26 ноября 1095 г. толпа людей, числом в несколько тысяч, собралась на поле близ южнофранцузского города Клермон. Только что закончился происходивший в Клермоне поместный церковный Собор французской (галльской, как это называлось на римский лад) Церкви. В работе Собора участвовал сам римский первосвященник, Папа Урбан II. Помимо участников Собора в Клермон съехалось немало мирян, рыцарей и простонародья. Каждый из прелатов, то есть высших сановников Церкви — архиепископов, епископов, аббатов крупных монастырей, прибыл со свитой; предчувствуя возможность поживы, в Клермон явились торговцы; кто-то желал увидеть самого Папу. Все хотели послушать проповедь Папы по случаю закрытия Собора. Желающих было столько, что кафедральный собор Клермона не смог их вместить. Пришлось устроить проповедническую кафедру у городских стен, так что слушатели располагались на поле близ города, но уже вне его.

В Средние века люди как-то обходились без усилительной аппаратуры. Ставились шесты с флагами, эти знамена указывали направление ветра. Кафедра была ориентирована так, чтобы ветер дул от проповедника в сторону слушателей, донося до них его слова.

Ажиотаж имел причиною то, что вокруг речи Папы ходили самые разные слухи. Но действительность превзошла все ожидания. Надо сказать, что Папа явно обладал незаурядными ораторскими способностями. Он сумел, говоря современным языком, «завести» толпу, в которой многие не понимали того, что он говорит. Как пояснял один из хронистов, слышавший речь Папы, но записавший ее более 20 лет спустя, в 1118 г., Роберт Монах в сочинении «Иерусалимский поход», «Папа Урбан искусно составил свою проповедь». На латыни это звучит так: Papa Urbanus urbano sermon. Здесь игра слов: urbanus, от которого и произведено имя Урбан, значит «городской», но имеет также смысл «образованный», «искусный», мы бы сегодня сказали — «культурный»; оно противопоставляется слову rusticus — буквально «деревенский», но и со смыслом, да простится мне разговорное словечко, «дярёвня», то есть нечто грубое и неотесанное.

^{Папа Урбан II на Клермонском соборе призывает к священной борьбе за освобождение Иерусалима. Франция. 1490 г.}

Так вот, культурные люди, к которым, по мнению нашего летописца, принадлежал папа Урбан, могли изъясняться исключительно на латыни, единственном языке образованного сословия того времени, тогда как большинство присутствующих владело только своим старофранцузским (называвшимся «романским», то есть «римским») языком, да и этот язык имел на юге и севере Французского королевства различные формы (правильнее будет даже говорить о двух, хотя и родственных, языках). Конечно, в толпе были и клирики, владевшие латынью, и они могли что-то пересказать своим соседям, не знавшим этого языка (таких неграмотных называли idiotae, ед. ч. idiota). Конечно, «романский» язык (тот и другой) произошли от латыни, и что-то можно было понять и оным idiotae. Конечно, Папа мог быть незаурядным оратором и передавать свои чувства с помощью мимики и жестов (впрочем, вряд они были хорошо видны — никаких экранов, показывающих на нынешних концертах лицо певца, еще не было), а особенно интонации. Но, скорее всего, люди «заводились», видя как «заводятся» их соседи. Проявлялось то, что на языке психологии называется контагиозностью, а в обыденной речи — стадным чувством.

До нас дошли три не совпадающих между собой варианта речи, причем все они восходят к людям, лично присутствовавшим на Соборе, и это помимо множества позднейших пересказов, которые тоже могли опираться на рассказы современников и даже свидетелей. Но, так или иначе, основная мысль ясна из любого варианта. Папа живописал ужасное положение христиан в той части Византии, которая была захвачена налетевшим с востока неким диким магометанским племенем. Как повествует в сочинении «Деяния франков [2], взявших Иерусалим», завершенном в 1127 г., хронист Фульхерий Шартрский, Урбан сказал: «В пределы Романии вторглось и обрушилось на них, о чем большинству из вас уже сказано, персидское (так! — Д. Х. ) племя турок, которые добрались до Средиземного моря». Турками была завоевана и Святая Земля, и даже величайшая святыня христиан — Гроб Господень. «Именно необходим, — продолжал Урбан, — чтобы вы как можно быстрее поспешили на выручку ваших братьев, проживающих на Востоке, о чем они не раз уже просили вас… Занимая все более и более христианских земель, турки семикратно одолевали христиан в сражениях, многих поубивали и позабирали в полон, разрушили церкви, опустошили царство Божие. И если будете долго пребывать в бездействии, верным придется пострадать еще более». Роберт Монах прибавляет к этим словам другие: «Предпримите путь к Гробу Святому, исторгните ту землю у нечестивого народа и подчините ее себе». По одной из версий, Папа заявил, что о помощи просил его сам император Востока Алексей I Комнин. В конце проповеди Урбан II призвал силой вырвать Иерусалим из рук неверных и воскликнул: «Я говорю об этом присутствующим, поручаю сообщить отсутствующим — так повелевает Христос!».

Тысячегласный вопль вырвался из толпы: «Так хочет Бог! Так хочет Бог!». Хронисты не забыли отметить, что крики эти были на старофранцузском языке (Deus lo volt), хотя Папа, как было сказано, произносил проповедь на латыни.

Некоторые хронисты завершают на этом рассказ о проповеди Урбана, но Роберт Монах говорит, что Папа призвал собравшихся к молчанию и продолжил: «Кто даст обет Богу и принесет себя Ему в живую и святую жертву, должен носить на челе (видимо, на головном уборе. — Д. Х. ), на груди или между плеч Крест Господень. Всем этим они исполнят заповедь Господню, как она предписана в Евангелии: „Если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя и возьми крест свой и следуй за Мною“ (Мф. 16. 24)». И люди разрывали одежды и нашивали на плащи или просто прикрепляли к ним какими-то колючками кресты из лоскутов в знак того, что они дают этот обет — отправиться за море воевать Гроб Господень. Так началось то, что позднее назовут крестоносным движением.

Всякое явление, в том числе историческое, имеет свои причины — это достаточно тривиально. Причины эти обуславливаются в том числе временной протяженностью. Есть причины, действующие в долговременной перспективе, а есть — в среднесрочной и кратковременной. Некогда французский социолог российского происхождения Жорж (Георгий Давыдович) Гурвич, разделявший его взгляды замечательный французский историк Марк Блок и окончательно сформулировавший их идеи французский же историк Фернан Бродель предлагали выделить три временных ритма в истории. Это время большой длительности (в современной исторической науке, в том числе отечественной, привился даже термин по-французски — longue duréе) — время географических, материальных и ментальных структур, время «квазинеподвижное», в котором перемены не ощущаются; время средней длительности — время конъюнктур, циклов, исчисляемых десятилетиями; краткое время — время событий.

К числу структур большой длительности относятся, например, ландшафт, климат (они ведь тоже меняются, но мы этого не замечаем или почти не замечаем). Это социально-экономический строй, например, феодализм. Это материальные основы жизни, например, каменный век или эпоха машинного производства. Сюда же относятся такие феномены, как ментальность, картина мира.

О последних понятиях следует сказать несколько подробнее. Они, эти понятия, могут пониматься как синонимы. Собственно говоря, заменить термин «ментальность» термином «картина мира» предложил А. Я. Гуревич, который сам некогда принес слово «ментальность» в отечественную историческую науку. Дело в том, что ныне оная «ментальность», почему-то чаще всего в немецкой форме «менталитет», стала расхожим публицистическим словечком — потому-то Арон Яковлевич и предложил заменить его. Если же обратиться к первоначальному значению этого термина, то это некий набор представлений, дающих самое общее понятие о мире: представления о пространстве, времени, личности, законе, собственности, власти. Это не теории, оные категории даже не подвергаются рефлексии, кажутся само собой разумеющимися (но мы увидим, что они, например в Средневековье, куда как отличались от наших). Так вот, ментальность видится чем-то постоянным, неизменным. И, кроме того, по выражению современного французского историка Жака ле Гоффа, «ментальность — это то общее, что было в сознании Цезаря и любого солдата из его легионов, у Людовика Святого и любого крестьянина в его владениях, у Колумба и любого матроса на его каравеллах».

Средневековье есть «время большой длительности»: феодализм, аграрная экономика, средневековая ментальность.

Время средней длительности, время конъюнктур — это время, например, экономических циклов (скажем, подъем экономики в средневековой Европе в XI–XIII вв. и спад XIV–XV вв.), постоянных политических коллизий (распри между Англией и Францией с XI в. до по меньшей мере XV в.), перемен в техническом оснащении (появление стремени и особой упряжи для лошадей и их внедрение в VI–VII вв.).

Краткое же время — это, как сказано, время событий. Правда, любое деление условно, так что остаются вопросы. Противостояние христианства и ислама — это некое постоянство для Средних веков или все же конъюнктура, ибо когда-то воевали больше, когда-то меньше? Столетняя война 1337–1453 гг. — событие или конъюнктура? Так что будем рассматривать все причины, помня об условности делений и определений. Начнем с причин, лежащих на поверхности, с событий, связанных с вторжением «нечестивого народа».

Итак, на первый взгляд причины его ясны: помощь христианам Востока и желание покончить с угнетенным положением Святого Города. Но приглядимся к этим причинам.

Действительно, хотя Сирия и Палестина еще к 640 г. (Иерусалим в 638 г.) [3] вошли во владения приверженцев молодой и очень активной религии — ислама (о политических перипетиях на этой территории мы скажем ниже), там оставалось (и проживает поныне) немало христиан разных толков. Среди них были православные (они назывались и называются ныне мелькитами, то есть «людьми царской веры», от араб. mlk — «царь»; дело в том, что до исламских завоеваний указанные земли принадлежали Византии, где православная религия была государственной). Были там и приверженцы различных христианских конфессий, еще с V в. считавшихся еретическими: монофизиты, отрицавшие человеческую природу Христа, и несториане, заявлявшие, что Бог Сын пребывал в человеке Иисусе, никак не соединяясь с Ним, так что Бог не мог страдать на кресте. Среди этих христиан всех исповеданий имелись и арабы, и сирийцы (сегодня почти полностью ассимилированные в этих местах арабами, но все же сохранившиеся — это нынешние айсоры), и армяне, и греки.

Помимо того, турки захватили некоторые провинции Ромейской державы и угрожали покорить и остальные. Так что христианский Восток оказался перед лицом серьезной опасности, от которой его вроде бы мог спасти христианский Запад. Правда, отношения между ними были не безоблачными, как и не слишком доброжелательным являлось отношение ортодоксальных христиан к монофизитам (так называемые Египетская коптская церковь, Сиро-яковитская церковь, Армяно-григорианская церковь) и несторианам (так называемая Халдейская церковь). Несториане были осуждены тогда еще единой Православной кафолической (то есть вселенской), она же ортодоксально-католическая, церковью в 431 г., монофизиты — в 451 г. В 1054 г. произошел непреодоленный доныне раскол между Православной и Католической церквами.

Непростыми являлись и отношения между Западом и Востоком на уровне государств. С тех пор как Карл Великий в 800 г. короновался короной Римской империи, византийские василевсы (так по-гречески там именовали императоров Нового Рима) отказывались признать этот титул за каким-то варваром. В крайнем случае его и его преемников соглашались именовать императорами франков, но не Рима же!

Еще одно яблоко раздора находилось в Южной Италии. Там были и местные лангобардские княжества, и владения Византии, сохранившиеся после вторжения германского племени лангобардов в VI в., и земли, захваченные арабами (они завоевали Сицилию в 831–888 гг.). Но с 1039 г. в Южную Италию стали проникать, сначала как наемники лангобардских правителей, призванные защищать своих хозяев от морских набегов арабов с Сицилии и из Туниса, выходцы из Нормандии. Они быстро освоились на новых местах, захватили власть в ряде княжеств, а также владения не только арабов, но и Византии. Эти, как их назвали позднейшие историки, «италийские, или южноиталийские, норманны» [4] создали целый ряд феодальных владений, которые со временем объединятся. В 1046 г. вместе с одиннадцатью своими братьями в Италию прибыл выходец из мелкого нормандского дворянского рода Отвилей Роберт (на французский лад — Робер), прозванный Гвискар (на старофранцузском — Хитрец). В 1059 г. он в обход законного наследника избран своими соратниками графом Апулии и в том же году объявил себя герцогом принадлежавшей до того ромеям Калабрии, что было подтверждено Папой Николаем II. К 1071 г. Гвискар вообще завладел всеми византийскими землями на юге Апеннинского полуострова. Его потомки стали приглядываться и к землям Империи на Балканах.

Все эти распри, религиозные и политические, конечно, вызывали нелюбовь Востока к Западу. А люди Запада в ответ стремились обвинить восточных христиан в коварстве, двуличии и ереси (должен ведь захватчик оправдаться как-то в собственных глазах). Но все же нелюбовь и недоверие еще не переросли в ненависть, тем более что старые противники из христиан казались куда менее опасными, нежели новые враги из мусульман. К тому же эти вторгшиеся дикие турки, сделали, как считалось, невыносимой жизнь восточных христиан.

Что же происходило на Среднем и Ближнем Востоке в XI в.?

Начало турецких (правильнее, с позиций современной терминологии, было бы сказать — тюркских, ибо турки — народ, ныне живущий в Турецкой Республике, но так уж принято) завоеваний окрашено в хрониках времен крестовых походов в совершенно легендарные тона. Вот что пишет об этом один из самых ярких летописцев той эпохи Гийом Тирский, автор созданной в 1169–1184 гг. «Истории деяний, совершенных в заморских странах»: «Народ турков, или туркоманов — у них одно происхождение, — вышел первоначально из северных стран, был вполне варварским и не имел постоянного жилища. Кочуя и переходя с места на место, смотря по удобству пастбищ, они не имели ни городов, ни селений, никакой другой оседлости». Далее Гийом повествует о том, как народ этот прибыл в Персию (вот откуда «персидское племя турок» в речи Папы) и остановился там, платя большие налоги и подвергаясь притеснениям со стороны тамошних властей. В конечном итоге турки покинули негостеприимные пределы владений короля Персии и, переходя реку, служившую границей между Персией и Месопотамией, «в первый раз получили возможность убедиться в своей многочисленности, чего они не могли знать прежде, так как они жили всегда рассеянно и не имели понятия ни о своем числе, ни о своем могуществе. Они сами удивились, каким образом такой многочисленный народ мог переносить притеснения со стороны какого-либо владетеля и подчиняться таким требованиям и налогам, столь обременительным. В первый раз турки удостоверились, что они не уступают персам и никому другому ни в численности, ни в силе и что для подчинения соседей оружием им недостает только правителя, какого имеют другие народы. Выразив желание избрать себе короля по общему согласию, они сделали перепись всему своему многочисленному народу и нашли в его среде сто семейств, отличавшихся своей знаменитостью перед прочими; было приказано каждому такому семейству представить стрелу, и по их числу образовался пук из ста стрел. Накрыв пук, призвали невинного ребенка и приказали ему, подсунув руку под полотно, вытащить одну стрелу; предварительно же они условились, что король будет избран из того семейства, которому будет принадлежать извлеченная стрела. Ребенок вытащил стрелу семейства Сельджуков (в оригинале — Selduci, но правильнее именно так, и именно так и пишут. — Д. Х. ). Тогда всем было объявлено на основании прежде заключенного условия, что из этого колена будет избран князь. Затем они постановили, что из того же семейства должны быть избраны сто человек, которые отличаются между своими родичами возрастом, характером и доблестью; каждый избранный представил стрелу со своим именем; снова образовался пук стрел, который был покрыт самым тщательным образом; ребенок — тот же самый, а может быть, и другой, но также невинный — получил приказание вытащить наудачу стрелу, и та, которую он извлек, имела на себе надпись: „Сельджук“. Был тот Сельджук муж весьма знатный, благородный и славный в своем колене, возрастом стар, но силами цветущий; он был весьма опытен в военном деле и при своей красивой наружности имел величественный вид могущественного государя. Турки с общего согласия поставили его во главе и возвели на королевский престол, оказав все подобающие его сану почести; для утверждения же его власти они, заключив с ним общий договор, сверх того лично дали ему клятву в повиновении. Он же, воспользовавшись немедленно врученной ему властью, разослал во все стороны глашатаев с приказом перейти реку обратно с тем, чтобы все войско захватило Персию, только что оставленную, и овладело окрестными странами из опасения, чтобы его народ не был снова принужден блуждать по отдаленным странам и нести на себе тяжкое иго иноплеменников. В несколько лет завоевали они не только Персию, но и все другие восточные государства, подчинив арабов и прочие народы, принадлежавшие Восточной империи. Таким образом, презренный и ничтожный народ быстро достиг такого могущества, что господствовал надо всем Востоком… Чтобы сделать различие в имени людей того племени, которое, избрав короля, снискало себе великую славу, и тех, которые, не изменяя прежнего образа жизни, оставались в своей первоначальной дикости, первые назывались турками, а последние сохранили древнее название туркоманов. Турки, подчинив себе весь Восток, вторглись в могущественный Египет; они спустились в Сирию и овладели Иерусалимом вместе с некоторыми приморскими городами; и верные (то есть христиане. — Д. Х. ), находившиеся там, были подчинены игу, несравненно более суровому, и претерпели более жестокие притеснения, нежели какие испытывали до тех пор».

Современники не жалеют ярких красок для описания ужасов этого ига. Согласно Роберту Монаху, передававшему речь Папы Урбана, «народ Персидского царства, народ проклятый, чужеземный, далекий от Бога, отродье, сердце и ум которого не верит в Господа, напал на земли тех христиан (то есть христиан Святой Земли и Византии. — Д. Х. ), опустошил их мечом, грабежом и огнем, а жителей отвел к себе в плен или умертвил поносной смертью, церкви же Божии или срыл до основания или обратил на свое богослужение. Они ниспровергали алтари, осквернив их своей нечистотой, силой обрезали христиан, и мерзость обрезания раскидали по алтарям или побросали в сосуды крещения. Кого хотели позорно умертвить, прокалывали в середине насквозь, урезывали, привязывали к рукам палку и, водя так, бичевали, пока несчастные, выпустив из себя внутренности, не падали на землю. Других же, привязав к дереву, умерщвляли стрелами; иных раздевали и, наклонив шею, поражали мечом, чтобы испытать: можно ли убить с одного удара. Что сказать о невыразимом бесчестии, которому подвергались женщины? Но об этом хуже говорить, нежели молчать. Империя греков до того обрезана ими и подчинена их власти, что завоеванное нельзя обойти в два месяца».

В еще одном пересказе указанной речи Папы Урбана, сделанном знаменитым средневековым историком Ордериком Виталием, вряд ли присутствовавшим на Клермонском соборе, но передавшим речь Папы в завершенной в 1142 г. «Церковной истории в XIII книгах, разделенной на три части», говорится: «Турки, персы, арабы и агаряне [5] овладели Антиохией, Никеей, даже Иерусалимом, прославленным Гробницей Христа и многими другими городами христиан. Они вторглись с огромными силами даже в Греческую империю; обеспечив за собой Палестину и Сирию, подчиненные их оружию, они разрушали церкви и закалывали христиан, как агнцев. В храмах, где прежде христиане справляли божественную службу, язычники поместили свой скот, учредили идолопоклонство и постыдно изгнали христианскую религию из зданий, посвященных Богу; тиранство язычников овладело имуществом, предназначенным на священное служение; а то, что богатые пожертвовали в пользу бедных, эти жестокие властители обратили недостойным образом в свою пользу. Они увели в далекий плен, в свою варварскую страну, большое число верных, которых запрягают для полевых работ: ставят их в плуг, как быков, чтобы обрабатывать их тяжкими трудами землю, и бесчеловечно обременяют работами, которые отправляются животными и приличествуют более скотам, нежели людям. При таких беспрерывных трудах, среди стольких мук наши братья получают жестокие удары плетью, их погоняют рожном и подвергают всякого рода мукам. В одной Африке разрушено девяносто шесть епископств, как то рассказывается приходившими из тех стран».

^{Православные бегут от еретиков. Миниатюра из рукописи проповедей Григория Богослова}

Еще более жуткие картины магометанского ига вырисовываются из так называемого письма императора Алексея Комнина графу Роберту Фландрскому. «Так называемое» — потому, что подлинность этого письма подвергается сомнению. Действительно, император Востока мог еще просить о помощи того, кто являлся, пусть и нередко в идее более, нежели в реальности, главой всех западных христиан, — Папу (некоторые историки отрицают и обращение Алексея к римскому первосвященнику), но вряд ли — малоизвестного на Востоке правителя какой-то Фландрии. Это сочинение представляет собой некую, как сказали бы современные дети, страшилку. Однако указанное письмо, пусть и фальшивое, создано в те же времена и должно было служить объяснением того, зачем граф Роберт отправился в крестовый поход, а может быть, и вообще неким обоснованием похода. Вот что там говорится: «О светлейший граф, великий заступник веры, уповая на Ваше благоразумие, я хочу поведать о том, как святейшая империя греков-христиан ежедневно терпит притеснения от печенегов и турок, которые непрестанно грабят и покоряют ее, подвергают ее побоям и поруганиям, совершают неописуемые убийства и глумления над христианами. Поскольку многочисленны и, как мы сказали, неописуемы злодеяния, которые они творят, из многого поведаем лишь о малом — о том, от чего даже воздух начинает дрожать от страха. Прямо над крестильной купелью они делают обрезание мальчикам и отрокам христианским. Глумясь над Христом, наполняют купели кровью, с крайней плоти стекающей. Более того, они принуждают мочиться туда, а потом силой водят их по всей церкви и заставляют проклинать имя и веру Святой Троицы. Тех же, кто отказывается, подвергают различным наказаниям и в конце концов убивают. Они берут в плен знатных матрон и их дочерей и насилуют по очереди, словно скот. Иные же бесстыдно надругаются над девственницами прямо на глазах их матерей, которых в это время заставляют петь нечестивые и похотливые песенки. В книгах сказано о том, что подобное уже происходило с людьми Божьими в древности, ибо нечестивые вавилоняне, по-разному насмехаясь над ними, требовали: „Пропойте нам из песней Сионских“ (Пс. 136, 3). Вот так и бесчестя девственниц, они понуждают петь негодные песни матерей, чей глас отзывается не пением, но громким плачем, ведь написано о смерти невинных младенцев: „Глас в Раме слышен, плач и рыдание, и вопль великий; Рахиль плачет о детях своих и не хочет утешиться, ибо их нет“ (Мф., 2, 18). И хоть матери невинных младенцев не утешились, скорбя о смерти своих детей, они утешились спасением душ своих младенцев. А этим матерям куда хуже — ничто утешить их не может: ибо дочери их погибают и душой и телом. Что еще? Переходим к самому худшему. Мужчин любого возраста и звания, а именно отроков и отцов, юношей и стариков, знатных и слуг, и что еще хуже и мерзостней, клириков и монахов, и — о горе! то, о чем никогда не слыхивали прежде — епископов, они марают грехом содомским; и бахвалятся, что одного епископа уже подвергли этому. Не счесть скверны и разрушений, которым подвергли они места святые. А обещают совершить еще худшее. Кто удержится от слез? Кто не проникнется жалостью? Кто не содрогнется от страха? Кто не обратится к молитве? Ведь почти вся земля, от Иерусалима до Греции, да сама Верхняя Греция с прилежащими к ней областями: Малой и Большой Каппадокиями, Фригией, Вифинией, Малой Фригией, или Троей, Понтом, Галатией, Лидией, Памфилией, Исаврией, Ликией, главными островами — Хиосом и Митиленой, а также множеством других, которых мы и перечислить не можем, островов и земель вплоть до самой Фракии, подверглись их нашествию. И не осталось ничего, кроме Константинополя, который они угрожают отнять у нас в самое ближайшее время, если только помощь Господа и христиан-латинян не окажется быстрее их. Ведь с двумястами кораблей, которые построили ограбленные ими греки, гребущие волей-неволей веслами, они вторглись в Пропонтиду, что зовется Обширной, берет начало в Понте и возле Константинополя впадает в Великое море. Угрожают как по суше, так и со стороны Пропонтиды захватить Константинополь в самое ближайшее, как говорили, время. Мы перечислили и описали тебе, граф Фландрии, приверженец веры христианской, лишь немногие из зол, что совершило это нечестивое племя. Прочее, дабы не вызвать у читающих отвращения, опускаем».

Выглядит все совершенно ужасно. Пусть здесь видны сказочные сюжеты, пусть имеются и некоторые преувеличения (или незнание составителем этого письма реалий), но все же на Ближнем Востоке и в Юго-Западной Европе действительно происходили серьезные события. В IX–X вв. тюркские племена огузов, кстати, предков нынешних туркмен, переселились с востока в Приаралье и приняли там ислам (видимо, именно огузов-мусульман назвали турками). В конце Х в. полулегендарный хан Сельджук сплотил ряд этих племен и направил их на Запад. Эти племена, получившие название сельджуков (нередкий в истории случай, когда народ получает имя своего вождя), ведомые внуком (предположительно) Сельджука Тогрул-беком, овладели к середине XI в. Иранским нагорьем, а сам Тогрул-бек в 1040 г. был провозглашен султаном Хорасана, области на востоке этого нагорья. В 1050-х гг. сельджуки прорвались в Месопотамию, входившую во владения арабов, и в 1055 г. взяли Багдад. Племянник и преемник Тогрул-бека Алп-Арслан (их обоих Гийом Тирский объединяет в одно лицо и дает ему имя Сельджук) в 1070 г. отвоевал Сирию и Палестину у тамошних арабских властителей и в 1071 г. разбил близ города-крепости Маназкерт к северу от озера Ван (греки называли этот город Манцикертом) византийскую армию во главе с императором Романом IV Диогеном. Император попал в плен, а вся Малая Азия оказалась в руках турок. Иерусалим пал в том же году [6]. Правда, в европейские владения Империи, в Верхнюю Грецию и Фракию турки в то время не вторгались (здесь, видимо, составитель письма вспомнил, что эти области еще в VII в. захватили тюркоязычные болгары, пришедшие из Северного Предкавказья, передавшие свое имя славянским племенам, обитавшим в оной Фракии, и создавшие Болгарское царство, снова захваченное Византией в 971—1018 гг.), но эти владения на севере Ромейской державы подвергались набегам мусульман-кочевников — тюркоязычных печенегов, которые вроде бы были готовы вступить в союз с турками (хотя иные из печенежских племен находились на службе у Византии). Весьма вероятно, что страх перед турками и печенегами заставил Византию просить помощи у Запада.

Можно предположить и определенное ухудшение положения христиан. Согласно Корану, все немусульмане делились на две группы: язычников и так называемых людей Писания. Перед язычниками мог быть поставлен только один выбор: принятие ислама или смерть (правда, в Индии мусульманские правители мирились с преобладанием язычников. Но, во-первых, это произошло уже после Мухаммада и составления Корана, а во-вторых, мусульманские богословы объявили позднее и персовзороастрийцев, и индуистов, а в Китае и буддистов людьми Писания, каковым считались и Авеста, и Веды, и Трипитака). Но относительно людей Писания дело обстояло иначе. Мухаммад считал себя пророком Божьим. Но пророками, согласно ему, были и Муса (Моисей), и Иса (Иисус, не являющийся, с точки зрения ислама, Богочеловеком, но все же праведник). Их учения не были правильно поняты иудеями и христианами, но Ветхий и Новый Заветы содержат некую истину, хотя и искаженную. Потому, если христиане и иудеи выразят покорность мусульманам, то они при соблюдении целого ряда условий (уплата налогов [7], запрет на ношение оружия, на использование коней, на строительство храмов и синагог выше мечетей) могут беспрепятственно исповедовать свою религию и даже пользоваться определенным самоуправлением под руководством своих священнослужителей (епископы и иные клирики у христиан, раввины у иудеев). Не исключено (хотя и однозначно не доказано и является предметом дискуссий), что новые завоеватели были более сурово настроены по отношению к христианам, нежели большинство прежних владетелей. Да и вообще положение местного населения при завоевании всегда тяжело: грабежи и насилия — обычное дело и не обязательно связаны с религией, хотя оправдание всяческих мерзостей борьбой за правое дело (в данном случае — за истинную религию) более чем распространено в истории. Это все и послужило толчком к крестовым походам.

Но все не так просто. Начнем с того, что сельджукская держава стала еще в 1070-х гг., то есть еще во время завоеваний, расползаться на части. Начало этому дроблению державы положила смерть Алп-Арслана, случившаяся в 1073 г. при весьма героических обстоятельствах. Дело в том, что северо-восточные границы огромной и все расширявшейся сельджукской империи [8] со столицей в Мерве беспокоили племена хорезмийцев (так же как и огузы, они предки нынешних туркмен), обитавших в Хорезме в Средней Азии. Алп-Арслан решил положить этому конец, и после победы при Манцикерте пошел с войском на восток своей державы. При переправе через Амударью на огромную армию сельджуков напал небольшой отряд хорезмийцев. Их быстро разгромили, а предводителя доставили к самому султану Алп-Арслану. Он повелел казнить вождя хорезмийцев позорной казнью. Хорезмиец неожиданно выхватил меч у одного из телохранителей Алп-Арслана и кинулся на султана. Тот, уверенный в своем умении владеть оружием, приказал воинам не вмешиваться, собрался сойтись с врагом в поединке, но… споткнулся и получил меч в грудь от хорезмийца, изрубленного тут же султанской стражей на куски и тем избежавшего позорного конца.

Наследовать Алп-Арслану должен был его сын Малик-шах. Однако не все тюрки с этим согласились, хотя сын султана был признан наследником отца еще при жизни Алп-Арслана. Так, дальний родственник (он тоже был из рода Сельджуков) и полководец Алп-Арслана Куталмыш Бек, возглавлявший ту часть сельджукского войска, что нападала на Малую Азию, пытался сам захватить престол, но погиб в междоусобной борьбе. Трудно сказать (историки спорят доныне), насколько добровольно Малик-шах назначил правителем свежезавоеванной к 1077 г. значительной части Малой Азии сына Куталмыша и завершителя его завоеваний Сулайман-шаха. В том же году Сулайман-шах провозгласил себя султаном своих владений, то есть принял титул, равный титулу Малик-шаха; с согласия последнего или нет — неясно, хотя вроде бы он признавал верховенство, пусть и чисто почетное, Малик-шаха. Султан всех сельджуков сделал вид, что все в порядке. Сулайман же объявил столицей своих земель старинный византийский город Иконий и назвал свой султанат весьма многозначительно — Рум, то есть Рим, претендуя тем самым на все бывшие и нынешние владения Ромейской державы.

А в 1092 г., после смерти Малик-шаха, его держава распалась на враждующие между собой и с оставшимися местными арабскими правителями княжества. Сын и наследник Сулайман-шаха Кылыч-Арслан отказался признавать верховную власть общесельджукских султанов, его примеру последовали и иные наместники этих султанов в Сирии и Палестине, объявив себя независимыми эмирами. В ряде случаев Сельджуки назначали правителями своих родственников, включая детей, нередко малолетних. Им придавались в качестве реальных правителей земель как бы наставники и воспитатели юных принцев — полководцы и/или приближенные султанов. Эти, так сказать, «гувернеры» носили титул атабеков (от тюркск. «ата» — «отец» и «бек» — «князь»). Атабеки основывали собственные династии, так что единой силы сельджуков, противостоящей Восточному Риму, уже не было.

Впрочем, возможно, василевсы ромеев не сразу осо знали ослабление опасности. Только в 1084 г. Малик-шах захватил последний оплот византийцев в Святой Земле — Антиохию. По преданию, переданному позднейшим летописцем Ибн Тагрибирди, Малик-шах после этой победы пришел на могилу отца и произнес: «Прими от меня, отец мой, добрую весть, ибо сын твой, которого ты оставил юношей, распространил границы государства твоего до крайних пределов мира». Указанная опасность для Византии была пусть и не такой страшной, как ранее, но все же немалой. Кылыч-Арслан продолжал давление на Империю, так что аргумент об опасности для Ромей ской державы остается, хотя и не столь сильный.

Да и ухудшилась ли ситуация в Иерусалиме, положение христианских святынь, местных христиан и европей ских паломников под властью сельджуков? Больно уж похоже на «ужастик» цитированное выше письмо от как бы императора Алексея к графу Фландрскому. Армянский, то есть христианский хронист Матвей Эдесский, правда, писавший много позднее указанных событий, отмечал: «Малик-шах проявил свою доброту, милосердие и благорасположение к верующим во Христа».

Ему вторит мусульманский ученый Ибн ал-Араби, лично побывавший в Иерусалиме в 1092 г. Правда, он не обращал особого внимания на христиан и иудеев, интересуясь лишь исламскими святынями. Но все же он отметил, что в Иерусалиме встречались ученые трех конфессий — ислама, христианства и иудаизма, а также что христиане «возделывают свои земли и содержат церкви в хорошем состоянии» [9].

Гийом Тирский, напротив, рассказывает о тяжкой доле пилигримов, да и христиан Святого Города. «Среди опасностей всякого рода в это бедственное время (сельджукское нашествие. — Д. Х. ) в Палестину стекались во множестве греки и латиняне [10] по обету поклонения святым местам. Пройдя по неприятельской земле чрез тысячу смертей, они являлись к городским воротам, но не могли войти в них, не заплатив предварительно в виде подати одного золотого привратникам. Потеряв все на пути и едва успев сохранить жизнь, чтобы достигнуть желанной цели, они не имели чем заплатить подати. Вследствие того тысячи пилигримов, собравшись в окрестностях города и ожидая возможности войти, доходили до совершенной наготы и погибали от голода и нищеты. Для несчастных же жителей города (имеются в виду христиане Святого Города. — Д. Х. ) и живые, и мертвые составляли одинаково невыносимую тяжесть. С трудом они могли позаботиться о доставке припасов для живых; но им нужно было позаботиться и о по гребении мертвых; все подобные труды превышали их силы. Получившие право входа за плату обращались еще в предмет величайших забот. Надобно было бояться, что, ходя без предосторожностей при посещении святых мест, они могут быть избиты, оплеваны и даже где-нибудь задушены. Заботясь о предупреждении таких несчастий и воодушевленные братской любовью, иерусалимские граждане ходили постоянно за пилигримами, чтобы наблюдать за их безопасностью и защищать от нечаянных нападений… Из тысячи пилигримов едва ли один мог сам удовлетворять своим нуждам, потому что они теряли все путевые запасы и с трудом спасали жизнь среди стольких опасностей и трудов. Таким образом, жители не имели покоя, ни в доме, ни вне его, смерть угрожала им каждый день, и, что хуже всякой смерти, они падали под бременем невыносимого рабства. Наконец, к довершению всех этих бедствий, их церкви, охраняемые и возобновляемые [11] не без труда, подвергались ежедневно жестоким нападениям. Во время богослужения неверные, наводя на христиан ужас своими криками и бешенством, вбегали неожиданно в храм, садились на алтари, не делая различия в местах, опрокидывали чаши, топтали ногами сосуды, посвященные служению Господу, ломали мрамор и наносили духовенству оскорбления и побои. С самим владыкой патриархом обращались как с лицом презренным и ничтожным, хватали его за бороду и волосы, свергали с престола и бросали на землю. Нередко они овладевали им и, таща его как последнего раба, без всякой причины сажали в темницу, лишь бы тем огорчить народ, соболезновавший своему пастырю».

Что и говорить, печальная картина, пусть и не столь жуткая, как та, что была описана и в папской речи, и в как бы императорском письме. И определенное подтверждение мы находим в трудах арабских хронистов. Сирийский историк ал-Азими, писавший, правда, несколько десятков лет спустя после означенных событий, так обозначал причины крестовых походов: «Жители портов в Сирии не дали франкским и греческим паломникам пройти в Иерусалим. Те из них, кто выжил (значит, все-таки нападения были. — Д. Х. ), распространили известия об этом в своей стране. Поэтому они (франки. — Д. Х. ) стали готовиться к войне».

Но вот что интересно. После приведенных выше слов Гийома Тирского идет следующий абзац: «Таково было то жестокое рабство, которое приходилось испытывать народу Божьему в течение 490 лет». То есть архиепископ Тирский отсчитывает беды верных, как местных, так и европейских, на Святой Земле никак не от турецких завоеваний, а от времен, бывших на полтысячелетия раньше, когда мусульмане впервые пришли туда. Рассмотрим очень кратко, что же там происходило в то время.

Святая Земля была обильно полита кровью еще со времен Исхода евреев из Египта. Племена Израиля и Иудеи, филистимляне, древние египтяне, ассирийцы, вавилоняне, персы, греки времен Александра Македонского, его преемники, древние евреи эпохи Маккавеев, римляне — кто только не сражался в этих местах. Войны между христианами и мусульманами были там в самом начале исламских завоеваний, вскоре после кончины пророка Мухаммада, о чем я уже упоминал выше. Иерусалим (ал-Кудс, по-арабски «священный») являлся святым городом и для приверженцев ислама, о чем говорил и сам пророк. Ведь именно туда, на Святую Гору, на которой позднее в том же веке будет воздвигнута мечеть Куббат ал-Сахра, то есть Купол Скалы, был чудесным образом перенесен Мухаммад из Мекки, и оттуда, с этой скалы, с места, где опять же позднее будет поставлена мечеть ал-Акса, пророк вознесся, согласно его собственным словам, запечатленным в Коране, к престолу Аллаха [12]. Сирия и Палестина (также и Египет) вошли в государство, которое сами мусульмане называли «дар-ал-ислам» (то есть «область ислама») [13]. Позднейшие европейские ученые, а за ними и читающая публика называли его Арабским халифатом, что не совсем верно. Действительно, ислам распространялся из Аравии, языком Священного Писания мусульман — Корана и сунны (сборника речений пророка; слово буквально значит «предание») — был арабский, но держава эта к началу VIII в. распространялась от Атлантики до Северной Индии, от Каракумов до Сахары, и полноправным жителем ее являлся мусульманин, независимо от этнических корней. Поскольку, согласно исламской вере, после Мухаммада не могло быть истинных пророков, то руководитель этого государства, бывшего одновременно и религиозной общиной, мог быть только его заместителем на земле. По-арабски «заместитель», «наместник» — «халифб», слово, кстати сказать, женского рода, которое европейцы переделали в «халиф», мужского рода (о, этот мужской шовинизм!).

^{Мечеть Куббат-ас-Сахра (Купол Скалы). Иерусалим}

Религиозно-политические распри в государстве, бывшем одновременно, как сказано, религиозной общиной (араб. умма), начались довольно рано, но оказали огромное, как мы увидим, влияние на дальнейшую историю исламского мира, может быть, до сегодняшнего дня. Первоначально предполагалось, что халиф должен избираться всеми мусульманами, а толкование (аш-шарийа, то есть «правый путь» — отсюда «шариат») Корана, считавшегося источником всего (не только вероучения, но и морали, и права), являлось правильным, если было принято согласным мнением всей общины. Все это было возможно, когда все правоверные составляли относительно небольшую группу в святых городах ислама — Мекке и Медине, — а также среди аравийских племен. Но когда дар-ал-ислам стал разрастаться, начался кризис.

В 656 г. халифом был избран двоюродный брат Мухаммада Али, женатый на дочери пророка Фатиме (по тогдашним арабским обычаям, в таком браке не было ничего кровосмесительного). С этим согласились не все мусульмане; несогласные выдвинули кандидатуру наместника Сирии Муавия из рода Омейя. Началась междоусобная война, в которой был значительный религиозный, но и личный компонент. Сторонники Али («шия» Али, то есть партия Али — отсюда слово «шииты») заявляли, что в «доме пророка», то есть в роду Мухаммада, существует особая наследственная благодать, дающая право на власть и возможность правильно толковать Коран, только Али и его потомки могут быть руководителями общины верующих — имамами. Их противники именовали себя суннитами (от слова «сунна»; кстати сказать, вопреки весьма распространенному мнению, шииты не отвергали полностью сунну, у них была своя, несколько отличающаяся от суннитской) и настаивали на выборности халифов. Сунниты отрицали особую благодать, лежавшую на Али и Фатиме и их потомстве.

^{Члены племени курейшитов беседуют с пророком Мухаммадом}

Среди противников Али была вдова Мухаммада, его любимая (третья) жена Аиша. В 622 г. пророк, которому было уже за 50, женился на дочери своего старого соратника Абу Бекра (впоследствии он станет первым халифом) Аише, десяти лет от роду. Новобрачная принесла в дом своего супруга множество игрушек, включая деревянную лошадку, которая особенно умиляла молодожена. Но в конце 626 г. или самом начале 627 г. случился скандал. Аиша сопровождала своего мужа в походе на врагов и во время возвращения воинов ислама с победой куда-то пропала (позднее она объясняла, что забыла на месте прежней стоянки любимое ожерелье и отправилась ее искать, а ее сопровождающие не заметили этого, подхватили пустые носилки, в которых она обычно передвигалась, и уехали). Вскоре она вернулась в сопровождении молодого воина-мусульманина, заявившего, что он искал жену пророка и нашел ее. Поползли слухи, что дело нечисто, что у нее было любовное свидание с этим молодым человеком. Многие советовали Мухаммаду развестись с неверной женой, и среди этих советчиков был и Али. В конце концов Мухаммад заявил, что Аллах послал ему откровение: Аиша неповинна в супружеской неверности. Но любимая жена пророка не забыла о роли кузена ее мужа в этой истории.

Во время наступившей смуты Аиша приняла сторону неприятелей Али. В начале декабря 656 г., вскоре после избрания, Али выступил против своих противников. Недалеко от Басры состоялось первое сражение суннитов и шиитов. Оно получило название «битва верблюда», потому что Аиша во время него сидела на верблюде, ибо сторонники Муавии именовали любимую жену пророка «матерью верующих», а посему она не могла уклониться от боя. Столкновение было проиграно, Аиша попала в плен, и Али отправил ее в Мекку, где она и провела остаток жизни в чем-то вроде почетного заточения. Других своих соперников Али отпустил.

Противники Али восприняли это как его слабость (историки спорят доныне, был ли Али «рыцарем без страха и упрека» или просто слабым руководителем). Через три месяца, то есть в начале 657 г., где-то в Месопотамии произошло еще одно сражение. Али уже побеждал, когда командующий войсками Муавии наместник Египта Амр сумел переломить ход битвы. Вдруг из рядов его воинов вышли старцы, державшие в руках копья, к которым были привязаны страницы из Корана. Идти атакой на них Али не решился и согласился на третейский суд исламских авторитетов. Из этого ничего не получилось, ибо неприятели его снова восприняли это как его неспособность к сопротивлению. Они начали занимать подвластные Али территории — Сирию, Египет.

Но враги обнаружились и среди друзей. Они полагали, что халифы изменили первоначальным идеям ислама (нередко бывает, что после смерти основателя учения его последователи начинают борьбу между собой, обвиняя друг друга в забвении заветов основателя). Эти радикалы (они назвали себя хариджиты, от араб. «харадж» — «восстать», «выйти», то есть «отделенные») утверждали, что все мусульмане равны, что равенство их должно быть и имущественным, что община (умма) выше халифа, ибо от него получает власть, а халиф может получать власть только избранием (почему-то их не смущали идеи шиитов об особой благодати в «доме пророка»), что если халиф не соблюдает заповедей ислама (в их интерпретации), то он может быть смещен и даже убит. Вообще истинный ислам может и должен распространяться силой, и не только среди язычников и даже людей писания, но и среди «неправильных» мусульман. И именно они сочли попытки примирения Али с его противниками той самой изменой делу ислама.

Али был убит как раз хариджитом. К власти пришел Муавия, основавший, несмотря на все заявления о выборности, халифскую династию Омейядов. Хариджиты не получили ничего, пытались основать свое государство, а в конечном итоге отказались от своих террористических устремлений, но не от коммунистических. Хариджиты существуют и сегодня в небольшом количестве в исламском мире, но не обладают уже серьезным влиянием.

Шииты, впрочем, не исчезли и продолжали действовать в подполье, подчиняясь имамам из Фатимидов — потомков Фатимы (у суннитов тоже есть титул имам, но это не лицо, обладающее особой благодатью, а — в соответствии с этимологией этого арабского слова — предстоятель, то есть в данном случае руководитель молитвы в мечети).

Халифат, впрочем, поджидали и другие напасти. В 750 г. в результате гражданской войны Омейяды были свергнуты и перебиты, и к власти пришли халифы из рода Аббасидов, потомков Аббаса, дяди пророка Мухаммада. Их правление, особенно царствование знаменитого Харун ар-Рашида, считается эпохой расцвета халифата, их двор в новой, специально построенной столице — Багдаде — стал центром культуры и искусств исламского мира. Второе верно, первое — нет. Распад халифата начался прямо с 750 г. Единственный уцелевший Омейяд — Абд ар-Рахман — бежал в Испанию, бо́льшая часть которой еще в 711–714 гг. была захвачена мусульманами, создавшими там провинцию халифата ал-Андалус. После нескольких лет борьбы он возглавил там не подчинявшийся Багдаду эмират со столицей в Кордове. Его тезка и преемник в 929 г. разорвал не только политические, но и религиозные связи с Аббасидами, провозгласив себя халифом. С конца VIII в. правители отдельных частей халифата объявляли себя независимыми правителями, формально, правда, признававшими верховную власть халифов. Кое-где, в частности в Северо-Западной Африке, и шииты оказывались государями. В 945 г. Багдад перешел под власть местной династии Буидов. После этого халиф оказался сколь угодно почитаемым (правоверные сунниты не ставили под сомнение его верховенство), но безвластным духовным руководителем суннитов (христиане сравнивали его с Папой). И все это несмотря на то, что, строго говоря, суннитский ислам, во всяком случае формально, не знает разделения светской и духовной власти.

Египет и Сирия, включая Палестину, оказались в IX–X вв. под властью династий сначала Тулунидов, потом Ишхидов.

Раздоры не миновали и шиитский мир. Около 760 г. шестой имам шиитов Джафар ибн Садик лишил права наследования имамата своего старшего сына Исмаила, как говорили, за чрезмерное пристрастие к вину. Вскоре после этого Исмаил исчез при неясных обстоятельствах. Его сторонники — исмаилиты — объявили, что он скрывается до конца времен, а перед концом света явится в качестве Мессии (Махди). Пока же дух его воплощается в каждом имаме. Потомок Исмаила (действительный? самозваный?) Али Саид Абдаллах ал-Махди в 909 г. захватил со своими приверженцами власть в Марокко и объявил себя не только имамом, но и халифом, основав халифскую династию Фатимидов. Его потомок ал-Муизз в 969 г. овладел Египтом и Сирией, и именно в Египет, в Каир, перенес свою столицу. В Магрибе Фатимиды по степенно уступили власть другим династиям, суннит ским, но в Сирии и Египте остались надолго.

Однако правители разных частей дар-ал-ислама сражались не только между собой. О войнах на Западе христианского мира я вкратце скажу ниже. Сейчас — о Святой Земле либо ее окрестностях, то есть о войнах между христианством и исламом на восточных границах христианского мира, о битвах между арабами и Византией.

Сначала инициатива была у арабов. В 717 г. они осадили Константинополь с суши и с моря, но благодаря мужеству защитников Нового Рима и умелым, энергичным действиям императора Льва III, основателя Сирийской династии [14], в 718 г. осада была снята. Немало помог византийцам и так называемый «греческий огонь»: некая горючая смесь на основе нефти (историки науки доныне спорят о ее составе). Она выбрасывалась специальными устройствами вроде гигантских сифонов и предназначалась для сожжения кораблей и осадных орудий противника (поскольку пленка нефти может гореть на поверхности воды, некоторые увлекающиеся хронисты утверждали — а легковерные писатели убеждены в этом поныне, — что «греческий огонь» горит и под водой). В 740 г. Лев Сириец одержал победу над арабами при Акроине, после чего их натиск на Империю временно приостановился.

Позднее, пользуясь смутами в распадающемся халифате, император Василий I, выходец из крестьянской семьи в Македонии[15], в 873 г. попытался захватить ряд территорий в Сирии, и ему сопутствовал успех.

Еще более впечатляющие победы были одержаны византийцами во второй половине Х в. Византийский полководец Никифор Фока в 961 г. отнял у арабов Крит, а в 962 г. сумел захватить Алеппо. В 963 г. он совершил переворот, свергнул и приказал убить императора Романа II и стал василевсом под именем Никифор III. В том же году он снова двинулся на арабов и захватил Антиохию. Тогда же им был взят Кипр. Его, Никифора, военачальник, убийца и преемник Иоанн Цимисхий продолжил политику того, кого он освободил от трона и жизни. Им также были отвоеваны в Сирии города и земли, некогда принадлежавшие Империи. Матвей Эдесский писал, правда существенно позднее: «Цимисхий, которого также называли Кир [16] Иоанн, повел войну против мусульман и прославился блестящими победами, отметив свой путь повсеместным разрушением и кровопролитием. Он уничтожил до основания триста городов и крепостей и дошел до рубежей Багдада». В письме царю Великой Армении Ашоту III Милостивому Иоанн похвалялся, выдавая, впрочем, кое-где желаемое за действительное: «Теперь вся Финикия, Палестина и Сирия освобождены от тирании мусульман и подчиняются правителям римлян. Помимо этого, в нашей власти находится великая гора (так! — Д. Х. ) Ливан. Все арабы, занимавшие ее, попали к нам в руки. Наше правление в Сирии было мягким, человечным и благожелательным. Империя Креста простерлась далеко во все стороны. Повсюду в этих местах почитают и прославляют имя Бога. Повсюду установлено мое владычество во всей славе и величии. Наши уста не устают возносить благодарственные хвалы Богу за то, что Он даровал нам столь славные победы».

В этих словах звучат не только нотки самовосхваления, когда император ставит рядом имя Бога и собственное, не только удовлетворение ввиду восстановления власти Империи в отпавших от нее землях. Разговор идет и об освобождении народов от ига магометан и новом утверждении в завоеванных землях христианской религии. И даже более того. Еще Никифор Фока, собрав народ Константинополя на ипподроме, где люди сходились не только смотреть конные состязания, но и общаться с властью, обратился к константинопольцам по поводу взятия Алеппо: «Слава Господу, победившему агарян! Я пойду в Мекку, взяв с собой великое множество солдат, подобных темной ночи. Я овладею этим городом, дабы воздвигнуть там трон лучшему из сынов человеческих (то есть Христу. — Д. Х. ). Затем я направлюсь в Иерусалим. Я завоюю Восток и Запад и повсюду распространю веру Христову». Вот уже и упомянут Иерусалим. Цимисхий в цитировавшемся выше письме к царю Ашоту заявлял: «Мы желали освободить Гроб Господень от поругания мусульман». Вот и программа будущих крестовых походов. Правда, Киру Иоанну выполнить ее не удалось. Далее он пишет: «Если бы проклятые африканцы не укрылись в прибрежных крепостях (имеются в виду расположенные там гарнизоны войск египетских халифов. — Д. Х. ), мы бы вошли, с Господней помощью, в Святой Град Иерусалим и смогли бы помолиться в этих почитаемых местах».

Более или менее прочно на деле византийцы сумели укрепиться в Антиохии, которую потеряли только во время турецких нашествий. Остальное заняли арабы уже при преемнике Иоанна Цимисхия, законном василевсе из Македонской династии (правда, династия эта тоже пришла к власти путем переворота) Василии II. Этот император, прославленный среди прочего тем, что в его правление Владимир Красное Солнышко принял крещение и христианское имя Василий, не мог вести войну на два фронта. Он поставил себе целью уничтожить Болгарское царство [17] окончательно (восточная часть его была завоевана еще Цимисхием в 971 г.). Победа его в 1018 г. сопровождалась большой кровью и страшной жестокостью. Пленные болгары были ослеплены, а каждому десятому из них оставлен один глаз, чтобы он мог служить поводырем полностью слепым. За это государь получил прозвище Болгаробойца. Но для осуществления цели он к 995 г. оставил все владения в Сирии, кроме Антиохии, оставил не без сопротивления (василевс даже попытался совершить оказавшийся в итоге неудачным поход в Сирию), но все-таки и не сражаясь до последнего.

На Западе, впрочем, Иерусалим еще не стал мечтой в это время, так же как никто не думал там о судьбе Греческой империи и восточных христиан. Нет, это не значило, что и на дальнем Западе Европы не было битв между христианами и мусульманами. Еще в 711–714 гг., как я говорил выше, мусульмане захватили почти всю Испанию. На не занятом арабами северо-западе Пиренейского полуострова образовалось в 718 г. христианское королевство Астурия, которое попыталось остановить исламское нашествие. Именно оттуда началось то растянувшееся на столетия контрнаступление христиан, получившее название Реконкиста, то есть по-испански «обратное отвоевание». Натиск арабов на Европу не закончился с первыми победами астурийцев в 718 г. Набеги и даже завоевания к северу от Пиренеев продолжались, пока майордом (военный правитель страны при практически безвластных королях) Франкского государства Карл Мартелл не нанес в 732 г. мощное поражение арабам на равнине между городами Тур и Пуатье (впрочем, отдельные набеги, но уже с целью скорее грабежа, нежели завоевания, продолжались до Х в.). Внук Карла Мартелла Карл Великий предпринял девять походов против мусульманской Испании в 778–809 гг., которые он возглавлял лично (первый) или через своих полководцев. В 810 г. области между Пиренеями и рекой Эбро отошли к Франкскому государству (потом они отпали от него, но под власть мавров не вернулись). Другие западнохристианские государи (да и византийские василевсы) стремились отбить Сицилию.

Однако все это не имело никакого отношения к Святой Земле, да и к восточным христианам. Отношения между императорами Запада и Востока, начиная с Карла Великого, были, как говорилось выше, весьма напряженными из-за непризнания василевсами титула римских императоров за франками. Кроме того, были трения и по поводу италийских владений Византии, усилившиеся после восшествия на императорский трон в Риме германского короля Оттона I, короновавшегося короной Италии в 952 г., а императорской — в 962 г. Кстати сказать, борцу за христианское дело Карлу Великому ничто не мешало обмениваться дружескими посланиями и дарами с Харун ар-Рашидом (халиф даже прислал императору живого слона, что вызвало прямо-таки ажиотаж среди современников).

Так что хотя отношения между мусульманами и христианами, как в Святой Земле, так и иных местах, где сталкивались приверженцы Христа с последователями Мухаммада, никак не были безоблачными, все же рассказы о неисчислимых бедствиях, которые христианам нес ислам, особенно передаваемые в «письме Алексея» и в «Истории» епископа Тирского, являются сильно преувеличенными. Да и на межгосударственном уровне отношения исламских и христианских государств и государей были не только конфликтными.

О событиях в Святой Земле в эпоху, предшествующую крестовым походам еще до сельджукских завоеваний, то есть в X — середине XI в. следует сказать особо.

Я уже упоминал о том, что относительно недавно обращенные в ислам турки-сельджуки могли чинить различные препятствия паломникам и портить жизнь местным христианам, пусть рассказы об этом и содержат значительные преувеличения. Но ведь кое-что подобное было в Святой Земле и ранее, на рубеже I и II тысячелетий. Я говорил, что со второй половины Х в. Палестина с Иерусалимом принадлежала Фатимидам, то есть, с точки зрения ортодоксального ислама, еретикам. Так вот, в 1009 г. египетский халиф Хаким, судя по всему, психически больной человек, по мнению ряда исследователей, подстрекаемый исмаилитскими проповедниками, возглавляемыми персом ад-Дарази и нашедшими себе место при дворе халифа, начал гонения на христиан и иудеев. Он приказал разрушить все синагоги, церкви и монастыри, и в первую очередь церковь Гроба Господня. По сведениям позднейших хронистов, в которых трудно отличить правду от легенды, христианам предписывалось носить на шее медный крест, весивший десять фунтов (свыше 3 кг). От иудеев же требовалось волочить за собой плахи в форме почему-то телячьей головы. В 1020 г. гонения неожиданно прекратились. Хаким заодно с христианством и иудаизмом решил упразднить и ислам. Он запретил Коран, отменил все мусульманские повеления и запреты (обрезание, паломничество в Мекку, посты, категорический отказ от алкоголя и свинины и т. д.), повелел разрушить теперь уже мечети, в том числе знаменитейшие — Куббат ал-Сахра и ал-Акса в Иерусалиме, а заодно и бани в Каире. Хаким объявил, что существует только единый Бог, воплощением которого и является сам Хаким. Год спустя Хаким таинственно исчез. Скорее всего, его убили, но один из исмаилитских проповедников, приверженец ад-Дарази, бежал от восстановивших ислам в Египте и Сирии преемников Хакима в Ливан, где основал религиозное течение, адепты которого назвались по имени Дарази — друзы. И доныне существует в Ливане, Сирии, Израиле и Палестине секта друзов, которые верят, что Хаким был Богом, принявшим человеческий вид и не умершим, а вернувшимся в божественное состояние. Друзы чтут его заповеди, вернее, отсутствие таковых.

^{Храм Гроба Господня. Иерусалим}

Известия о происходящем в Египте вызвали шок в Европе, толки о близящемся конце света и о явлении антихриста в виде халифа Хакима. Более того, эти известия породили своеобразную реакцию. Рассказывает хронист Радульф Глабер: «В это же время, а именно в 1009 г., церковь Иерусалимская, заключавшая в себе гробницу Господа нашего Спасителя, была разрушена до основания по приказанию вавилонского владетеля [18]. Теперь (Глабер пишет это около 1047 г. — Д. Х. ) сделались известны причины этого печального события. Вот как началось это: изумительное стечение верующих со всех концов земли в Иерусалим, желавших узреть священный памятник, оставленный Спасителем на земле, привело в зависть дьявола, который решился на этот раз обратиться к евреям, своему любимому народу, и излить яд своей злобы на служителей истинной религии. В королевском городе Орлеане [19] жило большое число евреев, еще более завистливых, гордых и дерзких, нежели весь остальной их народ. Посовещавшись вместе о своем преступном замысле, они подкупили за деньги какого-то бродягу по имени Роберт, беглого раба из монастыря Св. Марии в Мутье, который, переодевшись в другую одежду, скрывался; евреи отправили его тайно к владетелю Вавилона с письмами на еврейском языке (видимо, Радульф Глабер предполагает, что все противники христианства должны знать языки друг друга, то есть халиф просто обязан читать на древнееврейском. — Д. Х. ); они тщательно вложили их в посох и прибили гвоздями из опасения, чтобы они случайно не выпали. Посланный отправился и передал поручение в руки владетеля. Это было дело самое вероломное и злодейское: они предупреждали халифа, говоря, что если он не разрушит священный храм христиан, то христиане вскоре овладеют его государством и лишат его всех почестей. Прочитав это, владетель Вавилона пришел в ярость и отправил в Иерусалим воинов с приказанием разрушить храм до основания. Его воля была исполнена в точности, и клевреты его пытались даже разбить молотом саму гробницу, но их усилия были тщетны. В то же время они срыли в Рамле церковь блаженного мученика св. Георгия, бывшего прежде страхом сарацин, ибо, говорят, он поражал зрение их всякий раз, когда они намеревались овладеть церковью и ограбить ее. Некоторое время спустя узнали наверное, что в том бедствии виновата злоба евреев, и когда тайна их обнаружилась, все христиане решили единодушно изгнать евреев до последнего человека из своих земель и городов. Таким образом, они сделались предметом всеобщего отвращения. Одни из них были изгнаны, другие умерщвлены мечом, потоплены в воде или преданы всякого рода пыткам. Многие решались на самоубийство; так что вследствие такой справедливой мести во всем римском мире [20] едва насчитывали несколько человек из евреев. Предписания епископов запрещали христианам всякую торговлю с ними. От такого приговора освобождались только те евреи, которые изъявили желание обратиться к благодати крещения и совершенно отречься от еврейских обычаев. Многие подчинились этому условию, но более по любви к земной жизни и из страха смерти, нежели в надежде вкусить радость вечной жизни; ибо все те, которые домогались тогда с ложной ревностью такой благодати, вскоре самым бесстыдным образом возвратились к своим древним заблуждениям.

Эти примеры правосудия не должны были внушить мысли о безопасности посланному Роберту, когда он возвратился на родину. Однако он начал заботливо отыскивать, не встретится ли ему кто-нибудь из его соучастников. Он нашел в Орлеане весьма небольшое число, да и те жили в постоянной тревоге; с ними Роберт вступил в прежние отношения. Но один чужеземец, бывший с ним всю дорогу и знавший хорошо цель его путешествия, случайно явился в Орлеан; заметив тесную дружбу Роберта с евреями, он немедленно объявил всем о том преступном поручении, которое было возложено на этого презренного человека ценой денег евреев. Его немедленно схватили, наказали розгами немилосердно, и он сам признался в своем преступлении. Королевские служители вытащили его за город и там на глазах всего народа бросили в пламя, где он и сгорел. Между тем евреи, пережившие ту катастрофу, сначала блуждали и бегали из одного места в другое, скрываясь в отдаленных убежищах; но вскоре, лет пять спустя после разрушения храма, они снова стали появляться небольшими группами в городах; необходимо, чтобы несколько их всегда оставалось на земле; пусть они служат живым доказательством того срама и преступления, с которым они пролили божественную кровь Христа; вот почему Божеское правосудие приостановило на время раздражение христиан против них. Как бы то ни было, по Божественной благости мать вавилонского князя Мария, бывшая ревностной христианкой, приказала в тот же год выстроить из ровных и обтесанных камней храм, разрушенный ее сыном. Говорят, что ее муж, отец вавилонского князя, как второй Никодим [21], втайне исповедовал христианскую веру. С этого времени можно было видеть, как бесчисленные толпы верующих торжественно стекались со всех сторон в Иерусалим и охотно делали пожертвования для восстановления храма Божия».

За очень малыми исключениями рассказ брата Радульфа есть чистый вымысел. Да, погромы действительно имели место, но мы не знаем, насколько в реальности по влияли на это слухи о разрушении храма Гроба Господня и вине в том евреев, да и вообще насколько эти слухи были известны в народе. У нас нет никаких свидетельств о существовании некоего беглого серва Роберта, хотя не исключено (но и никак не доказано), что какого-то беднягу схватили и долго пытали, пока не выбили из него нужные показания для оправдания факта погрома. Не было у Хакима матери Марии, ревностной христианки, и отца, тоже христианина, только тайного. Но интересно другое: стремление видеть во всех бедах руку евреев, при том, что даже объяснений, зачем они творят всякие пакости, какая им польза от разрушения храма, не требуется. Они ведь пособники дьявола, его любимые помощники, действующие из бескорыстной ненависти к христианам. Так что убийства детей Израилевых есть лишь защита истинной веры от поругания, есть справедливая месть за все свершенные ими злодейства. «Бей сами знаете кого, спасай христианство!» Впрочем, об этих материях мы еще поговорим ниже.

К реальным фактам, упоминаемым Глабером, относится и сообщение о некотором успокоении на Святой Земле, временном замирении между христианством и исламом. Преемник Хакима халиф аз-Захир вскоре после исчезновения отца восстановил не только мусульманскую веру и знаменитейшие мечети в Иерусалиме, но и право христиан и иудеев исповедовать свои религии. В 1048 г. византийцы, получив разрешение халифа ал-Мустансира, отстроили церковь Гроба Господня (видимо, Глабер что-то слышал о переговорах между византийцами и египтянами и решил, что храм уже восстановлен). Между 1070 и 1080 гг., скорее всего, уже при турках в Святом Граде был основан госпиталь Св. Иоанна Иерусалимского для паломников. Во всяком случае, события 1009 г. не привели к военной экспедиции Запада. Никаких просьб с Востока о помощи не было, наоборот, Василий Болгаробойца, пытавшийся в начале царствования идти походом в Святую Землю, в конечном итоге заключил мир с тем самым ал-Хакимом.

Я хочу сказать, что все значительные исторические события никогда не имеют в основах своих одну-единственную причину. Так что следует поискать различные причины (простые объяснения могут прояснить лишь поводы, о которых тоже не следует забывать) крестовых походов в другом месте, причины как долговременные, так и относящиеся именно к периоду, предшествовавшему началу походов, в соответствии с той, если так можно выразиться, теорией причин, которую я обсуждал выше. Начнем со «времени большой длительности», с причин, обусловленных картиной мира, ментальностью средневекового человека.

Я говорил выше, что люди, участвовавшие в крестовых походах, не знали, что участвуют в них. Тогда говорили: «принять крест», «пойти за море», «странствовать по стезе Господней», «отправиться в паломничество в Святую Землю» (в том числе если это была вооруженная экспедиция). Это значит, что в сознании людей того времени даже не война за веру, но именно путь, передвижение от дома до святынь было главной целью.

^{Прибытие пилигримов к храму Гроба Господня. Для посещения этой святыни требовалось купить разрешение у мусульманских правителей. Франция. XV в.}

Представления людей Средневековья о пространстве весьма отличались от наших. Пространство для них — никак не бескачественное вместилище тел. Оно наполнено ценностным, религиозным содержанием. Бывали места святые — например, церкви, и места про́клятые — например, языческие капища. Останки святых придавали благодать местности, где эти святые захоронены. Центром и нравственным смыслом всемирной истории считались события земной жизни Христа, от Рождества до Вознесения. Ну а центром и нравственным смыслом всемирной географии была та земля, где Христос родился и проповедовал, где принял муки и смерть, где был похоронен и воскрес, — в первую очередь Иерусалим, земное отражение Небесного Иерусалима (Царства Небесного).

^{Средневековая карта мира с Иерусалимом посередине. Миниатюра. Англия. XIII в.}

Такие представления в Средние века распространены повсеместно. Средневековые карты изображали Землю в виде круга, и центром этого круга был именно Иерусалим. «Иерусалим — это пуп Земли», — говорил в своей речи Урбан II. Земной Иерусалим — самое высокое место, ибо ближе всего к Иерусалиму Небесному, и умерший в Иерусалиме быстрее попадет в рай. Страшный суд начнется в окрестностях Святого Города, в долине Иосафатской, и похороненные там раньше попадут к престолу Грозного Судии. Палестина, по воззрениям эпохи, — Святая Земля в буквальном смысле. Тот, кто придет туда, исполнится благодати. Воды реки Иордан, где Спаситель принял крещение, смывают все грехи, опять же в буквальном смысле: материальное и духовное не были разведены в сознании средневекового человека так резко, как ныне. Так что путь от родины к Земле Обетованной есть одновременно и нравственное, духовное движение от греха к спасению. Все сказанное, однако, делает понятным стремление к паломничеству, но не объясняет жажду военного захвата.

Как в свое время показал А. Я. Гуревич, пространство и время в сознании средневековых людей были тесно переплетены. Он даже предлагал использовать введенный знаменитым отечественным литературоведом М. М. Бахтиным термин «хронотоп», то есть «время-место», для описания такого пространственно-временного единства. Согласно М. М. Бахтину, в любом литературном произведении, в частности в романе, время и место действия неразрывно связаны. А. Я. Гуревич придал этому термину несколько иное значение. Он на обширном материале выявил, что время нередко воспринималось пространственно: так, будущее находится на востоке. Средневековые соборы ориентированы по сторонам света. Алтарь находится в восточной части храма; входя в церковь, мы идем к алтарю, что значит — к спасению, которое нам только предстоит в будущем. В определенном смысле будущее уже присутствует в настоящем, неявно, сокрыто, но присутствует. На западных, то есть обращенных к востоку, порталах соборов находится, как правило, изображение Страшного суда, то есть нашего грядущего, которое уже здесь.

^{Страшный суд. Миниатюра из часослова герцога Беррийского}

Но что есть будущее? Если самое важное событие прошлого для христианина есть все связанное с Первым пришествием Спасителя, то главное в будущем — Его Второе пришествие. Новый Завет пронизан ощущением конца мира. Проповедь Иоанна Крестителя начинается со слов: «…покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное» (Мф. 3. 2). Иисус постоянно говорит о близящемся светопреставлении, Сам Он явился в мир «в последние времена для нас» (1 Пет. 1. 20), для того чтобы спасти людей именно в преддверии Страшного суда, который «близко, при дверях» (Мк. 13. 29). Описание конца света, данное в Апокалипсисе, представляет собой яркое видение, картину последних и страшных бедствий человечества — голода, войн, болезней, огня небесного и вод морских. Явится антихрист, «зверь, выходящий из бездны» (Апок. 11. 17), он же «человек греха, сын погибели» (2 Фес. 2. 8). Он воцарится над миром, истребит праведников, но его «Господь Иисус убьет духом уст Своих и истребит явлением пришествия Своего» (2 Фес. 2. 8). В великой битве войско ангелов победит сатану, после чего тот будет связан и брошен в бездну, а все не поддавшиеся антихристу праведники воскреснут (но это еще не всеобщее, это — первое воскресение (Апок. 20. 5)) и «будут священниками Бога и Христа и будут царствовать с Ним тысячу лет» (Апок. 20. 6). После этого дьявол освободится, попытается вернуть власть, но будет со своими присными поражен огнем небесным. Затем все воскреснут — «и судим был каждый по делам своим» (Апок. 20. 13) — это уже второе воскресение. Воскресшие праведники перейдут в иной мир: «се, скиния Бога с человеками, и Он будет обитать с ними: они будут Его народом, и Сам Бог с ними будет Богом их» (Апок. 21. 3). Грешников же ждет «участь в озере, горящем огнем и серою» (Апок. 21. 8). Земной мир прекратит свое существование. Все вышеописанное есть Второе, последнее и окончательное пришествие Христа, тогда как Его земная жизнь, деяния, крестная смерть и Воскресение — Первое пришествие.

Представления о грядущем Страшном суде пронизывают все Средневековье, люди тогда жили, по выражению Августина Блаженного, «в тени будущего». Несмотря на то что конец света все не наступал, его ждали буквально со дня на день. Прославленный историк XII в., дядя императора Фридриха Барбароссы Оттон Фрайзингенский завершил свою «Историю о двух градах» описанием Страшного суда: он столь близок и столь неотвратим, что его можно включать в описание текущих событий. Но и его современник, безвестный анонимный летописец, составлявший хронику своего монастыря, дойдя до момента, в который эти строки писались, отсчитал несколько пустых страниц, оставив их для описания грядущих событий, явно в небольшом числе, и приступил к повествованию о Втором пришествии Христа, по просту пересказывая Апокалипсис. В своей знаменитой поэме «Божественная комедия» великий итальянский поэт Данте Алигьери рассказывает, как пребывающая в Раю его покойная возлюбленная Беатриче показывает ему Райскую Розу, то есть особенное место в Царствии Небесном, где вокруг Господа пребывают рассевшиеся в виде розы праведники. Так вот, число мест в этой Розе ограничено, незанятых осталось совсем немного, а после заполнения их и произойдет светопреставление (Рай, ХХХ, 131–132).

Согласно Писанию, последние дни, как говорилось, будут временем бедствий: «Ибо восстанет народ на народ, и царство на царство, будут глады, моры и землетрясения по местам; все же это начало болезней» (Мф. 24. 7–8). Средние века, эпоха постоянных войн, голода, эпидемий, давали обильную пищу для усмотрения в современных событиях знаков близящегося конца света. Средневековье, помимо того, эпоха традиционализма, преклонения перед прошлым, а значит, и представлений о том, что, говоря современным языком, «раньше было лучше». И это накладывается на убеждения о непрерывно ухудшающемся состоянии мира, что есть неотъемлемая черта любой эсхатологии[22] (Апок. 20. 5). «Как ныне все стало иначе, — писал Ордерик Виталий, — любовь остыла, зло одолевает. Чудеса, бывшие прежде залогом святости, прекратились, и на долю историков осталось только описывать всяческие преступления… Близится время антихриста».

Образ антихриста интересовал людей, как в восточном, так и в западном христианском мире. Христиан ский писатель IV в. Сульпиций Север, ученик одного из прославленнейших святых Галлии, а потом и Франции, святого Мартина Турского, записывал поучения и пророчества своего учителя. Согласно св. Мартину в конце света явятся сразу два супостата христианства. Одним из них будет воскресший гонитель христиан Нерон, другим — собственно антихрист. Нерон воцарится на Западе, в Риме, а антихрист — в Иерусалиме. В Х в. аббат монастыря Монтье-ан-Дер в городе Туль в Лотарингии Адсон (да-да, именно это имя дает своему герою прославленный Умберто Эко в романе «Имя розы») пишет сочинение «О времени и месте антихриста». Сочинение это стало невероятно популярно на Западе, до нас дошло девять вариантов оного трактата, созданных в XI–XII вв., то есть в то время, которое здесь и описывается. Там говорится, что антихрист родится в Вавилоне, но прибудет в Иерусалим и «сядет на троне в святом Храме» и «нападет на святые места, где ходил Господь Христос, и разрушит то, что Бог сделал известным» (прямо-таки пророчество о злодеяниях безумного Хакима). Когда же все это произойдет? «Сказал апостол Павел, что антихрист не придет в мир, „доколе не придет прежде отступление“ (2 Фес. 2. 3), то есть пока все царства, которые прежде были подчинены, не отложатся от Римской империи. Но времена эти еще не настали, ибо, хотя мы видим Римскую империю большей частью в руинах, все же до тех пор пока существуют цари франков [23], которые ныне обладают империей по справедливости, до тех пор достоинство Римской империи не полностью погибло, потому что им обладают ее цари. Некоторые из наших ученых мужей говорят, что один из царей франков овладеет всей Римской империей. Он будет самым великим и последним из всех царей. После того как закончится его успешное управление империей, он прибудет в Иерусалим и на Елеонской горе сложит с себя скипетр и корону — и это будет концом и завершением Римской христианской империи. И тогда, как предсказано апостолом Павлом, появится антихрист».

Мы видим, что здесь уже для исполнения предсказанного апостолом, для наступления Второго пришествия, для завершения земной истории оказывается просто обязательным приход христианского монарха в Иерусалим и даже, поскольку Святой Город некогда находился во владениях Империи, завоевание его, хотя прямо об этом и не говорится.

Рассмотрим, впрочем, и иные причины крестовых походов, более кратковременного характера.

В некоторых вариантах речи Урбана II, донесенных до нас различными хронистами, звучат не только духовные мотивы. Впрочем, иные современные историки считают, что наиболее адекватный текст речи тот, где ничего не говорится о материальных благах. Но даже если это и так, то позднейшие летописцы вкладывали в уста Папы слова, которые от него ждали.

Папа заявляет, что все отправившиеся отвоевывать у мусульман Святую Землю, получат отпущение грехов, а павшие в бою с неверными — вечную награду на небесах. Победа же принесет и земные блага воителям за веру: «Кто здесь горестен и беден, — так, если верить Фульхерию Шартрскому, перефразировал Урбан евангельское изречение, — там будут радостны и богаты! Пусть увенчает двойная награда тех, кто не щадил себя в ущерб своей плоти и душе». Земля, на которой почиет благодать, не может не быть благодатной в земном смысле, плодородной, даже сверхплодородной. «Реки там текут млеком и медом, с каждой травинки капает масло, это край плодороднейший в сравнении с другими, это второй рай», — настаивал Урбан II.

В годы, предшествовавшие началу крестовых походов, было несколько неурожайных лет. Поэтому слова о земле, где с каждой травинки капает масло, не могли не будоражить воображение простолюдинов. У благородных же рыцарей была другая мечта. Самым привлекательным в их глазах было владение землями. Рыцарский надел должен был обеспечивать возможность его владельцу иметь вооружение и пропитание, посему не мог делиться и дробиться до бесконечности. С начала XI в. в Западной Европе среди вассалов мелкой и даже средней руки распространяется принцип майората (от лат. major — «старший»; воинское звание майор, кстати, тоже отсюда). В соответствии с ним старший сын получает в наследство все, младшие — ничего. Кто-то принимал духовный сан, кто-то нанимался на службу к сеньору более или менее высокого ранга (наемничество, тогда еще не считавшееся чем-то постыдным, широко распространяется, впрочем, лишь с XII в.), кто-то даже становился «рыцарем с большой дороги». А тут перед глазами этих младших сыновей замаячила надежда обрести вожделенные феоды.

Во время упоминавшейся Реконкисты — обратного отвоевания испанских земель у мавров — монархи испанских христианских государств — Кастилии, Леона, Арагона, Наварры, — дабы привлечь воинов, своих и чужих (чаще всего французов), раздавали еще не завоеванные земли. Там новые владельцы могли воздвигать замки. Кое-кому это удавалось сделать, но многие, опять же более всего во Франции, — мечтали повторить их успех и заявляли, что будут строить замки в Испании. На деле большинство строило их в мечтах, отсюда и возникло во французском языке выражение «испанские замки», что соответствует нашему «воздушные замки». А на Святой Земле можно было получить замки и не «воздушные» (можно было тоже ничего не получить, но кто же об этом думал?).

Впрочем, стремление захватить богатства Святой Земли было в глазах людей того времени не жадностью, а мечтой об исполнении Господнего завета. Ведь, по Святому Писанию, именно эта земля была обещана Им избранному народу, каковым после Христа являются не евреи (как это было согласно Ветхому Завету), а христиане. Ныне Святая Земля, Иерусалим, Гроб Господень находятся в руках неверных, и эти неверные самим фактом своего присутствия оскверняют святыни. Следовательно, необходимо вернуть себе истинным Богом заповеданное достояние, смыть скверну своей и чужой кровью. «Становитесь на стезю Святого Гроба, исторгните землю эту у нечестивого народа, покорите ее себе», — взывал Урбан II.

Надо сказать, что не только Папа Урбан говорил о сокровищах (если говорил) и не только о богатствах Святой Земли. Выше уже упоминалось, скорее всего, подложное письмо императора Алексея Комнина графу Роберту Фландрскому. Но ведь любопытно, что же все-таки фламандские (да и не только фламандские) рыцари считали привлекательным для себя. Алексей I вроде бы для начала говорит о духовной награде: «Вы должны приложить все усилия к тому, чтобы стяжать себе славную и неописуемую награду — радость на небесах». А вот далее разговор идет о сокровищах как бы и тоже духовных, но имеющих и немалое материальное значение в Средневековье. «Уж лучше вам (то есть латинянам. — Д. Х. ) владеть Константинополем, чем язычникам. Ибо в этом городе драгоценные реликвии Господа: столп, к которому Он был привязан, бич, которым Его бичевали, багряница, в которую Он был облачен, терновый венец, которым Он был увенчан, трость, которую Ему дали вместо скипетра, одежды, которые делили распявшие Его, гвозди, которыми Он был прибит, большая часть того креста, на котором Он был распят [24], плащаница, что была во гробе после Воскресения, двенадцать корзин с ломтями пяти хлебов и двух рыб, голова Иоанна Крестителя с нетронутыми власами и бородою; реликвии: тела невинных младенцев, равно как и пророков, апостолов, мучеников, и в особенности первомученика Стефана, исповедников и дев — и в таком количестве, что обо всем этом мы по отдельности писать не станем. Всем вышеописанным должны владеть не язычники, а христиане, и коли они получат все это — то оно послужит защите всего христианского мира, и наоборот, великий ущерб и позор выйдет от того, что они все это утратят». А далее идет совершенно изумительный пассаж: «Но коли они (христианские рыцари. — Д. Х. ) не пожелают стараться ради этого и испытывают большую любовь к золоту и серебру, то обнаружат там золота больше, чем есть во всем мире. Одних сокровищ константинопольских церквей: серебра, злата, самоцветов и драгоценных камней, шелков, то есть алтарных покровов, хватит на все церкви, какие только есть на свете. Но все это превосходят неописуемые сокровища матери Церквей, или Святой Софии, то есть Мудрости Божией, ибо они могут, без сомнения, сравняться с сокровищами храма Соломона. Что же мне говорить о сокровищах знати, если и богатства простых купцов никто исчислить не может? Что хранится в сокровищницах почивших императоров? Доподлинно говорю, не найдется языка, который об этом поведает, ибо там хранятся не только сокровища правителей Константинополя, но туда перенесены и сокрыты во дворцах все сокровища императоров Рима. Что тут еще сказать? Поспешите вместе со всеми Вашими людьми, соберите все Ваши силы, дабы подобные сокровища не оказались в руках турок и печенегов, которым несть числа. Каждый день ожидается прибытие шестидесяти тысяч, и опасаюсь, как бы этими сокровищами им не удалось понемногу соблазнить наших жадных рыцарей [25]. Ведь именно так поступил Цезарь, который благодаря жадности завоевал королевство франков [26], и подобным образом антихристу предстоит в будущем захватить весь мир. Действуйте, покуда у вас есть время, покуда не утратили и царство христианское и, что еще хуже, Гроб Господень, дабы стяжать себе на небесах не приговор, а награду» [27].

Для того чтобы христиане Запада начали свой путь за море с оружием в руках, должны были произойти перемены в отношении к употреблению этого оружия. Среди христианских заповедей была заповедь «не убий». Христос прямо говорит: «…все, взявшие меч, мечем и погибнут» (Мф. 26. 52). Но еще Августин Блаженный заявлял в своем авторитетнейшем для всего Средневековья труде «О граде Божием», созданном между 413 и 426 гг., что бывают войны справедливые и несправедливые. Первые — это те, которые ведутся от имени Церкви и в защиту христианства. Вторые — войны между христианами. В конце IX в. Папа Иоанн VIII обращается к франкским епископам, уговаривая их проповедовать войну против язычников-венгров, которые именно тогда начали свои вторжения из Южного Приуралья в Центральную Европу, и объявляя: «Тех, кто отважно сражается против язычников и неверных и погибает за католическую веру, за гробом ждет вечная жизнь и вечное блаженство».

Серьезно изменила отношение к войне так называемая Клюнийская реформа, движение за существенные перемены в Церкви, названное так по имени монастыря Клюни в Бургундии, откуда пошло это движение, начавшееся в конце Х в. Суть этой реформы состояла в овладении миром в интересах Церкви. Перемене воззрений на войну споспешествовало то, что некоторые историки называют, не совсем точно, «феодальной раздробленностью». На деле процесс развития феодальных отношений вел к, так сказать, рассеянию власти: каждый феодальный сеньор обладал, в той или иной степени, властными правами, которые прежде принадлежали лишь монарху. В милитаризованном обществе начиналась война всех против всех. Тогда Церковь (в ряде случаев это пытались сделать и светские правители), понимая, что полностью искоренить распри невозможно, предприняла попытки ввести вечные междоусобицы в какие-то рамки. Провозглашался Божий мир, то есть запрет на насилие по отношению к тем, кто по физическим или социальным причинам не мог сопротивляться оружию: к женщинам, особо вдовам, детям, особо сиротам, старикам, священнослужителям, крестьянам, каковым запрещалось ношение оружия. Еще одно нововведение — Божье перемирие, то есть запрет на ведение военных действий в особо отмеченные священные дни: на Рождество, Страстную и пасхальную недели, с вечера субботы до утра понедельника и т. п.

^{Посвещение в рыцари. Средневековая миниатюра}

Но Церковь не имела собственного войска, она могла грозить лишь карами небесными. Светская власть государей была слишком слаба, а поэтому именно в рыцарстве клюнийцы видели ту силу, которая должна помочь Церкви устроить христианское общество. В рыцарских обычаях, в церковных обрядах, в культе святых проявляются новые черты. Священники благословляют рыцарское оружие. При посвящении в рыцари меч новопринимаемого в рыцарское сословие лежит на алтаре. Сам новопринимаемый проводит ночь в храме в посте и молитвенном бдении, свершает омовение в купели, напоминающей крещальную, и дает при посвящении клятву защищать святую Церковь. Некоторые святые претерпевают своеобразную трансформацию. Так, святой Георгий, воин-христианин, казненный в Риме, согласно житию, за то, что отказался брать в руки оружие, становится небесным покровителем рыцарства. Снова оживают идеи «справедливой войны», высказывавшиеся, как уже говорилось, еще Августином Блаженным. Если война ведется от имени Церкви, по призыву Церкви и против врагов Церкви, то она не является злом.

Активно поощряется папством война с мусульманами в Испании. Папа Александр II в 1063 г. призвал рыцарей на борьбу с теми, «кто преследует христиан и изгоняет их из городов», заявил, что эта война справедлива, и отпустил грехи тем, кто отправился воевать с маврами в Испанию.

Папа Григорий VII, несгибаемый борец за папское верховенство, впервые употребляет выражение «воинство Христово» (militia Christi) не по отношению к монахам (как это было прежде), а к рыцарям, которые служат Святому престолу, и он же первым заговорил о «войнах святого Петра», то есть войнах, поддержанных оным Святым престолом (напомню, что первым Папой Римским считается св. Петр, а папские владения в Средней Италии с центром в Риме именовались «вотчиной святого Петра»), в Испании, в Сицилии против тамошних арабов, да и просто против врагов папства. Так или иначе, война перестала быть только злом, и это, безусловно, повлияло на отношение к только что провозглашенному крестовому походу.

В марте 1096 г. в «паломничество за море» отправились крестьяне, горожане, мелкие рыцари (впрочем, там было несколько представителей знати), нищие, воры и т. п. Видимо, поэтому историки XVIII в. не поместили это «паломничество» в общий счет крестовых походов — уж больно оные «воины Божьи» не вписывались в благостную картину войны за веру — и назвали его «крестовым походом бедноты». Но сегодня большинство исследователей все же и его включают в описание Первого крестового похода.

Как уже говорилось, несколько лет неурожая в Северной Франции и Западной Германии подорвали благосостояние многих. Для иных поход был единственным выходом. Папа не только заранее отпустил грехи всем крестоносцам, но и приостановил выплату ими долгов, запретил преследовать по суду до окончания похода и взял под свою защиту оставшееся имущество и семьи паломников. Светские суды отменяли приговоры уголовным преступникам, если те принимали крест.

^{Петр Пустынник указывает крестоносцам путь в Иерусалим. Миниатюра. Франция. Около 1270 г.}

Но не только жажда обогащения или, хотя бы, возможность вырваться из нищеты или даже избавиться от казни влекли этих людей. Среди толп, вооруженных косами, топорами, просто дубинами, немалую часть составляли женщины, дети, старики. Они желали, коль скоро не могут сражаться, обрести мученический венец. Царил религиозный подъем. Божья благодать и желание земных благ, стремление уйти от господ и ожидание чуда сливались воедино. Людей вела вера. Но не вера богословов, а вера простых людей, которую современные историки называют «народным христианством». Один крупный отряд из Северной Франции вел некий безземельный рыцарь из Лотарингии, пограничной между Францией и Германией области, и потому доныне ученые спорят, называть ли его на французский лад Готье или на немецкий Вальтер. Однако прозвище его — Голяк ясно говорит о его имущественном положении. Другим вождем этого отряда был монах-проповедник Петр Амьенский (по месту рождения), он же Петр Пустынник. Жизнь и деятельность последнего обросли легендами, в которых весьма трудно отделить вымысел от реальности.

Петр Пустынник предстает в преданиях чуть ли не душой и вдохновителем вообще всего крестоносного движения. Блестящий оратор и суровый аскет, он ходил босиком, одетый в лохмотья, не ел ни хлеба, ни мяса, питаясь рыбой и овощами. Петр побывал в паломничестве в Иерусалиме и, если позднейшие хронисты не добавили чего-либо от себя, имел беседу с патриархом Иерусалимской Православной Церкви Симеоном II. Патриарх жаловался, что Византия плохо защищает христиан на Востоке, и просил, через Петра, помощи от Запада. По словам Петра Пустынника (если только их не вложили в его уста позднейшие летописцы), когда он молился в церкви Гроба Господня, ему в видении предстал Христос и повелел проповедовать освобождение Святой Земли. Иные добавляли, что отшельник из Амьена даже показывал письмо, полученное непосредственно от Бога, в котором Вседержитель требовал отвоевать Иерусалим.

Бывали еще более экзотические руководители. Впереди некоторых отрядов, к ужасу образованных представителей духовенства, шли гусь или коза. Считалось, что Господь проявляет Свою волю через неразумных животных и приведет верующих туда, куда им надо. Подходя к каждому городу, паломники спрашивали: «Не Иерусалим ли это?». Дело не только в том, что они не имели ни малейшего представления о пути и о положении места, к которому были направлены все их помыслы, но и в том, что Всевышний мог, по их мнению, сократить им дорогу и немедленно доставить в Иерусалим. Атмосфера чуда царила в этих толпах повсеместно.

^{Гийом Тирский. Крестоносцы отправляются в Первый крестовый поход. Миниатюра. XIII в.}

Путь бедноты отмечен грабежами и еврейскими погромами во всех селах и городах, через которые они проходили. Особенно отличались этим отряды из Германии. Один из них вел священник Готшалк, а еще один — самый, пожалуй, знатный участник похода бедноты граф Эмихо Лейнингенский; последний питал прямо-таки пристрастие к еврейским погромам.

Гийом Тирский, вполне благосклонно относившийся к крестоносцам, все же должен был признать: «Самый прямой путь, который проложили те, кто первыми прошли по Венгрии, был вскоре совершенно закрыт из-за наглости паломников и из-за всякого рода злоупотреблений, которые они несправедливо чинили местным жителям». По его же рассказу, воины Христовы, сопровождавшие Готшалка, сначала взяли у местных венгров продовольствие, а затем, хорошенько выпив, набросились на них, некоторых убили, а дома подожгли.

Не пытаясь, разумеется, оправдывать эти зверства, попробуем разобраться в мотивах крестоносцев. Они шли в Царство Божие, то есть как бы уже частично находились в нем. А там ведь, по Писанию, не будет понятий «мое» и «твое». Там все Божье, и потому воины Божьи и могут брать себе все потребное.

Что до убийств евреев, то, чтобы осмыслить корни ненависти к иудеям (именно так; гнев, злобу вызывали иноверцы, а не инородцы, это была религиозная, а не национальная вражда), следует обратиться к средневековым представлениям о времени и о личности.

Для нас прошлое — это прошедшее. Не так для массового сознания Средних веков. Священная история — не только прошлое, но и настоящее. Христос не только родился в Вифлееме, но и рождается каждый год на Рождество в каждой церкви, не только умер и воскрес, но и умирает и воскресает каждую Пасху. Эти праздники — не воспоминания о событиях, но повторение их здесь и сейчас. Так верили массы, невзирая на протесты богословов. Потому иудеи из еврейского квартала ближайшего города были в их глазах именно теми самыми иудеями, которые послали Христа на смерть и которым за это надо было отомстить.

Кроме того, средневековая личность — это не новоевропейский индивид, лично ответственный за свои действия. В Средние века (да и ранее) человек — в первую очередь часть чего-то большего, некой общности — племени, государства, религиозной общины, социальной либо этнической группы и т. д. Каждый член этой общности ответствен за всю общность в целом и за любого его сочлена в пространстве и времени, в прошлом и настоящем. Иерусалимские евреи убили Христа — акт богоубийства кладет вину на всех иудеев. Во время средневековых погромов в избиваемых видели не просто «вредный элемент», но тех же самых людей, что распяли Христа. Вина возлагается на коллектив. Избавление от вины тоже коллективное. В Испании в XV в. защитники прав евреев, в том числе христиане, доказывали, что сыны Израилевы переселились на Пиренейский полуостров еще во времена Вавилонского пленения, то есть задолго до Христа, и посему не повинны в смерти Сына Божия.

Были и вполне материальные причины нелюбви к евреям. Дело в том, что сынам Израилевым запрещалось владеть землей, заниматься многими ремеслами. Большинство из них были мелкими торговцами и ремесленниками, не входившими в официально признанные ремесленные цехи. Относительно небольшое число их занималось ростовщичеством, отдачей денег в долг под проценты. Это было категорически запрещено Церковью, но на иудеев запрет не распространялся. Потому среди ростовщиков было около 10 % евреев, при том, что представители этого народа составляли 2–5 % населения Западной Европы. Однако остальные 90 % были христианами, в большинстве выходцами из Ломбардии, области в Северной Италии, и из Южной Франции. Даже слово «ломбард», означающее ссудную лавку, отсюда. Конечно, ненависть к богатеям, кровопийцам, была широко распространена среди городских низов, да и среди погрязших в долгах рыцарей. Но ростовщики-христиане охотно раздували эту ненависть, дабы отвести обвинения от себя. Вряд ли, однако, погромщики открыто провозглашали свои чисто экономические желания. Тут все же действовал принцип коллективной ответственности.

Представления о «коллективной» вине не относятся исключительно к евреям. Французский хронист Адемар Шабаннский описывает события, происходившие около 910 г. в графстве Ангулемском. Местный граф присвоил себе драгоценный крест, переданный ему не более как на временное хранение, и «приказал украсить этим крестом церковь в Сен-Совере; за это он был поражен тяжкой болезнью, которая длилась семь лет, а народ его был терзаем таким неслыханным голодом, что люди преследовали людей, дабы погубить их, и убивали своих соседей железом и пожирали человеческое мясо подобно волкам». Хронисту (и, наверное, читавшим его) кажется совершенно естественным, что за грех государя страдают его подданные, ни сном ни духом не повинные в присвоении того креста.

Когда ополчение подошло к Константинополю, из более чем 50 тысяч двинувшихся в путь (цифра, выведенная современными историками, ибо хроники дают совершенно фантастические числа крестоносцев, от 200 тыс. до полумиллиона) столицы Византии достигли около 25 тыс. Остальные вернулись с полдороги либо погибли в пути. Гибли участники похода от голода, холода, от болезней, от рук разбойников и… местного населения, не желавшего отдавать паломникам свое добро. В Болгарии ограбленные людьми Готье Голяка крестьяне загнали 140 крестоносцев в церковь и там их заживо сожгли; остальные спаслись бегством. Погромщики графа Эмихо были разгромлены в Чехии местным князем (на Западе его именовали герцогом Богемским) Брячиславом (Бржетиславом) II. Отряд Готшалка, бесчинствовавший в Венгрии, был почти целиком уничтожен войском под командованием короля Коломана Книжника.

В Новом Риме император Алексей I предложил крестьянскому войску дождаться подхода основных сил, состоявших из куда лучше вооруженных рыцарей. Но беднота, избрав своим предводителем Петра Пустынника, двинулась в Землю Обетованную. Они переправились в Малую Азию. Близ города Никея сельджуки 21 октября 1096 г. перебили или пленили почти всех ратников Божьих. Готье Голяк пал в бою. Только три тысячи во главе с Петром Пустынником спаслись бегством в Константинополь.

Историки традиционно отсчитывают начало Первого крестового похода с отправления в путь рыцарского войска летом 1096 г. Впрочем, в состав этого войска входило также немалое количество простонародья, священники, монахи, а не только благородные рыцари. Вождем всего войска считался (номинально) руководитель рыцарей из Северной Франции граф Вермандуа Гуго Великий, брат французского короля Филиппа I. Король был отучен от Церкви за развод с женой и потому не мог принять участие в крестовом походе. Кстати сказать, братья были сыновьями короля Франции Генриха I и его супруги, Анны Ярославны, дочери великого князя Киевского Ярослава Мудрого.

Самый большой отряд вел герцог Нижней Лотарингии Готфрид Бульонский (Бульон, или Буйон, — название родового замка герцога). С ним был его брат, граф Балдуин (Бодуэн) Булонский (он владел городом Булонь). В этот отряд входили бароны и рыцари Лотарингии, Нидерландов и Нижнерейнских земель. Готфрид был человеком благочестивым, рассудительным, но лишенным политических и военных талантов. В позднейших преданиях, впрочем, он предстанет как образ идеального крестоносца. В XIV в., примерно около 1312 г., французский трувер Жан де Лонгийон в романе «Обет павлина» (об «обетах на птицах» см. ниже) расскажет (и это предание надолго останется в памяти народов Западной Европы), что некогда было девять величайших героев всех времен и народов, «девять храбрецов» (les neuf preux) — три язычника, три иудея и три христианина. Интересно, что в каждой троице первый — фигура почти мифологическая (может быть, и даже скорее всего, был какой-то прообраз этого героя, но мы о нем можем лишь догадываться), второй — легендарный персонаж (точно существовал, но его образ в преданиях и романах имеет мало общего с реальным прообразом), третий — историческая фигура (но тоже весьма героизированная в исторических преданиях, в исторической памяти). Так вот, это: Гектор, Александр Македонский и Цезарь; Иисус Навин, Давид и Иуда Маккавей; король Артур, Карл Великий и Готфрид Бульонский. Герцог Нижней Лотарингии встал в один ряд с Александром Македонским, царем Давидом и королем Артуром.

^{Готфрид Бульонский}

Из Южной Франции людей вел Раймунд Сен-Жилль, граф Тулузский, опытный военачальник, глубоко преданный Церкви и славившийся своей честностью. Граф был весьма богат и немалую часть войска содержал на свой счет. Несмотря на это, а может быть, именно поэтому, его считали скупым и жадным. Из нормандских владений в Южной Италии двигался морским путем до Константинополя со своим войском Боэмунд, князь Тарентский. Это был хитрый политик, талантливый полководец, человек храбрый, весьма здравомыслящий, но довольно беззастенчивый в выборе средств для достижения своих целей. С ним был его родственник Танкред, который много позднее будет почитаться чуть ли не как главный герой Первого крестового похода. Кроме этих основных вождей крестоносного войска среди войска выступило немало знатных сеньоров со всей Европы. С декабря 1096 по апрель 1097 г. вооруженные пилигримы прибывали в Константинополь.

Так писал Редьярд Киплинг. Обычно эти строки цитируют, чтобы доказать несовместимость Запада и Востока (что считать Западом, а что Востоком — это уж каждый цитирующий считает по-своему). На деле великий английский поэт ввел эту фразу для того (известный риторический прием), чтобы ее тут же опровергнуть: «Но нет Востока, и Запада нет, что племя, родина, род, / Если сильный с сильным лицом к лицу у края земли встает?». Так вот, в описываемое время сильный с сильным, Восток и Запад христианского мира, никак не на краю, а в центре тогдашней ойкумены, стояли лицом к лицу, сходили с места, но, как правило, расходясь, а не сближаясь.

Причины здесь не только в религиозных разногласиях, особенно четко обозначившихся после раскола Церквей в 1054 г. Политические споры были не менее важны. В Константинополе император Алексей I стал добиваться от руководителей крестоносцев вассальной присяги за земли, которые они завоюют, и даже передачи некоторых из них Византии. Он мотивировал это тем, что весь Ближний Восток, включая Малую Азию, принадлежал некогда Римской империи. Ну а Византия, как мы упоминали, есть даже не наследница ее, а сама эта Империя. Крестоносцы, они же, как говорилось выше, франки, латиняне, считали, что греки (франки категорически отказывались именовать их ромеями-римлянами) не имеют никакого права требовать чего-либо от своих освободителей.

Василевс был уже и сам не рад тому, что некогда просил о помощи. Но он стремился извлечь максимум пользы из сложившейся ситуации. Алексей оказывал прямое давление на франков, отказывался давать им продовольствие, окружил лагерь крестоносцев под Константинополем наемниками-печенегами. Дело даже доходило до стычек, причем каждая сторона обвиняла другую, что та первой начала. В конечном итоге в обмен на обязательство оказывать крестоносному войску продовольственную и военную помощь присяга была дана почти всеми вождями Христова воинства. Первым присягнул Боэмунд Тарентский, последним — Раймунд Сен-Жилль. Причем граф Тулузский, строго говоря, принес не вассальную присягу, а лишь дал обещание ни в чем не вредить императору Алексею.

Взаимная нелюбовь имела причиной, среди прочего, не только религиозные или политические распри. Вот происшествие, о котором рассказала нам Анна Комнина, дочь императора Алексея Комнина, образованнейшая женщина, обладавшая даром писателя и историка, в своей книге «Алексиада», посвященной деяниям ее отца. По византийским традициям явление императора обставлялось весьма пышно. В зале для приемов на возвышении стоял пустой трон. Надо сказать, что трон этот был особенный, двухместный. Ромейская держава именовала себя священной империей, и главой ее являлся Христос, что понималось буквально. Трон имел два сиденья, потому что на нем должны были восседать сам Христос и его «образ» — василевс. В обычные дни император сидел на правом, более почетном сиденье, но по воскресеньям и большим церковным праздникам он пересаживался на левое, а на правом находился сам Спаситель, незримо присутствующий в этом зале, что символизировал крест, лежавший на правом сиденье (видимо, в будние дни Господь не отвлекался на мелочи и дозволял ими заниматься своему наместнику). Так вот, когда зала наполнялась приглашенными (никаких сидений не полагалось), раздавался звук труб. Все падали ниц, и одновременно опускался занавес, отделявший возвышение от остальной части залы. Затем снова звучали трубы, занавес поднимался, и все видели василевса, сидящего на троне. После этого можно было встать. И вот, во время принесения присяги Готфридом Бульонским и его рыцарями, случился такой инцидент. Слово Анне Комниной: «Когда все, в том числе и Готфрид, были в сборе и когда все графы дали клятву, кто-то из знати осмелился сесть на императорский трон. Император стерпел это, не сказав ни слова, так как давно знал надменный нрав латинян. Но граф Балдуин (Булонский. — Д. Х. ) подошел к этому человеку, взял его за руку и, заставив встать, сказал с упреком: „Нельзя так поступать, ведь ты обещал служить императору. Да и не в обычае у ромейских (это все-таки слова Анны Комниной, а не Балдуина. — Д. Х .) императоров, чтобы их подданные сидели рядом с ними. Тот же, кто, поклявшись, стал слугой (то есть вассалом. — Д. Х .) его царственности, должен соблюдать обычаи страны“. Тот ничего не сказал Балдуину, но, пронизав его недобрым взглядом, проговорил про себя на родном языке: „Что за деревенщина! Сидит один, когда вокруг него стоит столько славных воинов“».

Для ромея император есть образ, «икона» (греческое εικων и значит «образ») Христа. А перед иконой и надо падать ниц. Да и вообще в храмах на христианском Востоке не сидят, а дворец василевса также есть священное место. Но франк видит в монархе лишь, «первого среди равных» (и на Западе существовали представления о государе как помазаннике Божьем, но там они соседствовали с феодальными воззрениями, со взглядами на монарха как primus inter pares; испанцы в Средние века говаривали, что последний идальго не менее знатен, чем король, он лишь беднее монарха). А тот, кто унижает равного себе, унижает самого себя, предстает неотесанной деревенщиной (здесь, конечно, в культурном, а не социальном плане).

Вообще, византийцы считали западных рыцарей грубыми, наглыми, невоспитанными и необразованными мужланами, а люди Запада видели в греках лукавых и вероломных рабов. Семена неприязни между Востоком и Западом христианского мира начали произрастать во время Первого крестового похода.

В апреле — мае 1097 г. рыцарские отряды были переброшены в Малую Азию. Крупнейшим владением турок на Малоазийском полуострове являлся, после окончательного распада сельджукской державы, Румский (как упоминалось, Рум — по-турецки Рим) султанат. Его столицей был город Иконий. Крестоносцы и сопровождавшие их византийские войска стремились взять город Никею. 19 июня 1097 г. крестоносцы предприняли общий приступ. Каково же было их изумление, когда в разгар штурма городские ворота Никеи распахнулись, греческие части были впущены в город, а перед ратниками Божьими оные ворота снова захлопнулись и над городом взвились византийские знамена. Оказалось, что император Алексей вел закулисные переговоры с румским султаном Кылыч-Арсланом I о сдаче города византийцам. В обмен предлагались гарантии безопасности для семьи султана, находившейся в тот момент в Никее, а также для жителей города, который крестоносцы отдали бы на поток и разграбление. Император сдержал слово. Семья султана и ряд знатных сельджуков были перевезены в Константинополь, а затем отпущены. Воинов Божьих впускали в Никею лишь маленькими группами, та часть султанской казны, что хранилась в этом городе, отошла в казну императорскую.

Рыцари пришли в ярость. Они, конечно, были разочарованы тем, что не удалось ни взять богатой добычи, ни получить выкуп за пленных. Защитники василевса, в первую очередь его дочь Анна (но также и многие современные историки), оправдывают его. Говорят, что он якобы хорошо знал нравы франков и не сомневался, что они не станут выполнять условия присяги и возьмут город себе. В любом случае данный эпизод не прибавил доверия сторон друг к другу. Никея осталась за Ромейской державой, император в виде компенсации хорошо заплатил крестоносцам, но вскоре стал отзывать византийские части. Так что при воинах Христовых остался только небольшой греческий военный отряд. Да и то его командир более играл роль императорского наблюдателя, нежели союзного военачальника. Крестоносцы все чаще и чаще стали называть василевса изменником христианскому делу.

26 июня 1097 г. крестоносцы двинулись на юго-восток. 1 июля близ города Дорилей сельджуки дали сражение латинянам. В ожесточенной битве военное счастье склонялось то на ту, то на другую сторону. Исход дела решил папский легат при крестоносном воинстве Адемар Монтрейский, епископ Пюи. Бравый прелат был вооружен палицей. Священнослужитель не имеет права проливать кровь, но дубина лишь ломает кости, а об этом в канонах ничего не сказано. Во главе отряда своих земляков-провансальцев совершенно неожиданно даже для вождей крестоносцев он с тыла набросился на турок. Те ударились в бегство, оставив на поле боя богатую добычу.

Более Кылыч-Арслан не рисковал препятствовать походу, путь на Сирию и Палестину был открыт, да и спокойствие границ Ромейской державы на какое-то время обеспечено.

Поход через Малую Азию стал долгим и изнурительным. Воины Христовы страдали от жары, голода и жажды, от нападений легкой кавалерии турок, а равно и из-за начавшихся распрей друг с другом. Так, из-за захватываемых городов перессорились Балдуин Булонский и Танкред.

Правда, крестоносцы местами чувствовали поддержку населения. В XI в. в Киликию, горную юго-восточную область Малой Азии, спасаясь от сельджуков, переселилось много армян. Еще до начала крестовых походов, в 1080 г., у них сложилось самостоятельное государство (с 1099 г. — царство), так называемая Малая (или Киликийская) Армения, и несколько мелких более или менее независимых княжеств. Ряд городов и земель, заселенных армянами, был под властью турок. Здесь воинам Запада оказывали поддержку армяне, христиане, хотя, с точки зрения католиков и православных, не вполне ортодоксальные. И все же в тот момент они были ближе друг другу, нежели мусульманам.

В октябре 1097 г. крестоносное войско подошло к стенам «жемчужины Сирии» (под Сирией тогда понималась область бо́льшая, чем нынешняя Сирийская Республика), древнему городу Антиохия. Туда явились посланцы князя Тороса с просьбой о помощи. Этот армянский князь, умелый политик, правил городом Эдесса и окрестными землями сначала в качестве наместника местного сельджукского правителя, затем самостоятельно, но также как бы и от Византии (он имел высокий придворный титул при константинопольском дворе). Балдуин Булонский, владевший уже несколькими населенными армянами городами, которые он отбил у турок, взялся помочь Торосу. С отрядом в 80 рыцарей он отогнал сельджуков от Эдессы и 6 февраля 1098 г. вступил в этот город освободителем. Восхищенный Торос усыновил Балдуина и объявил его своим наследником и соправителем. Как отмечает очевидец, «князь Торос прижал его к своей обнаженной груди и затем, обвязав лежавшей поблизости одеждой, обнял его, и так, повязавшись, они поклялись друг другу в верности».

Однако дальнейшие события были не столь трогательными. Группа местных аристократов устроила заговор против князя. Те средневековые хронисты и современные историки, что не были и не являются расположенными к крестоносцам, заявляют об участии самого Балдуина в этом заговоре. Другие, более снисходительные к нему, заявляют лишь, что он и пальцем не пошевелил, чтобы помочь приемному отцу. В любом случае граф Булонский воспользовался тем, что Торос был убит стрелой из лука при попытке бегства, и сделался правителем Эдессы. Так образовалось первое владение крестоносцев на Востоке — графство Эдесское. Балдуин сумел в дальнейшем округлить свои владения и подавить мятежи среди местного населения, ибо далеко не все армяне были довольны властью франков. Но все же создание этого графства было побочным эффектом Первого крестового похода. Целью его было другое.

Антиохийская эпопея продолжалась более года — с октября 1097 г. по ноябрь 1098 г. Осада началась 21 октября 1097 г. Осаждающие жестоко страдали от недостатка продовольствия. По данным хронистов, каждый седьмой из крестоносцев умер от голода. Затягивали осаду не только жесткое сопротивление осажденных, но также распри среди вождей ратников Божьих. На этот город претендовали Раймунд Тулузский и Боэмунд Тарентский, интриговавшие друг против друга. Боэмунд, фактически руководивший осадой, сумел рассориться и с византийцами. Отряд их, сопровождавший крестоносное войско, ушел из-под стен Антиохии. Настроение многих воинов Христовых упало настолько, что в январе 1098 г. сам вдохновитель похода Петр Пустынник пытался сбежать. В погоню за ним пустился Танкред, буквально за шиворот вернувший вождя похода бедноты в лагерь крестоносцев.

Одну из городских башен Антиохии охранял отряд во главе с неким армянином по имени Фируз. С ним смог договориться Боэмунд. По преданию, оный Фируз был некогда христианином, потом перешел в ислам, а затем решил вернуться к прежней вере (впрочем, и современники, и позднейшие историки сомневаются в искренности обращения Фируза и заявляют, что он был попросту подкуплен Боэмундом). В ночь с 1 на 2 июня 1098 г. начался штурм. Фируз сдал свою башню Боэмунду, его люди открыли городские ворота, и тогда другой отряд крестоносцев вошел в город. Началась резня. По словам христианского летописца, «наши не брали в плен никого из тех, кто встречался на пути».

На радостях крестоносцы разграбили город и закатили роскошное пиршество. Изголодавшиеся ратники Божьи потребили, на свою беду, бо́льшую часть и так не слишком обильных съестных припасов, найденных в городе. Дело в том, что то ли на следующий день, 3 июня, то ли через несколько дней — 5 или 6 июня — к Антиохии подошла армия эмира Мосула Кербоги. Осаждавшие Антиохию крестоносцы (по данным летописей, впрочем, возможно преувеличенных, их было около 120 тысяч) сами оказались в осаде, запертые в городе 300-тысячной (цифры тоже, возможно, преувеличены) турецкой армией.

Через несколько дней после начала осады Антиохии Кербогой к графу Тулузскому пришел один человек из его войска. Мы очень мало знаем о нем. Звали его Пьер Бартелеми (на латинский лад Петр Варфоломей). Был он то ли крестьянином, то ли священником, то ли монахом. Может быть, впрочем, все эти сообщения верны и оный Пьер (возможно, что Варфоломей — монашеское имя) являлся иеромонахом из крестьян. Он заявил, что перед ним в виде́нии предстал апостол Андрей и указал, что в церкви Святого Петра (в Антиохии было значительное христианское меньшинство среди местных жителей, а потому и христианские храмы) под полом находится одна из величайших реликвий христианского мира. Это наконечник копья, которым центурион Лонгин пробил ребра Христа, так называемое Святое Копье [28]. И вправду, из-под плит этой церкви 14 июня 1098 г. был извлечен кусок ржавого металла, похожий на наконечник копья.

Споры о подлинности этой реликвии раскололи крестоносцев. Вассалы Раймунда Тулузского настаивали на безусловной аутентичности Святого Копья. Напротив, сторонники Боэмунда Тарентского подвергали это сомнению и даже упрекали противников в подлоге. Они утверждали, что Пьер Бартелеми то ли по собственной инициативе, то ли по указанию Раймунда спрятал под полом означенной церкви некий ржавый металлический обломок, а потом как бы нашел его.

^{Распятие. Нижнерейнский мастер. XV в.}

Но большинство франков поверили в подлинность Копья. Воодушевление было столь велико, что через две недели после его обнаружения, 28 июня 1098 г., крестоносцы пошли на вылазку. В рядах сражавшихся с воинами Кербоги был священник, капеллан Раймунда Тулузского, державший Копье Господне, дабы вид его воодушевлял бойцов. Турки были отброшены, осада снята, а богатства лагеря мосульского эмира достались воинам Христовым. Однако сомнения в подлинности Копья не исчезли. Боэмунд заявлял: «Пусть толозанцы (то есть жители Тулузского графства. — Д. Х .) приписывают своему куску железа нашу победу. Пусть жадный граф приписывает ее своему копью, пусть поступает так и глупый народ. Мы же победили и будем побеждать впредь именем Господа Бога Иисуса Христа».

Споры между вождями крестоносцев не прекратились. Боэмунд продолжал претендовать на Антиохию. Раймунд требовал ее себе либо вспоминал о присяге, данной византийскому императору, и заявлял о необходимости передать город ему. И тут свое слово сказали рядовые воины Божьи. «Поелику вожди, — говорили они, по словам хрониста Раймунда Ажильского, — то ли из страха, то ли в силу присяги, которую принесли императору, не желают вести нас в Иерусалим, давайте сами себе выберем храбреца из рыцарей, верно служа которому мы и сможем быть в безопасности, и, Божьим милосердием, под его водительством дойдем до Иерусалима». Что же касается самого города, ставшего яблоком раздора, то, говорили ратники Христовы, «разрушим стены Антиохии, и тогда, с разрушением города, установится мир среди вождей, который сохранялся у них до взятия Антиохии». Эти угрозы подействовали. 5 ноября 1098 г. собрание руководителей похода постановило передать Антиохию Боэмунду Тарентскому. Образовалось еще одно крестоносное владение — княжество Антиохийское.

В январе отряды крестоносцев двинулись в путь к Иерусалиму. По дороге граф Тулузский попытался осадить и взять город Триполи. Но Танкред, либо по наущению Боэмунда, то ли питая собственные надежды, всячески мешал ему. Да и рядовые крестоносцы требовали не задерживаться на пути к Иерусалиму. Граф Тулузский подчинился гласу народа. Он так и не получит владений в Святой Земле, ибо погибнет много позднее, в 1105 г., при осаде все того же Триполи. И графом Триполитанским станет его сын.

По мере продвижения к Святому Граду крестоносцы захватывали разные территории и населенные пункты. Пьер Бартелеми постоянно выступал с пророчествами. Он говорил, что ему являлись различные святые и ангелы, указывавшие, кому из военачальников отдать тот или иной город. Эти видения, явно политического характера, вызывали в лагере паломников все более и более скептическое отношение. Поговаривали, что этому «простецу» просто морочат голову, подсказывая его «пророчества», либо он сам оглашает свои «видения» за те или иные блага от тех, кто называется в оных «видениях». Иеромонах категорически отвергал подобные обвинения и заявлял, что все его видения от Бога. В доказательство подлинности пророчеств он был готов войти в огонь и остаться невредимым, ибо Бог не даст погибнуть истинному пророку. Он вошел и… сгорел, доказав этим, что его можно назвать фанатиком или легковерным человеком, но никак не обманщиком.

На рассвете 7 июня 1099 г. крестоносцы подступили к Иерусалиму. Город охранял относительно небольшой гарнизон египетских войск, ибо в августе 1098 г. армия каирского халифа отбила Святой Город у турецкого правителя. Местные турки не спешили на помощь городу, а армия великого визиря (то есть главы правительства) Египта была еще далеко.

^{Взятие Иерусалима в июле 1099 г. Начало XIV в.}

Осада оказалась короткой и яростной. Осаждавших приводило в бешенство то, что мусульмане на стенах города оскверняли крест, дабы оскорбить ратников Христовых. 15 июля 1099 г. крестоносное войско под водительством Готфрида Бульонского пошло на штурм. Если верить хроникам, некий рыцарь родом из французского города Турне по имени Летольд первым взобрался на стены Иерусалима. Крестоносцы ворвались в город. Гарнизон сдался графу Тулузскому, который обещал сохранить всем жизнь. Граф сдержал слово, отправив мусульман в целости и сохранности по домам.

Но другие воины Божьи были не столь гуманны по отношению к местному населению. В городе началась страшная бойня. Франки не боялись встретить единоверцев: египетский комендант Иерусалима перед началом осады изгнал всех местных христиан, опасаясь измены с их стороны. Хронист Рауль Канский свидетельствует: «Все защитники города побежали прочь от стен, через город, а наши пустились следом за ними, убивая и обезглавливая их, преследуя вплоть до Соломонова храма (так летописцы крестовых походов именуют мечеть Омара, построенную этим халифом на месте древнего храма Соломона. — Д. Х. ) и здесь уж была такая бойня, что наши стояли по лодыжки в крови». Особенно жестокую резню завоеватели устроили в самой этой мечети и в находившейся рядом мечети ал-Акса. Там пытались укрыться старики, женщины, дети, больные. «Одолев язычников, — продолжает свидетель, — наши похватали в храме множество мужчин и женщин и убивали, сколько хотели, а сколько хотели, оставляли в живых». Другой участник штурма, Раймунд Ажильский, все же явно сгущая краски, заявлял, что в «храме Соломоновом кровь доходила до колен всадников и уздечек коней». Кроме убийств, по Святому Граду шли сплошные грабежи. «Пилигримы рассеялись по всему городу, хватая золото и серебро, забирая себе дома, полные всякого добра».

^{Иерусалим взят крестоносцами под предводительством Готфрида Бульонского. Миниатюра. 1377 г.}

И все же было не только это. Жестокость и жадность соседствовали с искренней верой. Забрызганные кровью, с непокрытыми головами, босиком, ибо, по Писанию, нельзя стоять в обуви на священной земле, «радуясь и плача от безмерной радости, пришли наши поклониться гробу Спасителя Иисуса и вернуть Ему свой долг». Эти грабители и убийцы вряд ли особенно музыкальными голосами пели псалом: «Если я забуду тебя, Иерусалим, забудь меня десница моя. Прилипни язык мой к гортани моей, если не буду помнить тебя, если не поставлю Иерусалима во главе веселия моего» (Пс. 136. 5–6). Они были абсолютно счастливы, ибо сбылись все их чаяния.

17 июля 1099 г. вожди похода собрались, дабы оформить результаты завоевания и вручить одному из своей среды власть как над покоренными землями, так и над теми, которые еще предстояло покорить. Раздавались голоса в пользу того, чтобы сделать новообразованное государство церковным, передав управление им патриарху Иерусалимскому. Но бесспорный духовный авторитет среди крестоносцев, папский легат Адемар Монтрейский умер при осаде Антиохии. Новый легат, епископ Пизанский Даимберт, который все же станет в том же году католическим патриархом Святого Града, пользовался далеко не столь единодушной поддержкой. Так что остановились на создании светского государства, Иерусалимского королевства. Среди претендентов на трон наиболее подходящими казались Готфрид Бульонский, Раймунд Тулузский, упоминавшийся выше в связи с письмом императора Алексея граф Фландрский Роберт II, прозванный впоследствии Иерусалимским, и герцог Нормандский Роберт II Коротконогий. Раймунд отказался, оба Роберта засобирались на родину, так что остался лишь Готфрид. И именно он был избран королем Иерусалимским 22 июля. В качестве уступки Церкви было решено, что Иерусалим будет находиться под управлением патриарха. Впрочем, впоследствии Даимберт получит лишь четверть Святого Града.

Самый благочестивый из крестоносных вождей заявил, если верить позднейшим хронистам, что он «не станет носить золотой венец там, где Спаситель носил терновый». Потому Готфрид отказался от королевского сана (но не королевской власти) и принял титул «защитник Гроба Господня». Преемники Готфрида, начиная с его брата Балдуина, ставшего правителем Иерусалимского королевства в 1100 г., были не столь щепетильны и носили звание королей. Но слова Готфрида и его титул не были просто формулой смирения, уничижением паче гордости.

Современному человеку может показаться удивительным, что после взятия Иерусалима большинство воинов Христовых стали готовиться к отъезду. Ведь местные турецкие и арабские государи не смирились с захватом их земель, да и завоевания крестоносцев еще продолжались. «Так колониальные войны не ведутся», — скажет наш современник и будет прав. Но в том-то и дело, что крестовые походы не были колониальными захватами в нынешнем понимании. Франки не ставили себе целью «колонизовать» Святую Землю. Они не собирались внедрять чиновников и военных из метрополии, привлекать колонистов, которые стали бы эксплуатировать землю и, соответственно, ее обитателей. Словом, в их планы не входило все то, что делали европейцы в Новом Свете в XVI–XVII вв. и в Африке и Азии в XIX в. Им нужно было именно защитить Гроб Господень. Как раз этим и объясняется слабость государств, созданных крестоносцами на Востоке, — отсутствием идеи подчинения Востока, превращения его в колонию в римском ли, позднейшем ли смысле. Да ведь и метрополии в современном значении не существовало! Крестоносцы ощущали себя частью христианской, точнее, латинской христианской Европы. Но именно всей Европы, а не одного какого-то государства.

Крестовый поход для многих оказался действительно паломничеством, соединенным с исполнением обета освобождения Гроба Господня. Обет исполнен, Святому Гробу поклонились, в Иордане омылись, можно и домой. Особенно если захватить с собой награбленную здесь добычу. Нет, естественно, кто-то оставался из соображений благочестия, для защиты Гроба Господня, как тот же Готфрид. Кто-то обрел здесь давно чаемые феоды и тоже оставался (стоит отметить, что владения Готфрида, Раймунда, Боэмунда и ряда других на родине были много бо́льшими, нежели в Святой Земле). Может быть, для многих были равно важны обе причины — вспомним о слабой разделенности материального и духовного. Но все равно на всех этих самых феодов не хватит, да и не все пилигримы являлись теми младшими сыновьями, которым были так нужны владения. Так что бо́льшая часть ратников Божьих засобиралась на родину, где их ждали семьи, и лишь некоторые остались стеречь Святую Землю. Готфрид, провожая отъезжающих в Европу, заклинал их: «Не забывайте нас, изгнанников в Святой Земле». Как мгновенно поменялись взгляды! Совсем недавно Иерусалим — «пуп земли», центр мира, и вот он уже становится местом изгнания, то есть, по смыслу слова «изгнание», какой-то землей, далекой от мест, так сказать, постоянного пребывания.

Конечно же, дело не только в охране, какая-то организация завоеванных земель должна была существовать. Создавалась она постепенно, ибо само завоевание еще не закончилось. В 1100–1101 гг. состоялся так называемый «арьергардный» поход на помощь Святой Земле. Дело в том, что, когда известия о взятии Святого Града достигли Европы, кое-кто там почувствовал угрызения совести: они освободили Гроб Господень, а что же мы? Этот поход, однако, фактически окончился неудачей. Новые ратники Божьи не выдерживали перехода через Малую Азию, гибли от голода и жажды, падали под ударами стрел и мечей сельджуков. Из нескольких десятков тысяч человек (иные хронисты утверждали, что их было более 200 тысяч) до Иерусалима дошло не более нескольких сотен.

Неугомонный Боэмунд в 1100 г. попытался завоевать ту часть Киликии, что принадлежала туркам, попал в плен и освободился за выкуп лишь в 1104 г. Его победитель, сельджукский эмир Малик Амир Гази, чуть было не согласился выдать его за приличную сумму императору Алексею. Последний был готов на многое, чтобы избавиться от Боэмунда. Князю Антиохийскому стоило большого труда убедить Малика Гази не делать этого: он объяснял, что, освободившись от такого сильного врага, каким является Боэмунд, василевс все силы бросит на сельджуков. Выйдя на свободу, князь Тарентский решил отправиться на родину за подмогой не только против сарацин, но и против восточного императора. Алексей даже приказал греческим военным судам крейсировать у побережья Малой Азии, чтобы перехватить предприимчивого италийца. По преданию, которое донесла до нас Анна Комнина, Боэмунд приказал положить себя в гроб, и только таким образом кораблю, который вез мнимого мертвеца, удалось преодолеть византийское морское оцепление.

На родине Боэмунда встретили как героя. Ему удалось собрать немалые войско и флот, с которыми он в 1107 г. начал осаду византийского города Диррахий. Город взять не удалось, крестоносцы роптали, требуя вести их на сарацин. В конечном итоге Боэмунд в 1108 г. заключил с греческим василевсом мир, благоприятный для последнего, но не для князя Антиохийского. После этого, до смерти своей в 1111 г., он уже не играл заметной роли на латинском Востоке.

Иерусалимское королевство медленно расширялось. В 1101 г. были взяты Хайфа и ряд других городов (в том же году войско Раймунда Тулузского захватило Анкару, но верный обещанию Раймунд отдал ее Византии), в 1104 г. — Акра, в 1109 г. — Триполи, Сидон, Бейрут, в 1124 г. — Тир. Королевство требовало организации.

До нас дошли сборники судебных решений, являвшиеся чем-то вроде свода законов — так называемые «Иерусалимские ассизы» (постановления, базирующиеся на обычном праве). Ассизы эти складывались постепенно, с начала завоеваний до конца XIII в. Но все же по ним, а также по ряду иных документов мы можем судить об устройстве Иерусалимского королевства.

Франки перенесли на Восток феодальные порядки, бытовавшие в Европе, в основном в Северной Франции, хотя, конечно, не без изменений.

Само королевство состояло, в момент максимального расширения, из четырех частей. Это собственно Иерусалимское королевство, которое включало в себя ряд феодальных владений, например княжество Галилейское, графства Яффа, Аскалон (завоеван в 1153 г.) и другие; графство Эдесса; графство Триполи; княжество Антиохийское. Последние три владения были почти независимы от иерусалимского престола. Однако их правители приносили вассальную присягу королю. Самые крупные бароны (так именовались не только носители этого титула, но и другие титулованные феодалы, и даже крупные нетитулованные, например сеньоры Сидонские) всех перечисленных владений составляли Высокую палату при монархе. Она избирала монарха, по обычаю, из родственников или свойственников прежнего короля, но совершенно не обязательно из его ближайших наследников. Кроме того, Высокая палата решала споры между баронами. В ряде случаев даже издаваемые королем законы требовали ее утверждения.

Власть сюзеренов над вассалами была здесь больше, чем на родине. Феодализм, как известно, есть общественный строй, выросший из всеобщей войны всех против всех. Первая обязанность вассала — служить своему сеньору, он же сюзерен, оружием. В Святой Земле, в состоянии практически непрерывных военных действий, вассал был обязан нести военную службу сеньору за свой феод не определенное число дней в году, как это было в большинстве стран Западной Европы (например, в Северной Франции — 40 дней), а постоянно.

Горожане, в большинстве выходцы из Европы, имели свои, хотя и меньшие, нежели рыцари или бароны, права. В Иерусалиме существовала особая Палата горожан, в основном с судебными функциями. В городах также большую роль играли выходцы из итальянских приморских городов-республик: Генуи, Венеции, Пизы. Они пользовались значительными привилегиями — в частности, правом самоуправления и собственного суда. Ведь от флотов этих государств зависело снабжение королевства и подвоз подкреплений. Для разрешения споров, как правило экономического свойства, между различными группами купцов существовали Торговая (Денежная) и Таможенная палаты. Последняя именовалась Палатой цепи, ибо цепью перегораживались входы в порт и эти цепи снимались лишь после таможенного досмотра. Кроме этих палат, общих для всего королевства, в отдельных его частях действовали собственные — всего 22 палаты баронов и 33 палаты горожан.

Среди крестьянского населения европейцев почти не было. Основное население королевства составляли местные уроженцы: арабы, греки, армяне, сирийцы. Они облагались оброком от 1/4 до 1/3 урожая, в ряде мест существовала и барщина, то есть обязанность крестьянина обрабатывать поле, принадлежащее господину, а не только собственный надел.

Надо сказать, что после ужасов первых лет завоевания в латинской Сирии, как нередко называли государство крестоносцев, установился относительный мир между коренным населением и пришельцами. Дело не только в том, что среди элиты Иерусалимского королевства были люди, родившиеся в Святой Земле. Существовали и смешанные браки, победители принимали некоторые обычаи побежденных, в частности привычку к комфорту. Правда, местные уроженцы из числа франков, особенно от смешанных браков, называвшиеся пуланами, то есть «жеребятами» на местном lingua franca, франкском языке, представлявшем собой смесь разных языков и диалектов на основе старофранцузского [29], были или считались, во всяком случае на Западе, людьми второго сорта в сравнении с прибывавшими из Европы. Хотя Иерусалимское королевство и не было, как я попытался показать выше, колониальным образованием позднейшего типа, некоторые нравы колоний зарождались уже там. В XIX–XX вв. во французском языке бытовало выражение pieds noirs, то есть «черноногие». Так именовались французы — уроженцы колоний, на которых жители метрополии и чиновники колониальной администрации смотрели как на не совсем полноценных французов и которые в большинстве своем, мучаясь от социальной ущемленности, стремились любым путем утвердить свое превосходство над «грязными туземцами» (Дорогой читатель! Это тебе ничего не напоминает?). Впрочем, о пуланах подобное не говорили.

Положение туземцев, не только местных христиан, но и мусульман, было не столь уж плохим. Им разрешалось, хотя и со значительными ограничениями, исповедовать свою религию, судиться по собственным законам в собственных судах. Существовали даже мусульмане на низших ступенях администрации.

Вот как описывает жизнь мусульман в Иерусалимском королевстве арабский путешественник Ибн Джубайр, вообще-то враждебно настроенный к христианам-завоевателям: «Мы двинулись по дороге, вдоль которой тянулись поселения, где живут мусульмане, пребывающие в великом благоденствии под франками — да сохранит нас Аллах от подобного искушения! Условия, навязанные им, состоят в уступке половины посева в период жатвы, выплаты поголовного налога в один динар и семь кират (такой налог они платили и до завоевания своим мусульманским хозяевам. — Д. Х .) и вдобавок легкий налог на фруктовые деревья. Мусульмане являются владельцами своих домов и управляют ими, как сами разумеют… Сердца многих исполняются соблазна осесть там, когда они видят положение своих собратьев в областях, управляемых мусульманами, ибо состояние тех весьма далеко от процветающего. К несчастью для мусульман, в странах, где правят их единоверцы, они всегда жалуются на несправедливость своих владык, но зато хвалят поведение франков, правосудием которых можно только гордиться». Тот же Ибн Джубайр говорит о христианах, живущих близ Ливанского хребта, что они приносят воду и пищу мусульманским отшельникам, и прибавляет: «И если христиане так относятся к противникам их религии, то что же ты скажешь об отношении мусульман друг к другу?».

Общим местом в литературе о крестовых походах является подчеркивание терпимости мусульманских правителей и противопоставление ее нетерпимости крестоносцев. И это во многом верно, но никак не во всем, о чем свидетельствует Ибн Джубайр. Еще одно доказательство слышится в словах очевидца событий, человека, родившегося незадолго до того, как Папа Урбан II провозгласил крестовый поход, и умершего вскоре после отвоевания Иерусалима мусульманами. Это эмир Шейзара Усама ибн Мункыз, оставивший интереснейшую «Книгу назиданий», состоящую в основном из воспоминаний автора. Так вот, он описывает, как, бывая в Иерусалиме, он ходил молиться в ал-Аксу. Мечеть эта была превращена в христианскую церковь и отдана ордену тамплиеров (о них ниже), но те сохранили рядом с ал-Аксой маленькую мечеть. «Когда я заходил в мечеть ал-Акса, в которой находились тамплиеры, бывшие моими друзьями, они освобождали ту маленькую мечеть, чтобы я мог в ней помолиться». Однажды в этой мечети на Усаму напал какой-то христианин, требовавший, чтобы эмир Шейзара молился по-христиански, но его урезонили и объяснили, что это прибывший недавно из Европы франк, не знающий местных обычаев.

Конечно, хорошо там, где нас нет, конечно, установление правосудия и примеры толерантности не являются извинением для завоевания. И все же приведенные слова несколько корректируют привычную картину безудержной эксплуатации проклятыми крестоносцами несчастных мусульман, их безудержной свирепости по отношению к инаковерующим. В общем, на Востоке возникло более или менее обыкновенное феодальное государство с внутренними распрями, феодальными интригами, придворными фаворитами и фаворитками, словом, всем тем, чего хватало в Европе. Реки в Палестине не текли млеком и медом, с травинок не капало оливковое масло, зато сухая земля Иерусалимского королевства была обильно полита кровью. И это маленькое королевство («я называю его баронией, так как оно очень невелико», — говорил безвестный переводчик-перелагатель Гийома Тирского на старофранцузский язык) не могло существовать без поддержки с Запада. Конечно, время от времени благочестивые паломники решали остаться на некоторое время в Святой Земле, дабы защищать ее. Но по исполнении обета они возвращались на родину. И особой постоянной военной организацией, защищавшей Святую Землю от мусульман, стали духовно-рыцарские ордены.

В 1118 или 1119 г. девять рыцарей-крестоносцев из Бургундии во главе с Гуго де Пэном приняли монашеский обет по уставу цистерцианцев (ветви монашеского ордена бенедиктинцев). Однако к трем привычным монашеским обетам — бедности, целомудрия и послушания — прибавили четвертый: сражаться с неверными. Третий правитель Иерусалимского королевства (второй, носивший титул короля) Балдуин II дю Бург даровал им дом. Этот дом стоял, по преданию, на том месте, где некогда находился Соломонов храм (по-французски «temple»). В 1128 г. Папа утвердил это объединение как особую религиозную организацию, орден «Бедных (в значении принявших обет бедности, то есть отсутствия личной, но не общей собственности. — Д. Х .) рыцарей Христа и Соломонова храма». Иначе их называли храмовниками или тамплиерами. Орденская одежда — белый (по уставу цистерцианцев) плащ, с 1147 г. — с красным крестом. Это был первый, но не единственный орден Святой Земли.

Устав тамплиеров предписывал двоим есть из одной миски (символ крайней — для рыцаря — бедности помещался на гербе тамплиеров: два всадника на одной лошади), вводил строгую монашескую дисциплину и обязывал ставить послушание выше стремления к воинской славе.

В 1070 или 1080 г., то есть еще до начала крестовых походов, некий купец Мауро из южноитальянского города Амальфи основал в Иерусалиме госпиталь, посвященный св. Иоанну. Госпиталями (от лат. hospitalitas — «гостеприимство») тогда именовались странноприимные дома, в которых паломникам не только предоставляли кров и пищу, но и лечили, если это требовалось. При госпитале учреждалось братство под названием «Госпитальная братия св. Иоанна». Среди братии были монахи, заботившиеся о паломниках, и рыцари, охранявшие их, в том числе сопровождавшие от порта Акры до Иерусалима. Около 1099 г., после взятия Иерусалима крестоносцами, рыцари отделились от монахов и приняли название «Орден рыцарей госпиталя св. Иоанна Иерусалимского». Рыцари пока что обетов не принимали. В 1113 г. этот орден был официально признан Папой, причем в состав его могли включаться и священнослужители. Между 1118 и 1120 гг., возможно под влиянием тамплиеров, для членов данного ордена, которые обычно именовались иоаннитами или госпитальерами, стали обязательны четыре обета воинов-монахов. Орден превратился в духовно-рыцарский в полном смысле. Окончательно устав был утвержден лишь в 1259 г. Первоначальным одеянием членов ордена была черная мантия с короткими и очень узкими рукавами (это символизировало отсутствие свободы у монахов) и белым крестом с раздвоенным окончаниями (так называемый мальтийский крест) на левом плече. В середине XIII в. был принят красный плащ с указанным белым крестом.

После падения Иерусалимского королевства госпитальеры сначала обосновались в городе Лимасол на Кипре, а в 1309 г. захватили остров Родос у Византии и сделали его орденским государством. Тогда же они стали именовать себя родосскими рыцарями. В 1523 г. турки выбили их с острова, и в 1530 г. они заняли остров Мальту и получили название мальтийских рыцарей. Мальтийские рыцари правили островом до 1798 г., когда он был захвачен французами. В надежде защититься от захватчиков Мальтийский орден еще в 1797 г. учредил особую провинцию в России, а 16 декабря того же года избрал великим магистром российского императора Павла I. Тот не только не принимал монашеских обетов, но был даже не католиком, а православным. Павел уделял огромное внимание ордену, видя в рыцарстве идею, способную противостоять губительному влиянию Французской революции. После убийства Павла новый император Александр I объявил себя не великим магистром, а всего лишь протектором (то есть покровителем) ордена, а в 1807 г. упразднил его в России. Мальта с 1800 г. была занята англичанами, превратившими ее в свою колонию. В конечном итоге в 1834 г. орден обосновался в Риме, причем резиденция ордена получила и сохраняет до сего дня право экстерриториальности. Это означает, что орден формально является суверенным государством, наподобие нынешнего Ватикана. Фактически же в наши дни Орден рыцарей госпиталя св. Иоанна Иерусалимского (Мальтийский) является религиозно-благотворительной организацией.

^{Мальтийский орден}

^{Госпитальеры на острове Родос, окруженном турками в 1480 г.}

Еще одним духовно-рыцарским орденом Святой Земли стал основанный в 1190 г. в Акре несколькими горожанами из Бремена и Любека Орден дома Св. Марии Тевтонской. Он сначала возник как братство для ухода за больными крестоносцами. В 1198 г. этот орден был преобразован в духовно-рыцарский с уставом тамплиеров, а собственный устав окончательно утвержден лишь в 1244 г. Особенностью его было то, что сюда принимались исключительно подданные Священной Римской империи. Так с Х в. именовалось государство, состоящее из Германского (это в основном и была Германия), Итальянского (фактически — Северная Италия), Бургундского (юго-западная часть нынешней Франции) и так называемого Славонского (славянские земли на западе Империи) королевств. Обычно данный орден назывался Тевтонским, или Немецким. Орденская одежда — белый плащ с черным крестом. Распри между этим орденом, тамплиерами и госпитальерами привели к тому, что члены Тевтонского ордена приняли приглашение одного из польских князей переселиться в Польшу и принять на себя обязательство борьбы с язычниками пруссами (родственный литовцам народ в Прибалтике). Переезд состоялся в 1228 г., и с этого момента история немецкого ордена уже не имеет отношения к событиям в Святой Земле. Можно отметить, что после многочисленных перипетий этот орден существует и поныне в качестве религиозно-благотворительной организации с резиденцией в Вене.

^{Тевтонский рыцарь в белом плаще с черным крестом и «рогатым» шлемом}

Еще в IX–X вв. в Западной Европе распространяются идеи о том, что земное общество создано по образу и подобию небесного, где имеются девять чинов ангельских (лат. ordo), объединенных в три группы. Так же и на земле наличествуют три сословия (лат. тоже ordo): «молящиеся» (духовенство), обеспечивающие благосклонность небес к земной жизни, «воюющие» (рыцарство), обеспечивающие защиту христианского мира от внешних врагов и поддержание порядка в этом мире, и «трудящиеся» (они же «пашущие»), дающие своим трудом возможность существовать первым двум ordines (кстати сказать, слово ordo применялось и для названия монашеских и военно-монашеских, то есть духовно-рыцарских орденов). Возникновение духовно-рыцарских орденов, то есть соединение в одной организации сословий «молящихся» и «воюющих» стало возможным по нескольким причинам. Среди них — произошедшие в конце Х — середине ХI в. перемены в положении монашества, Клюнийская реформа, изменения во взглядах на войну. В духовно-рыцарских орденах сливались воедино аскетическая и воинская системы ценностей.

^{Тевтонский орден. Походная обстановка. Миниатюра. XIV в.}

Создание духовно-рыцарских (они же, как сказано, военно-монашеские) орденов нашло широкую поддержку рыцарства и Церкви. Страстным пропагандистом этой идеи стал знаменитый проповедник, богослов и церковный деятель св. Бернард Клервоский.

«Новый род воинства, как слышно, недавно возник на земле и в той стране, которую посетил Исходящий с выси… оно неустанно ратует в двойной борьбе как против плоти и крови, так и против духовной неправды». Эти рыцари «сражаются с чистыми помыслами за высшего и истинного Короля». Воины-монахи противостоят светскому рыцарству, причиной возникновения которого были «приверженность к человеческому, а не к Иисусу Христу» и которое из «непотребного скопища грубых и нечестивых людей, грабителей и святотатцев, убийц, клятвопреступников и прелюбодеев» должно обратиться в воинов Божьих, из человекоубийц в «злоубийц» (malicida). Воины Христовы «покрыты пылью… ни серебро, ни золото не украшают их скромного вооружения, не игре в кости и не праздным забавам посвящены их досуги… но починке одежды и оружия… Они заперли двери своих замков для мимов, магов и скоморохов; они презирают игры и страшатся охоты».

Духовно-рыцарские ордены должны были служить опорой христианским владениям в Святой Земле и бороться за распространение христианства повсюду. В идеале же их функции предполагались более широкими. Им следовало стать той силой, которая обновит мир, освятит воинство и организует под руководством Церкви христианское общество.

Ордены эти получали от пап и государей неслыханные привилегии. В 1139 г. папская булла установила, что никто не вправе требовать от тамплиеров вассальной присяги. Судить их может только Папа, они имеют право удерживать за собой всю военную добычу, освобождаются от уплаты десятины, в орденских церквях службы могут отправляться даже в условиях интердикта (то есть запрета на богослужение в землях, находящихся под отлучением). В 1154 г. сходные привилегии были даны и госпитальерам. Земные владыки также осыпали духовно-рыцарские ордены благодеяниями. С одной стороны, эти дары орденам являлись благочестивыми деяниями в пользу Церкви, с другой — государи стремились заручиться поддержкой влиятельной, популярной и притом вооруженной силы. Орденам передавали многие замки, доходы, делали крупные денежные пожертвования. В результате ордены стали богатейшими организациями, которые сами могли вкладывать немалые средства и не только в организацию крестовых походов. Орден храмовников сделался крупнейшим банком в Европе, и некоторые историки утверждают, что именно тамплиеры изобрели банковские чеки.

Духовно-рыцарские ордены размещались не только в Святой Земле. Тамплиеры и иоанниты учреждают в течение XII в. свои отделения (провинции, иначе — языки, которые делятся на меньшие округа — приорства, бальяжи, командорства) по всей католической Европе. Возможно, чеки понадобились, чтобы братья из Франции или Германии, переезжая, скажем, в Палестину, не везли с собой мешки с золотом. Они могли внести деньги в командорстве, например, в Марселе или Гамбурге, а получить их где-нибудь в Акре или Иерусалиме.

Все ордены имели сходную организацию. Члены ордена считались монахами бенедиктинского или цистерцианского устава, и им предписывалось носить единообразные одеяния с орденскими эмблемами. Во главе ордена стоял пожизненно избираемый высшими орденскими сановниками, утверждаемый Папой и подчиненный только ему великий магистр. Он обладал почти неограниченной властью внутри ордена. При великом магистре имелся назначаемый им орган — капитул, состоявший из высших должностных лиц ордена — казначея, маршала (командующего), канцлера (ответственного за внешние сношения) и др. У тамплиеров в капитул входили и руководители провинций, у иоаннитов они образовывали особую коллегию — конвент. К середине XIII в. окончательно сложилось тройственное разделение внутри духовно-рыцарских орденов, возможно, воспроизводящее трехчленную схему средневекового общества. Высшую категорию составляли полноправные рыцари, так называемые рыцари по праву, которые только и могли занимать орденские должности. Для получения этого статуса необходимо было иметь некоторое фиксированное число благородных предков: у тамплиеров — четыре, у госпитальеров — восемь, для «германского языка» этого ордена — даже шестнадцать (кстати, этим воины-монахи отличались от просто монахов — там двери Церкви были открыты для всех, так что среди весьма высокопоставленных клириков были, пусть и не в большом количестве, представители низших сословий). В каждом ордене число этих полноправных рыцарей было невелико — несколько сот человек. Вторая категория — прелаты, то есть священники, служившие в орденских церквях. Третья — служители; эта категория была самой неопределенной. В нее входили неблагородные военные слуги и оруженосцы рыцарей по праву, прислужники в богоугодных заведениях, а также лица, которых орден желал наградить за заслуги перед ним. Такие члены назывались рыцарями по милости. Служители и рыцари по милости не были обязаны приносить обеты, и среди них имелись и женатые.

Деятельность этих орденов сочетала тенденции как универсалистские, так и локальные. Ордены, как части Церкви, являлись наднациональными образованиями. Высокий статус воина-монаха, огромные богатства, исключительные льготы — все это побуждало их встать выше земных владык. В 1252 г. король Англии Генрих III попытался конфисковать земельные владения тамплиеров. Они возразили: «Пока вы, государь, творите справедливость, вы будете править. Если же вы нарушите наши права, то вряд ли останетесь королем». Ведь храмовники не были связаны вассальной присягой. Земли остались за ними.

Несмотря на вселенские задачи, ордены весьма активно и со временем все более и более, втягивались в местную политику. В Святой Земле они проводили свой курс, не всегда оглядываясь на иерусалимских королей. И курс этот был направлен скорее на сохранение христианских владений в Палестине, нежели на расширение пределов христианского мира. Отсюда столь частые контакты с местными мусульманскими владыками. Это вызывало гнев прибывавших из Европы крестоносцев и обвинения, особенно в адрес тамплиеров, в тайной приверженности к исламу.

В Европе долгое время не очень-то интересовались делами на Востоке. Поэтому шокирующим стало известие о том, что эмир Мосула Имад ад-Дин Зенги в 1144 г. захватил Эдесское графство. Первое из обретенных крестоносцами владений на Востоке оказалось и первым утерянным. В 1146 г. Папа провозгласил новый, Второй крестовый поход.

За дело проповеди крестового похода со всем жаром взялся Бернард Клервоский. В 1146 г. на собрании французской знати Бернард убедил короля Франции Людовика VII Молодого принять крест. Но этим аббат Клерво не удовлетворился. Он хотел, чтобы в поход отправился и император (точнее, римский король, как назывался избранный, но еще не коронованный глава Священной Римской империи; Конрад, хотя его нередко в научной литературе именуют императором, так и не был увенчан императорским венцом в Риме) Конрад III. Бернард отправился в Германию, где вести о новом походе были приняты многими с воодушевлением. Правда, пока что это воодушевление выразилось в еврейских погромах, против чего проповедник резко протестовал. И если Людовика долго уговаривать не пришлось — молодой король мечтал свершить подвиг, — то Конрад не горел желанием подняться на защиту святых мест. Бернарду пришлось употребить все свое незаурядное красноречие.

^{Бернард Клервоский в молитве о хорошем урожае}

1 января 1147 г., отпраздновав вместе с Конрадом Новый год, после торжественной новогодней мессы Бернард произнес проповедь перед присутствующими. Рассказав о бедственном положении христианского королевства на Востоке, аббат Клерво обратился к Конраду как бы от имени Самого Христа: «О человек! Я дал тебе все, что Я мог дать: могущество, власть, всю полноту физических и духовных сил; какое же употребление ты сделал из всех даров для службы Мне? Ты не защищаешь даже того места, где Я умер, где Я дал спасение душе твоей; скоро язычники распространятся по всему миру, говоря: где их Бог?». Король расплакался и воскликнул: «Довольно! Я буду служить Тому, Кто искупил меня».

Энтузиазм крестоносцев и достаточно крупное войско — от 70 до 90 тыс. человек, правда, не только рыцарей, но и простонародья, подобно «бедноте» Первого крестового похода, — оказались недостаточными для успеха. Немецкие крестоносцы не позаботились о должном количестве провизии. Это привело к грабежам в Венгрии и Византии, через которые проходили вооруженные паломники. Да и дисциплина их хромала. Французские ратники Божьи были подготовлены лучше, но и там не обошлось без эксцессов. Хронист Второго крестового похода Одон Дейльский, монах знаменитого королевского аббатства Сен-Дени, сопровождавший Людовика VII в походе, писал: «Многие отряды, которые шли впереди короля или следовали за ним, в изобилии добывали себе съестное либо на рынке, либо грабежом». Координация действий обеих армий почти отсутствовала.

Немцы двигались в Палестину через Малую Азию, но значительный их отряд откололся и пошел вдоль моря. Основные силы германских воинов Христовых столкнулись с турками близ Дорилея 26 октября 1147 г. и были разбиты наголову. Только благодаря мужеству и умению племянника Конрада герцога Швабского Фридриха, будущего императора Фридриха I Барбароссы, небольшая часть крестоносцев смогла спастись. Позднее они объединились с отрядами французов.

Уже в Святой Земле начались конфликты между крестоносцами из Европы и местными баронами во главе с королем Балдуином III. Иерусалимцы считали, что цель похода — вернуть Эдессу и нанести поражение новому эмиру Мосула, сыну Имад ад-Дина Махмуду Нур ад-Дину. То был сильный враг христиан на Востоке. Новоприбывшие же вознамерились захватить Дамаск, желая, по словам ряда хронистов, создать там отдельное королевство, не подчиненное иерусалимской короне.

В конечном итоге объединенное войско, состоявшее из немцев, французов и местных рыцарей, летом 1148 г. двинулось на Дамаск и осадило его. Осада длилась всего пять дней — с 23 по 27 июля 1148 г. Если верить арабским и сирийским летописцам, дамасские власти рассказали королю Балдуину о планах крестоносцев. Они подкрепили рассказы обещаниями хорошо заплатить и добились того, что бароны Иерусалимского королевства потребовали снять осаду. Если верить тем же хронистам, дамасский правитель еще и обманул неверных: золотые монеты, которыми расплатились с ними, оказались фальшивыми.

Второй крестовый поход бесславно провалился, и в 1149 г. французский и римский короли вернулись на родину.

Единственным итогом второго «странствования по стезе Господней» оказался грандиозный любовно-политический скандал. Людовик Молодой был с 1137 г. женат на герцогине Алиеноре Аквитанской. Алиенора была красива, умна, очень хорошо образована (что было редкостью для женщин тех времен), покровительствовала трубадурам и труверам, но… отличалась явно повышенным вниманием к мужскому полу (в этом не сомневались современники, но некоторые сегодняшние специалисты, в частности, склонные к политкорректности и поддержке феминизма, категорически утверждают, что это все наветы и наговоры приверженцев «мужского империализма»). Одни историки настаивают, что, зная об этой слабости королевы и не желая оставлять ее надолго без присмотра, Людовик VII взял ее с собой в поход. Другие считают, что Алиенора, наделенная определенной авантюристической жилкой, сама убедила влюбленного в нее короля отправиться за море вместе. Так или иначе, венценосные супруги вместе в марте 1148 г. прибыли в Антиохию. И там у Алиеноры и князя Антиохийского Раймунда де Пуатье, приходившегося королеве родным дядей, случился пылкий роман. Говорили, что прекрасная герцогиня Аквитанская не обходила своими милостями и иных христианских рыцарей и что даже была якобы застигнута мужем и возлюбленным в объятиях некоего сарацинского пленника. Это повлекло за собой бракоразводный процесс, второй брак Алиеноры с английским королем Генрихом II, уход Аквитании под власть английской короны, превращение этого богатого герцогства в многовековое яблоко раздора между Англией и Францией. Однако все сказанное случится позднее и будет иметь отношение к собственно европейской истории, а также к Третьему крестовому походу, которому предшествовало множество других событий на Востоке, христианском и мусульманском.

^{Свадьба Алиеноры Аквитанской и Людовика VII. Миниатюра. XIII в.}

Тем временем на мусульманском Востоке происходило усиление Мосульского эмирата. Существенную роль при правлении Имад ад-Дина и его сына Нур ад-Дина играл курд по имени Ширкух. В 1154 г. он помог своему государю присоединить к Мосулу Дамаск. При нем активно действовал его племянник, сын брата, Юсуф ибн Айюб. Ширкух и его племянник отличились в борьбе с Иерусалимским королевством, а также с Египтом. А там, как мы помним, царствовала особая полуеретическая (или даже совсем еретическая) халифская династия Фатимидов. В 1169 г. Ширкух явился в Египет с армией, наполовину союзной, наполовину оккупационной. Он стал там главнокомандующим общей — египетской и мосульской — армией и великим визирем Египта при фактически безвластном и тяжело больном халифе ал-Адиде. Однако в том же году Ширкух умер, передав свои полномочия (халифа никто не спрашивал) не сыну, которого считал слишком легкомысленным и преданным суетным удовольствиям, а племяннику Юсуфу.

В 1171 г. новый великий визирь и главнокомандующий низложил умиравшего халифа, взял власть в свои руки и объявил себя султаном (не халифом!) Египта. Он принял, как это было положено по обычаю, особое тронное имя: Победоносный Царь, Защитник Веры, или по-арабски ал-Малик ан-Насир Салах ад-Дин. Европейцы именовали его Саладином. Особый египетский халифат был вообще упразднен. Саладин заявил о полном подчинении «повелителю правоверных», как именовали давно уже абсолютно безвластных, но пользующихся почетом халифов Багдадских. Халиф даже в 1175 г. утвердил султанский титул Салах ад-Дина. В преданиях о крестовых походах, в позднейшей историографии Саладин представляется как идеальный правитель, благороднейший человек. Это кое в чем соответствует истине, хотя не все его действия выдержали бы проверку на нравственность. Однако насколько вообще совместимы политика и мораль?

Первоначальной целью Саладина было объединение мусульманских владений в Сирии и Египте. В 1174 г. он захватил Дамаск, принадлежавший повелителю его отца и дяди, и ряд других городов, в 1182 г. — Алеппо. В 1186 г. мосульский правитель признал власть египетского султана. Христианские владения постепенно оказывались окруженными со всех сторон объединенным египетско-сирийским государством Саладина.

В отношении Иерусалимского королевства Салах ад-Дин проводил двойственную политику. Он совершал рейды на пограничные крепости. Однако 25 ноября 1177 г. Салах ад-Дин потерпел поражение от восемнадцатилетнего иерусалимского короля Балдуина IV. Тяжело больной король (у него была проказа) с 500 рыцарей (если верить хронистам) победил 30-тысячную армию противника. После этого султан в 1180 г. заключил вечный мир с христианами и… стал накапливать силы и ждать, будучи уверен, что какой-нибудь удобный случай подвернется. На Востоке умеют ждать.

Среди обитателей латинской Сирии было немало авантюристов. Но Рено Шатийонский затмил их всех. В 1152 г. этот младший отпрыск рыцарской семьи из Франции, обладавший серьезным мужским обаянием, женился на вдове князя Антиохийского и несколько лет сам носил этот титул. Кроме того, он получил некоторые земли к востоку от Мертвого моря и титул сеньора Трансиордании. В 1159 г. он попытался захватить принадлежавший Византии Кипр, но был изгнан оттуда. В 1160 г. попал в плен к сельджукам и освободился только через 16 лет. Вернувшись в Сирию, он обосновался в замке Крак к востоку от Иордана и совершал оттуда дальние грабительские набеги, доходя до границ Египта. Если же далеко идти не хотелось, Рено занимался грабежом купеческих караванов — замок его как раз находился на пути из Сирии в Египет и Аравию.

^{Завоевание Иерусалима сарацинами под предводительством султана Саладинав 1187 г. Франция. XV в.}

«Барон с большой дороги» отличался немалой силой, значительным обаянием, полным отсутствием чувства юмора и большой жестокостью. Так, обидевшись на шутку католического патриарха Антиохийского Петра II, Рено приказал схватить прелата, избить его и выставить на целый день на палящее солнце. Предварительно голову несчастного намазали медом, дабы привлечь мух.

Саладин неоднократно призывал иерусалимских королей принять меры к строптивому барону, однако у тех явно не хватало сил. В Иерусалимском королевстве все было неладно. После смерти Балдуина Прокаженного на престол претендовали граф Триполитанский Раймунд III и муж сестры покойного короля Сибиллы Гвидо Лузиньян. Последний и был избран королем, но и у Раймунда имелось немало сторонников. Он далеко не во всем следовал политике Иерусалима и сам заключал соглашения с Саладином.

И вот то ли в конце 1186 г., то ли в самом начале 1187 г. Рено захватил караван, следовавший из Дамаска в Каир. В караване находилась сестра (по другим, менее вероятным сведениям — мать) Саладина. Тот потребовал от Гвидо Лузиньяна освобождения родственницы, возвращения ей всего награбленного и, главное, наказания виновного. Король Гвидо был готов отпустить на свободу сестру (?) султана, вернуть ее имущество (это все было сделано — сестру, ее имущество вернули, ее приближенных освободили) и даже заплатить компенсацию. Однако наказать Рено он вряд ли мог — уж слишком тот был силен. Но даже не это главное. Как утверждают, Саладин поклялся убить Рено собственноручно и требовал его выдачи. А это было уже невозможно; недопустимо передавать христианина на суд и расправу нехристю. Целый ряд современных историков утверждают, что Защитником Веры двигал не гнев, а холодный расчет. Он прекрасно понимал, что Рено ему не выдадут. Он лишь искал благовидный предлог для объявления войны Иерусалимскому королевству и нашел его. Теперь Саладин с чистой совестью мог объявить джихад (точнее — газават; подробнее см. ниже) — священную войну против «врагов Аллаха, оскверняющих священную землю».

^{Взятие Иерусалима в 1187 г. войсками Саладина. Миниатюра. Франция. XV в.}

Соединенные мусульманские силы начали атаку на Иерусалимское королевство. Потерпели поражение несколько христианских воинств. 1 мая 1187 г. отряд тамплиеров был наголову разбит войском мусульман неподалеку от Назарета, из 90 тамплиеров (в отряде было еще 40 госпитальеров) спаслось только трое, в том числе великий магистр ордена Жерар де Ридфор, еще один «рыцарь удачи» наподобие Рено Шатийонского.

Бедный рыцарь из Фландрии Жерар де Ридфор прибыл в Святую Землю в начале 1170-х гг. и поступил на службу к Раймунду Триполитанскому. Тот продвигал храброго фламандца по службе, но Жерар служил графу за деньги (это называлось «денежный феод»), что считалось менее почетным, нежели служба за земельный феод. Возможность получить последний представилась в 1180 г. Умер владетель большого поместья на берегу Средиземного моря, оставив дочь-наследницу. По феодальным законам опекуном сироты, а значит, и человеком, имеющим право выдавать замуж свою подопечную, являлся ее сюзерен, в данном случае граф Триполитанский. Он пообещал руку наследницы Жерару, но затем передумал и отдал ее некоему купцу-итальянцу из Пизы. По преданию, за этот брак пизанец заплатил графу столько, сколько весила невеста. Раймунд получил десять тысяч безантов [30], что составило 60 кг золота. Жерар был в бешенстве: ему, рыцарю, предпочли какого-то торгаша! Он даже заболел от расстройства, лечился в госпитале тамплиеров и вступил в этот орден, где быстро сделал карьеру, в том числе благодаря своей храбрости, и уже в 1185 г. его избрали великим магистром рыцарей Храма.

Правда, в его храбрости было немало безрассудства и даже авантюризма. Упоминавшаяся выше битва 1 мая стала ярким примером такого авантюризма. Жерар с 130 рыцарями натолкнулся близ источника, который франки называли Крессон, в пустыне неподалеку от Назарета на семитысячное войско египтян. Все советовали ему отступить, в частности маршал тамплиеров Жак де Майи. Если верить анонимному летописцу, автору так называемого «Итинерария[31] короля Ричарда»[32], великий магистр обрушился на маршала: «Вы говорите как человек, который хотел бы удрать; вы слишком любите эту белокурую голову, каковую так хотели бы сохранить». Брат Жак гордо отвечал: «Я умру перед лицом врага как честный человек. Это вы повернете поводья как предатель». Жерар де Ридфор повел своих людей в атаку, Жак де Майи сложил свою белокурую голову, де Ридфору удалось спастись и доскакать до Назарета с еще двумя рыцарями Храма — это все, кому удалось выжить в той битве (упомянутый автор «Итинерария» так назвал Жерара: «Он, составлявший тогда треть рыцарей», то есть Жерар и два его собрата — вот и все тамплиеры, кто смог спастись). Впрочем, трусом и предателем его все же не называли.

И еще одна, кроме жажды битв и славы, пламенная страсть была у Жерара де Ридфора: всепоглощающая ненависть к Раймунду Триполитанскому. Говорили, что, принося четыре обета тамплиера (как мы помним, бедности, целомудрия, послушания и обязательства сражаться с неверными), новоявленный рыцарь Храма прибавил к ним пятый: отомстить графу Триполитанскому. Может быть, именно этот обет сыграл не последнюю роль в роковой битве при Хаттине.

2 июля 1187 г. сарацины взяли город Тивериада. Крестоносцы в тот момент находились близ Тивериадского озера. Раймунд Триполитанский настоятельно советовал не уходить оттуда и не торопиться с атакой на мусульман. Насколько можно судить (хроники прямо ничего не говорят о планах Раймунда), граф предпочитал, чтобы Саладин проявил инициативу и либо напал сам на крестоносцев, занимавших удобную позицию, и тогда можно было связать его действия и, если не победить, то во всяком случае замедлить его движение к Иерусалиму, либо, если он продолжит движение к Святому Граду, попытаться опередить его и увеличить число защитников столицы королевства. Город Тивериада был в тот момент осажден армией Саладина. В городе оставалась семья Раймунда. Но он заявлял, что не надо идти на Тивериаду, главное — сохранить войско. «Тивериада принадлежит мне, — говорил он, — так же как моя жена и мое состояние, и никто не потеряет столько, сколько я, если город будет утрачен… Если они захватят мою жену, моих людей и мое добро и разрушат мой город, я возвращу это, когда смогу, и отстрою свой город, когда смогу, ибо предпочитаю лучше видеть разрушенной Тивериаду, нежели погибшей всю Святую Землю».

Но Рено Шатийонский и Жерар де Ридфор обвинили графа в трусости. Они явились к королю Гвидо в его шатер и заявили, что медлить нельзя, что поскольку при войске находится великая святыня — частица Святого Древа, того креста, на котором был распят Спаситель, то поражение невозможно. Жерар уговаривал короля: «Сир, верите ли вы этому предателю, который дал вам подобный совет? Он вам его дал, чтобы вас опозорить! Ибо великий стыд и великие упреки падут на вас, если вы позволите захватить город»[33]. Великий магистр утверждал, если верить хронисту, что «тамплиеры готовы сбросить свои белые плащи, продать и заложить все, что у них есть, только чтобы отомстить за смерть своих братьев у Крессонского источника» (Жерар явно любил мстить, и, уж конечно, должен был действовать наперекор Раймунду).

^{Битва при Хаттине. Средневековая миниатюра}

Франки пошли навстречу мусульманам. «О Господи! Война проиграна, и мы все мертвецы. Королевству пришел конец!» — воскликнул Раймунд. 4 июля основное войско Иерусалимского королевства заняло боевые позиции на холме близ деревни Хаттин между Назаретом и Тивериадским озером. Этот холм имел форму полумесяца, потому получил название Рога Хаттина. Позицию выбрали крайне неудачно, ибо франки могли быть легко отрезаны от воды. Но мнение Рено Шатийонского и Жерара де Ридфора возобладало. Битва началась. Саладин не торопился поразить латинян в битве и предпочел отрезать их от озера. Стояла страшная жара, не хватало питьевой воды. Мусульмане подожгли траву и кустарник, так что рыцарей, выстроившихся на холме, окутали столбы дыма. Крестоносцев блокировали на холме, и они, как и предсказывал Раймунд, не смогли добраться до воды. Страдая от жажды, франки вынуждены были сдаться. Позднее некоторые благорасположенные к королю Гвидо и магистру Жерару хронисты утверждали, что граф Раймунд перебежал на сторону мусульман. Якобы он желал отомстить христианам за то, что королем Иерусалимским избрали не его, а Гвидо Лузиньяна. Ныне доказано, что это клевета. Граф вроде бы вырывался из кольца окружения, но сражался до последнего и то ли погиб тогда же, то ли вскоре, защищая Триполи, столицу своих владений. Короче, разгром воинов Божьих был полный. Король, великий магистр, знатнейшие бароны и в их числе Рено попали в плен, а в качестве трофея в руки неверных попала та самая частица Святого Креста, которая должна была обеспечить франкам победу.

Большинству пленников, в том числе королю и великому магистру, Саладин сохранил жизнь. По преданию, передаваемому многими исламскими историками, Саладин милостиво обошелся со многими пленниками. Страдающему от жажды королю Гвидо султан протянул кубок с охлажденным питьем. Отпив, король Иерусалимский передал этот кубок Рено Шатийонскому. По обычаям арабов, вкусивший хлеба и воды становится гостем того, кто дал ему еду и питье, и как гость пользуется неприкосновенностью. Саладин якобы сказал: «Этот нечестивый пил воду без моего разрешения, потому на него не распространяется гарантия неприкосновенности». После этого Саладин то ли самолично во исполнение клятвы отрубил сеньору Трансиорданскому голову, то ли отсек только руку, а остальное довершили его люди. В любом варианте Салах ад-Дину приписываются слова, обращенные к Рено: «Я тот, кто отомстил тебе за пророка Мухаммада. Аллах быстро отнесет твою душу в адское пламя». Христианские хронисты добавляют, что Саладин по обычаю предложил Рено принять ислам, но тот ответил, что лучше бы уж Саладину принять христианство, и добавил: «Если бы ты уверовал в истинного Бога, то избежал бы адских мук, которые тебе, несомненно, уготованы» — и был казнен только после этого ответа.

^{Смерть Рено де Шатийона. Миниатюра. XV в.}

Более 200 тамплиеров и госпитальеров также были преданы казни. Перед смертью им предложили «выкликнуть закон», то есть принять ислам. Все они дружно отказались. По преданию, Саладин выкупался в их крови (это весьма сомнительно), но Жерар избежал смерти ценой передачи Саладину замка тамплиеров в Газе. Иные утверждали также, что он «выкликнул закон», но это, скорее всего, домыслы современников-недоброжелателей.

Казалось, Иерусалимскому королевству осталось недолго существовать. Уже 10 июля мусульмане взяли Акру, 6 августа — Яффу, Сидон и Бейрут, в том же августе — ряд других городов. Во второй половине сентября силы султана осадили Иерусалим. Гарнизон был не в состоянии защищать город от 60-тысячной армии Саладина. После нескольких дней осады правившая в Святом Городе в тот момент королева Иерусалимская Сибилла приняла решение открыть ворота и сдаться на милость победителя. 2 октября 1187 г. мечеть Омара снова стала мусульманской святыней. С нее сбили крест и водрузили — снова — зеленое знамя с надписью «Нет Бога кроме Аллаха, и Мухаммад — пророк его».

^{Армия Саладина. Миниатюра. XV в.}

В отличие от взятия Святого Города крестоносцами на этот раз не было ни бессмысленных жестокостей, ни разрушений. Христианам разрешалось в течение 40 дней покинуть Иерусалим. Правда, требовалось заплатить весьма солидный выкуп: 10 золотых с каждого мужчины, 5 — с каждой женщины, 1 — с ребенка. Более 20 тысяч бедняков не смогли собрать таких денег. За часть из них — примерно за семь тысяч — заплатили тамплиеры и иоанниты, но почти 15 тысяч человек были проданы в рабство. К весне 1189 г. от прежнего Иерусалимского королевства остались лишь города Антиохия, Триполи (но территории соответствующих княжества и графства сильно уменьшились) и героически оборонявшийся Тир, а также оплот иоаннитов замок Крак де Шевалье.

Известие о падении Иерусалима поразило Европу как удар молнии. Папа Урбан III, узнав об этом, умер от потрясения. Его преемник Григорий VIII уже 29 октября провозгласил новый, Третий крестовый поход. Среди папских требований было прекращение всех войн между христианскими государями. Крест приняли император Фридрих I Барбаросса, король Франции Филипп II, который впоследствии получит почетное прозвание Август (в честь римского императора Августа), а также король Англии Генрих II. Сборы заняли немало времени и потребовали много сил и средств. В Англии и Франции ввели особую подать — так называемую Саладинову десятину, десятипроцентный налог на любой доход. От уплаты этого налога не освобождался никто, даже Церковь была обязана его платить.

Первым в путь 11 мая 1189 г. двинулось немецкое войско, насчитывавшее около 30 тыс. человек, во главе с Фридрихом Барбароссой, который как император, а следовательно, в глазах людей той эпохи светский глава всех христиан (этого не отрицали и папы, считавшие, правда, свой сан выше) должен был стать главнокомандующим общими силами крестоносцев. Немолодой — ему было более 65 лет, преклонный по тем временам возраст — государь, которого впору было называть уже не Барбаросса (по-итальянски буквально «Краснобородый», т. е. «Рыжебородый»; смуглые итальянцы, в стране которых Фридрих много и не всегда успешно воевал, дивились его золотистой растительности на лице), а Барбабьянка («Белобородый»), мечтал увенчать свое правление великим деянием — освобождением Иерусалима.

Правда, характер подготовки похода и выбранный маршрут вызывали у современников и позднейших историков вопрос: не было ли у Фридриха кроме цели явной — освобождения Гроба Господня — еще и какой-то тайной цели? В отличие от большинства европейских монархов, избравших морской путь в Святую Землю, Барбаросса шел со своим войском по суше. Было отправлено посольство к королю Венгрии Беле III с просьбой о беспрепятственном проходе. Тогда же начались переговоры с турецким правителем Иконийского, он же Румский, султаната Кылыч-Арсланом II, врагом Саладина. В Германию прибыли послы византийского императора Исаака II Ангела. С ним также было заключено соглашение о проходе через византийскую территорию, о гарантиях безопасности крестоносцев, о снабжении армии Барбароссы продовольствием и т. п. Прислал своих представителей великий жупан (князь) Сербии Стефан Неманя, с которым обсуждались те же темы. Какие-то переговоры вроде бы велись и с болгарским царем Иваном Асенем I. Перед началом похода сам грозный Саладин обратился к императору с любопытным предложением: тот добивается сдачи последних городов в латинской Сирии, а Победоносный Царь, Защитник Веры вернет христианские реликвии (частицу Креста Господня и Святое Копье) и некоторые захваченные монастыри, освободит всех пленных, разрешит свободно проводить богослужение в храме Гроба Господня и обеспечит беспрепятственный доступ паломникам ко всем христианским святыням. Эти предложения были отвергнуты.

Византийские власти с беспокойством следили за происходящим. Отношения между императорами Востока и Запада были, как мы помним, не лучшими со времен Карла Великого. Василевсы не желали признавать императорский титул за какими-то «варварами», императоры Запада и римские папы не оставляли надежд на воссоединение Церквей под эгидой Рима. Да и союзники Фридриха не внушали доверия в Новом Риме. Кылыч-Арслан был врагом не только Саладина, но и Ромейской державы. Стефан Неманя не только добился полной независимости от Константинополя, но еще и претендовал на некоторые земли Греческой империи. Иван Асень являлся, с византийской точки зрения, мятежником и сепаратистом, ибо добился в результате победоносного мятежа 1186 г. восстановления независимости Болгарии от Византии, уничтожившей так называемое (позднейшими историками) Первое Болгарские царство в 1018 г.

В Константинополе возникало опасение: а не собирается ли Барбаросса с помощью своих союзников захватить Византийскую империю? Некоторые хроники сообщают, что великий жупан и болгарский царь делали Фридриху предложения — признать его единственным законным императором в мире, помочь свергнуть греческих владык, конечно же, за значительные территориальные уступки в пользу Сербии и Болгарии. Если это правда, то указанных государей не смущало, что византийские правители были их единоверцами — православными, тогда как император — католиком. Ответ Барбароссы (если он вообще последовал) нам неизвестен. Однако предположение (конечно, только предположение) о том, что император захочет увенчать свой жизненный путь не только отвоеванием Иерусалима, но и восстановлением единой Римской империи, не лишено смысла.

Не лишено также смысла и другое предположение, подтверждаемое некоторыми, правда, позднейшими хронистами, о том, что Саладин предлагал ромеям то же, что он предлагал Барбароссе, при условии, что они откажутся от любых контактов с Румским султаном, а равно не признают никаких прав франков на Святую Землю.

Все это объясняет трудности похода, превратившегося в военную экспедицию еще до вступления в Палестину. Даже более или менее союзные сербы и болгары без восторга встречали крестоносцев, в которых видели еретиков-католиков, а также — по большей части вполне справедливо — грабителей. Еще сложнее было пройти через Ромейскую державу. Там шли настоящие военные действия. Пробиваться приходилось с боями. 24 августа 1189 г. армия Барбароссы вошла в Филиппополь, заняла ряд укрепленных пунктов около города и захватила продовольственные склады в нем. На следующий день посланцы Исаака Ангела передали Фридриху требование василевса оставить ему заложников и поклясться уступить часть будущих завоеваний, если Барбаросса собирается продолжать свой путь. Тот не согласился, но отправил владыке Восточной империи послов, каковых Исаак повелел бросить в темницу. Рассвирепев, Краснобородый приказал своей армии идти на Константинополь, предавая на своем пути все огню и мечу. В конце октября он овладел Адрианополем, а 16 ноября 1189 г. даже написал своему сыну Генриху, будущему императору Генриху VI, оставшемуся наместником Западной империи, чтобы тот снарядил флот и послал подкрепление, а также убедил Папу объявить крестовый поход против Греческого царства. Иначе, считал Барбаросса, не удастся переправиться через Босфор и пойти в Святую Землю. До этого, однако, не дошло.

Наконец, 21 января 1190 г. оба императора заключили соглашение, в соответствии с которым Фридрих обещался не идти на Константинополь, а Исаак отказывался от своих требований. 24 февраля они подписали окончательный договор, по которому крестоносцы 25–29 марта были переправлены в Малую Азию. Поход по Малой Азии тоже оказался нелегким. Христиан встретили засушливые земли и враждебное местное население. На территории Иконийского султаната на них непрерывно нападали отряды турок, несмотря на все договоренности с Кылыч-Арсланом (то ли султан вел двойную игру, то ли турки не спешили выполнять приказы своего повелителя, ставя борьбу с неверными выше долга подданных). Тем временем в самом султанате произошел переворот. Сын Кылыч-Арслана Кутб-ад-дин отрешил отца от власти и стал требовать от крестоносцев деньги за проход по стране. Пришлось прорываться с боями. 18 мая 1190 г. была взята Конья, она же Иконий, причем победоносную атаку на совершившую вылазку турецкую конницу возглавлял сам престарелый император. Наконец, 10 июня 1190 г. войско достигло протекающей в южной части Малоазийского полуострова горной речки Салеф. По нелепой случайности император погиб при переправе через нее.

Существуют две версии гибели седобородого императора. Первая, более романтическая, гласит: как истинный рыцарь Фридрих не должен был в походе снимать доспехи и сходить с коня, кроме как на привале. Потому и Салеф он форсировал верхом. Конь перестал чувствовать ногами дно, забился и сбросил всадника, который камнем пошел ко дну, увлекаемый тяжестью своего воинского облачения. По другой версии, император благополучно переправился через эту реку, остановился отдохнуть и решил искупаться. Фридрих был прекрасным пловцом, но то ли не смог справится с быстрым течением, то ли у него начались судороги, а может быть, и сердечный приступ из-за резкого перепада температур между раскаленным воздухом и ледяной водой. Барбароссу извлекли из воды уже мертвым.

Случившееся вызвало шок среди крестоносцев. Как рассказывает, все же сильно преувеличивая, анонимный хронист-очевидец, «так все были охвачены сильным горем, что некоторые, мечась между ужасом и надеждой, кончали с собой; другие же, отчаявшись и видя, что Бог словно не заботится о них, отрекались от христианской веры и вместе со своими людьми переходили в язычество». Значительная часть немецкого войска вернулась домой. Некоторые под предводительством сына Барбароссы герцога Фридриха Швабского двинулись далее, в Святую Землю. После смерти герцога Фридриха от чумы (или цинги) немецких крестоносцев возглавил прибывший позднее герцог Леопольд V Австрийский.

Тело Барбароссы было решено захоронить в освобожденном Иерусалиме. Но, поскольку отбить Святой Город у мусульман, как мы увидим ниже, не удалось (историки доныне спорят о том, каков был бы исход Третьего крестового похода, останься Барбаросса в живых), мы и сейчас не знаем, где покоятся в Святой Земле останки Фридриха Рыжебородого.

На этом заканчивается история Барбароссы и начинается легенда. Легенда гласит: в горе Киффхёйзер, что в Тюрингии, уже несколько сотен лет спит император Фридрих Барбаросса. Его огромная рыжая борода проросла через мраморный стол в этой пещере. Но настанет день — и это будет черный день для немецкого народа, время самых тяжких бедствий, — когда император проснется, выйдет из пещеры, возглавит свой народ, поведет его от победы к победе и превратит этот черный день в самый светлый.

Такова сложившаяся к концу XV в. легенда об императоре Фридрихе I. Собственно, истоки этой легенды возникли еще до смерти Барбароссы и даже до его рождения. Мы упоминали выше, что еще в Х в. Адсон из Туля заявлял, что борьбу с антихристом поведет не Сам Христос, а некий государь. Позднее, в XIII в. стали говорить о том, что этот государь, Праведный Царь, установит тысячелетнее Царство Божие на земле и возвратит Церковь в апостольское состояние. Таковым Царем должен быть реальный государь, который не умер, а где-то скрывается либо спит и появится перед концом света.

^{Фигура спящего Барбароссы}

Первоначально этот «уснувший император» идентифицировался с внуком Барбароссы императором Фридрихом II (о нем см. ниже). Но в XV в. он однозначно был отождествлен с Барбароссой, а местом его сна стала в преданиях пещера в горе Киффхёйзер. Тогда же возникли и начали все более укрепляться представления о том, что император проснется не перед концом света, а просто в трудные времена и, как говорится в одном тексте той поры, «придет освободить Германию от рабства, дабы дать ей первое место в мире».

И здесь начинается смещение акцентов в образе Барбароссы. Этот император Священной Римской империи, то есть государства наднационального по определению, человек, куда более озабоченный укреплением императорского авторитета в мире и в Святой Земле, но не власти своей в Германии и не места Германии в мире, становится воплощением немецкого национального духа. Особенно ярко это проявилось в XIX в., во времена от Наполеоновских войн до объединения Германии в 1871 г., когда Барбаросса воспринимался как символ этого объединения. Во второй половине XIX в. в одной из баллад немецкого поэта-романтика Фридриха Иоганна Рюккерта местонахождением «уснувшего императора» оказывается пещера в Баварских Альпах близ города Берхтесгадена. Именно там построит свою резиденцию «Орлиное гнездо» весьма увлекавшийся легендой о Барбароссе Гитлер. И в прямом противоречии с исторической истиной — борьба со славянскими народами на востоке империи не была сколько-нибудь заметной целью императора Фридриха I — назовет свой план нападения на СССР планом «Барбаросса».

^{Фридрих I Барбаросса}

Неожиданная смерть императора сильно помешала крестовому походу. Барбаросса по самому своему сану был признанным лидером похода. После его гибели на это место могли претендовать уже двое — короли Англии и Франции, чьи отношения оставляли желать лучшего.

В результате упоминавшегося выше любовно-политического скандала и развода Алиеноры с Людовиком Молодым Аквитания ушла из-под власти французской короны. Несмотря на весьма скандальные условия развода, на руку молодой герцогини оказалось множество претендентов. Победителем в этом «конкурсе» оказался граф Анжуйский, Мэнский и Туреньский Анри (Генрих) Плантагенет. В 1154 г. он выиграет еще одну игру. В результате борьбы за престол именно Генрих овладеет английским троном. Почти 2/3 Франции оказались под властью английской короны (Нормандия, объединенная с английской короной, анжуйские наследственные владения рода Плантагенетов, Аквитания — по браку, ряд иных владений), хотя английский монарх и должен был приносить французскому королю вассальную присягу за эти земли.

^{Ричард Львиное Сердце. Гравюра. XVIII в.}

Семейная жизнь Генриха и Алиеноры не задалась. Король изменял жене направо и налево, она настраивала против него сыновей. В эту борьбу вмешался Филипп Французский, прозванный, как говорилось выше, Августом. Впрочем, при жизни Филиппа чаще всего называли Завоевателем, ибо он лелеял мечту вернуть под власть французской короны земли Плантагенетов на континенте. Филипп, почти гениальный политик, талантливый правитель, тонкий дипломат и умелый интриган, сумел восстановить против отца сыновей короля Англии. Это были его будущие преемники: Ричард, который получит позднее прозвище Львиное Сердце, и Иоанн, прозванный Безземельным (еще в 1170 г. Генрих выделил своим сыновьям — не все они пережили отца — уделы, но Иоанн был еще слишком юным и ничего не получил, кроме названного прозвища).

Впрочем, основания для нелюбви Ричарда к отцу действительно были. В 1174 г. Ричард был обручен с Алисой, сестрой Филиппа Августа. В знак того, что этот брак действительно состоится, ее даже отправили в Англию. Но вскоре поползли слухи, что стареющий король (ему уже было за 40, немалый по тем временам возраст) вступил в любовную связь с невестой сына. Это не прибавило симпатий Ричарда к отцу. Филипп тут же воспользовался этим и, изображая искреннюю дружбу к Ричарду (французский король был отменным лицедеем), использовал Ричарда против Генриха.

Провозглашение крестового похода заставило королей прекратить военные действия. Они объявили о принятии креста и съехались для заключения мира. Однако поцелуй мира, которым они обменялись в январе 1189 г., оказался достаточно горьким. Французский король попросил Генриха передать Ричарду, которого Филипп постоянно именовал лучшим другом, все континентальные владения английской короны, верховным владетелем которых, как мы указали выше, был король Франции, но по запутанной логике феодального права герцогские (и другие) титулы, как мы тоже говорили, носил король Англии. Генрих отказал. Тогда Филипп сам на правах верховного сюзерена отдал наследнику английского престола эти земли в вассальное владение. Помимо этого, поскольку в Англии отсутствовали строгие правила престолонаследия (старший из сыновей монарха обладал преимуществом по традиции, но не по закону), Ричард требовал, чтобы отец официально признал его наследником. Генрих и с этим не спешил.

Тогда, невзирая на необходимость отправиться в крестовый поход, отец и сын, на стороне которого выступал французский король, схлестнулись в схватке. Весну и часть лета 1189 г. Филипп и Ричард гонялись за Генрихом по его землям на континенте. Наконец старый король запросил мира и согласился на все условия противников. Он внезапно и тяжело заболел и чувствовал приближение смерти. Генрих умер 6 июля того же года, брошенный всеми, включая слуг. Все его имущество и сокровищницу разграбили и даже сняли с трупа королевские одежды. Ричард стал королем Англии по праву наследования. Казалось, между двумя державами наступит вечный мир и оба государя отправятся в крестовый поход в состоянии нерушимой дружбы и трогательного единства. В поход они выступили, но единства не получилось. Причиной тому стали как личные, так и политические и даже культурные особенности каждого из монархов.

Филипп II принял крест почти против воли, под давлением Церкви и, насколько применим этот термин к Средневековью, общественного мнения. Главное для него оставалось во Франции, точнее в английских владениях во Франции, завладеть которыми он мечтал. Основным же препятствием к исполнению этой мечты являлся Ричард. Естественно, все выражения любви Филиппа к Ричарду были пустой видимостью.

Ричард — полная противоположность Филиппу. Он родился в Англии, в Оксфорде. Но истинной его родиной была земля его матери, Южная Франция, родными языками — французский, он же северофранцузский, и старопровансальский, он же окситанский, он же южнофранцузский язык, на котором была создана великая поэзия трубадуров. Ричард владел также латынью и итальянским. Однако английским, который, впрочем, не был тогда языком ни культуры, ни государственного управления, а являлся лишь разговорным языком английского простонародья, не владел вовсе. Ричард получил прекрасное образование, был тонким ценителем музыки и поэзии, неплохим поэтом, физически очень сильным, мастерски владевшим оружием, заядлым охотником, человеком редкого личного мужества, щедрости и благородства. Одновременно с этим он был жесток, даже свиреп, коварен, жаден до денег и добычи. Ричард был безрассудным искателем приключений, необычайно заносчивым, славолюбивым и властолюбивым, увлекавшимся химерами подвигов и завоеваний. Он не обращал внимания на повседневные дела управления своими владениями.

Прибыв в Англию, Ричард I короновался 3 сентября 1189 г. в Лондоне, что было отмечено не только пышными пирами, но и грандиозным еврейским погромом. Повод к погрому дал сам Ричард, потребовав от иудейской общины огромного взноса в казну. В требовании своем, публично объявленном, новый король, дабы доказать обоснованность этих взносов, обрушился на народ Израилев с обвинениями в богоубийстве: мол, вы убили Христа, так что теперь платите за освобождение Его гроба. Таким образом, взнос требовался для крестового похода. Но лондонцы восприняли королевское обращение к иудеям как разрешение на погром и даже призыв к нему.

Ричард был искренне верующим человеком. Но для него освобождение Иерусалима было не только, а может быть, и не столько религиозным, сколько беспримерным рыцарским подвигом. Рыцарское стремление к славе в личности английского короля доходило до предела. На то, чтобы стать первым христианским воином в мире, он направил свой значительный талант военачальника и немалые административные способности.

Средства для крестового похода собрали менее чем за год и крайне радикальными способами. Ричард пустил на снаряжение войска всю государственную казну, тройной годовой доход, продавал места епископов и шерифов, титулы и льготы, за деньги отказался от верховного сюзеренитета над Шотландией. Он посадил в тюрьму всех главных советников отца и выпустил только за выкуп. «Я продал бы Лондон, если бы нашелся покупатель», — говорил Ричард. На собранные деньги построили флот, экипировали армию, сделали запасы оружия, амуниции, продуктов питания.

4 июля 1190 г. Ричард, оставив во главе Англии своего брата Иоанна и Уильяма Лоншана, епископа Илийского, канцлера и верховного судью, двинулся в путь через Францию. Англичане и французы сошлись в бургундском городе Везеле, заключили соглашение о разделе грядущей добычи (предполагалось делить ее поровну) и отправились дальше. Трудности со снабжением заставили оба войска разделиться. Соединились они лишь в Мессине, городе в Сицилии, куда Филипп II прибыл в начале, а Ричард I в конце сентября 1190 г.

^{Ричард Львиное Сердце в поединке выбивает из седла Саладина. Рисунок, воплощающий мечту крестоносцев. Англия. 1340 г.}

Именно в Сицилии Филипп и Ричард рассорились. Впрочем, король Англии нашел здесь и других врагов, в искусстве наживать которых он поистине не знал равных. Он вмешался в династический конфликт на Сицилии. Королем Сицилии был избран в 1189 г. (коронован в 1190 г.) Танкред ди Лечче, внебрачный отпрыск царствующей династии, тогда как Ричард пытался поддержать другого кандидата. Сицилийцы были недовольны вмешательством английского короля в их дела, а равно и вызывающим поведением англичан. Мелкий скандал — ссора одного из наемников Ричарда с мессинской торговкой хлебом — вылился в вооруженное столкновение воинов Божьих с единоверными жителями Мессины. Ричард I узрел в этом вызов ему лично и приказал штурмовать Мессину с суши и с моря. Филипп Август формально держался нейтралитета. Тайком же он сговаривался с Танкредом и даже пытался противодействовать английскому флоту. Город все же был взят и отдан на разграбление. Филипп, не принимавший участия в штурме, потребовал своей доли в добыче, но не получил ее. Когда Ричард все же договорился с Танкредом, ибо у них обнаружился общий противник — сын Барбароссы император Генрих VI, также претендовавший на Сицилию, то король Англии получил от короля Сицилии в знак примирения 20 тысяч унций [34] золота. Филипп предъявил претензии на половину этой суммы, но Ричард дал ему только треть. Наконец, туда же, в Мессину прибыла невеста Ричарда, Беренгария, дочь короля Наварры Санчо VI. Филипп вспомнил о правах своей сестры Алисы. В ответ Ричард пригрозил публичным расследованием ее отношений с покойным Генрихом II. Филипп ограничился в своих притязаниях денежной суммой и возвратом графств Вексен и Жизор на границах Нормандии; эти графства должны были быть приданым Алисы. Все произошедшее отнюдь не способствовало теплым отношениям между монархами. Наконец французский король 30 марта 1191 г. отплыл в Святую Землю, не дожидаясь своего венценосного коллегу.

Ричард поднял паруса десять дней спустя и 5 мая 1191 г. прибыл на Кипр. В тот момент островом правил родственник византийской правящей династии Исаак Комнин, провозгласивший себя в 1185 г. независимым императором. (Неясно, впрочем, императором чего. Особая кипрская империя вроде бы не учреждалась, на всю Ромейскую державу Исаак опять же вроде бы не претендовал.) Незадолго до появления там Ричарда у берегов острова разбилось несколько судов с крестоносцами. Исаак взял пилигримов в плен, а также захватил прибывший первым корабль из флотилии Ричарда, на котором плыла Беренгария. Ричард в резкой форме потребовал освободить пленных, но наткнулся на насмешливый отказ. Тогда он начал войну, менее чем за месяц занял остров и взял огромную добычу. Покинутый всеми Исаак Комнин дал знать Ричарду, что готов сдаться на его милость, если только король будет с ним обращаться как со знатным пленником и «не наложит на него ни железные цепи, ни веревочные узы». Ричард поклялся и приказал заковать Исаака в серебряные кандалы.

^{Сцена турнира из эпоса «Тристан и Изольда». Миниатюра. XV в.}

Надо сказать, что это весьма характерная для Средневековья история. Может быть, король-рыцарь, любимец поэтов Ричард читал какой-то из романов о Тристане и Изольде. В сочинении трувера Беруля «Роман о Тристане» рассказывается следующая история. Изольду завистники обвинили (надо сказать, совершенно обоснованно) в измене мужу, королю Марку. Королева заявляет, что готова очиститься от обвинений клятвой на святых мощах. Клятву следовало принести прилюдно, на лугу у реки. Изольда подходит к месту сбора всего двора с другого берега и просит оказавшегося там некоего прокаженного нищего перенести ее через реку, что тот и проделывает, посадив королеву на шею. После чего, по Берулю (излагаю прозой и прошу прощения за некоторые натуралистические подробности), произносит: «Господа! Господь пришел мне на помощь! Я вижу здесь святые реликвии. Послушайте клятву, которой я поклянусь, чтобы вернуть королю Марку доверие ко мне. Господом, святым Привратником (св. Петром. — Д. Х. ), святым Иларием, всем святым, что здесь есть, этими реликвиями и теми, которых здесь нет, и всем, что есть в мире, я клянусь, что ни один мужчина не был у меня между ног, если не считать этого прокаженного, который был моим вьючным животным и перенес меня сюда, и моего мужа короля Марка. Я исключаю только этих двух мужчин из моей клятвы, и никого больше. Что же касается этих двух, прокаженного и короля Марка, моего мужа, я не могу отрицать, что так было. Вы все видели, что этого прокаженного я обнимала ногами, и я готова подтвердить это своей клятвой».

И ведь Изольда формально не солгала. Нищим прокаженным был переодетый Тристан, заранее предупрежденный королевой, а клятва была составлена так, что пребывание Тристана в указанном Изольдой месте ее тела при обстоятельствах иных, нежели форсирование речки, и не упоминается, и прямо, под присягой не отрицается. И Господь, видимо, принял эту уловку и не покарал Изольду за клятвопреступление. Так что и Ричард формально не нарушил слова!

На Кипре было создано особое королевство, которое Ричард отдал лишившемуся иерусалимского трона Гвидо Лузиньяну. Кипрское королевство, ставшее важным оплотом франков в Восточном Средиземноморье и, по мнению большинства историков, давшее возможность некоторое время продержаться латинской Сирии, просуществовало дольше всех остальных крестоносных государств. Лишь в 1489 г. им завладела, по завещанию последней государыни острова, Венецианская республика (по Шекспиру, знаменитый венецианский мавр Отелло был губернатором Кипра).

Там же, на Кипре, в городе Лимасол Ричард торжественно справил свадьбу с Беренгарией и отбыл 5 июня 1190 г. к цели своего похода. 8 июня король Англии высадился в Палестине.

Крестоносцы направлением главного удара назначили Акру, крепость-порт, город, являвшийся морскими воротами Иерусалима. После прибытия под стены Акры Филиппа II отряды ратников Христовых воспряли духом. Однако на совете вождей крестоносцев было принято решение подождать с окончательным штурмом до прибытия Ричарда. Первый штурм предприняли 14 июня, и он оказался неудачным. Вскоре военные действия приостановились по двум причинам. Во-первых, в лагере осаждавших вспыхнула какая-то болезнь; хронисты называли ее чумой, но скорее всего это была цинга. Во-вторых, короли перессорились из-за того, кому возглавить Иерусалимское королевство. В общем-то они делили шкуру неубитого медведя, ибо Иерусалим оставался в руках Саладина. Ричард требовал возвращения на трон Гвидо Лузиньяна, Филипп настаивал на кандидатуре маркграфа Конрада Монферратского, который прибыл в Святую Землю в 1187 г., прославился защитой Тира от Саладина и провозгласил себя королем в 1190 г. Распри усугублялись тем, что каждый из европейских монархов пытался вести переговоры с Саладином и одновременно обвинял другого в этих переговорах. Особенно усердствовал Филипп, постоянно заявлявший об измене Ричарда и чуть ли не о переходе его в ислам. Вообще, Ричард обращался с египетским султаном по всем правилам рыцарского вежества, но Филипп старался представить его действия в дурном свете.

В начале боев вокруг Акры отношения между враждующими сторонами были отмечены чуть ли не братскими чувствами. Как отмечает арабский летописец, «своеобразная дружба связывала франков и правоверных. Когда заканчивали сражаться, завязывалась беседа, и долгие походы в гости друг к другу заканчивались совместными танцами или песнями, час же спустя снова начинался бой».

Нам придется коснуться весьма деликатной темы. Современный историк Джеймс Рестон как о чем-то общеизвестном пишет о Филиппе и Ричарде: «Скользкий Филипп Август, король Франции, товарищ Ричарда в делах любви и войны, который соперничал за верховенство со своим бывшим возлюбленным во время Крестового похода и наконец предал короля Ричарда со всей страстью отвергнутого любовника». То есть гомосексуальные отношения между Ричардом (он выступает активной стороной) и Филиппом (сторона пассивная) считаются доказанными. О том же с уверенностью в своей популярной «Истории Англии» пишет Айзек Азимов. На это всячески намекается в известной пьесе Джеймса Голдмена «Лев зимой», по которой был поставлен фильм с Питером О’Тулом и Кэтрин Хёпберн, а также спектакль в Театре им. Е. Б. Вахтангова с В. С. Лановым в главной роли. Откуда взялись эти сведения? Английский хронист Роджер из Хоудена пишет об отношениях Филиппа, только что ставшего королем, и Ричарда, бывшего еще герцогом Аквитанским: «Ричард, герцог Аквитании, сын короля Англии, заключил перемирие с Филиппом, королем Франции, который свидетельствовал ему такое почтение, что ели они каждый день за одним столом из одной тарелки, и даже ночью ложе не разделяло их. Король Франции дорожил им как своей душой». Казалось бы, все ясно, тем более что нечто подобное почти слово в слово повторяют и другие хронисты (впрочем, возможно, что они просто списывали друг у друга, что тогда плагиатом не считалось). Но вот что сообщал английский летописец Мэтью Пэрис о перипетиях борьбы и примирения Генриха II с его старшим сыном и соправителем Генрихом по прозвищу Молодой Король (он умер прежде отца): «Год 1176, два короля Англии, отец и сын, прибыли в Англию; каждый день они ели за одним столом и наслаждались на одном ложе ночным покоем». Но об однополой любви отца и сына никто не говорит, тем более что Генрих II был весьма женолюбив и не замечен в склонности к молодым людям.

Дело в другом — в ином, нежели сегодня, отношении к телу, к интимной жизни. Немецкий социолог Норберт Элиас показал, что в Средние века, например, отсутствовали даже представления о необходимости индивидуальной посуды, о личном белье, полотенцах или салфетках. Соседи по столу — это свидетельствовало об их близости, совершенно не обязательно любовной — ели из одной миски, пили из одного кубка, и книги о застольных манерах утверждали, что, передавая соседу кубок с вином, надо его повернуть, чтобы сосед не касался губами того края, который испачкан жирными губами соседа. (Кстати, требовалось также выплевывать кости под стол, а не на стол перед собой, вытирать руки о скатерть, а не о полы одежды соседа и т. п.) То же касалось и сна. Не только друзья спали на одном ложе. Существовал обычай, согласно которому почетного гостя клали супруги в свою постель между собой, что ровным счетом ничего не значило, хотя различные новеллы обыгрывали этот обычай весьма скабрезным способом.

Вспомним, что повествует об этом Дюма в романе «Двадцать лет спустя». Атос останавливается в доме одного священника, которого ночью вызывают к умирающему. Прибывшая в этот дом герцогиня де Шеврез, переодетая в мужское платье, просит крова. Атос, не зная, что перед ним женщина, предлагает разделить ложе. Очаровательная госпожа де Шеврез решает соблазнить служителя Господа, давшего обет безбрачия. Результатом окажется рождение виконта де Бражелона. Но, несмотря на игривый характер подобных историй, они свидетельствуют скорее о том, что отношения между людьми были более интимными, нежели ныне, но не более сексуальными. Пребывание в одной постели следовало бы сравнить с тем, как мать берет с собой в кровать ребенка.

Впрочем, некоторые историки, настаивающие на гомосексуальности Ричарда, аргументом считают еще одно место из Роджера из Хоудена: «В этом году (1195 г. — Д. Х. ) один отшельник пришел к Ричарду и, произнося слова проповеди о вечном спасении, сказал ему: „Вспомни о разрушении Содома и воздержись от незаконных действий, иначе постигнет тебя заслуженная кара Божия“. Но король больше стремился к благам земным, чем к Господним, и он не мог так быстро отречься от запрещенных действий». Действительно, согласно Писанию (Быт. 19. 1—25), жители Содома и Гоморры предавались однополой любви, за что «пролил Господь на Содом и Гоморру дождем серу и огонь от Господа с неба, и ниспроверг города сии, и всю окрестность сию, и всех жителей городов сих, и [все] произрастания земли» (Быт. 19. 24–25). В английском языке слово «sodomite» и значит «гомосексуалист». Отвержение однополой любви проходит через Писание: «Не ложись с мужчиною, как с женщиною: это мерзость» (Лев. 18. 22); «Если кто ляжет с мужчиною как с женщиною, то оба они сделали мерзость: да будут преданы смерти, кровь их на них» (Лев. 20. 13); «…мужчины, оставив естественное употребление женского пола, разжигались похотью друг на друга, мужчины на мужчинах делая срам и получая в самих себе должное возмездие за свое заблуждение» (Рим. 1. 27). И действительно, в Средние века педерастия каралась смертью. Но не следует забывать и другое. В ту эпоху слово «содомия» имело и расширительный смысл: любая недолжная половая жизнь. Так именовали и однополую любовь, и любые формы даже и гетеросексуального полового акта, кроме копуляции, и даже любые позы, кроме так называемой «позы миссионера», и просто внебрачные связи. Особо ретивые моралисты именовали содомией даже супружеский акт, если он был направлен не на зачатие, а на получение удовольствия, а самые сверхжесткие осуждали и просто телесное наслаждение, если супруги желали получить его в стремлении иметь потомство. Так что отшельник мог просто упрекать Ричарда в «неправильной» половой жизни, хотя бы его устремления были направлены на женщин и даже исключительно на королеву Беренгарию.

Когда после выздоровления Ричарда было принято решение о штурме, Саладин предложил чрезвычайно выгодный крестоносцам договор, пункты которого даже включали передачу им Иерусалима, правда, при условии, как бы мы сказали сегодня, его демилитаризации. Христиане отвергли это предложение. Они настаивали на возвращении статус-кво до 1187 г. Однако с ведома Филиппа и за спиной Ричарда было достигнуто соглашение с гарнизоном Акры, измученным долгой осадой, о почетной сдаче города. Узнав об этом, Ричард пришел в бешенство и 11 июля приказал начать штурм.

Штурм происходил в виду лагеря крестоносцев, в котором находились и дамы, в том числе королева Беренгария и ее фрейлины. На берегу построили трибуны, с которых возлюбленные рыцарей смотрели на их подвиги при штурме и махали им разноцветными рукавами.

^{Рыцарь прощается с семьей. Миниатюра. Англия. XIV в.}

Дело в том, что женские платья по тогдашней моде шились с узкими рукавами, на которые сверху на живую нитку нашивались другие рукава из легкой ткани. Делалось это из сугубо практических целей: носовых платков и индивидуальных салфеток не было, посему дамы вытирали свои очаровательные носики и губки рукавами, а чтобы не стирать платье каждый раз, отрывали накладной рукав и пришивали новый. Рукава эти были разноцветными, геральдических цветов, так что сразу было ясно, кому принадлежит оный рукав. Дамы не только махали этими рукавами, но и дарили их своим возлюбленным, а те повязывали их на шишак шлема, на шею или на руку, чтобы сразу было видно, в честь кого свершает свои подвиги тот или иной рыцарь.

В западной рыцарской этике свершение подвигов во имя Христа и ради собственной славы и прославления своей прекрасной дамы было вполне совместимо. Пушкин не грешил против исторической истины, когда писал[35]: «И в пустынях Палестины, / Между тем как по скалам / Мчались в битву паладины, / Именуя громко дам…». Я не могу представить нечто подобное в отечественной культуре, не могу вообразить, чтобы во время Ледового побоища или Куликовской битвы какой-нибудь русский воин, обнажая меч, воскликнул: «За мою Матрену!»

Весьма экзотично, чтобы не сказать более, выглядит, на наш взгляд, миниатюра в одной рукописи конца XIII в., содержащей крестоносные песни. На ней изображено следующее: обнаженная дама лежит в постели, а от нее уходит уже полностью одетый рыцарь с крестом на щите, причем крестом явно не являющимся элементом родового герба. От ложа возлюбленной — ко Гробу Господню! Конечно, аскеты могли осуждать такое поведение, но носители рыцарской культуры явно не видели здесь чего-либо кощунственного.

12 июля Акра пала. Ричард объявил ее своим владением, несмотря на все договоры о разделе добычи. В связи с этим Ричард нажил себе нового врага. По законам войны тот, кто первым занял какой-либо дом в захваченном городе, становился его владельцем. Вассалы герцога Леопольда Австрийского передали занятое ими здание своему сюзерену и вывесили на нем флаг с австрийским гербом. Ричард, которому этот дом приглянулся для своей ставки, выгнал австрийцев, приказал сорвать австрийский штандарт и бросить его в грязь. В глазах большинства рыцарей это было хуже, чем убийство, — оскорбление герба.

С Саладином было заключено соглашение, по которому Акра со всем, что в ней было, переходила к христианам. Египетский султан обязывался отпустить всех взятых в Иерусалиме и позднее христианских пленников. Он также обещал вернуть захваченные в Святом городе христианские реликвии, частицу Животворящего Креста, захваченную в битве при Хаттине, и заплатить большой выкуп — 200 тыс. золотых. Защитники Акры сохраняли свободу и личное имущество, но оставались заложниками до выполнения Саладином всех обязательств в сорокадневный срок. О судьбе Иерусалима ничего не говорилось.

^{Взятие Акры и возвращение во Францию Филиппа II. Миниатюра. XV в.}

Филипп Французский продолжал интриговать против Ричарда Английского, обвиняя его в измене христианскому делу и даже в попытках отравить французского короля. Он заявлял, что тяжело болен (это могло быть и правдой), и именно отравлению приписывал свою болезнь. Благорасположенный к Ричарду и состоявший в его свите трувер и хронист Амбруаз отмечал: «Он (король Франции. — Д. Х. ) возвращался из-за своей болезни: это то, что говорил король, что бы ни говорили другие; но никто не мог дать ни малейшего свидетельства того, что болезнь считается достаточным поводом для того, чтобы оставить службу Царю [Небесному], который ведет и направляет всех царей [земных]». Ричард, в качестве главнокомандующего силами крестоносцев, должен был дать разрешение Филиппу на возвращение того на родину. Он, разумеется, дал его (по запутанной логике феодальных отношений Ричард был выше Филиппа как командующий, равен ему как король и ниже его как герцог Нормандский и Аквитанский и прочая, и прочая), но, как рассказывает свидетель этого события Амбруаз, «попросил поклясться на реликвиях, что тот не нападет на его (Ричарда. — Д. Х. ) земли и не будет ему вредить, пока тот (опять же Ричард. — Д. Х. ) находится в паломничестве и что, как только он (снова Ричард. — Д. Х. ) вернется, король Франции не причинит ему вреда и не начнет войну без предупреждения как минимум за сорок дней». 29 июля 1191 г. Филипп поклялся на Евангелии и в начале августа 1191 г. отбыл на родину, а с ним многие из французских крестоносцев. Часть из них (историки доныне спорят, бо́льшая или меньшая), впрочем, осталась во Святой Земле под командованием одного из пэров [36], герцога Гуго Бургундского.

Саладин не торопился выполнять обещанное и делал это, по мнению большинства историков, совершенно сознательно, хотя вроде бы, по словам арабских летописцев, какие-то деньги на выкуп он собирал, но весьма медленно. Защитник Веры хорошо знал бешеный нрав Ричарда. Разъяренный задержками английский король приказал 20 августа казнить безоружных мусульманских заложников (разные источники называют разное число — от двух до трех тысяч).

Арабский историк Баха ад-Дин так это описывает: «Они привели мусульманских пленников, которых Аллах приговорил к страданиям в этот день. Их было три тысячи, они были связаны. Франки бросились на них как один и безжалостно убили мечами и копьями… Глубокая скорбь охватила мусульман, и, начиная с этого дня, они всех захваченных врагов уничтожали, если речь не шла о каком-либо именитом человеке (видимо, потому, что с него можно было взять большой выкуп) или о силаче, способном работать. Было названо много причин, объясняющих это убийство; одной из них было то, что их убили, дабы отомстить за ранее убитых пленников. Другой причиной было то, что король Англии решил захватить Аскалон и не хотел оставлять у себя за спиной этих людей. Одному Аллаху известна правда!» Баха ад-Дину вторит другой прославленный летописец и биограф Саладина Имад ад-Дин ал-Исфахани: «Мы видели, как они умирали, обнаженными на берегу. Нет сомнения, что Аллах их принял, одел в шелковые одежды и направил в обитель вечного счастья».

У Ричарда были и защитники. Нет ничего удивительного в том, что это деяние Ричарда оправдывает Амбруаз: «Чтобы сбить спесь, чтобы унизить их закон и чтобы отомстить за христианство, он приказал вывести за город две тысячи семьсот человек, которых приговорили к смерти. Так были отмщены те, кто пал под их ударами и стрелами их арбалетов». Гораздо более странное впечатление производит апология данного действия современным отечественным историком А. В. Грановским: «Этот поступок Ричарда многие современные историки считают варварским, лишенным смысла, совершенным под влиянием приступа ярости.

А как в этой ситуации можно было поступить иначе? Оставить пленных под охраной в Акре? — У Ричарда не было лишнего продовольствия и людей для охраны.

Отпустить без выкупа? — Помимо того, что они немедленно присоединились бы к Салах ад-Дину, гуманность этого поступка не была бы оценена. Султан увидел бы в нем проявление слабости, что помешало бы последующим переговорам. Продать в рабство, как рекомендовал один мусульманский хронист? — В отличие от Салах ад-Дина у Ричарда не было рынка рабов.

Можно предположить, что помимо объективных причин, со стороны Ричарда казнь была предостережением Салах ад-Дину в отношении будущего и сознательным нарушением данного Конрадом обещания сохранить пленным жизнь».

Знаешь, любезный читатель, мне эта защитительная речь нашего современника и соотечественника не нравится. Это, скорее, обвинительный акт против английского короля. Одно дело зверство, совершенное в состоянии бешенства, когда человек не контролирует себя (современные историки вообще говорят о повышенной эмоциональности людей Средневековья). Совсем другое — хладнокровное убийство из рациональных соображений, да еще и из желания сделать неприятность номинальному королю Иерусалимскому Конраду Монферратскому (Ричард, как мы помним, поддерживал его соперника) и выставить его обманщиком.

Именно за это деяние он получил прозвище Львиное Сердце, что означает совсем не «храбрый», а именно «жестокий»; это уже позднейшие историки придали этому слову положительный смысл. Зато теперь Саладин на совершенно законных основаниях мог не соблюдать соглашение. Выкуп можно было более не собирать. По словам Имад ад-Дина ал-Исфахани, «собранные деньги султан распорядился отдать своим людям, а пленных христиан приказал отвести туда, где они ранее находились». Судьба Святого Креста тоже решилась. Как указывает тот же историк, «крест распятия был передан в сокровищницу, но не из уважения, а ради унижения. Франки очень злились из-за того, что крест находился у нас, и это увеличивало их невзгоды днем и ночью. Греки предложили огромные деньги и отправляли посланника за посланником, чтобы его взять, но у них ничего не вышло, они не получили того, что просили».

^{Ричард Львиное Сердце наблюдает за казнью мусульман в Акре. Миниатюра. XV в.}

Война возобновилась. Ричард не имел никакого плана действий. Он метался по Палестине, нанес 7 сентября 1191 г. сокрушительное поражение Саладину под Арсуфом, что многими современниками и позднейшими историками рассматривалось как месть за Рога Хаттина. Но, хотя мусульмане потеряли около семи тысяч человек, а франки вдесятеро меньше, полностью развить успех ему не удалось. Он 10 сентября взял Яффу, но вскоре сдал ее, в ноябре 1191 — январе 1192 г. пошел на Иерусалим, но, не дойдя до него, повернул обратно. 20 января взял Аскалон, но Саладин успел разрушить все городские укрепления, которые Ричарду пришлось восстанавливать.

Тем временем из Англии и ее континентальных владений стали приходить неутешительные вести. По договору, заключенному французским и английским королями во время сборов к крестовому походу и подтвержденному клятвой при отъезде на родину, Филипп во время отсутствия Ричарда не имел права нападать на его владения. Он мог, как мы помним, объявить войну только спустя 40 дней после возвращения того из похода. Филипп Август, едва ступив на родную землю, тут же нарушил эти договоренности. В самой Англии правители страны — Иоанн Безземельный и Уильям Лоншан — перессорились. Бароны и горожане поддержали Иоанна. Тот изгнал Лоншана, стал управлять Англией, опираясь на Высокий совет, составленный из опытных советников Генриха II, и объявил себя наследником престола. Вспомним, что в Англии не было строгих законов о престолонаследии, что монарх сам утверждал своего преемника. Кроме того, на английский престол мог претендовать Артур Бретонский, сын Жоффруа, третьего сына Генриха II, который пережил его.

Ричард потерял голову. Он начал переговоры с Саладином, предложив совершенно фантастический план союза короля Англии и египетского султана, который предлагалось скрепить браком сестры Ричарда, Иоанны, бывшей с братом в крестовом походе, и брата Саладина, которого франки именовали Малек-Адель, причем брат этот должен был принять христианство. Впрочем, вскоре Ричард прервал переговоры, снова двинул армию на Иерусалим и снова, в июле 1192 г., уже в виду Святого Града, повернул обратно. Многие из его соратников удивлялись этому, пошли даже слухи, вряд ли основательные, о тайном сговоре с Саладином. 1 августа он снова взял Яффу, а 5 числа того же месяца наголову разбил Саладина, пытавшегося ночью вернуть ее мгновенным налетом. Но все напрасно. Наконец, 1 сентября того же года он заключил на три года, три месяца и три дня перемирие с Саладином. По этому перемирию воины Христовы не обретали ни Святой Город, ни Крест Господень, ни земель сверх того, что уже было завоевано, ни пленников, ни денег. Они всего лишь получали право на срок перемирия безоружными вступить в Иерусалим для поклонения святыням. Как утверждает хронист Ричард де Девиз, многие из крестоносцев воспользовались этим предложением, но Львиное Сердце сказал, что отказывается принимать от язычников в дар то, что он не смог получить от Бога.

^{Саладин посещает лагерь Ричарда. Миниатюра}

Третий крестовый поход закончился. Нельзя сказать, что он был совсем безрезультатным. Все-таки Иерусалимское королевство с временной столицей в Акре сохранилось и даже расширилось в сравнении с 1189 г. Но главная цель — возвращение Иерусалима — достигнута не была.

Арабы называли его Малик Рид, то есть Царь Ричард. Баха ад-Дин писал о нем: «Он обладает рассудительностью, опытом, отвагой и прозорливостью. Его появление внесло в сердца мусульман мрачные предчувствия и страх». Баха ад-Дину вторит арабский историк Ибн ал-Асир: «Он был выдающимся человеком своего времени в отношении мужества, хитрости, стойкости и терпения. Из-за него мусульманам пришлось пройти жестокое испытание невиданными бедствиями».

Анонимный хронист, известный как Продолжатель Гийома Тирского, рассказывает спустя полвека после смерти Ричарда: «Слава короля Ричарда надолго впечатлила сарацинов, и, если какой-нибудь ребенок плакал, мать ему говорила: „Замолчи, или тебя заберет король Англии!“ и когда какой-нибудь сарацин скакал, а животное заартачивалось, он ему говорил: „Знаешь ли ты, что король Ричард у того куста?“ А когда кто-то поил свою лошадь, то говорил: „Думай, что король Англии в воде“ (видимо, араб хотел поторопить своего коня)». Несколько позднее Жан Жуанвиль (рассказ о нем у нас впереди) повествовал: «Король Ричард остался в Святой Земле и свершил столько подвигов и внушил такой страх сарацинам, что, как написано в книге о Святой Земле (возможно, Жуанвиль ссылается на Продолжателя Гийома. — Д. Х. ), когда их дети шумели, женщины кричали на них и говорили, чтобы унять: „Замолчите, вон король Ричард!“ А когда лошади сарацин и бедуинов шарахались от кустарника, те им говорили: „Думаешь, это король Ричард?“». В середине XIX в., если верить писателю-романтику и путешественнику Жерару де Нервалю, арабские матери все так же стращали своих расплакавшихся детей: «Молчи, а то тебя Малик Рид заберет», а араб мог сказать своему внезапно остановившемуся коню: «Ну, чего испугался? Малик Рида увидел?».

9 октября 1192 г. Ричард отплыл домой, надолго оставив о себе память в арабских землях. Но быстро вернуться королю не удалось. Буря выбросила его корабль в северо-восточном углу Адриатического моря. Ричард переоделся и изменил внешность. Он решил в сопровождении только одного слуги пробраться через владения своего врага Леопольда Австрийского на земли, подвластные родственнику и союзнику Ричарда, графу Брауншвейгскому (на тот момент) Генриху Льву. Но 21 декабря 1192 г. в маленькой деревушке близ Вены слуга короля был узнан служителем герцога Австрийского, схвачен и подвергнут пыткам. Он выдал Ричарда. Того взяли спящим и заключили в замок на берегу Дуная. По Европе поползли слухи о смерти Ричарда. Особенно эти слухи раздувал Иоанн Безземельный. Император Генрих VI, наследственный враг Генриха Льва и тем самым противник Ричарда, потребовал пленника к себе, заявив, что «невместно герцогу держать в плену короля». Леопольд выдал Ричарда императору за 50 тысяч марок серебром. Ричард оказался в почетном заточении, пока шли переговоры о его освобождении. Ходили слухи, что Филипп Август платил Генриху какие-то весьма крупные суммы за каждый день, который Ричард Львиное Сердце проведет в плену.

Весь христианский мир во главе с Папой требовал свободы для вождя крестоносцев. Трубадуры, в том числе личные друзья английского короля, слагали гневные песни, бичующие императора за нарушение рыцарских обычаев. В конце концов Ричард был отпущен на волю за выкуп в 150 тыс. серебряных марок. Причем 100 тыс. должны были быть выплачены еще до освобождения и при условии принесения им императору вассальной присяги. 13 марта 1194 г. король высадился на английском берегу. На этом его бурная биография не заканчивается, но уже выходит за рамки истории крестовых походов.

^{Иоанн Безземельный. Миниатюра. XIII в.}

…Образ короля Ричарда Львиное Сердце надолго вошел в память потомков — достаточно вспомнить, как его описывал Вальтер Скотт в романах «Айвенго» (не забудем также отечественный фильм «Баллада о славном рыцаре Айвенго») и «Талисман» (в русском переводе «Ричард Львиное Сердце»). До сих пор историки спорят о том, какое место занимает он в истории, что за человек он был. И если представительницам прекрасного пола, таким, как отечественный историк Ольга Антоновна Добиаш-Рождественская или современная французская исследовательница Режин Перну, он нравится безоговорочно, то не все мужчины с этим согласны (хотя есть и приверженцы, как упоминавшийся выше А. В. Грановский). Черчилль, не историк, а, если так можно выразиться, пишущий политик, но человек, немало потрудившийся на историю своей страны, оценивает Ричарда двояко. С одной стороны, он заявляет: «Когда современники Ричарда назвали его „Львиным Сердцем“, то они сделали комплимент уже не королю, а царю зверей». Но, с другой стороны: «Немногим обязан английский народ этому монарху, и тяжко заплатил он за его приключения». Резко отзывается о нем Айзек Азимов: «Из всех королей, известных в истории, ни у кого не было такой незаслуженно раздутой репутации, как у Ричарда».

^{Ричард в плену. Миниатюра. XIII в.}

Ряд ученых, в частности швейцарский историк Ж. Флори, считает, что Ричард следовал вообще иной, не государственной, а рыцарской логике, а система ценностей монарха явно отличается от таковой у рыцаря.

Среди историков принято в собственно историю крестовых походов включать только те из них, что имели целью Святую Землю. Порядковые номера (современники о них не знали) позднейшие ученые стали присваивать, как мы говорили выше, лишь тем, которые были провозглашены папами.

В XIX в., когда указанные порядковые номера еще не устоялись, Четвертым походом иногда называли экспедицию 1195–1197 гг., предпринятую по инициативе императора Генриха VI. Поводом стало то, что умер великий и ужасный Саладин, его дети перессорились, в государстве началось безвластие, борьба за престол, в которой в конечном счете победит брат Победоносного Царя Малек-Адель, тот, кого, как мы помним, Ричард Львиное Сердце хотел женить на своей сестре. Сам император в этой экспедиции участия не принимал, занятый борьбой в Сицилии, на которую императоры претендовали, а также ввиду того, что находился под отлучением (причины отлучения были явно политического свойства, ибо папы тоже считали себя сюзеренами Сицилии). Но все же Папа Целестин III поддержал идею похода, хотя впрямую его не провозглашал. Отряд крестоносцев, среди которых были не только немецкие, но и французские рыцари, в очередной раз заняли недавно взятую сарацинами Яффу, снова утеряли ее и отправились на родину, как только получили известие о смерти императора Генриха VI. В конечном итоге эту экспедицию историки не включили в общий счет походов, и Четвертым походом назвали ту экспедицию, о которой далее пойдет речь.

Надо сказать, Четвертый (по современному счету) крестовый поход (как и иные последующие) имел свои особенности и даже цели. Его провозгласил на церемонии интронизации 9 января 1198 г. новоизбранный Папа Иннокентий III. В ней он, по словам хронистов, «горя пламенным желанием освободить Святую Землю от рук нечестивых», призвал всех христиан «спасти наследство Господа Бога». Поход должен был начаться в марте 1199 г. Папа повелел проповедовать его всем священнослужителям. Он отпустил грехи всем участникам будущего похода, а также «тем, которые приняли не личное участие, но на свой счет и сообразно своему имуществу поставили надлежащих воинов, так и тем, которые, хотя и на чужой счет, лично отправились в поход». Однако деньги собирались медленно. Иннокентий даже ввел в конце 1199 г. особую единоразовую подать в размере 1/40 годового дохода всех церквей и монастырей.

В 1199–1200 гг. активно обсуждался маршрут похода. В этом обсуждении приняли участие как те, кто должен был отправиться в поход, так и те, кто оставался дома, но походу споспешествовал. Среди первых были граф Тибо III Шампанский, предлагавшийся в командующие походом, но умерший до начала его, граф Людовик Блуаский, граф Балдуин IX Фландрский, маркграф Бонифаций II Монферратский, брат Конрада Монферратского и будущий командующий. К числу вторых относились дож (то есть пожизненный избираемый глава государства) Венецианской республики Энрико Дандоло, девяностолетний слепой старец, при этом не лишенный ясности ума, младший сын Барбароссы Филипп Швабский, к тому моменту уже провозглашенный германским королем, но так и не венчанный короной римских императоров из-за противодействия Папы и, наконец, сам Папа. В результате появился следующий план. Основным врагом христиан на Востоке являлся Египет. Удар было решено нанести в сердце империи Айюбидов (так называли родичей и наследников Саладина, которого, как мы помним, звали Юсуф ибн Айюб, то есть сын Айюба), по собственно Египту. После этого, предполагалось, Иерусалим сам падет в руки победителей. Но все пошло совсем не так.

Самый мощный флот в Средиземноморье был у Венеции. Именно к Республике Святого Марка (так ее именовали, ибо небесным ее покровителем считался апостол Марк) обратились вожди крестоносцев. Они просили о предоставлении определенного количества военных и транспортных судов. По договоренности Венеция обязывалась в годичный срок предоставить определенное число кораблей. Они должны были перевести в Египет 4,5 тыс. рыцарей, 9 тыс. оруженосцев и 20 тыс. пехоты по цене 2 марки серебра за человека и 4 марки за лошадь. Сумма в 85 тыс. марок должна была быть уплачена в три приема, последний срок уплаты истекал в июне 1202 г.

Отряды крестоносцев стали прибывать в столицу Светлейшей республики (еще одно название Венецианского государства) в мае 1202 г. Зная о нравах ратников Божьих, венецианская синьория (правительство) приняла решение разместить их на острове Лидо. Теперь это курортная зона Венеции, но тогда — место на отшибе, в получасе плавания от границ «жемчужины Адриатики». Остров представлял собой удобное место для лагерной стоянки, но там было мало съестных припасов и возможностей их достать. Первоначально венецианское правительство хорошо снабжало крестоносцев, и они не испытывали недостатка ни в чем. Но вот подходит срок уплаты, и выясняется, что заплачено лишь 25 тыс., а надо уплатить еще 60 тыс. 30 тыс. удалось собрать. Однако дож запретил подвозить продовольствие на Лидо, пока не будет возвращен долг, и отказал в предоставлении судов для перевозки в Египет. В лагере начался голод, появились болезни, стала падать дисциплина. Часть ратников Христовых просто разбежалась, другие занялись грабежами и разбоем. Судьба похода повисла на волоске.

И тут, в середине августа 1202 г., в Венецию прибыл глава крестоносного ополчения Бонифаций Монферратский. После переговоров между ним и дожем Дандоло крестоносцам было сделано предложение, от которого, как сказано в романе «Крестный отец», они не могли отказаться.

На Адриатическом побережье Балканского полуострова находился и находится доныне город Задар. Этот город, самостоятельная городская республика на территории королевства Хорватия (это государство в то время входило в состав Венгерского королевства), был предметом вожделений Республики Святого Марка ввиду удобства своего расположения.

Дело в том, что колониальная империя венецианцев отличалась от позднейших колониальных держав. Ей не нужны были ни земли для заселения, ни туземцы, которых можно эксплуатировать. Светлейшей республике были потребны удобные гавани для флота и опорные пункты для торговли, ибо на морской торговле основывалось богатство Венеции.

Венецианцы несколько раз завоевывали Задар (они именовали этот город Зара), теряли его, снова захватывали. С 1186 г. Зара отдалась под покровительство Венгрии. И вот дож Дандоло предложил крестоносцам в качестве уплаты долга помочь Венеции взять Задар. Сам дож согласился даже принять крест и после победы над непокорным городом двинуться в Египет.

Некоторые крестоносцы были возмущены подобным предложением. «Ибо они, — как утверждает современник, хронист Гунтер Пэрисский, — считали совершенно недостойным и недопустимым для христиан, чтобы воины креста Христова обрушивались на христиан же убийством, грабежами и пожарами, что обычно бывает при завоевании городов». Особое недовольство вызывал и тот факт, что король Венгрии Имре, которого латинские хроники именуют Генрихом, сам принял крестоносный обет. Ряд пилигримов даже вернулись на родину, но большинство согласилось.

10 ноября 1202 г. крестоносный флот подступил к Задару, и 24 ноября после упорного сопротивления город был взят. За этим последовали обычные ужасы штурма: убийства, грабежи, насилия, даже продажа пленных в рабство. Папа Иннокентий III достаточно резко реагировал на бесчинства. «Увещеваем вас, — писал он крестоносцам, — и просим не разорять более Задар. В противном случае вы подлежите отлучению от Церкви без права отпущения». Город, однако, остался в венецианском владении, а дальнейший путь был назначен на весну 1203 г.

Пока шли разговоры о Четвертом крестовом походе, пока ратники Божьи собирались в путь, в Византийской державе происходили кровавые события. Впрочем, для Греческой империи такое было не в диковинку. В Византии священным считался сан василевса, но никак не сам человек, этот сан носивший. Законным (и священным) полагался любой император, если он был помазан на царство патриархом и венчан в соборе Святой Софии. Строгие правила престолонаследия отсутствовали. Из 109 человек, занимавших константинопольский трон с 395 по 1453 гг., лишь 34 умерли своей смертью, находясь в императорском сане. Остальные либо погибли, либо вынуждены были отречься и постричься в монахи. Часто отречение сопровождалось ослеплением.

^{Кадило в виде многокупольного храма. Константинополь. XII в.}

В 1195 г. император Исаак II Ангел, сам свергший своего предшественника, который тоже взошел на трон силой, был низложен родным братом Алексеем III. Исаака постригли в монахи и ослепили. Сын свергнутого государя царевич Алексей был схвачен и заточен. Однако ему удалось бежать, и он нашел убежище и помощь в Германии у Филиппа Швабского, который был женат на дочери Исаака и сестре Алексея Ирине. Вообще традиция ослеплять политических противников относилась не только к василевсам. Дож Энрико Дандоло был слепым не по причине преклонного возраста или боевого ранения. В 1171 г. он являлся посланником Венеции в Константинополе. В Византии существовал обычай ослеплять даже и дипломатических представителей иного государства, если это государство вступало в конфликт с Греческой империей. Разновидностей ослепления имелось две: выжигание глаз или поднесение к глазам раскаленного куска железа. Во втором случае зрение могло только испортиться. Известно, что с посланником поступили по второму варианту, но стал он после этого совсем слепым или же слабовидящим — неясно. Ряд хроник (но современные историки нередко сомневаются в этом) сообщает, что глаза будущему дожу выжгли с помощью увеличительного стекла.

В январе 1203 г. послы Филиппа и царевича Алексея прибыли в Задар (сам Алексей явился туда позднее). Германский король обратился к крестоносцам с посланием, в котором говорилось: «Сеньоры! Я посылаю к вам брата моей жены и вручаю его в руки Божьи и ваши. Вы идете защищать право и восстанавливать справедливость, вам предстоит возвратить константинопольский трон тому, у кого он отнят с нарушением правды. В награду за это дело царевич заключит с вами такую конвенцию, какой никогда ни с кем империя не заключала, и, кроме того, окажет самое могущественное содействие к завоеванию Святой Земли. Если Бог поможет вам посадить его на престол, он подчинит Католической церкви Греческую империю. Он вознаградит вас за убытки и поправит ваши оскудевшие средства, выдав вам единовременно 200 тысяч марок серебра, и обеспечит продовольствие для всей армии. Наконец, вместе с вами он пойдет на Восток или предоставит в ваше распоряжение войско в 10 тысяч человек, которое будет содержать за счет империи в течение года. Сверх того, он даст обязательство всю жизнь содержать на Востоке отряд в 500 воинов». Царевич Алексей торжественно подтвердил свое согласие. Был заключен договор между Венецией и крестоносцами о поддержке Алексея на указанных условиях.

У дожа Республики Святого Марка, как мы указали выше, кроме политических и экономических резонов были и личные причины для вмешательства в дела Византийской державы.

Вождь крестоносцев Бонифаций Монферратский также имел свои интересы в задуманном предприятии, как политические, так и, опять же, личные. Он был давним союзником дома Гогенштауфенов, к которому принадлежал Филипп Швабский, а его братья были женаты на византийских царевнах (Конрад — на сестре свергнутого Исаака Ангела).

Впрочем, не все крестоносцы охотно согласились на новое изменение маршрута похода. Иные, по словам очевидца, того же Гунтера Пэрисского, говорили, что «никогда не согласятся; что это значило бы выступить против христиан и что они отправились в поход совсем не для этого, а хотели идти в Сирию». Для простых рыцарей целью похода был даже и не Египет, а Святая Земля. Многие воины Божьи покидали войско. Папа тоже пытался охладить пыл крестоносцев. Он писал им: «Отдайте все силы только делу освобождения Святой Земли и мести за оскорбление Распятого; если вам нужны земли, добыча, возьмите их у сарацин, ваших истинных врагов. Направляясь в Греческую империю, вы рискуете ограбить своих братьев».

В апреле 1203 г. флот крестоносцев покинул Задар и после стоянки на острове Корфу, где были окончательно согласованы условия договора между царевичем Алексеем и вождями похода, 23 июня оказался на константинопольском рейде. Точное количество воинов Христовых неизвестно. Цифры хронистов колеблются от 10–12 до 30 тыс. человек. У императора Алексея III было около 70 тыс. войска. Однако боевой дух византийцев был невысок, да и организация оставляла желать много лучшего. В армии, на флоте, да и вообще в государстве царили коррупция и казнокрадство. Как пишет византийский историк и современник событий Никита Хониат, командующий византийским флотом, родственник василевса, «имел обыкновение превращать в золото не только рули и якоря, но даже паруса и весла и лишил греческий флот больших кораблей». Сам император, когда до него дошли вести о том, что латиняне взяли Задар, ограничился лишь распоряжением «поправить 20 сгнивших судов, проточенных червями».

5 июля галеры венецианцев прорвали цепь, которая запирала вход в бухту Золотой Рог. На следующий день крестоносцы захватили предместье Галата. Они предъявили василевсу требование немедленно отречься от престола. Тот отказался, но не предпринимал никаких мер. Население роптало, и 17 июля император решился на вылазку. Она была отбита. Дабы предотвратить контратаку, крестоносцы подожгли ряд близлежащих строений в Галате, и разгоревшийся пожар уничтожил несколько кварталов. Брошенные в бой резервы византийцев неожиданно даже для крестоносцев обратились в бегство, так и не вступив в бой. Узнав об этом, Алексей III бежал из Константинополя, бросив жену и трех дочерей, но не забыв прихватить с собой государственные ценности.

18 июля 1203 г. слепой Исаак II Ангел был освобожден из заточения и восстановлен на троне. Крестоносцы потребовали также коронации Алексея в качестве соправителя, и тот был 1 августа венчан на царство под именем Алексей IV. Настало время платить по счетам. Но денег в казне не было. Попытки увеличения налогов только вызывали ненависть у населения. Она активно подогревалась православным духовенством, ненавидевшим католиков. Исаак, полностью устранившийся от дел управления, проводивший время со звездочетами, даже заявил крестоносцам: «Конечно, вы оказали такую услугу, что за нее можно бы отдать и всю империю, но я не знаю, из чего вам уплатить». Не получив обещанного, латиняне сами стали удовлетворять свои аппетиты, тем более что возможности для этого имелись.

^{Золотая, с эмалью и жемчугом икона архангела Михаила. Константинополь. Х в.}

Как писал участник событий пикардийский рыцарь Робер де Клари, в Константинополе «было такое изобилие богатств, так много золотой и серебряной посуды, так много драгоценных камней, что поистине казалось чудом, как свезено сюда такое великолепное богатство. Со дня сотворения мира не видано и не собрано было подобных сокровищ, столь великолепных и драгоценных».

И воины Христовы при молчаливом попустительстве бессильной власти начали грабить церкви. В восточной части города, где находился мусульманский квартал, во время грабежа пилигримы подожгли мечеть, и распространившийся пожар уничтожил немалую часть города, даже если счесть заявление Никиты Хониата о гибели чуть ли не половины его преувеличением.

Все это вызывало растущее раздражение во всех слоях населения столицы. Оно было направлено не только против крестоносцев, официально считавшихся не оккупантами, а союзной армией, но и против государей, особенно Алексея. В последних числах января 1204 г. монахи и константинопольское простонародье стали собираться на площадях и требовать низложения отца и сына Ангелов и избрания нового василевса. Была выдвинута кандидатура некоего воина по имени Николай Канав. Его даже короновали в соборе Святой Софии, но без участия патриарха, то есть, строго говоря, не по правилам. В городе воцарился хаос. Тогда высокопоставленный сановник и зять Алексея III Алексей Дука по прозвищу Мурзуфл (то есть Насупленный) 29 января арестовал Исаака II и Алексея IV и провозгласил себя императором Алексеем V. Через три дня был схвачен и «народный император» Николай Канав. Алексея IV и Канава задушили в тюрьме, слепой Исаак II умер, узнав о казни сына.

Новый император демонстративно отказался выполнять прежние договоренности и потребовал от крестоносцев очистить греческую землю в недельный срок. До этого им возбранялось покидать лагерь под стенами Нового Рима (они жили именно там, а не в городе) и входить в Константинополь. Ратники Божьи отказались сделать все это и стали открыто готовиться к штурму. В марте между Бонифацием Монферратским и рядом других предводителей крестоносного войска с одной стороны и дожем Энрико Дандоло — с другой было заключено соглашение. Оно предусматривало не только захват столицы Византийской империи, но и самого этого государства, а также раздел добычи и земель.

8 апреля 1204 г. Константинополь был блокирован с моря. 9 апреля франки пошли на приступ, ворвались в город, но не удержали позиций и вынуждены были отступить. Во время штурма в городе возник пожар, уничтоживший чуть ли не две трети его. Второй штурм произошел 12 апреля. Приступ принес латинянам победу. Войско Мурзуфла отступило, а сам он той же ночью бежал. Спешно провозглашенный императором Константин Ласкарь пытался призвать население к защите столицы. Но никто не отозвался. На следующий день, 13 апреля, основные силы крестоносцев вступили в Константинополь, не встретив никакого сопротивления. Царьград пал.

Споры об этом идут среди историков не одно столетие. И главный вопрос, более всего вызывающий дискуссии: с чего вдруг латиняне изменили направление похода, кто стоит за этим отклонением с путей Господних?

С очень давних времен главным виновником захвата Греческой империи франками считают венецианцев. Константинополь и Венеция были старинными торговыми соперниками в Восточном Средиземноморье. Византийский василевс Мануил I Комнин в марте 1171 г. повелел внезапно арестовать всех граждан Светлейшей республики, пребывавших на территории империи (именно тогда пострадал Энрико Дандоло) и конфисковать их имущество, включая товары, деньги и недвижимость. После смерти Мануила отношения между двумя государствами улучшились. Преемники его даже согласились выплатить компенсацию Республике Святого Марка, но так и не сделали этого. К началу похода долг Византии превышал 60 кг золота. Такого расчетливые венецианцы позволить не могли. Равно как и того, что константинопольские власти время от времени оказывали покровительство Генуе и Пизе, тоже торговым республикам и, естественно, конкурентам Светлейшей. Хронист Эрнуль, современник, хотя и не участник похода (он жил в латинской Сирии и на Кипре), даже заявлял (большинство современных исследователей отвергает это), что венецианская синьория получила солидную взятку от египетского султана, желавшего отвести опасность от своей страны.

У иных вождей и участников похода могли, как говорилось, быть личные мотивы для согласия с переменой направления похода. Император Филипп Швабский являлся зятем слепого Исаака Ангела, братья Бонифация Монферратского были связаны браками с византийскими принцессами. Последнее было причиной вполне корыстного интереса Бонифация. Его брат Рене, человек редкой красоты, в 1180 г. женился на Марии, дочери Мануила Комнина. Как родственник императора, Рене получил титул кесаря. А это в Византии — весьма высокий титул, следовавший сразу за саном василевса. Такой титул носил великий князь Киевский Владимир Красное Солнышко после того, как принял крещение и женился на сестре византийских императоров. Кроме того, новобрачная в качестве приданого принесла мужу город Фессалоники. Молодожены активно вмешались в политическую борьбу в Византии. После смерти Мануила трон занял его сын юный Алексей II. Рене и Мария в борьбе придворных партий приняли сторону двоюродного брата покойного василевса Андроника Комнина. Они помогли ему занять трон в 1183 г., после того как Андроник приказал убить своего двоюродного племянника (насколько они были осведомлены об этом, насколько одобряли это — неизвестно). Андроник вскоре «отблагодарил» их за это, приказав умертвить обоих в том же году. Так вот, Бонифаций утверждал, что Фессалоники принадлежат ему по праву наследования.

Более всего споров среди ученых вызывает вопрос о роли папской курии и самого Папы Иннокентия III. Историки католического направления утверждают, что Папа был категорически против изменений в направлении похода. Они ссылаются на его приведенные выше осуждение разорения Задара и требование идти в Святую Землю, а не в Греческую империю. Другие исследователи — протестанты, православные и атеисты — склонны видеть во всем происки папского престола. Они утверждают, что угрозы отлучения были лишь видимостью, что Папа с самого начала мечтал захватить империю Востока, дабы подчинить себе Православную церковь. Папа, как они полагают, сговаривался с царевичем Алексеем о воссоединении Церквей после восстановления Исаака на троне силами крестоносцев. А когда уже император Алексей IV завил, что это невозможно, Папа чуть ли не прямо благословил захват Царьграда, особенно после прихода к власти Мурзуфла. Полностью отрицать такое развитие событий невозможно. Но все же гипотеза эта основана на толковании нескольких достаточно туманных отрывков из папских посланий (прямые свидетельства полностью отсутствуют) и сильно похожа на разнообразные теории заговора.

Все это, однако, объясняет лишь перемену маршрута, но не легкость завоевания Царствующего Города. Конечно, боевая подготовка и, главное, боевой дух у нападавших были выше, нежели у защищавшихся. Многие из крестоносцев, особенно при первом прибытии к стенам Константинополя, были убеждены, что совершают благое дело. В Византии не было строгих (да и нестрогих) правил престолонаследия, но на Западе дело обстояло не так. В глазах франков Исаак II — несправедливо и незаконно низложенный и зверски изувеченный государь, царевич Алексей — законный наследник, а Алексей III — узурпатор. Да и желания наказать православных «схизматиков» тоже хватало.

^{Завоевание Константинополя крестоносцами. Франция. 1462 г.}

И все же одной из главных причин падения Византийской державы была ее внутренняя слабость. Неприязни, и вполне обоснованной, по отношении к латинянам у греков было достаточно. Тут и свежие воспоминания о поведении ратников Божьих при движении по земле Ромейской империи, и нынешнее их поведение в Константинополе. Тут и глубокая неприязнь византийцев к «торгашам» из Венеции, Генуи и Пизы, и подогреваемая духовенством ненависть к еретикам-католикам. Все это, даже еще до Третьего крестового похода, прорывалось в стычках, драках и погромах. Так, в мае 1182 г. столичная чернь, подстрекаемая тамошним купечеством при явном одобрении императорского правительства, устроила так называемую «константинопольскую баню»: массовую резню латинян, сопровождавшуюся разгромом лавок и домов пизанцев и генуэзцев (вопрос в том, были ли в Новом Риме в тот момент другие западные европейцы, в том числе венецианцы, остается дискуссионным доныне). Всего, по разным свидетельствам, было перебито до 30 тыс. человек. Но это, как и поведение константинопольцев во время направленного против отца и сына Ангелов восстания городского плебса, показывает только одно: «страшен византийский бунт, бессмысленный и беспощадный». Какие бы то ни было организованные формы сопротивление крестоносцам в тот момент не приняло. Возможно, дело в особенностях византийского государственного устройства. С одной стороны, предельная централизация, усиленная представлениями о сакральности императора. Вся власть принадлежит священному владыке и ни с кем, кроме, может быть, соправителя, он ее не делит: ни с баронами, ни с горожанами. Отсюда отчуждение людей от власти. С другой стороны, имеет место прямо-таки чехарда василевсов: Андроник I сверг Алексея II, Исаак II — Андроника, Алексей III — Исаака, Исаак и Алексей IV с помощью крестоносцев — Алексея III, Алексей V — Исаака и Алексея IV. Какая уж тут может быть верность правителю со стороны народа и даже войска! Потому византийские наемники бежали от крестоносцев, а почти стотысячный цареградский плебс и пальцем не пошевелил в защиту что третьего, что пятого Алексеев.

Первыми последствиями были обычные, увы, ужасы штурма. Насилий случилось вроде бы меньше, чем при взятии исламских городов (хотя, что значит меньше?), но разрушений и особенно грабежей — много больше. Ведь Константинополь был существенно богаче любого сирийского или палестинского города. Был ли Царьград подожжен, загорелся ли при нападении на него сам — неясно. Но вот свидетельство участника и хрониста похода, знатного французского барона Жоффруа де Виллардуэна: «Огонь начал распространяться по городу, который вскоре ярко запылал и горел всю ночь и весь следующий день до самого вечера. В Константинополе это был уже третий пожар с тех пор, как франки и венецианцы пришли на эту землю, и в городе сгорело больше домов, чем можно насчитать в любом из трех самых больших городов Французского королевства».

Никита Хониат, находившийся именно в это время в Царствующем Граде, дает весьма впечатляющую картину разорения Второго Рима, даже если сделать скидку на присущие ученому книжнику риторические обороты и естественную ненависть к захватчикам (вспомним принадлежащие западным хронистам описания злодейств и мерзостей, творимых турками в Иерусалиме). «Неприятель сверх всякого ожидания увидел, что никто не выступает против него с оружием в руках и никто не сопротивляется; напротив, все остается открытым настежь, переулки и перекрестки не защищены, нигде ни малейшей опасности и полная свобода неприятелю. Жители города, предавая себя в руки судьбы, вышли навстречу латинянам с крестами и святыми изображениями Христа, как то делается в торжественных и праздничных случаях; но и это зрелище не смягчило души латинян, не умилило их и не укротило их мрачного и яростного духа: они не пощадили не только частное имущество, но, обнажив мечи, ограбили святыни Господни и звуком труб возбуждали коней к нападению. Не знаю, с чего начать и чем закончить описание всего того, что творили эти нечестивые люди! О ужас! Святые образа бесстыдно потоптаны! О горе! Мощи святых мучеников заброшены в места всякой мерзости! Но что страшно промолвить и что можно было видеть глазами: божественное тело и кровь Христовы (имеются в виду хлеб и вино причастия. — Д. Х. ) были разлиты и разбросаны по земле. Некоторые из них разбивали драгоценные чаши; их украшения прятали за пазуху, а из них пили, как из бокалов. О, предтечи антихриста и предвестники его нечестивых дел, в ожидании которых мы находимся! В те дни, как в древности, Христос был снова раздет и осмеян, о ризах его метали жребий [37]; недоставало только того, чтобы они пронзили бок Его копьем и пролили потоки святой крови. О разграблении главного храма нельзя и слушать равнодушно. Святые налои, затканные драгоценностями и необыкновенной красоты, приводившей в изумление, были разрублены на куски и разделены между воинами, вместе с другими великолепными вещами. Когда им было нужно вывезти из храма священные сосуды, предметы необыкновенного искусства и чрезвычайной редкости, серебро и золото, которыми были обложены кафедры, амвоны и врата, они ввели в притворы храмов мулов и лошадей с седлами: животные, пугаясь блестящего пола, не хотели войти, но они били их и таким образом оскверняли их калом и кровью священный пол храма.

Какая-то женщина, преисполненная греха, рабыня фурий, прислужница дьявола, исчадие ядоносных чар, ругаясь над Христом и восседая на патриаршем троне, пела неприличные песни и, ломаясь, скакала вокруг. После этого нельзя и говорить, что чего-нибудь не делалось или что-нибудь было хуже другого: величайшие преступления были совершены всеми и с одинаковой ревностью. Разве могли пощадить жен, дочерей и дев, посвященных Богу, те, которые не щадили Самого Бога? Было весьма трудно смягчить мольбами и умилостивить варваров, раздраженных и исполненных желчи до того, что ничто не могло противостоять их ярости; если кто и делал такую попытку, то его считали безумным и смеялись над ним. Кто сколько-нибудь им противоречил или отказывал в требованиях, тому угрожал нож; и не было никого, кто не испытал в тот день плача. На перекрестках, в переулках, в храмах — повсюду жалобы, плач, рыдания, стоны, крики мужчин, вой женщин, грабежи, прелюбодейство, плен, разлука друзей. Благородные покрылись бесчестием, старцы плакали, богатые бродили ограбленными. Все это повторялось на площадях, в закоулках, в храмах, в подвалах. Не было места, которое оставалось бы нетронутым или могло бы служить убежищем для страдальцев. Бедствия распространялись повсюду. Боже бессмертный, какая была людям печаль, какое отчаяние! Когда случалось, что морские бури, затмение солнца, кровавый лик луны, изменение в движении звезд где-нибудь и когда-нибудь могли предвещать подобное несчастье?»

То, что грабили ратники Божьи немало, признает и франкская сторона. Свидетельствует тот же Виллардуэн: «Армия, рассыпавшись по городу, набрала множество добычи — так много, что поистине никто не смог бы определить ее количество или ценность. Там были золото и серебро, столовая утварь и драгоценные камни, атлас и шелк, одежда на беличьем и горностаевом меху и вообще все самое лучшее, что только можно отыскать на земле… Такой обильной добычи не брали ни в одном городе со времен сотворения мира».

Весьма желанной добычей стали реликвии. Их хватало во Втором Риме. Честной Крест, терновый венец Христа (он, правда, некоторое время оставался в Константинополе у новых владельцев) и многие иные священные предметы оказались у крестоносцев. По словам анонимного немецкого хрониста, один епископ из Тюрингии вернулся домой с телегой, доверху нагруженной константинопольскими реликвиями. Одно только описание похищенных из Царьграда священных предметов и останков, составленное в 1870-х гг., составило два объемистых тома. Командиры крестоносцев пытались как-то регулировать бесконтрольный грабеж. Они заставляли (как правило, безуспешно) сдавать похищенное в общую казну для дальнейшей дележки. Кроме того, появилось огромное количество фальшивых реликвий. Откуда было знать настоятелям церквей в глубине Франции или Германии — подлинная ли прядь волос из бороды св. Иоанна Крестителя привезена вернувшимся из похода рыцарем или выстрижена им из бороды собственной? Именно тогда появились, прямо как у нынешних антикваров, письменные свидетельства подлинности священных предметов.

Немало ценнейших произведений античного искусства, свезенных в Новый Рим еще Константином Великим, погибло в пожарах, было переплавлено на слитки драгоценных металлов или похищено.

Примечательна судьба бронзовой позолоченной четверки лошадей (квадриги), украшавшей императорскую ложу на ипподроме. Эта квадрига была создана великим древнегреческим скульптором, придворным художником Александра Македонского Лисиппом. Ее установили в Александрии Египетской. Октавиан Август вывез ее из Египта после победы над этим царством и украсил свою Триумфальную арку. Затем коней ставили на арки то Нерона, то Траяна, пока Константин Великий не перевез их в Новый Рим. В 1204 г. квадрига украсила собой террасу собора Св. Марка в Венеции. В 1797 г. генерал Бонапарт, захватив Светлейшую республику, переправил скульптурную группу в Париж. Она была поставлена сначала у входа во дворец Тюильри, а затем на Триумфальную арку самого Наполеона. В 1815 г. четверка вернулась на прежнее место в Венеции.

^{Квадрига с константинопольского ипподрома, похищенная венецианцами в 1204 г.}

Впрочем, главным все-таки последствием захвата Константинополя стала организация власти в только что захваченном государстве.

Еще до штурма франки и венецианцы договорились о разделе добычи и власти. Создавалась особая коллегия из 12 человек — шести венецианцев и шести франков, причем с каждой стороны по три духовных лица и по три светских. Именно эта коллегия должна была избрать нового императора. Тот, кто будет избран императором, получает четвертую часть империи, а остальные три четверти делятся поровну между венецианцами и франками. Та сторона, от которой не будет избран новый владыка империи, получает право избрания патриарха из духовенства своей земли. Фаворитом этой «избирательной кампании» считался Бонифаций Монферратский как вождь франков. Греческое население относилось к нему вполне благосклонно. Греки обращались к нему за помощью против других крестоносцев и нередко приветствовали на улицах Константинополя криками: «Да здравствует святой царь Маркиз!», принимая титул за имя. Для подкрепления своих претензий он обручился с Маргаритой (в православном крещении Марией) Венгерской, дочерью венгерского короля и вдовой Исаака Ангела. Но именно популярность помешала ему. Голосами венецианцев и франкского духовенства 9 мая 1204 г. избран был Балдуин Фландрский. Венецианцы возвели на кафедру католического патриарха Константинопольского своего соотечественника Томмазо Морозини.

Затем победители принялись делить еще не до конца завоеванное государство, названное историками XVIII в. Латинской империей (сами латиняне именовали его Романией). Более всего получили венецианцы, овладев прибрежными территориями и Критом. Им по договору отошли 3/8 территории, находившейся под властью латинских императоров. Еще долго, вплоть до завоевания этих земель турками в XVI в., дож Венеции носил титул «повелитель четверти и полчетверти Романии». Причем дожи не приносили вассальной присяги императорам.

Латинская империя была, подобно Иерусалимскому королевству, организована по образцу феодальных государств. Создавались подвассальные императорской короне Фессалоникийское королевство (его все же получил Бонифаций) и другие владения. Среди них крупнейшими были княжество Ахайя и герцогство Афинское.

Новосозданное государство оказалось недолговечным. Оно никак не охватывало всей территории прежней Византии. Обломки бывшей империи провозгласили себя ее преемниками. Сами себя они всегда именовали ромейскими державами. Это Эпирское царство (Эпирский деспотат) на западе нынешней Греции и в южной части современной Албании, Трапезундская империя на севере Малоазийского полуострова и Никейская империя на большей части Малой Азии (все эти названия даны позднейшими историками). Именно Никейская империя оказалась восстановительницей Византийского государства. Опираясь на местное население, ненавидевшее франков, пользуясь помощью Генуи и Пизы, враждовавших с Венецией по причине борьбы за морские пути в Восточном Средиземноморье, и, главное, турок, к которым василевсы вынуждены были обращаться за помощью по принципу «враг моего врага — мой друг», никейские императоры захватывали территорию за территорией. А в 1261 г. Михаил VIII Палеолог вступил в освобожденный Константинополь.

Фессалоникийское королевство довольно быстро по причине брачных союзов королей превратилось в греческое государство. Оно еще в 1242 г. признало верховную власть никейских императоров, а в 1246 г. вообще прекратило существование.

Правители Ахайи и Афин признали вассальную зависимость от православных императоров, Эпир был присоединен в 1340 г., Трапезундская империя оставалась отдельным государством, пока не была захвачена турками в 1461 г. «Четверть и полчетверти» остались за Венецией.

Захват Византии не принес добра ни той, ни другой стороне, кроме, может быть, венецианцев. Романия просуществовала недолго. Она не стала, как до некоторой степени Кипр, оплотом франков в Средиземноморье, базой для поддержки Иерусалимского королевства. Венецианцы, получившие «четверть и полчетверти», включили их в свою морскую империю и менее всего думали о Святой Земле. Но и православная Византия уже не восстановилась в прежней силе и даже размерах. Она оказалась в зависимости от турок, что в конечном итоге и привело ее к падению в 1453 г. И наконец, следствием Четвертого крестового похода стало то, что неприязнь православных к католикам, существовавшая и ранее, превратилась в ненависть. Плоды ее ощутимы и поныне.

Постоянные неудачи крестоносного движения вызывали резкую реакцию в Европе. Люди самого разного социального положения, разной степени образованности задавались одним вопросом: «Почему?». Почему походы, начиная со Второго, оказались безуспешными? Не хватает сил? Ерунда, Господь захочет, так пошлет сонмы ангелов освобождать Иерусалим. Значит, Всевышний почему-то не дает людям добиться освобождения Святого Града. Видимо, по грехам нашим. В Первом походе участвовали исключительно благочестивые паломники (именно тогда начинается идеализация участников Первого крестового похода). Потому они и могли отвоевать Гроб Господень. Но затем крестоносцы погрязли в разврате (Второй поход), гордыне (Третий поход) и алчности (Четвертый). Последнее «странствование по стезе Господней» вообще превратилось в венецианское предприятие по уничтожению конкурента (как сказали бы сегодня, рейдерский захват). Таким людям Бог никогда не окажет содействия.

Французский хронист Петр Блуаский в трактате «О необходимости ускорения похода в Иерусалим» заявлял о том, что рыцари превратили крестовые походы в обычную военную экспедицию, а таковой Бог свое одобрение не даст. Только бедняки, преданные Богу, могут добиться успеха. Правда, не стоит торопиться, как это делали некоторые советские историки, считать это исключительно выражением социального протеста. В средневековой латыни слово pauperes — «бедные» — означало не только неимущих, но также и так называемых «слабых», куда включались и женщины, особо вдовы, и дети, особо сироты, и старики, и больные, и монахи, и действительно социальные низы.

Знаменитый богослов Алан Лилльский заявлял, что Бог «не находит прибежища ни у клириков, среди которых нашла прибежище алчность, ни у рыцарей, у которых прибежищем служат разбои, ни среди горожан, ибо среди них процветает ростовщичество, ни у купцов, где царствует обман, ни среди городской черни, где свило себе гнездо воровство». И далее он настаивает: Иерусалим спасут лишь нищие духом и чистые сердцем, только безгрешные, только малые и слабые. Кто же чист перед Богом? Конечно же, дети (хотя Алан прямо так не формулирует).

В 1212 г. произошло событие, которое позднейшие историки назовут Крестовым походом детей или даже крестовыми походами, во множественном числе. Ибо армий малолетних паломников было две. Поход этот не был провозглашен папством, потому и не получил у современных ученых порядкового номера.

Вот как описывает произошедшее аббат монастыря Святой Девы Марии в Штаде магистр Альберт: «Год 1212. В это время дети без наставника, без предводителя собрались из разных городов и местностей и неугомонными толпами устремились в заморские земли, когда же у них спрашивали, куда они стремятся, те отвечали: „В Иерусалим, обрести Святую Землю!“ Многих родители пытались запереть, да без толку, ибо, сломав засовы, они выбирались и уходили. Когда слухи об этом дошли до Папы (Иннокентия III. — Д. Х. ), он произнес, сокрушаясь: „Эти дети — укор всем нам; ибо покуда мы предаемся сну, они стремятся вернуть Святую Землю“. До сих пор неизвестно, чего они достигли. Многие возвратились назад, а когда им задавали вопрос, почему они отправились в путь, отвечали, что не знают».

Современные исследователи согласны с тем, что в указанное время в разных частях Европы, в основном в Северной Франции и Западной Германии (особенно в прирейнских землях) стали собираться толпы детей, заявлявших, что они идут в Иерусалим. К ним присоединялись их родители (не только отцы, но и матери), странствующие проповедники, обездоленные, да и всякие отбросы общества. Всего, по весьма неточным данным, в Германии собралось около 20 тыс. человек, во Франции — около 30 тыс. Эти толпы, сходные с людскими массами времен «похода бедноты», шли на юг, к морю, сметая все на своем пути. Они устраивали еврейские погромы и обирали богатых, особо ростовщиков, ибо только бедность угодна Богу. Церковь и государственные власти выступали резко против этих самозваных крестоносцев, и в конечном итоге поход не состоялся. Никто из юных пилигримов не достиг Святой Земли.

^{Гюстав Доре. Крестовый поход детей. XIX в.}

Вот, в сущности, все, что можно с уверенностью сказать о Крестовом походе детей. Рассказы об этом походе противоречат друг другу. Современные ученые сомневаются в достоверности многих из них. Мы не знаем, кто проповедовал этот поход (точно, что не высшие церковные власти, хотя среди церковных авторитетов, как мы говорили выше, было немало тех, кто объяснял неудачи походов грехами крестоносцев), была ли какая-то координация действий юных крестоносцев. Мы даже, строго говоря, не знаем точного состава войска: сколько там было именно детей, да и что это были за дети. Дело в том, что латинским словом puer — «ребенок» — в Средние века именовали не только детей в собственном смысле слова. Так называли и молодых людей (например, студентов, но равно и просто юных бездельников из простонародья), не имевших собственности и семьи. Так что описания Крестового похода детей никак нельзя считать однозначно установленной истиной. Вообще, знание о Крестовом походе детей, представления о нем европейские читатели черпали по большинству из книги французского писателя-символиста Марселя Швоба «Крестовый поход детей», опубликованной в 1896 г.

Со страниц хроник (анонимная эльзасская «Хроника», анонимные же «Деяния архиепископов Трирских» и др.) встает приблизительно следующая картина. Между Пасхой и Пятидесятницей (т. е. между 25 марта и 13 мая) 1212 г. в местности вблизи Кельна тысячи пастушков и других детей, работавших вместе с родителями, побросали свои стада и бороны и против воли родителей двинулись на освобождение Иерусалима. Вел их десятилетний мальчик Никлас (в хрониках он именуется на латинизированный лад Николаем), возможно, сын сапожника. Он уверял, что ему во сне явился ангел, и ангел этот возвестил: вместе со своими спутниками Никлас освободит Святую Землю от язычников-сарацин. Сам Господь окажет юным воинам Христовым помощь. Море расступится перед ними, как перед Моисеем и евреями, уходившими из Египта в Землю Обетованную, и они посуху придут в Палестину. Этот сюжет повторяется и в других преданиях о данном походе. 25 августа (одна из немногих точных дат, ибо приводится очевидцем) войско, уменьшившееся до 7 тыс. человек (кто-то умер от голода и слабости, кто-то вернулся с полпути) достигло Генуи. Там городской сенат отказал им в пристанище, и лишь некоторые семьи приняли кое-кого из этих детей, практически беспризорных, на воспитание. Много позднее целый ряд знатных генуэзских фамилий гордились своим происхождением (насколько подлинным?) от этих юных крестоносцев.

Далее кто-то из них отправился в Марсель, кто-то в Рим. По одной из версий, тех, кто достиг Рима, принял сам Папа Иннокентий и освободил их от крестоносного обета до тех пор, пока они не вырастут. Папа даже заявил, что тогда он сам возглавит их. Большинство немецких несовершеннолетних крестоносцев двинулось на юг Апеннинского полуострова, к городу Бриндизи. Как утверждают «Деяния архиепископов Трирских», местный епископ «заподозрив обман, не позволил им двигаться дальше. А они уже были проданы язычникам отцом Николая и завлечены с помощью демонического колдовства. Оттого-то и сам отрок погиб, и отец его в Кельне принял негодную смерть. Многие из этих детей погибли: на пути туда их богато одаривали, а возвращавшимся ничего не давали». Интересно, что мотив продажи в рабство неоднократно повторяется в рассказах о Крестовом походе детей.

Все же часть крестоносцев погрузились на суда и то ли погибли при кораблекрушении, то ли были захвачены пиратами и сделанытаки невольниками. Сам Никлас не то погиб в море, не то умер в Бриндизи от истощения, а отец его покончил с собой (вот что понимается под «негодной смертью» — ведь самоубийство есть страшный грех). Впрочем, существует версия, по которой юный вождь ратников Божьих выжил и участвовал в Пятом крестовом походе.

В июне того же 1212 г. в деревне Клуа близ северофранцузского города Вандом 12-летний подпасок Этьен (в латинских хрониках — Стефан, что одно и то же) объявил себя Божьим посланцем. Он видел во сне Бога в одежде паломника. Господь попросил у него кусок хлеба, призвал освободить Гроб Господень, пообещал, что перед ним и его спутниками расступится море (как и в истории с Никласом) и даже дал пастушку письмо к французскому королю. К Этьену стали стекаться толпы народа. Все они, наподобие религиозной процессии, с пением гимнов, с крестами и хоругвями (а также с погромами и грабежами) двинулись на юг. Явно относящийся с подозрением к этим самозванным крестоносцам хронист Мэтью Пэрис пишет: «Во Франции возникло и распространилось неслыханное заблуждение. Так, один отрок по наущению врага рода человеческого, будучи еще в самых отроческих летах и простого нрава, стал ходить, словно посланец Божий, по городам и замкам Французского королевства, распевая по-французски на церковный лад: „Господи Иисусе Христе, Крест Святой возврати нам!“ — прибавляя к этому много всего другого. И стоило сверстникам увидеть его или услышать, как они в бесчисленном множестве следовали за ним. Оказавшись в сетях дьяволовых козней и распевая в подражание своему наставнику, они оставляли отцов и матерей, кормилиц и всех друзей своих. И, что самое удивительное, их не могли остановить ни засовы, ни уговоры родителей, ибо они следовали прямо за своим предводителем[38] к Средиземному морю, словно собирались переплыть через него. Передвигались они процессиями — шли толпами с песнопениями. Их было так много, что ни одному городу их удержать оказалось не под силу. Они везли на повозке своего предводителя, закутанного в плащ и окруженного со всех сторон вооруженными телохранителями, дабы те сдерживали толпу, — вот как их было много. Всякий из них, у кого оказывалась нить или волос этого предводителя, считал себя блаженным. Да только сатана, вечный обманщик, устроил так, что все они погибли — кто на суше, кто на море».

Подойдя к Парижу, крестоносцы остановились у аббатства Сен-Дени. На короля Филиппа Августа Господне послание, судя по всему, впечатления не произвело. Он приказал крестоносцам немедленно разойтись. По одной версии, они подчинились, по другой — «ничто не могло их удержать», и только голод заставил некоторых вернуться. Большинство, как гласит предание, достигло Марселя, где «безгрешные дети», по словам хрониста, бросились к морю. Море не расступилось.

Хронист Альберик из Труа-Фонтен (то есть монастыря Трех Источников, существующего доныне в Бельгии) рассказывает: «Говорят, что этих детей предали марсельские купцы Гуго Ферреус и Гийом Поркус [39]. Ведь они владели кораблями и обещали Бога ради перевести детей за море, не взимая платы, — вот и наполнили ими семь больших кораблей. Но через два дня пути, когда они оказались у острова Святого Петра (Сардинии. — Д. Х. ), поднялась буря и два корабля разбились возле скалы, что называется Реклюзи, а все дети, которые были на кораблях, утонули. Говорят, что по прошествии лет Папа Григорий IX приказал возвести там церковь Новоневинных младенцев [40] и назначил там двенадцать служителей, и в церкви этой паломникам по сию пору показывают нетленные тела детей, которых море выбросило на берег. Оставшиеся пять кораблей предатели отвели в Беджаю и продали там сарацинским купцам и правителям».

Некоторые летописцы в печальной судьбе французских юных ратников видят следствие заговора. Винцент из Бове в «Историческом зерцале» рассказывает: «Утверждают, что Горный Старец, который выращивает с детства ассасинов (мы еще расскажем о нем и об ассасинах ниже. — Д. Х. ) держал в темнице двух заморских клириков и не желал никаким образом отпускать их до тех пор, покуда они не поклянутся привести к нему детей из французского королевства. Полагают, что именно они слухами о ложных видениях соблазнили этих самых детей принять крест».

Существовали также рассказы (их передает, в частности, Альберик из Труа-Фонтен) о том, что маленьких паломников понуждали отречься от христианской веры, но они отказались и все (или только часть из них, числом то ли двенадцать, то ли восемнадцать) погибли мученической смертью.

Некоторые варианты предания не желают мириться с такой несправедливостью судьбы. Все тот же Альберик повествует: «Что же до двух упомянутых предателей, Гуго Ферреуса и Гийома Поркуса, то они затем отправились к Мирабеллу, правившему сарацинами на Сицилии, и хотели вместе с ним предать императора Фридриха, но император с Божьей помощью одержал над ними верх и повесил Мирабелла с двумя его сыновьями и двумя этими предателями на одной виселице» [41]. Тот же император Фридрих II впоследствии разыскал и освободил некоторых из несчастных, проданных в рабство. Но это произошло уже во время Шестого крестового похода. Пока что осталось констатировать, что безоружные и безгрешные потерпели такое же фиаско, как и вооруженные грешники.

Впрочем, одно весьма своеобразное воспоминание об этом походе отложилось в памяти людской. В XVII в. в городскую хронику Хамельна (в русских переводах этот город чаще именуется Гаммельн) включается рассказ о событиях XIII в. (может быть, устное предание существовало и раньше, но первая письменная фиксация совершилась именно тогда). В городе Хамельне появилось неслыханное количество крыс, и измученные жители не знали, как их извести. И вот в городской совет явился некий пришелец неизвестно откуда и заявил, что избавит город от крыс за соответствующее вознаграждение. Ударили по рукам, и тогда незнакомец достал дудочку и заиграл на ней. Все крысы выскочили из домов и пошли за ним. Он же привел их к реке Везер, протекающей через город, и они попрыгали туда. Но затем отцы города отказали крысолову в оговоренной плате, и тот снова заиграл на дудочке, но на этот раз за ним пошли хамельнские дети, которых он привел к горе, гора расступилась, и дети со своим предводителем вошли в нее, после чего пещера закрылась. И якобы доныне, то есть ко времени написания хроники, из горы слышны звук дудочки и детские голоса. Эта легенда вдохновляла самых разных авторов, от братьев Гримм с их сказкой «Гаммельнский крысолов» до Иосифа Александровича Бродского, вставившего этот сюжет в свою поэму «Шествие».

^{Гаммельнский крысолов}

И доныне изображение крысы украшает все что можно в Хамельне, от вывесок кафе до номерных знаков автомобилей. И доныне на радость туристам и местным зевакам летом по воскресеньям на главной площади разыгрывается действо о крысолове (автор настоящих строк сам наблюдал его), причем роли одновременно крыс и детей исполняют учащиеся местной музыкальной школы. Так вот, многие исследователи настаивают, что в основе этой легенды лежат переработанные народной памятью до неузнаваемости воспоминания о Крестовом походе детей.

Несмотря на взрывы народного энтузиазма (или, если угодно, фанатизма), крестоносное движение выдыхалось. Папа Иннокентий III еще в 1213 г. возобновил призывы к походу. В 1215 г. IV Латеранский собор (XII Вселенский по католическому счету) подтвердил это решение. Начало похода было назначено на июнь 1217 г. Крест приняли император Фридрих II, король Англии Иоанн Безземельный, король Венгрии Андрей (Андраш) II и ряд других знатных сеньоров. Однако к началу похода Иоанн Безземельный умер (как и вдохновитель похода Папа Иннокентий). Фридрих же уклонился от участия, занятый своими владениями в Германии и Сицилии. В августе Андрей двинулся в поход. В сентябре в Акре собрались отряды крестоносцев из Европы, в частности из Германии и Голландии, с Кипра во главе с королем Гуго I Лузиньяном, а также местные бароны из латинской Сирии, возглавляемые Иоанном Бриеннским (в научной литературе он также именуется Жан де Бриенн). Всего, по данным хронистов, скорее всего завышенным, собралось около 20 тыс. рыцарей и около 200 тыс. пехоты.

Уже в Акре начались споры о том, куда наносить удар. На IV Латеранском соборе (такое название дано потому, что отцы Католической церкви заседали в Латеранском дворце в Риме) приняли решение идти в Египет, туда, куда так и не дошли участники Четвертого крестового похода. Прибывшие из Европы считали, что главная цель — Иерусалим. Местные франки говорили о Египте. Почти весь 1217 г. прошел в безуспешных походах по Сирии, пока Андрей Венгерский вообще не разочаровался во всем этом мероприятии. В январе 1218 г. он отбыл на родину, несмотря на угрозу отлучения от Церкви. Наконец крестоносцы двинулись на Египет под руководством Иоанна Бриеннского, не пользовавшегося, впрочем, большим авторитетом в их среде. 27 мая 1218 г. они приплыли к устью Нила и начали осаду города-крепости Дамиетты, стоящего на одном из рукавов дельты Нила. Дамиетта была окружена тройным кольцом стен и защищена мощной башней, которая также запирала осаждающим выход к морю. 24 августа башня была взята; по утверждениям хронистов, это известие так потрясло султана Малик ал-Адиля, что он умер. Его сын и наследник Малик ал-Камиль сделал неслыханное по щедрости предложение крестоносцам. Он соглашался восстановить Иерусалимское королевство в границах 1187 г., кроме нескольких крепостей, вернуть Животворящий Крест и освободить всех христианских пленников.

Некоторые летописцы приписывают это неожиданное предложение влиянию знаменитого святого Франциска Ассизского, бывшего при войске крестоносцев.

Основатель Ордена меньших братьев, «скоморох Божий», как его называли, считал, что христианство надо распространять мирной проповедью, а не военными действиями. И если султан обратится к Христу, то вопрос о том, кто должен владеть Иерусалимом, не будет иметь уже никакого значения. По словам современника (но не очевидца), хрониста и проповедника крестовых походов Жака де Витри (он же Иаков Витрийский), «когда армия христиан подошла к Дамиетте в Египте, брат Франциск, вооружившись щитом веры, бесстрашно направился к султану. На пути сарацины схватили его, и он сказал: „Я христианин, отведите меня к вашему господину“. Когда его к нему привели, то этот дикий зверь, султан, увидев его, проникся милостью к Божьему человеку и очень внимательно выслушал его проповеди, которые тот читал о Христе ему и его людям в течение нескольких дней. Но затем, испугавшись, что кто-либо из его армии под влиянием этих слов обратится к Христу и перейдет на сторону христиан, он велел его бережно, со всеми предосторожностями отвести обратно в наш лагерь, сказав на прощание: „Молись за меня, чтобы Господь открыл мне наиболее угодные Ему закон и веру“». По словам другого хрониста, жившего много позднее, в XIV в., францисканца Жана Элемозина, св. Франциск отказался от даров и сокровищ, которые хотел дать ему султан и «предложил войти в огонь вместе с сарацинским священником и таким образом неопровержимо доказать истинность веры Христовой. Но султан возразил: „Брат, не верю я, что кто-либо из сарацинских священников пожелает вступить в огонь за веру свою“». Позднее даже сложилась легенда, что султан в конце жизни перешел в христианство.

^{Франциск Ассизский проповедует перед султаном. Флоренция. 1250 г.}

Этому преданию подвел итог Г. К. Честертон, не только автор знаменитых детективных рассказов об отце Брауне, но и известный публицист и эссеист католического направления. Сказав, что Франциск вернулся из Египта живым и невредимым, писатель-католик добавляет: «Быть может, он и впрямь понравился султану; летописец намекает даже на тайное обращение. Может быть, среди полудиких восточных людей его ограждало сияние святости, которое, как говорят, окружает в тех местах идиота. Может быть, тут сыграло роль то вельможное, хотя и своевольное вежество, которым, при всех своих пороках, нередко отличались султаны, перенявшие нрав и традицию Саладина… Но все это — лишь догадки, и нам не дано судить о великом замысле, ибо мост, который мог бы соединить Восток и Запад, рухнул сразу, оставшись навсегда одной из несбывшихся возможностей истории».

Скорее, впрочем, ал-Камиля подвигло на переговоры то, что о Египте он беспокоился более, нежели о своих сирийских владениях. Немалая часть крестоносцев во главе с Иоанном Бриеннским была склонна принять предложения султана. Но тут раздался голос папского легата кардинала Пелагия. Кардинал, прибывший под стены Дамиетты в сентябре 1218 г., пользовался среди воинов Христовых значительным авторитетом. Его позиция была непримиримой — никакого мира с язычниками. Предложения султана крестоносцы отвергли. Осада Дамиетты была долгой и весьма тяжелой для жителей города. Как утверждал хронист Оливер Схоластик (он же Оливер из Падерборна), из 80 тыс. жителей выжило лишь 3 тыс. Наконец, в ночь с 4 на 5 ноября 1219 г. Дамиетта была взята.

Жак де Витри считает, что победой крестоносцы обязаны лишь Богу, более того, взятие Дамиетты есть часть некоего Божественного плана, на что указывает числовая символика. «Ноября 5-го дня, когда Спаситель правил миром, а епископ Альбано (т. е. Пелагий. — Д. Х. ) отправлял должность легата апостолического престола, город Дамиетта был взят вследствие наших усилий и нашей бдительности, без всякого договора о сдаче, без сопротивления, без насилия, грабежа и приступа, чтобы всякому было очевидно, что такая победа может быть приписана одному Сыну Божию (любопытно, что отсутствие жестокостей объясняется волей Христовой. — Д. Х. ), который внушил Своему народу вступить в Египет и распространил Свою власть над этой страной. Пока мы занимали город на глазах самого вавилонского султана (напомню: Вавилон — это Каир. — Д. Х. ), этот последний по своему обычаю не осмелился проникнуть за наши укрепления, чтобы напасть на сподвижников Христа, которые были готовы защищаться. В то же время вода в реке значительно поднялась и наполнила наши рвы. Султан, придя в замешательство, сжег свой лагерь и бежал. (И с этого места Жак де Витри ударяется в числовую символику, доказывая Божественные основы всего происходящего. — Д. Х. ). Бог, собравший в третий день воду под небесами [42], Сам отвел Своих воинов по морю к гавани Дамиетты и доставил туда в мае в третий день недели. В феврале и точно так же в третий день недели Он перевел их через реку, чтобы осадить город. Мы можем сравнить Дамиетту, некогда потопленную землетрясением, „с трехлетней юницей, которая громко вопиет“ (Ис. 15. 5) [43]. Мы называем ее юницей по причине распущенности ее нравов. Она имела в изобилии рыбу, птиц, стада, хлеб, сады и огороды, занималась морским разбоем, утопала в наслаждениях и грехах и погибла в геенне. Но час суда настал… (далее поврежденное место в манускрипте. — Д. Х. ). При третьем землетрясении (видимо, Жак де Витри именует землетрясением штурм Дамиетты. — Д. Х. ) жители погибли, но город остался в целости. Дамиетта была прежде осаждаема греками и латинянами, которые оставили свой замысел. В этот третий раз Царь царствующих и Господь господствующих предал ее в руки Своих служителей, ведомых Иисусом Христом, который живет, царствует, повелевает и торжествует, который наводняет и оплодотворяет Египет, „и овладеет смущение теми, которые расчесывают лен и выделывают виссон“ (Ис. 19. 9)».[44]

^{Корнелис Виринген. Взятие Дамиетты. 1628 г.}

Восторгов было немало, но крестоносцы так и не смогли развить успех. Многие современники, а равно и позднейшие историки, винят во всем кардинала Пелагия, его неуступчивость и полное отсутствие воинских талантов. Поэт и участник событий Гийом Клирик писал: «Да, когда лица духовного звания берут на себя миссию командовать рыцарями, это против всех законов, ибо обязанность священнослужителей — читать Писание и псалмы, предоставив поле битвы воинам». Сразу после победы начались распри в крестоносном лагере, вызванные спорами о том, кому должна принадлежать Дамиетта. Иоанн Бриеннский настаивал на присоединении ее к Иерусалимскому королевству. Пелагий, напротив, желал передать ее под управление Церкви. Помимо этого, легат требовал немедленного наступления в долину Нила. Но большинство крестоносцев считало, что для этого не хватает сил, и предлагало подождать подкреплений. Больше года прошло в бесплодных спорах. За это время ал-Камиль сумел создать сильные укрепления близ города Мансуры, южнее Дамиетты. Тем не менее он повторил свои предложения весной 1221 г. и снова нарвался на отказ. «Глупцами и простофилями являются те, кто не пожелал получить королевство за город», — якобы сказал Филипп II Август, узнав об этом.

Наконец подкрепления прибыли, крестоносцы в июле 1221 г. перешли в наступление и начали движение в глубь Египта. Не все были с этим согласны. Оливер Схоластик замечает, что «советы здравого смысла были чужды нашим предводителям». Но наступательная стратегия пользовалась большой поддержкой в стане крестоносцев. Анонимный арабоязычный автор «Истории патриархов Александрийских», писавший вроде бы в XIII в. и бывший, по мнению большинства исследователей, египетским арабом-христианином, коптом, считал, что, «если бы король Иоанн (Бриеннский. — Д. Х. ) не согласился продолжать наступление, франки убили бы его». Но дорогу воинам Христовым перекрывала Мансура, и они решили взять ее приступом. Однако начался разлив Нила, и войско христиан оказалось отрезанным от Дамиетты. Кроме того, египетские суда по реке стали заходить им в тыл. 26 августа крестоносцам удалось все-таки прорваться обратно в Дамиетту, но там они оказались окружены со всех сторон водой и неприятелем. Страшась голодной смерти, христиане запросили мира. Уже 30 августа был подписан договор между ними и султаном. Христиане очищали Дамиетту, ал-Камиль возвращал Животворящий Крест (но никак не Иерусалим и не пленных), и заключалось перемирие на восемь лет.

Многие мусульмане, в том числе приближенные и родственники султана, упрекали его в том, что он слишком мягко обошелся с неверными. Они настаивали на том, что христиан можно было принудить к сдаче и перебить. Историки с тех времен и доныне спорят о том, что было причиной уступчивости ал-Камиля. Одни, как, например, арабский хронист-современник Ибн Васил, считают, что он опасался чрезмерной жестокостью возбудить чувство мести у европейцев, чьи толпы могут снова обрушиться на Египет. По мнению других, наших современников, султан прозорливо видел опасность, исходившую от монголов. Те как раз именно тогда начали натиск на Запад и в 1221 г. захватили Тебриз на западе Иранского нагорья. Султан не хотел воевать на два фронта и боялся союза крестоносцев с монголами. В любом случае Пятый крестовый поход, стоивший больших сил и средств, потерпел полный крах.

Еще в Х в. арабский историк и писатель Абу-л-Фарадж ал-Исфахани рассказал жителям Ближнего Востока (оттуда эти сведения перешли в Европу), что среди племен Центральной Азии достаточно широко было распространено христианство несторианского толка. Отсюда возникли представления о том, что где-то в глубинах Азии существует христианская держава, исполненная мощи и наполненная всеми благами и чудесами мира. Около 1122 г. (дата не очень надежна) пошли слухи о том, что к Римскому Папе явились какие-то послы из этого неведомого царства вроде бы с предложением союза против мусульман. Тогда впервые появляется имя христианского государя оного царства, который одновременно являлся священником: пресвитер Иоанн.

Альберик из Труа-Фонтен в своей «Хронике» писал под 1165 г.: «В это время пресвитер Иоанн, правитель индийцев, направил свои полные удивительных и чудесных вещей послания королям христианского мира, и в первую очередь — константинопольскому императору Мануилу и римскому императору Фридриху». Послание Фридриху, если оно и было, не дошло до нас, но в послании Мануилу, самый ранний сохранившийся вариант которого датируется концом XII в., действительно рассказывается о самых невероятных чудесах. Например, о том, что в стране пресвитера Иоанна родятся «дикие лошади, дикие ослы, рогатые люди, дикие быки, дикие люди, одноглазые, люди, у которых глаза сзади и спереди, люди без головы, у которых глаза и рот расположены на груди, а ростом они в двенадцать футов и шириною восемь футов [45], а цвет кожи их подобен чистому золоту. И еще люди с двенадцатью ногами, шестью руками, двенадцатью кистями, четырьмя головами, на каждой из которых по два рта и три глаза. Обитают в нашей стране женщины с огромными телами и бородой до грудей, голова плоская, и одеваются они в шкуры и от природы — прекрасные охотницы, и для охоты они вместо собак приручают зверей диких — и так на льва ходят со львом, а на медведя с медведем, на оленя с оленем и так же с остальными». О себе и о своем царстве пресвитер Иоанн сообщает, обращаясь к Мануилу: «Ежели ты желаешь услышать, как велико могущество наше и до каких пределов простирается наша власть, то знай: я, пресвитер Иоанн, господин господствующих, и никто из царствующих на этой земле не сравнится со мной богатством, доблестью и силой. Семьдесят два царя являются моими подданными. Я правоверный христианин, и повсюду, где распространяется власть наша, мы защищаем неимущих христиан и поддерживаем их своею милостыней. Имеем мы желание посетить вместе с большим войском Гроб Господень, ибо следует во славу нашего величия унизить и разбить недругов Креста Христова и превознести благословенное имя Его».

^{Пресвитер Иоанн}

Доныне историки спорят о том, кто был исходным персонажем, послужившим прообразом Иоанна Пресвитера. Наибольшей популярностью пользуется выдвинутая французским ориенталистом XVII в. Бартелеми Эрбело и поддержанная Львом Николаевичем Гумилевым в его книге «В поисках вымышленного царства» гипотеза о том, что это был вождь монгольского кочевого племени кераитов Ван-хан, действительно исповедовавший христианство несторианского толка. Другие исследователи видят нестыковку в датах жизни и правления Ван-хана и датах сообщения об Иоанне Пресвитере. Сторонники говорят о неточности сообщений, о перенесении реальных событий в более раннюю эпоху. Спор не решен доныне.

Альберик из Труа-Фонтен сообщает также (далеко не всегда точно): «Год 1221. Верховный понтифик Гонорий в своем послании ко всем французским архиепископам поведал, что, согласно сообщению, присланному кардиналом Пелагием, царь Давид, именуемый пресвитером Иоанном, — муж, живущий в страхе перед Богом, — с большим войском напал на Персию и, разбив персидского султана на поле брани, за двадцать четыре дня обошел все его владения и занял их, взяв многие укрепленные города и замки. А затем он выступил дальше и подошел не более чем на десять дней пути к Багдаду, огромному и прославленному городу, где расположена резиденция халифа, то есть того самого человека, которого сарацины считают своим первосвященником. И вот в страхе перед надвигающимися событиями султан Алеппо, родственник султанов Дамаска и Вавилонии, приходящихся друг другу братьями, вынужден был свое войско, предназначенное для нападения на христиан, занявших Дамиетту, направить против вышеупомянутого царя. А еще в письме господина Папы сообщается, что легат Пелагий отправил своих послов в Абхазию, в земли грузин — людей католической веры, наделенных военным могуществом, — умоляя их и заклиная начать со своей стороны войну против сарацин». Несколько ниже он, однако, говорит о народе пресвитера Иоанна, что «некоторые утверждают, что сии люди не являются ни сарацинами, ни христианами». А еще ниже наш хронист, сказав, что «о потере Дамиетты я охотнее бы умолчал, чем поведал что-либо», с горечью продолжает: «Год 1222. Вышеупомянутый царь Давид вместе со своим войском, которых венгры и команы [46] называют татарами, — а отсюда все его подданные в заморских странах именуются татар (так! — Д. Х. ), — узнав о падении Дамиетты, по морским островам, над которыми было надежно их господство, возвратились в родные пределы. А молва о них, распространявшаяся повсюду, внезапно утихла».

Возможно, поименование пресвитера Иоанна Давидом может быть объяснено тем, что на него перенесли имя восстановителя независимости Грузинского царства от сельджуков царя Давида IV Строителя, жившего, правда, ранее, но, возможно, во времена появления первых слухов о царе-священнике.

В действительности Пелагий пытался завязать переговоры с Чингисханом, который именно тогда вторгся на Иранское нагорье, и именно его Пелагий отождествил с пресвитером Иоанном. Послание, впрочем, осталось без ответа. Правда, молва о монголах не утихла и продолжала распространяться. Но об этом скажем ниже, а сейчас перейдем к следующему крестовому походу.

Итак, Пятый крестовый поход потерпел крах. Срочно требовалось найти виноватого. Большинству было ясно, что главной причиной неудачи стало упрямство Пелагия. Но Папа Гонорий III никак не мог с этим согласиться. Дело в том, что легат представлял особу понтифика. Выходило, что и на Гонории оказывалась косвенная вина. И папа в письме от 19 ноября 1221 г. обвинил во всем императора Фридриха II, который не принял участия в походе и тем самым сорвал его. Подобное обвинение не было лишено оснований. Еще при избрании римским королем в 1215 г. Фридрих II дал обязательство принять крест. Но он не торопился выполнять свое обещание. Правда, в 1221 г. он отправил подкрепления в Египет, но сам туда не отправился. Однако распри между папами и императором имели более глубокие основания.

Во-первых, еще по меньшей мере с XI в. шел спор о том, кто — папа или император — является главой христианского мира.

Во-вторых, существовал старый спор о Сицилии. Как упоминалось выше, еще с середины XI в. выходцы из Нормандии стали захватывать византийские, местные лангобардские и арабские владения в Южной Италии. В 1130 г. нормандские княжества объединились в Королевство обеих Сицилий («вторая» Сицилия — это юг Апеннинского полуострова с центром в Неаполе). По мере захвата этих территорий южноиталийские нормандцы, дабы придать законность своим завоеваниям, объявляли себя вассалами папы. Потому папы заявляли, что указанное королевство принадлежит так называемому Патримонию (то есть вотчине, наследственному владению) Святого Петра, как именовалось Папское государство. Считалось, что землями этими владеет Святой Петр, а папы лишь управляют ими, как его преемники на римском престоле. Отец Фридриха II, император Генрих VI был женат на наследнице королевства, и Фридрих являлся королем Сицилийским по праву наследования. Это не устраивало римских первосвященников. Дело в том, что в состав указанной империи входило Итальянское королевство, государями которого были императоры. Включало оно далеко не всю Италию, а только Северную и часть Средней, да и там власть императоров была достаточно призрачной. Но если один и тот же государь будет владеть (в реальности) и Южной Италией, и Северной (хотя бы в идеале) тоже, то идеал сможет стать реальностью. Тогда папские владения окажутся в клещах императорских владений! Потому папы беспрерывно требовали от Фридриха, в обмен на поддержку его императорских притязаний, отказа от Сицилии и передачи ее Папе или хотя бы другому монарху, пусть собственному наследнику. Фридрих многократно обещал это, но соблюдать обещания не собирался.

В-третьих, Фридрих был весьма своеобразной личностью, в том числе в религиозном плане (что в определенной степени тоже связано с Сицилией). И это его отношение к религии сильно раздражало Церковь.

Он был просто влюблен в свой остров. Побывав в Палестине, он скажет: «Господь не видел Сицилии, иначе Он не воплотился бы здесь». Сицилия в течение столетий являлась перекрестком культур: латинской (и нарождающейся итальянской), греческой (в том числе византийской), арабской, французской (нормандцы). Фридрих, будучи также и германским королем, владел всеми языками своего государства, включая арабский. Великий Данте полагал, что в основу формирующегося литературного итальянского языка ляжет сицилийский диалект, ибо на этом диалекте написаны стихи Федериго Сицилийского, как именовал автор «Божественной Комедии» Фридриха. (В реальности основой итальянского языка стал тосканский диалект, язык самого Данте, и как раз благодаря ему.) Устройством Сицилия напоминала более византийское или арабские государства, нежели западноевропейские феодальные королевства. Иные позднейшие историки сравнивают Фридриха II с государями эпохи Возрождения или даже абсолютизма. В своем наследственном королевстве он установил государственный строй, резко отличавшийся от современных ему в Западной Европе. На Сицилии существовали единое королевское правосудие, развитая налоговая и финансовая система, централизованная администрация, полицейские структуры, постоянная армия и т. п. Вся власть практически была сосредоточена в руках монарха. В Королевстве обеих Сицилий — совершенно невероятный для феодального Средневековья факт — было запрещено ношение оружия лицам, не состоящим на королевской службе.

В качестве одного из аргументов в пользу «ренессансности» Фридриха эти историки выдвигают его религиозную политику. Действительно, Фридриха можно было назвать, хотя и со значительными оговорками, веротерпимым. Христиане, как католики, так и православные, мусульмане, иудеи мирно уживались в его владениях. Он обожал устраивать межконфессиональные диспуты, симпатизировал арабской культуре, заимствовал многое в арабских обычаях (например, если это только не клевета, он держал в своей столице Палермо настоящий гарем). Фридрих вел переписку с арабскими учеными, привечал вольнодумцев и еретиков, искавших у него спасения от преследований пап. Ему даже, вряд ли основательно (но это характерно для папской пропаганды), приписывался трактат «О трех обманщиках». В нем якобы утверждалось, что Бог один, а конфессиональные различия придумали три обманщика, выдававшие себя за истинных пророков: Моисей, Иисус и Мухаммад. Впрочем, многие исследователи вообще сомневаются в существовании данного трактата. О Фридрихе даже говорили (правду или нет — ученые спорят доныне), что в конце жизни он основал собственную религию с самим собой в роли то ли живого Бога, то ли его первосвященника.

Впрочем, любовь к сарацинам не мешала ему преследовать сицилийских арабов (они вроде бы действительно устраивали заговор против него), а веротерпимость — сжигать на кострах еретиков, если этого требовали условия примирения с папством. Современник, хронист Роджер Вендоверский, писал: «Насколько большую любовь и доверие он питал к неверным и так хорошо знал их, что уважал сей народ и его свершения больше, чем другие. Он сделал магометан камергерами и самыми доверенными слугами, а евнухам поручил охранять своих женщин, поэтому Папа и все другие христиане, узнавшие об этом, были весьма озабочены и подозревали в нем намерение перейти в магометанскую веру. Но люди убедились, что он ни во что не верит и сам не знает, какую бы веру он хотел уничтожить, а какую выбрать и придерживаться ее».

^{Фридрих II Гогенштауфен}

Словом, поводов для нелюбви пап к императору хватало и без крестовых походов. Впрочем, император не отказывался от похода на Восток. Будучи привержен Сицилии, заботясь о власти над остальной Италией, не обращая особого внимания на Германию, он никогда не забывал о своем императорском сане. Фридрих II считал себя, подобно своим предшественникам, главой латинского (а может быть, не только латинского) христианского мира. И обладание Святым Городом усилило бы его позиции. Потому Фридрих заявил, что в июне 1225 г. он отправится в поход. Этому предшествовало состоявшееся в том же году бракосочетание императора с юной Изабеллой (чаще ее называли Иолантой) Бриеннской, дочерью и наследницей Иерусалимского короля Иоанна Бриеннского. После этого он заставил тестя передать королевский титул ему. Правда, в 1225 г. Фридрих так и не отправился в поход. Но он торжественно поклялся это сделать в 1227 г. Действительно, летом этого года крестоносное войско стало собираться в Бриндизи. Однако там вспыхнула эпидемия, унесшая тысячи ратников Христовых. Император все же попытался в начале сентября посадить на корабли около 40 тыс. человек и сам отправился в путь. Но болезнь не пощадила и его, так что он вернулся с полдороги.

Историки доныне не пришли к согласию относительно намерений нового Папы Григория IX. То ли крестовый поход действительно был делом его жизни, то ли он пользовался любым предлогом, чтобы навредить императору и отнять у него южноитальянские владения. 29 сентября понтифик отлучил императора от Церкви. Он заявлял даже, что Фридрих нарочно довел крестоносцев до голода и болезни, чтобы не допустить похода, что болезнь его — притворство, что он изменник веры Христовой.

Папа писал: «Христианское воинство так долго удерживалось в жаре летнего зноя в убийственной местности и в отравленной заразой воздухе, что не только бо́льшая часть народа, но и немалое количество знатных людей и предводителей умерло от лихорадки, острой жажды и других ужасных причин».

Фридрих отверг все обвинения и в июне 1228 г. отбыл в Святую Землю. Папа, однако, отказался снять отлучение и заявил вдогонку императору, что тот — слуга Магомета и не крестоносец, а разбойник и пират, каковому истинные сыны Церкви не должны подчиняться.

Первая остановка произошла на Кипре. Фридрих объявил, что в качестве императора именно он должен быть опекуном юного короля Кипрского Генриха I Лузиньяна, отстранил от власти мать короля, Алису Шампанскую, и ее родственников. Император назначил свою администрацию острова, повелел ряду кипрских баронов сопровождать его в поход и отплыл в Сирию.

7 сентября 1228 г. император наконец прибыл в Акру. Многие местные христиане встретили его с ликованием, а христианские бароны, духовенство и ордены с недоверием. Единственным исключением стал Тевтонский орден. Его великий магистр (гроссмейстер) Герман фон Зальца даже был другом Фридриха.

Недоверие переходило иногда в открытое сопротивление. Несколько дней спустя после прибытия Фридриха в Акру туда явились посланцы папы со строжайшим приказом отказывать отлученному в повиновении.

Султан ал-Камиль вел в это время борьбу со своим племянником, султаном Дамаска ан-Насир Даудом. Это заставило его обратиться к Фридриху. Мэтью Пэрис пишет: «Вавилонский султан, узнав, о прибытии Фридриха в Сирию, отправил к нему многочисленные и богатые дары золотом, серебром, шелковыми тканями, бриллиантами, верблюдами, слонами, медведями, обезьянами и другими удивительными предметами, которых мы не видим на Западе». Фридрих предложил египетскому султану помощь в обмен на Иерусалим. Посол ал-Камиля эмир Фахр ад-Дин Юсуф вел переговоры с императором. Все это вызывало безумное раздражение у противников Фридриха. Кроме того, император выказывал всяческую приязнь к посланцу султана и даже посвятил Фахр ад-Дина (мусульманина!) в рыцари.

Если верить (чего большинство современных исследователей не делает) арабскому историку Ибн Василу, на переговорах Фридрих высказывал весьма еретические, с точки зрения правоверного христианина, да и вообще «непатриотические» для человека Запада вещи. На вопрос императора, кто такой халиф, Фахр ад-Дин ответил: «Он — потомок дяди нашего Пророка — да пребудут над ними мир и благословение. Он (нынешний халиф. — Д. Х. ) получил халифат от своего отца, а его отец получил его от своего отца, и халифат был непрерывным в доме Пророка, не покидая его». Фридрих ответствовал на это: «Как это прекрасно! А иные люди недалекого ума, а именно франки, берут невежественного и неумного человека из навозной кучи, не обладающего ни малейшим родством с Мессией, и они делают его своим халифом над ними, занимающим над ними место Мессии, тогда как ваш халиф — потомок дяди Пророка и наиболее достоин своего положения».

Наконец, 24 февраля 1229 г. был заключен договор, по которому Иерусалим (правда, лишенный укреплений и не весь: один квартал, так называемый Святой Двор — ал-Харам аш-Шариф, где находятся величайшие исламские святыни — мечети Омара и ал-Акса, оставался за мусульманами), Вифлеем, Назарет и некоторые иные земли отходили христианам. Фридрих со своей стороны обязался помогать египетскому султану против всех его врагов, хотя бы и христиан. И наоборот, он обещал не оказывать никакой помощи крепостям, находившимся в руках тамплиеров и иоаннитов. Мусульманам гарантировалась свобода вероисповедания. Заключалось перемирие на десять лет, пять месяцев и сорок дней.

Договор вызвал значительное недовольство и мусульман, и христиан. Ал-Камиля его единоверцы упрекали в слабости. Ал-Камиль, по словам того же Ибн Васила, защищался: «Мы отдали только разрушенные церкви и монастыри. Ал-Харам и все, что в нем — и священная скала, и остальные святыни, — остались в руках мусульман, как и раньше, а символ ислама — это то, что находится в ал-Хараме».

Императора франки обвинили в предательстве. Папа и не подумал снять отлучение, а латинский патриарх Иерусалимский Герольд Лозаннский даже наложил на Святой Град интердикт. Сложилась парадоксальная ситуация: христианский государь вступает в освобожденный Иерусалим, а в городе молчат колокола. 18 марта 1229 г. император Фридрих II возложил сам на себя корону Иерусалимского королевства в храме Гроба Господня. Из духовенства никто, кроме Германа фон Зальца, на этой церемонии не присутствовал.

Особенно злобствовали тамплиеры и иоанниты, в том числе и потому, что прежняя резиденция храмовников теперь оказывалась в мусульманском квартале. Если верить Мэтью Пэрису, «сатана, этот старый мастер расколов и несогласий, пришел в зависть и внушил то же чувство обитателям той страны, и преимущественно тамплиерам и иоаннитам, которые, завидуя славе императора, сделались еще более дерзкими, опираясь на ненависть, которую питал к нему папа. Они уже знали, что папа сделал нападение на императора с оружием в руках (об этом ниже. — Д. Х. ). Желая, чтобы последний великий успех был приписан исключительно им, которые получают от всего христианства несметные богатства, предназначаемые исключительно на защиту Святой Земли, но вместо того поглощаемые ими для себя и исчезающие в какой-то бездонной пропасти, тамплиеры и иоанниты вероломно и изменнически дали знать вавилонскому султану, что император имеет намерение отправиться к реке, в которой Христос был крещен Иоанном Крестителем; что он пойдет пешком в шерстяном одеянии, сопровождаемый немногими и тайно, для смиренного поклонения в тех местах следам Христа и его Предтечи, которого не затмил своим величием ни один сын женщины [47]; и, наконец, что султан может при этом или схватить, или умертвить императора, как то ему вздумается. Султан, получив это известие и заметив, кроме того, что письмо запечатано известной ему печатью, проклял вероломство и измену христиан, и в особенности тех из них, которые носят духовную одежду и знак креста; призвав двух своих самых близких и благоразумных советников, он сообщил им все дело, показал письмо, при котором еще висела печать, и при этом воскликнул: „Вот какова верность христиан!“ При виде этого письма его советники отвечали ему после долгого и зрелого размышления: „Государь, между нами теперь заключен добрый мир: нарушение его будет делом постыдным; чтобы пристыдить христиан, пошлите это письмо с висящей при нем печатью самому императору. Вы сделаете его Вашим большим другом, ибо услуга, подобная настоящей, немаловажна“. Приняв этот совет, султан отправил письмо к императору и сообщил ему все подробности всех козней, о которых мы говорили. Между тем, как все это происходило, император, которого уже успели предупредить лазутчики, деятельные и ловкие, сначала колебался, не смея верить, что его единоверцы могли устроить против него такие козни. Но в минуту его нерешительности к нему прибыл посланный султана и доставил письмо, не оставлявшее никакого сомнения относительно той измены. Император, довольный тем, что ему удалось уйти из расставленных сетей, благоразумно затаил свое неудовольствие до того времени, когда настанет час мести, и вместе с тем сделал все приготовления, необходимые для возвратного пути в свое государство. Таково было происхождение ненависти между императором с одной стороны и тамплиерами и иоаннитами — с другой: впрочем, иоанниты в этом деле были менее виновны и преступны, нежели тамплиеры. С той поры сердце императора было связано с сердцем султана неразрывными узами дружбы и любви. Они заключили между собой тесный союз и посылали друг другу дорогие подарки. Между прочим, обратил на себя особое внимание слон, препровожденный султаном императору».

Это произвело впечатление на мусульманских историков. Один из них, Ибн ал-Фурат, даже утверждал, что «император отринул христианство и благоволил мусульманам».

Кстати сказать, это произвело впечатление и на Папу Римского, заявившего, что Фридрих «предпочитает закон магометанский нашей вере, во многих случаях он даже следует обрядам того служения».

Однако далеко не все мусульмане одобряли действия императора и его самого. «Этот рыжий безбородый и слабый на вид человек, за которого, будь он рабом, никто не дал бы и двух сотен дирхемов», — говорит мусульманский летописец. «Судя по его речам, он был безбожником и лишь разыгрывал из себя христианина», — вторил другой. И это невзирая на то, что к гневу всех христиан Фридрих дозволял муэдзинам призывать правоверных к молитве в Иерусалиме и даже (если это не клевета) дал пощечину священнику, собиравшему милостыню у мусульманских святынь.

Иерусалим освобожден. Отлучение, как говорилось, не снято. Папа обвиняет императора в том, что его коронация иерусалимским королем незаконна, и не забывает обрушиться не только на договор с египетским султаном, но и на нравы Фридриха: «Император дал в своем дворце в Акре пир сарацинам и заставил христианских женщин танцевать и играть перед ними. Утверждают даже, что все это сопровождалось постыдным развратом».

А патриарх Герольд пишет папе письмо от 26 марта 1229 г., полное ревности и злобы: «Далее мы со всей правдивостью и со жгучим стыдом сообщаем: султан, услышав, что император живет по сарацинским обычаям, послал ему певиц, называемых еще танцовщицами, а также фокусников, то есть людей, не только пользующихся дурной репутацией, но о которых вообще не принято говорить среди христиан; с ними князь мира сего развлекается во время вечерних попоек, с сарацинскими напитками, в сарацинском одеянии и вообще всяческим образом по-сарацински». Почтенный прелат, похоже, несколько преувеличивает, говоря о попойках с мусульманами (или, может быть, они были плохими мусульманами?). И что такое «сарацинские напитки»? Может быть, продукты перегонки? Ведь именно арабские алхимики, по мнению ряда историков науки, открыли спирт (другие приписывают это византийцам).

Но дело не в этом. То, что нам кажется проявлениями терпимости, уважения к культуре других, пусть и в сфере развлечений (хотя известно и об интересе Фридриха к арабской науке), в глазах пламенного священнослужителя выглядело как дьявольщина. Можно ли представить себе более разительное отличие Средневековья от нашего времени?

Или все не столь однозначно? Современный немецкий историк Эрнст Вильгельм Вис пишет в книге «Фридрих II Гогенштауфен»: «Прежде чем насмехаться над узостью мышления прошедших времен, попробуем представить себе на минуту, как на пике „холодной войны“ американский президент держит личную охрану из сотрудников ГПУ, появляется в боярской шубе, разместив вблизи Вашингтона казачий полк, и, окруженный русскими женщинами, учеными, советниками и художниками, объясняет все происходящее тем, что Карл Маркс и Ленин были все-таки „good old fellows“ (хорошими парнями)… Представив себе подобную картину, мы сможем лучше понять ревностного иерусалимского патриарха».

Я все же полагаю, что почтенный исследователь шутит. Даже не будучи специалистом по истории ХХ века и по Советскому Союзу, он не мог не знать, что во времена «холодной войны» (1946–1953 гг.) Государственного политического управления (ГПУ) давным-давно уже не было, а было Министерство государственной безопасности (МГБ) [48], что казачьи части, восстановленные Сталиным в 1936 г. [49], после Второй мировой войны были упразднены, что, наконец, никто ни в СССР, ни в США в середине ХХ в. не ходил в боярских шубах. Все это «страшилки» об ужасных русских, которыми почтенную немецкую публику пугала пресса в XIX в., рассказывая о свирепых die Kosaken и роскошествующих die Bojaren (бояр и тогда давно уже не было, но на Западе так нередко именовали русских аристократов).

Пока император венчался в Иерусалиме, Папа Григорий IX пытался поднять против него Германию и Сицилию. В Германии особых успехов добиться ему не удалось. Но в Королевстве обеих Сицилий, в материковой его части, войско под командованием Иоанна Бриеннского, не простившего императору отнятие у него иерусалимской короны, с благословения Папы заняло ряд городов и земель. Мэтью Пэрис приводит в своей «Истории» письмо, адресованное Фридриху II одним из его южноиталийских вассалов. Там, среди прочего, сказано: «После Вашего отплытия, пресветлейший государь, римский первосвятитель Григорий, открытый враг Вашего Величества, собрал многочисленную армию, во главе которой поставил Иоанна Бриеннского, бывшего короля в Иерусалиме, и других именитых воителей. Он ступил с оружием в руках на Вашу землю и земли Ваших вассалов и, в противовес закону христианскому, решил победить Вас вещественным мечом, не имея возможности, как того желал, поразить Вас мечом духовным. Поименованный Иоанн, собрав многочисленное рыцарство из Франции и соседних земель, домогается быть императором, если только удастся ему Вас свергнуть и платить жалованье своим войскам из апостолической [50] казны. Иоанн и другие вожди римских войск вошли таким образом с вооруженной силой на Вашу землю и во владения Ваших вассалов. Они предают огню дома и деревни, обращают все в добычу, уводят стада, всячески мучат своих пленных и вынуждают их внести за себя выкуп. Они не отличают мужского пола от женского; кто находится вне церкви или кладбища, делается их жертвой; они овладевают городами и замками, не обращая внимания на то, что Вы служите Христу [51]. Если кто-нибудь заговорит об императоре, то Иоанн Бриеннский замечает, что кроме него нет другого императора».

Папа даже распустил слух, что Фридрих умер на Востоке. Одновременно Григорий IX приказал своим воинам охранять порты, дабы схватить «мертвого» императора. Когда вести о случившемся достигли Палестины, Фридрих засобирался на родину. 1 мая 1229 г. император отбыл на Сицилию, чтобы более никогда не являться в Святую Землю. Хронист Филипп Новарский, впрочем, не слишком расположенный к Фридриху, так описывает его отъезд: «Он уехал позорно. Тайно подготовив свой отъезд, он первого мая, еще до рассвета, никого не извещая, направился к своей галере, стоявшей напротив скотобойни. Но случилось так, что мясники с ближайших улиц стали его преследовать и непристойно забрасывать теплыми еще потрохами». Приближенные императора «услышали шум, прибежали на место и разогнали или арестовали тех мужчин и женщин, которые набросились на императора, а ему, взошедшему уже на галеру, крикнули, что препоручают его Господу Богу. Император им в ответ что-то тихо сказал, но не знаю, хорошее или дурное. Так император и уехал из Акры, поносимый, проклинаемый и ненавидимый».

Императору по возвращении удалось силой восстановить свою власть в Италии, даже добиться примирения с папой. 23 июня 1230 г. он заключил с Григорием IX договор в Сан-Джермано. Папа соглашался снять с императора отлучение (официально это было провозглашено 28 августа) и признать заслуги Фридриха в деле крестового похода. Взамен император отказывался от недавних завоеваний в Римской области и признавал свободу выборов епископов в Сицилии (до этого Фридрих сам назначал их).

Теперь формально ничто не мешало Фридриху Сицилийскому быть законным королем Иерусалимским. Он требовал признать своего сына от Изабеллы-Иоланты Конрада наследником иерусалимской короны и даже официально передал ему с момента рождения права на престол, сохраняя регентство за собой. Однако сирийские и кипрские бароны выдвигали кандидатуру Алисы Шампанской. В то же время ее родственник Жан д’Ибелен, сеньор Бейрута, попытался изгнать наместников Фридриха в Иерусалимском королевстве и на Кипре. Он добился некоторого успеха, особенно на Кипре, но в 1231 г. император отправил вооруженный отряд в Святую Землю, благодаря чему, не без труда, статус-кво было восстановлено.

В 1239 г. истек срок перемирия с египтянами, и началось движение за новый крестовый поход. Возглавил этот поход король Наваррский Тибо I. В походе участвовало немало представителей высшей французской знати. Император активно содействовал походу. Но поскольку он еще в марте того же года был снова отлучен от Церкви, среди прочего за то, что открыто поставил под сомнение светскую власть пап не только по отношению к Сицилии, но и к Риму, Папа не благословил этот поход (потому его обычно и не включают в общий счет). Он потребовал, чтобы ратники Христовы шли в Константинополь на помощь Латинской империи. Большинство крестоносцев все же отправились в Сирию. По настоянию тамплиеров они заключили договор с султаном Дамаска ал-Маликом ал-Адилом II против египетского султана ал-Малика ас-Салиха Айюба (в литературе его обычно называют последним именем), кстати сказать, союзника Фридриха II. Однако вместе с войсками своего союзника, пообещавшего им ряд территориальных уступок в Палестине, крестоносцы были разбиты египтянами в битве при Аскалоне в ноябре 1239 г.

Это поражение настолько воодушевило мусульман, что правитель Керака ал-Малик ан-Насир Салах-ад-Дин Дауд в конце 1239 г. лихим наскоком захватил Иерусалим. Из обеспокоенной этим Европы стали прибывать подкрепления, которыми командовал граф Ричард Корнуэльский, младший сын Иоанна Безземельного; позднее он выдвинет свою кандидатуру на пост римского короля, победит на выборах, но принят в Германии не будет. Он смог в 1240 г. отбить Иерусалим, а затем возобновил договор с Египтом в феврале 1241 г. Но в конечном итоге и он, и Тибо Наваррский ни с чем вернулись на родину.

Иерусалимское королевство продолжало агонизировать. Удивительно, что оно еще какое-то время смогло продержаться. Главным в нем был вопрос о власти. Сын Фридриха II Конрад потребовал в 1243 г. присяги себе на верность. Сторонники Алисы Шампанской, среди которых были тамплиеры и венецианцы, воспротивились этому. В том же году они взяли приступом Тир, в котором держались приверженцы императора. Победители стали снова сговариваться с Дамаском о совместных действиях против Египта. Политика окончательно торжествовала над религией. Египетский султан ал-Малик ас-Салих Айюб, почувствовав опасность, нанял к себе на службу отряд хорезмийцев.

Хорезм, государство в Приаралье, было захвачено еще в 1220 г. Чингисханом. Однако хорезмийцы, родственные нынешним туркменам, не спешили подчиняться новым завоевателям. Они вели борьбу под руководством последнего хорезмшаха (правителя Хорезма) Джелал-ад-Дина по меньшей мере до 1230-х гг., а многие предпочли добровольное изгнание и поступали на службу к различным мусульманским властителям. Всего бежало с родины более 20 тысяч, около половины их встали под знамена египетского султана, который, по мнению ряда историков, средневековых и современных, кроме значительной платы пообещал им беззащитный Иерусалим.

В августе 1244 г. Айюб с десятитысячной хорезмийской конницей подступил к Иерусалиму. Патриарх Иерусалимский Роберт Нантский оставил город и удалился в Яффу, чем совершенно дезорганизовал защитников. Они в страхе бежали, и 23 августа мусульмане вошли в Иерусалим. Среди беглецов вдруг разнесся слух, что на воротах брошенного города развевается христианское знамя. Христиане кинулись обратно, но оказалось, что это — военная хитрость хорезмийцев, желавших заманить франков. Семитысячное войско латинян было перебито в самом Иерусалиме и на дороге в Яффу. Если верить хронистам, как христианам, так и мусульманам, ни одному христианину в Святом Городе не удалось спастись, церкви были разграблены, могилы иерусалимских королей осквернены. Иерусалим оказался в руках мусульман и (за исключением одного весьма кратковременного эпизода) увидел на своих улицах вооруженных людей Запада лишь 9 декабря 1917 г., когда британский корпус под командованием генерала Алленби вошел в Святой Город во время Первой мировой войны.

В 1917 г. одна из английских газет писала: «Вновь христиане владеют Святым Градом. Для миллионов богобоязненных верующих эта победа означает великое свершение, более важное, чем рождение и уничтожение наций».

Но вернемся в XIII в. Беды сирийских христиан на том не кончились. Хорезмийцы взяли Вифлеем и направились к Газе, где соединились с войсками египетского султана. На помощь христианам, правда, пришли их дамасские союзники. Может быть, именно поэтому возобладало мнение патриарха Роберта, что латиняне и их мусульманские друзья не должны отсиживаться под защитой крепости в Аскалоне. Им следовало смело атаковать врага. 18 октября 1244 г. в битве под Газой христиане, покинутые союзниками, потерпели полнейшее поражение и были либо перебиты — погибло более тысячи рыцарей, — либо пленены. В 1245 г. султан Айюб взял Дамаск и тем восстановил государство Саладина. В 1247 г. он отнял у франков Аскалон, так что их владения ограничивались Акрой и несколькими другими городами. Было ясно, что без помощи Запада христианская Сирия долго не продержится.

Последние крестовые походы являлись, в сущности, делом одного человека — короля Франции Людовика IX Святого. Это была весьма своеобразная личность. С одной стороны, его считают одним из самых разумных государей, Ж. ле Гофф писал, что Людовик являет собой переход от средневековых государей к монархам Нового времени. Тот же Ж. ле Гофф, да и не только он, полагал реформы, проводимые святым королем (его таковым считали еще при жизни, хотя к лику святых Людовик причислен был, естественно, позднее, 27 лет спустя после кончины), прямо-таки образцом разумных преобразований в области правосудия и упорядочивания администрации и финансов.

С другой стороны, нельзя не обратить внимания на его веру, его глубокую, мистически ориентированную религиозность (и даже фанатизм). Он просто одержим идеей покаяния, умерщвления плоти, что проявлялось порой прямо-таки анекдотически (для нас, разумеется). Вот он умерщвляет, по словам Гийома де Сен-Патю (хрониста и исповедника супруги Людовика, королевы Маргариты Прованской, — человека, никогда святого короля не видевшего, но много слышавшего о нем от его жены), плоть свою за столом: «Каждый год по пятницам он совсем не ел фруктов, хотя очень их любил… По пятницам он так разбавлял свое вино, что казалось, что это всего-навсего вода. И хотя блаженный король не любил пива, как можно было судить по выражению его лица, все же он нередко пил его во время Великого поста, чтобы умерить аппетит… Несмотря на то что блаженный король с удовольствием ел крупную рыбу, он нередко отодвигал в сторону крупную рыбу, которую ему подносили и думали, что он будет ее есть, а он тем не менее не ел ни крупной и никакой иной рыбы, но довольствовался только супом, а эту рыбу отдавал как милостыню… И думали, что он делает это из воздержания. Хотя он очень любил крупную щуку и прочую вкусную рыбу, но, когда ему покупали ее и подносили ему за столом, он после возвращения из-за моря (запомни это место, любезный читатель! — Д. Х. ) все же не ел ее, но подавал как милостыню, а сам ел мелкую рыбу (Гийом де Сен-Патю прямо-таки зациклился на этой рыбе. — Д. Х. ). И нередко случалось, что, когда королю подносили жаркое или иные изысканные блюда или подливы, он разбавлял приправу водой, чтобы отбить вкус подливы. И когда прислуживающий за столом говорил ему: „Сир, Вы портите Вашу подливу“, он отвечал: „Не беспокойтесь, мне так больше нравится“. И полагали, что так он умеряет свой аппетит. Нередко он ел очень невкусный суп, который иной не стал бы есть с удовольствием, ибо он не был сдобрен приправами. Блаженный король ел грубую пищу — горох и тому подобное. И когда ему подносили вкусную похлебку или иное изысканное блюдо, он разбавлял их холодной водой, чтобы лишить это блюдо изысканного вкуса приправ».

А вот его умерщвление плоти не в застолье, а на ложе. Людовик очень любил свою жену. Церковь запрещала в дни постов плотские отношения между супругами, и этот период французы тех времен называли «временем поцелуев». Свидетельствует исповедник короля Людовика Жоффруа де Болье, то есть человек, который должен был знать самые интимные стороны жизни своего духовного сына: «Если в эти дни воздержания ему случалось по какой-то причине посещать свою супругу королеву и оставаться с ней, а порой, общаясь с нею, ощущать, ибо слаб человек, необузданное влечение плоти, то начинал он ходить взад и вперед по комнате, пока взбунтовавшаяся плоть не успокаивалась».

И еще примеры умерщвления плоти, далеко не столь веселые (для нас), как предыдущие. Людовик, как рассказывает Жоффруа де Болье, по примеру многих европейских монархов посещал больницы: «Он особенно ревностно навещал и был особенно заботлив по отношению к самым тяжко больным и прикасался к их рукам и к больным местам. И чем тяжелее болезнь, будь то гнойный нарыв или что иное, тем охотнее король возлагал руки на больного». Что это: то самое пресловутое «умерщвление плоти» или просто поведение доброго человека?

Но вот то, что простым гуманным поведением не объяснишь. В Средние века господствовал страх перед прокаженными. Проказа считалась не болезнью, а знаком Божьего гнева, потому прокаженных еще при жизни отлучали от мира людей, по еще живому заболевшему служили заупокойную мессу. Прокаженных, да и самое болезнь, боялись чуть ли не более всего (хотя явно не все). Жуанвиль, как упоминалось выше, близкий личный друг короля, откровенно рассказывает о беседе с Людовиком: «„Итак, я спрашиваю Вас, — сказал он, — что бы Вы предпочли: быть прокаженным или совершить смертный грех?“ И я, никогда не лгавший ему, ответил, что, по мне, лучше совершить тридцать смертных грехов, чем быть прокаженным». Король не согласен с этим: «Умирая, человек исцелятся от телесной проказы; но, когда умирает человек, совершивший смертный грех, он не знает наверное, искупил ли он его своей жизнью настолько, чтобы заслужить прощение Господа: вот почему ему следует страшиться, что эта проказа (характерно все же сравнение смертного греха именно с проказой. — Д. Х. ) пребудет с ним столько времени, сколько Господь пребудет в раю. И я прошу Вас предпочитать, чтобы все несчастья вроде проказы и прочих болезней обрушились на Ваше тело, чем чтобы смертный грех проник в Вашу душу».

И, вместе с этими страхами, есть и иное отношение к прокаженным. В различных житиях повествуется о том, что Христос принимает облик больного лепрой, чтобы испытать своего избранника. Свидетельствует все тот же Гийом де Сен-Патю: «Как-то раз в Страстную пятницу Людовик Святой, пребывая в своем замке в Компьене и обходя босиком церкви города (вот вам еще одно унижение паче гордости. — Д. Х. ), повстречал на улице прокаженного. Он перешел на его сторону, ступив при этом ногой в грязную и холодную воду, протекавшую посреди улицы (ай-ай-ай, не могли отцы города почистить мостовую при посещении государя. — Д. Х. ), и, догнав прокаженного, подал ему милостыню и поцеловал руку. Присутствовавшие при этом перекрестились и промолвили: „Гляньте-ка на короля: он поцеловал руку прокаженному“».

Людовик ухитрялся сочетать и в личной жизни (насколько можно говорить о личной жизни в Средние века), и в государственной деятельности ту самую приправленную фанатизмом глубокую религиозность с удивительной практической сметкой. Вот только один пример. Один из видов покаяния, очень распространенный в те времена, — самобичевание. Считалось, что человек, терзающий свою плоть, спасает свою душу, и не только свою — он страдает и за других, уподобляясь тем Христу. XIII век — эпоха расцвета флагеллантства (от лат. flagellum — «бич»), движения, выражавшегося в массовых публичных процессиях бичующихся во искупление собственных и чужих грехов. Эти процессии сопровождались разгромом ссудных лавок, еврейскими погромами, раздачей милостыни и т. п. Конечно, сам король не может принимать участия в таких действиях. И вот Людовик приказал изготовить бич из пяти железных цепочек. Он поместил его в небольшую коробочку из слоновой кости и носил эту коробочку всегда с собой на поясе. Действительно, не будет же монарх таскать все время большую плетку! Неудобно, да и некрасиво, а ведь король должен заботиться о своем внешнем виде.

^{Флагеллаты}

Некоторые исследователи (в частности, Ж. ле Гофф) объясняют подобные религиозные чувства, эту, по выражению французского историка Люсьена Февра, «неизбывную жажду спасения», влиянием его матери, деспотичной и глубоко набожной вдовствующей королевы Бланки Кастильской, бывшей и наставницей, и соправительницей сына. Вот одна история, переданная Жоффруа де Болье: «Не следует обойти молчанием историю одного монаха, который, поверив лживым россказням, утверждал, что слышал, будто бы монсеньер король до брака сожительствовал с другими женщинами, неоднократно согрешив с ними, а его мать, зная об этом, делала вид, что ей ничего не известно. Этот монах, весьма удивившись сему, упрекнул в этом госпожу королеву. Она же смиренно сняла с себя этот навет, с себя и с сына, и прибавила еще кое-что, достойное похвалы. Если бы король, ее сын, которого она любила больше всех смертных, заболел и был при смерти и если бы ей сказали, что он исцелится, изменив единожды своей жене, то она предпочла бы, чтобы он умер, чем оскорбил Творца, хотя бы раз совершив смертный грех». Любопытно, что это вполне сочеталось с ревнивой неприязнью к жене сына. Жуанвиль, не одобрявший такого отношения и упрекавший горячо любимого друга и короля за чрезмерную покорность матери и явное подчинение ей, рассказывает: «Суровость, с которой королева Бланка относилась к королеве Маргарите, была такова, что королева Бланка терпеть не могла, чтобы сын ее оставался наедине со своей женой, разве что вечером, когда он ложился с нею спать. Дворец, который больше всего был по душе королевской чете, находился в Понтуазе, ибо там покои короля были наверху, а покои королевы — внизу… И они устроились так, что общались по винтовой лестнице, ведущей из одного покоя в другой. И был такой уговор, что когда слуги видели, что королева-мать идет в покои сына, то стучали в дверь жезлом, чтобы та не застала их врасплох, и король бежал в свои покои; и то же самое делали в свою очередь слуги у покоев королевы Маргариты, когда туда шла королева Бланка, чтобы королева Маргарита была на месте».

Итак, любезный читатель, нравится ли тебе эта суровая мать и свекровь, которая терпеть не может свою сноху, но готова примириться со смертью родного сына, если он изменит своей жене (неясно, впрочем, что она думала о добрачных связях Людовика, ибо говорила, как ты наверняка заметил, дорогой читатель, не совсем о том, в чем ее упрекали)? «Фанатичка», скажет человек наших дней. Но вот пьеса современного драматурга В. С. Розова «В поисках радости» (или не совсем современного, ибо написана она в 1957 г.). В этой пьесе безусловно положительная героиня Клавдия Васильевна (ее роль исполняла блистательная актриса В. А. Сперантова) в разговоре с одним из своих сыновей напоминает ему о недостойном его поведении в юности. В старших классах он спутался с дурной компанией, пил, хулиганил, хотя и не совершил ничего уголовно наказуемого. Мать вспоминает, что было далее: «Я подняла школу, комсомол, и мы вырвали тебя из этой компании». А потом она говорит нечто, чего я с тех пор забыть не могу: «Однажды ты пришел домой пьяный, завалился спать и страшно храпел. И я подумала: „Лучше бы ты умер“». Я, автор этих строк, до сих пор помню озноб, пошедший у меня, подростка, по коже, когда я услышал эти слова. Жоффруа де Болье полагает, что слова королевы Бланки достойны похвалы. Что же, она скорее желает сыну смерти, нежели свершения смертного греха (правда, грех можно искупить, но Бланка почему-то об этом не думает). Но Клавдия Васильевна, как и полагается советской женщине, не верящая в загробное воздаяние, желает того же своей плоти и крови, при том, что тот не совершил никакого злодейства, убийства, насилия, предательства. И ее мысли одобряются автором, да и, в значительной мере, публикой — спектакль имел большой успех. Нет, воля твоя, любезный читатель, но мне понятнее Бланка Кастильская, нежели Клавдия Васильевна.

^{Процессия флагеллатов}

Вера Людовика, его внутренняя религиозность, его жажда спасения и очищения имеет непосредственное отношение к крестовому походу. Поводом к нему стала тяжелая болезнь Людовика (он вообще был весьма болезненным человеком). Короля даже сочли мертвым, но, по словам Жуанвиля, «Господь наш свершил над ним чудо и немедля вернул ему здоровье; ведь перед тем он потерял дар речи. И едва заговорив, он потребовал, чтобы ему дали крест». Это известие привело в ужас мать короля, королеву Бланку. Она и епископ Парижский Гийом Овернский, принявший крестоносный обет Людовика, пытались отговорить короля от этой затеи. Они ссылались на то, что король во время принесения обета был болен и не совсем в себе. Людовик в ответ сорвал нашитый на одежду крест и вновь потребовал его у епископа Парижского, «чтобы больше не говорили, что он взял его, не ведая, что творит». Итак, в декабре 1244 г. король Франции принял крест.

^{Людовик Святой с приближенными выступает в крестовый поход в 1248 г.}

Что же влекло Людовика, впоследствии причисленного к лику святых, «за море»? Многие современные историки, в частности Ж. ле Гофф, именуют Людовика «эсхатологическим королем». Его эпоха — это эпоха очередной волны ожидания близкого конца света. О грядущем светопреставлении свидетельствуют многие бедствия, в том числе натиск язычников на христианский мир. Тут и наступление монголов на Центральную Европу в 1241 г., и взятие Иерусалима хорезмийцами египетского султана в 1244 г.

Мы говорили выше, что идея крестовых походов была связана с идеей конца света. Одним из признаков этого виделось нашествие монголов, точнее, вообще народов Востока. В Апокалипсисе прямо сказано: «Когда же окончится тысяча лет, сатана будет освобожден из темницы своей и выйдет обольщать народы, находящиеся на четырех углах земли, Гога и Магога, и собирать их на брань; число их как песок морской. И вышли на широту земли, и окружили стан святых и город возлюбленный» (Апок. 20. 7–8). Разве в глазах людей того времени это не было указанием на приход монголов и татар, они же племена Гога и Магога, разве здесь не говорится, как мы бы сказали, «открытым текстом» о захвате хорезмийцами Иерусалима?

Многие в Европе усматривали в этом явные признаки скорого явления антихриста. Знаменитый Роджер Бэкон, многими современными исследователями почитаемый, и вполне обоснованно, один из отцов современного естествознания, в ужасе прозревал: «Весь мир пребывает едва ли не в состоянии проклятья. Кем бы ни были татары и сарацины, ясно одно: антихрист и его войско уже поблизости. И если Церковь святыми мерами не поспешит помешать этим злодеяниям, положить им конец, то понесет непоправимый урон, ибо христиане бедствуют. Все ученые люди полагают, что грядет время антихриста».

По словам Мэтью Пэриса, в 1241 г. «император Фридрих II поспешил направить христианским правителям послание о татарской угрозе, напоминая об „этом варварском народе, вышедшем из крайних пределов мира, о происхождении которого ничего не известно и который Бог послал для исправления народа своего, но, есть надежда, не для истребления всего христианского мира“».

В Европе название народа «татары» часто употреблялось в форме «тартары», и здесь усматривали сходство со словом «Тартар», как в античной мифологии именовалась самая низшая часть подземного царства, в средневековой Европе отождествляемая с христианским адом. Мэтью Пэрис рассказывает, что королева Бланка испытала глубокий страх при появлении известий о татарах. «На что король со слезами, но не без божественного внушения ответил: „Да укрепит нас, матушка, Божественное утешение. Ибо, если нападут на нас те, кого мы называем тартарами, то или мы низринем их в места тартарейские, откуда они вышли, или они сами всех нас вознесут на небо“. И этим как бы сказал: „Или мы отразим их натиск, или, случись нам потерпеть поражение, то отойдем к Богу как истинные христиане или мученики“».

Но перед самым Страшным судом Господь просветит все народы, и они обратятся к Христу. Идея обращения неверных — буквально пунктик французского святого короля. Он посылает миссионеров к монгольским великим ханам, он мечтает о крещении сарацин.

Вот диалог Людовика с египетским султаном Туран-шахом, если, конечно, этот диалог не измыслил Мэтью Пэрис, как мы помним, современник, но не свидетель данного разговора:

«„И что же, о сеньор король, было предметом столь пламенного желания?“

„Ваша душа, — ответил король, — которую дьявол задумал ввергнуть в преисподнюю. Но никогда благодаря Иисусу Христу, радеющему о спасении всех душ, не случится того, чтобы сатана возгордился столь прекрасной добычей. Видит Всевышний, от которого ничего не утаивается: если бы весь белый свет был моим, я бы отдал его ради вечного спасения вашей души“.

Султан отвечал: „Как! Добрый король, так вот какова цель вашего столь многотрудного путешествия! А мы-то, на Востоке, думали, что вы, христиане, воспылали желанием покорить нас и собирались разгромить нас, зарясь на наши земли, а не для того, чтобы спасти наши души“.

„Всемогущий Бог — свидетель, — сказал король, — у меня и в мыслях не было вернуться во Французское королевство прежде, чем я добуду Господу вашу душу и души других неверных во славу их“».

Был такой разговор, не было его, но мы не можем сомневаться в искренности намерений Людовика, и это подтверждается многими словами и деяниями святого короля.

И еще одна причина, по которой Людовик прямо-таки рвался в крестовый поход: спасение своей души. Ведь грядет Страшный суд, а пред Господом все равны — и короли, и простолюдины. Вряд ли Всевышний примет во внимание то, что без насилия невозможно управлять, — заповедь «не убий» никто не отменял. Но если не получается не грешить, то можно и должно искупить грех, — а что может быть лучше гибели за веру! По мнению многих историков, опирающихся на свидетельства современников, Людовик был просто одержим жаждой мученичества. В страданиях (он был, напомним, не слишком здоровым человеком), в мученическом венце он видел способ уподобиться самому Христу.

Приняв решение, Людовик направил на выполнение своего замысла все свои немалые политические и административные способности. По его инициативе папа Иннокентий IV на Лионском соборе (XIII Вселенский собор по католическому счету) в 1245 г. провозгласил крестовый поход. Папа ввел особый налог на духовенство, который должен был пойти на оплату расходов по походу. Историки считают, что удалось собрать около миллиона ливров золотом (для сравнения, тогдашний годовой доход Франции — около 500 тыс.).

Еще в 1241 г. (может быть, первые мысли о крестовом походе появились у короля именно тогда?) Людовик основал на средиземноморском берегу город Эг-Морт. В 1246 г. для привлечения в Эг-Морт жителей город получил права самоуправляющейся коммуны, горожане — освобождение от ряда налогов и сборов. Эг-Морт должен был стать отправным пунктом для похода и для связи с Востоком. Король собрал в порту этого города 80 зафрахтованных им кораблей. В Эг-Морте и на Кипре, который должен был стать перевалочным пунктом на пути на Восток, были созданы склады с продовольствием и кормом для коней. Возможно даже, что при всем своем мистицизме Людовик подумывал о колонизации завоеванных территорий в современном смысле, о необходимости, по словам Мэтью Пэриса, «заселения и освоения ее. Король привез с собой плуги, бороны, лопаты и прочие земледельческие орудия». Ни один поход не был организован с таким тщанием.

Но и о душе своей король не забывал, и заботы о ней входили в подготовку похода. Гог и Магог посланы нам для исправления (что бы ни понимал под «исправлением» император Фридрих II). Церковь для этого должна принять «святые меры» (какой бы смысл ни вкладывал в это выражение Роджер Бэкон). И именно этим, исправлением пороков своего правления, занялся святой король перед походом на Восток, откуда придут (пришли?) орды антихриста (татары и сарацины?), где Иерусалим, где долина Иосафатская, в каковой и начнется Страшный суд. В 1247–1248 гг. Людовик предпринимает особую ревизию, которая ставила своей задачей составить перечень беззаконий и злоупотреблений, совершенных служителями короля на местах от его монаршьего имени, дабы устранить их и возместить ущерб ущемленным в правах королевским подданным. Государство перед концом света должно благоустроиться, а сам король — очиститься от грехов путем исправления несправедливостей, которые свершил пусть и не он, но его люди.

Правда, политические, да и геополитические усилия дали меньшие результаты, нежели усилия административные и религиозные. Историки доныне спорят, что же было первоначальной целью похода. Одни настаивают на том, что Людовик думал лишь об Иерусалиме. Они утверждают, что идея похода на Египет по планировавшемуся в Четвертом и состоявшемуся в Пятом крестовых походах пути была внушена ему уже на Кипре местными и прибывшими туда сирийскими баронами. Те доказывали, что Египет — ключ к Палестине. Другие исследователи утверждают, что именно государство Айюбидов являлось направлением главного удара. Аргументом в пользу последнего предположения является то, что, по словам мусульманского хрониста Киртаи ал-Иззи, император Фридрих II, публично поддерживавший Людовика, тайно сообщал султану Айюбу, что на его царство готовится нападение. Он якобы писал Айюбу: «Остерегайся! Знай, что франки — а их 60 тысяч! — собираются взять Иерусалим, сперва же — овладеть Египтом». Однако другие историки отрицают истинность этого сообщения.

Впрочем, Папа Иннокентий IV, как и другие римские первосвященники, являвшийся врагом императора, не слишком активно поддерживал идеи французского короля. Он сначала уговаривал его не идти в Палестину или долину Нила. Королю предлагалось прийти на помощь Латинской империи в Константинополь, теснимой Никейской империей и православными болгарами. Кстати сказать, собранные Папой деньги на крестовый поход Папа Иннокентий потратил на борьбу все с тем же Фридрихом.

Но ничто не могло остановить Людовика Святого. 25 августа 1248 г. король с женой, Маргаритой Прованской, братьями Робертом I Артуа и Карлом Анжуйским, причем последний с супругой, Беатрисой Прованской, а также с войском, насчитывавшим 20–25 тысяч человек, в том числе 3–3,5 тысячи рыцарей, сели на корабли. Из-за штиля пришлось прождать три дня. Лишь 28 августа флотилия из 120 кораблей двинулась в путь. 18 сентября король высадился на Кипре, где к нему вскорости присоединился еще один брат, Альфонс де Пуатье.

Среди историков доныне нет согласия в том, нужна ли была долгая остановка на этом острове. Одни объясняют задержку происками местных баронов. Другие оправдывают Людовика, говоря, что плавание зимой или даже осенью было весьма затруднительно из-за штормов. Так или иначе, стоянка на Кипре заняла восемь месяцев. Лишь в конце мая 1249 г. крестоносцы увидели берега Африки.

Туда же, на Кипр, прибыл человек, который станет летописцем святого короля, его друг, сенешал [52] Шампани Жан де Жуанвиль. Свой отъезд с родины он описал в весьма трогательных словах: «Аббат… вручил мне суму и посох [53]; и тогда я покинул Жуанвиль, чтобы не вступать больше в замок до самого своего возвращения, пешим, босым и в одной рубашке [54]; я отправился в Блекур и Сент-Юрбен [55], поклониться святым мощам, что там находятся. И, шагая в Блекур и Сент-Юрбен, я ни разу не оглянулся на Жуанвиль, боясь, как бы сердце мое не дрогнуло при виде милого замка и мысли об оставшихся там двух моих детях, которых я покидал».

Известный английский писатель Олдос Хаксли писал: «Главный из всех уроков истории заключается в том, что люди не слишком многое извлекают из уроков истории». Дальнейшие события Седьмого крестового похода до боли напоминали обстоятельства Пятого похода: успех вначале и полное поражение в конце. 4 июня ратники Божьи подошли к Дамиетте и уже 5 июня с ходу взяли ее.

Конечно, начались обычные грабежи. Добытое продовольствие Людовик хотел сохранить в качестве запасов на случай возможного возвращения сарацин. Но большинство войска было этим недовольно. Сирийские бароны заявляли французскому королю, что, по словам Жуанвиля, «согласно добрым обычаям Святой Земли, когда берут город врага, из захваченного добра треть должен взять король, а две трети должны получить паломники… Король не согласился на это и решил поступить иначе, отчего многие люди были недовольны тем, что король не последовал старым добрым обычаям.

Люди короля, которым бы следовало своею щедростью успокоить народ, заняли лавки, чтобы, как рассказывали, продать свои продукты как можно дороже; и слух об этом прошел по чужим землям, отчего многие купцы отказались ехать в лагерь. Бароны, которые должны были беречь свое добро, чтобы его с пользой и своевременно использовать, принялись давать обильные пиры, расточая запасы продовольствия.

Простые же воины принялись за непотребных женщин; из-за этого король позднее удалил многих из своих людей, когда мы возвратились из плена. И я спросил его, зачем он так поступил; и он мне ответил, что точно знает, как удаленные им люди устроили вблизи его шатра, на расстоянии брошенного камешка, место разврата, и это в то время, когда армия испытывала невзгоды».

А далее снова начались споры: овладеть побережьем, в первую очередь Александрией, либо идти в глубь страны, на Каир. И опять был избран второй вариант, который особенно активно отстаивал брат короля, Роберт Артуа. В ноябре войско христиан двинулось в путь и в декабре подошло к Мансуре. Началась осада. Командующий гарнизоном Мансуры Фахр ад-Дин, тот самый, возведенный императором Фридрихом II в рыцари, осыпал осаждавших бочонками с греческим огнем, что наводило на них панику. Вот как это выглядело глазами Жуанвиля: «Греческий огонь, когда его бросали, был размером с винный бочонок, а выходящий из него огненный хвост был длиной с копье. И при движении он производил столь сильный шум, что казалось, будто это небесная молния; он походил на летящего по воздуху дракона. А сияние он распространял такое, что в лагере было светло как днем из-за обилия огня, излучавшего сильный свет».

^{Греческий огонь. Миниатюра из мадридской рукописи Скилицы. XIII в.}

Но в начале февраля 1250 г. некий бедуин показал франкам обходной путь к кольцу внешних укреплений Мансуры. Роберт Артуа со своими рыцарями и с отрядом тамплиеров сумел 9 февраля ворваться в город. Захваченный врасплох Фахр ад-Дин (по словам хронистов, он принимал в этот момент ванну) ринулся в бой и погиб. Защитники крепости сумели отсечь прорвавшихся рыцарей от основной части войска, закрыли ворота и перебили христиан на улицах Мансуры. Роберт Артуа погиб.

Бой был весьма жарким. Мостик через ручей, бывший одним из притоков Нила, защищали Жуанвиль и граф Суассонский, о чем весьма сочно рассказывает сам сенешал Шампани. «Я был ранен стрелами только в пяти местах — повествует он, — а мой конь — в пятнадцати… На этом мосту добрый граф Суассонский шутил со мной и говорил: „Сенешал! Пусть эти псы (сарацины. — Д. Х. ) воют; клянусь шапкой Господа (так он клялся), мы еще вспомним этот день, когда будем говорить о нем в дамских покоях“».

Положение было очень серьезным. Но дело спас сам король Людовик Святой. «Никогда в жизни, — пишет Жуанвиль, — не видел я столь прекрасного рыцаря; ибо он возвышался над плечами всех своих людей с золоченым шлемом на голове и с немецким мечом в руках». Мансуру удалось взять, хотя и ценой больших потерь. Когда битва завершилась, к королю подъехал прево [56] ордена госпитальеров «и, — вспоминает Жуанвиль, — поцеловал ему руку в железной перчатке. И король спросил, не знает ли он что-нибудь о брате его, графе д’Артуа, и тот ответил, что у него хорошие новости, ибо он уверен, что брат короля граф д’Артуа сейчас в раю… И король ответил, что благодарит Господа за все, что Он ниспослал; и при этих словах крупные слезы катились у него из глаз».

Но уже в конце месяца египтяне смогли перекрыть тот рукав Нила, по которому из Дамиетты доставлялось продовольствие. Начался голод, да еще и эпидемии. Как вспоминает, приводя трогательные и одновременно довольно натуралистические подробности, Жуанвиль, «король, заболевший цингой и тяжелой формой дизентерии, будь на то его воля, вполне мог бы спастись на галерах; но он сказал, что, если так угодно Богу, он не оставит свой народ. Вечером он не раз терял сознание; а по причине тяжелой дизентерии ему пришлось отрезать низ портов, так часто ему приходилось ходить по нужде». В начале апреля крестоносцы оставили Мансуру и попытались пробиться к Дамиетте. Людовик был уже настолько плох, что его несли на носилках. 6 апреля франков наголову разбили египтяне, и сам король вместе с братьями, а равно и наш летописец Жуанвиль оказались в плену.

^{Людовик Святой возвращается в Дамиетту после поражения в Мансуре.}

В плену крестоносцам пришлось несладко. Повествует все тот же Жуанвиль: «Много рыцарей и прочих пленных сарацины держали во дворе, обнесенном земляным валом. Из этого огороженного места, где они сидели, их выводили одного за другим и спрашивали: „Согласен отречься?“ Тех, кто не хотел отступиться от веры, отводили в одну сторону и отрубали голову, а тех, кто отрекался, в другую». Но было не только такое. После заминки в переговорах с одним из приближенных короля Людовика послы султана «нам сказали, что, сдается им, мы не жаждем вызволения и что они уйдут и пришлют тех людей с мечами, которые отрубят нам головы, как они уже поступили с другими. И они ушли.

Как только они ушли, в наш шатер ворвалась огромная толпа молодых сарацин, опоясанных мечами, и они привели с собой глубокого старика, убеленного сединами, который велел спросить, правда ли, что мы верим в единого Бога, который был схвачен и предан страданиям и смерти за нас, а на третий день воскрес. И мы ответили: „Да“. И тогда он сказал нам, что мы не должны отчаиваться, ежели подвергнемся преследованиями ради него. „Ибо, — изрек он, — вы еще не умерли за него, как он за вас; и если в Его власти воскреснуть, то будьте уверены, когда Ему будет угодно, Он освободит вас“.

Тогда он ушел, а за ним и остальные воины, чем я был премного доволен, ибо был уверен, что они явились отрубить нам голову».

Остававшаяся в Дамиетте королева Маргарита проявила невероятную энергию. Пока ее муж вел переговоры с Туран-шахом, она собирала деньги на выкуп пленных и пыталась организовать хоть какую-то оборону Дамиетты. Переговоры шли достаточно быстро, и к началу мая 1250 г. стороны договорились о следующем: Людовик, его войско и другие пленные христиане получают свободу за выкуп в 200 тыс. ливров. Они оставляют Дамиетту и вообще Египет, а также французский король обязуется не оказывать помощи Иерусалимскому королевству. Деньги уже были готовы к уплате, когда произошли неожиданные события.

На Востоке существовала традиция набирать придворную гвардию из рабов. Считалось, что оторванные от дома, в незнакомой стране они будут верны своим господам. Султан Салих Айюб создал целый корпус мамлюков — привилегированное конное войско, составленное из рабов («мамлюк» и значит по-арабски «невольник»). Их покупали еще детьми на невольничьих рынках. Этих мальчиков обучали и воспитывали в соответствующем духе, а потом зачисляли в войско. У мамлюков существовала сложная система иерархии. Выдвинуться на командные должности мог только воин-невольник; детей мамлюков, выросших уже свободными, не принимали в армию. Считалось, что они, воспитанные в домашних тепличных условиях, не унаследуют доблесть отцов. В большинстве своем мамлюки набирались из кипчаков (половцев русских летописей) и черкесов. И именно мамлюки-кипчаки свергли и убили последнего Айюбида.

^{Взятие в плен Людовика Святого. Миниатюра. XIII в.}

Как вспоминает Жуанвиль, один из убийц султана предстал перед пленным Людовиком Святым «с окровавленными руками и сказал: „Что ты мне дашь? Я убил твоего врага, который погубил бы тебя, если бы остался жив“. Но король ничего ему не ответил».

Сам Людовик впоследствии так описал события сразу же после убийства Туран-шаха: «После этого многие сарацины в приступе ярости направились с оружием в руках к нашему шатру, как бы намереваясь (многие из нас этого опасались) зарезать нас и других христиан; но благодать Божия умерила их гнев, и они заставили нас выполнить условия перемирия».

^{Пленного Людовика IX ведут к султану. Миниатюра. XV в.}

Обстоятельства уплаты выкупа достойны упоминания. Один из приближенных короля с радостью сообщил Людовику, что французам удалось обсчитать сарацин на 10 тыс. ливров. «И король, — продолжает сенешал Шампани, — сильно разгневался и сказал, что желает, чтобы им возвратили десять тысяч ливров, раз он им пообещал заплатить до отплытия двести тысяч ливров». 8 мая король и его ближайшее окружение получили свободу и немедленно отплыли в Акру. Остальные пленные должны были быть отпущены постепенно. И там, в Акре, король созвал совет. Следовало принять решение: возвращаться на родину или оставаться в Святой Земле. Людовик остается в Палестине, но его братья отплывают на родину в августе 1250 г., увозя с собой послание короля к народу. В нем он объясняет свое стремление остаться в Иерусалимском королевстве, несмотря на условия договора с Айбеком, новым, уже мамлюкским султаном Египта.

«Эмиры (мамлюкские. — Д. Х .) слишком долго держали наших уполномоченных в Каире и наконец выдали им всего четыреста пленных из двенадцати тысяч, находившихся в Египте… Что особенно невыносимо после заключенного и скрепленного клятвой перемирия, так это то, что, как донесли наши уполномоченные и достойные доверия пленные, вернувшиеся из этой страны, они выбрали из числа пленных молодых людей, которых заставили, занеся меч над их головами, отречься от католической веры и принять закон Магомета, и многие из малодушия это сделали; но другие, как мужественные борцы, укрепившиеся в своей вере и не отступившие от своего твердого решения, не устрашились угроз и обрели венец мучеников… Также мусульмане зарезали множество больных христиан в Дамиетте». Свое стремление остаться Людовик мотивирует боязнью за судьбу еще оставшихся пленных, да и Иерусалимского королевства вообще: «…если мы уйдем в такой момент и покинем эту страну, то окажемся на грани гибели, то есть оставим ее на произвол сарацин, тем более что она оказалась в столь плачевном и жалком состоянии и что мы можем считать навсегда потерянными без всякой надежды на освобождение христианских пленных, попавших в руки врага». И далее в том же послании король Франции призывает своих подданных прийдти к нему на помощь и отправиться за море в следующем, 1251 г.

Что действительно руководило Людовиком: забота о пленных или желание освободить Гроб Господень, несмотря ни на что? Трудно сказать, ибо мы снова сталкиваемся с характерным для святого короля соединением неясности целей с четкостью средств. Он беспрерывно разъезжает по Иерусалимскому королевству. С мая 1250 по март 1251 г. Людовик в Акре, с марта 1251 по май 1252 г. — в Кесарии (она же Цезарея), с мая 1252 по июнь 1253 г. — в Яффе, с июня 1253 по февраль 1254 г. — в Сидоне, после чего снова возвращается в Акру. Он наводит порядок в стране, заботится о правильной администрации, укрепляет крепости. По мнению ряда историков, Людовик даже пытается организовать переселение колонистов из Европы (другие историки, впрочем, отрицают это). Он хочет отвоевать Иерусалим или собирается создать на Святой Земле плацдарм для нового, на этот раз победоносного наступления на Египет? Неясно.

Весьма экзотически выглядит поиск союзников в этом предприятии, каким бы оно ни было.

Выше мы уже писали о расколе мусульманского мира на суннитов и шиитов, а также о появлении в лоне шиитов исмаилитов. Расколы шли и далее. Появились так называемые низариты, приверженцы Абу Мансура Низара, отстраненного от наследования старшего сына фатимидского халифа ал-Мустансира. Его адепты во главе с персидским исмаилитом Хасаном ибн Саббахом провозгласили Низара предком «скрытого» имама (он же Махди-Мессия). Оный Хасан ибн Саббах захватил в 1090 г. замок Аламут в Азербайджане. Там он основал особый орден-секту, названную европейцами ассасинами, в которой практиковалось ритуальное употребление наркотиков (впрочем, иные исследователи отрицают это и объявляют все нижесказанное чистым вымыслом). Название «хашашийун» («употребляющие гашиш» — отсюда в европейских языках, в частности во французском и английском, появилось слово assassin, буквально означающее «убийца») было придумано крестоносцами, впервые столкнувшимися с ними в Сирии.

В секте утверждалось полное и беспрекословное подчинение ее руководителю. Считалось, что никакие действия, совершенные без приказа руководителя, не могут быть благими, и никакие предпринятые по его повелению — дурными. Лишь свершение последних ведет в рай. Предания утверждают, что принимаемых в орден юношей угощали гашишем, потом в наркотическом сне переносили в некий чудесный сад в Аламуте или ином замке ассасинов. Там этих юношей ублажали прекрасные девы. После этого их снова усыпляли и возвращали обратно, сказав им, что они были в раю, куда обязательно попадут после смерти, если будут выполнять приказы руководителей. Очарованные такой перспективой молодые члены ордена, будучи еще и наркозависимыми, были готовы на все, лишь бы достичь вечного блаженства.

Трудно сказать, с какого времени (скорее всего, еще при Хасане ибн Саббахе) началась практика тайных убийств политических противников правителей Аламута. Убийства совершались специальными исполнителями — фидаями (по-арабски это значит «жертвующий собой»; отсюда современное «фидаин», то есть исламский партизан). Преемники Хасана объявили себя имамами. В 1256 г. монголы разрушили Аламут.

В 1126 г. исмаилиты проникли в Сирию. В 1141 г. (по другим данным, в 1163 г.) сирийский наместник аламутского имама Рашид ад-Дин Синан захватил горную крепость Масияф и объявил себя имамом. Его (и его преемников) именовали Старцем Горы. Его фидаи наводили ужас и на крестоносцев, и на Саладина, который совершил незадолго до 1187 г. поход на Масияф. Взять крепость ему не удалось, но Синан все же гарантировал султану безопасность. Старцу Горы приписывалось и убийство Конрада Монферратского. Злые языки даже утверждали, что подбил Старца на это дело сам Ричард Львиное Сердце, желавший освободить иерусалимский трон для своего ставленника. Впрочем, того же Старца (или кого-либо из его преемников) обвиняли в попытке тайного убийства самого Ричарда уже в Европе.

Вот с одним из таких Старцев (больше о вожде ассасинов около 1253 г. мы ничего не знаем) и столкнулся Людовик Святой в Палестине. Как утверждает хронист Гийом из Нанжи, сам Людовика никогда не видевший, Старец Горы направил во Францию тайных убийц к королю Людовику Святому. Но потом «Господь, планы которого превыше планов государей, изменил намерение старого царя, и вместо намеченного убийства он стал помышлять о мире. Старый царь отправил к королю Франции других посланцев, которые должны были опередить первых и предостеречь короля». Это, скорее всего, легенда. Однако переговоры между представителями главы ассасинов и Людовиком действительно велись. Начавшись в весьма конфликтной атмосфере, они привели все же к миру со Старцем Горы и обмену дарами, которые Жуанвиль, лично присутствовавший при переговорах, с восторгом описывает.

По его словам, «в числе драгоценностей, присланных королю, был хрустальный слон очень тонкой работы и животное, называемое жирафом, тоже из хрусталя, и много разных хрустальных яблок и настольные игры, в том числе шахматы; все эти предметы были усыпаны цветами из амбры, и амбра была прикреплена к хрусталю прекрасными виньетками из чистого золота. И знайте, что стоило гонцам открыть ларцы с дарами, как почудилось, будто вся зала наполнилась тонкими ароматами, — так они благоухали».

Можно ли счесть это попыткой заключить союз против египтян, явно недружелюбно относившихся к ассасинам (около 1260 г. мамлюкские султаны все же взяли Масияф), — неясно.

Людовик пытался обрести и других союзников. Из Святой Земли король отправляет к монгольским ханам своего посланца, монаха-францисканца Виллема Рубрука. Людовик желал и с монголами завязать дружеские отношения, явно направленные против мусульман. Планы его не вполне понятны, но они бесспорно относятся к Востоку, а не к Франции, хотя оттуда приходят тревожные вести.

Людовик так и не дождался подкреплений с родины. Но его послание вызвало довольно неожиданную реакцию. Послушаем Гийома из Нанжи: «1251. Чудо чудное и неслыханное приключилось во Французском королевстве. Главари разбойников, чтобы совратить простой люд и ввести его в соблазн лживыми фантазиями, притворились, что им были видения ангелов и явилась Пресвятая Дева Мария, повелевшая взять крест и вместе с пастухами и другими простолюдинами, избранными Богом, собрать некое подобие войска во спасение Святой Земли и отправиться туда на помощь французскому королю, а каким было это видение, они изобразили в виде ликов, вышитых на стягах, которые несли перед собой. Сначала они прошли по Фландрии и Пикардии, по деревням и полям, и трубными звуками, словно магнит железо, притягивали к себе пастухов и простонародье. Когда они пришли во Францию (так тогда именовали не только все королевство, но и — как в данном случае — Иль-де-Франс. — Д. Х. ), их было уже так много, что они начали, словно войско, разбиваться на сотни и тысячи, и, когда проходили по сельской местности мимо овчарен и отар овец, пастухи бросали свои отары и, будто в каком-то дурмане, даже не предупредив родных, присоединялись к этому преступному походу. Пастухи и простонародье поступали так, не ведая, что творят, но с самыми благими намерениями; однако было среди них немало бандитов и убийц, знавших о преступной цели, которую они втайне преследовали, и в этом их наставляли вожди, возглавлявшие войско. Проходя по деревням и городам, потрясая кинжалами, топорами и другим подобным оружием, они так запугали население, что ни один человек, даже наделенный властью, не осмелился выступить против них. В своем заблуждении они пали так низко, что совершали обряд обручения, раздавали кресты, давали отпущение грехов, однако все это притворно, и что еще хуже, так ловко втягивали в свое заблуждение добрых людей, что почти все они утверждали и даже верили, что еда и вино, которыми они снабжали участника похода, не только не отнимаются у них, но будто бы их становится еще больше. Видя, что народ впал в великий грех, священнослужители сильно опечалились; но стоило им выступить против этого заблуждения, как они навлекли на себя такую ненависть пастухов и народа, что многие из них, отправившись в деревню, были убиты и приобщились к сонму мучеников. Королева Бланка, которая в то время одна правила Французским королевством, и правила удивительно умело, дала им полную свободу действий, конечно, не потому, что встала на их сторону, но потому, что полагала, что они идут на помощь ее сыну, святому королю Людовику, и Святой Земле. Миновав Париж, они решили, что бояться уже нечего; они возомнили себя добрыми людьми, и не без основания, — ведь когда они были в Париже, где находится источник всякой мудрости (имеется в виду Парижский университет. — Д. Х. ), никто им и слова поперек не сказал. И раз никто их не сдерживал, они закоснели в своих грехах и только и делали, что воровали и грабили. Дойдя до Орлеана, они напали на университетских клириков и многих из них убили, но были убиты и многие из нападавших. Их главарь, которого они величали Учителем из Венгрии, придя со своим войском из Орлеана в Бурж, вломился в еврейские синагоги, уничтожил книги и незаконно лишил их всего имущества. Но когда он со товарищи уходил из города, жители Буржа с оружием погнались за ним и убили Учителя и почти всех его сообщников. После этого прочие, разбежавшись в разные стороны, были убиты или повешены за их злодеяния. Оставшиеся же улетучились словно дым».

^{Пастух и овцы. Средневековая миниатюра}

Сравнивая это описание с другими, историки мучаются старой проблемой: насколько можно доверять источникам. Гийом из Нанжи, которому было не более года во время указанных событий (если он вообще к тому времени появился на свет), описывает их вполне правдоподобно. А вот другие — не вполне.

Мэтью Пэрис, современник похода, который назвали уже тогда походом пастушков (это название закрепилось и в современной науке), утверждает, что Учитель из Венгрии (видимо, монах-расстрига, заявлявший — основательно или нет, неизвестно, — что он родом из Венгрии) — это некий старец. Он якобы в 1212 г. организовал крестовый поход детей, принял в мусульманской Испании ислам и был послан египетским султаном, чтобы выдать последователям Магомета несчастную Францию, лишившуюся крестоносцев и осиротевшую без своего короля.

После истории в Бурже самозваные крестоносцы не все и не сразу рассеялись. Один из вождей был схвачен и потоплен в Гаронне, реке на юге Франции. Другой пойман и растерзан в Англии. Третий раскаялся и в знак покаяния действительно присоединился к Людовику IX в Палестине; король принял его к себе на службу.

Все сказанное Мэтью Пэрисом очень похоже на легенду, чтобы не сказать — сказку.

В движении пастушков, напоминавшем поход бедноты и поход детей, движении, объявленном рядом отечественных ученых ХХ в. народным восстанием, переплелось множество вещей. Тут и ненависть эксплуатируемых народных низов к богатым, к Церкви (в Париже Учитель из Венгрии, надев епископскую митру, проповедовал в церкви Святого Евстахия против духовенства) и к евреям. Тут и жажда личного спасения и спасения своего короля, которого бросили в беде знатные. И наконец, тут просто желание грабить и убивать. Поход пастушков показал, что не все ладно в королевстве Французском. Правительница Бланка Кастильская не справлялась с ситуацией, что бы ни говорил Гийом из Нанжи. Но и это не побудило короля вернуться на родину.

27 ноября 1252 г. королева-мать, регентша Франции Бланка Кастильская скончалась. Поскольку зимой навигация в Средиземном море считалась невозможной, Людовик узнал об этом лишь весной 1253 г. Его королевство оказалось без главы. Его сыну, юному принцу Людовику, исполнилось всего девять лет. Братья интересовались лишь собственными владениями, советники были в растерянности. Надо было возвращаться. Но он все никак не мог отказаться от своей мечты, все никак не мог поверить в то, что Господь не даровал ему победы. Лишь 25 апреля 1254 г. король Франции Людовик IX, уже при жизни прозванный Святым, отплыл из Акры на родину, 17 июля ступил на французскую землю и 7 сентября вступил в Париж, свою столицу.

Возвращение короля из похода было весьма печальным. Людовика мучил вопрос: почему Господь не даровал ему победу, почему попустил поражение войска и плен самого короля. Ответ напрашивался сам собой: по грехам его. И тут же новый вопрос: что же делать, как очиститься самому и очистить других?

Большинство историков полагает, что реформы, проведенные Людовиком во Франции по возвращении из похода, объясняются именно его крестоносными мечтаниями. Возможно, король решил: Господь счел его недостойным, ибо он не благоустроил свое королевство должным образом. Ж. ле Гофф выдвигает гипотезу, что необходимый ответ на мучивший его вопрос Людовик получил почти сразу же по возвращении во Францию, еще даже не достигнув столицы.

Жуанвиль рассказывает, что в городе Йер в Провансе, неподалеку от того места, где король высадился на землю, он «услышал об одном кордельере [57], брате по имени Гуго, и по причине его огромной известности послал за ним, желая его видеть и слушать».

Это был Гуго де Динь, знаменитый монах-проповедник, иоахимит, проповедовавший эсхатологические, милленаристские [58] идеи. Мы уже не раз отмечали связи идеи крестовых походов с ожиданиями конца света. Сейчас поговорим о милленаристских взглядах чуть подробнее.

Весьма и весьма популярный теолог-мистик Иоахим Флорский в своих написанных около 1190 г. сочинениях «Согласование Ветхого и Нового Заветов» и «Комментарий к Апокалипсису» развивал пронизанную идеями возрождения и обновления систему последовательного развития истории в соответствии с ликами Троицы. Первая эпоха — эпоха Бога-Отца, Ветхого Завета и подчинения людей Богу как рабов господину (от сотворения мира до Христа). Вторая — эпоха Бога-Сына, Нового Завета и подчинения людей Богу как детей отцу. Эта эпоха должна продолжаться от Христа до 1260 г., через 70 лет после написания указанных трудов, — тогда и наступит преображение мира, его обновление — renovatio. И наконец, с этого времени — эпоха Духа Святого, Вечного Евангелия, являющегося высшей формой откровения и взаимной любви. Кстати сказать, иоахимиты считали «Вечным Евангелием» писания самого Иоахима, в XIV в. появилось сочинение с тем же названием, но основатель учения, судя по всему, полагал, что Вечное Евангелие должно быть не писаным текстом, а прямым сверхчувственным познанием истины.

Каждая новая эпоха (или не каждая, а только последняя — сочинения Иоахима не отличаются философской ясностью) зачинается в недрах предыдущей (это называется «начало» — initiatio). Затем наступает некий период смуты (tributatio), который можно понимать сколь угодно широко — от, как говорилось, характерных для любых эсхатологических представлений указаний на возрастание бедствий перед концом света до активной борьбы с «нечестивыми», под которыми могут пониматься кто угодно — от противников иоахимитского учения до (отметим!) «язычников». Борьбу эту возглавит некий dux novus — «новый вождь». В ходе смуты, как настаивает Иоахим, «нечестивые будут стерты с лица земли», «уничтожена будет несправедливость и установлена новая справедливость» и наступит «царство мира и правды на земле», период «плодоношения» (fructificatio).

Думаю, что и проводимые королем реформы, и настойчивое стремление довести крестоносное дело до конца могут объясняться именно этим. Ведь названный Иоахимом 1260 год приближался, да и сроки могли быть вычислены не совсем точно. Но время действительно, с точки зрения святого короля, близилось, время предсказанных Иоахимом перемен, а может быть, и вообще конец времен. И потом, хотя из текстов Иоахима вроде бы (ясности там, как говорилось, не хватало, как, впрочем, и полагается пророческим речениям) вытекало, что упомянутым «новым вождем», ведущим мир к установлению царства добра, будет праведный, «евангелический» Папа Римский, но ведь это однозначно не установлено. Быть может (робко и неуверенно высказываю гипотезу), Людовик примерял эту роль на себя?

Еще раз, все тот же известный вопрос: что делать? По свидетельству Жуанвиля, Гуго де Динь «наставлял в проповеди, что король должен править по воле народа; а в конце проповеди сказал, что читал Библию и книги, основанные на Библии, и что ему неизвестно ни из книг правоверных, ни из книг нечестивых, чтобы причиной гибели какого-либо царства или владения или того, что они переходили в другие руки, было что-либо иное, как упадок правосудия. Посему, сказал он, по возвращении во Францию король должен так справедливо править своим народом, чтобы не иссякала к нему любовь Божия, так, чтобы Бог не оставил Французское королевство по его смерти».

И король принялся за реформы. Сегодня его преобразования оцениваются по-разному. Есть среди них безусловно рациональные, например упорядочивание правосудия, организация администрации (впрочем, тогда суд и управление слабо различались). Говорили о «новом» правосудии после издания в 1254 г. «Великого ордонанса[59]». Правда, это «новое» правосудие не было лишено «старых» черт. Королевский суд — это суд патриархальный, суд строгого отца, разбирающего провинности своих детей и воздающего каждому по справедливости и по заслугам. В одной из проповедей, связанных с канонизацией [60] Людовика Святого, Папа Бонифаций VIII говорил: «Сколь велико было его правосудие, не просто явствует из примеров — оно осязаемо. Ведь он почти все время сидел на расстеленном на земле коврике и слушал судебные дела, прежде всего бедных и сирот, и велел поступать с ними по всей справедливости». Мы сегодня можем глядеть на это с усмешкой: ну не дело монарха выслушивать каждого просителя. Но тогда на это смотрели не так; не было представлений о безликом законе, которому подчинен и подданный, и глава государства, именно король — воплощение закона.

Экономические реформы относятся к тому же. Вот введение твердой валюты — королевского серебряного экю. Это сегодняшние историки оценивают также положительно. Но сам Людовик не вкладывал в это исключительно экономический смысл. Для него это — замена «плохих» денег, то есть потертых или фальшивых, «хорошими». Он называл это renovatio monetae, то есть «обновление монеты» (вот снова слово «обновление»). Как отмечает Ж. ле Гофф, «денежная реформа — благочестивое дело, то есть сугубо священное». Не просто так на новых монетах Людовик велит начертать: на одной — «Благословенно имя Господа нашего Иисуса Христа», на другой — «Да торжествует Христос, да царствует Христос, да безраздельно властвует Христос».

Он издает также законы против ростовщиков. К этим законам наши современники относятся не столь восторженно. Конечно, эти законы умеряли их аппетиты, но ведь и фактически делали невозможными любые инвестиции — кто же будет вкладывать средства за просто так, без прибыли. Но это ясно нам, а не современникам святого короля. Тогда ростовщик — ненавистнейшая фигура. Он пренебрегает Божией заповедью — «взаймы давайте, не ожидая ничего» (Лк. 6. 35). Он торгует временем, принадлежащим лишь Богу, а потому является и вором, и святотатцем; он наполнен грехом алчности, и ему прямая дорога в ад; он — слуга дьявола [61].

К той же сфере относятся указы против евреев. Надо сказать открытым текстом: святой король был завзятым антисемитом (Ж. ле Гофф, нежно любящий Людовика, все же говорит о том, что у него это не просто антииудаизм, то есть нелюбовь к иноверцам, а именно антисемитизм, хотя и не совсем современного образца). Его капеллан Гийом Шартрский свидетельствует: «Что касается иудеев, ненавистных Богу и людям, то они были ему настолько омерзительны, что он видеть их не мог и не желал, чтобы их богатства шли ему на пользу». В 1247 г. Людовику Святому предложили аннулировать проценты евреев (то есть не запрещать им взимать ростовщический процент, но брать с этого процента свою долю в казну), чтобы вложить их в финансирование того, провалившегося крестового похода. Но он, по словам того же Гийома Шартрского, заявил, что «не станет использовать для столь святой цели средства, нажитые таким нечистым путем». Для святого короля все эти антииудаистские меры были средствами очищения [62].

В Святой Земле тем временем дела шли не слишком хорошо. В 1256–1258 гг. в Акре разразилась так называемая Война Святой Субботы. Генуэзцы схватились с венецианцами за квартал столицы Иерусалимского королевства, где находилась церковь Святой Субботы. Хронисты заявляли, что эта распря стоила 20 тысяч жизней. Даже если счесть это явным преувеличением, все же христиане убивали христиан, невзирая на общую опасность.

В 1256 г. внук Чингисхана Хулагу захватил Иран, став его первым монгольским правителем (ильханом). В 1258 г. его войска взяли Багдад. Почтенный и безвластный халиф ал-Мустансим был убит. По одной версии, его уморили голодом, по другой — зашили в кожаный мешок и насмерть забили дубинами. Не надо считать это проявлением обыкновенной жестокости. Во многих культурах запрет на кровопролитие понимался буквально: нельзя проливать кровь на землю. По законам Чингисхана монголов можно было казнить, только ломая им позвоночник. Иван Грозный топил непокорных новгородцев в Волхове, а неугодных любил сжигать заживо в банях: кровь-то не проливалась, а в банях не было икон — сжечь образ есть святотатство, а убить человека — политическая необходимость. Вспомним Адемара Монтрейского с его боевой палицей. Так и тут, при смерти от голода или от избиения в мешке кровь, опять же, не проливалась.

Правда, в 1261 г. в Египте объявился человек, назвавшийся ал-Мустансиром, дядей последнего халифа. Его признали мамлюкские султаны, и тень тени власти оставалась за Аббасидами (подлинными? мнимыми?) до 1517 г. В тот год турецкий султан Селим I завоевал Египет и провозгласил халифом самого себя. Халифат был упразднен в провозглашенной в 1923 г. Турецкой республике лишь в следующем, 1924 г.

Тем временем в 1259 г. монголы вторглись в Сирию. Ряд христиан латинской Сирии примкнули к монголам. Другие — в частности тамплиеры — заявили, что лучше перейдут под власть мусульман, нежели покорятся диким кочевникам. В конечном итоге командующий армией мамлюков Бейбарс нанес в сентябре 1260 г. войскам ильхана поражение в битве при местечке Айн-Джалут в Сирии. Благодаря этому он, пребывая в ореоле победителя, в конце того же года сверг и убил египетского султана Кутуза (впрочем, тот пришел к власти тоже в результате переворота с убийством; судьба самого Бейбарса будет столь же печальной) и сам стал монархом Египта.

Этот раб-военачальник попал в Египет из генуэзской колонии Кафа в Крыму. Туда его продали не то половцы, не то татары. Многие историки, исходя их описания его внешности — светлые волосы, голубые глаза (точнее, глаз, ибо на другом было бельмо), — считают, что он был русским по рождению. Известный французский историк крестовых походов Рене Груссе писал, что в его жилах «текла та же кровь, что дала миру Ивана Грозного и Петра Великого».

В 1262 г. Хулагу обратился к Людовику Святому с посланием. Он предлагал союз против мусульман и обещал вернуть христианам Иерусалим и святые места. Однако по старой доброй монгольской традиции Людовик должен был признать верховенство Хулагу и тем более владыки всех монголов, великого хана Мункэ. Последнее было абсолютно невозможно, и союз не состоялся.

В христианской Сирии главной угрозой латинян стал Бейбарс. Он вступил в дружественные отношения с Михаилом Палеологом, отнявшим Константинополь у Латинской империи. Он старался поддерживать хорошие отношения с Манфредом Сицилийским, внебрачным сыном императора Фридриха II, королем обеих Сицилий с 1258 г. Бейбарс помогал ему против Карла Анжуйского, которого Папа провозгласил государем Неаполя и Сицилии еще в 1262 г. (реально Карлу удалось овладеть этими территориями в 1266–1268 гг.). В 1262 г. Бейбарс совершил первый поход в Иерусалимское королевство и затем в течение шести лет четырежды повторял эти походы. В 1265 г. он взял Кесарию, в 1268 г. — Яффу и Антиохию. Латинская Сирия сокращалась подобно шагреневой коже. Но междоусобные распри там не прекращались. Бейбарс писал Карлу Анжуйскому, ходатайствовавшему за своих единоверцев: «Не от меня зависит помешать гибели франков — они сами готовят себе погибель, самый последний из них разрушает то, что создает самый великий».

Хулагу называл Людовика Святого величайшим королем Запада. И именно Людовик предпринял последний крестовый поход. Король провозгласил его в 1267 г. Этот поход был назначен на май 1270 г. Он оказался чисто французским мероприятием. Из иностранных государей в нем не участвовал никто, кроме короля Наварры Тибо II (он же граф Шампанский Тибо V), но последний был вассалом короля Франции и, главное, его зятем. Из иностранных принцев к походу присоединился с небольшим количеством своих людей принц Эдуард Английский, будущий король Англии Эдуард I. Даже близкие к Людовику люди не торопились принять обет отправиться за море. Жуанвиль заявил, что пока он был в Египетском походе, чиновники французского короля «довели до нищеты его людей». И если Жуанвиль снова возьмет крест, то поступит против воли Бога, который вменил Жуанвилю в обязанность «защищать и спасать своих людей».

Как это бывало с предприятиями Людовика, поход был прекрасно подготовлен, но цели его — абсолютно неясны. Одни историки утверждают, что решение идти на Тунис было принято на совете крестоносцев во время стоянки в городе Кальяри на острове Сардиния (тогда этот остров был совместным владением Генуи и Пизы). Другие настаивают на том, что Тунис с самого начала был целью похода, но об этом молчали по соображениям секретности, а в Кальяри объявили публично. Столь же непонятно, почему был избран именно Тунис. Вроде бы (современники путаются в свидетельствах) важную весть Людовику сообщили миссионеры-доминиканцы. Они сказали ему, что эмир Туниса Абу Абдаллах Мухаммед I ал-Мустансир готов принять христианство и стать союзником Людовика. Многие современные историки настаивают на том, что тунисское направление было результатом хорошо продуманной интриги Карла Анжуйского. Утвердившись на Сицилии, он задумал расширить свои владения и за счет южного побережья Средиземного моря. Возможно (но только возможно), король Сицилии считал, что Людовик, сокрушив Тунис, пойдет далее, в Египет и, наконец, на Иерусалим, а земли в Магрибе отдаст ему. Кроме того, брат Людовика Святого являлся как бы преемником Фридриха II и Манфреда и на основании этого требовал продолжения дани, которую Тунис соглашался платить императору и его сыну. Впрочем, другие историки заявляют, что Тунис нужен был крестоносцам как плацдарм для нападения на все тот же Египет. Ж. ле Гофф даже предположил, «что Людовик Святой и его подданные, как, впрочем, и все их современники, плохо знали географию: возможно, они считали, что Тунис находится гораздо ближе к Египту (что на самом деле неверно) и поэтому является прекрасной сухопутной базой для решительного наступления на султана».

Так или иначе, 1 июля 1270 г. король с тремя своими сыновьями и братом — Альфонсом де Пуатье — взошел на корабль в Эг-Морте. 8 июля он прибыл в Кальяри. 15 июля Людовик отплыл с Сардинии в Тунис и 17 июля высадился на острове Галит близ Туниса. На следующий день король был уже на собственно африканском берегу близ развалин древнего Карфагена. Но выяснилось, что его там никто не ждал. Никакого обращения эмира ал-Мустансира не предвиделось, зато султан Бейбарс заявил, что он окажет помощь тунисскому собрату. И, главное, в крестоносном войске разразилась эпидемия: то ли дизентерия, то ли тиф, то ли даже холера. В любом случае весьма негероическая болезнь, сопровождавшаяся диареей. 3 августа умер сын короля Жан Тристан, граф Неверский. От Людовика пытались скрыть это известие. Но он все же узнал и, как пишет свидетель этих событий, Жоффруа де Болье, эта «смерть до глубины души потрясла любящего отца». 25 августа 1270 г. не стало и самого короля, сраженного не на поле брани, а той же болезнью, которая унесла без единой битвы чуть ли не треть войска. Последними словами святого короля (если это только не благочестивый вымысел) были: «Мы войдем в Иерусалим». Впрочем, возможно, он имел в виду Иерусалим Небесный.

В день смерти Людовика в Тунис приплыл Карл Анжуйский, но застал лишь холодеющее тело брата. Командование над оставшимися крестоносцами принял старший сын Людовика, новый король Франции Филипп III Смелый. Ему при поддержке дяди удалось даже нанести несколько поражений войскам эмира, но тем дело и ограничилось. 30 октября 1270 г. был подписан мирный договор между ал-Мустансиром и крестоносцами. Эмир соглашался разрешить христианам жить в Тунисе и беспрепятственно исповедовать свою религию. Он обязался возместить крестоносцам военные издержки (треть получал Карл Анжуйский), выплатить дань королю обеих Сицилий, притом в двойном размере, изгнать тех его противников, которые нашли убежище во владениях эмира, дозволить сицилийским купцам торговать в Тунисе. За это все воины Божьи обязывались покинуть негостеприимные африканские берега. И Восьмой поход закончился ничем, кроме некоторых политических и экономических выгод для Карла Анжуйского и его королевства. Большинство крестоносцев стало собираться домой. Лишь небольшое количество их во главе с Эдуардом Английским отправились в Сирию, где, впрочем, никаких успехов не добились.

11 ноября 1270 г. христианское войско отплыло из Туниса, увозя с собой забальзамированное тело покойного короля Людовика IX. Через три дня флот встал на якорь в одном из портов Сицилии, откуда начался долгий путь королевских останков на родину. Только 21 мая 1271 г. траурная процессия прибыла в Париж. Гроб был выставлен в соборе Парижской Богоматери, а 22 мая тело короля предали земле в королевском аббатстве Сен-Дени.

В мусульманском мире Людовик Святой оставил по себе память, отличающуюся в лучшую сторону от памяти о Ричарде Львиное Сердце. Ибн Васил назвал его «одним из величайших государей Запада». Другой арабский хронист, современник Седьмого крестового похода Саад ад-Дин Джувайни одобрительно отзывается о поведении короля: «Если бы франк (Людовик. — Д. Х. ) хотел бежать, он мог бы это сделать, но он предпочел остаться в самом сердце схватки, чтобы защитить своих людей». Он также заявлял, что Людовик был одарен «рассудительностью, решимостью, глубокой верой в понимании франков». Еще один, правда позднейший, историк Ибн ал-Фурат описывал французского короля как «исключительно умного, рассудительного и внимательного человека».

Доныне в местечке Сиди-бу-Саид (буквально «гробница святого») показывают то место, где стоял его гроб. И местные жители обязательно расскажут туристу, что здесь покоятся останки великого франкского короля, который перед кончиной принял ислам. Весьма любопытное предание о человеке, который целью жизни считал обращение сарацин и язычников (да и иудеев тоже) в католическую веру.

Завершение Восьмого (и последнего по современному счету) крестового похода не означало завершения эпохи крестовых походов. Агония Иерусалимского королевства продолжалась еще более 20 лет. Опасность со стороны мусульман была велика. Но она не мешала христианским сеньорам предаваться внутренним распрям, перемежая их пирами и турнирами.

Султан Бейбарс, явно гордясь своими успехами при набегах на графство Триполи и при взятии Антиохии, писал графу Боэмунду VI Триполитанскому: «Ты должен вспомнить о том, как колеса прошлись по тем местам, где стояли дома, как на морском берегу поднялись горы трупов, подобные полуостровам, как убивали людей и брали в рабство свободных и детей… как разграблены были богатства твои и твоих подданных и уведены женщины, дети и вьючные животные, как наши воины, не имевшие семей, сразу получили жен и детей, как бедные стали богатыми, слуги — хозяевами, а пешие — конными». И еще, чтобы особенно уколоть христианина: «Если бы ты видел снесенные церкви и поваленные кресты, разбросанные страницы Евангелий и попранные гробницы патриархов! Если бы ты видел своего врага мусульманина, как он ходил по дарохранительницам и алтарям и приносил в жертву монаха, дьякона, простого священника и патриарха!».

Великий магистр тамплиеров Гийом де Боже всячески предостерегал баронов об опасности. Он призывал их к миру между собой, на что они, по словам анонимного хрониста, отвечали ему, «чтобы он прекратил сеять страх разговорами о войне». Но и сам он раздувал соперничество между тамплиерами и госпитальерами. Именно борьба за власть в Триполи привела к тому, что египетский султан Калаун в 1289 г. взял этот город. На следующий год в Акре недавно прибывшие из Италии крестоносцы учинили на улицах города жестокую и ничем не спровоцированную (кроме, может быть, торгового соперничества) резню мусульманских купцов. В ответ на это новый султан ал-Ашраф потребовал удовлетворения и, не получив его, объявил Иерусалимскому королевству войну. 5 апреля 1291 г. его войска подошли к Акре.

Армия осаждавших насчитывала, если верить очевидцу, чьи слова, впрочем, были записаны много лет спустя, 60 тыс. конных и 160 тыс. пеших. У защитников же города, насчитывавшего 35 тыс. жителей, имелось всего лишь 14 тыс. пехотинцев и не более 800 рыцарей, да и то каждый из военачальников имел свой план обороны, и договориться между собой они не могли. Осада началась с обстрела Акры из камнеметных машин. Дело пока что ограничивалось мелкими стычками, но египтяне твердо решили покончить с франками. В мае в Акре высадился с небольшим отрядом король Кипра Генрих II Лузиньян, являвшийся также королем Иерусалимским, но пребывавший в основном на своем острове. Король попытался договориться с султаном, но услышал от него только: «Вы принесли мне ключи от города? Нет? Тогда отправляйтесь назад, ничего иного я вам не предложу». 18 мая сарацины ворвались в город. «Как страшно было видеть, — говорит тот же анонимный очевидец, — плачущих дам, горожан и других людей, с детьми в отчаянии бежавших по улице к морю, чтобы спастись; попадавшиеся навстречу сарацины хватали кто мать, кто ребенка, разлучая их, или мать уводили, а ребенка бросали на землю под ноги лошадей». Часть жителей вместе с королем пытались бежать к порту, чтобы спастись на кораблях на Кипр. Кое-кому это удалось. Среди скачущих к гавани был и великий магистр тамплиеров. Его умоляли остаться и продолжать сражение, на что он ответил: «Сеньоры, я не могу больше, ибо я мертв, смотрите». И, как говорит все тот же анонимный очевидец, «мы увидели вонзившуюся в его тело стрелу. Сказав это, он вытащил стрелу, бросил ее на землю, склонил голову и чуть не упал с коня, но его люди, спешившись, поддержали его, сняли с коня и положили на большой, широкий щит».

^{Мамлюки осаждают Триполи. Миниатюра. 1289 г.}

Командование последними защитниками города взял на себя маршал (командующий войсками) ордена тамплиеров Пьер де Савре. Все оставшиеся в живых, включая женщин и детей, собрались в башне, принадлежавшей тамплиерам. По словам того же очевидца, «султан велел передать им, что те, кто пожелает сдаться и известит его об этом, будут отправлены туда, куда захотят. Сделав это, султан отправил к тамплиерам эмира с четырьмя тысячами всадников. Сарацины, увидев множество народа, пожелали схватить понравившихся им женщин, чтобы их обесчестить, и тогда христиане, не в силах это снести, схватились за оружие, бросились на сарацин и всех их перебили, не оставив никого в живых; и решили они защищаться, пока не погибнут… Султан был взбешен, но не подал вида и вновь передал им, что он понимает, что его люди погибли, поскольку проявили безрассудство и прибегли к насилию, а сам он не желает им зла, они могут выйти безопасно, доверившись ему. Маршал тамплиеров, хотя и был мудрым франком, поверил султану и с другими рыцарями вышел к нему, так что в башне осталось немного раненых братьев ордена. Но как только султан заполучил маршала и тамплиеров, он приказал им всем отрубить головы… Когда братья, находившиеся в башне, узнали о казни маршала и других, то все, кто был в силах, изготовились к защите; сарацины подвели под башню мину (так тогда именовался подкоп. — Д. Х. ) и установили подпорки; тогда защитники башни сдались, и в башню вошло столько сарацин, что подпоры не выдержали, башня рухнула и погребла братьев-тамплиеров и находившихся в ней сарацин, а свалилась она на улицу, где задавила более двух тысяч конных сарацин. Так в пятницу 18 мая была взята Акра, а через десять дней пал и дом тамплиеров». Именно 18 мая 1291 г. считается датой завершения эпохи крестовых походов. Правда, ряд городов и крепостей, в частности Бейрут, Тир, Сидон, еще держались. Но и они пали в том же году. Последний мазок кистью в картине указанной эпохи сделали тамплиеры в 1297 г. Отряд, руководимый великим магистром Жаком де Моле, с налета взял Иерусалим, но удержать его не смог. Один клочок земли близ сирийских берегов — остров Руад — оставался во власти тамплиеров вплоть до 1303 г., когда и его взяли мусульмане.

Строго говоря, трагический финал ордена тамплиеров и его великого магистра формально выходит за рамки эпохи крестовых походов, но рамки эти достаточно искусственные, да и эхо той эпохи явно слышится в судьбе ордена Храма.

Внук Людовика Святого король Франции Филипп IV Красивый, человек с лицом античной статуи, бесстрастный, холодный, умный и твердый, был прямо-таки одержим идеей государственной мощи, которую он не отделял от личной власти. Он не мог терпеть рядом с собой какой-либо еще независимой от него силы — отсюда его постоянные конфликты с Церковью и не только с ней. После падения Акры тамплиеры перенесли резиденцию формально на Кипр, но большинство руководства ордена пребывало в Париже. Мы помним, что Орден бедных рыцарей Христа и Соломонова храма был весьма богат и независим от любых светских и даже церковных — кроме папской курии — властей. Такого Филипп потерпеть не мог. Он выступал с планами объединения тамплиеров с госпитальерами и предлагал поставить во главе объединенной организации одного из своих сыновей. Он даже вроде бы просил о принятии его самого в орден храмовников (Филипп еще в 1304 г. овдовел, так что формальных препятствий к принятию монашеского сана не было). Орденское руководство отвергло и планы, и просьбу короля. Последняя была неисполнима, ибо по уставу ордена в него не допускались земные владыки.

^{Тамплиеров ведут в тюрьму. Средневековый рисунок}

^{Жак де Моле, магистр ордена тамплиеров. XIX в.}

И тогда наступила «черная пятница». 13 октября 1307 г., в пятницу, по приказу короля были арестованы все тамплиеры на территории Франции. Их обвинили в ереси, богохульстве, дьяволопоклонстве, противоестественных пороках, стяжательстве и союзе с мусульманами. Показания добывались с помощью пыток. Характерно, что свидетельства, полученные одним и тем же следователем от разных и незнакомых друг с другом лиц, совпадали, иногда дословно. Наоборот, если показания братьев-тамплиеров, живших в одной обители, снимали разные инквизиторы, то они могли совершенно отличаться друг от друга. Вывод большинства историков: свидетельства вложены в уста храмовников следователями при допросе с пристрастием.

По всей Франции прокатилась волна судебных процессов. Папа Климент V сначала пытался робко протестовать, но затем под давлением французской короны утвердил все обвинения и в 1311 г. упразднил орден. Надо сказать, что общественное мнение, насколько о таковом можно говорить по отношению к Средневековью, было настроено скорее против тамплиеров: они не защитили Святую Землю, да и их явное богатство противоречило их же заявлениям о бедности.

В марте 1314 г. завершился главный из судов над тамплиерами — процесс великого магистра ордена Жака де Моле и его ближайшего окружения. Руководил этим процессом сам канцлер Французского королевства и один из ближайших советников Филиппа Красивого Гийом Ногаре. Высших сановников ордена осудили на пожизненное заключение. Моле и один из его соратников отвергли все обвинения, поскольку доказательства были добыты пытками, и заявили о своей невиновности. За это их объявили нераскаявшимися еретиками, приговорили к смерти и сожгли 18 марта 1314 г.

Перед смертью Жак де Моле проклял Папу Климента, канцлера Ногаре и короля Филиппа, призвав их в течение года на суд Божий. Папа умер через две недели, канцлер — через три месяца, король — через полгода. Молва приписывала их смерть то ли проклятию, то ли отравлению тайными тамплиерами, мстившими за своих собратьев.

^{Казнь тамплиеров. Средневековая миниатюра}

Процесс тамплиеров, их воззрения, вообще история Ордена бедных рыцарей Христа и Соломонова храма породили обильную литературу, поток которой не прекращается доныне. Наряду с серьезными исследованиями публикуется и многое другое. Еще в XVIII–XIX вв. в масонских, околомасонских и контрмасонских кругах распространялись и продолжают распространяться и по сей день мнения о том, что обвинения возникли не на пустом месте, что тамплиеры (некоторые масонские организации возводили себя, без достаточных оснований, к этому ордену) создали некую очищенную внеконфессиональную религию, высокую духовность которой не смогли понять тупые фанатики-инквизиторы. Противники же масонства утверждают, что рыцари Храма действительно предавались дьяволопоклонству и плели заговор с целью установления всемирного еврейского владычества, а потому и избрали Храм Соломона местом резиденции; нынешние же наследники их — масоны — продолжают это губительное дело. Все эти про- и антитамплиерские мнения не имеют сколько-нибудь научной базы, что нисколько не мешает их популярности. Уже в ХХ в. появилась книга М. Бейджента, Р. Ли и Г. Линкольна «Святая Кровь и Святой Грааль». Авторы, ссылаясь на некие таинственно возникшие и таинственно исчезнувшие документы (но те, кому надо, успели их прочитать и пересказать), повествуют о чудесном спасении Христа, его женитьбе на Марии Магдалине, их детях, давших Франции королевскую династию, об особом ордене — Приорате Сиона, частью которого были тамплиеры, каковой и доныне распространяет свет, добро и т. д. и т. п. Эта история получила широчайшее распространение благодаря книге Дэна Брауна «Код да Винчи». Но научный интерес она может представлять либо для специалиста по массовым психозам, либо для любителей жанра фэнтези.

Обаяние Иерусалима не меркло с годами. Ему поддавались даже трезвомыслящие люди, как, например, современник крестовых походов, видный французский государственный деятель, канцлер Франции, аббат главного королевского аббатства Сен-Дени Сугерий. Он всячески отговаривал своего государя Людовика VII от участия во Втором крестовом походе, мотивируя это тем, что у короля есть более важные дела в своем отечестве. И он же, умирая, завещал свое немалое состояние на организацию нового похода.

В 1422 г. король Англии Генрих V находится при смерти. Молодой государь умирает на пике славы и успеха. Казалось, Франция повержена в Столетней войне и Генрих вот-вот присоединит к английской короне еще и французскую. Что ж более всего печалит короля-воина? Когда читаются покаянные псалмы над умирающим, то после слов «облагодетельствуй, Господи, по благословению Твоему Сион; воздвигни стены Иерусалима» (Пс. 50. 20) Генрих приказывает остановиться. Он во всеуслышание объявляет, что главным намерением его было после восстановления мира во Франции отправиться на завоевание Иерусалима, «когда бы Господу, его сотворившему, угодно было дать ему дожить свои лета».

Христофор Колумб отправляется в свое плавание как в крестовый поход и помещает кресты на паруса своих каравелл. Он пишет своим государям Изабелле и Фердинанду, что «нашел на Эспаньоле столько золота (увы, в реальности на Гаити — так называли этот остров аборигены-индейцы и так он зовется ныне — золота было очень мало. — Д. Х .), что католические короли (таково было официальное название царственной четы. — Д. Х. ) смогут предпринять поход для отвоевания Иерусалима».

Были вполне разумные, хотя все же и нереализованные проекты. Царь Малой Армении (Киликии) Хетум II незадолго до смерти написал трактат «Цвет историй Востока». В ней содержался план освобождения Святой Земли. Сначала надо было очистить от мусульман побережье Палестины. Базой для этой операции должны были послужить Кипр и Киликия. Затем следовало захватить Триполи и Алеппо. После этого должен был начаться собственно крестовый поход, который Хетум назвал Всеобщим походом. Царь предложил три пути на Иерусалим: через Северную Африку и Египет, через Византию или сразу морским путем к берегам Святой Земли.

В том же году со своим планом выступил еще не подвергшийся репрессиям великий магистр тамплиеров Жак де Моле. Опытный военачальник выдвинул чисто военный проект. В соответствии с ним флот из десяти галер должен был очистить море, чтобы позволить главным силам высадиться с моря в Малой Армении. Затем с большими силами — 12–15 тыс. рыцарей и 120–150 тыс. пехоты — можно было пойти на Иерусалим.

Около 1300 г. крестоносные прожекты циркулировали в окружении короля Франции Филиппа IV Красивого. Гийом Ногаре считал ответственными за потерю Святой Земли тамплиеров. Поэтому необходимо конфисковать их имущество, казну других духовно-рыцарских орденов сосредоточить во Франции, а также обложить налогом имущество духовенства. Все явно было направлено против тамплиеров, о чем уже говорилось выше. Военные предложения свидетельствуют о слабом знании канцлером этих материй.

Не столько военный, сколько политический, экономический и религиозный проект предложил в то же время советник Филиппа Красивого Пьер Дюбуа. Этот юрист составил свой план с размахом. Предполагалось лишить пап светской власти, конфисковать имущество духовно-рыцарских орденов. Заодно следовало разрешить духовенству жениться, в конечном счете вообще ликвидировать церковную собственность и выдавать клирикам жалование. Завоевание должно было осуществляться силами особой армии, организованной по древнеримскому образцу, с центуриями и когортами, со строгой дисциплиной по тому же образцу. Идти на Восток следовало по пути Первого крестового похода. Перед началом похода Европе следовало объединиться и создать некий Всеобщий совет народов Европы под председательством французского монарха. Необходимо было также восстановить Латинскую империю. Для этого брат Филиппа Красивого граф Карл Валуа должен был жениться на номинальной наследнице константинопольского престола Катарине де Куртене и восстановить латинскую Романию (брак был заключен в 1301 г., Карл принял титул константинопольского императора, но никаких реальных последствий это не имело). Засим объединенная Европа во главе с братьями двинулась бы в Святую Землю, покорила ее и заселила. Дюбуа предлагал обширную колонизацию Палестины. Поселенцам следовало, по его мысли, получить обширное образование, включающее знание не только латыни, но и восточных языков. Ряд женских монастырей предполагалось закрыть и превратить их в специальные школы, где воспитывали бы будущих жен колонистов Святой Земли. При всем как бы здравомыслии этих планов Дюбуа не может удержаться от пророчества «о втором Карле Великом», который отвоюет Святую Землю, соберет под своей властью все народы и будет править ими из новой столицы в Иерусалиме. Как известно, из планов этих ровным счетом ничего не вышло.

Примерно в это же время по всей Европе разъезжал со своими планами крестового похода один из самых оригинальных людей того, а может быть, не только того времени. Это был человек, которого на латыни называли Раймунд Луллий, а на родном, каталонском языке — Рамон Льюль (кстати, писал свои труды он и на латыни, и на каталонском, и даже на арабском). Он был уроженцем острова Мальорка, в то время представлявшем из себя особое королевство.

^{Раймунд Луллий}

Луллия еще при жизни считали искусным магом, ему приписывали более четырех тысяч сочинений, хотя достоверно известно всего лишь о трехстах восьмидесяти (!). Его очень долго (а любители оккультных знаний и доныне) признавали успешным алхимиком, нашедшим философский камень. Рассказывали, что все добытое им золото он как подлинный адепт, озабоченный поисками истины и свершением добрых дел, но не обогащением, отдал английскому королю Эдуарду III на организацию крестового похода (никого, видимо, не смущало, что Луллий умер через три года после рождения Эдуарда и за двенадцать лет до восшествия того на престол). Луллий где-то в конце XIII в. (относительная хронология его трудов не прояснена доныне) написал трактат «Ars magna», то есть «Великое искусство». Многие современные ученые расценивают это произведение первой попыткой создания математической логики, первым описанием логической машины, которую, в свою очередь, можно считать предшественницей компьютера. Каталонский мыслитель предложил создать устройство из нескольких концентрических кругов, свободно вращающихся друг относительно друга. На этих кругах написаны различные философские понятия. Например, на одном из таких кругов начертаны наименования субстанций: Бог, ангелы, небо, человек и т. п. На другом — атрибуты: благость, могущество, добродетель и т. п. На третьем — предикаты: вечный, великий, истинный и т. п. Так вот, если вращать эти круги и читать написанное одно под другим, то мы можем получить некое истинное утверждение, например: «Бог есть вечное благо». Более того, комбинируя высказывания (кругов предполагалось никак не три, а в идеале — некое неопределенное и весьма большое количество), мы рано или поздно получим новое знание, которого до тех пор не имели (это слегка напоминает задачку из популярной книжки по теории вероятности: «Сколько времени потребуется, чтобы десяток обезьян, вслепую колотящих по клавишам пишущей машинки, — это писалось еще до изобретения компьютеров, — напечатали „Войну и мир“?»). Таково было «Великое искусство» Луллия. Но поскольку Ars magna также называлась алхимия, то и наш мыслитель стал в преданиях знаменитым алхимиком.

Жизнь Раймунд Луллий прожил бурную. В молодости он был пажом, а потом и рыцарем при дворе королей Мальорки, прекрасно фехтовал, ездил верхом, слагал стихи, и неплохие, вроде бы (другие исследователи относят это к более позднему периоду) учился в Париже, весьма увлекался прекрасным полом (какую-то красотку он, по преданию, преследовал прямо в церкви), чему не мешало то, что в возрасте то ли 23, то ли 24 лет он женился и имел двоих детей.

Но в 1265 г., когда ему исполнилось 30, жизнь его круто переменилась. Как-то ночью он писал поэму, посвященную некой слишком уж, на его взгляд, неприступной красавице. Тут ему явилось видение распятого Христа, и это повторялось пять ночей. «Пять раз, — вспоминал Луллий, — он представал передо мной распятым, чтобы я вспомнил о Нем и возлюбил Его». После этого распутник раскаялся в своих плотских грехах и дал обет посвятить свою жизнь Христу, заняться обращением неверных и, если будет на то Божья воля, закончить жизнь «в алых одеяниях мученика».

Он удалился в пещеру, где в течение семи месяцев приводил в порядок свои дела — мы уже видели на примере Людовика Святого, что мистикам мог быть не чужд практицизм. После этого он передал часть средств жене и детям, дабы обеспечить их, собственную же долю раздал нищим и пустился в путь в одежде францисканского монаха (хотя, судя по всему, формального обета не давал).

В Париже, Риме, может быть, в Иерусалиме, в других местах Европы и Азии он выступал с планами обращения неверных. Нет, Луллий не отрицал возможности нового крестового похода. Он даже строил планы окончательного отвоевания христианами Испании, дабы оттуда вторгнуться в Северную Африку (может быть, эти идеи дошли и до Людовика Святого, и этим объясняется поход в Тунис?). Он предлагал сделать Родос и Мальту базами для этого похода (а ведь иоанниты нечто подобное проделали). При этом он желал, чтобы крестоносное войско сопровождали врачи и санитары, ибо армия ратников Божьих нередко более страдала от болезней (вспомним печальный эпилог Восьмого крестового похода, хотя Луллий пишет еще до этого), нежели от сражений. Причем — любопытная вещь — медики должны были обслуживать и местное население.

Ибо не завоевание видел каталонский философ целью крестового похода. Цель, как было сказано, — обращение: «Как только сарацины будут обращены, не составит труда и обращение остального мира». И еще: «Ведь христиане не в мире живут с сарацинами, Господи, и потому не осмеливаются вступать с ними в споры о вере, когда приезжают к ним. А когда установится мир, христиане получат возможность ездить и наставлять сарацин на путь истины, пользуясь благодатью Святого Духа и истинными доводами в пользу совершенства Твоих атрибутов». Конечно, подпереть слово силой неплохо, но не это главное. Война — это, как мы бы сказали сегодня, принуждение к миру, а проповедь будет успешна лишь в условиях мира. Да, может быть, война и вообще не нужна (дорогой читатель, не ищи строгой логики в писаниях одного из основателей современной математической логики).

Обращаясь к Богу, давая свой обет, Луллий говорит: «Я вижу рыцарей-мирян, отправляющихся за море в Святую Землю, которую они завоевывают силой оружия, но, изнурив себя, они не достигают цели. Поэтому я понял, что завоевывать нужно так, как это делал Ты, Господи, со Своими апостолами, то есть любовью, молитвой и слезами. Так пусть же в путь тронутся святые рыцари-монахи, осененные крестом и исполненные благодати Святого Духа, чтобы проповедовать неверным истину Страстей и из любви к Тебе творить то, что Ты сотворил из любви к ним; и они могут быть уверены, что если они из любви к Тебе примут мучения, то Ты удовлетворишь их во всем, что они пожелают сделать ради славы Твоей».

Но проповедовать нужно так, чтобы сарацины поняли эту проповедь, а значит — на их языке. Логические доводы, конечно, важны, но язык важнее. И вот он, используя прежние связи при дворе королей Мальорки, добивается создания в 1267 г. в Монпелье коллежа Мирамар, где на деньги из мальоркской королевской казны должны обучаться тринадцать монахов, предназначенных к миссионерской деятельности, и главным предметом будет арабский язык. Уже позднее, на Вьеннском соборе (XV Вселенский по католическому счету) в 1312 г. по его предложению Церковь выступила за учреждение — и это было сделано — кафедр еврейского, халдейского (так называли тогда сирийский) и, главное, арабского языков в университетах в Париже, Оксфорде, Болонье и Саламанке.

Свои идеи Луллий стремился воплотить и на практике. На родной Мальорке еще сохранялось арабское меньшинство, так что была возможность учить арабский язык, чем Раймунд и занялся. Он также постоянно вступал в споры с тамошними мусульманами и иудеями. И вот в 1291 г., как раз во время последних боев в Святой Земле, Луллий отправляется в Тунис. Там он проповедует с таким жаром, что его хватают, предают суду по обвинению в оскорблении ислама, приговаривают к смертной казни, но по ходатайству генуэзских купцов освобождают с тем, чтобы он немедленно покинул пределы Туниса. Луллий задумал тайком бежать с корабля, но оказался свидетелем больших неприятностей некоего итальянского купца, имевшего внешнее сходство с самим каталонским проповедником. Толпа чуть было не разорвала на части несчастного негоцианта, пока тот доказывал, что не имеет ничего общего с миссионером.

Луллий возвращается в Европу, безуспешно проповедует новый поход, но замечает, что Папа Бонифаций VIII более занят борьбой с Филиппом Красивым, нежели освобождением Святой Земли.

В 1307 г. он снова в Африке, в Беджае, вновь схвачен и изгнан. Наконец, в 1315 г. он, заручившись письмом короля Мальорки к тунисскому эмиру, снова отправляется в Африку, но явно с целью не столько обращения сарацин, сколько обретения мученического венца, того «красного одеяния», о котором он мечтал. Из Туниса, где ему разрешено проповедовать, он тайком бежит в Беджаю, где ему никто не давал такого разрешения. И там его мечта сбылась. Его узнали и забросали камнями. На родину вернулось только его тело. Идея обращения словом — вспомним св. Франциска — опять не реализовалась.

Еще один план в конце XIV в. выдвинул Филипп де Мезьер. Этот мечтатель, почитавшийся многими магом и волшебником, старший товарищ и наставник брата короля Франции герцога Людовика Орлеанского, весьма увлекся идеей крестового похода. Он призывал европейских монархов отомстить за позор и унижение, которым подверглась христианская вера, и ставил им в пример их славных предков, в том числе Карла Великого и Людовика Святого. В написанном около 1388 г. трактате «Видение старого пилигрима» он призывает молодых государей Франции и Англии Карла VI и Ричарда II примириться и закончить затянувшуюся войну (в реальности эта война продлится еще не одно десятилетие и получит впоследствии название Столетней). После этого все европейские государи должны способствовать христианской проповеди среди сарацин, турок, татар и иудеев. Если же проповедь не даст скорых результатов, следовало начать новый крестовый поход. Главной ударной силой оного следовало стать новому рыцарскому ордену — Ордену Страстей Господних. Орден этот, по замыслу Мезьера, должен быть открытым для членов всех сословий. Дворянство поставило бы ему магистра и рыцарей, духовенство — патриарха, епископов (именно так должны были именоваться высшие орденские священнослужители) и священников, торговцы — рядовых братьев, крестьяне и ремесленники — слуг. Обет безбрачия не предполагался, требовалась лишь строгая верность в супружестве. Сам Мезьер объясняет отступление от правил духовно-рыцарских орденов сугубо практическими соображениями. В условиях ближневосточного климата, считал он, трудно соблюдать целомудрие, да и отказ от целибата сделает орден более привлекательным. Филипп де Мезьер не очень озабочен проблемами военных действий и финансирования похода, но подробнейшим образом описывает одежды членов Ордена Страстей Господних. Так, например, рыцари разных рангов будут носить одежды алого, зеленого, багряного и голубого цветов, великий магистр — белого; белыми должны быть также праздничные одежды. Крест на плаще — алого цвета, пояс — кожаный или шелковый, с роговой пряжкой, с позолоченными бронзовыми украшениями, башмаки — черные, капюшон — красный.

Иные проекты имели явно пропагандистский и одновременно сугубо утилитарный характер. В XIV–XV вв. в Европе нарастает турецкая опасность. Папы призывают к крестовым походам против турок. В 1454 г. «великий герцог Запада» — герцог Бургундский Филипп Добрый торжественно принимает обет отправиться в крестовый поход на турок. Но конечная цель оного похода — конечно же, Иерусалим. Обет сей был дан на пышных празднествах в городе Лилль и получил у современников и позднейших историков название «обет фазана». (В позднее Средневековье существовал обычай «обетов на птицах». На пиру сотрапезников обносили блюдом с дичью; каждый мужчина — иногда, впрочем, обещания давали и женщины — съедал кусок птицы и произносил обет.) После этого был объявлен чрезвычайный налог, собрано снаряжение и даже корабли, один из советников герцога даже занялся изучением гаваней в Сирии, но… Деньги Филипп Добрый взял в казну, снаряжение и флот пошли на войны в Нидерландах, изучение побережья Святой Земли оказалось ненужным. В итоге герцог объявил о переносе исполнения обета на неопределенный срок, который никогда не наступил.

Короткая и славная жизнь Жанны д’Арк наполнена пророчествами. Ее великий подвиг был связан с пророчеством. Знавшие ее люди многократно свидетельствовали о ее словах: «Разве не было предсказано, что Франция будет погублена женщиной и вновь возрождена девой?». В глазах людей, да и в ее собственных глазах, женщина — это королева Франции Изабелла Баварская, признавшая короля Англии Генриха V законным наследником Французского королевства, а дева — сама Жанна. Ее известные «голоса», видения, в которых ей являлись архангел Михаил и святые Екатерина и Маргарита, пророчествовали, что ей суждено освободить Орлеан от осады, короновать дофина Карла, сына короля Карла VI и грядущего (на деле он, согласно законам Франции, после смерти отца уже являлся королем, но в глазах простецов, к каковым принадлежала и Орлеанская Дева, королем можно было стать только после коронации в священной столице Франции Реймсе) короля Карла VII и изгнать англичан из Франции.

Но было еще одно, менее известное пророчество. Впервые оно упомянуто в написанном из Франции на родину письме некоего неизвестного итальянца, именуемого обычно Псевдо-Барбаро [63]. Он утверждает: Жанне было пророчество о том, что она вместе с королем отправится на Восток, дойдет до Индии и там создаст единую мировую империю во главе с Карлом VII, которому будут подчиняться все народы. Эта экспедиция станет крестовым походом, ибо Жанна расправится с «массагетами» [64] (то есть с язычниками), обратит их в истинную веру и спасет христианские святыни в Азии.

Сходное пророчество приводит знаменитая французская поэтесса Кристина Пизанская, первая женщина, сделавшая литературный труд источником независимого существования. В своем сочинении «Сказание о Жанне д’Арк» она говорит, что французский король отправится с походом на Восток, дабы покорить язычников, еретиков и сарацин. В Святую Землю, которую он завоюет, его поведет Жанна д’Арк, и вместе они обретут там славу. Кристина вспоминает о «втором Карле Великом»: она называет его «Карлом, сыном Карла» (то есть явно намекает на Карла VII, сына Карла VI), который станет «великим господином всех королей» и императором.

^{Осада Орлеана и Жанна д'Арк. Франция. XV в.}

Возможно, разговоры о пророчествах опирались на письмо, которая Жанна написала (или скорее продиктовала, ибо была неграмотной) англичанам и их союзникам бургундцам. Она призвала герцога Бургундского Филиппа Доброго присоединиться к королю, к ней и «ко всем французам» и совершить «самое лучшее деяние, которое когда-либо случалось в христианском мире». И действительно, может быть, она мечтала о пути в Святую Землю.

^{Осада Орлеана. Миниатюра. Франция. XV в.}

Можно, разумеется, счесть все это некими химерами или даже бреднями. Однако люди были совершенно искренне воодушевлены идеями крестовых походов, даже если за этим стояло не столько виде́ние Иерусалима, сколько борьба с реальной турецкой опасностью. В 1617 г. ближайший соратник кардинала Ришелье, «серый кардинал» [65], вполне практически мыслящий политик Жозеф дю Трамбле выдвигал идею всеевропейской коалиции для нового крестового похода. Знаменитый ученый и философ Г. В. Лейбниц в 1671–1672 гг. предложил французскому королю Людовику XIV серию детально разработанных и неплохо мотивированных проектов завоевания Египта и оттуда — Святой Земли. Правда, король-солнце ответил философу через одного из своих министров, что «крестовые походы со времен Людовика Святого не представляют более интереса».

Таковы были последние проекты. Реакция на них показывает, что эпоха крестовых походов действительно закончилась. Или все же не совсем?

Конечно, крестовые походы не достигли своей цели. С течением времени даже обретение Иерусалима стало рассматриваться как всего лишь эпизод в борьбе с турецкой опасностью. И все-таки что же принесли крестовые походы Западу и Востоку? Споры об этом не утихают по меньшей мере с XVIII столетия. Так, деятели Просвещения — мыслители Вольтер и Руссо, историки Э. Гиббон и У. Робертсон — клеймили деяния крестоносцев, осуждали их фанатизм. Философ И. Г. Гердер в своих «Идеях к философии истории человечества» называет крестоносное движение безумием и заявляет: «Стоило оно Европе несказанно дорого, потеряно было много человеческих жизней и средств, но каков успех?». И он же дает отповедь тем, кто еще тогда усматривал в крестовых походах положительные социальные, экономические и культурные последствия: «Обычно так много благих последствий относят на счет крестовых походов, что если разделить такое мнение, то пришлось бы пожелать, чтобы хотя бы раз в пятьсот лет наш материк охватывала подобная лихорадка, потрясающая и возбуждающая все члены тела; однако если присмотреться лучше, то окажется, что большинство последствий, на какие обычно указывают, происходят не от крестовых походов, по крайней мере не от них одних, но что среди множества толчков, испытанных в те времена Европой, крестовые походы в лучшем случае были каким-то второстепенным, побочным ударом, который что-то и мог ускорить в развитии Европы, однако в целом произвел дурное воздействие и, главное, был совершенно излишен для европейцев и их умственных сил. Выдумывать, будто семь [66] совершенно разных походов, предпринятых на протяжении двухсот лет из самых разных стран, по самым различным побуждениям, составляют главный источник исторических событий, и только потому, что все эти походы называются одинаково, — это чистейшая фантазия и мираж».

Совершенно иначе оценивал это французский историк XIX в. Жозеф Франсуа Мишо[67]. В своей «Истории крестовых походов», произведении, достоинства которого, по мнению М. М. Стасюлевича, «относятся более к таланту писателя, нежели к его исследовательскому методу», он настаивает: «Были писатели, которые не видели в этих походах ничего, кроме самых плачевных заблуждений, не доставивших никакой выгоды последующим векам… Нельзя, конечно, отрицать, чтобы крестовые походы не послужили для современников источником слез; но, как и всякое другое зло и невзгоды человеческой жизни делают человека лучшим и усовершенствуют его ум, эти походы ускорили зрелость народов, и хотя они на минуту поколебали общество, но впоследствии они же послужили к упрочению его основ». А в конце своего капитального труда он предпринимает то, что современные историки называют альтернативной историей, или историей в сослагательном наклонении[68]. «Предположим сначала, что эти отдаленные экспедиции имели бы тот успех, который от них ожидали, и посмотрим, что могло бы из этого произойти. Египет, Сирия, Греция стали бы христианскими колониями [69], для восточных и западных народов открылся бы совместный путь к цивилизации, язык франков распространился бы до крайних пределов Азии, варварские берега, населенные пиратами, усвоили бы законы Европы, и внутренняя часть Африки перестала бы быть недоступной для торговых отношений, для изысканий ученых и путешественников [70] … Если бы крестовые походы подчинили Восток христианству, то великое зрелище единения и мира (как во времена Римской империи) возобновилось бы с бо́льшим блеском и на более прочных основах в новейшие времена. И в таком случае все сошлись бы в своих мнениях и не могло бы возникнуть никакого сомнения относительно пользы и выгод Священных войн.

Но допустим и другое предположение и представим себе то состояние, в котором находилась бы Европа, если бы она не предпринимала походов против азиатских и африканских сарацин или если бы христианские армии не имели никогда никакого успеха. В XI веке многие европейские страны были завоеваны, а другим угрожали сарацины. Какими средствами могла защитить себя христианская Европа, большинство государств которой страдали от распущенности нравов, от внутренних неурядиц и были погружены в варварство? Если бы христианский мир… не выступил тогда навстречу грозному врагу, то не следует ли предположить, что этот враг воспользовался бы тогда бездействием христианских народов, что он напал бы на них врасплох среди их раздоров и подчинил бы своей власти один народ за другим? Кто из нас не содрогнется от ужаса при мысли, что Франция, Германия, Англия и Италия могли бы подвергнуться участи Греции и Палестины?».

Английская (и американская) писательница Э. М. Уилмот-Бакстон в 1927 г. утверждала: «Несмотря на то, что крестовые походы, казалось бы, закончились провалом, за ними числятся большие заслуги. Прежде всего, было отсрочено водворение турецкого владычества в Европе (имеется в виду натиск турок-османов в XIV–XVII вв. — Д. Х. ), а те препоны, которые постоянно воздвигались на пути турок, помешали им завоевать что-либо, кроме пяди земли на окраине Запада. Даже если отвлечься от религиозных соображений, преимущества такого положения дел видны сразу: достаточно сравнить условия жизни подданных султана и наиболее передовых христианских народов Европы».

Сегодня такие рассуждения считаются неполиткорректными. Но и ныне одни историки оценивают крестовые походы сугубо негативно, другие пытаются найти в них нечто положительное, и на каждый аргумент есть свой контраргумент. Так, положительно оценивается отток на Восток весьма взрывоопасного в социальном плане «человеческого материала». Эти люди могли бы стать «рыцарями с большой дороги», а стали воинами Христовыми. На это существует возражение, что не так уж много было их, чтобы изменить социальный пейзаж Западной Европы. Ряд историков полагает, что крестовые походы благотворно сказались на развитии путей сообщения, что они подстегнули экономику. Другие отрицают это, говоря, что коммуникации стали развиваться благодаря подъему торгового обмена, начавшемуся ранее крестовых походов, что экономические блага получил от «странствований по стезе Господней» только узкий круг людей в итальянских торговых республиках — Пизе, Генуе и особенно Венеции. А средства, собиравшиеся на крестовые походы, фактически омертвлялись и уходили из оборота. На контраргументы находятся контрконтраргументы. Так, Ж. ле Гофф, в общем-то отрицательно относящийся к крестовым походам (его мнение на этот счет мы приведем ниже), все же заявляет, что никакого омертвления капитала, отказа от инвестиций в экономику просто не было. Дело в том, что в эпоху крестовых походов «еще не было ни материальных, ни ментальных структур, которые соответствовали бы тому, что мы называем экономикой». Еще одно последствие: Европа осознает себя единым целым. Возражение: вспомните распри между англичанами и французами в Третьем крестовом походе.

Те, кто отказывается видеть в крестовых походах только темную страницу истории, приводят длинный список материальных и интеллектуальных заимствований с Востока (то, что Запад практически ничего не дал Востоку в описываемую эпоху, никем не оспаривается). Здесь и бумага, и специи, и косой парус (на Западе его, правда, называли латинским), и даже ветряные мельницы, и ряд полезных растений (в частности, рис, фисташки и арбузы). Здесь и арабские цифры (на деле эти цифры изобретены в Индии, но на Запад попали через арабов), и арабская (во всяком случае, арабоязычная) наука — медицина, математика, алхимия. Здесь и переводы с арабского греческих философов, без чего была бы невозможна вся университетская наука, основанная на изучении текстов Аристотеля. Здесь и привычка к комфорту, в частности к баням, которые, будучи широко распространены в Древнем Риме, впоследствии были забыты на Западе, но сохранились на Востоке Империи и оттуда перешли к арабам.

Однако оппоненты заявляют, что все эти блага пришли из исламского мира благодаря мирным контактам христиан с мусульманами в Сицилии и Испании (хотя там были и военные столкновения вплоть до изгнания арабов). Крестовые походы, настаивает Ж. ле Гофф, «непричастны даже к распространению роскоши и сладострастия, которые в глазах суровых западных моралистов были свойственны Востоку и которыми неверные якобы наградили простодушных крестоносцев, неспособных противостоять чарам и чаровницам Востока [71] … И я не вижу ничего иного, кроме абрикоса, который христиане, возможно, узнали благодаря крестовым походам» [72].

Защитники крестоносцев говорят, что интерес к иным культурам возникает именно тогда, что определенная терпимость к чужим рождается в процессе этих походов, и вспоминают об общении христиан и мусульман в ходе осады Акры. Ненавистники вооруженных пилигримов начиная с эпохи Просвещения ставят им в вину не только алчность, но и фанатизм, жестокость, насилие, оправдываемое христианскими мотивами. Современный историк Бернард Льюис пишет: «По мере того как христиане забывали крестовые походы, дух джихада начинал вселяться в мусульман, развязавших новую священную войну во имя их веры, чтобы сначала отобрать у христианских завоевателей все, чего их лишили, а затем победной поступью распространить слово и власть ислама на новые страны и новые народы, которые никогда их не знали». Ему вторит Ж. ле Гофф: «Христианскими крестовыми походами был взлелеян и возрожден дух исламской священной войны джихад. Еще больше, чем в Средневековье, реакция против средневекового крестового похода проявилась в XIX веке, и отголоски этого не лишены агрессивности „интегристского“ направления в современном исламе. Но и крестовый поход (по которому еще тоскуют в Западной Европе), и джихад — это экстремистское проявление веры».

По поводу последних рассуждений хотелось бы сказать несколько слов. И доныне, в том числе и в исламских кругах, слово «джихад» употребляется нередко неточно. Это понятие (араб. «рвение») означает обязательное для каждого мусульманина рвение в деле распространения ислама. Различаются четыре вида джихада: 1) в себе — то есть самовоспитание в духе ислама; 2) в семье — воспитание близких в том же духе; 3) мирный джихад, он же джихад словом, то есть миссионерство; 4) военный джихад, он же газават, — священная война. Именно последний часто именуется джихадом вообще, в частности в кругах исламских фундаменталистов. Так что не только мечом распространялся ислам, но ведь и св. Франциск Ассизский и Раймунд Луллий пытались мирным путем обращать сарацин в христианство.

Сегодня нередко в исламских кругах европейцев именуют крестоносцами (это же относится и к Государству Израиль). Как утверждает современный французский историк Пьер Виймар, «на мусульманской земле немногочисленные рассказчики до сих пор повествуют о деяниях маликов (т. е. государей. — Д. Х. ), вернувших страну правоверным. Мы слышали такой рассказ в 1971 г. в одной закусочной Латакии, в Сирии».

Правда, слово «крестоносцы» появилось на Востоке весьма поздно и под европейским влиянием. Первая история крестовых походов вышла на арабском языке лишь в 1865 г., и это был перевод с французского. Слова, означающие «крестоносные войны» или «крестовая война», появились в арабском лишь во второй половине XIX в. и заимствованы из европейских языков. Первое исследование мусульманского ученого на эту тему вышло в свет лишь в 1899 г. Но сейчас это словосочетание более чем популярно. Еще в 1947 г. декларация ООН о создании Государства Израиль была названа египетской исламистской организацией «Братья-мусульмане» «новой декларацией сионистско-крестоносной войны против арабского и мусульманского народов». Именно с этого времени идет разговор, как говорил египетский публицист Сеид Кутб, кстати, казненный по обвинению в государственной измене, о «крестоносном духе, который есть в крови всех представителей Запада». Шииты из партии Хизбалла (буквально «партия Аллаха») доказывают, что крестовые походы еще не закончились, что «христианские силы Запада по-прежнему твердо намерены уничтожить ислам». Турецкий террорист (кстати, здравствующий доныне) Мехмед Али Агджа, совершивший в 1981 г. покушение на Папу Иоанна Павла II, пояснял: «Я решил убить Папу Иоанна Павла II, верховного главнокомандующего крестоносцев» [73]. Такие же заявления делает известное Исламское движение сопротивления (арабская аббревиатура ХАМАС) и многие другие организации. Знаменитейший Усама Бен Ладен создал «Международный исламский фронт для крестового похода против евреев и крестоносцев».

Разговоры о блестящей мусульманской культуре, уничтоженной крестоносцами (правда, тут же возникает контрвопрос: а куда она делась, ведь крестовые походы провалились?), ведь еще со времен Просвещения стали общим местом. Современный отечественный писатель, создающий свои, как он их называет, «ехидные детективы» под псевдонимом Лев Гурский, в романе «Траектория копья» вкладывает в уста одного из своих персонажей, радикального российского исламиста, следующие слова: «Уникальнейшая, утонченнейшая исламская цивилизация была сокрушена вшивыми безграмотными европейскими баронами-крестоносцами — и только теперь наступает реванш».

В конце XIX в. в исламском мире начинается героизация Саладина. Да-да, именно так, хотя этот герой Запада, прославленный в романе Вальтера Скотта и в знаменитой пьесе Г. Э. Лессинга «Натан Мудрый», долгое время не был популярен на арабском Востоке, уступая пальму первенства Нур ад-Дину и Бейбарсу. Первая его биография на арабском языке была написана лишь в 1872 г. Культ Саладина активно развивали султан Османской империи Абдул-Хамид II по прозвищу «кровавый султан», заявлявший, что Запад ведет новый крестовый поход против Османской империи (сюда относилась и Русско-турецкая война 1877–1878 гг.). Поддерживал этот культ явно в антианглийских, а может быть, и в антироссийских целях германский император Вильгельм II, в 1898 г. торжественно посетивший могилу Саладина и назвавший его «рыцарем без страха и упрека, вынужденным часто учить своих противников тому, что такое рыцарство». И сегодня Саладин воспринимается нередко как символ борьбы с Западом. В 1992 г. президент Сирии Хафез Асад (он благополучно закончил свои дни на посту главы государства и передал его сыну) поставил в Дамаске памятник Саладину. «Вторым Саладином» в пропагандистской литературе именовал себя Саддам Хусейн (он, в отличие от своего сирийского коллеги, окончил жизнь на виселице).

Во всем этом, в том числе и в приведенных словах Б. Льюиса и Ж. ле Гоффа, звучит мотив: «Они первые начали». Но это нормальное самооправдание любой агрессии, любого зверства: «Мы всего лишь защищаемся». Абдул-Хамид мог устраивать резню греков на Крите и армянские погромы, объясняя все это тем, что греки и армяне суть христианские наемники крестоносцев. Да ведь и крестоносцы желали именно вернуть Иерусалим, захваченный мусульманами еще в 637 г. Конечно, никоим образом не могут быть оправданы зверства крестоносцев. Но и воины ислама не лучше вели себя при взятии Акры…

И сегодня не всегда одинаково рассматривают действия противоположной стороны. В отечественной литературе, особенно советского периода, как правило, крестоносцы безусловно осуждаются. Но уже Реконкиста не так критикуется, ведь это и борьба за освобождение, хотя о прекрасной культуре испанских мавров, об Альгамбре можно и пожалеть. И, уж конечно, только положительно оценивается борьба народов Кавказа и Балканского полуострова — болгар, сербов, греков, грузин и армян — против турецких и персидских (вспомним судьбу А. С. Грибоедова) завоевателей.

Как заявила однажды отечественная филолог-классик Н. В. Брагинская, «идея восстановления исторической справедливости — одна из самых страшных идей, чреватых кровопролитием». Достаточно вспомнить, чем обернулся лозунг «возвращения исконно немецких земель». Ближний Восток завоевал Александр Македонский. Потом у его преемников его отвоевали римляне, потом наследница Рима — Византия — потеряла его в результате как раз джихада (то есть священная война никак не только реакция на крестовые походы). Потом туда вторглись сельджуки, которых, кстати, никто не приглашал, в том числе и тамошние арабы. Потом франки пытались захватить Святую Землю. Потом ее присоединили к своим владениям египтяне. Потом все это досталось туркам-османам, которые с XIV по XVII в. не переставали, как мы упоминали, угрожать Европе, потом Европа перешла в наступление, сегодня, может быть, снова ислам пытается вернуть утраченные позиции… Так кто же начал первым? Александр Македонский? Может, это он — виновник всего, что случилось между Западом и Востоком более чем за два тысячелетия? Но ведь еще до него были Греко-персидские войны. А более чем за тысячелетие до Александра Македонского там же происходили какие-то войны и захваты, косвенно отразившиеся в рассказах о Троянской войне. Так мы легко дойдем до некоего кроманьонца, который обидел некоего неандертальца (или наоборот?). Вообще, мстить в XI в. за то, что было сделано в VII в. (на чем настаивали франки) ничуть не более (но и не менее) нравственно, чем призывать в XXI в. к отмщению за проделанное крестоносцами в XIII в. Это свидетельствует лишь о том, что многие наши современники обладают столь же мифологическими представлениями о времени и о личности, что и европейцы во времена крестовых походов…

Но ведь было не только это. Был порыв. Как пишет современная французская исследовательница Сесиль Моррисон, «главное же — не умерли изначальные идеалы крестоносного движения: идея священной войны — не всеобщей бойни, а справедливой ограниченной войны за освобождение Гроба Господня, и вера в то, что „крестоносный путь“, совершаемый ради служения общей цели, позволит преодолеть различия и разногласия и станет воистину путем покаяния, навечно оставив свой след в сердце каждого верующего. Иными словами, крестовые походы стали решающим вкладом в становление западного христианства и его духовности». Нельзя сказать, что идея «справедливой ограниченной войны» так уж привлекательна сегодня, особенно для автора этих строк. Но ведь было такое.

Было и уважение к противнику. Усама ибн Мункыз не любил христиан. Но он же пишет о франках: «Они отличаются великой доблестью, а разве доблесть не происходит от самолюбия и боязни бесславия?».

В самом начале XIV в. Данте в своей «Божественной комедии» (песнь четвертая) описывает Лимб, преддверие ада. Там находятся те, кто не грешил и потому не подвергается мучениям, но все же не смыл первородный грех святым крещением и потому не удостоился высшего блаженства — лицезрения Господа. Здесь и дети, умершие некрещеными, здесь и герои, мудрецы и великие поэты Античности. И среди них — враг христианства Саладин. Так вот, признание за врагом высоких человеческих достоинств — это тоже наследие крестовых походов. Но неужели стоило во имя этого убивать сотни тысяч людей?

Мне хотелось бы закончить свое сочинение именно этой фразой, памятуя совет Станислава Ежи Леца: ставить точку только после вопросительного знака. Но оную точку можно поставить и в другом месте, задав самому себе вопрос: «А кто вообще вправе судить прошлое?» Да, история крестовых походов — это история добра и зла, мужества и трусости, фанатизма и терпимости, честности и обмана. Но вправе ли я, историк, ставить оценки: это хорошо, это плохо, это следовало делать, а этого не следовало? И потому завершу сей труд цитатой (я понимаю, любезный читатель, ты устал от цитат, но клянусь, это — последняя) из труда великого (не боюсь этого слова) французского историка Марка Блока «Апология истории, или Ремесло историка», представляющего размышления о том, что есть историческая наука. Эта замечательная книга, удивительно спокойная по тону, писалась во времена оккупации, урывками, писалась человеком, который как участник Сопротивления и лицо «неарийской» национальности жил в постоянном ожидании смерти; книга осталась незаконченной, ибо автор незадолго до освобождения его родины был схвачен, подвергнут пыткам и расстрелян.

Вот отрывок из главы с характерным названием «Судить или понимать?»: «В наших трудах царит и все освещает одно слово: „понять“. Не надо думать, что хороший историк лишен страстей — у него есть по крайней мере эта страсть. Слово, сказать по правде, чреватое трудностями, но также и надеждами. А главное — полное дружелюбия. Даже действуя, мы слишком часто осуждаем. Ведь так просто кричать: „На виселицу!“. Мы всегда понимаем недостаточно. Всякий, кто отличается от нас — иностранец, политический противник, — почти неизбежно слывет дурным человеком. Нам надо лучше понимать душу человека хотя бы для того, чтобы вести неизбежные битвы, а тем паче чтобы их избежать, пока еще есть время. При условии, что история откажется от замашек карающего архангела, она сумеет нам помочь излечиться от этого изъяна. Ведь история — это обширный и разнообразный опыт человечества, встреча людей в веках. Неоценимы выгоды для жизни и для науки, если эта встреча будет братской».