, нас не засекли?

— Засекли, — выходя из своей комнаты, мрачно сказал воспитатель-диверсант и погрозил напарникам кулаком. — Давайте сюда плавки! Да куда вы в койки с грязными ногами?! Вытрите плавками!

Из соседнего корпуса уже выбегали. Размахивая руками, небольшая толпа помчалась к бассейну. Летевший впереди всех Поля начал приотставать. Он уже заметил, что в «лягушатнике» никого нет. Остальные, не зная, где искать утопленника, бежали к глубокой части бассейна.

— Ложитесь! — шикнул Петя и, взяв мокрые плавки, скрылся в комнате.

Сидя в кровати, Блинков-младший яростно вытирал голову. Полотенце он держал за два конца, как бархотку для чистки сапог. Аксакалу было почти нечего вытирать: перед каникулами его оболванили в интернате «под бокс», оставив одну челку.

На террасе послышался топот. Напарники упали на подушки и притворились спящими.

Скрипнула дверь. Аксакал не сомневался, что Поля во все глаза смотрит на «утопленника». Было интересно, как он теперь поступит. До сих пор Поля обставлял свое ябедничество как нечаянное: «по ошибке» сказал, что они дежурят, «по ошибке» решил, что Аксакал тонет. Теперь ему оставалось или смириться с поражением, или пойти к Пете и наябедничать без притворства.

Он долго стоял в дверях. Наконец Аксакал услышал, как скрипнули пружины кровати.

— Учтите, — громко сказал Поля, — если на меня покатят баллон, я расскажу, что вы купались!

Аксакал подумал, что покатят, и не «если», а обязательно. Шутка ли, в четыре утра поднять отряд криками «Человек тонет!». Да, Поле не позавидуешь. Воспитатель в первом отряде совсем не такой, как Петя. Худой, в очёчках, въедливый до ужаса. Прозвище — «Ботаник», хотя на самом деле он учитель математики. Уж этот Ботаник всё раскопает: кто кричал, почему кричал… Обязательно влетит всем троим!

Но это были пустяки по сравнению с главным: ТЕПЕРЬ АКСАКАЛ УМЕЛ ПЛАВАТЬ!

Дни шли за днями, а нужного сигнала на Митькином пейджере не было. В поисках виллы Прохора напарники уходили все дальше от лагеря. Все больше времени отнимала дорога. Все меньше дач удавалось осмотреть за один поход.

Аксакалу стало казаться, что они занимаются пустым делом. Но говорить об этом с Блинковым-младшим было бесполезно. Напарник соглашался, что невозможно пешком обойти весь квадрат поиска. И тут же с упрямством танка добавлял:

— Но если совсем не искать, то уж точно ничего не найдем.

Оба до крови стерли ноги; коленки по утрам тряслись и ныли, и не хотелось вставать. Одно хорошо: после отбоя Аксакал замертво падал на кровать и уже не просыпался до утра. О погибшем поваре он иногда не вспоминал целыми днями.

В тот день Митек с Аксакалом забрели особенно далеко. Собирался дождь; солнце заволокло тучами, и Блинков-младший заплутал в лесу. Напарники вышли к лагерю, опоздав и к обеду, и даже к «тихому часу».

Настроение было никудышное. Аксакал представлял, как Петя увидит две пустые кровати и спросит, где Тепляков с Блинковым. Он-то прекрасно знает, где, но спросить обязан. А они обязаны лежать в постели, как маленькие, хотя старшеклассникам не нужен «тихий час». Их укладывают, чтобы не ходили по лагерю и не мешали спать малышне. Значит, Пете снова придется устраивать спектакль: «Где вы были?! Я вас научу Родину любить!» Ничего не поделаешь — обязанность.

У напарников был ключ от служебной калитки. Но к лагерю они подошли с другой стороны и для скорости полезли через забор. Это дело они отработали по секундам.

Раз — Митек подсаживает Аксакала.

Два — Аксакал сверху подает ему руку.

Три-четыре — Митек влезает на забор, и они спрыгивают.

А на счет «пять» кто-то высокий, с необъятной грудью, схватил их за руки.

«Султан!» — мелькнуло у Аксакала. Не раздумывая, он въехал кроссовкой по коленной чашечке врага! Тот подскочил, и в распахе куртки закачался секундомер на шнурке.

Валентиныч…

— Сергей Валентинович, я нечаянно! — охнул Аксакал. Он сам не понимал, как мог не узнать физрука. Каждое утро на зарядке эта куртка с эмблемой ЦСКА маячила у него перед глазами и точно так же под ней раскачивался секундомер.

Неслабая пятерня Валентиныча держала его повыше локтя с такой силой, что казалось, вот-вот хрустнет косточка.

— Убегать бесполезно, — сквозь зубы процедил физрук. Ему было больно.

— Мы понимаем, — ответил за обоих Митек.

Физрук, не вредничая, отпустил их и стал растирать через штанину пострадавшее колено. Аксакал помнил, что обе ноги у него в шрамах, как старая кухонная доска. Когда-то Валентиныч серьезно играл в футбол, а большого спорта без травм не бывает.

— Я правда нечаянно! — повторил он. Физрука было жалко. — Сергей Валентинович, я вам по операции попал?

— «По операции», — передразнил физрук. — По двум, не считая мелких… Вот погодите, начальник вам пропишет «операцию»!

Валентиныч был невредным человеком. Аксакал надеялся, что, пока они дойдут до начальника, боль у него пройдет и можно будет выклянчить прощение. Но физрук держался с непонятной строгостью. Прихрамывая, он быстро тащил напарников по лагерю.

— Вы бы посидели, пока колено не пройдет, — сочувственным голосом посоветовал Митек.

— Потом! — отрезал физрук. — Вас уже часа три разыскивают! Молите бога, чтобы начальник не успел в милицию позвонить!

— Тогда мы без вас побежим, Сергей Валентинович. Так быстрее будет. А вы посидите, отдохните, — стал уговаривать Митек.

— Мы не удерем, — подпел Аксакал.

— Да куда вы денетесь! — с досадой сказал физрук, отстал и сел на скамейку.

Напарники помчались со всех ног. Считай, половину их вины Валентиныч снял. Одно дело — если бы их привели к начальнику лагеря под конвоем, и совсем другое — явиться самим.

— Три часа разыскивают, в милицию хотят звонить… Ты что-нибудь понял? — спросил Аксакал.

— Не-а. Но сыщицкий нюх мне подсказывает, что здесь не обошлось без Поли.

— Похоже, — согласился Аксакал. — Может, соврем про аспирин?

— Давай, только надо Кирилла Мефодьевича предупредить.

Напарники свернули к домику кишечного профессора, и тут навстречу им попалась Савостикова.

— Ой, Димуля! Вас ищут! — заголосила она еще издалека.

Невозмутимый напарник Аксакала передернулся, как будто нюхнул нашатырного спирта. Он прятался от Савостиковой, но без особого успеха. Аксакал сколько раз видел, как Митек возвращался после танцев: шмыгнет в умывалку и дерет ногтями щеки. Губную помаду смывает.

— Знаем, что ищут, — кивнул Митек и хотел обогнуть Савостикову, но влюбленная поймала его и схватила под руку.

— Аксакаленок, ведь твоя фамилия — Тепляков? Теперь передернулся Аксакал — что еще за «Аксакаленок»?! Савостикова возвышалась над ним, как телебашня. Было непонятно, что эта шестнадцатилетняя раскрашенная дылда находит в Митьке. Да ему пятнадцать исполнится только осенью! Судя по всему, она просто валяла дурака. — Тебе папа звонил с погранзаставы. Объявили по радио раз, другой: «Тепляков, зайди к начальнику, тебе папа звонит». А потом и Димулю стали разыскивать, — продолжала Савостикова, поглаживая Блинкова-младшего по взъерошенной голове. — Димуля, теперь и тебе влетит!

— Ничего, — сказал Митек, — пятнадцать минут позора, и все в порядке. Мы за аспирином ходили для профессора. Не выгонят же за это из лагеря. Если, конечно, ты меня до вечера тут не продержишь.

Вырвал у Савостиковой руку и побежал.

— Я буду ждать! — крикнула вслед ему Савостикова.

— Зачем ты ей? — на бегу спросил Аксакал.

— Да к ней пристает один гад. По-взрослому, понимаешь? Она и придумала, что типа меня любит, а мне приходится с ним драться.

— Когда успеваешь? — удивился Аксакал.

— Да вечером, на танцах.

— А она тебе зачем? Лично я не стал бы драться за Савостикову. Могут неправильно понять, — заметил Аксакал.

— Мне тоже неохота. Но Савостикова на меня надеется.

Перепрыгнув через лилипутский заборчик, они ворвались в коттедж профессора.

— Кирилл Мефодьевич! — крикнул Аксакал. На банки с кишками он старался не смотреть.

В доме пахло жареным луком. Из кухни выглянул седенький профессор, подвязанный полотенцем, как передником.

— Вернулись? Ох, ребята, как бы не получилось, что я вас подвел. Я сказал, что послал вас на станцию за аспирином, а начальник отправил туда машину.

— …И нас не нашли, — заключил Митек. — А давно это было?

— Да уж больше часа.

— Ничего, — сказал Митек, — отболтаемся. Можно, я у вас рюкзак оставлю?

— Ребята! — строго взглянул профессор. — Я надеюсь, что вы не злоупотребляете моим доверием.

Намек был ясен: позавчера Валентиныч поймал двоих из первого отряда с бутылью джин-тоника и срамил их перед всем лагерем.

— У меня там нет запретных вещей, — ответил Митек, — но есть НЕОЖИДАННЫЕ. Мы все вам расскажем, Кирилл Мефодьевич… Может быть, скоро, — странным голосом добавил он.

Профессор пошарил в ящике стола.

— Вот вам аспирин, скажете, что купили на станции, а обратно пошли лесом и заблудились.

Он совал бумажную упаковку с аспирином Митьке, а тот смотрел мимо. Аксакал перехватил его взгляд. Ага! Похоже, напарник впервые увидел у профессора грудную жабу.

Из коттеджа Митек вышел как замороженный. Аксакалу пришлось его поторапливать.

— Мерзость, да? Меня самого в первый раз чуть не стошнило, — посочувствовал он. — А сейчас поглядел, и вроде ничего.

— Ты про что, Седая Борода?

— Про грудную жабу.

— ПРО ЧТО?!

— Грудная жаба — такой паразит: заводится у человека в груди и сосет кровь. А эту вырезали.

Блинков-младший остановился:

— Седая Борода, а что ты делал на уроках?

— При чем тут уроки? — обиделся Аксакал. — Ну да, если честно, то последний год я вообще не учился. Меня в девятый перевели только из жалости. Но про грудную жабу все равно в школе не проходят. Мне про нее Кирилл Мефодьевич сказал.

— Так и сказал? Заводится жаба, а потом ее вырезают?

— Не совсем так, — стал припоминать Аксакал. — Грудная жаба была у одной бабушки у нас в военном городке. По-научному она как-то не так называется. А потом я увидел у профессора эту и спросил: а бывает грудная жаба? Он сказал, что бывает.

— Нет, Седая Борода, жаба в людях не заводится. Это просто название болезни, как рак, — серьезно сказал Митек. За это Аксакал его и любил: другой бы стал смеяться, еще и ребятам рассказал бы. — Фишка в том, что я ни разу не видел такую жабу под Москвой. А у вас в Таджикистане такие водятся?

Аксакал покачал головой. Если бы водились, то разве он подумал бы, что жаба в банке у профессора — грудная?!

Мрак! Пущенный с огромной силой нож впился в доску и застрял, войдя по самую рукоятку. Второй отряд восторженно взревел. Казалось, что броска удачнее быть не может и победа у Пети в кармане. Нож попал точно в «яблочко»; расколотая пополам доска не развалилась только потому, что была глубоко вбита в землю. Петиному сопернику оставалось только проиграть или в самом удачном случае метнуть свой нож не хуже.

А Михал Михалыч повернулся и пошел прочь от доски-мишени. Все замолчали: сдался, уходит? Кра-крак!

По бокам от Петиного ножа вонзились еще два, и половинки расщепленной доски превратились в четвертушки. Оба ножа выстроились на одной линии с Петиным, как будто Михал Михалыч не метнул их издалека, а подойдя и примерившись, вбил молотком.

— Султан тоже так может? — спросил Петя.

— Не одновременно, — ответил инструктор по спецподготовке. — И с левой руки мажет довольно часто, один раз из трех.

Аксакал сбегал и принес ножи. Петя сунул свой в чехол на поясе, а ножи инструктора исчезли сами, как по волшебству.

— Султан тоже в рукавах носит?

— Не в рукавах. — Михал Михалыч распахнул куртку и показал, как под ней крепятся ножи.

На взгляд Аксакала, он был стариком: лысоватый, в уголках глаз морщины, из-за поясного ремня вываливается пузо. Только что этот растренированный одышливый человек как щенка извалял здоровяка Петю. Он просто стоял, а воспитатель-диверсант пытался провести один прием за другим, но каждый раз оказывался на земле. А теперь Михал Михалыч показывал чудеса с ножами.

Десять лет назад он учил наемного убийцу наркомафии Султана.

Он старался учить получше, чтобы сержант Равиль Султанов мог выполнить любую боевую задачу. Чтобы сохранил свою жизнь и спас жизнь товарища. Чтобы с честью служил своей стране и защищал ее мирных людей.

А Султан пошел в услужение к преступникам, которые грабили страну и убивали людей наркотиками. Товарищей он растерял, а сообщников и спасал, и предавал за деньги. Жизнь беглого преступника стоила не дороже патрона в милицейском пистолете. Одно осталось у Султана от прежних времен: он все еще мог выполнить любую боевую задачу.

Теперь старый офицер показывал Пете, на что способен его бывший ученик. Иногда он признавался, что увлекся, Султан так не может, но Петя все равно мрачнел. В рукопашном бою Султан в изображении Михал Михалыча оказался на голову выше воспитателя-диверсанта. Нож они метали одинаково, и это немного утешило Петю.

— Попробуем пистолет? — предложил Михал Михалыч.

— Зачем? У меня же пистолета не будет, — возразил Петя.

— А если у него будет? Так хоть заранее узнаешь, каких сюрпризов от него ждать.

И Михал Михалыч полез в свой пластмассовый чемоданчик, полный опасных чудес. Аксакал заглядывал ему через плечо: резиновые дубинки, нунчаки, стальные звездочки для метания — сюрикены, какие-то ремни с шипами, гитарная струна (зачем?). Пистолет его разочаровал: пневматический. Одно хорошо: многозарядный, с баллончиком, как от сифона.

Михал Михалыч нащипал из доски лучинок и в беспорядке приколол ими к насыпи бумажные мишени. «Яблочко» на них было не больше пятирублевой монеты. Аксакал раньше не видел таких маленьких. Обычно мишени для стрельбы из пистолета раз в десять больше. Но оказалось, что по маленьким мишеням и стреляют с небольшого расстояния.

Инструктор отошел всего-то метров на пять.

— Покажите инстинктивную стрельбу, — попросил Петя.

Михал Михалыч зажмурился, несколько раз повернулся на каблуке и открыл глаза. Он оказался левым боком к насыпи с мишенями, но тотчас же перекинул пистолет в левую руку, и защелкали по бумаге шарики-пули. Казалось, что Михал Михалыч не целится, но шарики как заколдованные уходили в мишени. Пять секунд, восемь выстрелов — восемь попаданий в «десятку». Аксакал был потрясен. Видал он стрелков, но таких — никогда.

— И Султан так может? — в который раз спросил Петя.

— Да нет, это просто я не могу стрелять хуже, чем умею, — сказал Михал Михалыч. — А Султан как раз по стрельбе был троечником. Обычную не успел освоить, сразу перешел на скоростную. У него терпения не хватало.

— Хоть это утешает, — заметил Петя и, взяв у инструктора пистолет, посшибал все лучинки, на которых держались мишени.

— Из незнакомого оружия! Неплохо, — с уважением заметил Михал Михалыч.

— А толку? Все равно у меня нет пистолета. — Петя махнул рукой. — Лучше вы еще раз покажите мне тот захват с вывихом локтевого сустава.

И Петя снова закружился вокруг толстяка-инструктора, как леопард вокруг носорога.

Второй отряд смотрел. Такую схватку не увидишь на соревнованиях, потому что у спортсмена и у солдата разные задачи. Спортсмен борется за медаль, солдат — за жизнь, и для него нет запрещенных приемов. Боксеру-супертяжеловесу, чемпиону мира, и в кошмарном сне не приснится, что противник вдруг начнет охаживать его заточенной саперной лопаткой. Мастер боевых единоборств откажется соревноваться с гранатой. А в рукопашном бою случается все.

Отряд смотрел, девчонки ахали. Для всех это был показательный бой хорошо подготовленных спецназовцев, и только Аксакал понимал его тайный смысл. Если Султан может драться хотя бы вполовину того, что показывает Михал Михалыч, то Петя проиграет ему бой и жизнь.

Смотреть на это было невыносимо. Как только инструктор присел отдохнуть, Аксакал шепнул ему:

— Валера сказал, что вам уезжать надо. Султан близко.

Под разочарованное нытье второго отряда Михал Михалыч собрал свой чемоданчик. Его пошли провожать, но инструктор сказал, что хочет поговорить с Петей.

Аксакалу пришлось остаться с отрядом. Все, кроме девчонок, бросились врукопашную, даже те, кто не умел. Он положил на лопатки Фунтика, а потом еле от него отвязался. Разгоряченный Фунтик хватал его за рукава и орал: «Это случайность! Давай еще!»

Митьки в библиотеке не было.

— Минуту назад ушел. Как ты его не встретил? — удивилась библиотекарша.

Аксакал вышел из «Трех ног» и уселся на тумбу, оставшуюся от четвертой сломанной колонны. День был серый; по небу тяжело, как бомбовозы, ползли пузатые тучи.

Ясно, как они не встретились. Раз Митек не попался ему по дороге, значит, шел не в отряд. А куда? К профессору, за рюкзаком, сообразил Аксакал. Он еще не начал всерьез беспокоиться за напарника, но решил заглянуть к профессору.

С этой стороны лагеря лес был пожиже. За редкими соснами виднелась дорога к станции. Аксакал перешел ее, нырнул в кусты и зашагал вдоль дороги.

Стояла необычная, не лесная тишина: ни шороха листьев на ветру, ни птичьих голосов. Хоть бы муха какая прожужжала — нет, Аксакал не слышал ничего, кроме собственных шагов да иногда треска сухой ветки под ногой. Было душно. Вдали зарокотало, как будто за горизонтом перекатывали огромную стальную бочку. Не зря Валера боялся грозы!

Тропинка показалась из-за сосен, как только Аксакал о ней подумал. Уже хорошо. Два километра до «Строителя» — полчаса хода, и минут десять из них он уже прошел.

Он вспомнил о контрразведчиках, которые идут за сигналом радиомаячка в Митькиной записной книжке. Нарвешься на них, и отправят в лагерь под конвоем. То-то будет позора! Валера станет кричать, как на Митьку: «Я тебя вывожу из операции!» А может, и не отправят. Смотря какой у них приказ…

И вдруг тропинка разделилась надвое. Аксакал остановился. Об этом Кирилл Мефодьевич его не предупреждал.

Будем думать. Старица к северо-востоку от лагеря, а «Строитель» — в противоположной стороне, значит, на юго-западе. Теперь бы узнать, где юго-запад. Митек в таких случаях определял стороны света по солнцу. Но для этого нужно солнце, а где его взять, если небо с утра пасмурное? Елки наклоняются верхушками к югу — тоже Митькина примета. Но здесь одни сосны. Аксакал задрал голову. Сосна слева от тропинки наклонялась вправо, а сосна справа — влево. Митек предупреждал, что примета неточная: деревьям плевать, где юг, — они выбирают, где больше света. Чаще всего это юг, но может быть и любое другое направление.

«Пойду налево», — сказал себе Аксакал. Зажмурился, покрутил указательными пальцами и попытался их свести. Промахнулся.

«Направо». Он повторил операцию и опять промахнулся.

Тогда Аксакал плюнул на ладонь и ребром другой разбил плевок. Слюни разлетелись строго пополам: часть налево, часть направо.

Он подобрал шишку и бросил на середину тропинки. Шишка откатилась влево, но ее острый конец указывал направо.

«Ну, решай же что-нибудь!» — поторопил себя Аксакал.

Решить было трудно. Две одинаковые тропинки: скорее всего, одна ведет к «Строителю», а другая — на станцию. Ошибешься — потеряешь минут сорок, а Митьке нужна рация. Он, может быть, уже нашел дачу и ждет в засаде, надеется на своего напарника.

Аксакал снова зажмурился, покрутился на одной ноге, шагнул наугад и угодил в кусты, как раз между двумя тропинками. Он хотел повторить попытку, но тут увидел…

В сосновом стволе торчал нож! Аксакал узнал его, и в животе защекотало от страха.

Нож был из одного куска стали, с пустой рукояткой-рамкой без пластмассовых или деревянных щечек, которые можно разбить при неудачном броске. С час назад он вынимал два таких ножа из доски и подавал Михал Михалычу.

«Может, он тренировался?» — стал успокаивать себя Аксакал, прекрасно понимая, что это не так. Если бы нож валялся в кустах, то можно было бы подумать, что инструктор его потерял. А нож торчал в дереве высоко, заметно. Значит, кто-то помешал Михал Михалычу подойти и взять его.

Аксакал встал спиной к сосне, приподнялся на цыпочки, но все равно не достал макушкой до ножа. Тот, в кого целился Михал Михалыч, был высоким человеком.

Он с тоской посмотрел на небе. Низкое оно было, в чёрных и серых пятнах облаков, как ночной камуфляж. Аксакал стоял в глубокой тени, будто на дне накрытого крышкой колодца.

Кап! Вот и дождь. Кап, кап, кап — по лицу, по плечам. Щелк, щелк, щелк — по вздрагивающим листьям. Ш-ш-ш — щелчки капель слились в ровное шипение, лес ожил, зашевелился. Аксакалу казалось, что из-за каждого куста за ним наблюдают чужие злые глаза.

Оглядываясь и проверяя направление, он пошел по линии полета ножа. Пришлось ломиться по кустам. Аксакал смотрел, нет ли где сломанной ветки или взрытой земли, но пока не замечал никаких следов инструктора.

Шагов через десять он сбоку вышел на тропинку — ту, что вела влево от развилки. Вот где хватало следов: в земле четкая вмятина от каблука, палая хвоя вокруг разметана, и в ней — борозда, как будто волокли что-то тяжелое.

След вел поперек тропинки в кусты, и там, в зарослях, мелькнуло что-то синее. Раздвинув ветки, Аксакал увидел полотняную кепку инструктора. Над козырьком зияла рваная дыра с залитыми кровью краями. Дождь уже припустился вовсю; во вмятинах кепки собрались розовые лужицы.

Аксакал далеко перепрыгнул через кепку, как будто она могла ужалить, и пошел дальше.

Сломанные ветки указывали путь; кое-где с листьев капала разбавленная дождем кровь. Казалось, что ее очень много. Аксакал раздвигал кусты, и руки у него были перепачканы красным.

Шагов через пять он увидел инструктора. Тот сидел, привалившись спиной к сосновому стволу, и улыбался. Из-под лежавшей на земле руки высовывалась рукоятка второго ножа. Аксакал подумал, что улыбка — для случайного прохожего, чтобы тот не испугался и не убежал, а нож — для Султана.

— Как вы? — спросил он, опускаясь на корточки перед Михал Михалычем.

— Я попал? — Инструктор еле шевелил губами.

— Ваш нож в дереве торчит, — деликатно ответил Аксакал.

— Значит, ученик превзошел учителя.

— Чем он вас?

— Камнем. Крови много. Посмотри, идет?

Волосы Михал Михалыча слиплись от начавшей подсыхать крови. Но свежей, алой, Аксакал не заметил.

— Вроде уже нет. Сейчас перевяжу, — он потянул с себя футболку.

— В чемоданчике бинт, — выдавил Михал Михалыч.

Аксакал огляделся:

— Нет чемоданчика.

— Тогда моей майкой. Что ж ты голый будешь ходить?

Аксакал помог Михал Михалычу расстегнуть рубашку, взял нож и располосовал майку на бинты.

Трикотажные полоски растягивались, повязка не хотела держаться. В конце концов он укрепил ее как сумел и достал из рюкзака рацию.

— Хорошо, — улыбнулся инструктор. — А я думал…

— Молчите, вам нельзя говорить, — перебил Аксакал. И так было ясно, о чем думал Михал Михалыч: пойдет мальчишка за людьми, а на обратном пути, чего доброго, заблудится и не найдет его.

Он включил рацию. В динамике выло и трещало.

— Алё! — несмело позвал Аксакал. Сверкнула молния, и рация затарахтела, как швейная машинка. Может, сломалась?

— Кнопку нажми, — подсказал Михал Михалыч.

— А что трещит?

— Грозовые разряды.

Аксакал нажал кнопку и уже уверенней сказал в микрофон:

— Валера, это Аксакал, то есть Гоша Тепляков.

Никто не ответил, даже треск в рации смолк. Он сообразил, что надо отпустить кнопку, и услышал конец фразы:

— …пляков, ты где?

Голос был женский. Аксакал догадался, что это Митькина мама, потому что вряд ли в контрразведке много женщин.

— Это вы? — обрадовался он. — Мне Митек про вас рассказывал. Как вас зовут?

— Меня зовут Первый, — строго сказала женщина, — тебя — Аксакал, а того, кто рядом с тобой, — Блин. И вы оба получите на орехи! Где вы?

Аксакал не знал, можно ли называть Михал Михалыча по имени, и сказал:

— Рядом со мной не Блин. Он раненый.

— Дай!

Инструктор отобрал у него рацию и выронил.

Аксакал поднес микрофон к его губам.

— Михал Михалыч на связи, — заговорил инструктор. — Я в перелеске у станции, Султан ушел на юго-запад минут двадцать назад. Прошу помощи.

— Михал Михалыч, кто ранен? — спросила Митькина мама.

— Я. Похоже, сотрясение мозга.

— К вам едут. А ребята с вами?

— Нет, — еле пошевелил губами инструктор. Аксакал потянул рацию к себе:

— Здесь только я, Аксакал, а Блин пошел в «Строитель». Это на Оке дачный поселок. Там, скорее всего, дача.

— Силы небесные! — охнула Митькина мама. Аксакал понял, чего она испугалась: Султан ушел на юго-запад, и там же, к юго-западу от лагеря, находится «Строитель».

— У Султана чемоданчик Михал Михалыча, — предупредил он.

— Не поняла. Он вооружен?

— Теперь — да, — наклонился к микрофону инструктор.

— Подробнее. Какое оружие, огнестрельное?

Михал Михалыч молчал, закрыв глаза и уронив голову на грудь.

Дождь шипел, барабанил и щелкал. Сквозь крону сосны пробились водяные струйки. Одна лила на руку инструктору, а он даже пальцем не пошевелил.

— Михал Михалыч! — перекрикивая грозовой треск, звала Митькина мама.

Аксакал поднял упавшую рацию:

— Я здесь, я кнопочку не нажимал. Михал Михалыч, кажется, потерял сознание.

— Он дышит?

— Дышит.

— Не давай ему спать. Тормоши.

— Я не сплю, — сказал инструктор и разлепил веки. — Просто устал немного.

— Вот и хорошо, — откликнулась Митькина мама. — Михал Михалыч, поговорите со мной! Какое у Султана оружие?

— Ствола нет, — с трудом выговорил инструктор. Аксакал запоздало сообразил, что на самом деле его зовут не Михал Михалычем, а как-то по-другому. А то бы почему Митькина мама велела называть себя «Первым», Митьку — «Блином», Аксакала — «Аксакалом» и только инструктора звала по имени? Ясно, что «Михал Михалыч» такой же оперативный псевдоним, как «Первый». Тут конспирация. Если преступники подслушивают контрразведчиков, они не поймут, кто есть кто. Рация трещала и выла.

— Четвертый на связи, — вмешался в разговор незнакомый мужской голос. — Аксакал, мы теряем волну. Объясните подробнее, где находитесь.

— На тропинке, — начал Аксакал. — Если идти от лагеря к станции, то с дороги надо свернуть направо…

— Мы уже на станции, — перебил Четвертый. — Выходи навстречу.

— Нет, нет! — закричал Аксакал. — Станция, наверное, далеко: я поездов ни разу не слышал!

— Понял. Возвращаемся, — не стал возражать Четвертый. — Микроавтобус к вам сможет подъехать?

Аксакал ответил, что вообще-то сможет — лес редкий. Но на тропинке много корней, и как бы Михал Михалычу не стало хуже, если трясти его в микроавтобусе.

— Не растрясем, — пообещал Четвертый. — Но ты уж нас встречай.

Аксакал положил рацию на сухое место, под руку Михал Михалычу, и накрыл рюкзаком.

— Продержитесь без меня?

Инструктор молча прикрыл глаза: продержусь.

Дождь лил стеной. Аксакал вышел из-под сосны, и его обдало, как из душа. Проламываясь через кусты, он снова наткнулся на кепку инструктора, поднял ее и нацепил на ветку рядом с тропинкой.

У развилки он обернулся. Потерявшая форму кепка висела тряпочкой. Холодный дождь уже почти смыл с нее пятна крови.

Молния полыхнула над потемневшим лесом, и мгновение спустя в небе громыхнуло — оглушительно, близко!

Не глядя под ноги, Аксакал бежал навстречу контрразведчикам. В кроссовках чавкало, грязные брызги из-под его подошв хлестали по кустам. Он думал о напарнике.

Четвертый сказал: «Мы теряем волну», Валера сказал: «В мокром лесу плохой прием, а если будет гроза, можно совсем потерять сигнал». А тут и мокрый лес, и гроза. Рация большая, размером с два плеера, и то Четвертый не смог засечь, с какой стороны пришел сигнал. Наверное, мокрые деревья отражают радиоволны. А что за маячок в Митькиной записной книжке? Аксакал сколько раз держал ее в руках, щупал обложку и не нашел ничего необычного. Совсем крошечный этот маячок. Фитюлька. Уж точно приборы контрразведчиков его потеряли, и напарник сейчас один.

СОВСЕМ ОДИН, А СЛЕДОМ ЗА НИМ ИДЕТ СУЛТАН!

В шуме дождя послышались какие-то посторонние звуки. Аксакал остановился и различил треск веток и фырчание мотора. Молния ударила совсем близко; в ослепительном свете вспыхнуло ветровое стекло и белая приплюснутая морда микроавтобуса. Оглохший от грома, Аксакал смотрел, как он приближается, подпрыгивая на корнях. В глазах плавали темные пятна, и свет фар казался тусклым.

Микроавтобус затормозил в нескольких шагах от Аксакала, поехал юзом по грязи и толкнул его в грудь. «Дворники» елозили, разбрызгивая потоки воды на стекле.

Хлопнула дверца. Кто-то высокий, в черном бронежилете, выскочил под дождь, втолкнул Аксакала в кабину и сел с краю.

— Сильно я тебя стукнул? Не видно ни шиша, — то ли извинился, то ли пожаловался контрразведчицкий водитель. Обычный стал бы орать: «Сам виноват!»

— Ничего, — сказал Аксакал, — поехали.

Он, кажется, плакал, но не смог бы сказать точно, потому что лицо было залито дождем.

Микроавтобус казался обычным — «Газель», вроде маршрутного такси, только на окнах занавески. Оглянувшись, он увидел, что в пассажирском салоне полно радиоаппаратуры, а под крышей в зажимах укреплена снайперская винтовка.

Пассажиров было четверо, все в бронежилетах поверх штатской одежды. Высокий, который посадил Аксакала в кабину, сидел у раскрытого окна и нянчил на коленях маленький автомат «кипарис».

Дождь хлестал ему по плечу, но высокий стекло не поднимал, только ежился. Еще двое с автоматами, тоже раскрыв окна, глядели один влево, другой назад. Четвертый колдовал над прибором с рамочной антенной — Аксакал видел такой у Валеры.

— Нет сигнала от Митьки? — спросил у него Аксакал.

Контрразведчик поднял голову и ответил глазами: «Нет», а вслух сказал:

— Много будешь знать, скоро состаришься.

Аксакал не обиделся. За прошедшую неделю он сто раз слышал от напарника: «Мне всего не говорят, служебная тайна». Митек говорил это спокойно, как «хорошая погода». Не положено тебе знать — значит, не положено, догадайся сам, если сможешь.

«Газель» ползла, раскачиваясь, как лодка, и черкая бортами по кустам.

— Развилка, — сказал водитель. — Теперь куда?

— Налево. Видите, где кепка на кусте?

Высокий на ходу распахнул дверцу и выскочил из кабины. За ним высыпались двое других автоматчиков. Когда микроавтобус дополз до кепки, они стояли на тропинке, оглядывая каждый свой сектор обстрела.

— Туда! — Аксакал показал в кусты, где остался Михал Михалыч, и первым бросился к инструктору.

Михал Михалыч был жив, улыбался и бормотал что-то неслышное за шумом дождя. «Хорошо», — прочитал по губам Аксакал и удивился: что ж тут хорошего?

— Скажите, чтоб меня не ждали. Я пойду Митьку догонять, — шепнул он инструктору.

Позади трещали ветки. Прежде чем подошли автоматчики, он успел подобрать выпавшую из ослабевших рук Михал Михалыча рацию и спрятать в Митькин рюкзачок.

Высокий как ребенка поднял инструктора на руки и понес к микроавтобусу. Двое других прикрывали отход, возвышаясь над кустами.

Аксакал присел, шмыгнул за сосновый ствол, и его не стало видно.

Дождь нахлестывал вовсю. По вершинам сосен гулял ветер, и весь лес шевелился, скрипел и стонал. Где-то с треском обломилась большая ветка или целое деревце. Аксакал бежал, согнувшись, огибая кусты. Он был уверен, что его не увидят и не услышат. Главное, не потерять направление, чтобы потом выйти на нужную тропинку.

Так, а какая тропинка нужная? Правая, решил Аксакал. Михал Михалыча он нашел неподалеку от левой, а тот шел на станцию. Значит, левая ведет к железной дороге, правая — к «Строителю».

Сейчас, убегая от сухого микроавтобуса, от надежных контрразведчиков с автоматами, он понял, почему инструктор шептал: «Хорошо». Конечно, хорошо остаться в живых, поглядев в глаза смерти; хорошо знать, что сейчас тебя подхватят на руки и отвезут в больницу, на чистые простыни.

Сзади прогудела машина. Звук едва слышался за шумом дождя. Что же контрразведчики не уезжают, ведь им надо спасать инструктора!

Аксакал встал под сосну, выбрал место посуше и, стряхнув с рюкзачка дождевую воду, достал рацию. Сквозь хвою все равно текло. Он сел на корточки, прикрывая рацию собой, включил ее, и сразу несколько голосов заговорили наперебой:

— Пятый на связи, вышел на исходную.

— Второй докладывает: вижу объект.

— Шестой вышел на исходную.

— Здесь Первый. Молчание! — перебила всех Митькина мама. — Второй, опишите объект.

— Объект, указанный в ориентировке. — Голос у Второго был немного удивленный. — Мужчина лет тридцати−тридцати пяти, восточного типа, синяя куртка, джинсы, с черным чемоданчиком, движется в сторону дачного поселка строителей.

— Берите его. Хватит ему двигаться, пускай теперь посидит, — усталым голосом сказала Митькина мама.

Аксакал понял, что ей хотелось услышать про совсем другой объект — про Митьку.

Опять загудела машина. Звук слышался уже с другой стороны: контрразведчики спешили отвезти раненого Михал Михалыча в больницу. Рация молчала, только трещали грозовые разряды. Потом вдали негромко хлестнул выстрел, и почти сразу же Второй сказал:

— Готово, Ольга Борисовна!

— Что за «готово»?! — вспыхнула Митькина мама. — Докладывайте по форме. Кто стрелял?

— Объект задержан, сделан один предупредительный выстрел, — молодцевато отрапортовал Второй и хихикнул. — У нас один раненый.

— А чего веселишься? — удивилась контрразведчица. — Кого зацепило, чем?

— Козырева. Объект в него шариковую ручку метнул. Вы спросите, куда попал!

— Куда?

— Как бы сказать поделикатнее? В левое полушарие. Только не головного мозга.

Было слышно, как где-то невдалеке от микрофона смеются несколько голосов и кто-то просит: «Товарищ лейтенант, покажите приемчик — «атака левым полушарием».

— Весельчаки, — осуждающе сказала Митькина мама. — Отбой всем номерам, собираемся к автобусу.

— Ольга Борисовна, — испугался Аксакал, — а как же Митек?

— Какой Митек? — металлическим голосом спросила контрразведчица. — Который нарушил приказ, убежал и сорвал операцию?

— Нет, — возразил Аксакал. — Митек, который нашел дачу и вот-вот найдет тайник.

— Пока он только лягушку нашел, — буркнула контрразведчица. — Вот пускай с ней и целуется, если мать слушать не желает. Когда увидишь его, скажи: «Мама тебя поздравляет с большим трудовым успехом».

Аксакал испугался.

— Как же так? Ольга Борисовна, вы что, даже не проверите, а вдруг это ТА дача?

— Пускай он Валере рассказывает про дачу. Валера проверит и доложит по команде. Спешить уже некуда. Мой единственный сын и так сделал все, чтобы я получила выговорешник.

Аксакал стиснул зубы: ах, вот о чем она думает! О выговоре от начальства! А Митек пускай мокнет, холодный и голодный!

Надеяться было не на кого.

Он спрятал рацию в рюкзак и пошел через стонущий лес, бормоча:

— Дура! Дура дурацкая! Выговора испугалась!

— Все-таки умных преступников не бывает, — говорил Блинков-младший, удобно развалившись на пружинящих ветвях, как в кресле. — Если умный человек хочет разбогатеть, он что сделает?

— Что? — с улыбкой спросил Аксакал. Митек задирал нос, как никогда.

— Он сначала крепко подумает: «А на самом ли деле я хочу разбогатеть?»

Ответ показался Аксакалу глупым.

— Разбогатеть все хотят, — сказал он.

— Ошибаешься, Седая Борода! Все хотят, чтобы им побольше платили за работу. А чтобы разбогатеть, чаще всего надо поменять и работу, и всю свою жизнь. Вот этого многие или не хотят, или не могут. Мою маму звали в банк начальником охраны. Зарплату давали в тридцать раз больше, чем в контрразведке.

— Отказалась?

— Ясное дело, раз она до сих пор служит. Ей в контрразведке интересней… Об этом и надо подумать: «Вправду ли я хочу разбогатеть или мне нравится моя жизнь, только денег не хватает?». Если нравится, то не завидуй богатым.

— А если не нравится? — спросил Аксакал. Разговор становился любопытным.

— Тогда меняй жизнь. Вот мой сосед князь Голенищев-Пупырко Старший был инженером и захотел разбогатеть. Он продал квартиру своей матери и на эти деньги открыл киоск. Его несчастные дети мучились в одной комнате с бабкой, вреднейшей из пенсионерок нашего микрорайона. А князь и его жена торговали в киоске днем и ночью. Он сам возил продукты на машине, сам их грузил и сам пересчитывал. Киоск грабили и поджигали, князь терял всё и начинал сначала. Зато теперь у него семь таких киосков, он богатый человек. Самое интересное, что князь по-прежнему работает с утра до вечера и не купил себе дорогую машину, хотя давно бы мог.

— Жадный? — спросил Аксакал.

— Да нет, просто спешит богатеть. Он лучше купит еще один киоск, чем новую машину, хотя каждый киоск добавляет ему работы. А вот кто по-настоящему жадный, завистливый, подлый, — это преступники. Они хотят разбогатеть без труда, а без труда можно только отнять или украсть. Считают себя умными, а на самом деле даже самые умные из преступников — только хитрые дураки. Полюбуйся на этого. — Блинков-младший раздвинул ветки и не глядя ткнул пальцем на реку. Упрямый рыболов снова забрасывал якорь напротив белой пирамиды.

— Он браконьер, что ли? — не понял Аксакал.

— Нет, Седая Борода. Познакомься, это Таможенник!

— Таможенник?! — Аксакал не знал, верить или не верить. — Рыбку приехал половить, что ли?

— Нет, он приехал за кокаином. Я до последней минуты боялся, — сказал Митек. — Думал, вдруг нашелся один умный? Только нет, фигушки! Три месяца держался, но все равно прискакал.

— Почему три месяца?

— Так ведь Прохора взяли в марте! Если бы Таможенник хотел найти тайник, то еще тогда нашел бы. Видишь, он и место знает даже без моей записной книжки. Значит, до сих пор Таможенник «лежал на дне»: жил, как честный человек, поэтому его и не смогли поймать. А кокаин тоже лежал на дне и дожидался хозяина… Я думаю, контрразведчики нарочно устроили Прохору и Султану побег. Таможенник узнал, что Султан появился на даче, и вот, пожалуйста: плюнул на осторожность и кинулся спасать свой кокаин!

Аксакал немо раскрывал и закрывал рот. На языке вертелись десятки вопросов. На некоторые он сам находил ответы, не успев их задать, другие, казалось, разбивали Митькину версию в пух и прах. Скажем, такие:

— А почему он ищет кокаин в реке? Ведь север вон там. — Аксакал показал на луг. — И потом, интересно, как Прохор отмерял шаги по речке? Святой он, что ли, по воде ходить?

— А у Прохора не написано «сто десять шагов на север», — возразил Митек. — Это мы думали, что «С» — север. А тут есть другая «С»! — Он показал рукой на пирамиду на том берегу реки. — Эта штука называется створный знак. Он говорит капитанам, где начинать поворот, чтобы корабль не сошел с «Ф» — фарватера. Фарватер — это самое глубокое место реки, не обязательно середина. А Прохор не по воде ходил, как посуху, он по льду ходил! — Круглое лицо напарника сияло. — Эх, Седая Борода! Я тоже шатался тут по лугу, как ты, шаги считал. А потом дождь ка-ак хлынет, молния ка-ак даст в реку! Совсем рядом, я с ног слетел, честное слово! Поднимаюсь и вижу: ливень, буря, а рыбачок этот сидит, как ненормальный, и кидает якорь, и кидает. И створный знак у него за спиной. Тут до меня и дошло… А потом я сообразил еще одну вещь. Тебе не казалось странным, что Прохор выбрал какие-то кривые координаты для тайника? Не просто сто десять шагов прямо, а еще шестнадцать вбок?

— Казалось, — подтвердил Аксакал. — Если бы «Ф» была, например, фермой, тогда другое дело: сто десять шагов до фермы, потом вдоль стены еще шестнадцать до какой-нибудь ямы или трубы. Нормальные координаты. А когда я вышел на луг, то сразу подумал: зачем крутить, если земля везде одинаковая?

— Вот! — еще сильнее засиял Блинков-младший. — А по льду зачем ему было крутить?

Аксакал развел руками.

— Да затем, что в шестнадцати шагах по фарватеру наверняка была готовая прорубь! Он просто скинул туда кокаин. Конечно, упаковал его как следует, чтобы не намок, привязал какой-нибудь груз. Очень толково придумано, — похвалил преступников Митек. — Я думаю, что Прохор и не собирался возвращаться к тайнику. Назавтра пришел бы к проруби «рыболов», поставил бы над ней палатку и при дневном свете, считай, что у всех на глазах, выудил бы кокаин. Главное, никто никогда не увидел бы их вместе. А если кого поймали бы, он мог сказать: «Нечаянно что-то зацепилось за крючок, сам не знаю, что выловил».

— Так, может, это не Таможенник? — Аксакал кивнул на рыбачка в лодке.

— Следствие покажет, — с важным видом ответил Блинков-младший, — Я все-таки думаю, что Таможенник. Раньше торговцы покупали кокаин у Прохора и могли не знать настоящего хозяина Синдиката. А теперь Таможенник должен с ними встретиться, познакомиться, припугнуть их, чтоб деньги не зажилили.

Аксакал снял с плеч лямки рюкзака. Пускай контрразведчики уехали, но Валера-то остался в лагере. Валера и Петя. Надо связаться с ними по рации, надо сказать, что Таможенник здесь!

— Ни в коем случае! — остановил его Митек. — Ты не заметил у него под капюшоном наушники?

— Нет, — помотал головой Аксакал.

— А я заметил, еще до дождя. Думал, он плеер слушает. А когда сообразил, что рыбачок-то не простой, то и про наушники понял.

— А что про наушники?

— У него сканер — такой специальный приемник. У Султана в машине был сканер, я видел. Прохор нажал на кнопочку — раз! — сканер ему нашел переговоры каких-то крановщиков на стройке. Полминуты подержал и стал дальше искать, пока не вышел на милицейскую волну. Патрульные машины друг с другом переговариваются: «Я на такой-то улице», «А я на такой-то», а Султан слышит и рулит туда, где милиции нет. Так что, Седая Борода, будем следить за Таможенником вдвоем. И ждать контрразведчиков.

— Они уехали, — сказал Аксакал. — Арестовали Султана и уехали. Султан Михал Михалыча ранил.

— Тяжело? — помрачнел Митек.

— В лоб чем-то попал. Михал Михалыч говорил, что камнем, но мне не верится. В кепке дырища, рана здоровенная. Разве можно обычным камнем…

— Можно, — кивнул Митек. — Был такой библейский царь Давид. Он сразил великана Голиафа камнем из пращи. Тоже в лоб влепил.

— Из пращи?! — не поверил Аксакал. — Две веревочки, а посередине кармашек? Я пробовал, чуть сам себе мозги не отшиб. Камень летит, куда ему вздумается.

— Султан был спецназовцем, — напомнил Митек. — Я читал курс выживания для американских «зеленых беретов». Их не то что специально тренируют, но разок показывают, как добыть огонь трением, как сделать пращу, какая ветка годится для лука, а какая нет. Я думаю, нашим спецназовцам тоже это показывают, а дальше уж, если кому охота, тот сам тренируется… Седая Борода, вот я не знаю, но могу тебе сказать наверняка, что у Султана был при себе чужой паспорт, а оружия не было.

— Насчет паспорта не знаю, а оружия точно не было, — подтвердил Аксакал. — Как ты догадался?

— Да все просто: в метро, на вокзалах, в электричках милиция проверяет документы, особенно у приезжих. А Султан чернявый, смуглый, его наверняка останавливали. Чуть какое подозрение, могли обыскать. Ему нельзя было брать с собой оружие. Попался бы с паршивым ножиком и загремел обратно в лагеря. А пращу можно сделать за две минуты хоть из носовых платков. Может, он эту пращу для меня готовил.

Митек снова раздвинул ветки и полюбовался сгорбленной спиной Таможенника в лодке.

— Жадина-говядина, турецкий барабан, — ласково сказал он. — Не захотел делиться с Султаном, сам прибежал. Сидит, вылавливает себе тюремный срок… Вот поэтому я и люблю преступников ловить. Сразу кажешься себе умным-преумным.

— А я не понимаю, — признался Аксакал. — Ты так уверенно рассуждаешь: «Султан должен сделать так, Таможенник — этак», и они действительно так и делают. Откуда тебе знать, что у них на уме?!

— Это просто, — ответил сыщик. — Забудь всех, кого ты любишь. Забудь про совесть и честь. Вспомни, как ты видел крутую «тачку» и тебе хотелось сесть за руль, врезать по газам, и чтобы все завидовали. Умножь свою зависть и жадность на сто — и узнаешь, что на уме у преступника.

Еще с полчаса ничего особенного не происходило. Таможенник с упорством робота кидал за борт «кошку», ждал, когда течением снесет лодку, и возвращался на прежнее место. Может быть, лапы якорька скребли по дну в сантиметре от спрятанного кокаина — разве увидишь, что творится под водой? Судя по всему, Прохор не рассчитывал, что его тайник просуществует до лета. Он (или, если Митек прав, его сообщник) собирался вернуться еще по льду и выудить кокаин из проруби, как утонувшее ведро из колодца. А теперь Таможеннику приходилось на глазок определять расстояние от ангела и обшаривать большой участок реки.

Напарники сидели в кустах, мокрые и голодные, прижавшись друг к другу для тепла.

— Ты про что думаешь? — спросил Аксакал. И тут Митек огорошил его в очередной раз.

— Про танцы, — ответил он. — Быстрые полезнее, они дыхалку тренируют, зато медленные приятнее. Особенно с Васильевой.

— Дура набитая! — буркнул Аксакал. — С Фунтиком за ручку гуляла — нашла с кем! Он ей жука за шиворот сунул.

— Тогда скорее Фунтик дурак, а она просто ошиблась, — решил Блинков-младший.

С реки послышался плеск. Аксакал приподнялся на цыпочки и поверх ветвей посмотрел на Таможенника. Клюнуло! Встав на колени, преступник тянул из воды что-то тяжелое. Его резиновую лодку перекосило набок. Капюшон плаща он откинул, и под ним действительно оказались наушники.

— Что там? — спросил Блинков-младший. — Нашел?

— Нашел.

— Плохо дело, — расстроился Митек. — Я-то надеялся, что Валера с Петей сообразят нас поискать. А теперь поздно. Сейчас он как дунет по течению да с моторчиком, и неизвестно, к какому берегу пристанет.

— Почему ты так думаешь? — не понял Аксакал. — Он же на дачу приехал и вернется сейчас на дачу.

— Там нет машины, Седая Борода. Я заглядывал в гараж — пусто. Не в электричке же Таможенник собирается увезти кокаин. Значит, где-то дальше по берегу он спрятал машину. А на дачу он, скорее всего, и носа не показывал. Старик Михеич сейчас небось бегает по комнатам и мечет икру: «Где мой Султаша?! Из-под носа кокаин уводят!!».

— Михеич — сторож? — догадался Аксакал. — Откуда ты знаешь, как его зовут?

— Я не знаю, просто видел его и придумал кличку. Вон он, полюбуйся!

У ограды особняка, протиснув меж прутьев красное от злобы лицо, переминался с ноги на ногу «старик Михеич». Он скалился и кусал губы. А Таможенник, низко нагнувшись над водой и черпая бортом воду, втаскивал в лодку большой молочный бидон. Горловина бидона была обвязана веревкой, ее конец уходил в реку. Бидон то и дело соскальзывал с круглого надутого борта, лодка снова и снова черпала воду, и каждый раз казалось, что вот-вот она перевернется.

В конце концов Таможенник, придерживая бидон одной рукой, выхватил нож и полоснул им по уходящей вглубь веревке. Раздался стреляющий звук, как будто лопнула струна. Обрезанный конец веревки хлестнул по воде и мгновенно ушел ко дну. Видно, к нему был привязан солидный груз, потому что, разделавшись с веревкой, Таможенник легко втащил бидон к себе. Лодка здорово осела. Борта чуть возвышались над зеркалом реки. Таможенник стал пригоршнями вычерпывать воду.

Когда Аксакал снова посмотрел в сторону дачи, сторож быстро убегал от ограды.

— Решился, — заметил Блинков-младший. — Я тебе давно говорил, что он старый уголовник. Сейчас будет схватка пауков в банке.

— Думаешь, Султан сказал ему про кокаин?

— Думаю, — уверенно ответил Блинков-младший. — Думаю, побежал наш старик Михеич за своей лодкой или, хуже того, за оружием. Сейчас увидим.

Тряся жирными складками на спине, сторож скрылся в гараже. А Таможенник тем временем нашел в лодке специальную черпалку для воды, и дело у него пошло быстрее.

Лодку снесло течением метров на двадцать. Некоторое время напарники видели только сгибающуюся и разгибающуюся спину преступника. Он доплыл до поворота и снова показался в профиль. Лицо у Таможенника было багровое, как свекла. Старался, спасал свои три миллиона. Вода из черпалки летела за борт, и лодка приподнималась.

Наконец преступник, откатив бидон на нос, перебрался на корму и включил моторчик. Нельзя сказать, что лодка понеслась — пожалуй, ее можно было бы догнать по берегу быстрым шагом. Руля одной рукой, Таможенник продолжал вычерпывать воду. Потом он было взялся за весла, но моторчик стал болтаться за кормой, и лодка зарыскала носом. Таможенник бросил весла и снова начал рулить моторчиком.

— Электрический, — заметил Блинков-младший. — Значит, запас хода у него небольшой. Запросто можем…

Договорить Митек не успел. Из гаража выскочил «старик Михеич» и, оставив распахнутыми ворота и калитку в ограде, помчался по берегу наперерез лодке. В руках у него была охотничья двустволка!

— Пора вмешаться и спасти старика Михеича от тюрьмы, — сказал Блинков-младший. — За мной, Седая Борода!

Аксакал не понимал, что они делают, и решил довериться напарнику.

Они проломились через кусты и догнали сторожа на том самом лугу, где Аксакал безуспешно разыскивал фиалки или что-нибудь еще на букву «Ф».

— Дяденька! Подождите, дяденька! — кричал Блинков-младший.

«Старик Михеич» остановился, вращая глазами, как Карабас-Барабас в кукольном театре. Не так уж стар он был, но рожу имел злодейскую: красную, с глубокими складками на щеках и сизым носом. Он дернул руками, как будто собираясь вскинуть к плечу ружье, но спохватился — лето, на соседних дачах полно людей.

— Ш-што тебе? — жутким голосом прошипел сторож.

— Дяденька, вы из этого дома? — суетился Митек.

— Ну?

— Нас Равиль послал.

Услышав имя Султана, уголовник снова дернул руками, как будто собираясь тут же пристрелить Митьку, потом успокоился и закинул ружье за спину.

— Ну?

— Он сказал, что вы нам дадите сто рублей!

— Это с какой стати? — спросил сторож, глядя вслед уплывающей лодке.

— С такой, что мы вам должны кое-что передать. Только деньги вперед.

— Ну?

— Что ну?

— Давай сюда! — Уголовник снял с плеча ружье.

— На словах передать, — как будто не замечая ружья, спокойно уточнил Блинков-младший. — Но вам, кажется, некогда. Пойдем, Вася, нас не поняли. Равиль предупреждал, что так и будет.

У «старика Михеича» было несчастное лицо. Один глаз косил вслед уплывающему кокаину, второй уставился на Митьку. Наконец он вздохнул и выбрал послание от Султана. Наверное, решил, что догнать медлительную лодчонку еще успеет.

— А про что Равиль предупреждал? — спросил он.

— Он предупреждал, что вы такой… — Митек замялся. — Начнете вопросы задавать, сотнягу зажимать.

— Пошли, — хриплым голосом выдавил сторож и, не оглядываясь, зашагал к особняку.

— Ты что делаешь? — зашептал Аксакал.

— Даю Таможеннику возможность смыться. Не бойся, мы не станем заходить в дом, подождем у ограды.

Напарники вышли из дачного поселка далеко в стороне от особняка, чтобы сторож их не увидел из окна, и бегом припустились по берегу.

— Догоним! — повторял Митек. — Догоним! Моторчик у него слабенький, куда он денется!

Аксакал и не сомневался: бегом догнать резиновую лодку по берегу — не фокус. Другое дело, что на разговоры со «стариком Михеичем» и обходные маневры у них ушло минут двадцать. За это время Таможенник мог причалить к другому берегу, бросить лодку и скрыться на машине.

От бежавшего впереди Митьки валил пар. Мокрые кроссовки резиново скрипели на ногах. Заныли поджившие было мозоли, но Аксакал не обращал внимания на боль. Быстрее, быстрее! Догоним!

Они успели вовремя, чтобы увидеть самое обычное на посторонний взгляд зрелище. По деревенской улице тарахтел старый немощный мопед. На багажнике за спиной у одетого в ватник седока красовался оранжевый рюкзак.

Мирный селянин в ватнике был хозяином международного наркосиндиката, суперпреступником, который много лет не давался в руки контрразведке и милиции. Кокаина в его рюкзаке хватило бы, чтобы сделать наркоманами население небольшого города. Или чтобы посадить преступника лет на десять — смотря в чьи руки попадет наркотик. Но об этом сейчас знали только двое во всей стране. От них зависела судьба преступной организации, а главное — тысяч людей, которых может поманить и убить «снежок».

И одним из этих двоих был Аксакал!

Вот когда он до конца понял Митьку. Какой там Поля?! Кто он такой? Жалкий, надутый, с несмешными подлыми розыгрышами… Драться с ним — только время терять. Другое дело, что драться с Полями приходится. Но для них это главное: добиться, чтобы их боялись. А для тебя такие драки — невеселая обязанность честного человека, у которого полно настоящих важных дел.

Напарники помчались за маячившим впереди оранжевым рюкзаком. После подъема на гору они задыхались, как собаки в жару. Аксакал почти сразу же сбил пальцы о торчавший из земли камень, но даже не приостановился.

Оба чувствовали, что конец погони близок.

Солнце скрылось за лесом, и деревня была залита рыжим закатным светом. Таможенник уже как мог замел следы: переплыл реку, снял свой приметный плащ, пересел на мопед. Вымок он, конечно, до нитки: сидел под дождем, потом черпал воду бортом, когда втаскивал бидон. Лодка была полна воды, как ванна. А брюки на нем те же — заметные, светло-зеленые. Не успел переодеться в сухое, только для маскировки сменил плащ на ватник. Все говорило о том, что Таможенник едет куда-то недалеко. Не в Москву же он собрался, мокрый, на мопеде.

Блинков-младший свернул к забору и на бегу что-то сунул в ржавый почтовый ящик.

— Записка? — спросил Аксакал. — Там, что ли, милиционер живет?

— Там живет одинокая старуха. Видел, огородик в полном порядке, а забор покосился? Мужчина бы поправил… Я ей отдал сотню старика Михеича.

Блинков-младший лег и пополз. Аксакал тоже плюхнулся на живот.

— Правильно, — поддержал напарника Аксакал.

Ему было неприятно, что Митек взял деньги у красномордого уголовника. Хотя не взять было нельзя. «Послание от Султана», которое выдумал Митек для сторожа, пахло уголовщиной. Не каждый знает язык преступников, но каждый задумается, если незнакомец попросит его передать другому незнакомцу занимательную историю про «снежок с парафином». Кто мог согласиться на такое дело? Только дурак и жадина и только за деньги. Вот Митек и сыграл дурака и жадину перед «стариком Михеичем». А теперь его сторублевка пойдет старушке на молоко. Справедливо.

Выехав за околицу, мопед затарахтел по раскисшей полевой дороге. Тут напарникам здорово досталось. Дорога была разбита колесными тракторами, в колеях стояли мутные лужи. Ноги у Аксакала с Митькой так и разъезжались на глине. Один раз Блинков-младший не удержался, соскользнул в колею. Лужа оказалась ему по колено. Аксакал кинулся помогать напарнику и съехал сам.

Заляпанные грязью до ушей, они упрямо бежали по следу преступника. Аксакал как о постороннем человеке думал, что с утра не ел и не присаживался больше чем на полчаса. Но это совершенно не относилось к делу. Пускай ты голодный, пускай устал, но Таможенника надо выследить!

Мопед свернул на опушку леса и, мигнув оранжевым рюкзаком на багажнике, исчез среди деревьев.

— Одно. Из. Двух, — задыхаясь, в три приема выговорил Блинков-младший. — Или. У него. Там. Машина. Или. Место. Встречи.

— С кем?

— С торговцами.

Они добежали до того места, где отпечаток шин мопеда свернул на траву и пропал, и пошли шагом. След шин снова ненадолго показался на тропинке, идущей вдоль опушки, и нырнул в лес. Блинков-младший остановился. Он дышал уже ровнее.

— Слышишь?

— Нет.

— И я не слышу. А мопед трескучий. Таможенник где-то рядом. Заглушил мотор.

Блинков-младший сел на траву и достал из рюкзачка заскорузлые кроссовки.

— Обуться надо, а то в лесу босиком колко.

Нашли чистую лужицу и ополоснули ноги. На них не хотелось смотреть. На кроссовки тоже.

Аксакал распустил шнурки и обулся. Кроссовки болтались на ногах, как домашние шлепанцы. Он этого и хотел. В тесной обуви с его сбитыми ногами было не пройти и шага, а так он кое-как, по-стариковски, двигал, за Митькой.

В воздухе пахнуло дымком.

— Сушится. Он тоже не железный, — с довольной улыбкой сказал Блинков-младший.

Запах дыма стал гуще. Напарники крались по шажку, обходя каждую ветку, которая могла треснуть под ногой.

Между деревьями показался густой белый столб — подмокшие от дождя ветки нещадно дымили. Блинков-младший лег и пополз. Аксакал тоже плюхнулся на живот и передернулся. Тонкая футболка в который раз успела подсохнуть и теперь снова промокла на влажной траве. Его стал бить озноб. Он завидовал Таможеннику, который греется себе у костра и в ус не дует.

Ползший впереди Блинков-младший замер. Таможенник был от них шагах в десяти, Аксакал не видел его, но ясно расслышал голос:

— Проезжаешь через Коломну и сворачиваешь на Озеры. Не озера, а О-зе-ры, город такой. Там понтонный мост через Оку. Проедешь мост, а за ним одна шоссейная дорога — вправо. Потом — налево в гору и еще раз налево. Засекай по спидометру пятнадцать километров…

Блинков-младший стал пятиться, отмахивая рукой: давай назад. Так же крадучись напарники отошли от поляны с костром.

— Отдыхаем, — сказал Митек. — Он звонил по «трубе», торговцев сюда вызвал. Из Москвы им ехать часа два, не меньше. — Митек помолчал и вздохнул. — Эх, пожалеешь, что не куришь. Зажигалочку бы сейчас!

— У нас бинокль есть, — напомнил Аксакал, — может, попробуем через линзы костер зажечь?

— Да что мы зажжем, когда солнце уже за лесом. Знаешь, Седая Борода, давай-ка тоже найдем себе полянку, я схожу к шоссе и попрошу у кого-нибудь огоньку.

— Нет, только вместе! Я тебя ни на шаг не отпущу, — сказал Аксакал. — А откуда ты знаешь, что здесь шоссе?

— Привет горячий! Таможенник же только что объяснял кому-то дорогу. Шоссе тут совсем недалеко.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что торговцы к нему поедут на красивых иномарочках. На грязной дороге они бы увязли.

Блинков-младший оказался прав. Пройдя совсем немного по перелеску, они увидели шоссе. Только оно было старое и разбитое. Машины по нему ходили редко, а останавливались еще реже.

Напарники битый час проторчали на обочине и за все время остановили только две машины. Огня никто не дал.

В конце концов Аксакал вскочил на подножку громыхавшего мимо трактора и выклянчил зажженную сигарету. На переговоры ушло много времени. Он просил спички, но у тракториста была зажигалка. Он просил ее продать (у Митьки были какие-то деньги), но тракторист не соглашался. Потом тракторист заметил, что Аксакал мокрый, и стал спрашивать, откуда он и что случилось. «Из Озер, — соврал Аксакал. — Я под дождь попал». После этого тракторист поделился с ним сигаретой, сказав, что умеючи от нее можно зажечь костер — случается, от окурков целые леса сгорают.

Тем временем трактор отъехал метров на сто. Спрыгнув на дорогу, Аксакал увидел, что напарнику тоже повезло. Блинков-младший стоял на обочине, сунув голову в окошко старого «жигуленка». Разговор продолжался долго. Подойдя ближе, Аксакал услышал, как водитель говорит:

— Возьми сам.

Блинков-младший выпрямился и пошел к багажнику. В зубах у него тоже была сигарета. Аксакал с облегчением выбросил свою. А Митек, открыв багажник, достал одеяло, хлопнул крышкой, и «жигуленок» сразу же умчался. Аксакал успел рассмотреть, что на заднем сиденье, прикрыв лицо газетой, дремлет женщина в сером платье.

— Живем, Седая Борода! На добрых людей попали. А спичек у них нет, только прикуриватель в машине, — сказал Митек и бросил одеяло Аксакалу.

Одеяло было знакомое, из темно-синего грубого сукна.

— Армейское, — буркнул Аксакал. — Воры твои «добрые люди». Легко досталось, легко отдали.

— Значит, это благородные воры. Робин Гуды, — весело ответил Митек.

По очереди подкуривая сигарету и кашляя от дыма, напарники отошли в перелесок и на первой же поляне сели разводить костер. От сигареты осталась уже половина.

— Минуты на три, — определил Митек. — Если не успеем разжечь костер…

Аксакала била крупная дрожь, зуб на зуб не попадал. Не слушая напарника, он стал собирать ветки. Хоть бы одна сухая попалась во всем лесу! Ветки, травинки — все, что ни собирал Аксакал, тлело и пускало дымок, прикоснувшись к окурку, но загораться не хотело. Окурок таял.

— Погоди, у меня же ножик есть, — сообразил Блинков-младший.

Аксакал не понял, зачем здесь ножик, а Митек отошел к ближайшей березе и содрал с нее тонкую полупрозрачную пленочку.

— Должна загореться. Зажигай, я еще надеру.

Пленочки вспыхивали красным коптящим пламенем и моментально прогорали. Блинков-младший сдирал новые и подбрасывал; огонь то затухал, то разгорался снова. Без сожаления раскурочив записную книжку, которая еще недавно стоила три миллиона, Митек поджег красную пластиковую обложку. Она горела долго, корчась в огне. Собранные Аксакалом веточки успели подсохнуть и вспыхнули. Огонь настолько окреп, что жадно глотал даже отсыревшие толстые щепки. Густо повалил дым.

Кутаясь в краденое одеяло, напарники сидели у костра и наслаждались теплом. За редкими деревьями виднелась оранжевая полоска заката. Дневные насекомые умолкли, и все злее пищали комары.

— А где же маячок? — спросил Аксакал.

— Вот, в корешке был. — Блинков-младший протянул на ладони черную пластмассовую палочку. Не такая уж она была маленькая — с половинку карандаша.

— Думаешь, работает?

— А кто его знает? Будем надеяться. — И Блинков-младший, отойдя к дереву, пристроил палочку на высокой ветке с развилкой.

Аксакалу не хотелось надеяться на эту фитюльку, которая и раньше давала сигнал только на двести метров, а теперь еще побывала в воде.

— Может, попробуем высушить рацию? — предложил он.

— Без толку, Седая Борода. Динамик сделан из картона, он раскис давно.

— Тогда сбегаем в деревню.

— Зачем? Деревня маленькая, вряд ли там есть милиционер. А если есть, то что мы ему скажем: «Дяденька, в лесу наркомафия»? Знаешь, что сделает в таком случае самый умный, самый благоразумный милиционер?

— Поверит? — с большим сомнением предположил Аксакал.

— Может быть, — согласился напарник. — Только если он поверит, умный и благоразумный, то посадит нас под замок и станет звонить начальнику лагеря. А уж наркоторговцев ни за что не пойдет выслеживать в одиночку!

— Нельзя так плохо думать о людях, — буркнул Аксакал.

— Нет, Седая Борода, я думаю о людях очень хорошо. Просто у сельского милиционера не та выучка, чтобы отобрать у мафии тридцать кило кокаина и остаться в живых. И у нас не та выучка. Поэтому он, жалеючи, запрет нас в погреб, чтобы мы не совались под пули. А контрразведчикам потом, конечно, все расскажет, если спросят. Им и в голову не придет его ругать. У каждого своя работа, Седая Борода.

Сырые джинсы нагрелись и стали печь ногу. Аксакал повернулся к огню другим боком и спросил:

— А что мы вообще-то собираемся делать?

— Переписать номера машин, которые приедут за кокаином. Смотреть и слушать, чтобы потом все рассказать контрразведчикам, а если понадобится, то судьям.

Аксакал снова повернулся другим боком.

— Да что ты крутишься? — заметил его маневры Митек. — Раздевайся. Так скорее высохнешь.

Свою одежду он уже снял и сидел в одних трусах.

Распяленная на рогульке футболка висела рядом с костром, а джинсы Блинков-младший сушил в руках, суя их прямо в огонь.

— Сожжешь, — опасливо сказал Аксакал.

— Да нет, это же хлопок, он от искры не загорится. Смотри, штанины уже сухие.

Он вывернул джинсы наизнанку и стал сушить верхнюю часть.

Аксакал тоже разделся и наконец почувствовал, что согревается под колючим одеялом. По спине побежал озноб, пальцы ног стали теплыми, и мозоли заболели с новой силой. Джинсы он поднес поближе к огню, и от них повалил пар.

— Да, так лучше, — согласился Аксакал и хотел добавить, что научился от напарника очень многому и что ему будет жаль, если Митек уедет из лагеря, когда кончится операция.

Но тут ему в глаза ударил свет фар.

— Пацаны костер жгут, — сказал кто-то в темноте.

Свет скользнул вбок, и машина, тихо урча мотором, покатила в ту сторону, где, невидимый за перелеском, горел костер Таможенника.

— Дождались, — прошептал Митек.

Напарники оделись, забросали костер землей и пошли завершать операцию. Закатная полоска в небе бледнела, меркла и наконец погасла совсем, как будто в театре медленно погасили свет. Началось последнее действие многолетнего спектакля с коротким названием «Синдикат».

Если тридцатикилограммовые посылки с кокаином приходили из-за границы хотя бы раз в месяц, то главари Синдиката уже давно были миллионерами. Теперь хозяин — Таможенник собирал их вместе. Может быть, они впервые увидят его в лицо. Ведь воротилы преступного бизнеса не любят известности даже в своем узком кругу.

Аксакал с уважением посмотрел на темную фигуру напарника. Парень как парень. Вон уши торчат. А ведь он расследовал дело Синдиката с самого начала, еще до контрразведки!

— Ты что будешь делать, когда все закончится? — спросил Аксакал.

— Спать и есть.

— Это понятно. А потом?

Блинков-младший пожал плечами:

— Еще не знаю. Может, пойду к профессору заниматься в кишечном кружке. Интересная наука медицина.

— А тебе она зачем?

— Чем больше знает сыщик, тем легче работать. Я вот узнал про створный знак случайно: плавали с папой на байдарке по Волге, я и спросил. Давно, еще в третьем классе. А видишь, когда пригодилось… Прячемся!

Напарники отбежали за деревья и легли. Аксакал почувствовал, как еще теплая от костра футболка пропитывается сыростью. Это начало надоедать.

Только сейчас он расслышал урчание мотора. Звук становился громче. На опушку, светя одними подфарниками, крадучись выехал большой, как бронемашина, темный джип.

— «Чероки», — определил Митек. — Эх, ручка у меня утонула. Я у той «бээмвушки» номер запомнил, а ты запоминай у джипа.

Покачиваясь на кочках, джип медленно проплыл мимо напарников и стал удаляться.

— За ним! — вскочил Блинков-младший и, пригнувшись, побежал вплотную за машиной преступников:

— Куда ты?! — охнул Аксакал. Митькин риск показался ему глупым. Потом он сообразил, что нет, именно так можно близко подобраться к преступникам. За высоким бортом джипа, за шумом его мотора их не увидят и не услышат.

Бросаясь вдогонку, Аксакал обернулся. За деревьями мелькнул свет фар. Еще одна машина! Сейчас она свернет, и водитель увидит напарников!

Аксакал в несколько прыжков догнал Митьку, повалил и вместе с ним откатился в кусты.

Успел! Скользнув по полю, двойной луч света повернулся, как стрелка часов, и уперся в задний борт джипа. Блинков-младший ошарашенно мотал головой. На месте, с которого только что стащил его Аксакал, осталась кроссовка. Ее заливал свет. На подошве можно было рассмотреть прилипшие травинки.

«В его глазах мелькнуло понимание того, что в следующее мгновение он будет приколот к стене, как таракан», — процитировал Аксакал.

— Чья? — спросил Митек.

Аксакал для проверки пошевелил пальцами ног. Его кроссовки не соскочили.

— Твоя.

— Не обратят внимания.

— Конечно.

На всякий случай они отползли поглубже в лес и притаились. Машина, догонявшая джип, была уже рядом. Она ехала мимо, ехала и не кончалась.

— Вот это крокодил! — охнул Аксакал.

Преступники ехали на тайную встречу в длиннющем белом лимузине. Ничего они не боялись — наглые, разбогатевшие на деньгах отравленных ими наркоманов.

— Третий, — сказал Блинков-младший. — Мне почему-то кажется, что последний. Три крупных наркоторговца, каждому по десять кило кокаина. Давай, что ли, рискнем еще раз?

Пригибаясь, напарники бросились за лимузином.

Ехавший впереди джип мигнул красными огоньками и остановился. На его полированных бортах метались сполохи огня. Аксакал, конечно, помнил это место: за деревьями скрывалась поляна, где Таможенник жег свой костер.

Блинков-младший метнулся за дерево и потянул Аксакала за собой. Под прикрытием лимузина они уже подобрались к преступникам шагов на пятьдесят.

— Залегай, — скомандовал Митек. — Сейчас начнут выходить из машин, оглядываться…

Пришлось опять плюхаться на сырую траву.

Захлопали дверцы. Двое из джипа сразу же отошли к костру. А из лимузина вылез башнеобразный охранник и встал, озираясь. Коротко стриженная головка торчала на широченных плечах как чужая. Хотелось немного увеличить ее, чтобы получился человек, а не робот. Фары он погасил, но внутри лимузина горел свет. За стеклом была видна спина и наклоненный затылок человека в белом костюме. Он чуть заметно двигал плечами.

— Деньги считает, — сообразил Блинков-младший. — Подползем ближе. Погоди, я только рюкзак спрячу.

— А одеяло? — спросил Аксакал. Одеяло он скатал бубликом, как солдатскую шинель, и нес через плечо.

— Одеяло на себя набрось, оно темное, а у тебя белая футболка.

Футболка уже давно была не белой, а грязной, но все же выделялась в темноте. Аксакал накинул одеяло на плечи, как мушкетерский плащ, и стянул на груди узлом. Он чувствовал себя глупо. Против них бандиты, наверняка с пистолетами, а у него — одеяло. Тоже средство маскировки.

И все же одеяло и Митькина черная футболка пока что спасали напарников. Они подобрались к лимузину шагов на двадцать, а башнеобразный охранник ничего не замечал, хотя крутил головой, как филин.

Свет костра был хорошо виден за редкими деревьями. К нему легко было подобраться со стороны машин, но сбоку, оттуда, где лежали напарники, пришлось бы ломиться по трескучему лесу.

С поляны доносились обрывки разговора. Кто-то долго рассказывал об аварии, которую видел по дороге, потом перешли к Оке — какая тут рыбалка.

Человек в белом костюме вышел из лимузина и кивнул Башнеобразному:

— Пошли. Ствол держи в кармане.

Сидевшие у Костра люди, конечно, давно заметили огромный лимузин. Когда Белый и Башнеобразный стали подходить к костру, воцарилась тишина.

Охраны у машин не осталось. Блинков-младший молча махнул рукой — за мной! — и пополз следом за двумя мафиози.

Аксакал уже хорошо видел привезенный кем-то раскладной столик и на нем — оранжевый рюкзак с кокаином; видел красные от бликов огня лица преступников.

Стволы мы оставили в багажниках, — сказал один из них и, распахнув пиджак, вышел к огню. Аксакал разглядел его получше: невысокий, темноволосый, небритый.

Башнеобразный остановился и сунул руку в карман.

— За спиной покажи, — потребовал он.

— Пожалуйста. — Небритый повернулся к огню спиной и задрал пиджак. — Все уже до вас проверено, лохов нет.

Митек первым сообразил, что сейчас произойдет, стал быстро пятиться и въехал Аксакалу в лоб подошвой кроссовки.

— Быстрее! — зашипел он.

А Башнеобразный уже возвращался к лимузину!

Напарники ящерицами шмыгнули у него из-под ног. Митек ткнулся под бок Аксакалу и затих. Громила протопал совсем рядом. Аксакал чувствовал, как трясется земля под его ногами. Одеяло, темно-синее суконное одеяло, накрыло напарников, слилось с темнотой и спасло их.

Пока Башнеобразный убирал пистолет, заслонившись крышкой багажника, они успели отползти подальше.

— Ну я и перетрусил! — весело шепнул Митек и как ни в чем не бывало пополз следом за Башнеобразным, который возвращался на поляну.

А у костра между тем началось совещание.

Если бы оно происходило не в лесу, можно было бы подумать, что собрались работники солидной фирмы. Телохранители были одеты безупречно, один даже с галстуком-бабочкой. Их боссы ослабили узлы галстуков и расстегнули верхнюю пуговку белых рубашек. Таможенник в своем ватнике ухитрялся держаться как хозяин, которому плевать на все приличия. Он встал у столика с оранжевым рюкзаком и начал:

— Господа, я собрал вас, чтобы сообщить о некоторых изменениях в нашей работе.

— А кто ты такой? — перебил его Башнеобразный, косясь на рюкзак.

Лоск богатого бизнесмена сразу же слетел с Таможенника.

— Глохни! — рявкнул он. — Я твой пахан, сявка!

Рука Башнеобразного дернулась к пустому карману. Он оглянулся на Белого, и тот успокаивающе кивнул.

Таможенник провел рукой по лицу, как будто снимая маску, и продолжал:

— До сих пор вы имели дело с Прохором, но, думаю, догадывались, что он стоит не на самой высокой ступеньке в нашей организации.

Башнеобразный недоверчиво хмыкнул. Таможенник с разъяренным лицом обернулся к Белому и холодно сказал:

— Я вас штрафую на килограмм порошка. Если вы не заткнете пасть своему «быку», я исключу вас из конкурса!

— Насколько я понимаю, конкурс объявляется на место Прохора? — встал Небритый. За его спиной громоздился охранник с галстуком-бабочкой. Размерами он, пожалуй, не уступал Башнеобразному.

— Совершенно верно, — подтвердил Таможенник. — Прохор был опасно болен. Я заморозил все операции, боясь, что его болезнь перекинется на других. Но теперь этот вопрос решен. Навсегда, — добавил Таможенник, обводя собравшихся тяжелым взглядом.

Башнеобразный поежился и отступил в темноту.

Аксакал почувствовал на своей руке Митькину. Напарник сжал его пальцы: «Ты понял?» «Понял», — рукопожатием ответил Аксакал. Ох, не просто так Султан сбросил Прохора под поезд! Он получил с воли приказ от Таможенника! Но перед этим решил выбить из Прохора тайну спрятанного кокаина, а когда это не удалось, пустился на поиски сам.

Таможенник не стал говорить, что Султан вышел из подчинения. Может, он сам еще не знал об этом, а скорее не хотел ронять свой авторитет перед сообщниками.

— Прохор получал десять процентов с прибыли, — продолжал он. — Тот, кто займет его место, получит для начала семь и право неограниченно распоряжаться порошком. Сейчас мы импортируем его десятками килограммов, а можем сотнями. В будущем — даже тоннами!

Преступники завороженно молчали. На дне зрачков Небритого отражался огонь.

— Я даю вам столько порошка, сколько вы можете продать, но вы можете мало. — Таможенник повысил голос. — Работайте с мелкими торговцами! Несите порошок на улицы, раздавайте его даром в школах и в институтах! Каждый, кто попробует наш «снежок» бесплатно, захочет еще. Тогда он понесет нам деньги и будет носить, пока жив!!!

Воцарилась тишина. Было слышно, как Башнеобразный с шумом втянул слюни.

— Что нужно, чтобы выиграть конкурс? — спокойным голосом спросил третий торговец. Он до этого не проронил ни слова: сидел на бревне дальше всех от костра, а его охранник прятался в тени.

— Хороший вопрос, — сказал Таможенник, положив руку на рюкзак. — Здесь тридцать килограммов порошка. На улице он стоит от трех до четырех миллионов. По старым условиям Прохор сдал бы вам всю партию за два с половиной. Но сейчас я объявляю торги на этот, только на этот груз. — Таможенник похлопал рукой по рюкзаку. — Торги за право купить порошок и занять место Прохора. Ведь оно тоже немало стоит. Поэтому я начинаю с пяти миллионов. Кто согласен заплатить такую сумму?

Три указательных пальца взметнулись вверх.

— Шесть, — оглядев других торговцев, сказал Небритый.

Белый замялся:

— А лимузин возьмете? За четверть «лимона»?

— Только деньгами, — покачал головой Таможенник.

— Тогда я пас. — Белый шагнул от костра.

— Нет, — остановил его Таможенник, — все будут здесь до конца торгов. Я думаю, никому не хочется получить пулю из темноты?

Белый пожал плечами, отошел к своему охраннику и стал с ним шептаться.

— Шесть пятьсот, — сказал Молчаливый, а Небритый сразу же перебил:

— Семь.

— Семь пятьсот.

— Восемь.

— Десять, — веско произнес Молчаливый. — Десять миллионов зелененьких долларов за тридцать кило порошка и место Прохора! Три сейчас же, семь через неделю.

Похлопывая ладонью по рюкзаку, Таможенник смотрел на Небритого. Тот молча отвернулся.

— Продано!

Напарники лежали в бассейне и смотрели в черное небо с часто рассыпанными звездами. Отсюда уже понятно, что была ночь и они снова нарушали режим.

За день вода так прогрелась, что Аксакал ее не чувствовал. Казалось, он парит в невесомости. Вода пахла хлоркой. Подживающие мозоли на ногах приятно зудели.

— Хорошо, что нас не выгнали из лагеря, — сказал Аксакал.

— Ага.

— А какое лицо было у начальника, когда твоя мама — бац ему на стол наши благодарности с подписью генерала!

— Ага, — снова поддакнул Митек.

— Наверное, у тебя это не первая благодарность?

— Первая, — безразличным голосом сказал напарник. — Седая Борода, смотри на это проще. Начальник лагеря нас выгнал. Мамин генерал решил, что это несправедливо, но приказать «оставьте ребят» не имел права. Он же командует контрразведчиками, а не начальниками детских лагерей. Тогда генерал выдал нам эти благодарности, как записку от родителей, когда ты школу прогуляешь. А настоящим контрразведчикам он знаешь что сказал? «Благодарю за службу, а теперь разберем ваши ошибки». С мамы даже выговор не снял!

— За что ей выговор? — удивился Аксакал.

— За Синдикат. У оперативников это сплошь да рядом. Мама давно вычислила Таможенника, знала, кто он такой, поставила за ним наблюдение. Начальство говорит: «Почему не берете?» А она: «Доказательств мало. Возьмем его, подержим, и придется отпустить». Ей — хлоп! — выговор.

— А почему ты не сказал мне, что «жигуленок», где нам одеяло дали, был контрразведчицкий? — спросил Аксакал.

— А ты обиделся?

— Очень. Думал, как же так, ведь мы напарники, а Митек знал и не сказал!

— Ну и зря. Тогда и на Валеру с Петей надо обижаться: почему они шли за тобой от самого лагеря и ничего не сказали? А Валера с Петей должны обижаться на маму. Ведь она им не сказала, что разрешила мне сходить в «Строитель»… Это и есть служебная тайна: каждый знает не сколько хочется, а сколько для дела надо.

— А мне до сих пор не все ясно, — признался Аксакал. — Вот поймали Султана. Твоя мама говорит по рации: «Митек нам операцию сорвал. Отбой всем номерам, собираемся к автобусу». Я понимаю, она Таможенника успокаивала: дескать, мы уезжаем, вылавливай свой кокаин. Но откуда ей было знать, что дача — та самая, что Таможенник рядом и подслушивает наши разговоры? Его, что ли, выследили? Тогда зачем она отправила в «Строитель» тебя, а не какого-нибудь офицера?

— Мне всего не говорят, — начал со своего обычного присловья Митек и стал рассказывать.

«АГС-17», автоматический гранатомет станковый.