Аннотация издательства «Советский писатель» (1965 г.):
Рассказ о высокой романтике труда, о нашей героической молодежи, о крепких умелых ребятах, своими руками строящих новую жизнь в отдаленных уголках нашей родины.
v 1.0 – Создание файла fb2 – Charmant, 20.06.2013
v 1.1 - Вычитка - Charmant, 21.11.2013
О мои недосмотренные сны! Мыслимое ли дело будить живого человека в четыре часа утра?
Десять пассажиров в каюте. Не считая детей. Вечером пришел матрос и закрыл окно иллюминатора. Дети сразу же сели на горшки. Пьяный, выспавшийся за день, веселый и довольный, начал играть на гармошке. Семейная ссора на верхних полках. Бабка уныло и нудно рассказывает, как на материке у нее украли чемодан. Учительница и бородатый геолог спорят о нравах молодого поколения. Осуждают. Парень, у которого я вечером выиграл в шахматы, подходит к моей койке и толкает меня. Я не сплю, но делаю вид, что сплю. Не помогает, и я открываю глаза.
— Чего тебе?
— Водки достал.
— Ну и что?
— Как что? — парень смотрит на меня как на нездорового. — Водки достал!
Еле отбрыкался. Верчусь на койке. Простыня жгутом. Замечаю, что регулярно, через каждые пять минут, снова оказываюсь на левом боку. Механизм.
Гармонист, исполнив на «бис» «Когда б имел златые горы», выходит наверх, на палубу. Пронесло. Бабка успокаивается. Дети покидают горшки, словно оставляют посты. Учительница и бородатый геолог, кажется, обо всем договорились.
В два часа ночи все спят. Каюта второго класса — люкс, Европа.
Приходит толстый мужик, мой сосед. Громко разговаривает сам с собой, еще громче охает, икает, зевает. Потом поворачивается — и храпит как ни в чем не бывало. Хорошо толстым. А представитель низшего слоя ИТР, человек, сменивший десятки профессий и вплотную столкнувшийся с географией, — некто Солдатов — еще не заснул и проклинает свою полуинтеллигентность, слабохарактерность и нежное воспитание в детстве. Супермена из меня никогда не выйдет. Рахметов спал на гвоздях. Кинг Лонг умудрялся засыпать в раздевалке перед решающими стартами на первенство мира. Я уж не говорю о буром медведе, который вообще спит всю зиму. А я не могу.
Никакая сила воли не помогала мне засыпать в сарае там, на целине, когда мимо деловито шмыгали крысы. Все ребята сопели на полную катушку, и крысы были мирные — оказавшись случайно на твоей груди, тут же спрыгивали. Но я не мог закрыть глаза. Проклятая мягкотелость.
В Благовещенске в общежитие я попал, наверно, на областное совещание клопов. В комнате, куда меня поселили, они проводили пленарные заседания. Так ребятишкам хоть бы что. Давили сны, пока я ночами занимал круговую оборону.
И вот сейчас. Нет чтобы, как полагается образцовому пассажиру, сопеть себе в тряпочку. Гармошка, видите ли, мне помешала. Свежего воздуха нет. Буржуй проклятый!
Правда, так я ничего. Днем я свой парень. Кореш. Но вот по ночам… Я очень люблю спать. Может, потому, что мне это редко удается. После работы разве это сон? Так, отдых организма. Не успеешь глаза закрыть — уже на смену. А вот в дороге я не могу. Ни в поезде, ни в самолете, ни в каюте парохода. Но зато когда засыпаю… Мои сны — это самое интересное, что я знаю. Мне безумно хочется их запомнить. Я еще не дошел до такой жизни, чтобы по утрам рассказывать их вслух. Но для себя.
Мне всегда снится то, что произошло накануне, но все события принимают несколько неожиданный оборот.
«Курильск» шел вдоль острова Итуруп. За кормой оставался один вулкан, похожий на исполинский террикон шахт Донбасса, а впереди возникала новая пирамида, темная и гордая своей неприступностью и отдаленностью от промышленных центров. Дельфины выпрыгивали почти до самой палубы, они взлетали совершенно вертикально, как собаки за куском сахара. И подошла девушка, та, что сказала мне: «Куда ни посмотришь — кругом любовь крутят, а тут хоть тресни». И мы с ней поговорили про погоду и про море, и когда я спросил, как ее зовут, она ответила: «Не намекайте намеками». Я сказал, что так положено — спрашивать имя девушки. «Тонкий намек на толстые обстоятельства», — ответила она. Тогда я разозлился и пошел на корму. Там на ящиках из-под консервов сидели Дин Раск, Макмиллан и де Голль. Они собирались играть в домино, а четвертый их партнер сбежал в столовую, так как подходила его очередь в кассу. «Играешь?» — спросил меня Дин Раск. «Балуюсь», — сказал я и сел рядом с де Голлем на край ящика. Де Голль пробурчал что-то вроде «шляются тут всякие». Гордый старик де Голль! А Макмиллан был в таком костюмчике и галстук такой респектабельный, что мне захотелось срочно что-нибудь отколоть согласно дипломатическому этикету. Но Дин Раск подмигнул мне и сказал: «Сейчас мы их сделаем». Первую партию мы продули, а во второй я не выдержал и заорал: «Дин, разве так можно, я выставляю тройки, а ты их забиваешь?!» А де Голль сказал, что ничего нам не обломится и вообще пора вставать, уже поздно. И тут я проснулся.
Тусклая лампочка, как бабочка, прилипла к потолку и изредка вздрагивала. На койках шевелились какие-то темные тела, похожие на моих соседей.
Мне показалось, что произошло что-то необычное, и я никак не мог выяснить, что именно, пока не сообразил: остановлены машины теплохода. И уж тогда я понял — точно, мы в Южно-Курильске, и стал быстро одеваться, как, бывало, в армии по боевой тревоге.
Я выбежал на палубу и подумал, что торопился зря. Кругом была ночь, вода и туман. И где-то на неопределенном расстоянии несколько огней.
— Подойдет катер, — сказал мне кто-то, — катер подошлют, понял?
Катер подошел через час. К этому времени на палубе собрались все пассажиры, сходящие в Южно-Курильске — пограничники, женщины с детьми, бабка, у которой на материке свистнули чемодан. Я стоял несколько в стороне и пытался представить — за каким лешим занесло этих людей на край света? Особенных загадок не было.
Туман чуть рассеивался, а на берегу прибавились новые огни. Вдруг я оглянулся. Что-то заставило меня оглянуться.
У выхода из твиндека стояла Оля. Она смотрела мимо меня, на огни города, но я-то знаю эти фокусы, хотя, может, она действительно смотрела на огни города.
Я подошел к ней.
— Добрый вечер, — сказал я, — чего вы так рано?
— Почему вечер? — сказала она.
— По-московски девять вечера, — сказал я.
— Не спится, — сказала она. — Внизу душно. И потом я люблю смотреть на незнакомые города.
— Отличная видимость, — сказал я. — Потрясающая панорама. Все как на ладони.
— Вы приехали? — сказала она.
— Да, — сказал я. Она знала, куда я еду. Нечего было спрашивать. Но это единственное, что она знала про меня. А я знал о ней многое. Вчера она успела мне рассказать о себе. В Охе она работала счетоводом в конторе. Завербовалась сезонницей на Шикотан. Бегство от самой себя. Охота к перемене мест. И еще кое-что она мне рассказала. А я только расспрашивал ее. А о себе ни слова. Это сейчас давало мне какое-то преимущество. Она это чувствовала и поэтому спросила:
— А кто вы?
— Тунеядец. Законченный тип. Сослан в места не столь отдаленные.
Она посмотрела на меня с сомнением.
— И что вы будете теперь делать?
— Пить. С утра и до вечера. И потом, говорят, здесь с бабами в порядке.
— У вас четкая программа, — сказала она.
— Не соскучусь, будьте уверены.
Пассажиры уже начали спускаться на катер.
— Счастливо доехать, — сказал я. — Только от себя не убежите. Проверено на опыте.
Она не ответила. Наверно, обиделась. Ведь вчера у нас был серьезный разговор про жизнь, а тут я таким ироническим тоном.
Я надел рюкзак и пошел к трапу.
На берегу, у кучи угля, под ярким фонарем, служащие проверили наши паспорта. Мои предположения подтвердились. Женщины были женами военных. Бабка ехала к сыну.
Я спросил, как пройти к гостинице, перебрался через грязную лужу и зашагал по «северному паркету» — дощатому тротуару Южно-Курильска, города, который обозначен на карте как районный центр.
— Один пират жмет к нам, — сказал старпом.
Холчевский посмотрел в сторону, куда указывал старпом. Так всегда. Зажжешь красный фонарь — все как грачи слетаются. Собственно, что произошло? Обыкновенная история. Дыши глубже, говорят, помогает. Любуйся иллюминацией.
Там, куда указывал старпом, длинной призрачной цепочкой повисли над морем синие и белые огни сейнеров. От них приближался четкий, разбивающийся о волны луч прожектора. «Пират» шел на аварийном.
Торопится. Жизнь такая. Все мы пашем море, пока не мелькнет серебристый рябой косяк. И дальше ты командуешь хорошо поставленным капитанским голосом: «Врубить первую люстру. Стоп машина!» И вода вскипает мечущейся, белой, как фольга, рыбой. Зажигается вторая и третья люстра. Первая гаснет. И рыба послушно идет за светом. Давай вспоминай технологию. Очень кстати. Зато отвлекает. Опускается с правого борта ловушка, и туда дается свет. Потом врубается красный прожектор. Начинается вакханалия. Рыба всплывает, как серебряный искрящийся слиток. И вот тогда поднимается ловушка. Полплана готово.
У правого борта, под красным прожектором, косяк еще продолжал соревнования по прыжкам в высоту.
Возможно, рыба еще на что-то надеялась.
— Вырубить свет, — сказал Холчевский, — стармеха ко мне.
Слева, сразу приблизившись, ярче засияли синебелые бусы флотилии. Справа, за бортом, раздалось шипение, словно открывали гигантскую бутылку нарзана. И все смолкло. Сайра, рыбка золотая, разбежалась. «Кина́ не будет». Холчевский повернулся к старпому:
— Ну, начинай: «Я же говорил! Ветер! Надо развернуться! Так и знал, что ловушку занесет под винт!»
Но старпом вдруг засуетился, забегал по мостику.
— Турунова, Турунова к капитану!
Потом он нырнул вниз, в темноту, и возник только через минуту, тяжело и, как показалось Холчевскому, демонстративно отфыркиваясь.
— Ну и жизнь пошла — стармеха на палубе потеряли.
Турунов возник неожиданно, как нечистая сила. Все трое достали папиросы и по очереди закурили от зажигалки Турунова. Стармех молчал, а Холчевский мысленно задавал ему вопросы и сам же на них отвечал.
Сеть? Замотало намертво. Разрубить винтами? Фигу два! Что делать? Утром кто-нибудь отбуксует на Шикотан, водолазы разрежут. Капитан? Старый тюлень, такой косяк упустил.
— Пускай люди идут спать, — сказал Холчевский.
— Там корреспондент, хочет записать, — сказал Турунов.
— Что?
— Он говорит, не сегодня, так завтра поймаете, а ему, дескать, работать. Ждут миллионы радиослушателей.
Внизу на палубе зажгли свет. Корреспондент разложил свою аппаратуру.
— Тихо, — раздался голос корреспондента.
Он не суеверный. Но всегда, когда посадишь посторонних, что-нибудь случится. А тут еще корреспондент радио и другой пассажир шляется. Ему что, скорей бы на Шикотан. Ему главное — не опоздать. Плевал он на нас.
Корреспондент достал микрофон и начал:
— Неспокоен нынче Тихий океан. Крупные волны подбрасывают наш сейнер, но коллектив моряков, возглавляемый опытным капитаном Холчевским, мужественно борется со стихией. Вот и сейчас они подняли около центнера сайры. Ко мне подходит усталый передовой матрос Бердников. Он вытирает пот со лба. Как дела, Бердников?
Бердников стоял невдалеке вместе с ребятами и хихикал. Но когда услышал свою фамилию, быстро погасил папиросу, откашлялся и весьма охотно пошел к микрофону.
Холчевский тихо выругался, зашел в рубку и захлопнул дверь.
Побыть одному. Стыдно в глаза ребятишкам смотреть. И так позже всех вышли на путину. Какой там, к черту, план. А ведь это все им по карману. Ну план-то, допустим, будет. Не первый сезон на сайре. Но настроение у команды…
Дверь хлопнула, и в рубку вошел пассажир. Он сделал вид, что не заметил Холчевского, и встал около штурвала.
Они долго молчали, и Холчевский еле сдерживал себя, чтобы скрыть нарастающее раздражение.
— Вас не укачивает? — сказал Холчевский. — Крупные волны неспокойного Тихого океана?
— Я плавал в Бристоле, — сказал пассажир.
— Кем?
— Третьим механиком.
— А сейчас?
— Приехал в Южный, а меня сразу же послали на Шикотан. На заводе нужны механики. Вот катаюсь.
— На Шикотане лучше. Природа. А здесь и такое бывает.
— План будет.
— Спасибо. Успокоили. А ребятишки нервничают. Понимаете?
— Кэп, случаются вещи и похуже. Изредка, правда, но случаются.
— Но мне до конца месяца три с половиной тонны хоть умри, а дай.
— Мне бы ваши заботы.
«Псих, — подумал Холчевский. — Наш простой советский псих. Хотя ему-то что? Над ним не каплет».
— Спасибо за поддержку. Так сказать, моральную, — ответил Холчевский. — Идите спать. Ложитесь на мою койку.
— А вы?
— А за меня не волнуйтесь.
— Кэп, если к первому у вас не будет плана, зайдете на завод, спросите Солдатова. С меня пол-литра.
— Вы веселый парень. Правда, там сухой закон. Но принято.
— Спокойной ночи, — сказал пассажир.
«Спокойно, — подумал Холчевский, — дыши глубже. Иначе еще несколько таких ночей — и инфаркт обеспечен».
И снова поначалу, как было на самом деле. Я иду по улицам Южно-Курильска. Одноэтажные деревянные дома. Вместо заборов — натянутые на колья рыбацкие сети. Восемь утра. У магазина несколько пьяных. Среди них одна женщина. Шепчутся. Договариваются, как купить водки. Раньше десяти не продают. Женщина говорит: «Ничего, я все устрою».
Захожу в магазин. Продавщица наблюдает сквозь стекло витрины за алкоголиками. У нее хитрый и неприступный вид. Я спрашиваю сигареты. Их, естественно, нет.
«И не будет, — говорит продавщица, — вам не надо было говорить намеками с этой девицей. Специально играли для Оли? Теперь вам Олю не встретить. Оля ушла в море. Ей до конца месяца три с половиной тонны нужно».
И вдруг я оказываюсь на сейнере. Мы с капитаном забрасываем удочки. А в воде плавает Оля. В купальнике.
«Не поймаете, не поймаете! — кричит она. — Настроение у вашей команды плохое. А я плыву к берегу. Там свет».
Я хочу броситься за ней в воду, но капитан меня останавливает: «Зачем? Уже приехали».
— Приехали!
Капитан роется в столе. Достает какие-то бумаги. Я вскакиваю, протираю глаза. Мы обмениваемся незначительными фразами. Между прочим, капитан менее всего похож на матерого морского волка. Маленького роста. Кудрявые черные волосы. Лоб с залысинами, лоб мыслителя. Животрепещущие проблемы. Три с половиной тонны! Ясная и конкретная цель. Издеваешься? Подожди, и ты через два дня потянешь лямку и у тебя все мировые проблемы сведутся к запчастям и бесперебойной работе конвейера. И все остальное тебе будет до лампочки. Сознайся, а ты любишь такое время? Лишние мысли об общечеловеческой суете мира, и нет в жизни счастья, и роль личности Солдатова в истории — несколько утомляют.
Я благодарю капитана. Уступить незнакомому пассажиру свою койку не каждый способен. Он меня, конечно, мысленно посылает ко всем чертям.
Откровенно говоря, я его очень понимаю. И настроение у него, прямо скажем… И если по-настоящему, я бы мог помочь: ну там броситься в воду, разрезать сеть на винте, я бы не задумывался — как это комично и ни выглядело бы. Но смотреть сочувственно, дескать, со всеми бывает — тьфу!
Но вот я уже в шлюпке — обрывистые скалы демонстрируют в поперечном разрезе геологическую структуру бывшего японского острова; сейнера прилипли к длинному причалу, как пойманная рыба, нанизанная на бечевку рыболова; полузатонувшие, похожие на крашеные деревянные сараи, японские шхуны, плененные пограничниками за нарушение территориальных вод, — но вот я уже на берегу: обломки старых ящиков и изделий из металлолома; собеседование с вахтером у врат завода; специфический запах рассола в цехе; любопытствующие взгляды девушек в белых халатах, которые пока все на одно лицо; озабоченные начальники, которых не знаешь, но различаешь по номенклатуре (технолог, замтехнолога, мастер, главный инженер, завскладом, старший механик холодильного цеха), поиски директора, унылая физиономия секретарши (можно подумать, что у нее были счеты с моими родителями); помы и замы, каждый из которых говорит с соседним кабинетом по телефону; открытие мною регулярных рейсов «завод — управление» (в пору хоть продавать билеты); мучительно всматриваешься в каждого встречного: «Каплер?»; по следам вездесущего Каплера, который всюду за минуту, как приходишь, был здесь, — не директор, а рекордсмен по марафонскому бегу; а есть ли Каплер на самом деле, может, его просто выдумали — наконец, вдалеке очертания директора — двадцать последних шагов; придумывается фраза, правильно синтаксически построенная, о том, что какого черта не могли договориться с Южно-Сахалинском, что мне сразу ехать на Шикотан, а не шляться по Южно-Курильску; суета каких-то деятелей вокруг Каплера, все выслушивают последние ЦУ; я стою со своей приготовленной фразой как с зачерствевшим бутербродом; сейчас Каплер продолжит дистанцию, но смелым выпадом я перехватываю его взгляд, выдаю текст. Каплер сумрачно меня выслушивает, потом здоровается, спрашивает, когда я прибыл. Он берет меня под руку. Начинается разговор на производственные темы.
Я лежу и добросовестно изображаю из себя спящего. Сегодня меня устроили в гостинице. Мужское отделение — это две смежные комнаты, одиннадцать коек. В моей почти все спят. В соседней играют в шахматы. Благодарю бога, что не в домино.
…Итак, я где-то за границей. В какой-то важной командировке. В Москве меня ждет Оля. Она дочь или писателя или дипломата. Квартира из четырех комнат с ванной. Папа интеллигентного вида играет в теннис и не вмешивается в личную жизнь дочери. Мама Оли все понимает. Мама и Оля лучшие друзья.
Мама знает, что дочка в кого-то влюблена. По-настоящему. Тот, в кого Оля влюблена, сейчас за границей. Он прислал ей открытку с видом капиталистического города. Но Оля ведет себя правильно. То есть не сидит зареванная все вечера дома, уставившись в мою фотографию, а культурно проводит вечера. Ходит на лекции (она, естественно, студентка), смотрит телевизор, гуляет по улицам со своими сокурсниками. Сегодня Оля собирается в театр. Не просто в какой-нибудь захудалый, а в академический. Премьера, гвоздь сезона. Пока Оля в спальне примеряет туалеты, в гостиной уже сидит студент Петя в модном костюмчике из ателье индпошива, фарцованном галстуке и в английских мокасинах. Петя чинно и непринужденно беседует с папой о международных проблемах, мама вращается в четырех комнатах. Гарнитуры, серванты, хрустальные рюмки, паркетный пол натерт польским лаком, во всю стену книжные полки с зарубежными новинками, собраниями сочинений и классиками марксизма-ленинизма.
И вдруг звонок в дверь.
— Кто это? — говорит мама. — Пойду посмотрю.
На пороге молодой человек, одетый довольно просто: кожаная куртка, гумовские брюки, стоптанные ботинки — в общем, это я, но мама видит меня в первый раз.
— Оля дома? — спрашиваю я.
— Проходите, — говорит мама несколько удивленная, но по врожденной интеллигентности не показавшая своего недоумения.
Я прохожу, папа просит меня присаживаться и дальше чешет все про международное.
Выходит Оля. Уже готовая для посещения культурных учреждений.
Она чуть-чуть краснеет и говорит:
— Саша, ты не мог одеться поприличнее! Играешь в битника. Научился по заграницам?
У мамы, папы и студента Пети шары на лоб.
— Познакомьтесь, — продолжает Оля, — это Саша, он только что вернулся из капстран.
Я объясняю, что я не битник, это просто одежда, в которой я приехал на Шикотан. Мама начинает что-то понимать, пока идет за импортной бутылкой коньяка, а Оля извиняется перед Петей, что не может сегодня пойти с ним на премьеру в академический театр.
Петя мнет свой фарцованный галстук и выходит в переднюю за Олей. В передней Оля объясняет, что приехал тот человек, по которому она тосковала все вечера, так что извини, Петя, мы останемся друзьями.
Петя спокойно прощается, из квартиры выходит, насвистывая, а по лестнице спускается, плача и рыдая (про себя, конечно).
— Ну, — говорит Оля, садясь напротив меня в кресло рижской мебельной фабрики, — что дальше?
Что дальше?
Нет, лучше Оля ушла из дома, а я прихожу и жду ее в передней как бедный родственник. Или просто, посмотрев на мой вид, мама говорит, что Оли нет дома, а потом Оля, увидав меня в окно, бросается сломя голову по улице…
В соседней комнате голоса. Вернулся диспетчер с дежурства. Плохо с планом, не ответил на капитанском часе пятьсот тринадцатый и сто сорок первый. И куда-то ушла рыба.
Наконец там тушат свет. Опять план. Рыбу потеряли в океане. Кругом тебя все люди живут полнокровной, насыщенной трудовыми буднями жизнью, а ты придумываешь какие-то бредовые мечты. Никогда ты не был за границей. Никогда тебя не любили дочки дипломатов и писателей. То есть когда-то кто-то тебя любил. Но все было не так (исключая квартиры), и эта девочка была не Оля. Почему Оля, да в Москве? Так романтичнее? Воспетая классиками любовь титулярного советника? Кожаная куртка, под которой бьется пламенное сердце? Эх ты, недоношенное дитя самоанализа. Когда кончится детство?
А почему именно Оля? Ты же ее не знаешь. «Бегство от самой себя» — проблески интеллекта. Необычное лицо? Конечно, когда нам нравится девушка, она чем-то необычным отличается от обычных Нин, Маш, Валь, Иннок.
Что за детские игры? Поговорил бы с ней на пароходе по-человечески. Твоя необычная Оля где-нибудь сейчас на лоне природы с лихим матросом Ваней, который прямо ставит вопрос ребром.
Встретишь хорошенькую девочку и сразу придумываешь что-нибудь необыкновенное.
Я еще долго ругал себя и наконец заснул, и снилось мне что-то странное, и утром я вспомнил только, что всю ночь ходил с Каплером, и он держал меня под руку и, увидев водосточную трубу, наклонялся и шептал в нее:
— Пятьсот тринадцать! Сто сорок один!
И голос диспетчера отвечал из трубы:
— Четырнадцать! Четырнадцать!
«Мы приехали на Шикотан по путевке комсомола месяц тому назад. У нас собралась хорошая бригада слесарей. Мы живем весело и дружно, хорошо работаем, культурно отдыхаем. И мы успели полюбить этот далекий остров.
Я не завидую тем стилягам, у которых мама какой-нибудь врач, папа директор магазина, собственный дом, шикарная обстановка и одежда и которые по два раза в год на курорт ездят.
Разве это жизнь для настоящего советского юноши?
Ведь подумать только — раньше на этом месте была избушка для нескольких рыбаков. А теперь? Два завода, большой благоустроенный поселок, светлые просторные общежития, магазин, большая столовая, где всегда можно вкусно, быстро и недорого пообедать. Праздником для всей молодежи стало открытие клуба. Правда, плохо, что некоторые девушки ходят только на танцы, не читают книг и вообще мало работают над собой. Ведь мы должны жить полнокровной духовной жизнью.
В нашей бригаде, например, ежедневно в обеденный перерыв устраивается читка газет, обсуждается международное положение. Мы записались в кружок художественной самодеятельности, а Толя Сидоров — в струнный оркестр, созданный при клубе.
Несколько дней назад в нашем цехе была пущена вторая линия конвейера. Надо отметить, что тут слесарям большую помощь оказал новый начальник цеха товарищ Солдатов. Он в отличие от некоторых начальников, которые только говорят: «Давай, давай», — сам принимал участие в сборке важнейших узлов. На монтаже конвейера хорошо работали комсомольцы Эдик Переверзев, Василий Бирюков, Миша Левитин и другие. После пуска второй линии резко возросла производительность труда. За последние дни коллектив нашего цеха выполняет план на сто двадцать процентов.
Я бы хотел обратиться ко всей молодежи нашей страны.
Друзья! Приезжайте к нам на Шикотан! Здесь суровое море и необжитая природа, но пускай вас не смущают трудности. Здесь вы встретите настоящих парней и девушек, не тех, кто протирает подошвами столичные мостовые, а тех скромных тружеников, которые своим вдохновенным трудом строят коммунизм.
Не подумайте, что я просто бросаю высокие слова. Вы тут хорошо и подзаработаете. Но ведь главное не в этом. Просто действительно остров очень красив, и о рабочих здесь хорошо заботятся. И потом, где еще настоящему романтику найти такое место, где буквально на голых камнях строится новый город, где вечно слышен шум прибоя Тихого океана и где есть мыс, который назван «Конец света»?»
— Вот, — сказали ему ребята, — что значит вырастили в своем здоровом коллективе: талант, самородок!
— Нечего зубы скалить, — сказал Петров. — Попробуйте сами написать.
Мне двадцать девять лет.
В моем возрасте люди вели полки в бой. Тухачевский в двадцать два года командовал армией.
Я никто и так останусь никем.
Человек, случайно назначенный начальником цеха забытого богом консервного завода.
Действительно, это произошло неожиданно. На второй день работы меня вызвал Каплер и начал интересоваться биографией.
Я рассказывал: кончил техникум, в армии был танкистом, последний год плавал на судах Сахалинского управления рыбного флота. Третьим механиком ходил в Бристоль. Вернулся из отпуска — все команды скомплектованы и на путине. А по профилю своего диплома мне бы надо было быть на заводе. Вот и отправили сначала в Южно-Курильск и потом сразу к вам.
— А до Сахалина? — спросил Каплер. — У вас пестрая трудовая книжка. В чем дело?
Я подумал, чту ему ответить.
— Не сходился характером, — сказал я.
— С кем?
— С начальством.
Каплер хитро на меня посмотрел.
— А может, просто романтика приключений?
— Нет, — сказал я, — охота к перемене мест. Однообразные пейзажи меня утомляют.
И тогда он, значит, и выложил приказ. Я сказал, что ни к чему. А он сказал, что и. о. начальника мастер Лаврова все время скандалит с работницами, и что нет людей, и что, в общем, это не от хорошей жизни, но он в меня верит, и чтобы в случае чего я приходил прямо к нему — посоветует, поможет. Опять же, сказал он, у нас парторганизация. Поддержим. В таком разрезе.
Самое забавное заключалось в том, что в моем цехе была Оля.
Она работала в смене мастера Лавровой.
По конвейеру идет уже разделанная сайра. Рыбу надо укладывать в банки. Если выловили крупную, то в банке умещается десять — двенадцать кусков. Если идет мелочь, то тогда пятнадцать — семнадцать. Это, конечно, не выгодно, так как мелкая рыба занимает больше времени.
От работниц требуется ловкость рук, привычка. Однообразие и скорость. Словом, конвейер. Вряд ли это та самая романтика, к которой Оля стремилась. Но зато уж действительно никаких посторонних мыслей.
Я подходил к Оле обычно очень веселый и задавал один и тот же вопрос:
— Что нового на фронте борьбы за добавки?
Эта фраза неизменно вызывала смех у Олиных соседок.
Я завоевал славу юмориста. Но Оле было не до веселья. С нормой выработки она не справлялась. Не хватало автоматизма движений.
— Ничего, — говорил я ей, — бери пример с красных косынок. Развивай дома кисти рук.
Так, значит, я ее успокаивал, помогал и руководил. И потом шел дальше. В моем цехе все больше появлялось красных косынок. Их надевали работницы, которые перевыполняли план.
Татарка Мануилова вообще добивалась ста восьмидесяти процентов. Не работница, а зверь. Я иногда стоял за ее спиной, присматривался. Нет, ничего особенного, никакой хитрости в ее работе не было. Просто чуть-чуть быстрее, чуть-чуть экономнее. Автоматизм, доведенный до грани фантастики. К таким результатам могла привести только долгая привычка. А Мануилова не первый год на консервных заводах.
Цех работал в три смены. В каждой смене по пятьдесят девушек. Сменами руководили мастера, и я не вмешивался в их взаимоотношения с работницами и скоро понял, что так и нужно. Все трое мастеров, пожилые женщины, лучше понимали девушек, лучше ладили с ними и, чувствуя свою самостоятельность, старались не подводить ни цех, ни себя, ни меня.
Я никогда не прогуливался по цеху с важным видом, не изображал из себя начальника, делал только то, что необходимо, и появлялся на заводе в любое время суток. Но тогда, когда это было надо.
И для работниц я был как бы последней инстанцией, и ко мне шли в крайних случаях, когда не могли договориться с мастерами.
Я не встревал в разные мелкие склоки между работницами, которые, увы, при таком количестве женщин были неизбежны. И поэтому угроза мастера: «Вот доложу о вас Солдатову» — почти всегда действовала.
Я вспоминал армию. Мы по-разному относились к своим взводным и ротным, и если нас наказывали или к нам придирались, то это, как нам казалось, исходило от старшины Сидорова или лейтенанта Кучерявого, а командир батальона, фигура для нас таинственная и несколько загадочная (опять же из-за редкого непосредственного общения), пользовался у солдат большим авторитетом и даже любовью.
Вплотную приходилось заниматься с бригадой слесарей, так как важно было обеспечить бесперебойную работу всех установок и конвейера, а поломки были частыми.
Но с ребятами я всю жизнь находил общий язык, и тут не было никакой сложности, а что касается механика Пелова (дяди Феди, как его все звали), то к нему я скоро привык.
Дядя Федя впадал в дикую панику даже от мелкого пустяка, когда соскакивала лента конвейера. Подозреваю, что это даже ему нравилось, то есть не сами неполадки, а возможность создать шум.
Он медленно протискивался сквозь толпу растерянных девушек и начинал:
— Я давно говорил, я предупреждал Солдатова, вот посмотрите, люди, какое нам оборудование поставляют. Конечно, лучшие машины за границу посылают, политика, а нам — брак, думают, мы, простые советские, и так скушаем.
Он был готов помитинговать и позвать мастера, меня, главного инженера, Каплера, и боюсь, не постеснялся бы пригласить и начальника управления и даже председателя совнархоза, если бы они находились поблизости.
— Это безобразие, — говорил он, — надо писать в центральную печать.
Тогда я тихо брал его за плечо и обещал, что как только исправим, то обязательно напишем коллективное послание в «Правду», лично главному редактору. И он сразу успокаивался и начинал работать, а кое-что он понимал, пожалуй, лучше, чем слесаря и чем я (опять же сказывался многолетний опыт).
Иногда в цехе происходили анекдотические случаи, в общем для меня неожиданные.
Работница Кротких долго просилась в другую смену. Свое желание она мотивировала весьма туманно и запутанно. Мастер ее не отпускала, и тогда Кротких устроила что-то вроде итальянской забастовки. Пришлось ее вызвать. Я долго пытался выяснить, чем вызвано ее желание. Объяснение, что, дескать, ей трудно в ночную смену, не годилось. У нас был скользящий график.
После получасовых хождений вокруг да около Кротких вдруг расплакалась. Оказалось, что у нее личные счеты с девушкой, что обычно стоит напротив ее у конвейера. Девушка на танцах отбила у Кротких моряка. «Смотрю на нее и думаю, как бы ей морду расцарапать. Какая уж тут производительность труда?»
Мне нечем было крыть. Пришлось перевести.
Или.
Мы долго говорили на сменных пятиминутках: «Девушки, мойте руки». Нас слушали внимательно, но я не замечал, чтоб у умывальника выстраивались очереди.
Однажды прихожу я в цех и вижу:
Я несколько обалдел. В первое мгновение подумал, что, может, действительно. Потом спросил у мастеров. Наша, говорят, идея. Кто же поверит, говорю я, с точностью до одного микроба? Мистика.
Лаврова на меня посмотрела с сожалением, как на малого ребенка. Не волнуйтесь, говорит, подействует.
И верно.
Вот некоторые подробности моей работы. Остальные в отчетах, показателях и ведомостях.
Я хотел купить туалетного мыла и зашел в магазин. Обычно здесь были только женщины, которые выбирали у прилавка кофточки, подвязки и прочие более интимные части туалета. Но сегодня здесь сомкнутыми рядами стояли мужчины. Меня еще поразило, что все они были словно на одно лицо — небритые, возбужденные. В магазине висел плотный запах одеколона, как в дешевой парикмахерской, где считается шиком опрокинуть на клиента ушат «Тройного».
Я понял, что, наверно, очередной завоз парфюмерии, — и собрание всех алкоголиков острова по этому поводу. Я вышел. Меня окликнули.
Со ступенек магазина ко мне спускалась Оля. Что-то надо было срочно говорить, и я поделился своими мечтами о куске хорошего мыла.
— У меня есть, я могу вам одолжить, — сказала она. — Проводите меня, или принести вам завтра?
Мы пошли.
Разговор вели сугубо на производственные темы.
Навстречу нам попадались девушки, и со мной часто здоровались, я не оборачивался, но казалось, что нам смотрят вслед. У меня было ощущение, что за нами следят из окон. Странно? Не очень.
На Шикотане меня не покидало чувство, что за мной все время наблюдают пятьдесят пар глаз, внимательно, отмечая каждую мелочь.
И не потому, что мужчин в поселке меньше! И не потому, что Солдатов одинокий и холостой. А потому, что Солдатов еще начальник цеха.
Я где-то быстро понял, что каждый мой незначительный разговор с девушкой имеет особый подтекст. Об этом мне еще раньше намекал Каплер.
И я составил для себя правила поведения — может, и глупые, но которым следовал неукоснительно.
Если я с кем-нибудь из девушек заведу какую-нибудь интригу, рухнет мой авторитет.
А я начальник цеха. Для меня это стало главным.
Иногда, возвращаясь рано с работы в свою комнату (а мне дали маленькую комнату в доме для ИТР), я думал, что самое забавное — это вести жизнь аскета в поселке, попасть на который мечтают все моряки, истомленные однообразием корабельного быта.
До меня доходили разговоры о разных любопытных происшествиях. Молва, естественно, все преувеличивала, и, наверно, со стороны казалось, что на Шикотане только все и делают, что… а это было не так, но тем не менее случалось.
Я не чувствовал себя героем — наоборот, мне казалось, что я в смешном положении, и если говорить откровенно, иногда, в ночь под редкие свои выходные дни, я жалел, что я дал себя уговорить Каплеру и не работаю просто механиком. Это мелочи жизни, о которых не стоит даже распространяться, но которые все же существовали.
И недавно, так, между прочим, Каплер мне сказал, что ему нравится, как я работаю, и нравится мое поведение. Последнее можно было понять по-разному, но я уловил истинный смысл.
Итак, мы дошли до девятого общежития, и я сказал, что заходить я не хочу, и мне был выдан кусок мыла, и еще на крыльце я продолжал что-то травить, в основном все про показатели.
— Александр Ильич, — вдруг прервала меня Оля, — вы думаете, что для меня это самое интересное?
Вероятно, в этот момент мне надо было взглянуть ей в глаза.
Я сказал, что для каждого из нас главное — это нужды производства, и ушел, понимая, что трудно было придумать более идиотскую фразу.
Иногда мне вспоминается Бристоль.
Шесть месяцев — это не самый большой срок, который плавают траулеры, не заходя в порт.
И все-таки.
Одни и те же лица, тоска по берегу, по женщинам.
Идти в Бристоль — не самое легкое. Это я говорю серьезно, без дураков. Женщины, не изменяйте своим мужьям, пока они в море. Они этого не заслужили.
Но сейчас я припоминаю какие-то смешные подробности.
Первые два дня, пока у матросов оставались запасы спирта, мы шли несколько странным курсом.
Потом сухой закон. А на обратном пути кончился табак. Уже курили древесные опилки. Мы бы разобрали корабль по доскам, если бы не встретился буксир, с которого нам накидали пачки дешевых папирос.
А обмен кинофильмами между траулерами! Когда мы просмотрели по десять раз все ленты, что были в нашей экспедиции, ребята начали монтировать боевики собственного изготовления.
Из разных фильмов вырезались драки и потом все это склеивалось в одну ленту. По такому же принципу из заграничных комедий сцены канканов и кабаре.
Однажды, когда мы неделю не могли выйти на косяк, к нам приблизилась японская шхуна, и оттуда в рупор заорали на ломаном русском языке:
— Рыбы нет? Собирай комсомольское собрание!
Было и другое. Были штормы, авралы. Была работа. Будни. О них не вспоминают.
Просто иногда мне хочется увидеть ребят, с которыми я ходил в Бристоль. Потравить пару анекдотов, поругаться с «дедом» — стармехом, послушать музыку у «маркони» — радиста, пройтись с кем-нибудь из команды, просто так, по улицам поселка. Я всегда был с ребятами, еще начиная с техникума и армии. И ей-богу, командовать бабами — занятие не для меня.
Судьба играет человеком. Это давно доказано. Хотя бы тем, что я стал бывать в девятом общежитии.
Затащил меня туда чудный парень, инструктор обкома комсомола, который сказал мне, что я, дескать, должен интересоваться бытом работниц, и я, естественно, ответил, что должен, и повел он меня почему-то именно в девятое. Неисповедимы пути господни.
Девушки уже знали инструктора и его встретили с радостью, как старого знакомого, а меня — с ужасом: «Солдат пришел!» Да, именно так меня прозвали в цехе.
Поначалу я был уверен, что инструктор замогильным голосом будет читать что-нибудь тоскливое на тему о моральном облике простого советского. Но я убедился, что он для девушек свой парень и готов вместе с ними и спеть песню, и посмеяться (пока я сидел довольно мрачно в углу, соблюдая административную дистанцию), и выпить стакан вина (мы попали в момент, когда девушки отмечали день рожденья сразу двух Нин, и откуда у них оказались три бутылки — так и останется неразгаданной тайной острова Шикотан). И как-то так, между делом, инструктор успел с каждой побеседовать и о работе, и о планах на будущее, и о туристском походе в выходной к Малокурильску, и о прочих, на первый взгляд незначительных, вещах, из которых и складываются производственные и личные взаимоотношения.
В общем, благодаря инструктору, Толя его звали, я получил визу в девятое общежитие, и ко мне там привыкли, и я играл роль какую-то среднюю между мебелью (я вступал в разговоры крайне редко) и генералом на свадьбе (у нас бывает Солдат!).
Зачем я туда ходил? Этого не знали, или, вероятно, все знали, но не было прямых улик, и я своими правилами игры запутывал все больше Олю, и запутывался сам.
Девушки поют песни (у Лины замечательный голос, боюсь, что в ее прошлом неудавшийся дебют актрисы); «Вовка бежит за ней, — рассказывает Нина, — она от него, словом, устроили такие соревнования» (это отчет об очередном приключении); «вчера, девки, измучилась, — жалуется Валя, — рыба была мелкая, а «Обь» привезла крупную, но начальство оставило ее для другой смены» (сведение счетов с начальством, благо, оно здесь); я не смотрю на Олю, потому что хочу смотреть только на нее; Ваня Петров уединяется с Олей в другой комнате, интим, выяснение родства душ; Ваня Петров, милый парень в цехе, в девятом общежитии сух и официален со мной — мол, на работе одно, а здесь лучшие девушки наши; и Оля с большой охотой идет на интим в соседнюю комнату выяснять родство душ (дешевый спектакль для меня, а может, и вправду?). А зачем я здесь сижу, глупо, кто я? Тухачевский в двадцать два года командовал армией… «Вчера такую потрясную картину крутили в клубе, — говорит Клава, — девки, там такая любовь»; «Почему я приехала на Шикотан? (Это Зина.) Надо же поездить, мир посмотреть, потом семья, дети — не успеешь»; «Где вы живете, Александр Ильич? (Это опять Лина. И тут же, словно обидевшись.) Успокойтесь, мы к вам не придем». Я, совершенно смущенный, пытаюсь что-то возразить. Лина заводит новую песню, уже не из репертуара радиопередач и грамзаписи: «Без любви я любить не могу и душою кривить не умею, счастье только на том берегу, а доплыть туда сил не имею»; и поет она хорошо, и девушкам очень нравится, и даже мне нравится, потому что поет она хорошо, вот только мотив… я догадываюсь, что под него складывали слова еще в каменном веке о коварстве женщин племени дум-дум; «Скажите, Александр Ильич, и вам нравится кто-нибудь из наших девушек (это вторая Нина), ведь вы у нас частый гость?» — «Что вы? (Это уже я.) Я старый, больной человек, а сюда хожу только для того, чтоб не отрываться от масс, директива такая, поняли?» И где-то рядом Оля, и мы никогда не замечаем друг друга, и только однажды — это было один раз, и я не помню, по какому поводу, — я услышал ее голос: «Александр Ильич!» — и это был другой голос, чем обычно, и она смотрела мне в глаза, и я почувствовал, что надо ставить точку, хватит неопределенности, иначе… но я отвернулся и долго говорил девушкам что-то незначительное, «вот какой я герой, — думал я, — не поддаюсь на провокации, не на такого напали», — но это было один раз.
Так я проводил свои редкие свободные вечера.
А потом шел домой.
На Шикотан приехал начальник управления. Окруженный свитой, он обходил завод.
Когда он появился в цехе, я, стараясь не попадаться ему на глаза, стоял где-то в стороне.
Каплер, заметив меня, сказал что-то начальнику, и тот поздоровался со мной.
И я как-то дернулся, сделал несколько шагов. «Сволочь, — подумал я про себя, — приятно, когда с тобой первым здоровается начальство. Самолюбие».
А начальник уже стоял около меня, и вся свита за его спиной ласково мне улыбалась.
— Вот, — сказал Каплер, — это и есть Солдатов. Самый суровый человек на заводе. Он может заставить девушек остаться и на сверхурочное время и, когда мало рыбы, распределить ее так, чтоб хватило на все смены. И, заметьте, на него работницы не обидятся. Авторитет. Завидую.
— Молодежь, она опытнее нас, — сказал начальник.
И свита заулыбалась мне еще ласковее, а я стоял совершенно потерянный и мычал что-то нечленораздельное.
И потом, слава богу, все это кончилось, но и вечером я еще не мог опомниться.
В чем дело, товарищ Солдатов? Определилось и твое место в жизни? Доволен?
Наверно, этого ты больше всего и боялся.
Опять же теория собственного изготовления.
Человек создан как многогранная личность, которой все надо, все интересно. Но разумное человеческое общество придумало специализацию. Пример: родился некто Сидоров, который мог быть Эйнштейном, а стал поваром.
Метания и поиски кончились. Повар Сидоров доволен собой. Он застыл в какой-то форме. Специализировался. Лучше его никто в мире не сможет приготовить свиную отбивную. И он на все смотрит с точки зрения кулинарного искусства. Иванов хорошо жарит шашлык — это человек. У Петрова мясо получается жестким — это так себе, неудачник.
Доказательство становится более понятным, если сравнить аналогично медицину, науку, литературу, административную карьеру.
Из тысячи женщин повар Сидоров находит одну. Это та женщина, которая опять же назначена ему богом или историческим материализмом (я беру удачный вариант). С этой женщиной у повара Сидорова начинаются какие-то отношения: ребенок, устройство быта, радости любви, упреки, подозрения — словом, семейная жизнь. Ко всем остальным женщинам он почти равнодушен. Это, естественно, приветствуется принятой моралью о семье и браке. Но я видел очень много хороших девчонок, милых, умных, которые после нескольких лет семейной жизни как-то сразу старели, теряли интерес к окружающему — словом, становились типичными бабами со всеми подтекстами этого древнего русского слова.
И, наверно, поэтому меня бросало во все концы Союза. У меня много специальностей и должностей. У меня были связи с женщинами, иногда мне казалось, что это любовь.
Но как только я чувствовал, что я застываю в какой-то оболочке, что я уже доволен этой жизнью, что меня это ускучивает, срывался и мчался куда-то к черту на рога. Девиз: пока есть силы, надо многое увидеть, многое испытать. Красивая жизнь, правда? Главное, романтично. Очень я себе нравился.
Но всему приходит конец.
Вчера, когда я пришел в цех и вытащил из шкафчика свой халат, то нашел смятую записку. Без подписи.
«Солдатов, а ведь я уеду».
«…Да, так самое главное. Людка вышла замуж. Можешь ее поздравить. И знаешь за кого? За Карпеко. Ну, помнишь диспетчера из управления? О свадьбе стоит рассказать подробнее.
Собрались все наши ребята. Весь ИТР. В таком составе мы встречались или на волейбольной площадке или на производственных совещаниях. Поэтому, еще не успели рассесться, как Вася Боровик (знаешь его, известный хохмач) предложил провести общее собрание.
Повестка дня:
1) Выборы президиума.
2) Доклад.
3) Разное.
Причем, мы не договаривались заранее, но все поняли, что сейчас будет что-то новое и необычное. И каждый хохмил, как умел.
Доклад взялся делать Вася Боровик. Он искусно пародировал речь главного инженера, выкрикивал патетические фразы и все время сбивался то на итоги квартала, то на международное положение.
Каплер от приступа смеха чуть было не сполз под стол.
Потом оратора согнали, и тогда Вася предложил организовать свадьбу.
Все уже вошли во вкус игры и приступили к выборам жениха.
Было названо несколько кандидатур. Но Петровский сказал, что его впервые выдвигают на эту работу, и он боится, что не справится. Солдатов сказал, что он не может по состоянию здоровья и грозился предъявить медицинскую справку. Карпеко тоже пытался возражать, но все заорали: «Хватит самоотводов!»
Кандидатуру невесты утвердили сразу.
Я ей дала рекомендацию:
«Люда Вайнштейн еще в школе проявила себя примерной пионеркой. Активно участвовала в сборе металлолома, была заместителем председателя кружка «Красного креста» и т. д.»
Но тут уже начали раскупоривать бутылки (по специальной заявке завезли на свадьбу) и кричать «горько!».
В общем, было очень весело.
Ты была на Шикотане всего две недели. И конечно, за время командировки не смогла понять, как мы здесь живем. А знаешь, неплохо.
Мне здесь нравится, и я остаюсь. До тебя уже дошли слухи, что мы переходим с сезонной на круглогодичную работу. Все так. Сейчас часть рабочих уезжает, а потом приедут новые, и постепенно у нас будет постоянный состав. Конечно, работать будет легче. Ну ладно, это, возможно, тебя не очень интересует. Знаю, чего ты ждешь.
Итак, твой Солдатов. Не обижайся. Я это в шутку. Не знаю, что ты в нем нашла. Кстати, приезжай сюда, и ты его застанешь. Каплер клянется, что не отпустит Солдатова.
А мне Солдатов не нравится. Он действительно очень спокойный, уравновешенный, говорит всегда тихо, но так, что любой побежит выполнять его указание. Этот товарищ далеко пойдет. Говорят, что его хотят назначить… Ну ладно, не будем преждевременно распространять слухи.
У меня впечатление, что он все время изучает, анализирует поступки других людей, а сам никогда не сделает лишнего, опрометчивого шага. Когда я ловлю его холодный взгляд, мне хочется представить, о чем он думает в этот момент. Знаешь, кругом ребята такие веселые, добрые, душевные. А этот сух, насмешлив. Он хорошо знает производство, он умеет командовать. Все? А где же теплота, человечность? Вот и на свадьбе. Ребята, надо отметить, набрались основательно, пели песни, чего-то придумывали потешное, а Солдат (так его у нас прозвали) пил, но не пьянел.
Как-то мы с девчонками выясняли, есть ли у Солдата какой-нибудь роман. Ведь только в его цехе сто пятьдесят молоденьких девушек. И ты знаешь, что он нравится, сама попалась.
Мы установили, что ничего даже похожего на увлечение у Солдата нет. Так, иногда он заходил в общежитие, но это явно по обязанности.
Так что я не в восторге от твоей «пассии». И говорю прямо — не думай о нем, там, на материке, ты найдешь лучше.
Ну хватит, я уж совсем записалась (все для тебя стараюсь, милая). Передавай приветы…»
В тот вечер на крыльце девятого общежития сидела кошка, похожая на пузатую бутылку. Я обошел дом, полюбовался на темные окна.
Потом я оказался в клубе, где меня окликнул человек, лицо которого было мне знакомо.
— Привет, — сказал он.
— Привет, — сказал я.
— С меня пол-литра, — сказал он.
— А, — вспомнил я, — капитан Холчевский. К вашим услугам.
— Может, сыграем пока на биллиарде? — сказал он.
Обычно биллиард был занят. Но сейчас, когда разъехалось три четверти рабочих, стол пустовал.
— Пойдет, — сказал я, — только я плохо играю.
Мы начали. Стол имел общее с биллиардом лишь зеленое сукно. Шары ходили по диковинным параболам, а приближаясь к лузе, сами сваливались.
— А вы что, — сказал капитан, — бросили здесь якорь?
— Похоже, — сказал я.
— И как?
— Живем нуждами производства.
— Понятно, — сказал капитан, и дальше разговор касался только игры.
Капитан старался. Он хотел выиграть. А мне было все равно. Выиграл я.
И потом мы сидели в каюте капитана, пили и говорили про жизнь.
И я чего-то раскололся. Я долго ему объяснял, почему я здесь остался, и как меня уговаривали остаться, и что я не жалею, что остался.
— Ты сам откуда? — спросил капитан. (После третьей рюмки, мы перешли на «ты».)
— Москвич.
— И не жалеешь?
— Нет, — сказал я, — честно. Ходить по асфальту — занятие не для меня.
— Понимаю, — сказал он, — я тоже на морозе хватаю железо голыми руками. А иначе себя перестанешь уважать. Но ты, я смотрю, один.
— Была девушка.
— И?
— Уехала сегодня на «Курильске».
— Не сошлись характерами?
— Не пытались.
— Туманно.
— Ей еще рано быть со мной. Она быстро выдохнется. Посмотрим, а впрочем, человек с человеком сходится.
— Логично, — сказал капитан. — Ну, взяли на корпус.
И мы опять пили.
Я вернулся в свою комнату, лег, долго не мог заснуть. И в голову лезли глупые мысли.
Я воображал, что ночью веду машину и рядом со мной сидит Оля. И мы едем по загородному шоссе. Я выжимаю до конца газ и только переключаю свет с ближнего на дальний, потому что впереди повисли гирлянды огней — машины частников торопились в Москву.
Я когда-то был шофером и ясно представил себе, как меня ослепили, и как я уже не переключаю дальний свет и не снижаю скорости. Изредка мы обходили робкие красные огни, которые шарахались вправо при приближении озверевшего самосвала. А Оля прижалась ко мне, щека к щеке. И я шел не сбавляя скорости и обязательно бы врезался в первую же машину, первую же загородку — словом, во все, что попалось бы на моем пути. Но, к счастью, меня последний раз ослепили встречные фары, и я заснул.
Я проснулся полпятого с дикой головной болью. Ветер тряс окно, раскачивал деревья и забрасывал в комнату мокрые свернутые листья.
Иногда его порывы были очень сильны, и тогда по комнате молнией вспыхивал отблеск фонаря, который в тихую погоду прятался за деревьями.
Я зажег свет, принял таблетку.
Боль стала ослабевать, и я решился снова лечь и лежал, мечтая заснуть и чтоб перестала болеть голова, ну вдруг случится же такое счастье, а в голове отчетливо звучал разговор с Олей, слово в слово, разговор, который должен был быть и которого не было, понимаете, потому что я не пришел провожать ее, потому что у меня были дела в цехе, а может, я их просто выдумал. И когда я совсем отчаялся, я увидел себя спящим, а в комнате сидела Оля, и я сказал, что хорошо, я, кажется, заснул. И правда, я почувствовал, как куда-то проваливаюсь и что меня крутит и уносит, и мне стало страшно, и я захотел проснуться, но меня кружило все сильнее, и я стал звать громко: «Оля! Оля!» Я был твердо уверен, что сквозь сон кричу это имя, и если кто-нибудь есть на самом деле рядом, то он услышит. Но потом наступила минута просветления, и я понял, что мне это все снится, и Оли нет, и я один. И потом стало легче, и мне снились более спокойные и непонятные сны.
Утром я пошел на завод, хотя у меня был отгул, и вообще мы уже работали в одну смену, но на море был шторм, и я знал, что рыбы долго не будет, и пытался что-то придумать, чтобы у людей все-таки была работа, чтоб цех не стоял, чтоб рабочие не теряли недельный заработок, а это было так сейчас важно.
И я еще раз спросил себя: ты доволен?
И ответил: да, так надо. Кончился какой-то этап в твоей жизни, начался новый. Так надо. И если суждено, мы еще увидимся с Олей, мы еще встретимся, пускай другими людьми, и это будет к лучшему.
Все к лучшему. Дыши глубже, как говорит Холчевский. И только почему-то было тоскливо и сумрачно. И я не понимал почему, а потом понял.
Это все ерунда. Это все погода. Просто на море шторм. Просто ветер срывает последние жалкие листья с черных деревьев, и грязь на улице и лужи. И дождь, дождь, который повис над островом уже с неделю. Тучи прочно осели на вершинах сопок и ползут на поселок серым туманом. Ну откуда взяться хорошему настроению, когда над тобой грязная мокрая вата вместо неба, и льет, и льет, и ты так давно не видел солнца, что уже не знаешь, есть ли оно на самом деле.
Самолет оторвался от бетонной дорожки, и пассажиры начали деловито сосать конфеты. Они сидели чинные и сосредоточенные, пристегнувшись ремнями, как и положено по инструкции.
Он демонстративно откинул ремни. Не первый раз летает. Ничего еще не случалось. Стюардесса прошла мимо и сделала вид, что не заметила. Но ему сейчас плевать. Через пятнадцать часов Москва. Он уже думал, что никогда не улетит из Петропавловска. Не дадут погоды, и все. Так и зазимует в аэропорту. Ну, может, не через пятнадцать часов. Он немного знал точность аэрофлота. Ну, через двадцать. Ну, в крайнем случае, просидят сутки в Новосибирске. И тем не менее. Самолет, скорость, комфорт.
Он никогда так надолго не уезжал из Москвы. Сколько прошло времени? Месяца три-четыре? Подсчитаем. А впрочем, потом. Он объездил весь Дальний Восток. Он был в шахтах и на золотых приисках. В тайге и у подножия вулкана. Он ходил к Командорским островам и ловил сайру у Южных Курил. Ну, ловил, допустим, не он, но ведь он тоже работал.
Между прочим, работа журналиста не из легких. Как сказал один русский классик «охота к перемене мест — весьма мучительное свойство, немногих добровольный крест».
Приезжать в городок, в поселок, где тебя никто не знает. Гостиницы, общежития. Никогда неизвестно, где придется ночевать: в гостинице или на скамейке вокзала. Заводишь знакомство с новыми людьми. Это не всегда приятно. Неизвестно, как тебя встретит человек. Корреспондент? Очень приятно. И начнет шпарить скучно и нудно про план, про показатели. И сорвется материал, если ты не найдешь ключ к этому человеку, не расколешь его. К каждому нужен особый подход. А ведь мы должны быть всегда любезны, вежливы, настойчивы и внимательны. И пусть у тебя плохое настроение, пусть тебе все в данный момент до лампочки, но это твое личное дело. Этого никто не должен замечать. Ты всегда начеку, всегда на работе.
Доволен ли он поездкой? Да, очень. Было трудно. Тогда, на сайре, требовался срочно репортаж, а сеть намоталась на винты. Другой бы растерялся. А он сделал репортаж. А как на него в тот момент смотрели моряки? Не надо, он все и так понимает без слов. И тем не менее. Ведь в тот момент, когда передачу слушали миллионы, в тот момент команда действительно перевыполнила план. Он же все проверил. И разве не приятно было морякам услышать рассказ про себя? И рассказ получился правдивым. Неважно, как делался. Важен результат. Он помнил, что капитан заперся на мостике и отказался говорить. Все понятно. Но сейчас бы после того, как репортаж вышел в эфир, они бы встретились с капитаном как лучшие друзья. Такова жизнь. У всех свои сложности.
Он представил, как на первой же «летучке» его будет хвалить шеф. Шеф — потешный мужик, старая гвардия, когда-то работал за границей. И сейчас, когда он бывает расстроен «своими мальчиками», он запирается в кабинете и читает вслух по-французски. И вот теперь, шеф, убедишься, что молодой репортер Комаров тоже кое-что умеет. За последнее время половину передач отдела занимали материалы Комарова. Статистика. Никуда не уйдешь.
Надо ездить. Многое увидишь, многое узнаешь. Самое скверное — это пить пиво с нашими скептиками и ворчать: «Разве, мол, дадут сделать хороший репортаж?» Ну их к аллаху! Ну и пускай завидуют.
На световом табло потухли красные буквы. Молодая женщина, что сидела с ним рядом, расстегнула ремни и посмотрела на него. И он понял ее взгляд. Дорога дальняя.
— Вы знаете, — сказал он, — песню про «ТУ-104»?
— Нет, — сказала она и сделала вид, что удивилась его вопросу.
Он склонился к ней и запел:
Он пел медленно, грустно, на мотив известного похоронного марша, и молодая женщина стала смеяться так, что даже стюардесса приостановила свой размеренный бег по самолету.
«Порядок, — подумал он. — А если ей еще рассказать, что я корреспондент радио?»
— Где мы летим? — спросила молодая женщина, кончив смеяться.
— Над морем охотников.
Именно над морем охотников, а не над Охотским морем. Так говорили моряки.
— А может, над Курилами?
— Можно и над Курилами, над Северными и Южными, над Сахалином, над всем, что хотите. Отсюда все видно.
— Посмотрите, как красиво, — сказала молодая женщина.
Он придвинулся к ней и взглянул в окно иллюминатора.
Ослепительное солнце повисло на призрачном голубом небе. Далеко внизу сияли поля белоснежных облаков. Казалось, кто-то укрыл землю плотным покрывалом стерильно чистой ваты. Впрочем, сравнение с ватой, подумал он, может и не точно. Ледники? Снега? В общем, какое-то волшебное царство голубого, белого и солнечного.
— Да, — сказал он, — очень красиво.