Четыре телефонных аппарата на письменном столе подполковника милиции Кашиса цветом друг от друга разнились, но звонили все на один голос. От этого иногда случалось схватить не ту трубку — в особенности по утрам, когда телефоны звонили почти без умолку, напоминая брех разбуженных деревенских дворняжек.

Хорошо, что прибыла подмога — четверокурсник с юридического Тедис Яункалн. Он вот уже пятый день приводит в порядок архив отдела, а заодно выпрашивает себе самостоятельное задание. Настойчивость при этом он проявляет поразительную и в равной мере безуспешную. Сейчас подполковник пытается вести разговор сразу по двум телефонам, а Яункалн уже держит перед ним трубку третьего аппарата, на всякий случай прикрыв зев микрофона ладонью. Предосторожность, пожалуй, излишняя — навряд ли кто смог бы уловить смысл в обрывках произносимых Кашисом фраз:

— Да, да, слышу вас, капитан Лаува… Ясно, что ничего путного там не сделано, потому вы и поехали… Так и скажу начальнику райотдела на совещании у министра… Ладно, ладно, не так грубо… но вы там действуйте покрепче, сумма не пустячная. Желаю успеха!

Подполковник нахмурился.

Дело в том, что вчера, уже в конце рабочего дня доложили о краже со взломом в конторе одного курземского колхоза, и все планы Кашиса мигом полетели к черту. Он рассчитывал с утра спокойно подытожить то, что было сделано в августе. Но на место происшествия пришлось отправить наиболее способного инспектора отдела капитана Лауву, а тот как раз должен был на сегодняшнем совещании у министра выступить с сообщением о несовершеннолетних преступниках. Значит, говорить на эту тему придется Кашису самому, но он, как на зло, не мог собраться с мыслями.

Эджус Кашис не был суеверным. Еще чего не хватало! Но он верил в удачу, а следовательно, и в неудачу. И пуще всего он был непримирим к небрежности. Хорошо, если небрежным оказывался преступник, тогда удавалось быстро упрятать его за решетку; если же небрежность допускал следователь, то в шкафу «неоконченных дел» прибавлялись лишние папки.

Этот шкаф, жупел уголовно-следственного отдела, ночью приснился подполковнику Кашису и потому он проспал.

Сегодня, в первый день школьных занятий, в доме проспали все. Только этим можно было объяснить то, что Регина ушла на работу, не оставив на столе завтрак для мужа. Дальнейшие события развивались, как в комедии: покуда он пытался остановить кровь после пореза тупой бритвой, — править было некогда! — убежал кофе; курить натощак он не любил, поэтому надо было смолоть и заварить новую порцию; после утреннего обхода сада пришлось долго отчищать брюки и китель, запятнанные многочисленными отпечатками грязных лап Чомбе — так горячо тот приветствовал хозяина; в конечном счете ушла из-под носа его электричка. В ожидании следующей Кашис в который раз мысленно ругал жену и детей за упрямое нежелание переселяться в Ригу. Впрочем, он прекрасно понимал, что когда уйдет на пенсию, сам же больше всех будет рад возможности жить в собственном домике на тихой улочке Юрмалы…

Кашис встал и подошел к окну, из которого был виден сквер с детской площадкой.

По асфальтовой дорожке разъезжал на педальном автомобильчике малыш лет шести. При каждом повороте он с важным видом выбрасывал в сторону руку. Скорость, увы, была невелика, и его легко догнал другой карапуз, приставил к спине деревянный пистолет и победно завопил:

— Бах, бах!

Результат воображаемого выстрела оказался весьма неожиданным. Подбежала мамаша, надавала стрелку по рукам, отобрала пистолет и закинула в канал.

«Преступление и — незамедлительное! — наказание! Как просто!» — подполковник горько усмехнулся. В этом ведь, подумал он, суть проблемы, которую предстоит обсуждать сегодня. Почему дети играют в разбойников, когда они еще очень далеки от понимания, что означает ранить или застрелить живое существо? Только воспитание преграждает этим порой жестоким играм путь в характер. Человек должен вырасти сильным, но добрым, человеколюбивым. В этом и состоит чудо воспитания. Но если это чудо не состоится, в борьбу за человека вступает милиция. Караем преступников, взыскиваем с виновных. Часть наших людей занята профилактикой. Но опытных специалистов, педагогов, воспитателей у нас еще мало. Об этом опять надо говорить в очередном докладе. Но все это хорошо знают…

Пронзительная трель телефонного звонка вывела подполковника из невеселого раздумья. Почти одновременно зазвонил и второй аппарат.

«Итак, начинается…» — Кашис пожал плечами и отвернулся от окна.

— Пока, конечно, один… — кричал он в трубку. — Впрочем, если желаете, командирую брата Теодора… — кинув смущенный взгляд на практиканта, Кашис поправил себя: — Виноват, товарища Яункална… А чего же тогда пищите, если там у вас полно таких специалистов? Во всяком случае здесь он в единственном экземпляре.

Он взял трубку из рук Яункална.

— Подполковник Кашис слушает… Беда? Какая беда? Говорите громче! Ничего не слышу! — он хотел бросить трубку, но в последний момент заметил предупреждающий жест Яункална.

— Это же ваша жена, товарищ подполковник, — шепотом проговорил практикант.

— А если вы моя жена, то почему сразу не сказали? Мы уже не в том возрасте, когда флиртуют по телефону… — гудел он недовольно. — Не сердись, милая, но какая у тебя могла стрястись беда? Ах, телеграмма от твоей мамы? Так и надо было сказать! — Кашис внимательно слушал, и его лицо все больше мрачнело.

Но вот он с тяжким вздохом наконец положил трубку.

— Только этого мне не хватало… И как раз сегодня!

Подполковник пригладил свои редкие седеющие волосы и стал протирать очки в металлической оправе, делавшие его похожим на учителя земской школы. Прищурясь, близоруко посмотрел на практиканта.

— Годовая ревизия.

— Теща едет в гости? — спросил Яункалн.

— Угадали! Из Вентспилса. И притом — сегодня!

— Может, ее надо встретить? — несмело предположил Яункалн.

Реакция Кашиса была весьма неожиданна. Он трахнул ладонью по куче папок, вскочил со стула, обежал вокруг стола, схватил опешившего практиканта за руку и сердечно пожал ее.

— Поздравляю вас, товарищ Яункалн, поздравляю! Вы прирожденный следователь. Будучи холостяком, вы превосходно можете поставить себя на место любящего зятя.

Кашис любил театральные эффекты и розыгрыши, он даже утверждал, что они предохраняют его от преждевременного заржавления на посту начальника отдела. Нравились они и его товарищам по работе. Всем, кроме очередной жертвы.

На сей раз результат даже превзошел его ожидания.

Яункалн, словно выброшенный на берег лещ, хватал губами воздух и ошалело смотрел на подполковника. Довольный Кашис вновь уселся, положил руки на стол.

— Вот именно — надо встретить. Но где? Во сколько?

Теперь Яункалн скромно помалкивал. Однако молчание грозило затянуться, и он собрался с духом.

— А что, в телеграмме разве не сказано?

Кашис раскрыл уже рот, чтобы ответить, но тут снова зазвонил телефон. Не снимая трубки, он переключил аппарат на секретарскую, а после недолгого колебания и остальные три.

— Из Вентспилса можно прибыть на автобусе, на самолете, на поезде…

— А что если она приедет на такси? — вдруг вставил Яункалн.

— Полностью исключено! Вы не знаете мою тещу. — Кашис энергичным жестом руки отмел подобную возможность. — Человек, который экономит на телеграмме, не указывая вид транспорта, даже не подписывается… Одним словом, у нас есть три стратегических пункта, остается выработать оперативный план…

У Вариса Кашиса тоже были основания для беспокойства: оказалось, что теперь не только мать, но и сестра Расма будет работать в их школе.

— Можно подумать, в республике мало школ, где бы ты могла демонстрировать свои педагогические способности! — ворчал он за завтраком.

— Думаешь, мне больно охота возиться с такими, как вы, оболтусами еще и в рабочее время? — съязвила Расма в ответ. — И без того весь класс пасется тут с утра до вечера…

— Вот и нечего устраивать семейную лавочку! — не сдавался Варис. — А что на сей счет говорит милиция?

— Тише! — цыкнула на них мать. — Дайте папе выспаться, у него сегодня важное совещание… Я звонила в университет, но там сказали, что на практику посылают по месту жительства.

— Значит, они знают, что я буду вести уроки в твоем классе? — разочарованно спросила Расма.

— А ты надеялась, что никто не сможет разобрать знаменитые каракули в подписи Регины Кашис, — ухмыльнулся Варис. — Я же говорю — семейная лавочка!

— Дети, дети! Как вы не понимаете, что это свидетельство полнейшего доверия, — она посмотрела на часы и вскочила из-за стола. — Расма, сделай папе бутерброды; не могу же я первого сентября опоздать на урок!

— А я? — Расма тоже встала. — Чтобы Варис мог сказать, что на меня глядят сквозь пальцы!

— Ничего, яичницу может сделать себе и сам, — Варис взял миску с кашей. — Накормлю Чомбе и постучу Альберту… Надеюсь, церемония начала учебного года не слишком затянется?

— Иди воспитывай вот этаких, — вздохнула Расма.

— Три года назад ты была точь-в-точь такая же, — сказала мать, надевая плащ.

Потом взглянула в окно — там светило яркое солнце — и повесила плащ на место. «В самом деле, надо будет отпустить ребят сегодня пораньше. Продиктую расписание уроков, и пусть бегут, погуляют, пока хорошая погода».

Несколькими часами позже Варис уже сидел на небольшой яхте класса «звездный», скользившей по подернутым рябью водам Лиелупе.

На «Надире» он не раз добивался победы на республиканских и на всесоюзных юношеских чемпионатах. И всегда на фока-шкотах сидел его одноклассник и лучший друг Альберт. Экипаж был до того спаянным, что на лавировке не было нужды подавать традиционные команды. Каждый знал, что́ и в какой момент надо делать. Вот только нынешним летом — с тех пор, как его отец купил автомобиль — Альберта стали увлекать моторы и он подумывал о переходе в глиссерную секцию яхт-клуба. А жаль!

Мечты друга о скоростных рекордах оставляли Вариса равнодушным. Он терпеть не мог эти капризные трещотки, на которых даже в море не выйти. Другое дело — паруса! Это, наверно, единственный вид спорта, в котором человек еще имеет возможность один на один помериться силами с разбушевавшейся стихией. Исход этой борьбы, а подчас и жизнь зависят не от количества лошадиных сил или качества заводского труда, но от одного лишь умения капитана, его мужества, хладнокровия и прочих свойств натуры, присущих настоящему морскому волку. Что с того, если иной раз приходится изнывать от скуки в штиль? Зато когда задует по-настоящему, человек чувствует, что он сам властелин своей судьбы…

Теперь Варису хотелось сделать «шкотового» из своей подружки Астры. Но девушка упрямо отказывалась «дергать все эти бечевки» и выполнять прочие распоряжения капитана. Она любила кататься и точка! Вот и сейчас Астра уютно прислонилась к мачте и лениво перебирала струны гитары.

Варис сидел на краешке палубы, придерживая румпель пальцами босой ноги, и при каждом порыве ветра откренивал легонькую яхту. Он был в голубых плавках, на загорелой груди у него красовалась голубая косынка, голубыми были и неестественно большие солнечные очки.

— Перестань, Астра! — злился он. — А то выброшу твою тренькалку за борт.

— «Лишь для тебя, лишь для тебя моя лучшая песня звенит», — пела Астра, признанная в одиннадцатых классах королева красоты, которой кое-кто из поклонников прочил блестящее будущее звезды эстрады.

Ее внешность почти идеально отвечала известному типу красавицы, который часто встречается в литературе и очень редко — в жизни. Стройная, гибкая фигура, гармонию которой нарушали лишь несколько широковатые плечи, длинные ноги. Серо-стальные глаза, крупные локоны белокурых волос, правильный овал лица, — от чуть вздернутого носика у него было капризное выражение.

— Тебе, кэп, легко говорить — ты законно ушел на тренировку в яхт-клуб, и никаких гвоздей! А я-то считаюсь на репетиции ансамбля… — Астра усмехнулась.

— А кто придумал, что наш класс должен участвовать в смотре кружков народного творчества?!

— Приказание свыше.

Резкий порыв ветра круто накренил яхту, Варис быстро поправил шкот, отпуская парус посвободней.

— Ладно уж, — сжалилась Астра. — Если твоего веса маловато, придется пустить в ход и мой идеологический багаж. После сегодняшней политбеседы меня даже тайфун не испугает, — и она пересела к Варису.

Он обнял девушку, привлек к себе и сделал попытку поцеловать.

— Ты соображаешь? — уклонилась Астра. — Мы же на яхте!

— Ну и что? Будем соблюдать правила навигационной безопасности.

— Отстань, Варис!.. Еще кто-нибудь увидит.

— А почему на вокзале никто не стесняется при всех целоваться? — Варис огорченно выпустил девушку.

Но Астра, кажется, уже передумала.

— Что поделать? — вздохнула она с притворной досадой. — В море любое желание капитана — закон. Бездетной одиночке остается лишь повиноваться, — и сама подставила губы для поцелуя.

Оказавшись без рулевого, яхта развернулась против ветра. Парус забился, словно крыло испуганного лебедя. Но молодых людей это нисколько не смущало. Потревожить их смог только прилетевший сюда чей-то противоестественно громкий голос:

— Эй, на «Надире»! Звонили из милиции. Срочно разыскивают Вариса Кашиса!

Взревел мотор. Задрав нос, моторка яхт-клуба быстро удалялась.

— Зов предков, — проворчал Варис. — Испортят самые прекрасные мгновения.

Когда подполковник Кашис узнал, что министр отложил обсуждение вопроса о малолетних правонарушителях и назначил очередное оперативное совещание, радость его была поистине неописуема. Благодушное настроение долго не покидало его. Оно не было омрачено и докладом дежурного о происшествиях. Несколько аварий на дорогах; пожар в одном районном вытрезвителе; угон двух автомашин; случаи нарушения паспортного режима; активизация карманников на вокзале — сказалось резкое увеличение числа пассажиров в связи с началом учебного года; неприятное происшествие со столичным доктором наук, забывшим в машине у «левака» портфель с чертежами — доктор не запомнил ни номера, ни даже цвета автомобиля, ни как выглядел шофер и категорически отказался разгласить содержание проекта — можно было подумать, что сохранение секретности теперь имело хоть какой-то смысл. Но наибольшее оживление присутствующих было вызвано сообщением о дерзком налете неизвестных злоумышленников на финскую баню со взломом гардероба и похищением всей одежды купальщиков. На лавках в парной никто не стыдился своей наготы, но эти же люди ни под каким видом почему-то не желали ехать голыми домой, хотя милиция предоставила им автобус с зашторенными окнами. Пришлось оповестить семьи всех потерпевших и почти до утра собирать по городу костюмы, пальто и обувь.

Об ограблении колхозной кассы докладывал представитель сельского райотдела милиции. Это был толстенький добродушный на вид майор, которого до сих пор знали только как скрипача, активного участника всех концертов милицейской самодеятельности. По всему чувствовалось, что он от души наслаждается редкой возможностью выговориться перед компетентной аудиторией. Во вступительной части своего сообщения он пространно описал достижения и методы борьбы с преступностью в районе, приводя для сравнения довоенные показатели, а также данные по соседним и отдаленным районам республики.

Пепельницы постепенно наполнялись окурками. Через полчаса подполковник Кашис понял, что его оптимистические прогнозы грозят не сбыться. Взглянул на часы — чтобы не опоздать к вентспилсскому поезду, через сорок минут необходимо выехать. Но майор только еще разговорился.

— В доме культуры вчера состоялась гастроль театра. Потому колхозный кассир прекратила выдачу денег. Чтобы самой и девушкам успеть переодеться. Таким образом, в сейфе остались эти злополучные двадцать четыре тысячи, которые похитили еще не известные нам преступники… Это была чудесная ночь! Сияли звезды, в листве деревьев шелестел ветерок… Серебристое озеро за конторой колхоза так и манило если не искупаться, то хотя бы им полюбоваться. Но истинные ценители прекрасного находились на спектакле, а пьяниц и забулдыг палкой не загонишь смотреть на красоты природы. Стечение обстоятельств таково, что мы до сих пор не нашли ни одного свидетеля, который видел бы на территории колхоза подозрительных лиц. Ничего путного не смог рассказать и старик — сторож конторы, которого воры оглушили ударом палки и очнулся он только в больнице…

Кашис чувствовал себя окончательно разбитым. Он посмотрел на часы на стене, уже в который раз сверил со своими. Напрасные надежды — время неумолимо шло вперед, а майор все еще говорил.

Чтобы как-то скрыть нервозность и отвлечься, подполковник принялся рисовать в своем блокноте чертиков, разных человечков, в которых при желании можно было узнать кое-кого из членов его семьи. Затем Кашис нарисовал свой дом на Взморье, на улице Коку.

Гостиная в доме Кашисов производила впечатление недостроенной. Так оно и было: четыре года назад Кашис приостановил строительство — не достать было хорошей масляной краски и цемента. А потом Расме удалось убедить родителей, что некрашеный пол и голые кирпичные стены отвечают требованиям стиля «модерн». И сбережения пошли на покупку мебели, оконных штор и гардин.

Посреди комнаты стоял еще не отдышавшийся с дороги глава семьи и возмущенно оправдывался:

— А я вам еще раз говорю: она не приехала! Обыскал весь вокзал, заходил даже в комнату матери и ребенка. Маловероятно, чтобы она пряталась от меня в туалете.

— Но телеграмма ведь стоит денег, — возразила Регина Кашис. — Посмотри-ка, Варис, расписание, во сколько приходит электричка?

— Ну, знаешь ли, — взорвался Кашис… — Эти несколько минут она могла бы спокойно подождать. У нее ведь багаж. И еще этот паршивый визгун — как его там, Шарик, да?

— Нет, Шарик был до него, — уточнил Варис. — Этого нарекли Цезарем.

— И такой аристократ, что я стесняюсь даже называть его на «ты», — пошутила Расма.

— А ты выпей с ним на брудершафт, — не упустил случая сострить Варис, вскочил и бросился к двери. — Хватит, так можно опоздать к последнему автобусу.

Остальные тоже встали. И тут — словно председатель суда, которого приветствует стоящая в зале публика, — в дверь величественно вплыла Рената Зандбург собственной персоной.

— Вот и слава богу! — первой нарушила она неловкое молчание. — Хорошо, хоть все живы. А я уж было подумала, что Эдуард посадил свою семью под арест, а сам отравился крысиным ядом. Соседка мне рассказывала, как еще в мирное время префект данцигской полиции…

— Не надо, мама, дай сперва объяснить, — Регина Кашис тщетно пыталась усадить мамашу в кресло. — Дети, ну поздоровайтесь же наконец с бабусей!

Внуки теперь почувствовали себя вдвойне неловко. Варис на негнущихся ногах подошел к бабушке.

— Да ты наклонись, дылда, наклонись же! — тянула она внука за пуговицу. — Либо принеси лесенку, ежели спина не гнется.

В конце концов в церемонию целования были вовлечены все.

— Присядь, мама, отдохни! — Регина буквально силой впихнула мать в кресло. — Сейчас я сварю кофе. Ты, наверно, совсем умаялась со своими чемоданами.

— От хорошего кофейку никогда не отказываюсь, только цикория не подсыпай!.. А багаж оставила на вокзале. Не потащусь же я с чемоданами в руках через всю Юрмалу.

— Давайте-ка мне, тещенька, квитанцию, — сказал Кашис. — Мы с Варисом съездим за вашими саквояжами.

— Не такая я старомодная, — гордо бросила мадам Зандбург. — Квитанцию и потерять ничего не стоит или карманники вытащат. А в голове у меня чемоданчики мои, как в банке. — Всеобщее недоумение заставило ее пояснить: — За пятнадцать копеек в сейфе заперла, по умному совету одного премилого молодого человека.

— Тем лучше, — обрадовался Кашис. — Назовите шифр, и мы сейчас же…

— Но, но, Эдуард, — мадам Зандбург погрозила зятю пальцем. — Где твоя совесть!

— Я вас очень прошу, — Кашис с трудом сдерживал раздражение, — называйте меня моим настоящим именем — Эджус.

Имена были слабостью мадам Зандбург. Не имея возможности похвастаться знаменитыми предками, она наговорила своим приятельницам, будто в ее роду у всех потомков по женской линии имена должны начинаться с буквы Р. Кашисам в этом смысле еще повезло. Другим же родственникам приходилось ломать языки на Розмари, Ребекках и Ригондах…

— Как тебе угодно, Эдуард, — холодно отозвалась теща. — Но свой год рождения я тебе не назову ни под каким видом. Даже мой дорогой покойный муж — да будет ему море периной! — ушел от меня, так и не узнав, что на самом деле я значительно моложе…

— Мама, ну послушай, — попыталась было вставить словечко Регина.

— Регина, цыц! — мадам Зандбург решительно поднялась. — Ребята, я поеду с вами в Ригу. Нести я вам позволю, а сейф отопру сама.

— Видите ли, дорогая теща, я отпустил… — неуверенно начал Кашис.

— Ничего, папа, — пришел ему на помощь Варис. — Попрошу Альберта, он с нами сгоняет в один момент, — и он выбежал из комнаты.

— А где же ваша распрекрасная скотинка? — поинтересовался Кашис. — Тоже под замком в багажной камере?

Мадам Зандбург только всплеснула руками и ахнула.

— Цезарь, Цезарь! — принялась она отчаянно звать. — Господи, уж не сожрало ли его ваше черное чудовище?

Все бросились к окну.

Загнанный в свою конуру Чомбе, тихо подвывая, тоскливо взирал, как гость наворачивает из миски обед хозяина.

— Он себе испортит желудок! — ужаснулась мадам Зандбург и распахнула окно настежь. — Цезарь, Цезарек! Ты совсем потерял совесть, ты ведь на диете!

Она была готова упасть в обморок.

«Ну почему тебе вечно надо куда-то бежать, — любят упрекать своих отпрысков многие родители. — Разве дома нечем заняться? Посмотрел бы телевизор, почитал бы книжку. И ничего не случится, если ты еще раз повторишь уроки…» Даже взрослые, теоретически понимая естественное стремление ребят к самостоятельности, бывают не в силах удержаться от вмешательства, которое деликатно именуется «шефством». В школах они помогают укомплектовывать «пионерские» и «комсомольские» комнаты барабанами, флагами, наглядными пособиями; в домоуправлениях создают библиотеки, красные уголки. Делается все, чтобы уберечь ребят от пагубных влияний улицы.

Но бывает так, что такие действия вызывают соответствующее противодействие. И столь же стара, как этот закон механики, неприязнь некоторых юношей к воспитательным мероприятиям, ко всяческим нравоучениям «сверху». Уют светлых и теплых общественных мест кажется им навязанным и сковывающим, такие куда свободней чувствуют себя в темном сарайчике во дворе или на холодном, пыльном чердаке. Как ни убог, такой чердак, а в нем свой «штаб», убежище от нотаций и поучений.

Расположение этого «штаба», конечно, зависит от местных условий. В Юрмале, например, нет романтических развалин с подземельями и тайными ходами, нет и многоэтажных городских домов, где самый верхний пролет лестницы неоценимо удобен тем, что у дверей чердака за долгие годы скапливается старая мебель жильцов.

Ребята одиннадцатого класса ежевечерне приходили на вершину дюны к старой тригонометрической вышке. Первоначально было задумано собираться на самой верхней площадке, куда вели скрипучие ступеньки и гнилые помосты. Но вскоре девчонки попривыкли, перестали визжать на каждом шагу от страха, и ребятам тоже наскучило это бессмысленное лазанье. Ведь и от подножия вышки весь берег был виден как на ладони.

Алый диск солнца уже склонялся к горизонту, а народу на пляже было полно, как в полдень. Варис с Альбертом, равнодушные и к пляжу, и к публике, поднялись на дюну и блаженно растянулись на теплом песке. Вид у них был такой измученный, точно они из Риги приехали не на машине, а всю дорогу бежали в спортивном темпе.

— Дико неблагодарная работа! — сказал Варис. — Возможно, вор, уперший бабушкин чемодан, давно умотал за тридевять земель, а может, купается себе преспокойно где-то рядом… Как его поймать, если нет ни малейшей зацепки?

— За это они получают зарплату, — равнодушно отозвался Альберт. — И потом, ведь одного типа все-таки сцапали… Сверхпланового.

Но Варис был как-то не расположен шутить.

— У них там свои счеты — план тогда выполнен, когда никого не надо сажать.

— Не расстраивайся, на твой век работы хватит… — посмотрел Альберт на дружка. — Ты ведь собирался податься в детективы?

— Да ну еще… Всю жизнь иметь дело с подонками… Преступники интересны только в романах.

— Сам же говорил, что хочешь, — сказал Альберт почему-то с обидой, как будто бы его выбор профессии зависел от Варисовых планов на будущее.

— Это было в седьмом классе.

— Значит, физкультурный?

— А ты с чего вдруг вообразил себя следователем? — заерепенился Варис, но потом добавил серьезно: — Попробую сдать в медицинский. Не смейся! А там поглядим… может, пойду в ту же милицию медицинским экспертом, может — спортивным врачом или пристроюсь на пароход, мир поглядеть…

— Или же с утра до вечера будешь бегать из дома в дом по вызовам и выписывать бюллетени, — в том же тоне докончил за товарища Альберт.

— Нет, Альберт, серьезно. Что ты на это скажешь? Может, пойдем вместе?

Альберт молчал. Опустив голову на скрещенные руки, он лежал с закрытыми глазами. Приятно грело, нагоняя дремоту, солнышко, но растревоженный разговором Альберт не мог заснуть.

Хорошо таким как Варис с Астрой! Ни сомнений, ни проблем. Втайне Альберт завидовал другу, но в то же время поглядывал на него критически: с таким подходом к жизни далеко не уйдешь. В отличие от людей, которым всегда все ясно, Альберт причислял себя к категории искателей. Последнее дело — глотать препарированные истины. До главной сути вещей надо доходить самому! И потому жизнь надо постигать по-настоящему, а не через институтское оконце. И только тогда, может быть, удастся осуществить заветную мечту — стать писателем и кинорежиссером.

Альберт понимал, что подобное решение не обрадует родителей, в особенности мать, которая считала диплом единственным залогом жизненного благополучия. Но так далеко он не задумывался, — в конце концов впереди был еще целый год школы.

Очевидно, Альберт все-таки уснул, потому что когда он вновь открыл глаза, рядом уже сидели красавица Астра, спортивный донельзя Вилис и кареглазая попрыгунья Лайла. Размахивая портфелем, приближался и комсорг их класса Эдгар.

— Давай к нам, но не вздумай что-нибудь организовывать! — тоном ультиматума заявил Альберт.

Угроза агрессии нимало не смутила Эдгара. Расположившись с комфортом на нижнем венце вышки, он вынул из портфеля папку и принялся перебирать какие-то бумаги.

— Ты задолжал за три месяца, — произнес он, ни на кого не глядя. — Если бы не летние каникулы, давно пора исключить.

— Выбрал подходящий момент, — Альберт отвернулся. — У нас у всех вместе на кружку пива не наскрести.

— Эдгар, будь человеком, — сказал Варис, — выдай ему рубль из комсомольской кассы. С возвратом в той же валюте.

— Ну правда, Эдгар, а в отчете запиши лекцию о вреде алкоголя, — поддержала идею Астра.

— Чтобы наглядное пособие оставило большее впечатление — давай сразу четыре, — сказал Альберт.

— Видали, как растут потребности трудящихся. — Эдгар убрал папку в портфель и извлек оттуда плавки. — Интуиция мне подсказывает, что сейчас к четырем рублям вы затребуете еще двенадцать копеек.

— И для тебя это уже повод утопиться? — закатив глаза, горестно вздохнула Лайла.

Зубоскалили незлобно. Дань привычке. Тем более, что Эдгар успешно парировал ехидные выпады и в долгу у друзей не оставался.

Вилису это наскучило первому.

— И как вам не надоест травить вечно одно и то же… — Упругим прыжком он вскочил на ноги. — Пошли, старье, макнемся!

Альберт устало махнул рукой. Астра взяла на гитаре первые такты знакомого физкультурного марша. Под ее аккомпанемент Варис замогильным голосом запел сочиненный Альбертом текст:

— В древнем Риме усекли пользу утренней зарядки…

— Гениально! Давайте споем хором! — вдохновенно предложил Эдгар.

— Обратно мероприятие… — и Альберт демонстративно уткнулся лицом в свои вытянутые руки.

— Тогда уж лучше пойти поплясать, — Лайла сказала это между прочим, однако втайне лелеяла надежду потанцевать с Вилисом, в которого была влюблена с пятого класса.

Это ни для кого не было тайной, но Вилис, как это порой случается, о чувствах Лайлы узнал последним. А, узнав, долгое время не мог определить свою дальнейшую линию поведения. Затем убедился, что никаких особых требований к нему не предъявляют, и благосклонно разрешил себя любить. Даже привык к тому, что Лайла терпеливо поджидает его после каждой тренировки, дает сдирать домашние задания и всячески опекает его. Жизнь стала более легкой и приятной…

— Давно, наверно, не слышали: «Папа, маме сам скажи», — вяло съехидничал Альберт.

— Выключай пилу! — оборвал приятеля Варис. — Что на тебя сегодня нашло?

— Скукотища…

— Я бы на твоем месте посадил всех нас в свою «Волгу» — и по Юрмале.

Хотя Вилис свое предложение внес скорей шутки ради, тем не менее оно сразу оживило ребят.

— А почему бы и нет?! Права и доверенность у меня есть, — тон у Альберта был вызывающий. — Если бы Варис еще раз прогулялся к моей мамаше и сказал, что по заданию органов милиции…

— Нет, нет, до наступления темноты я не могу появляться в нашем районе! Тот ворюга ведь не отдает бабушке шмотки. А еще раз выслушать, какие она привезла нам подарки — это свыше моих сил. Мы с Расмой прикинули, что в багажном шкафчике уместилось не менее двух контейнеров груза.

— А если попробовать по телефону? — Лайла не желала так легко отказаться от заманчивой перспективы.

— Не пройдет номер… — покачал головой Альберт. — Вот если бы кто-нибудь из Варисовых предков позвонил, а так…

— Тебе все-таки удалось родиться в солидном семействе, — сказал Варису Эдгар, младший сын почтового работника-пенсионера.

— Отец — милиционер, мать — учительница, — ехидствовал Альберт. — Для преступника — идеальное родословное дерево…

— И все же они хорошие люди! — неожиданно серьезно сказал Варис.

К группе ребят ленивой, развинченной походкой приближалась Ингрида. В первый момент Альберт даже не узнал свою недавнюю пассажирку — настолько изменилась внешность девушки. Теперь на ней было простое коротенькое платьице, и были видны ее длинные красивые ноги. Лицо ненакрашено, круглый лоб, огромные темные глаза, чуть припухшая верхняя губа. Она показалась ребятам веселой и бесшабашной девушкой. Такие сидели рядом с ними за партой в одиннадцатом классе.

— Да здравствует цвет и будущее народа! — она направилась прямиком к Альберту. — Дай закурить, адский водитель!

Признаться, что он некурящий, означало бы утратить по крайней мере половину мужского достоинства. Парень запустил руку в карман брюк, затем бессовестно соврал:

— Позавчера бросил.

— Молодец. Теперь получаешь двойное удовольствие, когда куришь чужие, — Ингрида присела рядом с Альбертом и достала из висящей на плече сумки пачку американского «Уинстона», предложила юноше, затем пустила по кругу: — Берите, ребята, смело, капиталистическая здесь только оболочка, внутри наша старая добрая «Прима».

Закурили только Альберт и — ко всеобщему удивлению — Астра. Она посмотрела на незнакомку холодно, почти враждебно. Впервые в жизни в ней пробудилось подобие ревности, до конца неосознанный страх. Астра волновалась отнюдь не за Вариса, а за Альберта, который не сводил с Ингриды глаз. Девушка это заметила, но не подавала виду.

— Когда мы днем ехали на его машине, — рассказывала Ингрида, — я чуть не стала калекой. Он, наверно, еще не в курсе, где педаль тормоза, и чешет на всю железку… Нет ничего глупей — удовольствия никакого, а алименты платить потом всю жизнь. Тогда уж лучше, если знаешь, за что, хотя бы под старость будет приятно вспомнить, верно?.. — и она вызывающе посмотрела на Альберта.

Девушка Эдгару не понравилась.

— Ты из какого дома отдыха? — спросил он, чтобы переменить тему.

— Я разве похожа на тех, кому раз в год бывает нужна «кустотерапия» и кефир перед сном? — сейчас тон у Ингриды был вполне серьезный. — Терпеть не могу романтику по профсоюзной путевке.

— Все-таки ты, может быть, соблаговолишь поведать, как нам величать основателя теории свободной романтики. — У Эдгара была страсть говорить сложно о самом простом.

— Ингридой. Можете звать Ингой, если хотите короче, даже Идой.

До утра Альберт не засыпал. Вертелся с боку на бок и пробовал осмыслить происшедшее.

Не спалось и матери в ее комнате. Альберт слышал, как она дважды вставала, ходила на кухню и принимала сердечные капли или снотворное. Потом стучала пальцем по стеклу барометра, скрипела створкой окна. И время от времени тяжко вздыхала. Для беспокойства у Альберта оснований не было — она всегда так себя вела первые ночи после отъезда отца, хотя судно еще стояло в порту и ничего ему не угрожало. Но Альберт давно уже примирился с этой самой очевидной бессмыслицей и не воевал. Любящую женщину логикой не переубедить…

Ингрида теперь сладко спала и, наверно, видела уже десятый сон. На этот счет у Альберта не было ни малейших сомнений. А вот он уснуть не мог. Хотелось разобраться в самом себе. Не покидало чувство, будто его обокрали, но сваливать вину на девушку было бы несправедливо. Независимо от того, сколь уничижительны были его суждения в разговорах со школьными товарищами, в глубине души Альберт мыслил себе любовь совсем иначе. Облик своей будущей избранницы он представлял весьма туманно, но зато твердо знал, как станет проводить с ней время — в машине девушка будет сидеть всегда рядом с ним и не попрекнет чрезмерной скоростью, будет шагать с ним рядом в туристских походах и разрешит ей помогать только на самых крутых подъемах. Труд и забавы, мысли и мечты — все будет у них общим, но, разумеется, роль предводителя в этой двуединой жизни будет принадлежать ему, мудрому и сильному Альберту.

И вот у него вдруг завелась своя девушка, в первый же вечер между ними была достигнута та степень близости мужчины и женщины, которой обычно заканчиваются фильмы и пьесы. А где же остались понятные лишь двоим взгляды, ласки, поцелуи, интимность, о которых мечтал Альберт, глядя на Астру и Вариса или Лайлу с Вилисом… Возможно, все еще было впереди? Он этого не знал, так же как не знал, влюблен ли в Ингриду.

Когда мать уже начала позвякивать на кухне посудой и готовить завтрак, усталость доконала Альберта. Полчаса, заполненные кошмарными сновидениями, не освежили, казалось, голова вот-вот разлетится на куски под напором бесчисленных вопросов, сверливших мозг. Чтобы найти ответ хотя бы на часть из них, надо было поскорей встретиться с девушкой, каким-то способом досуществовать до окончания уроков…

Послышался пронзительный свист. У калитки стоял Варис и нетерпеливо звал. Уже который год они ежедневно отшагивают эту дорогу через лес, пользуясь лишь школьникам известными наикратчайшими тропками. А сегодня Альберт предпочел бы проделать путь до школы в одиночестве Любопытство друга пугало. И в самом деле, Варис даже не поздоровался.

— Ну как? — с ходу задал он вопрос в лоб.

— Порядочек! — ответил Альберт, прикинувшись, будто не понял, о чем его спрашивают. — Мать даже не слыхала, как я вошел.

— Очень даже ничего твоя Ингрида. Где оторвал?

— Выиграл в последнем тираже спортлото. — Альберту было тошно от собственной пошлости, но казалось, правда прозвучала бы еще глупей.

— А где она живет? Чем занимается? — лез Варис с расспросами.

— Настоящий джентльмен никогда не оговаривает даму…

Ничего другого Альберт не мог сказать даже если бы захотел. Да в конце-то концов, какая разница, учится она в университете или работает официанткой в ресторане? Последнее было бы даже интересней. Ведь он тоже намеревался познавать жизнь во всей ее многогранности…

На уроках Альберт слушал вполуха. Он думал об Ингриде, и чем дальше, тем сильней скучал по девушке.

Подполковник Кашис завидовал героям детективных романов. Правда, подчас и они оказывались перед головоломными проблемами. Зато условия труда у таких инспекторов, обладателей сверхмозгов, бывают идеальные — они не должны заниматься нудной «черной» работой, снова и снова подтверждать свидетельскими показаниями всем известные факты, от руки переписывать протоколы допросов, которые преступник потом может запросто не признать, отречься от своих показаний. Не надо им и составлять отчеты и донесения в высшие инстанции. А дома какая идиллия! Любящая жена, которая хоть и пытается отучить следователя от курения, однако всегда готова разогреть ему вкусный обед, в худшем случае напомнив о больном сердце, но никогда — это ведь принизило бы образ героя — о несварении желудка или камнях в печени; воспитанные внуки, которые считают, что нет на свете ничего интересней, как воспоминания деда о его партизанском прошлом, и всегда с нетерпением ждут его возвращения с работы. Где слыхано, чтобы у подполковника милиции была теща, да к тому же с таким характером, что ей при всем желании никогда не угодишь! В настоящее время мадам Зандбург захвачена своей ролью великомученицы — она была глубоко убеждена в том, что ее обокрали в отместку Кашису, и потому собиралась до самого отъезда не снимать черного платья и ходить с траурным выражением на лице, свидетельствуя таким образом свою солидарность с зятем.

Не в силах выдерживать патетического смирения тещи, Кашис улизнул из дома пораньше и прибыл на службу задолго до начала работы. На письменном столе его уже поджидало оперативное донесение о событиях этой ночи по всей республике. Ничего такого, что могло бы иметь хоть отдаленную связь с кражей тещиного чемодана. Оставалось лишь надеяться, что опустошители багажных камер еще попадутся. Рано или поздно это произойдет. Случайный воришка стибрит кошелек, вскрыть багажную камеру у него не хватит ни духу, ни уменья… А вот и Яункалн явился. Очень даже кстати — хоть будет кому почитать нравоучение.

— Вот вы, товарищ Яункалн, говорите: главное — это вникнуть в мотивы поступков, — придирчиво начал Кашис, хотя практикант едва успел поздороваться и ничего еще не утверждал… — Начитались романов Сименона и Агаты Кристи, а теперь хотите их теории втиснуть в нашу действительность! Безнадежно, как мне влезть в ваш костюм, — подполковник окинул взглядом худые плечи и плоский живот студента и повеселел. — Полистайте-ка дела! Мотивов почти нет, если только не считать мотивом алкоголь. Вот и возьмите на подозрение всех рижских пьяниц и бездельников!.. А в книжках достаточно покопаться в родословной, как птичка уже сцапана…

Он бы еще говорил и говорил, но Яункална, как обычно, выручил телефонный звонок. Кашис до самого обеда улаживал всевозможные срочные дела, затем наскоро перекусил в буфете министерства и теперь стоял на своем излюбленном наблюдательном посту у окна и выжидал, пока остынет кофе, заваренный им сегодня крепче, нежели обычно.

Подполковник сразу же узнал ребятишек, игравших на бульваре. Любопытно, в чем сегодня проявится разница натур этих человечков?

Они на этот раз играли в прятки. «Водил» добросовестный и немного вялый мальчик. Досчитав до конца, он отнял голову от дерева, к которому прижимался лбом, и посмотрел вокруг. Мальчуган не подозревал, что белобрысый шкет позади него только и ждет момента, чтобы «выручиться».

Когда же малому пришлось водить третий раз подряд, Кашис разочарованно повернулся к окну спиной. Разумеется, при очень сильном желании можно было и тут усмотреть аналогию с его собственной деятельностью, но уж столь примитивную военную хитрость он давно бы разгадал. И тем не менее было трудно отделаться от ощущения, что разгадка истории хищения багажа витает где-то у него за спиной, надо только суметь выбрать нужный момент, когда обернуться и засечь ее.

— Который час? — спросил он у Яункална, только ради того, чтобы перекинуться с ним словом и отвлечь себя от бесплодных рассуждений.

Практикант сидел за маленьким столиком, заваленным толстыми папками с делами, перелистывал пожелтевшие страницы старого уголовного дела и время от времени делал записи в большой конторской книге. Не успел он ответить, как в дверь постучали.

— Войдите! — отозвался Кашис.

В кабинет вошел капитан Лаува, точный, как всегда. В соответствии с модой он отрастил небольшую бородку, делавшую его более похожим на салонного льва прошлого века, нежели на работника милиции.

Увидев выражение лица капитана, Кашис безрадостно отвернулся.

— Ясно. Он все отрицает…

— Это как сказать, товарищ подполковник. Задержанный готов признать себя виновным во всех мелких кражах на вокзале за этот месяц. Но не желает или не может сказать, куда дел вещи. И насчет вашей камбалы…

Кашис брезгливо отмахнулся.

— А следственный эксперимент?

— Как бы это сказать…

— Лучше всего — без обиняков!

— Есть, товарищ подполковник! Без обиняков! — Словно измываясь над начальством, капитан вытащил из портфеля переписанный на машинке протокол допроса и принялся монотонно читать: — Завицкий Бруно Арвидович рождения одна тысяча девятьсот сорок третьего года, по профессии фрезеровщик, в течение последних двух лет на постоянной работе нигде не состоит, живет на средства брата, слесаря при домоуправлении, которому помогает выполнять частные заказы. Результаты эксперимента: в одном случае из десяти Завицкому удалось по звуку распознать шифр багажной камеры. Но для этого потребовалось значительное время, спокойная обстановка, тишина… Отсюда вытекает большая вероятность применения его психологического метода, — и капитан спрятал в портфель папку.

— А именно? — попросил уточнить Кашис.

— Совершенно естественно, что человек подбирает число, которое ему легче всего удержать в памяти. Редко, кто выполняет инструкцию и записывает номер камеры и шифр на двух разных бумажках… Поскольку для телефонного номера цифр на замке недостаточно, большинство пользуется для зашифровки своим годом рождения, в особенности приезжие из провинции. Поэтому две первые цифры, по теории Завицкого, бывают почти всегда единица и девятка. Тысяча девятьсот, правильно? Две другие сравнительно просто определить по внешности владельца багажа. Возраст вашей тещи он определил точно — семьдесят лет, набрал единицу, девятку, ноль, единицу и открыл дверцу камеры.

— Капитан, к этой цифре относитесь как к служебной тайне! — Кашис оглянулся, как если бы теща могла их слышать. — И вы, Яункалн — тоже! Ясно?

— На меня можете положиться. — Яункалн встал и захлопнул пыльную папку. — А что если он подглядел, как потерпевшая набрала шифр. — Все гуще заливаясь краской, практикант тем не менее продолжал: — Возможно, с помощью системы зеркал или бинокля?..

— А за камерой с портфелем вел наблюдение с помощью особого телевизора… — Кашис презрительно усмехнулся. — А ведь я вас, Яункалн, предупреждал — забудьте вы про «Красных дьяволов» и про Фантомасовы штучки. В нашем деле чудеса там, где все на редкость просто. Бывает, ответ лежит на самой поверхности, а ты потом только руками разводишь — ну как сразу не сообразил?!

— Разрешите спросить, товарищ Лаува? — героически проглотив очередную нотацию, Яункалн обратился к капитану: — За портфелем еще никто не приходил?

— И не придет, если интуиция меня не обманывает. Честный человек не стал бы оставлять на вокзале такую сумму, — капитан взглянул на часы. — Дактилоскопическая экспертиза, наверно, уже готова. — Он опять посмотрел на подполковника. — Привез отпечатки пальцев кассира и бухгалтера колхоза, а сейчас велел снять и у вашего вора.

— Принесите, Яункалн, — кивнул Кашис практиканту, хотя имел обыкновение в таких случаях самолично выслушивать эксперта. Когда дверь за юношей закрылась, он сказал капитану:

— Докладывайте!

— Они были вчетвером. Двое оставались на страже у здания правления колхоза, а у тех, что вскрыли несгораемый шкаф, руки были в перчатках. В целом — сработано чистенько, но, судя по шву, чувствуется, что это не был профессиональный автогенщик. Только что проверил кое-кого из подозрительных типов с похожим почерком. Заодно и алиби Завицкого — на всякий случай. Он как будто бы всю ночь пьянствовал на загородной гулянке и к тому же в случайной компании.

— А каким образом те птички мотанули из колхоза?

— К сожалению, следы давно затоптаны. Но, на мой взгляд, ваша версия верна — под утро там останавливаются два поезда, я сам ехал сюда со вторым. Общий опрос на станции поручил провести местным работникам, проводниц вагонов допрошу сам перед отходом поездов.

— Хорошо. Только имейте в виду: вовсе не обязательно все четверо должны были ехать поездом. Я почти убежден, что на поезде привезли только добычу. А потом, чтобы не нарваться на проверку, портфель с деньгами оставили в багажной камере — так сказать, до подходящего момента.

Яункалн без стука влетел в кабинет.

— Все соответствует! — крикнул он, раскладывая на столе перед подполковником несколько карточек с дактилоскопическими оттисками. — Это деньги колхоза! На пачках обнаружены отпечатки пальцев и кассира и бухгалтера.

— А еще чьи? — спросил Кашис.

— Только ваши, товарищ подполковник!.. Просто с ума сойти! — никак не мог успокоиться Яункалн. — Похищенное у нас в руках, а преступники разгуливают на свободе.

— В данном случае я сказал бы немного по-другому, — поправил Кашис. — Нет доказательств, вот где собака зарыта.

— У вас есть какая-нибудь конкретная версия? Может, расскажете! — попросил Яункалн.

— Ни в коем случае! Дом начинают строить с фундамента, не с крыши на временных стойках. Подпереть кое-как, а потом пытаться добыть недостающие стройматериалы… Чему вы так радуетесь, Яункалн?

— Извините, товарищ подполковник, — смущенно улыбнулся практикант. — Мне сейчас пришло в голову… фактически мы должны быть благодарны только вашей теще за то, что воры остались с носом, и колхоз получит назад свои деньги. Ей бы надо какую-нибудь премию выдать.

— Это тоже бывает только в романах, — усмехнулся подполковник.

Воскресное утро выдалось солнечное. Словно в насмешку над бюро погоды, скептически предвидевшим «переменную облачность», синева над морем была ясна и прозрачна. Хорошо, что электрички курсировали еще по летнему расписанию, не то кое-кому из рижан пришлось бы застрять в городе на весь день. Большая часть пассажиров так жаждала солнца, что выходила уже в Булдури и отправлялась со станции прямиком на пляж.

Пляж буквально устлан телами. В море тоже полно купающихся, и дежурному спасательной станции трудно понять, кто действительно тонет, а кто ныряет для собственного удовольствия. Оставалось лишь время от времени просматривать пляж в бинокль, не заметно ли где признаков паники. Как обычно, больше всего беспокойства проявляли матери. Одна бегала вдоль берега у воды и в отчаянии взывала:

— Зигурд! Не заходи так далеко! Выходи сейчас же, раз тебе говорят!

Но малыш, плескавшийся голышом на первой отмели, и не думал внимать строгому приказу.

Рената Зандбург тоже вышла на прогулку. Упорно не желая надевать любезно предоставленные ей халат и легкую домашнюю одежду, она упрямо носила только свое черное шелковое платье и при всяком удобном случае повторяла:

— Это к скорой смерти. Оставили мне как раз то, в чем хочу в гробу лежать…

Она вела на поводке Цезаря, который осторожно обходил стороной каждую лужицу, старательно обнюхивал каждую кучку песка. Хорошо воспитанный Цезарь подошел к мусоросборнику и возле него задрал заднюю лапку.

Это вызвало среди гуляющих целую бурю возмущения.

— Старый человек, а стыда нет никакого! — напала на Зандбург толстая женщина, заменившая купальный костюм лиловыми панталонами и преогромным черным лифом.

— Вам разве неизвестно, что запрещается прогуливать дворняжек по пляжу? — вторил той долговязый плешивый мужчина.

— Это не дворняжка, а породистая служебная собака, — невозмутимо поправила его мадам Зандбург. — Может, он как раз по следу идет, а вы его сбиваете.

— Этакая шавка?.. — издевался лысый. — Да такую даже блоха не побоится.

Рядом стоял милиционер, озабоченный разрешением очередного пляжного конфликта.

— Хорошо, что я очки сняла и положила рядом! — верещала пожилая женщина и без видимой логики продолжала: — А то сидела бы теперь с распухшим носом!

— За очки я бы вам заплатил, — оправдывался плечистый юноша. — А по какому праву вы продырявили мне мяч спицей? Как будто бы нарочно…

— Хоть бы играли как люди! — вмешалась в разговор воспитательница детсада. — А то ведь лупят что есть силы и гасят. Убийцы!

Смекнув, что разговор принимает нежелательное для него направление, волейболист незаметно попятился назад, но вдруг замер, будто уперся в невидимую преграду. Поглядел на окружающих и снова — будто не веря своим глазам — на песок, где еще совсем недавно лежали его вещи. Наконец до него дошло!

— Мои вещи! Старшина! У меня украли вещи!..

Милиционер вздохнул и вынул из планшета шариковую ручку и блокнот.

— Что там у вас было? «Спидола», конечно…

Потерпевший кивнул.

…Чуть поодаль, кокетливо жонглируя волейбольным мячом, лавировала меж распростертых на солнцепеке загорелых тел Ингрида. Движения ее были неторопливы и гибки. В «бикини» она была просто неотразима. При звуках джазовой музыки Ингрида изменила направление и подошла к четверке мужчин, которые, рассевшись вокруг транзистора, резались в карты.

— Будет вам козырями шлепать, лучше попытали бы счастья в любви, — пошутила Ингрида. — Не хотите ли малость поразмять свои протезы? — и она высоко подбросила мяч.

— А что если и в самом деле? Для аппетита…

Все четверо встали, но один тут же снова растянулся на песке.

— Пригляжу пока за барахлишком, — сказал он.

— Идите, идите! Я тут еще часок позагораю, — заверил его сосед.

Все четверо пошли вслед за Ингридой.

Однако трудно сказать, каким образом он собирался стеречь вещи, поскольку загорал, накрыв лицо газетой. Как и его товарищ, статный молодой человек. Они оба даже производили впечатление спящих.

Но нет! Чуть погодя зашевелилась рука, стянула с лица газету и как бы невзначай набросила ее на «Селгу», которую оставили легкомысленные картежники.

Подал признаки жизни и второй. Из-под газеты он внимательно наблюдал, не следит ли кто за маневрами компаньона. Но кругом все были заняты своим делом: кто дремал, кто читал, кто болтал или помогал детворе строить крепости из песка.

Несколько ловких движений, и оба уже подкатились к оставленным вещам. Затем, точно сговорившись, потянулись, встали, надели чужие брюки, рубашки, взяли радиоприемник и ушли. По всему чувствовалось, что они не новички в своем деле.

Альберт уже привык к тому, что Ингрида всегда опаздывает. Но сегодня она побила все рекорды. Вот уже почти час как яхта Вариса стоит на якоре у второй отмели, и пассажиры взбунтовались не на шутку.

— Поехали, кэп! — взмолилась Лайла. — На этой жаре можно совсем растаять.

— Я сплаваю на берег за лимонадом, — тут же предложил Альберт.

— Отчего не сказать прямо, что соскучился по своей воображале? — в голосе Астры была слышна нескрываемая ревность.

— Вон ты какая злюка! — Вилис был искренне удивлен.

— А мне противно, что она вечно утаскивает Альберта куда-то в кусты, — сердито сказала Астра.

— Астра права, — Варису хотелось сгладить выходку подруги. — Как ты ее разыщешь в этой толкучке? Ей же с берега наша яхта видней. Могла хоть бы рукой помахать.

— Надо только хотеть! — кипятилась Астра.

— Нет, мы с ней договорились ровно в одиннадцать. А мы опоздали, — Альберт ни под каким видом не желал допускать, что Ингрида могла его обмануть. Забрав одежду, он спрыгнул в воду. — Меня не ждите!

Волейбольные мячи висели над берегом совсем как воздушные шарики над первомайской демонстрацией. Да, разыскать знакомое лицо в этом муравейнике — затея безнадежная.

Но Альберт упрямо продолжал идти.

— Мяч! — внезапно услыхал он знакомый голос и резко обернулся.

Волейболисты, которые часами могли играть, стоя в кружке, почему-то считали ниже своего достоинства догонять провороненный мяч и всегда пользовались услугами гуляющих у воды. Вот и сейчас, не двигаясь с места, они ждали, что кто-то им отпасует. Среди них была и Ингрида.

Альберт опомнился слишком поздно. Ударясь о его ногу, мяч изменил направление и укатился в воду.

— «Даугаве» как раз нужен хороший запасной вратарь. Может, возьмут, сходите, — съязвила Ингрида. Лишь после этого она узнала Альберта. — Наконец-то! Куда ты пропал?

Альберт хотел было ответить резко, но передумал и оставил упреки при себе. Настоящему мужчине, очевидно, полагалось бы опоздать самому, а не ждать терпеливо целый час…

Ингрида взяла парня под руку и повела по берегу.

— Хорошо, что ты пришел, — ластилась она к голому плечу Альберта. — Хочу своим старикам отвезти подарок. У тебя хватит бензина?

Альберт смутился.

— А мяч как же? — спросил он, оглядываясь, как будто сейчас это было самое важное.

Ингрида равнодушно махнула рукой.

— Скорее! — поторопила она. — Петер давно ждет.

Распахнув ставни настежь, мадам Зандбург сразу поняла, отчего сегодня проспала — утро понедельника было туманным и по-осеннему прохладным. Дождь кончился, но воздух все еще был напитан влагой, подымавшейся от мокрой лужайки. Болели все кости, повысилось кровяное давление, неистово ломило затылок — к перемене погоды. Но мадам Зандбург не намеревалась залезать обратно под одеяло и принимать лекарство. Она принадлежала к той категории больных, что предпочитают переносить свои недуги на ногах. Лишь бы нашелся охотник терпеливо выслушать жалобы, поговорить о симптомах, и сразу стало бы легче.

К счастью, за оградой показалась тетушка Курсис — она вышла в сад подобрать опавшие за ночь яблоки. Накинув на плечи брезентовый плащ зятя, мадам Зандбург направилась к соседке.

— На вашем месте я не стала бы вожжаться со спекулянтами-перекупщиками, — порекомендовала она из-за изгороди. — В наши годы ничуть не грешно побывать на людях — и в такую погоду тоже. Свою клубнику я всегда вожу на базар сама.

— Послушай-ка, соседка! — сразу клюнула тетушка Курсис. — А может, вы и здесь бы?.. А разницу — пополам.

— Ни за какие деньги! — тут же заартачилась мадам Зандбург. — Это вам не Вентспилс, где меня каждый знает как честную гражданку. Еще подумают, что яблоки эти так, для блезиру, а на самом деле по заданию зятя за людьми поглядываю.

— А мне вот страшно, что обворуют! — вздохнула тетка. — Если не меня на рынке, так здесь в дом заберутся, покуда буду там торговать.

— При таких соседях, как мой зять, вам даже для птиц пугала не нужно… Все замки можете смело заложить в ломбарде.

— Чего же тогда свои собственные вещички проворонили, если у вас такой пинкертоновский нюх? — простодушно спросила тетушка Курсис.

— Вы что, в самом деле не понимаете? — мадам Зандбург привстала на цыпочки, чтобы придать своему сообщению большую весомость. — Бросила как приманку. А теперь попадется на удочку целая банда грабителей, почти все концы уже в наших руках… Тсс! — увидев приближающегося к садовой калитке Кашиса, она прижала палец к губам: — Но пока об этом никому ни полслова!

Хвастливое заявление мадам Зандбург почти соответствовало действительности. И Кашиса особенно мучило именно это «почти». Он недолюбливал это понятие. «Мы почти арестовали преступника. Это означает, что его упустили, — нередко говорил подполковник. — Когда мне докладывают, что почти все подозрительные лица проверены, я готов дать голову на отсечение, что единственный настоящий виновник не проверен».

По понедельникам, когда подполковника на столе ожидала целая кипа донесений за субботу и воскресенье, он всегда ехал на работу на служебной машине. С помощью радиотелефона, связанного с диспетчерским пультом дежурного по управлению милиции, можно было уже в дороге начинать действовать.

Однако сегодня Кашис даже не снял трубку, чтобы получить сведения о важнейших происшествиях. Хотелось перебрать в памяти все известные на данный момент факты и только на их основе, не подпадая под влияние ни эмоций новичка Яункална, ни интуиции такого опытного следопыта как Лаува, построить логический план дальнейших действий. Это было, разумеется, чистой случайностью, что кража тещиных вещей дала возможность задержать Завицкого. К тому же невозможно доказать, что он вскрыл и обокрал камеру с вещами Зандбург. Суд не убедить одними признаниями Завицкого. Там потребуется предъявить вещи или, по крайней мере, назвать посредника, который взялся продать похищенное. Но арестованный не желал или не мог этого сделать. Так легко признаться в попытке украсть портфель было форменным безрассудством со стороны Завицкого. Получалось, что он охотно принимает на себя вину за это преступление, с тем чтобы не быть обвиненным в совершении другого, более тяжелого. И его удивление при задержании было грубым и неумелым наигрышем. Стоп, стоп! — остановил себя подполковник. Это уже из другой оперы, логический вывод, а не объективная истина… К сожалению, шероховатая поверхность свиной кожи, из которой сделан портфель, не дала возможности индентифицировать отпечатки пальцев. Доказано было лишь то, что деньги похищены из кассы колхоза. Не подлежал сомнению и факт, что в ту злополучную ночь в поезд на станции сел всего один пассажир — вероятно, это был разыскиваемый грабитель. Однако при скудном ночном освещении ни билетный кассир, ни проводница вагона не сумели как следует рассмотреть его лицо. Эксперимент с рисованными портретами дал противоречивые результаты, в суд с ними лучше не соваться… Ладно, допустим Завицкий случайно наткнулся на портфель с деньгами. Почему же тогда никто за ними не приходит? Неужели преступники почуяли, что на вокзале их ожидают не похрустывающие десятки, а наручники?..

Обязательно надо усилить наблюдение и еще раз командировать Лауву в колхоз, а там будет видно, как выйти из тупика.

Вскоре после отца из дома вышел Варис. Не видя Альберта на улице, он постучался к другу в дверь.

Отперла мать Альберта и предложила зайти в переднюю, где приятно пахло кофе.

— Пускай выспится, — шепотом проговорила женщина. — Сон — самое лучшее лекарство.

— А что с ним?

— Температуры нет, но глаза красные, как у больного, и язык вовсе сухой. Вчера в семь часов залез под одеяло и до сих пор не может никак отогреться. Наверно, в воде пересидел, простыл.

— Ясно, — ухмыльнулся Варис.

Альберт и в самом деле чувствовал себя больным и разбитым. Никого не хотелось видеть. В том числе и Ингриду, потому что неизбежно пришлось бы рассказать о продолжении вчерашних похождений. А об этом он сейчас не осмеливался даже думать. Вот потому он и встал чуть свет, оставил в условленном месте записку девушке, снова лег в постель и прикинулся больным. Пути назад не было, приходилось плыть по течению.

Нараставшая внутренняя тревога гнала его из постели, и как только мать ушла, он встал и побежал в яхт-клуб.

Петер не заставил себя ждать. Ровно в двенадцать он был на причале — в серых фланелевых брюках и зеленом пиджаке — истый яхтсмен довоенного времени.

— Ингрида передавала, ты хочешь меня видеть, — суховатым тоном сказал Петер. — Что, требуется опохмелка, а? — и он недвусмысленным жестом опустил руку в карман.

— Да, — признался Альберт. — Моральное, так сказать, похмелье… — и будучи не в силах выдержать пытливый взгляд Петера, он потупил глаза и опять наклонился над полуразобранным мотором лодки. — Что теперь будет?

— Будут и волки сыты, и овцы целы.

Петер стоял на краю мостков и со скучающим видом кидал в реку камушки. Было совершенно ясно, что он не намерен заговорить первым.

— Я не спал всю ночь. Если бы второй раз дождь не прошел, они ведь могли по следу дойти до нашего гаража.

— Прямо как в сказках, — усмехнулся Петер, — чем ближе конец, тем страшнее. Но над всем этим тебе надо было поломать голову вчера еще.

— Когда мы угнали машину…

— Это ты брось, друг! Не мы, а ты! Меня ты в это дело, пожалуйста, не путай. Я к той «Волге» даже мизинцем не прикоснулся, заруби это себе на лбу!

— А идея чья?

Альберту очень хотелось спихнуть хоть часть ответственности на чужую шею.

— Хорошие идеи можно почерпнуть в любом детективном кинофильме. А уж эта была — на вес золота! Только не выезжай из гаража, и никто до второго пришествия…

Он не договорил и отвернулся, так как увидел идущего по мосткам тренера яхт-клуба. Тренер дружески хлопнул Альберта пониже спины, но тот был настолько взволнован, что выронил из рук отвертку, которая провалилась куда-то между трубок и проводов.

— Валяй, оставь ее там, — добродушно улыбнулся тренер. — Может, как раз ее и не хватало, чтобы эта коробка преодолела силу земного притяжения.

— Смейтесь, смейтесь! — крикнул ему вслед Альберт. — Я вот как выжму на ней восемьдесят пять, тогда другое запоете… — В следующий момент его мысли вновь приняли невеселое направление и он нахмурился. — Вчера вы говорили, что меня не смогут обвинить в краже, если верну машину.

— Я и сегодня это утверждаю, — сказал Петер. — Даже мелкого хулиганства не пришьют, если бросишь ее в каком-нибудь темном переулке. Нечего даже тянуть…

— Как только отремонтирую нашу «Волгу».

— Ну видишь, как здорово, — согласился Петер. — А деньги где возьмешь?

— Заработаю. Вот увидите! — Альберту очень хотелось самому верить в эти слова.

— Частными уроками или с шапкой на церковной паперти? Эти времена давно прошли.

— Я думаю… — Альберт запнулся. Но надо было набраться духу и сделать второй шаг — иначе какой смысл было вызывать Петера? — Может, вы смогли бы мне помочь…

По лицу Петера скользнула тень ухмылки, и он спрыгнул в лодку к Альберту, который обтирал ветошью ключи и укладывал в сумочку.

— Договорились! Прокати меня до моря, и я тебе заплачу.

— Нет, кроме шуток…

— А я и не шучу… Раскочегаривай мотор и — по газам. Надо поговорить.

Моторка на подводных крыльях, оставляя за кормой длинный пенистый бурун, раскачивавший байдарки и даже иные яхты, неслась мимо большой белой дюны, мимо Булльупе и приближалась к устью Лиелупе.

Петер встал и подставил лицо встречному ветру. На воде скорость всегда ощущается сильней, и Петеру показалось, что еще ни разу в жизни он не приближался к горизонту так быстро. Но он скоро подавил в себе чувство умиления, потому что был человек расчета… И, как известно, железо надо ковать, пока оно горячо…

— Эх и житуха же! — воскликнул он, но тут же, словно обрывая самого себя, скомандовал: — Глуши!

Альберт послушно выключил мотор, и лодка мгновенно, будто притянутая магнитом, припала днищем к воде.

— Как ты думаешь, во сколько тебе обойдется это удовольствие? — спросил Петер просто, будто их разговор не прерывался.

Альберт понимал, что тот имеет в виду, поскольку ни на минуту не переставал терзаться мыслями о том же самом.

— Рублей сто двадцать.

— Да, примерно так. Если не лень пачкать руки и есть возможность достать запчасти в магазине по госцене… Но это уж дело твое. Что ты скажешь, если я тебе отслюнявлю эти денежки?

— Что я должен за это сделать? — спросил Альберт упавшим голосом.

— Сущую чепуху… — с выматывающей последние нервы медлительностью Петер причесал растрепанные волосы, затем тщательно почистил гребешок. — Небольшое одолжение другу, который вчера не оставил тебя в беде. И после этого красиво разойдемся — ни я тебя больше не знаю, ни ты меня.

— Но что вы от меня требуете? — тревога Альберта росла.

— Я забыл в Риге свой портфель, — заметив на рукаве волос, Петер сдул его по ветру. — Съезди и привези.

— Только и всего? — Альберту очень хотелось верить в столь удачный исход. Однако в глубине души он понимал — чем невинней вид у скорлупки, тем опасней ядро.

— И опять станешь примерным комсомольцем и сможешь на старости лет рассказывать внукам, как однажды чуть не поскользнулся, — издевался Петер. — А чтобы совесть сохранить совсем чистенькой, лучше всего в портфель даже не заглядывай. Привези, и дело в шляпе. О’кей? — он протянул Альберту пятерню.

— Что мне остается? — с напускным равнодушием Альберт хлопнул его по руке.

— Пока в твоем гараже стоит угнанная машина, тебе действительно ничего не остается. На всякий случай я буду держаться поблизости, — теперь Петер говорил серьезно. — Слушай меня внимательно. Пойдешь в Риге на вокзал… — треск проплывавшей мимо моторки заставил его наклониться к самому уху Альберта.

Альберт постепенно успокоился — план Петера был продуман, казалось бы, до последней мелочи. Он предусматривал все возможные ходы противника и вполне надежные ответные действия.

Выйдя из дежурной комнаты милиции, Альберт почувствовал себя так, будто по меньшей мере выиграл в лотерее мотоцикл с коляской. Ему даже не пришло в голову, что его постиг полный провал: задание Петера не выполнено и обещанного вознаграждения ему не видеть как своих ушей. Ну и пусть! Он был на свободе, это главное, и ничто другое его сейчас не заботило. Авось так же просто он выпутается и из остальных неприятностей. В худшем случае сочинит какую-нибудь жалобную историю и напишет отцу, чтобы выслал денег на ремонт машины. Не оторвет же он ему голову? А мать поохает, поохает, выплачется и сама же побежит на поиски запчастей. А краденую «Волгу» он в первую же дождливую ночь отгонит в лес и бросит на видном месте — целехонькую, без единой царапины. Проблемы, которые ему утром непосильным грузом давили на сердце, после только что пережитого ужаса казались мелкими и несущественными.

Дома Альберт выслушивал привычные упреки матери даже с известным удовольствием.

— Болен, а сам шляется! Так можно в два счета и до воспаления легких допрыгаться.

— Хотелось побыть на воздухе, — оправдывался он. — Я уже чувствую себя лучше.

— Полюбуйся на себя в зеркало. Как выходец с того света… Марш в постель! Сейчас принесу грелку. И не воображай, что завтра пущу тебя в школу.

Последняя угроза окончательно сломила сопротивление Альберта. Он тяжело вздохнул и повернулся, чтобы идти.

— Ты, может, скажешь Варису, чтобы зашел?

— Ладно, ладно… — Да, — вспомнила о чем-то мать. — Что за девчонка тобой интересовалась? В белых брюках… С каких это пор завелись такие в вашем классе?

Болезнь, как видно, задела не легкие Альберта, а уши. Не расслышав вопроса матери, юноша ушел в свою комнату.

Варис явился через час.

— Что с тобой стряслось? — спросил он с порога. — Сперва Расма требовала, чтобы я взломал у вас двери и вытащил твой труп, потом пришлось с Ингридой сидеть на лавочке у станции, потом твоя прародительница звонила и вещала замогильным голосом и теперь мой патер…

— Он тебе ничего не говорил? — испуганно спросил Альберт.

— Нет, только приволок бутылку коньяка, лечит бабушкин насморк, а сам все пил за мое здоровье, подмигивал и советовал надеть его телогрейку.

— Ты, пожалуйста, ни о чем пока меня не спрашивай! Когда можно будет, сам расскажу… — Альберт вскочил с кровати и подошел вплотную к другу. — Сделай мне одно колоссальное одолжение: разыщи где-нибудь Ингриду!

— Это нам раз плюнуть. Мы договорились в одиннадцать встретиться на станции и вместе навестить нашего дорогого болящего.

Альберт поглядел на дверь, за которой слышно было, как мать гремит посудой.

— Лучше не надо. Она может всю ночь просидеть у моей кровати, так что мне нельзя будет выскочить из дома… Объясни все Инге и передай это письмо.

— Давно не играл в амурную почту, — Варис запрятал объемистый конверт в карман. — Передам вместе с горячими поцелуями и прочими свидетельствами вечной любви.

— Смотри, не перестарайся… Да! Дома скажи, что наше ночное плавание переносится на завтра. — Альберт посмотрел в окно. — Как обычно, ввиду штиля.

После ухода товарища Альберт еще раз передумал события этого вечера. Нет, ничего не упущено, Ингрида с Петером предупреждены. Варис будет помалкивать. Можно спокойно укладываться.

Но Петер был неспокоен. Прочитав письмо Альберта, он понял, что непосредственной опасности пока нет, но виды на будущее от этого к лучшему не изменились. Бледный засы́пался — в этом сомнений больше не было. Денежки плакали! Надо было срочно эвакуироваться еще и потому, что и двое других из компании начали бунтовать. Как все новички, они не смотрели на воровство, как на профессию, дающую хлеб насущный, а как на легкий способ кратчайшим путем достичь полного благополучия. Можно подумать, под ногами валяются миллионы, подбирай и спокойно живи на проценты… Петер знал, как быстро пролетают таким путем добытые деньги — тают, как мороженое на плите. Знал, как трудно заставить себя считать рубли, а подчас и копейки. Только надежда на счастливый улов позволяла жить, не думая о завтрашнем дне.

Из-за этого капризного сентябрьского солнца все трудней было «подрабатывать» на пляжах Юрмалы. Надо было срочно перебазироваться на Черноморское побережье. Но с пустыми карманами далеко не уедешь — нужны деньги на дорогу, на первую неделю жизни в Сочи, а там — экая несправедливость! — даже за койку без прописки придется платить двойную цену. И еще необходима сотня — заткнуть рот Альберту. Пока что малый молчит, — дрожит за свою шкуру, по стоит его чуточку поприжать, и он завалит всех, и даже Ингриду, которой уже начала надоедать роль сестры милосердия.

К бриллиантовой старухе они тоже не приблизились ни на сантиметр, да и не очень-то хотелось вламываться к соседке Кашиса. После происшествия с его тещей подполковник, пожалуй, мог бы истолковать это как диверсию, направленную против него лично. А тогда несдобровать… Наверно, и на этот раз придется самому таскать горячие угли из топки.

Дождавшись вечера и нарядившись в белый костюм, сшитый специально для похождений на юге, Петер отправился на Лиелупе, где кое-что приглядел.

Прием был стар как сама женская доверчивость и искусство лести соблазнителя, но иначе никакими силами было не выманить толстуху-буфетчицу на берег реки из кафе, которое служило для нее и местом ночлега. Сама-то она была готова хоть всю следующую неделю провести с обаятельным и остроумным кавалером, только сперва надо было сдать смену.

И вот, пользуясь этим последним вечером, Петер сидел на скамейке у реки с женщиной в белой тужурке и с отбеленными пергидролем волосами. Она даже в темноте выглядела на все тридцать пять. Не делали ее моложе ни ребячливое хихиканье, ни поддразнивающий тон.

Разлив по рюмкам остатки вина, она небрежно перекинула бутылку через плечо:

— А вы шалун… Я обычно не пью без закуски.

— Я вас научу. Как на западе, — выждав, когда она выпьет, сказал Петер и полез с поцелуями.

— Нет, нет! — кокетливо запротестовала она. — Разве что на брудершафт.

По традиции теперь полагалось трижды поцеловаться и друг друга выругать. Но первый же поцелуй затянулся настолько, что буфетчица успела забыть первоначальный безобидный повод.

— А знаешь, — сказала она кое-как отдышавшись, — вчера, когда ты зашел в павильон и сразу стал угощать трюфелями, я поняла, что у тебя на уме… Конечно, ничего плохого, дарлинг?

Проклиная судьбу, подсунувшую ему эту безмозглую курицу, Петер бросил короткий взгляд на часы, затем напустил на глаза масляную поволоку и замирающим от страсти голосом изрек:

— Разве в любви может быть что-то плохое?

На этот раз она сама подставила губы для поцелуя.

Петер любил целоваться с открытыми глазами. Сейчас же он их прикрыл, чтобы не видеть зеленовато мерцающий циферблат ручных часов на руке и секундную стрелку, ползущую так лениво, будто ее по ошибке насадили на ось минутной. Лучше уж тогда тянуть резину за болтовней.

— А ты знаешь, что на свете нет ни одного человека, у которого обе половины лица были бы одинаковы, — Петер знал, что многие женщины готовы часами выслушивать комплименты, пусть даже самые неуклюжие, и тем не менее избрал обходной путь к сердцу буфетчицы — по крайней мере было хоть не так скучно. — Вот, например, твой правый профиль — копия Бриджит Бардо.

— А левый? — поинтересовалась она, млея от удовольствия, и повернула голову.

— Напоминает мою покойную маму, — эта стрела тоже всегда попадала в цель, поскольку лишь подлец способен втоптать в грязь сыновние чувства. — А когда смотрю тебе в глаза, вижу женщину, которая может стать моей судьбой.

— За это стоит выпить! — воскликнула буфетчица и собралась встать.

— Никуда не ходи! — удержал ее Петер, но железная хватка плохо гармонировала с интонацией мольбы.

— Ничего, если у тебя нет с собой денег. — До сих пор никто еще из поклонников буфетчицы не отказывался от лишней стопки, и потому просьбу Петера она истолковала соответственно своему опыту. — Я сейчас сбегаю, возьму, — и она достала из кармана своей белой спецовки ключ от павильона.

— Не надо! Алкоголь притупляет чувства, — и Петеру вновь пришлось дать волю рукам. — Обойдемся…

В том-то и состояла вся хитрость, что ни под каким видом нельзя было ей позволить вернуться в павильон, к окну которого как раз в эту минуту прильнули две темные фигуры. В те редкие мгновения, когда месяц мелькал в просветах облаков, можно было заметить, что они не совсем неподвижны. Более того — было видно, как они тщательно намазывают большое стекло клейстером, заклеивают бумагой. Затем совершенно бесшумно выдавливают его, ставят на пол и прыгают в павильон, где сразу опускаются на четвереньки.

— Надо вывернуть пробки, — шепотом произнес один.

— Ты думаешь, она успела включить сигнализацию? — засомневался другой подручный Петера.

— Петер свое дело знает, но разве эта бабенка может понять, что такое слепая любовь…

Они крались дальше, перевалились через буфетную стойку; первый уже хотел было с помощью охотничьего ножа взломать выдвижной ящик.

— Ты что, спятил?! — остановил его злобный полушепот. — Не трогай кассу, понял!

Тог, на которого цыкнули, достал из кармана похожий на карандаш фонарик. Темноту пронзила световая игла, нащупала большой электровыключатель.

— Там!

Они сделали шаг вперед и почти одновременно наступили на доску, соединенную с сигнализацией.

Пронзительно взвыла сирена, ее вой, казалось, становился все громче. В тот же миг все закоулки павильона высветил яркий свет взвившейся с крыши ракеты.

Опомнясь от страха, оба вора ринулись назад к окну, выпрыгнули в кусты и разом с первыми, прибежавшими по тревоге людьми опять бросились в павильон спасать кассу…

Избранница Петера, очевидно, все-таки верила в любовь. Она далеко не сразу сообразила, что вся суматоха вокруг — не гул ее разбушевавшейся крови, и Петеру пришлось чуть ли не силой вырываться из объятий буфетчицы. Вот тогда-то она мигом вскочила, завопила благим матом:

— Караул! Грабят! — и бесстрашно затрусила к своим бутылкам и черствым бутербродам.

— Проклятые кретины! — тихо выругался в сердцах Петер, имея в виду как своих пособников и буфетчицу, так и добровольных стражей ночного покоя, мешавших ему исчезнуть.

Казалось, вся округа была поднята на ноги, люди кричали, чтобы придать себе недостающей храбрости. Пробиваться через эту ораву было бы стопроцентной гибелью, спасение сулил только другой берег реки.

Долго не раздумывая, он, не раздеваясь, вошел в воду.

Многие благородные помыслы не осуществляются, очевидно, потому, что как только человек решает стать лучше, он тотчас успокаивается и легко находит тысячу и один повод, чтобы ничего для этого до поры до времени не делать. Авось, успеется — вот чем скреплены пресловутые камни дороги, ведущей в ад.

И Альберт тоже не поспешил в милицию с повинной на следующее утро. Он вдруг решил, что у него нет морального права опаздывать на уроки, хотя перед этим он без всякой причины два дня не являлся в школу. После занятий же захотелось сбегать искупаться да и показалось разумнее встретиться с подполковником Кашисом в домашней обстановке. И вообще — может, стоило попробовать уговорить Ингриду? Вдвоем прийти — был бы совсем другой эффект….

Оказалось достаточным пойти на этот небольшой компромисс, чтобы окончательно заглушить последние и еле слышные угрызения совести. Единственное наказание, к которому он сам себя приговорил, — как следует выучить все уроки на завтра.

На крыльце дома его поджидал Яункалн.

— Я уж перестал надеяться, — сказал практикант, засовывая в карман газету. — А подполковник приказал без вас не возвращаться. Машина стоит за углом, — и Яункалн взял Альберта под руку, тем самым как бы подчеркивая, что вызов, хотя и без повестки или ордера на арест, официальный и категорический.

Всю дорогу до Риги они молчали. Яункалну было строго-настрого наказано не запугать Альберта, и как раз это подчеркнутое молчание и уклонение от любого разговора довели Альберта почти до отчаяния. Теперь уже нет смысла в чистосердечном признании, никто ему не поверит. Лучше не совать голову в петлю, добровольно не уступать ни на йоту, человек невиновен, если не доказать обратного; теперь он, Альберт, скорей проглотит свой язык, чем заговорит первым.

Кашис усадил Альберта в угол дивана и вернулся за письменный стол. Трудно понять, кто из них был взволнован больше. Наконец, подполковник закурил и после короткого колебания протянул Альберту пачку «Казбека».

— Спасибо, не курю, — сипло проговорил Альберт.

— Предложить тебе выпить я не могу, — этой неуклюжей шуткой Кашис попытался начать серьезный разговор и показал на две бутылки коньяка, стоявшие на столе. — Как видишь, я и сам не притронулся к твоему коньяку. А теперь для порядка расскажи мне еще раз, где ты его достал?

Неужто в этом вопросе таится западня! Петер насчет этого ни словом не обмолвился…

— Купил в магазине, — пытался выиграть время Альберт.

— Точнее!

— На улице Ленина… — подстегнутый соответствующим взглядом подполковника Альберт добавил: — В «Арарате».

— Три дня тому назад, если не ошибаюсь? Постарайся вспомнить, прежде чем ответить.

Альберт пожал плечами и опустил глаза.

Какой смысл позволять мальчишке еще дальше запутываться во лжи? И без того ясно, что придется ломать его упрямство вещественными доказательствами.

Кашис достал из ящика стола два скрепленных печатями документа и подал их Альберту.

— Вот справка о том, что последнюю неделю в магазине «Арарат» не было продано ни одной бутылки армянского коньяка. А вот эта подтверждает, что в торговой сети Риги в этом месяце вообще не было армянского коньяка «три звездочки». Что ты теперь скажешь?

Альберт молчал.

— Если у тебя такая слабая память, то могу подсказать, где куплены эти бутылки, — продолжал после паузы Кашис. — Неделю назад они проданы в кафе кемпинга «Вайвари». И вовсе не тебе, а блондину лет тридцати, который угостил за это официантку трюфелями.

Альберт не решался поднять взгляд. Ощупью взял со стола папиросы, хотел закурить, но пальцы так дрожали, что лучше было не пытаться зажечь спичку.

Кашису было невыносимо смотреть на все это. Не только потому, что Альберт был товарищем Вариса, мальчик, которого он знал с колыбели, которого — из педагогических соображений — часто ставил в пример своим: соседский мальчик давно уже лег спать, ему не надо одно и то же повторять дважды, он так не препирается с родителями… Наверно, еще и оттого, что приходилось признать грустный факт: своего сына он тоже не знает. Обидно было сознавать, что перед ним с тем же успехом мог сидеть Варис… На этом месте Кашис энергично прервал нить мрачных раздумий. Даже имея дело с чужими для него людьми, правонарушителями, он всегда старался следовать принципу презумпции невиновности. Для чего же тогда торопиться с выводами?

— Ты уже не ребенок, Альберт, — серьезно сказал Кашис. — Чтобы иметь возможность тебе помочь, я должен знать правду. Всю до конца! Ты разве не понимаешь, что ночной сторож мог от нанесенных ему ударов умереть, и что было бы тогда?

На Альбертовом лице появилось выражение страха. От волнения он переставал отдавать себе отчет в том, что говорит.

— Но ведь он спокойно храпел в своей будке, когда угоняли «Волгу» из кемпинга… — По лицу подполковника он почувствовал, что имелся в виду другой ночной сторож, и прикусил язык.

— Альберт, рассказывай все по порядку! — попросил его Кашис и сел рядом. — А потом подумаем, что можно сделать для пользы дела.

И Альберт рассказывал. После первых же фраз он понял, как сильно было в нем желание кому-то излить наболевшую душу. Теперь плотина была взорвана, слова, перебивая друг друга, извергались, подобно водопаду.

Кашис умел слушать. Окутанный облаком дыма, он не проявлял нетерпения даже тогда, когда Альберт пространно и многословно излагал предысторию событий — как познакомился с Ингридой, как с ней катался, как становилось все трудней восстановить отношения той первоначальной близости. Ни единой гримасой Кашис не дал юноше почувствовать, что в действительности он выслушивает старый как вечность рассказ о заболевании, против которого не придумано еще действенной вакцины. Иммунитет можно было выработать только переболев…

— Давай смотреть правде в глаза, — сказал он, когда Альберт наконец смолк. — «Волгу» ты взял не «на время», а говоря попросту — украл, и за это придется отвечать. Но в настоящий момент меня гораздо больше интересует Петер с его шайкой. Ты поможешь нам его разыскать?

— Но я не имею понятия, где он живет.

— А Ингрида?

— В последний раз она даже не хотела со мной договориться о свидании, — сконфуженно признал Альберт. — А с той дачи она перебралась куда-то и все вещи унесла. Когда я сегодня утром заходил…

— Ладно, договоримся так: как только ты кого-то из них увидишь, придумай сам подходящую уловку и немедленно звони мне, — он написал па бумажке номер своего служебного телефона. — И никому ни слова! Полагаю, это тебе ясно и так.

— А нельзя ли подключить наше звено друзей милиции? — вдруг осенило Альберта. — Нам все равно делать нечего.

К тому же казалось, что после «исповеди» можно вернуться на линию старта и начать жизнь с тою места, на котором споткнулся.

— С этой должностью тебе придется распроститься… Хотя, впрочем… Еще кто-нибудь из ваших знает их в лицо?

— Ингриду — все, и ваша теща — тоже. Петера — наверно, одна Расма.

Кашис снес этот удар судьбы молча.

— Хорошо, пусть будет так! — решился он. — Объясни своей команде, что, мол, проводится тренировка бдительности или что-нибудь в таком роде. И держи связь со мной. Даже если пришлось бы звонить среди ночи ко мне на квартиру! — и, презирая, себя за эту громкую фразу, он добавил, на прощание подавая Альберту руку: — Имей в виду, что теперь твое будущее зависит исключительно от тебя самого, И дальнейшая судьба Ингриды — тоже.

Для Кашиса решение тещи о немедленном отъезде было сюрпризом. Обычно это проходило далеко не так гладко. Рената Зандбург была просто неспособна погостить немного, сердечно попрощаться и отбыть. Совесть ей не позволяла без всякого повода бросить несчастных родственников на произвол судьбы. И, как правило, таким поводом служил умело спровоцированный семейный скандальчик, отвечавший ее жадной до драматических конфликтов натуре, после которого можно было уехать. Разумеется, хлопнув дверью. Затем следовала многомесячная переписка с упреками и нотациями, но без традиционных поцелуев в конце письма, взаимные мирные предложения и вдруг — словно ничего и не было — телеграмма «Еду».

И все-таки было жаль, что старуха Зандбург так скоро уезжает. Могла бы малость еще погостить. Кашис не сомневался, что через пару дней она уехала бы со всеми своими чемоданами и большей частью вещей — кому теперь жулье может сбыть принадлежности туалета старой женщины, и притом столь малого размера?

Да, теперь можно было с полной уверенностью сказать, что все нити у него в руках. Фактическая сторона дела оказалась исключительно нехитрой, осложнения возникли совершенно случайно, что так характерно для неумелых воришек. Интересно, кто из них автор «романтического» трюка с багажной камерой и двойной подстраховкой — арестованный Завицкий или Петер, задержание которого теперь было вопросом нескольких часов, максимум — одного дня? По сути дела, завершение операции можно было возложить на подчиненных, но этот случай был особым, хотелось самому довести все до конца. Хотя бы ради Альберта… Он не мог отделаться от чувства вины: сын старого друга и фронтового товарища попал в сети преступников, а еще немного — и угодит в тюрьму. Хорошо, если удастся спасти его от скамьи подсудимых — и без того наука ему на всю жизнь.

А остальные «надцатилетние», которые теперь так быстро взрослеют, и не верят ни в аистов, ни в бога, ни в черта? К сожалению, педагогика безнадежно отстала от естественных наук. Дети читают книги про космические полеты, на экранах телевизоров видят прямые передачи с Луны, но в школе пишут сочинения на темы, которые еще их дедам казались устаревшими. А сам-то он что преподал своим детям нового, что сделал для того, чтобы сын никогда не смог стать жертвой вот такой Ингриды?

Охваченный внезапным ощущением тревоги, Кашис, купив билет теще, не поехал в управление, а поднялся на перрон пригородных поездов. Надо скорей попасть домой!

Мадам Зандбург не находила себе места. Предотъездная лихорадка не давала ей ни читать, ни смотреть телевизор, а до поезда оставалась еще уйма времени! Она завидовала ребятам, которые сейчас разыскивали преступников. Не надо было пороть горячку. Поехала бы с утренним поездом — ничего с Рутой за ночь не произойдет, — но зато можно было бы принять участие в охоте. Ведь это ей принадлежала блестящая идея привлечь к участию в поисках официантку вокзального буфета. А теперь этот выскочка Гайлит будет пожинать чужие лавры!..

Она вышла на крыльцо. Темень была непроглядная, и она наобум позвала:

— Иди домой, Чомбик! Попрощайся с Цезарьком, мы сегодня уезжаем.

Помахивая хвостом, пес поднялся по ступенькам и вошел в дверь.

Если бы мадам Зандбург не последовала за Чомбе, а дала глазам свыкнуться с темнотой, то увидела бы… Нет, она просто им не поверила бы — столь наглым был налет взломщиков на соседский дом.

Как будто зная, что кто-то позовет собаку Кашисов в дом, двое — как только это произошло — вышли из-за живой изгороди, в тени которой прятались, прошли через сад тетушки Курсис и ловко выставили окно на первом этаже. Через некоторое время в черном прямоугольнике обозначился силуэт мужчины. Выпрыгнул. Из окна ему подали большой мешок. Вылез и его подручный, тоже с мешком. Оглядевшись, воры шмыгнули в кусты.

Безуспешно объехав все юрмалские кафе и рестораны, комсомольское звено, получившее в свое распоряжение милицейский микроавтобус, заехало на автостоянку кемпинга «Вайвари». Первым из машины вылез лейтенант Гайлит, за ним официантка вокзального буфета, Альберт, Варис, Вилис, Расма, Астра, Лайла. У всех ребят были нарукавные повязки «юных друзей милиции». Однако их настроение было не воинственное, а скорее унылое.

— Я уже с ног валюсь, — жаловалась официантка. — Весь свой свободный вечер с вами прошлялась… Кто за меня завтра станет принимать смену, ваш Кашис, да?

— Мы тоже устали, — сказала Расма, словно утешала новичка-первоклашку.

— Если б хоть кого-нибудь поймали, — вздохнул Вилис.

— Тогда мы уже давно были бы дома, — вымученно улыбнулся лейтенант. И чего ради он так усердствовал, зачем связался с этой взбалмошной старушонкой, которая сама не соизволила явиться? — Проверим еще эти коттеджи, шашлычную и — баста.

— Наконец сказано хоть одно умное слово! — и официантка сразу стала всех подгонять: — Только скорей, бегом, ну!

— Почему мы везде должны ходить оравой, точно интуристы? Раздайте нам эти карточки, — предложила Астра.

Лейтенант выдал своим помощникам по портретику торговца камбалой, нарисованному со слов официантки. К сожалению, характерных примет было маловато, хотя в общих чертах изображенный на рисунке мужчина смахивал на Петера.

— Ни в коем случае не действуйте самостоятельно! — предупредил лейтенант. — Никакой самодеятельности!

Ребята разбрелись по разным направлениям, обошли ближайшие дюны, зашли в кафе-шашлычную, облазили коттеджи, заглядывая в каждое освещенное окно.

В это самое время по главному юрмалскому шоссе в Вайвари мчалась серая «Волга» — машина Альбертов а отца, которую Петер и в самом деле отремонтировал, истратив до копейки все свои деньги, а также деньги компаньонов. И отнюдь не из дружеского расположения к Альберту. Для этого у него были куда более «деловые» побуждения. За две сотни удалось получить почти новый автомобиль, который никто не станет разыскивать — ведь Альберт не посмеет заявить в автоинспекцию о пропаже машины. На юге ее с руками оторвут даже без документов и номеров, а отогнать ее туда поможет магическая надпись «ПЕРЕГОН». Главное — это сегодня же ночью убраться за пределы республики!

Петер сидел рядом с водителем. На заднем сиденье, одной рукой подпирая мешки, ехал третий член шайки.

— Не гони так! — злился Петер. — Хочешь влипнуть за превышение скорости?.. Время есть. Пока бриллиантовая старуха проснется…

— Да, спит она мертвым сном, — согласился шофер. — И как ты дотумкал до этого… Научить девку подсыпать старухе в чай снотворного… Сила!

— Н-да… — самодовольно протянул Петер и оглянулся назад. — А ты как думаешь, стоило?

— Да в такой темнотище разве что разглядишь? — послышалось в ответ. — Но на царские золотые что-то непохоже, скорей это ульманисовское серебро. Я весь сундук очистил, из буфета забрал ножи и вилки, часы снял со стены, с тумбочки взял искусственные челюсти. Еще кое-что по мелочи…

— Инвентаризацию проведем завтра, по дороге, — сказал Петер. — Теперь — за шмотками и — газуем отсюда! Гастроль на взморье окончена.

Они въехали на автомобильную стоянку кемпинга. Не выключая мотора, быстро направились к домику за вещами.

Альберт вернулся на паркинг первым. Сегодняшний день потребовал от него слишком много душевных сил, чтобы теперь одного спорта ради он еще мог участвовать в этих бесплодных поисках. Серой «Волги» тут даже днем с огнем не отыщешь, а Петера… По самым простым расчетам он в данную минуту должен быть на противоположном конце Юрмалы. Чего ради тогда мучить усталые ноги?

Но постановщиком этого спектакля был, кажется, сам подполковник Кашис, поэтому, надо полагать, обманные маневры имели какой-то тайный смысл. Доискиваться до него сейчас не было ни настроения, ни охоты. Только поскорей бы все это закончилось!

Альберт огляделся по сторонам — товарищей не видно. Он уже хотел влезть в милицейский автобус и посидеть в нем, как вдруг услышал негромкий рокот работающего двигателя.

Он приблизился к серой «Волге», заглянул в окно и опешил: на зеркальце висел небольшой краб — тот самый, что его отец привез из дальних морей, и очень гордился этим редкостным украшением.

Еще до конца не поверив в чудо, Альберт обошел вокруг «Волги». Да, и бампер, и фары стоят новые. Чтобы рассеять последнее сомнение, надо было заглянуть в перчаточник — там должна лежать его тетрадка по химии с двойкой за классную работу, но к стоянке приближались голоса.

Альберт вздрогнул. Ручаться было, конечно, нельзя, но один из говорящих, похоже, был Петер. А встречаться с ним и выяснять, что к чему, у Альберта не было ни малейшего желания. Он быстро сел за руль и захлопнул дверцу.

В тот момент, когда Петер и двое его компаньонов вошли на стоянку, серая «Волга» тронулась и, быстро набрав скорость, умчалась.

— Воры! — заорал долговязый бандюга.

— С ума сойти! — схватившись за голову, Петер и впрямь как полоумный забегал по асфальтовой площадке. — Надо догонять!

Он подскочил к микроавтобусу, подергал за дверную ручку.

— На этом гробе мы далеко не уедем, — сказал тот, что был шофером. — Теперь нам терять нечего, — и он показал на «Москвич-412», стоявший подле самой сторожки.

Глухо звякнули об асфальт осколки выбитого стекла левой передней дверцы. Шофер открыл ее и сел за руль. Отсутствие ключа зажигания не оказалось серьезным препятствием для опытных рук. Когда уселись остальные, мотор уже работал, вспыхнули фары. Остывший двигатель нехотя развил обороты, и машина набрала скорость.

Лишь теперь пробудился наконец сторож паркинга. Возможно, он не открыл бы глаза, если бы не «Сказки», спросонок неосторожно задетые рукой и свалившиеся с громким стуком на пол. Еще не понимая в чем дело, сторож поглядел на уносящуюся за ворота машину, вышел из будки, увидал осколки стекла, затем быстро вернулся, сунул в рот свисток и, надув щеки, испустил сиплый, но тревожный свист.

На свисток прибежали члены школьного милицейского звена, официантка, лейтенант Гайлит.

— Туда! — ободренный милицейской формой, показал сторож на единственную дорогу, убегавшую к шоссе. — Угнали машину.

Лейтенант быстро сел за руль микроавтобуса.

— Где Альберт? — спросил Варис.

— Да ладно… Скорей! — поторопил лейтенант.

Ребята забрались в машину.

Взвыла милицейская сирена. Преследователи помчались вдогонку за «Москвичом».

Когда Альберт первый раз увидел в зеркале огни двух фар, он никак не думал, что за ним гонится Петер. Однако яркий свет в зеркале мешал смотреть вперед, и Альберт прибавил газу, чтобы уйти от нагоняющей машины. Оторваться не удавалось. Это показалось Альберту подозрительным. Он свернул в первый попавшийся переулок, двумя секундами позднее маневр повторил задний автомобиль. Альберт на всякий случай сделал еще один поворот. То же самое! Вновь в зеркале слепящие фары.

Теперь уже не могло быть двух мнений — его преследуют. Значит, Петер решил дать бой. Сперва он хочет обогнать — загородить путь, вынудить остановиться. Потом вытащит из машины, изобьет, бросит в канаву с переломанными челюстями и удерет. Воображение Альберта заработало в полную силу… Перспектива скорей жуткая, чем романтическая. В Альберте вдруг заговорил упрямый задор. Теперь, когда комедия неожиданно обернулась своей жесткой стороной и появилась возможность реальной борьбы — неужели он не выстоит? Не окажется искусней, хладнокровней, смелей, чем его преследователи — бандиты? Он пригнулся к рулю и крепче сжал баранку, нога чуть не до пола придавила педаль газа. В безмолвии ночной улицы раздался звонкий стук детонации в моторе «Волги», сразу же поглощенный мощным ревом настигающего ее «Москвича». Чуть поздней к этим звукам добавился и шум нагоняющего обе машины милицейского микроавтобуса.

— А ну-ка — за дело! — сказал сидящей рядом Расме Гайлит и показал, как включать сирену.

Сам же он снял трубку радиотелефона и доложил:

— Гонимся за «Москвичом» песочного цвета, номер — ноль-шесть-один-девять, эль-а-вэ. Дистанция не сокращается, проигрываем на поворотах. Конец, прием.

Дежурный капитан милиции отметил на плане Юрмалы место и направление, затем передал данные патрульным машинам и постам. Внезапно его осенила догадка. Открыв журнал регистрации происшествий, капитан нагнулся к микрофону:

— Вызываю Гайлита! Вызываю Гайлита! Сегодня вечером на улице Коку совершена кража со взломом. Не исключена возможность, что преследуете тех же самых грабителей. Если так, то будьте осторожны, возможно, при них есть оружие…

Альберт не знал, что он уже не одинок в своей схватке с бандой Петера, даже не предполагал, что со всех сторон ему на подмогу стягиваются подкрепления, что в пути уже находится целое подразделение милиции на мотоциклах. Он понимал лишь одно — любой ценой надо оторваться от преследования.

Расстояние между машиной Альберта и «Москвичом» не уменьшалось. Он промчался мимо костра, свет от которого падал на палатки, мимо низких домиков с фонарями и закрытыми ставнями, сворачивал в переулки, петлял по лабиринту песчаных улочек. Тщетны были все усилия — оторваться не удавалось. Один раз он чуть не сбил запоздалого пешехода, ковылявшего зигзагами, словно шахматный конь. Альберт решил, что спасение надо искать на пляже. Может быть, узкие колеса «Москвича» будут увязать в песке?.

На темный берег накатывались длинные, слабо белеющие в ночи гряды волн. Мрачное настроение картины усиливала кучка кем-то оставленной на скамейке одежды, заколоченные досками двери и окна павильона, над которыми словно парили в воздухе неоновые буквы «Па… и… н», оголенные ребра зонтов, напоминавшие пустые вешала для рыбацких сетей.

Расчет Альберта не оправдался — прибрежная полоса песка после дождя была плотна и гладка, и «Москвич» летел по ней, как по шоссе. К тому же Петер уже знал, что из преследователя он превратился в преследуемого, и для своего спасения был готов на все.

Зато здесь наконец представилась возможность воспользоваться в полной мере как преимуществами форсированного двигателя милицейского микроавтобуса, так и опытом автогонщика, который был у лейтенанта Гайлита. Вскоре расстояние между машинами сократилось до пятнадцати метров, не более. И тут вперед вырвались мотоциклисты, обогнали «Москвич» и на повороте преградили ему путь. Но водитель «Москвича» не думал сдаваться — въехал в прибрежное мелководье и, подняв, словно щит, веер брызг, помчался дальше. И все же пришлось ему остановиться — залитый водой мотор сперва зачихал, а затем и вовсе заглох.

Подняв руки, ездоки вышли на берег, где их встретили пистолеты милиционеров.

— Это недоразумение, — крикнул Петер еще издали. — Мы только гнались за своей машиной. Вон он, настоящий вор, — и он показал туда, где вдали растаяли красные огоньки Альбертовой «Волги».

Пистолеты милиционеров опустились.

Петер, его жалкий вид отнюдь не соответствовал нагло-самодовольному выражению лица, улыбаясь, вошел в освещенное фарами микроавтобуса пространство.

Расма не успела раскрыть рта, как официантка закричала:

— Он! Это он, который на вокзале камбалой торговал!

Петер хотел было рискнуть и попробовать спастись бегством, но ребята уже взяли его в тесный кружок.

Бедная Рената Зандбург! Разве могла она предположить, какие захватывающие события развернутся в эту ночь?

— Я не могу понять, куда подевались твои дети, Эдуард, — помаленьку нагнетала напряженность перед ссорой мадам Зандбург.

— Придут, наверно, прямо к поезду.

— Бог с ними. Неблагодарность всегда была мирской наградой, — она решила изменить тактику. — А где же твой автомобиль, Эдуард? Я ведь этак могу и на поезд опоздать…

— Да, свояк мне этого никогда не простил бы, — двусмысленно высказался Кашис и стал вращать диск телефона.

Прогнав с кресла Цезаря, мадам Зандбург уселась и с гордостью заявила:

— Уж он-то точно будет ждать на перроне! Не то что некоторые господа в Риге.

Но Кашис пропустил намек тещи мимо ушей. Его гораздо больше тревожило то, что он слышал в телефонной трубке.

— Почему же сразу мне не позвонили? — раздраженно спросил Кашис. — Я понимаю, что две кражи — не шутка. Но моя теща… — он вовремя осекся, бросил трубку и уже совсем другим тоном, как-то растерянно предположил:

— Надо попытаться вызвать такси…

— Саботаж! — взвилась мадам Зандбург.

— По Юрмале объявлена тревога. Представляете — одна кража совершена совсем рядом — у Курсис.

— Но мы с Альбертом ведь буквально только что… — и Рената Зандбург умолкла на полуслове, поскольку вспомнила о своем обещании. — Да, кстати, этот мальчик разыскивал тебя весь вечер…

— Где он теперь? Не знаете? — Кашис даже не дал ей договорить до конца.

— Как это не знаю, — в мадам Зандбург опять взыграла гордость. — Я сама послала его выслеживать серую «Волгу», угнанную из кемпинга «Вайвари».

Кашис схватился за голову.

— «Волгу», которая стоит у него в гараже…

— И твоих торговцев камбалой, — хвастливо добавила теща Кашиса.

Кашис, словно утопающий, ловил губами воздух. Мадам Зандбург решила, что настал момент для нанесения последнего удара:

— И вообще, ничего бы не произошло, если бы ты с самого начала побольше меня слушался. Мы с Альбертом у тетки Курсис в доме такую подстроили хитрую ловушку, а ты не удосужился даже постовых прислать…

Альберт не мог толком понять, каким образом удалось избавиться от погони. Он заметил позади целый рой фар, но они постепенно отдалялись, пока не слились вместе и не пропали из виду. А раз так, то можно уезжать с пляжа.

Он выехал в зону прибрежных дюн, на всякий случай попетлял по лесной дорожке и, наконец, остановился на небольшой поляне. Лишь теперь Альберт почувствовал, как он устал. Руки и ноги дрожали, будто все это расстояние он не проехал, а пробежал. Он вытер пот с лица, откинулся на спинку сиденья и зажмурил глаза. Но успокоиться не удавалось — словно зыбь после шторма, в его сознании события последних тридцати минут беспорядочно накатывались и сменяли друг друга. Как-нибудь потом надо будет окончательно во всем разобраться, а теперь — крепко держать себя в руках и действовать.

Альберт уже хотел было завести мотор, но, машинально оглянувшись, чтобы посмотреть в заднее окно, заметил на заднем сиденье какой-то крупный предмет. Пощупав его рукой, Альберт убедился в том, что это мешок. Он вышел из машины, открыл заднюю дверцу и при свете плафона развязал бечевку.

Первое, что попалось ему на глаза, — зубной протез тетушки Курсис.

— Воры! Убийцы! — непроизвольно вырвалось у него. Эти слова, как проклятье, оборвали его последние слабые связи с Петером и Ингридой.

Спустя четверть часа «Волга» Альберта остановилась у калитки сада Кашисов. Подполковник Кашис, услышав шум автомобильного мотора, вышел на крыльцо. Позади него тотчас возникла жена и теща.

— Товарищ подполковник… — не знал, с чего начать свой рассказ Альберт.

— Да, глупо получилось, — Кашис подал руку юноше. — Ты отвезешь нас в Ригу на вокзал?

— Я вам должен сказать что-то очень важное… — Альберту хотелось как можно скорей стряхнуть давивший на него гнет.

— Потом, потом… — отмахнулся Кашис, затем внимательней посмотрел на бледное лицо паренька. — Или по дороге. Мы обязательно должны успеть на поезд! А насчет Петера можешь не волноваться, мне только что доложили, что он взят…

Не дожидаясь согласия Альберта, Кашис погрузил в багажник корзину с вареньем.

Милицейская машина уже увезла Петера и его приспешников, однако опергруппа все еще не покидала пляж. Старшина милиции держал на поводке здоровенную служебную овчарку, обнюхивавшую след колес Альбертовой машины.

— Зачем это? — спросила Астра у лейтенанта. — Неужели вы собираетесь бегом догонять машину?

— Так положено, — сказал Гайлит. — В случае каких-нибудь сомнений его нюх поможет опознать машину.

— Я не понимаю совсем другого, — задумчиво произнесла Расма. — Почему он рассказал не только про то, как украл бабушкины чемоданы, но сразу и про все остальное — про ограбление бриллиантовой старухи, про мешок, который увезли в той «Волге»?

— Все?! — осклабился лейтенант, которому до смерти хотелось разыграть перед хорошенькой дочкой начальника бывалого сыщика. — Я готов дать голову на отсечение, что у него есть еще много, что порассказать. Дело известное: преступник сам признается в малом, если таким образом можно скрыть более тяжелое преступление. А потом они мстительны и подлы — если сам завалился, норовит и других засыпать.

По следу шин «Волги» они доехали до поляны, где недавно стояла машина Альберта.

— Жаль, что ваш отец сегодня занят одним особо важным делом, — продолжал Гайлит после долгой паузы. — Ведь это была его версия, по которой задержанный на вокзале вор добровольно признался во вскрытии багажной камеры, чтобы его не припутали к делу о краже двадцати четырех тысяч рублей… — Жужжание зуммера перебило лейтенанта, он снял трубку радиотелефона: — На Рижский вокзал? Есть!.. Ну как? — обернулся он к ребятам. — Баиньки еще не захотели? Может, по пути развезти по домам?

— Да что вы?.. Ясное дело, поедем!… — подхватили несколько голосов, и только Варис вспомнил о друге:

— Жаль, что пришлось Альберта оставить в кемпинге. Все-таки ведь он начальник нашего звена.

Красный сигнал остановил машину Альберта на перекрестке неподалеку от вокзала. Облегчив душу рассказом, юноша свою тревогу, похоже, передал подполковнику Кашису.

— Хорошо, что билет уже в кармане, — сказал Кашис, глядя на башенные часы. — Может, успеем.

— Жаль, — горестно вздохнула мадам Зандбург. — И до чего же я люблю всякие такие страсти. Соседка моя в Вентспилсе лопнет от зависти.

— Могу себе представить физиономии этих негодяев, когда они узнают, что даже зубы бриллиантовой старухи сделаны из самой обыкновенной стали, — усмехнулась Регина Кашис. — И с чего ее только прозвали «бриллиантовой старухой» — ума не приложу!

— Ну, не скажи, — отозвался муж. — Я далеко не уверен, что у нее не найдется кое-что из драгоценностей, если как следует поискать.

— А что, Эдуард, — тут же загорелась идеей мадам Зандбург. — Не попробовать ли нам с тобой на пару?

Кашис невольно улыбнулся. Чем ближе была минута прощания, тем симпатичней казалась ему теща.

По-видимому, именно это сентиментальное раздумье лишило его на какой-то миг профессиональной наблюдательности, и он не обратил внимания на то, что у главного входа приготовлена засада по всем правилам тактики.

Как только машина остановилась, капитан Лаува, возглавлявший эту операцию, подал знак своим подчиненным и сам тоже поспешно направился к автомобилю Альберта. Распахнул правую переднюю дверцу и… оказался лицом к лицу с подполковником Кашисом.

— Все ясно, капитан, — мгновенно разобравшись в ситуации, небрежно бросил подполковник. — Выделите кого-нибудь для охраны вещественных доказательств, а я скоро вернусь, — заметив Яункална, вытаращившего на своего шефа восхищенные глаза, он милостиво ему дозволил: — Возьмите-ка и несите корзину. Или вы тоже явились меня арестовывать?

Альберт вылез из машины с победной улыбкой на счастливом лице. Больше всего радости ему доставило неподдельное изумление товарищей при его появлении, восхищение в смущенном взгляде Расмы. Конечно, в роли молчаливого героя, этакого Чайльд-Гарольда, долго не удержаться, впереди было еще много неприятного, но теперь он ощущал в себе достаточно сил, чтобы пройти через предстоящие испытания не на словах, а на деле…

Первым на перрон выбежал Яункалн. За ним — Альберт с Расмой, ребята и официантка. Замыкал это торопливое шествие Кашис. Видя, что поезд уже трогается, он закричал:

— Яункалн! Живей корзину!

В темпе, достойном олимпийца, Яункалн нагнал последний вагон. Навстречу протянулись готовые помочь руки. Одни подхватили корзину, другие железной хваткой вцепились и втащили брыкающегося Яункална в вагон, который успел набрать уже довольно резвый ход.

— Конфитюр, глядите, не перебейте! — вопила вслед мадам Зандбург, выплывая на эскалаторе. — И поцелуйте моего зятя!

Состав, помахивая на прощание желтыми флажками проводников, отъезжал все дальше и открывал взгляду соседний перрон, у которого стоял таллинский поезд. Из дверей лестницы, ведущей на платформу, вышла Ингрида с пожилым человеком, тем самым, с которым она танцевала в ресторане «Лидо». Не было ни малейшего сомнения в том, что они намеревались уехать.

— Инга! — невольно вырвалось у Альберта.

Остальные тоже сразу повернули головы.

— Вот-те на! — опомнилась растерявшаяся было официантка. — Чего стоите, глаза выпучили? Это же та самая девка, что базарила камбалу!

Кашис кивнул капитану. Лаува по рельсам перешел на другую платформу.

— Так у нее же в руках мой чемодан! — воскликнула мадам Зандбург, намереваясь немедленно последовать за капитаном. — Экая наглость! В моих платьях вздумала пощеголять!

Проверив документы Ингриды, капитан Лаува приказал девушке идти с ним.

Бледный Альберт стоял и, стиснув зубы, смотрел на происходящее с другого перрона. Подошел Кашис и положил юноше руку на плечо. Легонько подтолкнул вперед, словно помогая вернуться в компанию своих закадычных друзей.

— Все правильно, Альберт. Так запросто не вычеркнешь то, что было. Любовь — не картошка, — сердечно и без иронии сказал он. — Ты должен и еще сможешь ей помочь.

Увидев подполковника, спутник Ингриды направился к нему и полез в карман за паспортом.

— Я дядя Ингриды по отцу, — пояснил он. — Вчера случайно встретил племянницу в Юрмале, узнал про ее мытарства, задал головомойку и теперь хочу пристроить к себе в цех на Валмиерском заводе. Чтобы познала жизнь с другого конца.

— Боюсь, одной вашей головомойки ей будет маловато, — задумчиво покачал головой подполковник Кашис. — Но это решит суд. Если найдутся солидные поручители и настоящие друзья… — он поглядел на Альберта.

Может, и в самом деле им обоим, таким юным, было еще не поздно встать на правильный путь?

Новус — распространенная в Латвии игра, имеющая отдаленное сходство с биллиардом. (Прим. перев.)

Дзинтарс — янтарь (лат.).