Мастер Чэнь Амалия и Белое видение

1. Де Соза, с вашего позволения

Одна зеленая гадюка лежала на плече Элистера Макларена из Калькутты, вторая вяло перемещалась на его довольно лохматой голове, третья была у меня в руках, и толстая треугольная голова ее маячила в угрожающей близости от длинного лица Элистера.

Я посмотрела в это лицо и поняла, что дело идет наперекосяк. В широко распахнутых глазах моего подопечного читалось лишь искреннее детское любопытство.

— Дорогая госпожа де Соза, — сказал он с оттенком терпения, — вы хотели напугать змеей коренного жителя Индии? Даже туристы знают, что факиры зверски вырывают у своих кобр ядовитые зубы.

Змея на его плече недовольно издала ему прямо в ухо звук, подобный пению закипающего чайника. Элистер не обратил на это никакого внимания.

Будучи в сущности ехидной и зловредной тварью, номер со змеюками я готовила заранее и весьма тщательно. Накануне неспешно пообщалась со служителями храма Чистого Облака далеко за городом, в Сунгей Клуанге, узнав от них массу полезных сведений о ямных гадюках, так же как и о божестве чистой воды — Чор Су Куне, мрачно взиравшем на нас в данный момент с алтаря, из дымной храмовой темноты. Научилась держать зеленых тварей в руках. Оставила храму внушающее уважение пожертвование.

И вот теперь моя жертва смотрела на меня и улыбалась.

— Да? — В отчаянии пустила я в ход последний резерв. — Вырывают зубы? А как вам вот это?

И, повинуясь нажатию пальцев, та тварь, что была в моих руках, распахнула бледно-лимонную, тошнотворно гладкую пасть, внутри которой виднелся лишь провал глотки и два небольших остреньких зуба.

— Это? — с любопытством уставился он в глубину змеиной пасти. — А это бесспорно зубы. И, судя по форме головы, перед нами бесспорно гадюка. То есть должна быть ядовита. Какая интересная проблема, дорогая госпожа де Соза.

Я посмотрела в его смеющиеся глаза, сердце мое дрогнуло, мне стало стыдно. Кусая нижнюю губу, я вежливо возложила зеленую тварь метровой длины обратно на алтарь, где она начала мрачно устраиваться среди сухих раттановых веток, скрученных там в узел специально для нее. Потом, привстав на цыпочки, я медленно освободила и голову моего подопечного, и его плечо, вернув обеих змеюк на их законное место. И осталась стоять перед Элистером в позе уныния и печали.

— Это ямные гадюки Вагнера, — сказала я наконец. — Они вообще-то очень ядовиты. Но в этом храме не кусают людей никогда. Почему — никто не знает. Они наползли сюда, как только стройка была закончена, после того как господин Браун пожертвовал шестьдесят шесть лет назад часть своей земли под храм, излечившись от какой-то болезни. И вот эти гадюки так с тех пор и живут тут, сделав это место знаменитым. Во дворе растут мангустиновые деревья, с которых они слизывают каких-то насекомых, и еще нужны лягушки, которых здесь сколько угодно. Ну, что еще? Распоряжается храмом клан хоккьенцев, хотя один мой знакомый сказал бы вам, что на классическом мандарине их следует называть «фуцзяньцы». Главный попечитель — издатель газеты «Стрейтс Эхо» Лим Сенг Хуэй, понятно, что хоккьенец. Все.

— Благодарю вас, — смиренно поклонился мне освобожденный от своего груза Элистер и жестом предложил выйти на нещадную жару.

Я печально вздохнула и повернулась к выходу.

Это был второй удар, нанесенный мне темноволосым гостем, которого письмо моего дальнего родственника из Калькутты рекомендовало как хотя и относительно молодого, но весьма уважаемого этнографа. «Он недавно устроился в качестве эксперта в здешнюю администрацию, — гласило письмо, — сейчас его зачем-то посылают к вам. И я не знаю лучшего, чем вы, человека, который мог бы показать ему город».

Удар номер один был нанесен за полчаса до визита в храм — сразу при знакомстве.

— Госпожа Амалия де Соза, — тщательно выговорил возвышавшийся надо мной молодой человек, не забыв сделать ударение на первом слоге фамилии.

Девяносто процентов его соотечественников в нашем городе с упорством маньяков произносят мое имя «де Суза» и с ударением на последнем слоге. Я уже заготовила для неведомого мне тогда Элистера Макларена любезный ответ, начинавшийся со слов «де Соза, с вашего позволения», и продолжавшийся комментарием к ударению. — «Я все-таки португалка, а не француженка».

И весь этот сценарий — ах, жизнь полна разочарований — с позором отправился туда же, куда и ямные гадюки неизвестного мне господина Вагнера, то есть на отдых.

Невысокие цементные ступеньки вели нас из храма вниз, на залитую светом не асфальтированную еще улицу. Там стояло несколько повозок, запряженных белыми быками, три-четыре рикши.

А на середине дороги лежал, скрутившись в клубок, какой-то человек, с руками, прижатыми к лицу. Китаец-пуллер склонялся над ним, упершись руками в колени. Потом он повернул к храму — и к нам с Элистером — недоумевающее, бурое от солнца лицо.

Я, наверное, так бы и осталась стоять на ступенях, не зная, что делать, но тут Элистер вежливо освободился от моей руки и сделал несколько шагов вперед и вниз. Присел перед скрюченным в белой пыли человеком. Протянул руки, прикоснулся к ладоням лежавшего, будто бы пытаясь оторвать их от лица. Наклонил голову еще ниже, потом встал и тронулся ко мне.

— Госпожа де Соза, а нет ли случайно в этом храме такого достижения цивилизации, как телефон? — спросил он, хмурясь.

— Без малейших сомнений, — начала я, — это совсем не бедный храм, вот, видите — идущие к нему провода, по которым уже наверняка научились шляться обезьяны…

Элистер, так же хмурясь, двинулся к храму; телефон нам показали мгновенно, в комнате, сплошь заклеенной полосками бумаги с иероглифами. Тут он вытащил из нагрудного кармана своего сафари линованный клочок с номером, покрутил черный эбонитовый диск над перламутровым циферблатом и произнес:

— Господина Коркорана, того, который вчера прибыл из Калькутты… Корки, это Маклин. Да? Но я не об этом, как ни странно. Скажи, чтобы немедленно выслали авто с констеблем по адресу… — Тут он обратил на меня серьезный взор. — Змеиный храм в Сунгей Клуанге, Сунн-гей-клу-ан-ге, к югу от города, — повторил он за мной. — Здесь прямо напротив входа лежит убитый.

— Что? — спросила я.

— Понятия не имею, — продолжал говорить в трубку Элистер, — мы просто вышли из храма, а он лежит на дороге… Возможно, драка… Нет, ни единого шанса — он был убит мгновенно.

Я растерянно смотрела на Элистера. Тут началась суета служителей, двинувшихся скопом на улицу, где все пуллеры рикш собрались вокруг лежавшего, тут и я зачем-то сделала несколько шагов вперед.

— Лучше не надо, — быстро сказал голос Элистера сзади, но я уже все увидела и замерла в недоумении.

Между пальцами убитого торчали рукоятки двух сложенных вместе палочек для еды. Казалось, он пытался в последние секунды жизни выдернуть их из того места, где они почему-то оказались.

Из собственной глазницы.

Тут рука Элистера крепко взяла меня за локоть и повела мимо пахнущего скотиной глинобитного сарая, туда, где между голыми пористыми стволами кокосовых пальм можно было найти подобие тени.

Нервно, отплевываясь от крошек табака, я попыталась зажечь свою «Данхилл», Элистер помог мне. Чуть успокоившись, я увидела, что служители храма встали по обе стороны убитого, отгоняя всех прочих. И подняла к Элистеру все еще окаменевшее лицо.

— Собственно, нам незачем ждать тут полицию — не мы первые его нашли, — негромко сказал он. — Если что, я расскажу вечером Корки все, что мы видели. Это настоящий полицейский. Дальше все сделают без нас. На чем тут возвращаются в город, госпожа де Соза?

— Амалия, — сказала я со вздохом. — Хотя наш остров — совсем не Америка, где переходят на имена при первой же встрече, но как-то после такой встряски хочется слышать свое имя, а не фамилию. А в город едут все на том же — на рикше. Это далековато, но таксомоторов как-то не видно. Вот этот пуллер, кажется, подкатил свою рикшу только что, он не будет нужен полиции…

И мы устроились рядышком на высоком, обтянутом кожей насесте между двух колес высотой в рост человека (Элистер очень аккуратно подтянул свои длинные ноги куда-то к ушам). Пуллер раздвинул над нашими головами кожаную гармошку крыши, взялся за рукоятки, склонился почти к земле и тихо сдвинул рикшу с места. Я нервно оглянулась на удаляющуюся толпу посреди дороги.

— Жэнь-ли-чэ, — сказала я Элистеру после весьма долгой паузы. — Что означает «повозка человеческой силы». Джинрикша по-английски. Вы ведь знаете, что слово «рикша» обозначает только коляску, а не того, кто ее толкает? Он — пуллер.

— Ваш английский великолепен, Амалия, но неужели вы знаете еще и китайский?

— Слов пятьдесят, не очень разбираясь, какое из них хоккьенское, какое кантонское, а какое… Они очень плохо понимают друг друга, эти китайцы, если родом из разных провинций… Боже мой, что все-таки случилось с тем человеком?

— Думаю, просто подрался с кем-то. Постарайтесь забыть о нем, Амалия, — это не наша с вами вина, так же как вы не виноваты, что змеи…

— О святой Франциск, не надо о змеях…

— Да, давайте лучше о приятном. И я не святой Франциск, я Элистер — раз уж вы Амалия. Например, давайте вот о чем — что такое ланч в вашем городе?

А город этот уже обнимал нас своими улицами — ряды оштукатуренных и побеленных колонн, повыше — деревянные ставни самой нежной раскраски, еще выше — гипсовые оттиски медальонов с каменными цветами и иероглифами, и, наконец, кирпичного цвета черепичные крыши с черно-зелеными, от времени, потеками. Лучший город на земле.

— А ланч в этом городе, — перевела дыхание я, — это самая интересная из тем для разговора. Бесконечная тема. Потрясающая тема. Ну, и, конечно, идти здесь надо к китайцам, хотя яванцы тоже очень интересны. Малайцы не на мой вкус, ну, а индийцами вас не удивить. А вот там есть хорошее место… Куин-стрит, — сказала я в спину пуллеру, тот кивнул конической соломенной шляпой и повернул рикшу налево, в темный проход, пахнущий дымом сандаловых палочек, китайской травяной аптекой и керосином. — Вон к тому углу.

А на углу был один из здешних восхитительных «кофейных домов», где на самом деле не столько пьют кофе, сколько едят, едят много, с упоением, разборчиво и пристрастно.

Потолочный вентилятор, казалось, готов был оторваться от своего металлического шеста и упасть нам на головы, или вылететь между колонн в белое сияние улицы. На чуть плесневелой стене красовались портреты короля Джорджа (веселые глаза, бородка клинышком и очень много орденов) и доктора Сунь Ятсена, еще не в привычном френче, а в европейском костюме, с тростью и распушенными усами.

— Лучшее их блюдо — это самое простое ми, то есть лапша, — сказала я, подводя Элистера к столику. — А именно, ми Ява. Сама лапша желтая и толстая, в мощном таком соусе, где есть томатная паста, перчик чили, луковое пюре и еще для густоты — чечевица, тапиоковый крахмал, да чуть ли не картошка. И это не все: подается ми Ява с большими креветками, яйцом, кальмаром в карри и опять же картошкой, кусочками.

И тут я замолчала. Потому что, пока я произносила свою вдохновенную речь, Элистер, оказывается, вытащил из бамбукового стаканчика две из пучка торчавших в нем палочек для еды, теоретически чистых, вложил их в кулак и задумчиво протыкал ими, как кинжалом, воздух, раз, другой — на уровне глаз.

Поняв, что делает что-то не то, он спохватился. Я застыла, меня начала охватывать паника. Элистер виновато бросил палочки обратно в стакан.

— Амалия, послушайте, это была нелучшая идея с моей стороны, я настоящий идиот. Я просто задумался — зачем надо было… Ну, вы же знаете, что все равно рано или поздно будете есть палочками, возможно — уже завтра, а сейчас, может быть, у них есть вилки или ложки?

— Здесь нет, это очень хорошее место, — несчастным голосом сказала я. — Там, где есть вилки и ложки, есть не советую, это значит — ресторан специально для глупых европейцев…

— Давайте вот как: выйдем, обойдем вокруг квартала и скажем себе: мы оставили прошлое позади. А потом посмотрим — если сможем, вернемся сюда и будем есть палочками, или пойдем сначала выпить в какой-нибудь европейский отель, хотя не хотелось бы этого делать на такой жаре. Или попросту купим где-нибудь ложки. Хорошо?

— Да, — сказала я. — Это маленький квартал. Обойдем его. Извините, Элистер. Не каждый день видишь покойников. У нас ведь очень тихий город, и притом что в него с каждого корабля сходит несколько десятков иммигрантов в день — не то что убийств, а даже драк нет. Сейчас у меня все пройдет.

Тощий официант, вытянувшись в струнку под портретом короля, бесстрастно смотрел, как мы выходим. Мне было стыдно. Боже мой, какой идиотский получается день — а молодой человек ведь в сущности так мил, и вот он сейчас смотрит на меня, как на героиню немого синема, заламывающую руки и закатывающую глаза.

Мы миновали уголок с таким же китайским «кофейным домиком», Элистер мрачно взглянул на него — и вдруг остановился на перекрестке, который, чуть дымя, пересекал угловатый «форд».

Там, за перекрестком, кончались китайские лавки и начиналось совсем иное царство — с удушливым запахом жасминовых гирлянд, с умопомрачительным многоцветьем тканей в лавке, где над головой висели на плечиках ряды пенджаби и заколотых сари. Из медного цветка граммофона доносилась гнусавая трель индийских флейт.

Элистер глубоко вздохнул, уверенно вскинул голову и улыбнулся. Ноздри его раздулись.

— А вы знаете, Амалия, вот оттуда ощущается абсолютно правильный запах. Запах брияни. И я вижу, что они умеют делать лакшми-параты… Да там еще и чисто.

Над входом была малопонятная мне вывеска — Shri Ananda Bahwan. Рассматривать ее долго не пришлось. Элистер взял меня за локоть и буквально заставил пересечь улицу, спуститься на ступеньку вниз, в зал, где прямо мимо моего носа пронесли длинный, как салфетка, кислый блин — досу. Несли его, вместо тарелки, на банановом листе, только что вымытом и лакировано-блестящем.

— Ну, вот видите — это не едят палочками, — победно сказал Элистер. — Это вообще ничем не едят. А просто руками. Вы умеете есть руками, Амалия?

— Живя в этом городе, я бываю, конечно, и у индийцев, — слабым голосом сказала я, размышляя: кто он такой, чтобы брать инициативу на себя?

А Элистер уже усаживал меня на скамью у отделанной чисто вымытым кафелем стенки и поднимал голову к приблизившемуся чрезвычайно важному на вид человеку в белой чалме, с бородой и закрученными усами, в очках на веревочке. Каждый индиец на вид — академик, и каждый смотрит на вас так, будто вы его расшалившийся внук: ну, и что ты скажешь, малыш, зачем пришел туда, где тебе не место? Я засмущалась окончательно, поспешно вспоминая: что я знаю об индийской еде, кроме неизбежных тандури-чикена, муртапака и еще чего-то такого же уныло-повседневного?

Но тут Элистер повернул голову в сторону академика в очках, открыл рот — и уверенно произнес длинную фразу, так, будто в его рту оказалось множество щелкающих камешков.

Индиец вскинул голову еще выше и, сделав плавный жест рукой, ответил фразой еще более длинной. Элистер, с коротким вежливым смешком, не остался в долгу. Он говорил мягко, без малейшей заминки, на языке, который в его исполнении звучал попросту красиво. Я еле успевала улавливать относительно знакомые слова: чапати доса, ги доса, ведж — тут мои знания кончались.

И мир изменился. Человек в чалме улыбался совсем другой улыбкой, я вдруг почувствовала себя уважаемой личностью. Нам несли мокрые салфетки — вытереть руки. Нас по полукругу обошел служитель с деревянной лодочкой в руках, оставлявшей за собой белый дым курений. Перед нашим носом появилось бронзовое блюдо с хрустящими тонкими хлебцами и тремя соусами в маленьких мисочках. Солнце, прорвавшееся сквозь щель в занавеске, блеснуло в седине индийца, благожелательно наблюдавшего за нами из дальнего конца зала. Я с удовольствием поджала одну ногу и откинулась на деревянный подголовник скамьи.

— Что это было, Элистер, — тамили?

— На тамили — только первая фраза, дальше мы перешли на бенгали, — скромно поправил меня он. — Это оказался тамил, но родом из Восточной Бенгалии.

Я закатила глаза к потолочному вентилятору:

— Как насчет санскрита?

— Довольно слабо, — блеснул глазами Элистер. — Мой анализ влияния санскрита на тамильскую поэзию был признан неудачным. Либо же влияния такого вовсе нет. С тех пор смущаюсь. И, кстати о смущении, простите меня за идиотские гимнастические упражнения с палочками…

— А вы меня — за зеленых гадюк…

— С этого момента — ни слова о зеленых змеях! — торжественно поднял длинную ладонь Элистер.

— Ни слова о них! — подтвердила я.

Вот тут человек в черной чалме с красной точкой на лбу (под ней проступал священный пепел) принес еду — оранжевый от шафрана рис на банановых листьях, дышащий всеми ароматами Индостана: гвоздика, корица, анис, кусочки мяса, ананаса, еще чего-то нечеловечески вкусного. «Как этот мальчишка нашел хороший ресторан с помощью одного лишь носа?» — мелькнула у меня в голове завистливая мысль. А мальчишка полил рис огненным соусом, примял первую порцию вытянутыми лодочкой пальцами (хорошо, если на них нет порезов, — этот соус может прожечь насквозь дюймовую доску), попробовал, полил еще. И мы в полной гармонии прикончили рис, после чего индиец в черной чалме принес лично мне прозрачный, почти эфемерный блин, стоявший пирамидкой и на глазах опадавший, как рушащееся здание, от фруктового соуса.

— Я еще заказал дерганый чай, — удовлетворенно откинулся на сиденье Элистер. — И если вот тот поваренок не будет бояться разводить руками достаточно широко, то день у нас с вами получится в целом превосходный.

Поваренок-тамил с темным лицом и длинным носом, видневшийся в квадратном окне в кухню, затравленно оглянулся на странного индийского англичанина. Но сделал все как надо: виртуозным движением перелил чай из одного медного стакана в другой, разведя при этом руки на полную их ширину — так, что в какой-то момент показалось: одна его рука выдергивает из другой тонкий коричневый канат. Никто не знает, почему дерганый чай лучше разболтанного ложкой. Но он лучше. Намного.

— Я вас сейчас отправлю спать, — сообщила Элистеру я. — Вы, как и я, человек тропиков, и знаете, куда деваться после полудня. А дальше… если вы не сердитесь на меня…

— Ни слова о зеленых змеях!..

— …и если вас отпустит начальство, то теперь я знаю, куда вас надо повести, например, завтра или послезавтра. Могила капитана Меркана Каудера. Мечеть, которую называют его именем. И вообще индийские кварталы. Если уж с китайцами у нас как-то не получается.

— Кстати, о китайцах, — осторожно начал он. — Скажите, Амалия, — тут что, нет кинжалов или чего-то в этом роде? Или это обычай такой — убить палочками? Что, их таскают с собой в качестве оружия?

Сытая и счастливая, излечившаяся от шока, я уже не возражала против темы:

— В первый раз о таком слышу: убить палочками? Хотя идея простая. Вы понимаете, Элистер, многие китайцы из тех, кто победнее, носят свои палочки с собой. Потому что есть им приходится в таких местах, где с чистотой бывают проблемы. И чем брать палочки заведения…

— Лучше носить свои, потом облизать и спрятать, — согласился Элистер. — И, кстати, вашим опытным глазом — кто могли быть эти люди, убийца и убитый? Я не различаю тут людей по одежде…

— Какая интересная проблема, дорогой господин Макларен! То есть — Элистер… Ну, кто был убитый — это мы узнаем завтра из газет. Что он там делал, у храма, — кто ж его знает. На чем приехал: допустим, на рикше. Он не был похож на человека, который выбрал бы такси. У храма, если помните, ничего, кроме рикш, не было. Таксомоторы там просто так не стоят — кругом ничего нет, кокосовая плантация. Но вот что интересно: если люди приезжают к храму, то или сразу идут внутрь…

— А мы были там одни, — быстро напомнил Элистер.

— Тогда что он делал снаружи, на жаре? — продолжала размышлять я. — Хотя причин может быть сколько угодно — подъехал к храму, не успел выйти из рикши…

— Как был убит пуллером, не согласившимся с платой…

— И, кстати, вот кто таскает палочки с собой — так это пуллеры рикш, у них это просто профессиональная привычка. Убил одного седока, взял другого и поехал дальше.

— Дело раскрыто, Амалия!

— Вам надо служить в полиции, Элистер!

— Э… — чуть смущенно сказал он.

— Что? — повернула я к нему голову.

— Э… я служу там.

— Вы? Бог мой, вы, говорящий на всех языках матери-Индии? Пишущий исследования по санскриту?

— Ну, я все-таки не совсем постовой констебль, а языки как раз меня туда и привели, — продолжал смущаться он. — Управление полиции Бенгалии… Там много очень интересной работы. Ну, видите ли, это — другая жизнь, полная всяческих неожиданностей. Вот, например, меня послали в какую-то странную поездку, тут на мое счастье друзья выдали рекомендательное письмо к вам, и вот я знакомлюсь с абсолютно загадочной юной леди…

— Чтобы не спешить лишать меня ореола загадочности — объяснитесь, что странного в этой поездке?

— Да, видите ли, Амалия, — сказал он слегка задумчиво. — Мне не сообщили, зачем я еду. Нас сюда отправили несколько человек. Мы с Корки — которому я звонил от храма — были последними, мой лайнер пришел вчера ранним утром, как вы знаете, его — накануне. Мы должны были в день приезда явиться к одному из офицеров вашей полиции. Который и сказал бы нам, что мы должны делать. Но его не оказалось на месте. Прочие приехавшие тоже сидят без дела и чего-то ждут. Корки остался сегодня в управлении, отпустив меня с вами, и ждал новостей. И первая фраза Корки, когда он взял трубку, была: «Ничего нового, вот так и сижу».

— То есть? — не сразу сообразила я.

— То есть? — еще задумчивее проговорил Элистер. — Ну, понимаете, на наши вопросы не отвечают или отвечают как-то странно. Говорят, что это не к ним, а к тому самому офицеру. А его все нет. И я бы даже сказал…

Он достал сигарету из длинного портсигара, пошарил руками по нагрудному карману.

— Я бы даже сказал, что никто в управлении не знает, куда этот человек делся.

2. Тут-тут-тут: это очень хорошо, если исполнять правильно

— Да он шпион, твой молодой человек, — сказала мне Магда с великолепной уверенностью. — Приехал сюда отдыхать после опасных операций где-нибудь в неспокойном Пенджабе. Ну, Пенджаб ведь всегда неспокоен, верно? Ты говоришь, он этнограф, который знает все языки Индии?

— Не все, их штук десять только основных…

— Этнограф, который пошел в полицию? Расследовать кражу пенджаби, сушащегося на шесте на втором этаже? Не смеши меня. Это не та полиция, что ты думаешь. Это одно такое специфическое ее подразделение… Значит, так: шпион — это человек с выдающимися способностями, невысокий, без запоминающихся черт лица и с особым — неприятным и пронзительным — взглядом. У него пронзительный взгляд?

— Смотря в каком смысле, — задумалась я. — Он иногда смотрит как бы поверх тебя, будто на потолке или в небе есть какие-то письмена. На санскрите, например. У него скорее младенческий взгляд, Магда. И он очень высокий. В общем, непохож на шпиона.

— О, — вдруг запнулась она и наклонила вбок золотоволосую голову с выдающимся носом. — Вот как. Ну, что ж. Хорошо. Наш план насчет Лима остается в силе? Я пойду тогда вниз его встречать, и мне сначала надо сделать несколько глубоких вдохов и в целом немножко озвереть. Главное — чтобы Тони случайно не выполз из логова со своими филологическими изысканиями. Он собьет мне весь ритм. Так, вперед.

Я придвинула к себе чай в кружке с крышечкой из толстого фарфора — по черному фону идут серые извивающиеся лианы и багровые цветы. Взялась за газету, привезенную из дома в корзинке велосипеда.

И очень удивилась. Потому что убийство у Змеиного храма выглядело в «Стрейтс Эхо» очень скромно и очень странно. На четвертой полосе! В нижнем правом углу!

Кенг Хяп Ео, младший партнер компании «Кенг Гуан Конгси», обнаружен с колотой раной за городом, в районе Сунгей Нибунг Бесар. От полученной раны он скончался. Полиция подозревает ограбление.

Всё.

Это было даже не странно, а невероятно. Потому что убийства в Стрейтс-Сеттлментс, колонии его величества, вообще большая редкость, и место им на первой полосе. А убийство с помощью палочек для еды!.. И почти на ступенях храма, где обычно происходят исцеления, а вовсе не умерщвления… Это сенсация, которой хорошему репортеру хватило бы на неделю. И можно было ожидать, что пока, в отсутствие фактов, газетная площадь должна быть заполнена массой бессмысленных подробностей, которых мне и требовалось — как можно больше. Чем, например, занимался убитый, кроме своего младшего партнерства непонятно в каком бизнесе? Что делал у Змеиного храма?

Я снова вгляделась в три хилые строчки: да если человек не знает, что Сунгей Нибунг Бесар в трех шагах от храма, то в жизни не догадается, о чем речь. Более того, безымянный репортер вообще, кажется, перепутал место преступления — не перетаскивали же служители храма тело поближе к соседней деревне? А что это за невыразительное «колотая рана»?

Тут я подумала, что занимаюсь не своим делом. Но к телефону все же потянулась:

— Тео, про то, как выступит в нашем кабаре несравненный шанхайский джаз, мы, конечно, прочитаем в «Эхо»? Послезавтра. Да, отлично. А не хотел ли бы ты заключить со мной еще одну ценную сделку? Ты мне скажешь все про одного покойника, а я тебе дам наводку на одну странную историю. О которой, понятное дело, пока никто не знает. Да? Отлично. Меня интересует человек, которого убили у Змеиного храма. Да попросту я там была как раз в это время, и меня до сих пор трясет. И поэтому мне непонятно, что за тусклая у тебя заметка о таком происшествии. Да? Ну, можно и наоборот — если ты так хочешь, и если сдержишь свое слово. Значит, так: попроси репортеров покопаться, куда делся какой-то довольно крупный чин в местной полиции. Не знаю, как зовут. К нему приехала целая группа коллег из Калькутты, а он как-то загадочно исчез. Вот. Итак, Тео?

Трубку я клала в некоторой задумчивости. Разгадка оказалась простой и не очень интересной, но наводила на новые мысли.

Убитый был полицейским информатором или кем-то в этом роде, вот что. И в здании на перекрестке Лайт-стрит и Бич-стрит, как и следовало ожидать, попросили газету не привлекать излишнего внимания к этому случаю — известная полицейская застенчивость.

Я снова вспомнила каждое вчерашнее слово, каждое движение Элистера — нет, ни малейших признаков того, что он понимал: несчастье случилось с его коллегой!

Но что у нас получается? Полицейский посещает храм, другой связанный с полицией человек зачем-то стоит у входа этого храма и получает… Свои следят за своими? А чужие их за это убивают? Бред.

Нет-нет, Элистер Макларен явно не представлял, что происходит. Позвонил в полицию, спокойно уехал со мной на ланч. Значит — он тут ни при чем.

Или это пример великолепного умения не выдавать свои чувства? «Да он шпион, твой молодой человек», — сказал мне еще раз уверенный голос Магды.

В общем, полная ерунда, с которой в городе и без меня есть кому разбираться.

В дверях возник бой и кивнул.

Я прикончила чай и пошла по мощной лестнице с ограждением из кованого железа — вниз, в зал, где Магда уже вилась, как кошка, вокруг знаменитого Лима из Шанхая.

А продолжился день, как ни удивительно, встречей с тем же очаровательным этнографом Элистером. И после этой — уже, значит, второй — встречи я окончательно поняла, чем хорош молодой человек. Кроме безупречного воспитания, естественно.

Конечно, мне, с моим сложным происхождением, не следовало размышлять о слишком интимной дружбе с чистокровным англичанином — я тогда окажусь не первой, кто нарывался тут на неприятности.

Но раз так, раз ничего серьезного тут не ожидается, то с Элистером можно чувствовать себя абсолютно свободно и развлекаться как угодно. И это было великолепно, потому что с этим человеком мне на самом-то деле хотелось делать только одно.

Смеяться, хихикать, всячески веселиться.

Смех пузырем веселящего газа запрыгал у меня где-то в солнечном сплетении, как только я увидела его на улице возле…

Тут надо сказать, что утром он в панике позвонил мне из некоей лавки с телефоном и попросил перенести место встречи: его любимый друг Корки, все так же мучившийся от безделья, утащил его на какую-то операцию, проводившуюся местной полицией. В итоге Элистер понял, что может заблудиться и не успеть встретиться со мной у Мечети Капитана Клинга, и назвал совсем другой квартал, на Пенанг-стрит. Куда мне на моем велосипеде ничего не стоило подъехать. Кабаре у меня тоже на Пенанг-стрит — хотя и в самом ее начале, почти у моря.

Узнала Элистера я с немалым трудом. Это был первый англичанин на моей памяти, который так естественно смотрелся в курта-пижаме — индийской длинной тонкой рубашке до колен, мешковатых штанах и короткой жилетке. А если учесть, что немалая часть наших городских индийцев отлично себя чувствует в европейских костюмах, то на Пенанг-стрит мне пришлось покрутить головой и приподняться на велосипедных педалях.

Оказалось, что Элистер здесь, в своем индийском наряде, и через головы собравшейся толпы внимательно наблюдает за полицейской операцией бок о бок с кинотеатром «Одеон» — за выносом каких-то ящиков из склада господина Чеонг Фока (иероглифы красовались на вывеске над головой, продублированные, как и положено, латинскими буквами).

Я позвонила в звонок велосипеда, он немедленно обернулся — и торжественно поднял правую ладонь к уху:

— Ни слова о зеленых змеях, Амалия!

— Ни слова о них, проклятых! — поддержала его я, и мы начали хихикать.

На меня с некоторым недовольством покосился мой старый друг, инспектор Тамби Джошуа, — он стоял у стенки, сложив руки на груди, и делал вид, что происходящее его не касается. Все остальные полицейские чины как-то обходили его стороной, но при этом видно было, что он здесь не совсем зря — возможно, чего-то ждет.

А тут подошел тот самый Корки — небольшой, подвижный, оптимистичный, с шевелюрой и жесткими усиками соломенного цвета, оглядел меня с любопытством, пожал руку и заявил:

— Проходите оба через оцепление, увидите занятную картину. Не каждый день такое находят.

Два констебля-сикха в чалмах и при внушительных бородах очень, очень осторожно выносили и ставили на тротуар военного вида ящик с неплотно закрытой крышкой. Смутно знакомый местный полицейский чин-англичанин повелительно двинул пальцем, и сикхи сняли крышку окончательно.

Под ней были какие-то странные толстые палки, завернутые в грубую темную бумагу.

— Этого хватит, чтобы взорвать полквартала, — шевеля от возбуждения усами, сказал Корки. — Зачем вообще запасать динамит в таких количествах, да еще и хранить его на людной улице?

— Зачем вообще — ну, может быть, хотели построить дорогу, — сказала я. — Тут везде строят отличные дороги, от Сингапура до сиамской границы. На нашем острове тоже. Дороги — это динамит. А зачем они его хранили тут, в центре города? Это у нас обычная проблема. Помню, несколько лет назад, когда я уезжала учиться, то тут было громкое дело: пожарный департамент опубликовал результаты расследования, насчет того, что не где-то, а на самой Бич-стрит можно найти целые склады хлопушек и фейерверков до потолка, ящики спичек, консервные банки с керосином. Хозяев отдавали под суд и штрафовали. А тут, смотрите, через стену еще и синема! Там же кинопленка, которая горит, как порох. А пол и балки деревянные. Например, в «Друри Лэйн» в апреле пленка загорелась, хотя обошлось без жертв.

— Кто играет с динамитом, — задумчиво произнес Элистер, — тот… тот придет домой убитым. Смешно, Амалия?

— НЕТ! — сказала я отвратительным голосом, и мы снова начали хихикать. Корки посмотрел на нас подозрительно.

Тут англичанин наклонился над еще одним ящиком — там как раз были красные хлопушки для фейерверков — и сикх-констебль концом своей длинной палки показал ему на что-то в глубине. Нечто вроде больших консервных банок. Констебль отодвинул хлопушки и начал открывать одну из банок, под крышкой которой обнаружился порошок цвета какао. То есть — чанду, готовый к употреблению опиум.

— Проверить, что могут об этом сказать на Ферме, — услышала я слова приказа. — Если этот опиум нелегальный, то вдобавок к динамиту и хлопушкам — это неплохо для одного дня. Совсем неплохо.

— Какое поучительное зрелище, — сказала я тихонько Элистеру. — У вас действительно интересная работа. Не то что у меня — скромной девушки, считающей деньги. Ну, а как выглядят ваши планы на ближайшие часы? Я дрожу от желания отомстить за вчерашний индийский ланч чем-то эффектным и обязательно китайским. Кстати, ланч у нас тут называют «тиффин». А поскольку еще рано для еды, то есть одно место, которое не всякий вам покажет. Прямо на этой улице. Хотя она довольно длинная. А потом — все прочее, мечеть и так далее.

И мы двинулись — я, ведя велосипед в поводу, и он, длинными шагами рядом со мной — в южный конец Пенанг-стрит, где яичного цвета штукатурка домов отваливалась, обнажая серые бревна, где пахло коровьим навозом и жасминовым дымом.

— И что это за место вокруг нас — ведь вы знаете тамильский и все-все-все про тамилов?

— Четтиары, — сказал он мечтательным голосом, глядя на две парочки черноликих бритоголовых индийцев, сидевших друг против друга на земле и разделенных странного вида темными досками, типа шахматных. — Это же настоящие четтиары. Клан наследственных ростовщиков. Заключают сделки за такими досками вот уже сколько столетий. И попробуй найди их в самой Индии. Надо еще ехать на поезде. А тут — вот они, значит, где. О, Амалия, спасибо вам за это!

— Однако, уважаемый друг мой Элистер, — и как же вы быстро сориентировались. Да, это тот самый клан, со своим моральным и деловым кодексом. В полном согласии с которым эти люди живут в особых кварталах, четтинарах. Экономно так живут, хотя, скажу вам, потихоньку забирают в залог немало земли в городе. Вот мы тут с вами и стоим, это место называется иногда «Четти-стрит». А теперь угадайте, что еще я хочу вам показать?

Элистер смотрел на меня очень внимательно, крепко сжав губы.

Я переместилась так, чтобы ему стал виден небольшой храм, похожий на усеченную, покрытую резьбой пирамиду.

— Что здесь произойдет в январе-феврале?

— Тайпусам. Конечно, Тайпусам, — блеснул он глазами. — Это же четтиары, это их праздник. Значит, вот отсюда…

Да, вот отсюда начиналось — и сейчас ежегодно начинается — то, что для меня, малолетней прихожанки храма Непорочного Зачатия и искренней католички, год за годом было одним из самых сильных потрясений детства. Да и сейчас это зрелище поражает немало.

Взвизги людей, закинутые головы, крутящиеся белки глаз, заведенных под черепную коробку. Жужжащие флейты и мощные барабаны, жасмин и сандаловый дым, стиснутые в плотную толпу тела. Женщины несут на головах кувшинчики с молоком, мужчины — деревянные арки, увенчанные теми же кувшинчиками. И вот под визг, переходящий в вой, над толпой распускаются железные веера клеток, украшенных павлиньими перьями. Они лежат на плечах полуголых мужчин, но не только на плечах, а и на пучках железных штырей, воткнутых под кожу куда-то вокруг лопаток и грудных мышц. А самые страшные штыри протыкают им щеки насквозь, вместе с языком.

«Вэл, вэл, вэл», — скандирует толпа, глухо бьют в такт барабаны. Ни капли крови не сочится из-под штырей, раны заживут потом на глазах, смазанные священным молоком. «Вэл, вэл, вэл» — медленно продвигаются по улице шеренги железных клеток на плечах людей — а за ними, выше всех, венчает колесницу божественный Муругам.

И так, на жаре, под грохот и вопли, пронзенные железом люди идут к Уотерфол-роуд за городом. К водопаду, к одноэтажному храму — по сути сараю с невысокими греческими колоннами строгого ионического ордера, среди пальм и похожих на слоновьи уши банановых листьев. Там кающиеся и молящиеся освобождаются от своего бремени — так и не пролив ни капли крови — и, как говорят, спят потом сутки без перерыва.

— Итак, это Койл Видху, храм четтиаров, — сказала я Элистеру, взглянув на чернеющий прямоугольник входа туда. — А напротив… Вот этот сарай, на самом деле как бы гараж… Что здесь, Элистер? А?

Он уже стоял, пытаясь вглядеться в темноту за щелями досок, а я искала глазами кого-то из четтиаров, чтобы они открыли высокие ворота.

— О мой бог, о мой сладкий бог — серебряная колесница Муругама! — почти прошептал он. — И к ней можно прикоснуться? Вы не представляете себе, сколько сотен миль нужно проехать по Индии, чтобы увидеть… А здесь — все на одной улице!

— Если я сейчас не найду сторожа, то не расстраивайтесь, Элистер, это горбатое сооружение напоминает то ли передвижную пирамиду, то ли черепаху. Бревна растрескались от времени, серебро похоже на круглые колпаки, надетые на этакие бугорочки. Хотя когда в январе колесницу почистят и завалят цветочными гирляндами — очень впечатляет.

— Значит, возможно, восемнадцатый век, — совсем потрясенный, отвечал он. — А может, и… страшно сказать…

— Элистер, — воззвала я к нему, когда он отошел от предъявленного ему, наконец, гордыми четтиарами сокровища и наговорился с ними всласть, — а среди ваших британских собратьев в Калькутте есть ли кто-то, равный вам по знанию вот этого всего?

— Вообще-то сейчас нет, — честно признался он.

— А зачем тогда вам было идти в полицию?

— Вот именно поэтому, — мгновенно отозвался он. — Вдруг и там мне равных не будет? Ну, и жалованье все-таки…

Я очень хорошо помню этот момент: он, сидевший на деревянной скамье в китайском «кофейном доме», повернулся в профиль и посмотрел в потолок, скрывая гордую улыбку гримасой губ. И поднес к этим губам сигарету, держа ее по-хулигански — большим и указательным пальцами, с отставленным мизинцем.

Передо мной был молодой человек, хорошо знавший, что он оказался лучше всех, и намеревавшийся проделать в своей жизни эту штуку по второму разу, безупречно вежливо и всем назло.

Вот тогда-то от этой мальчишеской гордыни мое сердце и начало таять.

Но тут пришла еда, много отличной еды, потому что сидели мы в «кедай копи», то есть кофейне — на углу Макэлистер и Пенанг-стрит, у старины Сеоу Фонг Лье, который обычно обслуживает сразу несколько прилавков с кипящими котлами, с коих особо рекомендуется ван-тан ми, то есть еще один вариант лапши. Но я подошла к делу по-иному, выбрав бак чан — это туго завернутые в бамбуковые листья пирамидки, внутри которых клейкий рис с какой угодно начинкой — свинина, желтки соленых утиных яиц, каштан с креветкой. Полагается тыкать эти пирамидки в острый соус.

А так как жевать клейкий рис нелегко, то вдобавок я выбрала то, что здесь называется попиа, — это хрустящие, невесомые, золотистые весенние блинчики, внутри которых может быть что угодно: китайская репа, зеленая фасоль в стручках, морковка, маленькие креветки. И подается все это с овощами типа длинных полосок огурцов, зеленью и соусом из арахиса. Все очень сочное и легкое.

Но был еще десерт. Бан чан коай — это тонкий блин в сковородке-горшочке, куда в серединочку добавляются тертые орехи, сладкая кукуруза, масло, сахар. Блин потом достают и складывают вдвое.

Ланч, таким образом, состоял из трех видов блинов с начинкой, и в этом проявилась присущая мне изобретательность и творческая дерзость. Вдобавок то был мой ответ Элистеру на проигнорированную им накануне досу (тоже блин) и то сооружение под фруктовым соусом, которое он заказал мне на десерт. Фантазия на блинную тему.

Я победно пощелкала в воздухе палочками: больше не боюсь.

А Элистер, с тем же выражением, с каким он смотрел в пасть зеленой гадюке («какая интересная проблема, дорогая Амалия!»), вложил в правую руку одну палочку, а потом начал пристраивать другую. И уронил обе.

— Ага! — сказала я, торжествуя.

— Ага, — сокрушенно подтвердил он. — Это трудно.

— Или я кормлю полицейского этнографа как младенца, что трогательно и мило, или он за шестьдесят секунд выучивается есть сам, — пригрозила я.

— И того, и другого, — выбрал он и ткнул палками в клейкую внутренность бак чан. И, конечно, у него все получилось, поскольку к такому виду риса палочки попросту пристают намертво.

— У нас с вами потрясающая жизнь, — сказала я, наконец, не в последний и не в первый раз укоряя себя за обжорство. — Лучшая в мире еда. Храмы. Убийства. Ящики с динамитом. А как вы их нашли?

— Ящики? Ну, это не мы, а местная полиция, — пожал он плечами. — Сообщил информатор, пришли констебли. Всё так просто.

— Это не тот информатор, который был убит накануне почти на наших глазах? — поинтересовалась я.

Честное слово, я сказала это наугад. Но сразу стало видно, что Элистер удивился.

— Ведь это предполагалось скрыть — а вы как узнали, Амалия?

— Из газет… Трудно что-то скрыть от человека, у которого полгорода — друзья. С одной личностью мы не раз танцевали, а с его сестрой учились вместе. А сегодня он заместитель редактора нашей главной газеты. Вот и всё. У нас маленький город… Ну, на самом деле единственная связь между одной историей и другой — что мы с вами оказались рядом с ними по стечению обстоятельств, ведь так?

— Видимо, так, — сказал он не очень уверенно. — Нет, погодите, Амалия, ведь то дело мы уже раскрыли. Полицейский информатор ехал на рикше, пуллер прикончил его, поскольку они не согласились насчет оплаты.

— Я всё помню — дело раскрыто.

— А теперь мы знаем больше. И можем вычислить связь между одной историей и другой. Накануне тот же полицейский информатор узнал все про динамит, позвонил в полицию, и поскольку за такие дела ему платят бонус, то он решил поехать на следующий день в храм, сказать спасибо своему змеиному богу. И там жадность его погубила, поссорился с пуллером… Дело еще больше раскрыто — настежь, Амалия!

— Вы как-то не очень весело шутите, — сказала я. — Видимо, вас что-то беспокоит, а я это чувствую. Что, весь ваш десант из Калькутты так и сидит, не зная что делать? Все еще непонятно, зачем вас сюда прислали?

— Непонятно, — кивнул он и укусил ноготь. — Кончится тем, что отправят скоро домой. Жаль. Мне как раз начинает нравиться… ваш город.

— Ну, — сказала я, — тогда вам остается хорошо повеселиться напоследок. Кабаре называется «Элизе». Поскольку, как я уже сказала, я девушка, которая считает там деньги, то вы с Корки — мои гости. Видели рекламу в порту: «Сюда вы можете привести детей»?

— Ах, это то самое, где будет шанхайский джаз, — с интересом вытянул он голову. — Я только подумал, что надо вас пригласить в наш местный клуб…

Так. Рано или поздно это должно было произойти.

— Элистер, — сказала я со вздохом. — Вы еще не поняли? Мой калькуттский родственник вас не предупредил? Я португалка из Малайи, несколько поколений предков у меня жили в этих краях. В Малакке, чтобы быть точной. Я не уверена, что меня стоит приглашать в ваш клуб, который — не знаю. Я девушка с неправильной для вас репутацией. Вам нравится изящный и экзотический оттенок моей кожи? Ага, я ей горжусь. Но она слишком смуглая, скажем так. Здесь нас официально именуют «евразийцами», потому что солдаты Альбукерка… когда-нибудь я расскажу вам эту длинную историю из шестнадцатого века… не привезли на своих кораблях женщин. Мы — на ступеньку ниже англичан, хотя выше китайцев. Спросите у ваших местных коллег, что конкретно это означает. Что нас пускают далеко не во все клубы. Зато у меня — свой клуб. Тот самый, где будет шанхайский джаз. Для вас или Корки туда пойти — отличная идея. И это респектабельное место.

Тут я увидела новое для себя зрелище.

Элистер сердился.

Не на меня, а на ситуацию в целом.

Он всего лишь сидел очень прямо и старательно улыбался, щуря при этом глаза.

— Амалия, мое приглашение в наш клуб остается, — сказал он, наконец, еще более тихим и вежливым голосом, чем обычно. — И я обязательно приду в ваш клуб. Ждите. Только танцую я как слон, но вы мне это простите?

И он понравился мне еще больше.

…Но это было чуть позже. А пока что я тряхнула головой, отгоняя желание заранее рассмеяться, и продолжила свой путь вниз по лестнице — смотреть на Магду, обрабатывающую за столиком в пустом танцевальном зале маэстро Лима из Шанхая.

Лим был очень хорош — стоячий воротник делал его похожим на генералиссимуса Чан Кайши, лицо его было длинным, со светлой кожей и красиво вырисованным крючковатым носом. Что прекрасно гармонировало с прямым, ровно по середине головы, пробором.

Магда дошла до второй стадии знакомства — наливала ему чай и вежливо прикасалась веснушчатой рукой к его рукаву. Лим сидел с надменным взором, розовыми пятнами на щеках и был явно доволен. Он еще не знал, что его ждет.

Мы с Лимом уже были знакомы. Я махнула обоим рукой: продолжайте. И спектакль пошел дальше.

Собственно, Магда, как штатный музыкант нашего кабаре, всего-навсего обсуждала с Лимом — музыкантом приезжим — диспозицию завтрашней баталии. Другое дело, что никакой джаз-бэнд не любит просто так пускать в свою сыгранную компанию незнакомца, да еще и женского пола. А дело шло и должно было прийти именно к этому. О чем Лим пока не догадывался.

— Смеющейся трубой в наши дни никого не удивишь, — восклицала Магда, воздевая к потолку растопыренные пальцы. — Вы только вспомните — человек, у которого труба впервые сказала «вау-вау», это же еще Баббер Майли, который сейчас сидит в рабстве у юноши Эллингтона! И играет там Creole Love Call, Black и еще Tan Fantasy. А здесь… Я уже и не знаю, чем их можно удивить. Вообще-то в городе живет очень консервативная публика.

— Да, — тихонько подтвердила я, — на паданге, там, где стоит среди зеленого поля беседка для городского оркестра, здешняя публика до сего дня готова слушать «Шейха Аравии» по нескольку раз, с влажными глазами.

Лим в знак презрения чуть поджал губы.

— Должно быть, у ваших ребят в запасе есть какой-то быстрый марш, чтобы, как только вы появитесь на эстраде, все этак встали бы на цыпочки? — осведомилась Магда, склоняя голову набок.

Лим понял, что свита делает его королем, чуть прикрыл глаза веками и, после короткой паузы, изрек:

— Мы начнем с Sunday!

Магда и я выразили величайшее восхищение — с моей стороны вполне искреннее. И я повела дело к решающему моменту:

— А потом, вторым номером? Магда, что ты позавчера такое играла на твоем всесильном инструменте?

— О! — сказала она, капризно махнув на меня рукой. — Я просто была тогда в отличном настроении. Это такое старье, In old king Tutankhamen’s days. Но вот это «тут-тут-тут» — это очень хорошо, если исполнять правильно. То есть правильно отбивать в этот момент ритм палочками. Сначала я пела, ну примерно как Софи Такер, а потом… — тут она протянула руку к как бы случайно лежавшему на соседнем столике футляру с саксофоном, — потом я сделала вот так.

И, наклонившись почти к коленям, она выдула из сверкнувшего медью инструмента искрометное воркование, в котором, впрочем, угадывался неуклонный ритм.

Лим как-то насторожился, начав, кажется, понимать, что происходит нечто необычное.

— У нас такое делает обычно кларнет, — мягко заметил он. — Мы, конечно, тоже исполняем этого «Тутанхамона».

— Я слышала, как это получалось у Сиднея Беше. Великий человек. Первое в истории джаза тремоло на кларнете… Знаете, господин Лим, на кларнете я начинала. Потом перешла на трубу. В общем, все, во что дуют, — все мое. Но вот этот инструмент — это кларнет и труба вместе взятые. Он может все. Вот отдайте мне вашего кларнетиста на поединок в «Тутанхамоне». И вы увидите.

Лим, наконец, все понял и перевел умные глаза на меня, с которой он заключал контракт. Я смиренно склонила голову набок и развела руками: решать вам. И он глубоко вздохнул.

— Госпожа Магда, а где это вы слышали Сиднея Беше?

— Да в Чикаго же, — басом сказала Магда. — И не только его. Настоящий кларнетист — это Барни Бигард, если вы знаете его недавнюю Black Beauty. Сейчас также в рабстве у Дюка. И его я слушала много раз. А еще у нас в Чикаго хороший кларнет был у Джимми Нуна, который написал Sweet Lorraine и Four or Five Times. Там же, в Чикаго, вы начинаете понимать, что такое труба. Есть один черный человек — ему нет и тридцати, но из них он играл на трубе, кажется, лет двадцать. На него просто смотреть страшно — гений. Сейчас у него уже свой бэнд, Louis Armstrong and his stompers. Знаю его через жену, Лил Хардин, неплохая пианистка. Ну, есть Рекс Стюарт, этот и совсем юноша, но большой выдумщик — его труба бормочет, завывает. Он не полностью нажимает вентили. Глиссандо на трубе — представляете? Stampede, Sugar Foot Stomp, просто Sugar. Да? Я как-то тогда задумалась: что мне делать рядом с такими людьми? Моя труба против их труб не звучала. А вот саксофон… это, как оказалось, моя любимая игрушка. В Чикаго, знаете ли, хороший саксофон — это Бад Фримен. У него я кое-чему научилась, хотя еще неизвестно, кто у кого. Сейчас он, говорят, уехал за деньгами в Европу. Ну, и есть еще Фрэнки Трамбауэр. Это просто король, все у него учатся и никому не стыдно. Что он сделал с Three blind mice и Crazy Cat — это вы слышали? Мы с ним познакомились в оркестре Пола Уайтмена.

Лим сел по стойке «смирно».

— Вы играли у Пола Уайтмена? — поинтересовался он, нервно улыбаясь.

Магда возвела зеленые глаза к потолку:

— Да я играла еще в Original Dixieland Jazz Band и делала там Tiger Rag, пока жила в Нью-Йорке, и пока этот бэнд не испарился четыре года назад. А Уайтмен… согласитесь, Лим, это уже стало слишком скучно. А когда он добавил струны к меди, и подавно неинтересно. Да, Пол настоящий динозавр, но сидеть и играть по нотам When Buddha Smiles или Ramona? И так каждую ночь? Как на фабрике? Лучше — вот это.

Тут она снова поднесла к губам саксофон и извлекла несколько звенящих нот, как из трубы.

— Итак, — сказал очевидно впечатленный Лим, — вы хотите показать нам «Тутанхамона»… И что еще?

— Да покажи всем, что такое настоящая Ramona, — посоветовала я, торжествуя его капитуляцию.

…И только когда он уже ничего не мог бы испортить и никому не сбил бы ритм, Тони, как и было предсказано, выполз из своего логова в углу кабаре. Тони был сегодня сероват на лицо, а шнурок от его очков выглядел особенно грязным, но в целом он был в неплохой форме, двигаясь к нашему столику крадущимся тигриным шагом, потирая руки и улыбаясь. Начался длинный разговор на непонятном нам, дамам, китайском диалекте — Лим вздрогнул от приятного удивления и воспринял все происходящее как еще один комплимент. Мы с Магдой обменялись понимающими улыбками и разошлись по своим делам, она — победно волоча саксофон за горло, как ощипанную курицу.

…А тем временем полиция города, поняв, что происходит нечто невероятное, начала, наконец, серьезный поиск своего собственного сотрудника. Об этом, естественно, я не знала — а если бы знала, то оставалась бы в очередной раз в уверенности, что я тут ни при чем. Новость о начале серьезных поисков лишь постепенно дошла даже до калькуттцев, бесцельно бродивших то по коридорам полицейского управления, то по улицам нашего города. Официально эти люди так и оставались в некоем подвешенном положении, ведь они должны были не только доложить о своем прибытии, но и получить инструкции. А единственного человека, который мог бы это сделать, не было ни в нашем городе, ни в каких-либо иных городах.

Телеграммы ушли в полицейские управления Ипо, Алор-Стара, Куала-Лумпура, не говоря уж о Сингапуре. Были еще телефонные звонки примерно туда же. Безрезультатно.

Мгновенно были проверены все, хорошие и не очень хорошие, гостиницы нашего города: нет ли где англичанина, по причине, скажем так, плохого самочувствия не выходящего из номера?

Опять-таки я этого не знала и знать не могла (подробности дошли до меня намного, намного позже), но именно в тот день, когда Магда добилась своего от шанхайца Лима, полиция начала выяснять: а когда в последний раз кто-то вообще видел одного из ее сотрудников, того самого? Оказалось, что минимум четыре дня назад. И это всех поразило.

Надежда найти его оставалась, но таяла с каждым новым звонком или телеграммой. Еще были плантаторы на материке, у которых он мог остаться на ночь, а потом еще на день, еще оставались списки пассажиров кораблей…

Но с каждым часом становилось все яснее, что человека этого не было вообще нигде.

3. Оу Шьен

О великий день, когда океанский лайнер, как плавучий город, приближается к пристани Суиттенхэма! О славные имена — «Бенгал мару», заходящая к нам на пути из Сингапура в Рангун и Калькутту, «Гленогл» — из Японии в Гамбург через Коломбо и Порт-Саид, «Ланкастер Кастл» — из Бостона. А иногда — посмотреть на такое собирались сотнями — на горизонте возникают и растут, растут настоящие гиганты знаменитого на весь мир пароходства P & O: «Раджпутана», «Элефанта», тридцать дней пути и восемь тысяч миль по океанам до Лондона.

О флаги на мачтах кораблей, победно летящие во влажном горячем воздухе! И тяжелая волна, на которой нервно качаются окурки и бамбуковые щепки в этой черно-зеленой пропасти между асфальтом причала и уходящим в небо бортом в заклепках, пепельных ракушках и ржавых потеках! И веера пальм, овевающие ложно-мавританские аркады на гордых фасадах набережной Уэльда — Бустед-билдинг, за ним Шмидт и Кюстерманн, Бен Мейер и Шифман Хир. И — у их подножья — встречающие пассажиров «форды»-таксомоторы и дерущиеся друг с другом за седоков пуллеры рикш!

Вот к такому дню, дню больших пароходов, мы и подгоняли начало контракта с шанхайской знаменитостью — Лимом, как до него — другие подобные контракты. Отели и кабаре Пенанга, конечно, не пуллеры рикш и открыто драться друг с другом не пытаются, но доллары толпы туристов — это доллары, а ведь туристы должны что-то делать вечером, после неизбежной поездки на авто в Ботанический сад — к обезьянам и в Айер-Итам — к громадному буддийскому храму на горе.

Наше «Элизе» сочло самым черным для себя днем, когда по косой лестнице, идущей с неба на асфальт и рельсы пристани Суиттенхэма, спустились в рыдающую от счастья толпу Мэри Пикфорд и Дуглас Фэрбенкс. Уже не китайские пуллеры, а англичанки дрались, чтобы пробиться поближе к этим ступеням и протянуть дрожащую руку создателям сладких снов. С дальнего края толпы я смотрела на эти два таких маленьких в сравнении с афишами лица — Дуглас выглядел утомленным, а Мэри, как всегда, трагичной. Они почти не улыбались и сразу же, как обычные люди, поехали по базарам покупать ту туристическую дрянь, приобретение которой от них ожидалось. И оттуда — снова на лестницу корабля: боги, оказывается, спустились к нам лишь на несколько часов, на пути в Сингапур. Ах, если бы они хоть на минуту оказались в «Элизе» — допустим, чтобы Мэри Пикфорд поправила там прическу!

Но есть еще простые смертные с кораблей, не считая местных обитателей. Англичане, конечно же, к нам заходят не так уж часто, у них свой мир, зато на свете есть немцы, голландцы из Нидерландской Индии, французы из Аннама, и американцы, американцы, американцы с лайнеров — всех их ждет отличный танцевальный вечер в «Элизе».

К премьере мы готовились долго: программа — это не пустяк, ее нужно было отработать до мелочей и предусмотреть импровизации и варианты.

Но я до сих пор помню, как закончился этот вечер — странно, тревожно; я не забуду, как уже в полночь, когда замолчала музыка и стал пустеть зал кабаре на обширном первом этаже, мне быстро и с тревогой поклонился главный бой, показав подбородком на то, что происходило в «капитанском» углу.

А там спиной ко мне сидела Магда, уже давно спустившаяся с эстрады, — ее голова, с перманентно уложенной прической, отсвечивала, как небольшой золотой шлем. Она сидела, подперев маленький острый подбородок двумя кулаками, и молча слушала одинокого англичанина. Который держался прямо, как железный прут, смотрел мимо уха Магды глазами мертвой рыбы и с неимоверным усилием соединял буквы в слова. Короче говоря, англичанин был тяжело пьян, и скоро ему предстояло упасть на стол седым пробором редких волос, после чего его уже не разбудить до самого утра.

Я подошла к Магде сзади и мягко положила ей руку на полуобнаженное плечо, но она даже не пошевелилась, слушая этот скрипучий, мучительно выговаривающий фразы голос:

— Лорд Нельсон видел белки глаз… своего противника. А ты… видишь стальную стену своей коробки. Взрыв снаряда в орудийной башне… Ха… Мясо. А пороховой погреб… Ну, тогда раскаленная волна несется по всем коридорам корабля. Потом приходит другая волна… океан… Не видно противника. Ничего не видно. Только серые колонны воды вырастают из моря. Выше труб твоего дредноута. А рядом — «Королева Мэри». Была. А теперь там только корма, на ней еще вращается винт. Спасли семерых. А была одна тысяча… Одна тысяча двести… двадцать шесть. А дальше… на горизонте… шестнадцать надстроек. Шестнадцать проклятых германских линкоров растут из волны вверх, вот так…

Он начал с усилием поднимать руку, и Магда погладила ее своей:

— Но ведь вы тогда победили. Ведь победили, командор?

— А, — попытался улыбнуться он. — Еще одна такая победа — и… Они потеряли… «Лютнау». У «Фон дер Танна» мы посшибали артиллерию с палуб. Всё. А у нас — семь крейсеров, восемь миноносцев легли на… дно… И это еще — повезло… Повезло, потому что туман… Туман стал таять, и тут-то все увидели…

Тут каменное лицо человека начало странно дергаться:

— На горизонте — сначала старина «Джордж», как громадный серый утюг, за ним «Аякс», потом «Орион»… Из… ниоткуда. Башни разворачиваются разом. И начинают говорить свое слово пятнадцатидюймовые.

Он замолчал, пытаясь вернуть себе голос и еле заметно раскачиваясь.

— Вам предложат чистую комнату в хорошем европейском отеле. В «Йене», — негромко сказала я, глядя в его неживые глаза. — За счет кабаре. Вас сейчас отвезут туда два человека, которых я вам покажу. Я знаю, что ни один лайнер до полудня не уйдет, значит, вы успеете отдохнуть. Спасибо, что провели этот вечер у нас.

Но он не слышал меня и не видел.

— А за ними «Ройял Оук» и «Железный Герцог». И все-все-все — в боевой линии… Ангелы… обшитые сталью…

Я махнула рукой бою.

Больше я не видела этого человека никогда. Я так и не узнала, как его звали и с какого он корабля. Он никак не участвовал во всем, что начало происходить уже на следующее утро. Но почему-то события последовавших недель для меня теперь навсегда будут связаны именно с ним.

…А в целом вечер прошел попросту великолепно. Да и утром все было просто потрясающе. Началось это утро с моих коленок, торчавших из эмалированного «шанхайского сосуда», и все понимающих глаз Мартины в дверном проеме.

Дело было в том, что под разбудившее меня пение птичек у балкона я начала мысленно выбирать платье. И вспомнила о предельно простой тунике легкого шелка телесного цвета, с косым и напоминающим бахрому подолом. К такому платью можно было подобрать длинный шарф — цвета заката на пляжах Танджун Бунга. И вполне естественно, что дальше мысли мои обратились к шелку иного рода — лионскому, некоторые интимные предметы из которого давно уже ждали случая в моем гардеробе (и это были не чулки).

Приложив лионские трусики со сдержанно-скромными кружевами к низу живота, я решила, что они смотрятся идеально, чего не скажешь о том месте, к которому я их прижимала. В результате я забралась в обширный «шанхайский сосуд» с безопасной бритвой в руке и, высунув язык, занялась делом, за которым меня и застигла Мартина.

До этой секунды я не думала не только, к примеру, об Элистере, но и ни о ком вообще. В свое кабаре я хожу работать — считать деньги, и даже всерьез не успела настроить себя на то, что хорошо бы и самой потанцевать. А тут, под взглядом Мартины, я начала краснеть, особенно вспомнив, что все равно ведь Мартина должна затем выливать из сосуда воду с предательски плавающими там жесткими курчавыми волосками.

Но такие события все равно лишь улучшают настроение. И оно было просто прекрасным, когда я уселась в китайском халате на балконе, кормить саму себя и двух майн. Зрелого, деликатного и желторотого Афонсо, который умел говорить «а — маия», и такого же желторотого, но незрелого — с хохолком на голове — нахального Чана, который говорить пока не пытался.

Оба устроились на спинке пустого раттанового кресла на моем балконе и ждали, пока Мартина внесет тарелочку с ломтиками папайи и манго, а также тосты и кофе. Тосты как раз и входили в сферу интересов этой пары.

Я поглощала завтрак и, как всегда, представляла, как я выгляжу снизу — с тихой, пустынной Келавай-роуд, куда только-только начали проникать лучи солнца. Лучи эти пронзали пространства между стволов деревьев, параллельно земле, и в них поднимались облачка пыли от метел на длинных рукоятках, которыми шаркали женщины с лицами, укутанными до бровей.

Конечно, я выглядела хорошо, и очень хорош мой домик. Не самый богатый в Пенанге, не то что особняки на Нортхэм-роуд, но зачем одинокой молодой женщине большой дом?

Человек должен жить там, где ему хочется жить. А именно — здесь. С маленьким, украшенным фарфоровой лампой балконом, с которого видна золотая игла ступы буддийского храма на Бирма-роуд — слева, наискосок через перекресток. С несуразно громадным дуриановым деревом, нависающим над черепичной крышей, с мангустиновым деревом и деревом джамбу, бородатым от лиан. С Афонсо и Чаном, и самое главное — с волшебным стеклянным шаром цвета бледной бирюзы, наглухо вцементированным в черепицу.

Шар этот был здесь всегда, до нас, и даже мама не знала, кто и зачем его взгромоздил на крышу. Я всегда думала, что он волшебный и сулит мне зачарованную жизнь.

Я и сегодня так думаю.

После завтрака я упаковала платье и белье в бумажный пакет, уложив его в корзинку велосипеда. Туда же поместила флакончик «Гималайского букета» («раскрытый дворцовый секрет махараджей»), той же марки тальк, туалетную пудру, лосьон и тоновые пудры. И по набирающей силу жаре поехала в центр, в начало Пенанг-роуд, в «Элизе». Размышляя, удастся ли мне поспать там после обеда где-нибудь в уголочке — впрочем, какие пустяки, можно отоспаться завтра!

Длинный, длинный день, полный приготовлений. Вот уже спала послеполуденная жара, пришел вечер, я сижу на нашем втором этаже, где редким посетителям предоставляют небольшие комнаты (тихий ужин, легкая игра или разговор, но не более того), а вообще-то здесь — канцелярия и комнаты для артистов.

В гримерной готовится к триумфу Магда — полуодетая, с густо наведенными глазами, а я слабым голосом пытаюсь ее увещевать:

— Магда, дорогая, только не так, как в прошлый раз, — что ты там такое начала играть неожиданно для всех? Вагнера на саксофоне?

— Да Моцарта же, — призналась Магда сквозь булавки в зубах. — Навеяло. А что — прекрасная вещь для джаза: «Susanna, sortita…» Амалия, милая, под настроение можно делать всё. Я, по крайней мере, уже это самое «всё» слушала и играла столько раз… Столько раз… Страшно об этом подумать — чего я только не играла! Я даже помню то время, когда эту штуку, которую мы будем сегодня делать, полагалось писать «джасс».

Тут Магда начала, крутясь перед зеркалом, приподнимать и критически осматривать разные выдающиеся части своего сплошь веснушчатого тела, приговаривая:

— Вещь, конечно, не новая, прямо скажем — подержанная, но если вот тут подтянуть и затянуть и присыпать везде блестками — то очень даже ничего, особенно в полумраке.

Вот минует время ужина, в зале начинают появляться люди, из местных — главный редактор «Стрейтс Эхо», человек со странным для англичанина именем Джордж Биланкин, а рядом с ним, по правую и левую руку, два чина из полиции.

Тамби Джошуа — тот, что стоял у стенки, пока со склада изымали динамит, мой ровесник и друг детства, сделавший удивительную для индийца карьеру. Он инспектор, и даже какой-то небольшой начальник. И Стайн, Лайонелл Стайн, совсем большой полицейский чин, болтает с присевшей за их столик Магдой, склоняя к ней идеальный металлический ежик волос. (Блондин, становящийся седым, — а это ведь красиво, мелькает в моей голове мысль.) Наклоняется еще ближе, постукивает пальцами ее по плечу, откидывает голову и смеется на весь зал. Магда на мгновение прижимается, смеясь, своей густо напудренной щекой к руке Стайна у себя на плече. Отличная пара, если бы не было Тони.

Больше никого из полиции не видно, но народ еще только подтягивается. Хотя мое ухо — и, наверное, много других ушей — улавливает со второго этажа воркование каких-то инструментов. А дальше и топот шагов: они готовы, они спускаются!

И я вставляю сигарету в длинный мундштук и медленно, расслабленно чиркаю спичкой. Представляю себе классический греческий фронтон нашего кабаре с большими, курсивом написанными светящимися буквами — «Элизе», множество мигающих огоньков, освещенную факелами полукруглую дорожку мелкого гравия, расслабленно идущие по ней ко входу пары — сегодня вечерние костюмы необязательны. Оглядываю зал: а ведь это и вправду происходит, пары идут и рассаживаются, как-то так сразу свободные места исчезли, по затылкам бежит ток напряжения.

И шоу начинается.

Потому что под слова конферансье — «сегодня не будет удавов, не будет загадочного факира Немо, зато будет новый бэнд и старые добрые танцы» — по лестнице уже спускаются пятнадцать китайцев господина Лима, с громадным раструбом тубы, скрипками, саксофонами, корнетами, короткими трубами.

И по спине у меня пробегает холодок, потому что в шагах этих слышится четкий и веселый ритм — не то чтобы музыканты шагают в ногу, не то чтобы они заранее начинают пританцовывать, нет, они просто идут, идут так, что всем ясно — уже началось, уже происходит. Ритм уже здесь.

Белые пиджаки с красными бутонами в петлицах, черные брюки, белые носки, лакированные черные туфли, упругая раскачивающаяся походка.

Вот ударник в такт этим шагам как бы случайно начинает неуклонный стук палочками, вот раструбы меди бросают первый уверенный аккорд в полный дыма и ожидания воздух. И до всех вдруг доходит — этот ритм уже не прервется ни на мгновение, вечер начался с блеском, и вот так — уа-уа-па-па-пам — оно будет и дальше, пока все не упадут, без ума от танцев, на свои стулья и не закажут еще джин пахитов, еще оранжадов, еще сингапурских слингов, бум, бум, бум.

«Sunday! Sunday!» — чеканит сияющая медь. Шипят и шаркают медные тарелки, воркуют трубы и кларнеты. Нежность меди, резкость меди. Резвый перестук палочек.

А тут мне и многим другим становится ясно кое-что еще: здесь Магда. Сначала ее, собственно, было не слышно — Магда вписывалась в общий ритм. А потом оказалось, что она, поначалу скромно присевшая где-то за контрабасистом, как бы подтверждает краткими — две-три ноты — репликами сказанное всем бэндом. Но так, что тихий голос ее саксофона очень хорошо слышен и чертовски приятен всем собравшимся, включая музыкантов. Магда заполняла какую-то пустоту, делала то, что все остальные музыканты почему-то сделать не могли. Ей улыбались, ей махали из-за столиков рукой. Я наблюдала за Лимом с удовольствием. Потому что Лим, не отрываясь от своего (презираемого Магдой) кларнета и посматривая в зал, довольно быстро понял, что нечто происходит, и оно очень всем нравится.

Па-па-пам, говорят трубы, уа-уа, отвечает им саксофон Магды. «Sunday!» — весело ревет бэнд.

Sunday — когда ты сидишь за столом и танцуешь на цыпочках, и стучишь пальцами по стаканам, и отбиваешь дробь ножом и вилкой. Ножки в шелковых чулках сами дергаются чуть вверх и чуть вбок, каблучки постукивают о дерево пола.

И зал, наконец, взорвался от восторга. «Лим Гранд Шанхай бэнд» не обманул ожиданий. Я рассматривала аккуратные головки дам, блестящие в них жемчужные нити и цветы, прямые проборы мужчин, отблеск круглых очков. Мирно улыбающийся Стайн, бесстрастный Тамби, счастливый Биланкин, другие — Элистера так пока и не было — а Лим кланялся и одновременно щелкал пальцами в воздухе своему бэнду: без пауз, вперед!

А еще он бросил взгляд в сторону Магды, дернул вперед-назад головой: пришло время обещанного «Тутанхамона».

А это не такая простая вещь, тут другой ритм — тяжкий, топочущий, для шаркающей походки, — но Лим повелел сделать этот ритм простым и четким, а затем бросил свой вызов — высокую трель на кларнете.

«Руа-а-а!» — отозвался хриплым басом саксофон Магды, и несколько секунд они с упоением пытались перепеть друг друга, а за столами народ восхищенно жмурил глаза. Ударник четко отбивал синкопы, темноликий китаец с дико выпученными глазами выкрикивал свое «тут-тут-тут», а Магда, наконец, смягчилась и хрипом саксофона как бы вежливо поддержала нежные трели Лима под локоть.

А потом, когда лоб Лима влажно заблестел, Магда, сразу с двумя саксофонами, не переставая попеременно играть на обоих, выдвинулась на угол эстрады — и попросту пошла по ней наискосок, чуть наклонившись, отставив зад и выписывая свои «руа-па-па-па, ква-а-а-а!».

Не то чтобы юбка ее чрезмерно обтягивала, не то чтобы она как-то особо безобразно вихляла бедрами — но в этот миг весь зал, затаив дыхание, не сводил глаз с обсыпанного блестками раскачивающегося зада Магды.

И стало абсолютно ясно, что дальше — полный успех, сейчас собравшиеся будут танцевать до дырок в досках пола. Фокстрот и квикстеп, потом уан-степ и еще вальс.

Так и произошло.

С блеском прошел и фирменный номер, которым славилось кабаре, что бы ни происходило на его сцене. А именно — капитанский марш.

Наше кабаре было единственным, которое посылало объявления о своих танцевальных вечерах телеграфом на лайнеры. Включая знаменитую фразу «вы можете привести с собой детей» и указание на то, что от входа в «Элизе», налево и наискосок, вы увидите гордые гипсовые вазоны над фасадом «Истерн энд Ориентл»: «вам не понадобится рикша, чтобы добраться до отеля». В общем, «лучшее место для танцев в городе».

И капитаны многих судов хорошо знали, что в нашем кабаре по предъявлении телеграммы на капитанском бланке их ждет бесплатный билет на вход и «капитанский столик». А также еще кое-что, пустяк, но пустяк очень дорогой их соленым душам.

И они своего дождались. Вот после перерыва начали — уже без прежней упругости походки — собираться к стульям музыканты. И Лим с его бесстрастным патрицианским лицом вытянулся по стойке «смирно» у края эстрады, почти падая в зал — лакированные носки его штиблетов нависали над краем ее на целых два дюйма.

— По доброй традиции «Элизе», — зазвучал его баритон на отличном английском, — мы приветствуем сегодня капитанов зашедших в наш порт судов. Добро пожаловать тем, кому доверяют свои жизни пассажиры, кто через волны океанов приводит корабли в этот порт!

Люди за капитанским столиком — пусть там сидели необязательно сами капитаны, а другие уважаемые члены команд — вытянулись и заулыбались. А Лим, так и стоя спиной к оркестру, несколько раз поднял и опустил кулак в четком ритме.

И мелкой дробью загремел барабан, и взревела медь: маршем, быстрым маршем под звон колокольчиков и басовитые хрипы тубы.

— Если они не американцы, то вряд ли знают, какие тут положено петь слова, — сказала мне накануне Магда. — Ах, какие слова: за деревья! За богов! За повелителей людей и судеб! Это должен был написать исключительно англичанин — хозяин и победитель половины мира. А на самом деле — всего-навсего студенческая песня, написал рыжий американский нахал из Йейла. Тот, что сообщил нам в прошлом году, что жизнь — это всего лишь миска черешни. Ну, который еще придумал новшество — петь в мегафон, чтобы его не заглушал оркестр. Руди Вэлли, если это его настоящее имя.

Целая толпа образовалась у столиков счастливых капитанов — те стоя принимали комплименты и чокались, а наши ребята в лазоревых мундирчиках потащили по залу целые подносы свежих напитков, к вящей выгоде кабаре. Тут оркестр Лима, чтобы дать официантам время сделать свое дело, грянул новый, уже совсем воинственный марш того же рыжего нахала из Йейла, посвященный на самом-то деле вовсе не морякам, капитанам, победителям и героям, а — если я расслышала правильно — некоей голубоглазой Бетти Коэн из Корнеллского университета…

И снова начались танцы.

А я была безутешна.

Потому что Элистер, как и его друг Корки, не появлялись. Более того, в разгар вечера, смущенно выставив перед собой ладошку, в зал пробрался скромный малайский констебль, дошел до столика Лайонелла и Тамби, пробормотал им что-то на ухо. Когда я взглянула туда в следующий раз, я увидела, что столик их пуст. Да и редактор Биланкин куда-то девался.

Ну и черт с ней, со всей вашей полицией и прессой, сказала я себе.

И с мрачностью маньяка, под элегантные аккорды меди, я одиноко сидела за своим столиком и перебирала в памяти разговор, который состоялся всего лишь сегодня днем и вроде бы шел так хорошо.

— Амалия, но вы же не думаете, что я восприму всерьез весь этот бред насчет португальцев как евразийцев. Посмотрите на себя — в любой стране Европы вы были бы экзотическим созданием со средиземноморским оттенком кожи, и только. Вы похожи…

— Да, да, скажите, Элистер, на кого же я похожа?

— Ну, вообще-то вы похожи на птицу, Амалия, небольшую райскую птицу, хотя я не видел птиц с маленькой упрямой нижней губой. А ваш акцент английского — я, к сожалению, сам не могу похвастаться подобным. У меня он, видимо, тамильский… У вас — хотя и не акцент высшего класса общества, но что-то вроде кембриджского.

— Еще бы ему таким не быть, если он как раз из Кембриджа!

И тут я взглянула на лицо Элистера и увидела на нем то самое выражение, с которым он попытался накануне взять в руку палочки для еды.

— Дорогой Элистер, вы, значит, не закончили Кембридж? Вы — незамысловатый и неграмотный служащий полиции с тамильским акцентом и дипломом… каким?

— Калькуттский университет, — сказал он, в очередной раз становясь очень скромным. — Я не только закончил его — я преподаю там… преподавал. И когда это делал, то видел каждую неделю Рабиндраната Тагора. Кто-то говорит, что величайший из индийцев — это Ганди, но мне кажется, что все же Тагор. Не говоря о том, что не так плохо работать рядом с нобелевским лауреатом.

— Стоп, не уводите разговор в сторону, — не ослабляла напора я, потому что в голову мне закралась ужасная мысль. — Элистер, скажите мне, а сколько раз вы вообще были в Англии?

— Четыре раза, — меланхолично отозвался он, потом вскинул голову и устремил на меня взгляд смеющихся глаз. И я поняла, что стесняться меня — или кого-то еще — он не будет никогда.

— Из них, видимо, три раза с родителями в детстве… То есть я провела в вашей стране больше времени, чем вы… Ой-ой, что мне делать — я, оказывается, слишком образованная девушка для того, чтобы вы пригласили меня вечером хотя бы на один танец. Или для того, чтобы я могла принять сейчас ваше приглашение на тиффин, он же ланч.

— Только не о еде, дорогая Амалия! — вскинул он руку. — Вы о ней говорите так, что две фразы — и я чувствую, что сейчас кого-то загрызу. Неужели нельзя молча принять это самое мое приглашение, которое я еще не делал, и молча показать мне, куда именно я вас приглашаю? Пусть это будут ваши несравненные китайцы, я согласен, только не надо этих разговоров — давайте просто выйдем на улицу, и…

— Да я и не планировала никакого обжорства, мы ведь с вами сидим в моем кабаре, и когда я здесь, то мне иногда приносят скромную, но очень неплохую еду из одного ресторанчика напротив. И поскольку вы хотя и неправильный англичанин, но все же англичанин, мы можем съесть что-то английское или в этом роде. Например, оу шьен.

— Подождите, Амалия, мне кажется, что это какое-то животное, причем я не уверен, что его вообще едят. Это… коза? Или как там она называется по-французски?

— Элистер, — в ужасе приложила я пальцы к вискам, — вы совсем неправильный англичанин. Правильный немедленно сделал бы презрительное выражение лица и сказал бы что-то вроде «ком си ком са», «эт ву сюр» или «ком ву вуле», с непередаваемым акцентом. Только так можно показать, что вы одновременно и знаете низкое лягушачье наречие, и не испытываете к нему никакого почтения. А вы считаете, что с вашими индийскими языками вы можете ничего подобного из себя не строить!

— Только не говорите, что ваш французский акцент — из Сорбонны, — заметил он, с интересом рассматривая мой птичий профиль.

— Э, — сказала я голосом Элистера, признающегося, что он как раз в полиции и работает. И убито уставилась в свой рабочий стол, заваленный счетами.

— Что-о? Так все-таки Кембридж или Сорбонна? — полицейским голосом осведомился он после паузы.

— Э, — повторила я. — И то, и другое.

— Оу, шьен!

— Ах, вы таки знаете, что это слово означает на французском… И даже умеете на этом языке ругаться…

— Знаю достаточно, чтобы постепенно вспомнить, что это слово означает скорее собаку, чем козу или чем кошку. Хорошо, как ругательство оно годится, но надо ли это есть, что бы оно ни было?

Тут мы сделали небольшую паузу на хихиканье.

— Оу шьен — это на кантонском, а может, на хоккьенском, — призналась, наконец, я. — Это омлет с устрицами. Сначала на донышке вока быстро поджаривается… оу, шьен, нет, вы же сейчас начнете кого-нибудь грызть, а так как здесь, кроме меня, никого нет… В общем, мы это съедим, с парой дополнительных пустяков, буквально через пять минут.

Я нажала на кнопку электрического звонка, главный бой кабаре мгновенно появился, принял заказ и побежал через улицу, в пятифутовую тень сзади белой колоннады. Пять футов — таково обязательное расстояние между стеной и колоннами, держащими на себе второй этаж домов, и эта указанная чуть не самим Фрэнсисом Лайтом, создателем города, дистанция свято соблюдается уже более столетия. В пятифутовой тени скрывается все живое после полудня, и вдобавок от солнца этот проход защищают бамбуковые жалюзи от тротуара до верха, в которых прорезаны вертикальные фигуры в виде человека — только через эти прорези удается шагнуть в прохладную тьму от беспощадных лучей.

— Кембридж и Сорбонна… Вы богатая девушка, Амалия?

— Далеко не так богата, как некто Чеонг, который приехал к нам в Кембридж вместе с личным репетитором и мебелью розового дерева. Мебель и репетитор еще были только у одного студента — но тот хотя бы настоящий принц, имя что-то вроде Хирохито. Нет, серьезно, Элистер, — куда же бедной трудолюбивой евразийской девушке без хорошего образования? Как бы я иначе делала самое важное дело в этом кабаре — считала бы его деньги? И поскольку я занимаю тут столь важную должность, то могу себе позволить выкроить для вас с Корки два приглашения. Сюда, конечно, не входят напитки, но согласитесь, что это уже кое-что… Учтите: здесь нет даже такси-девушек, с которыми танцуют за деньги. Респектабельное место для истинного британца. Здесь вы бестрепетно можете пригласить скромную девушку на маленький фокстрот. Вы знаете, о какой девушке я говорю?

А Элистер смотрел на меня чуть сбоку и странно, и — я бы сказала — немного грустно.

— Какой девушке? — повторил он. — А вот это интересный вопрос. Я сейчас как раз задумался обо всей глупости, которая происходит вокруг нашего десанта из Калькутты.

— Этого полицейского чина, если я правильно понимаю, так и не могут найти?

— Не могут… Он один из двух заместителей главы пенангской полиции, между прочим, а его, видите ли, не могут найти… Так вот, кажется, дорогая Амалия, у меня появился хотя бы один ответ на множество вопросов. Эта рекомендация, которую я вам привез, — а случайно ли мне ее дали? Ваше удивительное лицо и странная биография, эти блестящие английский и французский, не говоря уже о прочих непроизносимых диалектах… Детальное знание города — и всей Малайи, наверное… Вы просто слишком хороши и умны, чтобы быть тем, за кого себя выдаете. Может быть, здесь разгадка всего, что происходит? Может быть, я на самом деле ехал вовсе не только к… И, может быть, вы тоже сидите сейчас в том же положении — не знаете, куда девался тот, на которого вы работаете на самом деле? Либо же картина еще сложнее…

Что такое? Я слишком умна и хороша, чтобы не быть тайным агентом? Вот это комплимент.

«Он шпион, твой молодой человек», — в очередной раз произнес у меня в ухе низкий голос Магды. Отлично, а вот теперь этот шпион подозревает меня в том же самом. Амалия де Соза как вторая Мата Хари. Шьен, и еще раз шьен! Или — не такой уж шьен, а, наоборот, новый и отличный повод повеселиться?

— Так, — сказала я металлическим голосом. — Довольно об этом. Субинспектор Макларен, вы приходите вечером в это кабаре, вместе с Корки или без, и мы танцуем, как обычные люди. Будем надеяться, что далее хотя бы часть недоразумений разрешится.

— Есть, — ответил он, с горящими глазами.

Это означало, что я угадала его звание. Ну, теперь уже точно бесполезно объяснять ему, что он ошибся насчет меня.

Но вот отгремели последние аккорды, вот ушли с эстрады шанхайские гении во главе с Лимом, в своих насквозь промокших пиджаках, вот под руки повели к выходу англичанина, которого ждали сны об ангелах, обшитых неуязвимой сталью.

Вот Магда с ужасным размазанным гримом вокруг глаз зевнула, как гиена, и тронулась к выходу нетвердой походкой, неся два футляра с саксофонами, а младший бой понесся вызывать для нее рикшу. Откуда-то из темного угла выполз Тони — взблеск очков, бородка — взял у Магды из рук футляры и довольно уверенным шагом повел ее на воздух, к мошкаре, белыми хлопьями мельтешащей в свете огоньков вокруг входа.

И вечер превратился в грустную ночь, сквозь которую я понуро тронулась домой на велосипеде, заколов предварительно английской булавкой подол своего бесполезного шелкового платья: переодеваться не было сил.

Проснулась я, конечно, в ужасном состоянии, и его лишь ненамного улучшила Мартина, сообщившая, что звонил вежливый молодой человек, приносил извинения, обещал позвонить попозже в кабаре и выражал уверенность, что причина его неявки мне хорошо известна, раз уж о ней даже написали в газетах.

О чем написали, какие еще газеты?

Я позволила Афонсо и Чану приземлиться непосредственно на столике и стащить чуть не половину моего завтрака и тихонько, чтобы не спугнуть их, развернула «Стрейтс Эхо».

Эта новость была все-таки на первой полосе. Хотя и тут, как и в случае с убитым у Змеиного храма, репортеры проявили редкую сдержанность.

Но сложно говорить о сдержанности, когда речь о смерти «англичанина средних лет». Одно дело, если в Стрейтс-Сеттлментс убьют пару китайцев, тамилов или бенгальцев, хотя, повторю, в жизни и такое происходило чрезвычайно редко. Но мертвый англичанин?

Чье тело «в стадии продвинутого разложения» было обнаружено в каменном карьере на полпути между Алор Старом и Баттеруортом с признаками быстрой насильственной смерти «при необычных обстоятельствах»? Это не просто событие — это серьезное событие.

Имени этого человека не называлось — «полиция Пенанга должна провести еще окончательное опознание», но мне этого и не требовалось.

Я уже знала, что наконец нашелся человек, к которому приехал Элистер и весь прочий полицейский десант из Калькутты.

4. Разжалованная из птиц

Только два человека знают об этой истории действительно все, от начала до конца, и это — включая меня.

Остальные посвященные (их тоже весьма немного) знают куда меньше, и по этой причине они склонны думать, что именно в тот день — который стартовал с невнятного, но очень тревожного газетного сообщения — мною было начато расследование, полное опасностей, погонь и прочих острых удовольствий.

На самом деле все было абсолютно не так.

Это был медленный-медленный и ленивый день.

Утром которого я мысленно прощалась с Элистером. Потому что какая бы секретная операция — или учебная игра — с участием полицейских из Калькутты в нашем городе ни планировалась, она, похоже, сорвалась. Правда, утром у меня еще не было твердых доказательств, что погиб именно тот самый, ключевой для этой истории человек, но уж слишком тут все было логичным и очевидным: он ждал гостей, потом пропал, его искали — и вот, к сожалению, нашли. И теперь Элистера и прочих первым же кораблем отошлют домой. Может быть, именно этим сейчас и занимаются. Смотрят расписание судов, например. Которое и без того всем известно — в Калькутту ходят «Кумсанг» и «Бенгал Мару» из Сингапура, с заходом в Рангун, или «Раджула» и «Таламба» — напрямую на северо-запад через Бенгальский залив, без всяких заходов.

Вот на одном из них калькуттцы и отправятся обратно.

И все это было обидно и досадно. Но не более того.

Вспомним: к тому моменту я виделась с Элистером Маклареном, полицейским (ну, пусть все-таки шпионом) из Калькутты, всего трижды, и даже ни разу с ним не танцевала. Находила его очаровательным молодым джентльменом, весьма экзотичным для его нации. При всей его экзотичности хорошо знала, что влюбляться в англичанина — глупая и неприятная идея, поскольку она сопряжена с массой раздражающих обстоятельств. Например, когда на упругом газоне лучшего в городе отеля «Истерн энд Ориентл» китайские официанты видят собрата-китайца или индийца, то они начинают протирать глаза от изумления. Португальская девушка, проходящая по категории «евразийцев», — более сложный случай, но случай для меня все равно нелучший: масса моих знакомых, например, решила бы меня именно в этом отеле не заметить и со мной не разговаривать. Просто на всякий случай. Для общения поверх расовых барьеров в городе достаточно других мест.

Но, так или иначе, тогда я и не думала о каких-либо влюбленностях. Потому что мужчина, в которого влюбляешься, должен быть загадкой. Элистер же не был загадочен ни в коей мере, он был… как ни странно, свой. С ним я не впадала в возбужденное состояние тигрицы на охоте — наоборот, расслаблялась. С Элистером хотелось смеяться и говорить, говорить, говорить — и, чем больше говоришь, тем больше хочется. И только. Но раз это не удается — что ж, fadu, судьба.

Именно эти слова я мысленно произносила в то утро. Произносила снова и снова. И, повторю, никаких замыслов начинать что-то похожее на расследование у меня не было.

Прежде всего, к тому моменту произошла лишь малая часть всех событий, и почти нечего еще было расследовать.

Далее, было очевидно, что меня все эти события если касались, то исключительно случайно. Ну, я видела даже не само убийство полицейского осведомителя, а лишь его труп. И убит он был таким способом, что это отбивало всякую охоту интересоваться этой историей дальше. А через день я прочитала в газете про другое убийство — британца-полицейского, но к тому моменту не знала даже его имени.

Убили этого человека там, за проливом, где в бледной голубизне, очень высоко над горизонтом, прорисована четкая, как грозовые облака, линия гор Кедаха. У подножья этих гор находится упомянутый в газетном сообщении портовый городок Баттеруорт — он там, куда от пристани на нашей Чёрч-стрит идут паромы, распуская водяные усы. От городка до Алор-Стара, столицы султаната Кедах, даже на хорошем автомобиле дороги часа три. В некоей точке между Баттеруортом и Алор-Старом, сообщала газета, нашли труп человека. Из газетного сообщения следовало, что смерть наступила не вчера. А возможно даже, еще до приезда Элистера, Корки и других. И при чем тут была я? Кроме того, конечно, факта, что убийство помешало мне потанцевать с Элистером в нашем кабаре.

Правда, именно в то, кажется, утро мне пришла в голову вполне логичная мысль: ну хорошо, я тут ни при чем, но вот Элистер… человек, который провел в городе Джорджтауне (остров Пенанг, колония его величества Стрейтс-Сеттлментс, Британская Малайя) всего три дня… И за это время произошло два убийства, к которым он-то как раз имел некоторое отношение. Оба касались полиции, в которой он служит, первое произошло в нескольких ярдах от того места, где Элистер находился, а жертвой второго убийства был человек, к которому Элистер был послан. Хм.

Сегодня может показаться, что в то утро я ощутила — опасность где-то очень близко, хотя не от меня, а скорее от Элистера.

Но и это не так; кажется, я тогда лишь подумала, что он теперь уедет — и, значит, ни про какую опасность даже не узнает.

И, повторю в очередной раз, ни малейших мыслей о том, чтобы самой браться за расследование, у меня не было.

Я никогда в жизни не вела расследований. Для этого в городе и на острове было множество других людей. Констебли — бородатые сикхи в их белых чалмах с красными полосками, гимнастерках цвета хаки, подпоясанных ремнем. И констебли — малайцы, предпочитавшие белые униформы, эти — числом поменьше и не настолько эффектной внешности. Но все с длинными дубинками и в здоровенных шнурованных ботинках. Констебли принимали от доброжелателей стаканчики чая и даже «чайные деньги», но в целом были надежны и эффективны.

И над ними инспекторы разных рангов — по большей части, понятно, англичане, как Лайонелл Стайн, в уникальных случаях индийцы (неважно, какой веры — сикхской, магометанской, индусской или христианской, как мой друг Тамби Джошуа). Был еще начальник полиции, имени которого я не помнила, хотя смутно представляла себе его желтоватые усы валиком, с закрученными кончиками.

Я хорошо знала штаб-квартиру полиции, выходящую на Лайт-стрит и одновременно открывающую собой главную улицу города — Бич-стрит. Розовый комплекс зданий, веранды и колоннады, портики, масса деревьев и несуразно большая толпа народу во дворе в любое время.

Было понятно, что просителей в этом дворе сегодня еще больше, но полиции не до них, потому что все здание гудит сейчас от бешеной активности людей, расследующих чрезвычайный случай — убийство англичанина, тем более полицейского.

Представить себе, что можно работать более грамотно, чем все это множество людей, я тогда не могла.

Мои университетские дипломы сообщают всем желающим, что я — бакалавр (а далее еще и магистр) искусств, что бы это ни значило. Разбираться в финансах кабаре для бакалавра искусств — более подходящее дело, чем детективная работа.

Наконец, после длинного, полного радостей и разочарований вчерашнего дня мне попросту хотелось спать.

Поэтому я поехала в кабаре, проверить счета, а потом прилечь на диванчике.

Спала я, наверное, полчаса (хотя и это было неплохо), а дальше меня разбудили доносившиеся снизу звуки: в пустом зале, между толстых колонн и поднятых ножками вверх на столы стульев, Тони играл на большом белом рояле рэгтайм, пам-пам-пам-пам-пам-пам-па, и так далее.

Делал он это довольно паршиво, но вообще-то очень трудно сказать, что он в этой жизни умеет делать хорошо, кроме того, что поджидает Магду после выступлений.

Хотя нет, какую-то пользу он иногда приносит, и это связано опять же с Магдой.

Магда, штатный музыкант нашего кабаре, постоянно занята тем, что ищет себе партнеров и создает с ними маленькие временные бэнды. Из филиппинцев, каждый день играющих на Эспланаде, из музыкантов «Истерна и Ориентла», «Раннимеда» или частных бэндов из особняков на Нортхэм-роуд. То есть, попросту, ворует людей. Но иногда люди не воровались, и Магда оставалась со своим саксофоном в одиночестве.

Эту проблему она превратила в преимущество «Элизе». Потому что после половины одиннадцатого вечера все рестораны в европейских отелях уже закрываются, танцы заканчиваются около полуночи. И чуть ли не единственный клуб у моря, в центре города, где можно ночью съесть что-то небольшое (например, чисто китайское блюдо под английским названием «чикен чоп» — куриная котлета), — это наше кабаре. А на сцене его в это время звучит грустный тихий голос саксофона Магды.

Послушать эту ночную музыку, уже без каких-либо танцев, приходят очень многие. Тони же в таких случаях просто летаргически перебирает клавиши, не очень искусно, молча шевеля бледными губами, но Магда умело подстраивается под эти звуки. И в целом все получается очень трогательно.

Впрочем, нет, — кое-что Тони умеет делать просто отлично.

А именно — играть «Трех поросят».

Он делает это не просто с азартом, а с каким-то веселым остервенением, ритмично поблескивая стеклышками пенсне, помогая себе движениями подбородка с неопрятными седоватыми клочьями бородки. При этом на лице его расплывается нехорошая, если не сказать — подлая улыбка, как будто он знает про своих случайных слушателей какие-то очень грязные секреты, связанные, например, с ненатуральной склонностью к животным.

Вдобавок «Три поросенка» — вещь особая, из тех, что почти невозможно прекратить играть, если только тебя не ударят тяжелым предметом по голове. Многие из нас не раз испытывали желание именно это и сделать, хотя надо признать, что этому своему музыкальному пороку Тони предается чрезвычайно редко, и только при очень хорошем настроении.

Я вздохнула и пошевелилась на своем диване, прислушалась к рэгтайму внизу. Сделала вывод, что сегодня у Тони тоже все в порядке, и еще — что Магды, не любящей рэгтаймы, здесь нет. Она в это время, впрочем, почти всегда была в постели («девушке полезно немножко поспать днем»), в своем отеле по имени «Чун Кинг», он же «Чунцин», на Чулиа-стрит. Это большой двухэтажный сарай: плоская крыша, буро-красная вывеска, навес для пары авто. У входа — гордая пара двойных античных колонн. Наверху — деревянная галерея и облупившиеся белые ставни комнат. Абсолютно тихое место с зеленым двориком, заросшим манговыми деревьями, с которых Магда на правах постоянного жителя таскала, когда хотела, желтые, в форме запятой, плоды.

Иной раз, впрочем, ее охватывала жажда новой жизни, и тогда она переезжала в отель классом повыше — «Ен Кенг», на той же улице, древнее двухэтажное английское бунгало, где, как говорят, жил какое-то время сам сэр Стэмфорд Раффлз. Тут черепица китайских ворот вся в бирюзовой глазури, а дворик — по площади еще больше, и тоже с манговыми деревьями.

Но каждый новый переезд для Магды был все более сложным предприятием: кули тащили за ней какое-то несуразное уже количество граммофонных пластинок и, отчаявшись, часто били их как бы случайно, в порядке отмщения.

Итак, в «Элизе» все было как всегда, не то чтобы скучно, но как-то чрезмерно нормально. К этому моменту, надо сказать, я еще не знала ничего нового — например, привезли ли тело убитого в Джорджтаун или похоронили его там, где обнаружили, а до действительно серьезного развития событий и подавно оставалось двое суток.

Так что я решила: поскольку солнце скрыли милосердные облачка, можно отправиться в город без каких-то особых целей.

Впрочем, сначала я, ведя велосипед за руль, прошла несколько десятков ярдов до очень грустного места, которое располагалось буквально на заднем дворе «Элизе». Туда, где солнечные лучи никогда не проникали к позеленевшим камням среди стволов и ветвей, облепленных белым лишайником.

Здесь лежат первые из создававших город — давно, в эпоху молодых Бонапарта, Нельсона и лорда Байрона. Закрыто было маленькое кладбище еще 34 года назад, в 1895 году, и с тех пор оно как-то незаметно оказалось в самом центре города. Но трогать этот сад древних магнолий и эти камни, конечно, никто и не пытался.

Я прошла по толстым, будто лакированным побуревшим листьям в дальний левый угол, туда, где на холмике высился тяжелый камень с великим для этого города именем — Фрэнсис Лайт. Но свернула к другому, соседнему надгробию пористого серого камня, имя на котором не мог бы сегодня вспомнить никто.

«Sacred to the cherished memory of Helen Mary Kerr (далее слово стерлось), spinster who departed this life on the 4 Febr. 1828 aged 21 years and…» — и дальше не разобрать.

Прошел сто один год, я не знаю, как ты здесь оказалась, девица Керр, зачем приехала, какой ты была, и сегодня я старше тебя на целых восемь лет, сказала я имени на камне. И я не «девица». А кто? Вот вам интересная загадка, субинспектор Макларен: не девица, не замужем, не вдова и не разведена. И не говорите, что я «юная леди с прошлым», — это неточный, хотя верный ответ. Жаль, что вы уезжаете и не сумеете при случае назвать отгадку.

Я вздохнула, отогнала комаров, поющих песенку о малярии, — на этом кладбище они какие-то странные, громадных размеров и чрезвычайно злобные. И двинулась, через Лайт-стрит, в потоке других велосипедов, рикш и редких «фордов», среди белых костюмов, вьющихся шарфов, тюрбанов и пробковых солнечных шлемов-тупи. Поехала на Эспланаду — громадный газон, отделяющий море от череды гордых британских зданий с классическими греческими колоннадами. Здесь — зеленое сердце города, а по четырем сторонам этого прямоугольника — белая балюстрада у воды, Городской зал, замшелые низкие бастионы Форта Корнуоллиса, строгое великолепие Даунинг-стрит (те самые колоннады). И деревья, везде деревья — громадные, выше портиков и крыш, с густой листвой, цветами и бородами лиан.

Послушала веселый Tiger Rag, который скучно играл филиппинский бэнд в центре Эспланады, прячась от солнца под конической крышей чугунной беседки. Постояла у мавританской Башни Виктории, часы на которой отсчитывали мгновения моего последнего спокойного дня.

Заехала в порт, на пристань Суиттенхэма, посмотрела на маячивший в дрожащей дали тупой обрубок — японский крейсер, почти без надстроек, с двумя несуразно большими орудиями на носу. И — ближе — на пришвартованную к Суиттенхэму посудину с бортом, обросшим пронзительно-ядовитой зеленью водорослей и еще ракушками, торчащими, как обломки зубов. С этого судна по гремящему металлом трапу на асфальт пристани шел нескончаемый поток китайцев, с коричневыми неподвижными лицами и испуганными глазами. Один неуверенно улыбнулся мне, другой в восторге начал рассматривать мои ноги в кремовых чулках и споткнулся. Отсюда им была прямая дорога в Иммиграцию — «Мау ва кун», «место, где задают вопросы» — и далее на оловянные шахты, стройки и куда угодно еще.

Дальше… дальше в тот день я повернула велосипед в расщелину между колоннадами Даунинг-стрит и тронулась к великолепию главной улицы, Бич-стрит, обогнав низкую калошу маленького троллейбуса у здания Гонконг-шанхайского банка.

На Биче росло постепенно нечто еще более грандиозное, другой банк — «Стандард Чартерд». Трудно в это поверить — но, кажется, в итоге тут будет целых пять этажей, со скошенным вбок фасадом, напоминающим нос линкора. Впрочем, в наши дни, когда деньги растут на деревьях, олово стоит чуть не 300 фунтов за тонну, строят везде — город стучит молотками и скрипит канатами. По всему Бичу пахнет известкой и деревом, старые двухэтажные здания обрастают бамбуковыми лесами: лакированные жердины связаны в суставах канатами, будто бинтами.

Нет ничего более европейского, чем эти яростно перестраивающиеся сейчас по всему городу китайские кварталы: год назад тут был двухэтажный домик из дерева, замазанного штукатуркой, сейчас — то же самое, но из кирпича. Вот из-под бамбуковых лесов выглядывает целый блок прилепленных друг к другу новых двухэтажных домов. Все вместе — как кремовый торт: белая штукатурка, по ней — свежее гипсовое рококо из раскрашенных цветов, непременно античные колонны и фронтоны, и обязательно — похожие на стиральные доски ставни на втором этаже. А под самой крышей опять гипсовые медальоны с выдавленными в них фамильными иероглифами хозяина. Индиго, цвет стен прошлой эпохи, стремительно меняется у нас в Джорджтауне на новомодную бледную бирюзу всех оттенков, тогда как в Малакке стены почему-то становятся сегодня нежно-розовыми, а в Сингапуре — желтовато-лимонными.

Я продралась сквозь многоцветную толпу, говорящую минимум на десяти языках, и это не считая английского. Остановилась у витрин Логана, под вывесками «пианино Робинсона» и «Коламбиа графонолаз». Посмотрела, как в начищенном до неземного сияния латунном поручне отражается рикша со складчатой крышей, тянущий ее китаец, я в белой шляпке, колонны дома напротив, а в общем — скрученный в трубочку — весь мир.

Зашла в торжественные залы Логана, выслушала «госпожа Амалия, вот это я отложил для вас, совсем новый талант, из Америки, зовут Росс Коломбо — послушайте тихим вечером». Положила, выйдя на улицу, две тяжелые пластинки в велосипедную корзинку. И свернула с Бича в переулок справа, где мир становится, если такое можно себе представить, еще более китайским.

Лавки: счеты, весы и увесистый телефон, вот тут продается что-то ядовитое из аптечной серии — jaga powder, belachan, chinshalok. Везде — масло мускатного ореха и персика в запыленных бутылочках. Дальше — магазин с десятками птиц в клетках.

Море качающихся черных голов, шлепанье босых ног и стук деревянных сандалий. Шарканье каучуковых подметок, изготовленных из стершихся автошин (шнурок между большим и указательным пальцами с желтым ороговевшим ногтем размочален и вот-вот порвется). Звоночки: везут мороженое. Запахи: горят сандаловые опилки, пахнет нефтью керосин горелок, а тут еще лошадки с их ароматами, и редко — проползающие среди толпы авто, едко и черно дымящие.

И еще запах: одеколон парикмахера, работающего перед зеркалом, укрепленным на стене. Полуголый клиент — спиной к уличной жизни, на его укрытые полотенцем плечи ложатся черные кисточки ровно обрезанных влажных волос. В двух шагах — то же самое, но классом выше: перм-парлор в стиле ар-деко, очень заметная часть уличного пейзажа. И почему китаянкам так идет завивка? Я потрогала свою прическу и пошла дальше.

Мимо пахнущих раскаленным маслом и испускающих пар прилавков с надписями: prawn mee, Assam laksa. Вот пирамида зеленых шаров — свежие кокосы, каждый — уже с обструганным белым монблановым верхом.

И дальше, завороженная, я остановилась у сооружения, которого в детстве страшно боялась.

Это настоящий станок, сбоку — тяжелое чугунное колесо, рядом второе поменьше, сверху жестяной кожух-крышка — под ним скрываются два мощных металлических валика, не дай бог между ними попадет палец, эту боль нельзя даже представить. Но китаец в темных шортах до колен и белой майке ничего не боится, он берет бледно-зеленые, похожие на молодой бамбук, длиной в пол-ярда, побеги сахарного тростника, загоняет их под кожух, между валиков. Поворачивает колесо — валики крутятся, и между ними течет густой липкий сахарный сок. Сока не пропадает ни капли, он выливается через жестяной клювик в стаканы со льдом, а несчастные побеги выползают с другой стороны валиков, измочаленные в мелкую сухую дранку.

Тут я все, наконец, поняла и уселась за ближайший столик. И поскольку Элистера рядом не было, то устроила себе такой ланч, что настоящий англичанин содрогнулся бы и отошел. Все вместе это называется лок-лок. Тонкие щепочки, на которых нанизаны кусочками всякие радости жизни типа куриных гребешков, печени, почек, кишок или, скажем, улитки. Или в другом жанре — рыбные шарики, сушеная медуза, мелкая рыбешка. Все это можно самостоятельно макать в кипяток или горячее масло, а потом в красный острый соус либо в сладкий или соленый соевый соус.

Дальше радости жизни кончились, я со своим велосипедом вернулась на Бич-стрит и оказалась, как мне и следовало, у подъезда мощного четырехэтажного здания с ротондой на крыше: редакция «Стрейтс Эхо». Здоровенная комната с побеленными стенами, рядами «империалов» с белыми круглыми клавишами, беготней; кабинеты великих людей вдоль коридора.

— Тео, — сказала я возвышавшемуся на длинноногой табуретке человеку по имени Теофилиус Уильямс, собрату-евразийцу с корнями откуда-то из Голландской Индии. — Тео, твой начальник появился на премьере и сбежал. А тебя и вообще не было. Я не верила своим глазам. Ну, вот тебе еще один пригласительный билет. С женой. И вот тут вторая моя подпись: по два напитка на каждого. Ну, пожалуйста, Тео, приходите вдвоем и потанцуйте. Как же мы без вас?

Теофилиус, подозревала я, мог бы и сам выступать в каком-нибудь нашем ревю, поскольку он говорил на тамильском, английском, малайском, кантонском и хоккьенском: человек-оркестр.

Я изготовилась клянчить у него три-четыре из пачки книг, пылившихся на столе: лондонские новинки, присланные на разгром критикам. После разгрома книги эти все равно валялись тут зря. А еще надо было узнать, что нового на лондонской сцене, действительно ли восходящая звезда драматургии — Ван Друтен — затмила даже Ноэля Кауарда и Уильяма Эшендена. Далее, я сама выписывала на дом еженедельные «Спектэйтор» и «Нэйшн», но в редакции пропадали впустую еще и «Truth» (что за нахальство — назвать журнал словом «Правда»), и «Нью Стейтсмен»…

— Так, вот она, — сказал Тео.

Тут в моих руках оказался магический предмет: мокрый прямоугольник бумаги с двумя колонками пачкающегося шрифта. Гранка. Конечно, магия — я же видела сейчас то, что все остальные прочтут только завтра, но не в виде отдельных гранок, а все вместе на шершавой газетной бумаге. А может, еще и не прочтут, если кому-то тут, в этом здании, не понравится какая-то гранка.

После первых же строчек моя физиономия начала расплываться в улыбке, а потом я замурлыкала «ля-ля-ля».

— У твоего репортера хороший вкус на музыку, — сказала я, наконец, Тео. — Одна ошибка, если это важно: наша Магда говорит про себя: «Я, вообще-то, скорее голландка». А ее друг Тони в таких случаях отзывается: «А я скорее американец». Хотя можно оставить и так, последние перед Азией лет двадцать своей жизни она точно провела в Америке…

— Да, — сказал Тео, — да, конечно… Сейчас. Вот, сделано. Амалия, я хотел тебя спросить. Ты здорово удивила меня вчера. И Эллиса, главу нашей репортерской службы. Как это случилось, что ты заранее знала о смерти этого человека? Кем надо быть, чтобы знать об убийстве полицейского чина раньше, чем об этом узнала сама полиция? А, Амалия?

— Тео, Тео — все так просто, я узнала от самой полиции, что его ищут. Не больше. Его действительно нашли в каменоломне — там, где вы написали?

Тео мрачно кивнул.

— А как его звали, кто он был по должности? — задала следующий вопрос я. — Видишь, вот этого я не знала.

— Он? Уайтмен, Джеймс Уайтмен, сорок два года. Заведующий архивом, — странным голосом сказал Тео.

Наши глаза встретились, и я кивнула. Очень интересный глава архива, путешествующий по каменоломням султаната Кедах. Он искал там, среди камней, потерявшиеся архивные записи вердиктов коронера за прошлый год? Не говоря об имени — анонимнее бывает только Джонсон и Джексон. В общем, специальное отделение полиции.

Значит, Элистер Макларен и точно шпион, родился в моей голове неопровержимый вывод.

Чтобы скрыть смущение, я взяла со стола еще одну гранку, с крупным шрифтом. Передовая, конечно, которую писал, как и было положено по должности, лично Джордж Биланкин.

Хм, так у нас же завтра некая дата — 12 августа. День, когда Фрэнсис Лайт впервые поднял британский флаг над этим — заросшим тогда глухим лесом — островом, принадлежавшим до того момента султану Кедаха. Дата не очень круглая, 143 года назад, но все же хороший повод сказать несколько умных слов. Например: «При той разности рас, которые привлекала страна, возможно, это был счастливый случай, что именно Британия, а не другая держава, всадила в землю свой флагшток в Пенанге, так как никто другой не достиг бы большего в объединении незнакомых друг другу народов, которым надлежало отныне жить вместе».

— Есть комментарии? — чуть заносчиво поинтересовался голос у меня над ухом.

Я скосила глаз и увидела рядом с собой небольшой животик, на котором лежал неинтересный полосатый галстук. Подняла глаза выше и увидела круглые очки в роговой оправе и улыбку господина Биланкина.

— Комментариев — никаких, — бодро отозвалась я. — Есть совершенно постороннее соображение.

— Немедленно его сюда, ваше соображение, — отозвался главный редактор и устремил на меня сверху взгляд веселых глаз.

— Дело в том, господин Биланкин, — сказала я, — что год назад я участвовала в случайном разговоре насчет памятника Фрэнсису Лайту, которого так до сих пор и нет. А нет его потому, что не сохранилось лица этого человека. Видите ли, штат самого Лайта состоял сначала из одного, потом из пяти человек. Да и вообще европейцев на острове в первый год было всего четырнадцать. Два торговца, владелец таверны, корабельный плотник, э-э-э, как это — смолист, что ли, специалист по парусам, плантатор… Чуть позже, в 1801 году, некий Джон Браун был одновременно провостом, шерифом, тюремщиком, коронером и бейлифом. И это был важный человек, потому что на стройках каторжников из Индии было уже 180. Так вот, каторжники были, но ни одного врача, ни одного инженера — или художника.

Тут Биланкин, молча подвинув себе стул, сел со мной рядом и начал смотреть на меня как-то по-другому.

— И тогда, — продолжала я, — мой собеседник сказал: ну, хорошо, зато сохранились портреты сына великого человека — Уильяма Лайта. И еще бы им не сохраниться, потому что в 1836 году он создал другой город — Аделаиду. Наследственный гений, господин Биланкин. Отец начертил здесь первые четыре улицы — Бич-стрит, Питт-стрит, Чулия-стрит, ну, и Лайт-стрит. А сын, Уильям Лайт, — то был первый генеральный сюрвейер Южной Австралии, и он считается автором дизайна одного из самых хорошо спланированных городов мира. И почему бы, сказал мой собеседник, не взять лицо сына для памятника отцу — ведь какое-то сходство было?

— Великолепно, — перебил Биланкин и, как я понимаю, приготовился просить разрешения использовать эту идею в печати.

— Но тут возникло неожиданное соображение, — задумчиво продолжала я. — Вы слышали такое имя — Розеллс, Мартина Розеллс? Та португалка, с сиамской кровью, которая привела сюда корабли Лайта, принадлежавшие, кстати, калькуттскому торговому дому Журдена Салливэна и, извините, де Соза? У них с Лайтом было четверо детей, включая Уильяма, и неподалеку отсюда сохранился переулок — Мартина-лэйн, домиков в шесть.

Биланкин молчал. И я закончила:

— Так вот, если когда-нибудь здесь будет памятник Лайту, то многие, многие люди будут искать в нем черты Мартины Розеллс. Напишите об этом при случае, господин Биланкин.

Главный редактор поднялся, держа мокрую гранку на руке, как официант салфетку. Моргнул несколько раз, глядя на меня сверху:

— Де Соза. А не де Суза (тут я приготовилась ощериться). Ну, конечно. Простите меня, госпожа де Соза, мне следовало бы вас узнать — это вы главный администратор замечательного кабаре, вечер в котором мне пришлось вчера прервать так неожиданно. Благодарю за приглашение. Это преступление мне все испортило. Но каково же было мое удивление, когда мне сказали, что мои репортеры знали заранее какие-то подробности этого убийства, более того — знали от вас. Это правда? Какое отношение вы имеете к этой истории?

Вот тут я задумалась: а какое, на самом-то деле, я имею отношение к этой истории? Скорее это она как-то упорно старается иметь отношение ко мне.

В общем, не то чтобы я прямо тогда, в редакции, предугадала, сколько раз еще мне будут задавать этот и другие неприятные вопросы. Но, видимо, что-то почувствовала. И ответила с чарующей улыбкой:

— Не большее, чем вы. Вы сидели тогда за столиком со Стайном и Джошуа, и я за пару дней до этого тоже имела приятный разговор с джентльменом из полиции. И решила принести пользу моему старому другу в вашей газете. И только.

— Да-да-да, — задумчиво сказал Биланкин и повторил: — Розеллс, Мартина Розеллс. Чем больше тут работаешь, тем больше понимаешь, что ничего простого в этих краях нет и не будет. Первым уроком для меня было, когда я назвал — просто назвал — имя Ганди в одной из первых своих передовых. И получил от местных индийцев шесть дюжин писем, в которых говорилось, что мне еще многое предстоит узнать в жизни, прежде чем получить моральное право хотя бы упоминать светлое имя Махатмы или, скажем, мыть его ноги. Заметьте, это я еще не критиковал его, а просто написал «Ганди»… Я вас покину, извините.

И с гранкой на руке он двинулся обратно в кабинет. А я, с грузом книг и журналов, — обратно на раскаленную улицу, в многоголовую толпу.

…И только когда стемнело, и птица куай закончила в моем саду свою вечернюю серенаду (куай, куай, куай — все выше тоном), торжествующая Мартина доложила: телефон, сеньора.

— Элистер, даже не думайте, что я настолько глупа, чтобы на вас сердиться. Я все знаю. Кроме одного: вы собираете чемодан?

Пауза, в течение которой я смотрела во тьму сада.

— Послезавтра, на «Таламбе», — ответил он, наконец, и я совершенно не удивилась. — Нас держали на цыпочках весь прошлый вечер и весь сегодняшний день, хотя разговаривать с нами было не о чем. Полный хаос, по коридорам топают озверевшие инспекторы… А в итоге — домой. Жаль. Очень жаль.

— Вы вчера назвали меня птицей, Элистер…

— Исключительно в знак уважения и симпатии…

— Так вот, позвольте проявить птичье любопытство и спросить — факт убийства господина Уайтмена палочками для еды установлен уже официально?

Элистер снова замолчал, а потом усмехнулся:

— Я забыл, кто вы на самом деле… Иначе откуда бы вам знать его имя, которого, между прочим, не было в газетах… Но боюсь, что вас временно разжаловали из птиц, пока нет замены Уайтмену. Или, скажем так, вы — птица без гнезда. Как и я. Это объясняет ваше поведение. Ну, а я — разжалован до ранга пассажира «Таламбы». Нет, Амалия, установить что-то уже невозможно. Труп пролежал на солнце слишком долго, насекомые, змеи… нет, я не буду беспокоить вас подробностями. Его пришлось похоронить в Алор-Старе, заключение коронера — убит ударом тонкого тупого предмета в мозг, через глаз. И еще был второй удар, в висок, но тут не уверен даже коронер. Но мы с вами знаем, как было дело. А больше не знаем ничего. Хотя вы-то останетесь, и в итоге вам все будет известно.

— В итоге — да, — сказала я голосом Маты Хари. И сделала паузу, ожидая, ожидая…

— За мной приглашение потанцевать в мой отель. Я дал вам слово, — железным голосом сказал Элистер.

И я перевела дыхание.

— Кстати, Элистер, — а что это за отель?

— «Раннимед», — сказал он без энтузиазма. — И не думайте, что мы купаемся в роскоши. Тут есть одно крыло, которое использует для своих гостей ваша полиция… Не очень роскошное, но ничего.

— Знаю это крыло, — уверенно сказала я. — О последствиях приглашения такой женщины, как я, в этот отель вы предупреждены?

— Пусть собратья не подадут мне руки на причале и напишут письмо в Калькутту. Какого дьявола, почему мы не можем сделать невозможное? Без этого неинтересно жить.

— Впечатляет. Знаете что, Элистер, я зарезервирую это приглашение за собой и использую его против вас в любой момент. Но вы уверены, что вам следует танцевать, если только что убили вашего…

— А, черт… Я, конечно, в глаза его не видел, но…

— Знаете что — я плохо выполнила поручение своего калькуттского сородича и не показала вам весь город. Давайте… ну, хоть поднимемся к буддийскому храму в Айер Итаме, там можно будет спокойно поговорить. А что касается вечера — решим по вдохновению. Ну, что — завтра в девять утра у входа в «Раннимед»?

— Бесспорно.

Пусть и разжалованная из птиц, я вздохнула, и душный ночной воздух погладил меня теплой лапой по лицу.

5. Они безнадежны, Амалия

Над головами — пагода Рамы Четвертого (она же — Пагода миллиона будд), как башня из сказки, облепленная странными балкончиками и колоннадами.

Под ногами — светло-серые плиты площади, обнесенной чем-то вроде крепостной стены, между зубцами которой замерли десятки абсолютно одинаковых бодисатв.

Отблеск солнца на гладкой коричневой коже обнаженного плеча плывущего мимо монаха.

Отдаленный хрип граммофона из домиков внизу, на склоне, под широкими банановыми листьями: хм, новинка — On With the Dance Бена Поллака.

Глупое хихиканье и шарканье ног очередной группы туристов: то ли наивные американцы с их квадратными фотокамерами, то ли английские юнцы, отправившиеся к опасностям и запретным удовольствиям в колониях.

И мы с Элистером, непочтительно устроившиеся с сигаретами у ног одного из бодисатв в тенечке. Посматривающие через амбразуру на ржаво-шоколадную чешую черепичных крыш города там, далеко внизу, — но в основном друг на друга.

— Элистер, что за детское упрямство? Зачем надо танцевать со мной именно в «Раннимеде»? Ну, будут неприятности. Мы ведь даже не говорим с вами о какой-нибудь там любви. Мы друзья, Элистер, и только. Если, конечно, может быть дружба между англичанином и португалкой. Да еще такой, у которой не меньше пинты малайской и сиамской крови.

— Почему это не может быть дружбы между англичанином и португалкой?

— Потому что ваши пираты украли у наших пиратов награбленное добро. Вот эту страну. Мои предки захватили и разграбили Малакку в начале шестнадцатого века. А потом появились сначала ваши союзники голландцы, а потом и сами ваши предки. Отобрали все награбленное, записали моих предков в «евразийцы» и отправились играть в свой крикет. Общего у нас с вами только одно — кровь пиратов.

— Амалия, мои предки, к сожалению, не пираты. А мирные шотландские пастухи.

— А вы поищите — может быть, какой-нибудь прадедушка был пиратом?

— Увы.

— Ну и что тогда за пиратская идея — бросать своим собратьям вызов?

— Не впервые. Пусть вычтут у меня из жалованья за каждый танец с вами. И пусть вспомнят, в каком веке мы живем.

— К сожалению, не в лучшем. Вычтут, а то и будет хуже. Вам придется тогда бедствовать. Вы ведь не очень богаты? Хотя, раз вы англичанин, у вас в Калькутте свой домик, слуга и водонос?

— Так и есть, но это даже не рупии, а анны. Я респектабельно беден, как и положено шотландцу. А у вас есть домик и слуги?

— Да, и тоже двое. Я трудолюбивая молодая леди. Работать в кабаре — отличный способ зарабатывать деньги. Так вы любите бросать вызов, Элистер? В теннисе? Гольфе? Крикете?

— И не только. Когда я вижу дурака, то считаю: он создан для того, чтобы ему бросить вызов. Если начинает надоедать.

— Очень уж много дураков, Элистер. Может быть, не надо им на радость разбивать лоб о каменную стену? Может быть, лучше перехитрить их?

— О, вот это сложно. И долго. Лбом о стену — куда эффектнее… Но вы правы, Амалия. Мы с вами — два евразийца, я — в качестве почетного члена этого ордена, если примете. Нам надо быть умными.

— А они нас за это не любят — за ум, не правда ли? Знаете, что говорят ваши соотечественники о тех своих коллегах, которые изучают все эти бесчисленные китайские языки?

— Нет, в Калькутте таких нет.

— Они говорят, что эти люди становятся мрачно-торжественными, неразговорчивыми, проявляют склонность говорить цитатами из мудрецов китайской древности, да еще и жить по заветам таковых.

— Изумительно. А знаете, Амалия, как называют мои соотечественники на индийской гражданской службе таких, как я, которые вместо спорта уходят с головой в санскрит, хиндустани, тамили, бенгали и прочее?

— Гуру.

— К сожалению, по-другому. Cranks. Свихнувшиеся.

— А как мы с вами назовем публику, которая щелкает вон там своими идиотскими камерами, не имея понятия, что они, собственно, снимают?

— Вон тех? Которые сходят с корабля в солнечном шлеме и темных очках и в ужасе озираются на толпу диких, грязных, заразных азиатов?

— Которые, увидев на стене своего отеля серенькую чичаку, спасающую их от мошкары, с криками «ящерица, ящерица» бьют ее каблуком или ручкой от щетки… Чичака, друг дома, пожиратель насекомых, — это ведь здесь почти то же, что у вас — корова, священное животное.

— А, это ваши лары и пенаты, вот как они тут выглядят — на четырех лапах…

— А еще эти люди через каждый час моют руки марганцовкой и демонстративно вытирают их одеколоном, отчего распространяют удушливую парикмахерскую вонь. Смотрят на вкуснейшую еду в мире с дрожью ужаса и пробуют ее так, будто совершают подвиг — при этом путаясь в палочках. Демонстративно выбрасывают наземь лед из стакана: в нем заморожена зараза. Потом глотают для дезинфекции дозу чего-то крепкого из фляжки, в результате сидят с красной физиономией, истекая потом. Наконец не выдерживают, требуют кровавый бифштекс и прочую цивилизованную пищу — и, конечно, ложатся в каюте с расстроенным желудком: кто же ест в Стрейтс-Сеттлментс европейскую еду, которую тут не умеют готовить? Ни китаец, ни индиец никогда не будут есть в этом климате мясо с кровью, именно из-за желудка.

— Они безнадежны, Амалия! И я не про китайцев или индийцев.

— Всех усыпить, Элистер!

— Начиная с вашей полиции. Они никогда не раскроют убийство этого несчастного Уайтмена — посмотрели бы вы, как они вчера бегали кругами и какие вопросы задавали нам, будто весь наш калькуттский десант — это группа подозреваемых. Кстати… Дорогая и уважаемая Амалия, а вы знаете, что выяснилось насчет того человека, который был убит у храма? Его привез пуллер, выгрузил из рикши прямо в пыль дороги — уже в таком виде, как мы с вами наблюдали. Замахал руками, призывая людей, а сам схватился за рукоятки своей рикши и сгинул. Видимо, вывалить убитого им седока в канаву он не мог — кругом были люди. То есть вы знали, что убийства совершают именно пуллеры рикш? А откуда?

— Да? Потрясающе. Не может быть… Ну, давайте раскроем еще одно дело. Вместе мы можем все. Вы знаете все, что знает полиция. Я знаю все, что происходит в городе.

— А что, если мы раскроем дело, это даст нам возможность безнаказанно потанцевать в «Раннимеде» в мой последний вечер? И никто не скажет, что я не могу танцевать, если мой коллега убит?

— Разве что даст моральное право. Давайте вот как: я включу на полную мощность свое птичье любопытство и допрошу вас. А вы потом допросите меня.

— Великолепно.

— Итак, забудем на время об Уайтмене. За кем следил осведомитель полиции у Змеиного храма?

— Так. Неожиданное начало. Ни малейшего понятия. А может, вообще ни за кем не следил.

— Он что, никак не фигурировал во всех полицейских разговорах вчера? Несмотря на то, что его убили тем же способом?

— Ну, что вы. Фигурировал. Полиция считает, что появилась некая банда, которая убивает вот таким орудием. Но как можно напрямую связать убитого китайца, который иногда что-то рассказывал полиции, и убитого англичанина — нет, пока что речи об этом нет.

— Но это предельно странно. Элистер, вы сами что думаете — чем был занят убитый осведомитель в тот день у храма?

— Вы ведете к тому, что он следил за мной. Или охранял меня. Но из вчерашних разговоров я понял очень хорошо: никто не знает, зачем этот человек оказался у храма. Это значит, что полиция его туда не посылала. Иначе это как-то бы мелькнуло в разговоре.

— Может быть, Уайтмен его туда послал, несколько дней назад? Ну, хорошо — а о чем вообще вас, калькуттцев, расспрашивали коллеги? Что их больше всего интересовало?

— Какой странный вопрос, Амалия. Но у меня есть на него странный ответ: их интересовало, что мы знаем. Они пытались понять, зачем мы приехали. Меня все время расспрашивали, что мне сказали перед отъездом, какие инструкции дали. Но поскольку мне нечего было ответить… О целях нашего приезда знал, похоже, только Уайтмен. Вот даже вы не знали, иначе бы уже мне все рассказали. Когда это стало ясно, мы стали сразу же всем неинтересны, они дали телеграмму в Калькутту, оттуда пришел ответ — выслать нас домой. А дальше они расследуют это дело сами, без нас.

— Не имея понятия, что и где искать?

— Да, пока что такое возникает впечатление. Я понимаю, что вас интересует, Амалия. Да, обычная полиция — в полном неведении об операции их более секретных собратьев.

— Это утешает. Так, по вашим ощущениям, хоть кто-то знает, зачем Уайтмен отправился в каменоломню?

— По моим — нет. Они в полной растерянности.

— Его тело подбросили туда или его там и убили?

— Как я понял, очень трудно это сейчас установить. Но похоже, что он вышел из гостиницы в Алор-Старе и поехал куда-то, возможно — в каменоломню. Ну, вообще-то прошел всего один день, Амалия. Они что-то еще выкопают. Но проблема в том, что Уайтмен в своем, так сказать, архивном департаменте был, оказывается, один, помощник его оказался в Англии…

— …вот отчего ему в помощь выписали всех вас. Так, про меня речь шла?

— Если у меня еще и были сомнения насчет того, кто вы такая, то теперь уж… Да, меня спрашивали, что эта дама делает рядом со мной. И я ответил честно, что я привез вам рекомендательное письмо от вашего калькуттского родственника, и вы пытались мне показать город. Еще мне сказали несколько слов по поводу… вообще женщин…

— Не скрипите зубами, Элистер, я представляю, что они могли именно про меня сказать, а не вообще про женщин. А теперь вопрос: раз они про меня спрашивали, то где именно нас с вами видели вместе?

— У храма с зелеными… да, да, я помню… Нет, не там. Потому что Корки я ничего не сказал о вас, а осведомитель, который нас там мог видеть, был немедленно убит и вряд ли мог кому-то о вас рассказать. В остальных местах мы были вдвоем, и нас не видел никто… И тогда — вы правы — все очень странно. А, нет, еще мы встретились среди целой толпы полицейских на той улице, где нашли склад с динамитом…

— Динамит. Отлично. Теперь я предоставляю вам право допросить меня. Но до того я должна признаться в одной страшной вещи. Элистер, я долго шутила, но сейчас время шуток, кажется, кончается. Я просто молодая леди, работающая в кабаре. Не более того.

— И вы говорите это после блестяще проведенного допроса? Не смешите меня, Амалия. Никогда в это не поверю.

— Meu Deus, tens a cabera dura!

— Меу деуш… Я не успею выучить португальский, Амалия, мне ведь завтра уезжать. Но «дура» — это, видимо, «твердый»?

— Вы все-таки знаете французский, помимо слова «шьен». Но на португальском «дура» — это «упрямый». Если вам нравится считать, что вы скорее «твердый», — тем лучше. Итак, ваша очередь допрашивать.

— Сначала выводы. В том числе из вашего допроса. Местная полиция не способна раскрыть это дело, потому что оно касается сами знаете какой ее части. И наша четверка не способна ей помочь. Мы завтра уедем и, возможно, ничего никогда не узнаем. А вам здесь придется подбирать осколки, когда Уайтмену пришлют замену — из Сингапура, видимо? И вы уже этим сейчас занимаетесь параллельно с обычной полицией, так?

— Я устала спорить.

— Но давайте начнем с другого конца. Простая логика: мы имеем дело с какой-то бандой, убивающей палочками для еды. Вывод первый: это китайцы. Вывод второй: это банда.

— Браво, Элистер!

— Подождите. Не всякая банда имеет настолько серьезные проблемы с полицией, чтобы атаковать не только осведомителей, но и самих полицейских. Ну и что вы, зная местную обстановку, можете на это сказать? Наугад, учитывая, где и на кого вы работаете: это политика? Коминтерн?

— Непохоже, Элистер. Коминтерн — это рабочие кружки и запрещенная литература. Здесь мы знаем о таких штуках разве что из газет. Хотя рабочие — это по большей части именно китайцы и немножко ваших, индийцев. Кружки, пропаганда… Но они конспирируются, а не атакуют полицейских. И у них, думаю, есть револьверы и все прочее. А тут нечто иное.

— Нелегальная иммиграция? Проституция? Контрабанда?

— Иммиграция здесь легальна вся. За последнее десятилетие сюда въехало два с половиной миллиона китайцев, и все легально.

— Да, я знаю, малайцы не любят работать.

— Больше слушайте всякий бред. Малайцы владеют землей, они отлично на ней работают и выращивают все что угодно, от папайи до риса. Зачем им наниматься на оловянные шахты? А потом, здесь, в Пенанге, до Лайта вообще был необитаемый остров, покрытый джунглями. Сингапур до Раффлза — в точности то же. Люди были и остаются нужны, так что только в этом году тысяч двести китайцев в Малайю въехали, и едут еще. Итак, это легально. Проституция… Кэмпбелл-стрит платит кому надо «чайные деньги». Контрабанда? Возможно, но вы сами заметили — как Коминтерн, так и контрабандисты убегают от полиции, а не нападают на нее. Так что я понимаю нашу полицию — дело уникальное.

— Почерк убийц, палочки и прочая экзотика. Вы же видите, куда я клоню, Амалия: эти ваши китайские секретные общества, триады. Вот у них бы хватило наглости…

— Секретные общества запрещены в 1890 году. До того тут были войны между секретными обществами, а белые строили поперек Бич-стрит баррикады. Сегодня… конечно, любой житель Малайи скажет вам, что общества никуда не исчезли, они есть и будут всегда. Это не секрет. Но, Элистер, — в том-то и дело, и я об этом давно уже думаю — палочками тут не убивали никого и никогда. Ритуальное оружие тайных обществ совсем другое. Ножи. Кинжалы. Ну, у них бывают встречи буквально в джунглях, на расчищенных полянах, в милях от шоссе. Полиция находила там емкости с кровью, куда все макают пальцы со свежим порезом и приносят в очередной раз клятву. А вот если кто-то клятву нарушит… Когда на таких сходках в джунглях наказывают предателя, то каждый член триады наносит по удару, так что это очень характерные убийства. В Пенанге тоже года два назад раскрыли место таких встреч — позади кладбища Бату Лангчан.

— И обычная полиция это тоже знает?

— Все об этом знают. Триады, однако, никогда еще не нападали на англичан. И еще одно: не вижу смысла вызывать из Калькутты людей, если речь идет о китайских триадах. Тогда уж из Гонконга…

— Так. Но банда есть, и на этом мы согласимся. Что вы так загадочно на меня смотрите — я что-то упустил, Амалия?

— Скорее не поняли мой намек. В какой момент я прекратила вас допрашивать и отдала вам слово — заметили? Нет. Хорошо. Вы когда-нибудь были в каменоломне?

— Никогда. Что мне там делать?

— А что там было делать Уайтмену, даже притом, что мы знаем, что заведовал он не архивом? Вот скажите, Элистер, что можно найти в каменоломне?

— Если я скажу, что камни, вы опять перейдете на португальский. Какие там будут ругательства в этой ситуации?

— Buru. Это еще одно животное, кроме вашего шьена. Такое животное, которое очень dura.

— Какая интересная проблема… А — это осел, Амалия.

— Правильно. Так вот, что, кроме камней, можно найти в каменоломне?

— Телеги. Быков. Лопаты, кирки. Каторжников?

— Мысль интересная. Вы действительно никогда не были в каменоломне. Потому что сегодня камень там добывают не кирками каторжников, а куда более современным способом.

— Динамит. Ах, вот, значит, что. Конечно, динамит.

— Наконец-то. Вы же сами сказали — кто играет с динамитом… Но тут моя голова отказывается работать дальше, Элистер.

— Моя голова, с помощью вашей головы, выстраивает цепочку. Нас видели вместе у взятого полицией нелегального склада с динамитом. Уайтмен еще раньше отправился в такое место, где есть динамит. И там его убили. Но он успел сообщить…

— Вы уверены, Элистер? Об этом складе, возможно, сообщил тот самый осведомитель, который потом следил за вами. За нами, точнее. Их за этим и держат — следить, сообщать. Но и он был тоже убит. После Уайтмена. Возникает вопрос: тут явно — динамитное дело, но при чем здесь ваша четверка? Она приехала по этому делу — или совсем по другому?

— Если судить по поведению обычной местной полиции, то они не имеют понятия. Так что оба варианта подходят. Мы могли приехать по одному делу, а другое — динамитное — дело все испортило. И тут уже отказывается работать моя голова.

— Однако две наши бедные головы неплохо поработали для одного раза, Элистер. И как жаль…

— Мы же собрались сделать невозможное. Ну, и давайте это делать дальше. Сегодня мы танцуем в «Раннимеде». Завтра я беру чемодан и сажусь на проклятую посудину. Но, Амалия, нас разделяет всего лишь какой-то там Бенгальский залив. Способ первый: я разговариваю со своим начальством и прошу вернуть меня сюда. Расследовать дело, что угодно… Способ второй: есть отпуска, пусть даже за свой счет. Вы говорите, мы друзья? Ну, и почему я не могу съездить на неделю в соседнюю колонию повидать друга?

— У вас отлично получается с невозможным. Поэтому вы и meu amigo.

— Ваш португальский все понятнее и понятнее.

— А кроме того, я не зря привела вас сюда. Мы — на склоне знаменитого Холма журавля, и там, где вот эта башня, — это ключевая точка, глаз журавля. Даосы говорят, что сюда приходят, чтобы достичь просветления. У нас оно налицо.

— Вы преувеличиваете. Дело не раскрыто. А все потому, что в таких местах мне хочется тихо, даосам и буддистам назло, петь «харе Рама, харе Рама…».

— Вы хотя бы принадлежите к церкви Англии?

— Вообще-то, кажется, да. А вы, конечно, католичка?

— Еще как.

— Пусть это будет самой большой нашей проблемой.

— Просветление придет, Элистер. Мы сейчас пойдем вниз через Ворота облегчения души… Можно взять вас под руку, пока мы спускаемся? У вас могут быть проблемы даже из-за этого, кстати… Так вот, Пенанг — это вообще такой остров, где сходятся стрелы рока. И раз уж вы сюда приехали, значит, и вас коснулась рука судьбы. Вот я расскажу вам историю… Видите, там такая штука с рогами — называется троллейбус, мы идем к нему… Наша гордость. Трамваи уходят в прошлое. Так вот. Вы уже гуляли вокруг Форта Корнуоллис?

— И по всей Эспланаде, мне не хватало вас.

— С ним связано две истории. Одну расскажу как-нибудь потом… ах, вы ведь уезжаете… а вторая — это про одного молодого британского полковника, который приехал сюда с десантом морских пехотинцев — почти как вы, Элистер, — собираясь высадиться у стен Манилы и отобрать у проклятых испанцев Филиппины. В 1800 году. А поскольку команды воевать с испанцами все не было, полковник — его тогда звали просто Уэсли — застрял тут и начал улучшать здешние фортификации. На бумаге. Он, правда, посоветовал перенести форт на пару миль к югу, но без этого обошлось. Зато по его письмам в Лондоне все наконец поняли, что Пенанг — ценная штука для британской короны, и город решили сохранить. Да-да, в тот момент были разные мысли насчет его судьбы — ведь поселению было всего четырнадцать лет. Полковник уехал, как уедете вы…

— Амалия, у меня заранее шевелятся волосы на голове — что с ним стало, с этим Уэсли? Его выгнали со службы за дружбу с евразийками?

— Пусть бы попробовали. Он победил Наполеона. К тому времени, правда, его называли уже по-другому — герцог Веллингтонский… Здесь такой остров, Элистер.

Пауза. Мелькание банановых листьев и наклонных стволов кокосовых пальм за окном.

— В восемь у входа в «Раннимед»? Сегодня не нужны вечерние костюмы. А то у меня его с собой нет.

— Восемь, да? «Какой удивительный свет появляется в ее глазах…»

— «…когда моя детка улыбается мне».

— И весь бэнд вместе — па! Па! Па!

…Пока мы ехали на задумчивом троллейбусе в город, констебли вылавливали из черной слизи сточной канавы на Чулиа-стрит два тела. Одно — с торчащими из глазницы палочками для еды. У другого палочек не было, лишь кровавая дыра на месте глаза.

Эндрю Уэтерботтом и Гарольд Финк. Два молодых человека из Калькутты, приехавших за пару дней до Элистера и Корки. Служащие бенгальской полиции.

Я этого не знала до момента, пока в моем домике со стеклянным шаром не раздался звонок от Элистера, для которого, понятное дело, танцы теперь уже точно были неуместны.

6. О пользе соусов для мяса, грибов и овощей

Утро, все как всегда: неторопливо разворачиваемая на балконе, на кофейном столике, респектабельная газета. К ней — кофе из чашки белого веджвудского фарфора, с пастушками и овечками. Золотые лучи, пытающиеся пробиться в этот громадный тенистый туннель ветвей, который представляет из себя наша Келавай-роуд с ее двухэтажными домиками среди садов.

Для того чтобы чувствовать себя утром полноценным человеком, мне не хватает только очков в тонкой золотой оправе — но что же делать, если у меня хорошие глаза.

И — хочется сказать: «как всегда» — в «Стрейтс Эхо», на первой странице, ничего про новое несчастье, обрушившееся на многострадальную полицию. На остальных тоже. Элистер не сообщил мне накануне, по сути, ничего, кроме слов «опять все то же, кошмар полный, все допросы с самого начала, потом расскажу».

Я тогда не представляла, что эти убийства ввергли розовое здание на углу Бич-стрит и Лайт-стрит в состояние такого отчаяния, что даже гордая «Стрейтс Эхо» в лице господина Биланкина задумалась: что делать — сообщить все как есть, рискуя тотальной паникой в городе, или проверить факты получше, подумать, в каких выражениях их обнародовать… в общем, на целые сутки сделать вид, будто ничего не было?

То есть утром я знала, и очень хорошо, только одно: что бы там опять ни произошло, со мной и Элистером — то есть с нами, особенно если мы вместе, — никоим образом не может случиться ничего плохого. Правда, к этому моменту я уже чувствовала абсолютно отчетливо, что угроза существует для нас обоих, пусть непонятная, зато реальная. Но… но ведь это же были мы! А раз так, то в итоге — после сложных приключений — с нами могли случиться лишь самые восхитительные события.

Вот они и начали происходить. Потому что, судя по всему, Элистер не уедет сегодня, да ведь и завтра тоже не уедет, потому что расписание на Калькутту… что там в нем значится (шуршание газеты, спугивающее нахального Афонсо)… Итого — как насчет трех дней? Да это же просто подарок — еще три дня изображать из себя опытную, если не сказать хуже — известную, шпионку!

За эти дни, подумала я, слушая чириканье птиц в саду, можно наговориться о чем угодно — о камнях Форта Корнуоллис и стенах португальской Фамозы в городе моих предков — Малакке…

Тут я задумалась совсем не о камнях, а о том, почему жизнь устроена так обидно: в Элистера Макларена следовало бы влюбиться как в мужчину — длинного, с немодной лохматой головой (я представить себе не могла его с обязательным приглаженным прямым пробором и моноклем). И еще, видимо — с приятными кустиками волос на груди.

Я попыталась вообразить эти кустики — и ничего особого не ощутила.

Потому что одни мужчины — роковая загадка, голос или запах их тела волнует так, что начинаешь краснеть от собственных мыслей. А тут — нечто совершенно иное, ну, вроде как собрат-студент, встретившийся через пару лет после Кембриджа. Расстаешься с ним вечером — а уже утром грызет досада: за ночь в голову пришла потрясающая мысль, ее можно было бы высказать Элистеру, а он бы ответил, наверное, вот что… И никакого тебе желания трепетно прижаться к железным мускулам его груди и ощутить бедром (а в нашем с ним случае, наверное, животом) его растущее волнение. Мало ли что у него там растет — пора посмеяться над французскими собаками и зелеными змеями, что куда интереснее.

Это у Шекспира, что ли, были такие строчки:

И начинаний самых лучших пар В свисток уходит вместо поршня.

Нет, все-таки не Шекспир. А какая-то пакость. Особенно насчет поршня.

Я выбрала дерзкий полупрозрачный костюм, который может пойти только такой темноволосой молодой леди, как я: черный фон, на нем — красные и белые пионы, причем белый цвет был просто ослепительным, а красный горел призывным огнем за несколько ярдов.

Бросила недочитанные журналы в корзинку велосипеда, подумала о том, что Мартине следовало бы провожать меня утром на службу со словами «ваш велосипед, сеньора». Но поскольку она фактически вырастила меня, начиная с девчоночьего возраста, ничего подобного ей в голову не приходило.

Прошла мимо другого обитателя моего дома — Мануэла, который сидел в раттановом кресле у входа в свое личное обиталище, узенький двухэтажный домик слева от входа в ворота сада. Жил он в комнате-коробке на втором этаже этого домика. Мануэл, в длинных шортах и любимой старой рубашке, нацепив очки, внимательно изучал лондонский еженедельник «Правда», на последних, технических его страницах, и бормотал что-то вроде:

— Ну, если только «Изотта-Фраскини». А так — извините, опять недолет, и очень большой… Пятилитровый мотор так просто не догнать…

— Бу-у-у, а-а, ха-ха! — страшным голосом сказала я у него над ухом, Мануэл снял очки и обреченно сказал: «Доброе утро, сеньора».

Так и не почувствовав себя королевой своего маленького двора, я тронулась в кабаре, и в ушах у меня, набирая силу, зазвучали эффектно-резкие аккорды меди несравненных шанхайцев во главе с Лимом.

Дурацкие слова, Дурацкая мелодия, Дурацкие слова, Дурацкая мелодия — Ра, ра, ра, ра, дзынь.

А когда через двадцать минут я доехала до торжественно замерших веерных пальм, обмахивающих крупную серую чешую металлического козырька над входом, я поняла, что чудес не бывает, в последнее время кое с кем все шло что-то уж слишком хорошо.

Потому что у черного провала входа обреченно стояла Магда, без блесток, без саксофона, и ждала меня, выставив вперед маленький подбородок под скорбно сложенными губами. А ведь еще утро, то есть время, когда Магда вообще редко показывается в нашем мире.

— Всю ночь не было? — поняла я ее без слов.

Подбородок обреченно дернулся вниз.

— Извини, я не хотела тебя беспокоить, — сказала Магда басом. — Я просто собиралась сказать, что меня не будет некоторое время, но к ночи — появлюсь, даже не сомневайся…

— Ах, да о чем ты, — махнула я рукой. И повторила движение — подзывая рикшу, которая мгновенно отделилась от ряда белых домов напротив.

Конечно, Магда обошлась бы без меня. Более того, обошлось бы и без нее самой — хватило бы какого-нибудь парня посильнее из официантов, правильно проинструктированного. Но Магде попросту страшно, ей надо, чтобы я была рядом. Потому что однажды придет день, когда…

— Кэмпбелл-стрит? — спросила я.

— Надеюсь, — чуть сварливо сказала Магда. — Если он ни с того ни с сего сменит лежбище, мы не найдем его никогда. Все узнаем потом из полицейской хроники.

Кэмпбелл-стрит, соединяющая две главные улицы — Бич и Пенанг, — не так уж велика, но зато имеет несколько довольно занятных имен. Собственно, каждая улица города имеет по нескольку названий, одно из них — официальное (в данном случае то самое, Кэмпбелл). Но не все обитатели улицы способны такое слово выговорить. Малайцы, например, называют эти два чуть кривых ряда тесно лепящихся друг к другу домов «джалан Нонья Бару» — «улица Новых Девочек». Китайцы именуют ее по-разному, потому что китайских языков слишком много. На кантонском, например, тут Улица Цветов — цветов сливы, кажется. До Великой войны красные фонари висели над каждым входом, а после войны появилась Лига Наций, которая приняла против Кэмпбелл и других подобных улиц всемирную конвенцию. И уже два года как «новых девочек» из Китая не привозили. В идущих сплошным рядом кофи-хаусах «старые девочки» — строго одетые молодые леди — подают сегодня чай, что-то покрепче. В общем — именно на этой улице остались лишь те удовольствия, что разрешены. Есть, правда, другие улицы.

— Это здесь, как я помню с прошлого раза, — нервно сказала Магда, оглядываясь на вывески приемной доктора Там Сю Мина и перм-салона рядом с ней.

— Или напротив… По крайней мере начнем отсюда, — стащила я ее за локоть с рикши.

Искать в этот раз пришлось долго, пока знакомый китаец не узнал нас и не показал пальцем вправо и наискосок.

Мы вошли; в глубине кофи-хауса, среди липко-сладкого воздуха, на диване полулежал какой-то китаец, еле поднимавший голову от подушки. Он улыбнулся нам беззубо, потом вяло наклонился над черным лакированным столиком, очень медленно потянулся к горящей масляной лампе — потянулся иглой, на конце которой был шарик темно-коричневой массы. Чуть поджарил шарик на огне, потом макнул его в стоявшую рядом жестяную банку, снова поднес к лампе. Наконец, аккуратно погрузил готовый испекшийся шарик в бронзовую трубку с длинным мундштуком, сделал затяжку и прикрыл глаза.

Мне всегда казалось, что эти люди испытывают особое удовольствие, когда рядом в такие минуты кто-то стоит.

— Амалия, — несчастным голосом сказала Магда, я вышла из своего паралича, и мы тронулись по лестнице вверх. Пуллер рикши, повинуясь жесту Магды, топал за нами.

Второй этаж — два ряда лежанок и столиков между ними, неподвижно простертые фигуры… нет, один еще шевелится — вон, подносит мундштук к губам.

Третий этаж; залысины с капельками пота, влажная бородка, тощие руки и ноги — мы пытаемся заставить Тони сначала лечь на спину, а потом пуллер и Магда без малейшего усилия сажают его (он много не весит) и пытаются взять под мышками. Голова Тони болтается вправо-влево, очки падают на грудь, и он вдруг, не открывая глаз, совершенно отчетливо произносит:

— Господин президент, вы абсолютно правы. Достаточно послать две канонерки вверх по Жемчужной реке. Пусть войска принесут присягу в Шаогуани. Оттуда — на север. А здешним мятежом займутся другие.

Магда и пуллер тащат Тони вниз, он улыбается, ноги его волочатся по ступеням. Магда поворачивается ко мне и, чтобы подержать светскую беседу, говорит:

— А теперь он не сможет нормально есть дня три…

Хозяин заведения мелко и ласково кивает нам на прощанье, в знак того, что все счета оплачены. Рикша ввинчивается в толпу других повозок и редких авто. Три намертво схваченные перманентом волны золотых волос Магды, а также ее нос мелькают в луче света — она нервно поворачивается и пытается что-то еще мне сказать, но ее уже не слышно. Голова Тони подпрыгивает на ее плече.

Я, оставшаяся на улице, вдруг разом понимаю, что мир устроен сложнее, чем хотелось бы. Беру другую рикшу и еду прямо и налево, в начало Бич-стрит, в полицию.

К человеку, который может ответить на несколько моих вопросов.

— Инспектор Тамби Джошуа, пожалуйста, — говорю я сикху-констеблю у входа. Тот обжигает меня взглядом черных глаз, сверкающих повыше громадных бороды и усов и пониже монументального тюрбана, и начинает переключать рычаги на тяжелом эбонитовом устройстве.

Почему бы ему просто не пустить меня наверх? Однако спорить с сикхами бесполезно, это люди из железа, сикх будет вежлив, но сделает по-своему.

Тамби, легко касаясь деликатными черными пальцами перил, спускается, видит меня и…

И не выражает никакого удовольствия. Что предельно странно.

Немногие в городе могут так же легко, как я, произнести настоящее имя этого человека — Синнатамби Кришнавелупиллам. Это совершенно нормальное имя для тамила, а Тамби — бесспорный тамил: великолепная улыбка (крупные белые зубы на фоне практически черного, с тонкими чертами, лица); курчавые волосы, которые будут смотреться очень эффектно, когда поседеют; длинные худые конечности… Но не следует ожидать, что коллеги в здешней полиции — точнее, британские коллеги — станут выговаривать такое имя правильно. И стоит ли удивляться, что Тамби, единственный инспектор-индиец среди британцев, как бы совершенно случайно по религии не индус, не мохамеданин, не сикх — а христианин. И не просто христианин, а католик, благодаря чему мы с его сестрой учились в «монастыре на Лайт-стрит», лучшей в городе школе для девочек (длинные колоннады, удивительной красоты сад, дорожки, посыпанные мелом, оставлявшим следы на наших черных башмаках).

Но хотя Тамби носит христианское имя Джошуа, он очень ценит людей, которые могут выговорить его… как это сказать — настоящее? — имя: вот это, Синнатамби Кришнавелупиллам.

И вот этот человек совершенно не рад меня сейчас видеть. Более того, первыми его словами после «здравствуй» оказываются:

— Я ничего не знаю, Амалия. Я этим делом не занимаюсь.

Можно было бы спросить «каким делом», но я — как это гораздо позже оказалось — нашла другой очень хороший вопрос:

— А чем ты вообще тут занимаешься, Тамби? Ты же возглавил недавно какой-то департамент?

— О, занимаюсь портом — лодочками, судами, немножко железной дорогой, — чуть расслабился он.

«Портом? — подумала я. — Что бы это было — контрабанда оружия из Китая на Яву или Суматру или что-то куда менее захватывающее?» А Тамби смотрел на меня обвиняющим взглядом:

— Амалия, что происходит, как ты оказалась связана со всей этой историей?

— Элистер Макларен, — мгновенно отозвалась я, вглядываясь в его глаза с покрасневшими белками.

— Да, я догадываюсь. Он жив, цел, в отличие от двух его коллег.

— Ах, вот, значит, что. Что стало с коллегами? Кто они, Тамби?

— Эндрю Уэтерботтом и Гарольд Финк, из калькуттской полиции. Убиты. Больше ничего не могу сказать. В газете это будет завтра, но без подробностей. Да их и вообще пока нет. Амалия, я не могу долго с тобой разговаривать. Нас могут увидеть… То есть…

— Что такое, Тамби? Нас — могут — увидеть? Ответь мне быстро, что это значит и насколько это опасно? И для кого опасно?

Тамби молчал, его длинное изящное лицо было очень грустным. Иногда его глаза быстро обшаривали дальний конец коридора, где мелькали какие-то фигуры.

— Уезжай, Амалия. Отдохни в Сингапуре. А лучше в Сиам, в Бангкок, — выговорил он наконец. — На месяц.

Повисла длинная и странная пауза. Я не отрывала взгляда от застывших черт моего друга.

— Я — в Бангкок? На месяц? Тамби, а как насчет Элистера Макларена — опасность угрожает и ему? — нашла, наконец, слова я.

— Ну, этих, Эндрю и Гарольда, же убили, — разжал губы он. — Ему с Коркораном лучше тоже уехать домой побыстрее.

«А если он уедет, опасность исчезнет совсем?» — хотела спросить я. Но тут из крашенных белым дверей ярдах в пятидесяти от нас вышла целая толпа напряженных и злых мужчин.

Тут последовала маленькая сценка: все инспекторы чуть ли не щелкают каблуками, расступаются, в образовавшемся коридоре виднеется бритая и украшенная пушистыми висячими усами голова начальника полиции. Его крупная фигура удаляется по коридору, и тогда все прочие головы образуют кружок вокруг светлого седоватого ежика Лайонелла Стайна. Тот уже не смеется, как это было у нас в кабаре, с Магдой, но люди все равно сосредотачиваются вокруг него, как опилки вокруг магнита. Он сухо щелкает пальцами и раздает собравшимся поручения: тебе — вот это, тебе — вот то. И видно, что чего-то подобного местным полицейским и не хватало: вот этого подтянутого человека с продолговатым сильным лицом, светлыми бровями и повелительной рукой, которая издает эти щелчки.

О, из двери показывается обладатель встопорщенных светлых усиков и внимательных глаз, Корки. А над ним в дверном проеме возвышается лохматая голова субинспектора Элистера Макларена. Они так и не присоединяются к толпе вокруг Стайна.

Я поворачиваюсь к Тамби — и вижу, что он странно напрягся (что же происходит с этим человеком?), но тут вся толпа движется от нас по коридору. Корки смотрит на меня издалека, кивает, а Элистер хлопает его по плечу и уверенно движется в обратном направлении, ко мне.

И я понимаю, что вижу всерьез рассерженного человека — который при этом по-настоящему рад, что я здесь.

Я повернула голову и с изумлением обнаружила, что Тамби исчез, как фокусник.

— Их убили, Амалия, — сказал злой Элистер. — Да вы все знаете, раз вы здесь. Не видел вас раньше в этом коридоре, странно даже. А когда вижу — то вы как глоток воздуха, честное слово… Ну, вы все уже поняли, ничего не остается — ждем этих двух клоунов из Сингапура. Вы их знаете?

— Забудьте о них, — сказала я с умным видом, пытаясь понять, о чем идет речь: это что, пенангская полиция потребовала помощи из столицы? — Проблема в том, что сингапурские клоуны тут никого и ничего не знают. Им нужно будет долго входить в дело. Уже известно, что произошло — например, куда ехали Эндрю и Гарольд?

— А, ведь вы их могли знать, Амалия (я, опытная шпионка, кивнула с умным видом, ничего не понимая)… А я только выпил с ними пару раз в клубе в Калькутте и еще здесь, в «Раннимеде». Да, в целом картина известна. Они всего-то отправились за покупками, сели — заметьте — на рикш, поехали. На Бич-стрит, между прочим, не в какие-то там трущобы. Но это все. Чувствую себя полным идиотом, — вдруг ударил он кулаком по стене, у которой мы стояли. — Я, как мне кажется, был сюда отправлен как человек, который может поговорить с любым индийцем, какой бы тот ни был веры или языка. Все что умею — хотя умею неплохо. А тут — китайские банды, рикши, палочки для еды… И что я тут в таком случае делаю? Никто не говорит. Наоборот, спрашивает: а что вы здесь делаете?

— Элистер, маленькое уточнение, — заинтересовалась я. — Я была немного знакома с Гарольдом (тут я постаралась не моргать и вообще врать уверенно, как и надлежит истинной Мате Хари). А вот Эндрю — он на чем специализировался, тоже на индийцах, как и вы?

— Бедняга Эндрю? Да нет, он не мог бы отличить тамила от пенджабца. Эндрю был инженером, хорошо разбирался в оружии, даже в артиллерии, как это ни странно. А вот какого черта он тут делал — сам не имел понятия. Как и я.

— А, — сказала я. И замолчала в полном изумлении: артиллерия?

— Пойдемте отсюда. Ланч? Он же «тиффин»? — предложил Элистер.

— И ни слова о еде? А только сама еда?

— Да, и пусть она будет китайской. Мне вдруг начало ее не хватать. Все прочее есть у нас в Калькутте.

— Я только что была на Кэмпбелл, это вообще-то интересное место, и там есть один хороший кофи-хаус. Да куда же подевались эти таксомоторы…

— А это потому, что их разобрали, все боятся рикш. Интересный у вас тут город: официально не сказано ничего, в газетах ни слова, но все обо всем уже знают, про пуллеров ходят самые разные слухи. Начинается все с клубов, а от них — далее по цепочке. У нас, в полиции, теперь садиться в рикшу запрещено. Раньше надо было запрещать.

Мы постояли на углу Бич-стрит, окруженные толпой отчаявшихся пуллеров.

— А вот эти двое, — сказал Элистер. — Стоят на ярд сзади прочих, на вид приличнее других, не дергают нас за руки. А просто улыбаются. Раз так, давайте к ним все-таки сядем. Мы поедем на двух рикшах и будем следить друг за другом. Да и вообще, если их будет двое… Ну, не могут же оба быть убийцами. Вдобавок, если знаешь об опасности, то она уже не так страшна. А когда запрещено, то особенно приятно, правда?

Две рикши тронулись неспешно — пуллеры, как и положено, повернули к нам потные спины, и никакой угрозы от них не исходило.

— Знаете, Амалия, — громко, чуть ли не через улицу, комментировал едущий сбоку и чуть впереди Элистер, — эта самая рикша — интересное устройство. Сбоку два здоровенных колеса, сунешь туда руку — руки у тебя не будет. Сзади спинка, над головой эта гармошка от солнца. В общем, сойти с повозки можно только вперед, туда, где пуллер. Ловушка, одним словом.

— То есть любой пуллер, если он убийца, завозит жертву в глухой переулок, где, правда, тоже толпа народа… И днем и ночью…

— Все равно не представляю — как можно убить двоих здоровенных англичан. Бедные парни… И еще, чтобы вот такой хилый китаец свалил англичанина, да еще и двух… А несчастные ребята и вообще ехали, как мы, на двух рикшах. Нет, тут только одно — какая-то неожиданность. Или их убил все-таки кто-то другой.

— Ну, Элистер, вот мы уже и приехали — пока живые.

— А куда же мы денемся. Не беспокойтесь, у меня наготове эти здешние монетки. Не начинайте рассказывать о еде — я уже чувствую ее запах, очень хочется.

— Сейчас я сделаю заказ и…

— Что — и? Будем расследовать дело?

— Вы же видите, Элистер, что у нас с вами ничего из этого не получается, все время хочется говорить обо всем одновременно.

— Тем более что я только что полчаса говорил с Корки, он ругается всеми словами и говорит, что расследует все сам. Он собирается ехать в Алор-Стар, на каменоломню. Нахально заявил об этом сегодня при всех начальнику полиции. И будьте уверены, Амалия, он что-то накопает. Я, наверное, поеду с ним на денек — местные нам надоели, я и сейчас не вижу, почему мы вообще им должны подчиняться. А из Калькутты никаких приказов не поступает. Они там сами в ужасе.

— А кто отдал вам приказ, чтобы вы не уезжали?

— Черт его разберет. Приказы отдает начальник полиции, а вот кто придумал ему это подсказать — не знаю. Хотя это стандартная процедура — допрос всех, в очередной раз, но поскольку мы тут явно ни при чем, то допрос будет короткий — но пока до нас дойдет очередь… А пока до нас дойдет очередь, мы с вами успеем съездить куда угодно, поговорить о чем угодно. Ну, давайте, что ли, о пиратах. За что вы обзываете этим именем славных строителей империи?

— Ну, вы, наверное, думаете, что пираты — это только мои сородичи? А ваши — это сплошные шотландские пастухи?

— А кто захватил Гоа, и отправил оттуда корабли на Малакку? Мы?

— Гоа? Да, там была эта страшная история, когда великий Васко да Гама, который плыл вдоль западного берега Индии на север и грабил все, что видел, захватил в плен старика. Старика связали и начали избивать плетьми, пока тот не признался, что он — адмирал флота султана Гоа. Ну, и тогда адмирала повезли вдоль его собственной эскадры, заставляя его у каждого корабля кричать, что он — у друзей. После чего резня пошла от одного корабля к другому. 34 пленных посадили откачивать воду на португальских кораблях, остальных загнали к обрыву и изрубили мечами… Вот вам наше Гоа. Которое уже ваше.

— Амалия, прекратите, и так на душе погано, давайте лучше о хорошем — о моих доблестных предках, которые не избивали стариков, а только несли на Восток свет цивилизации.

— Вы уверены? А чем, по-вашему, занимался лучший из них — Джеймс Лэнчестер, который впервые в истории достиг этих берегов? Он грабил любые португальские суда, что ему встречались. Да и любые прочие суда. А это ведь был замечательный человек, Элистер.

— На всякий случай сообщаю вам официально, что он не мой родственник.

— Принято к сведению. Так вот, Лэнчестер отдыхал на этом острове, тогда совершенно пустынном. Вот если выйти на лодке из порта и проплыть час влево вдоль берега, то будет потрясающей красоты место — длинный пляж, к которому нормальная дорога для авто пока не ведет. Он называется «Бату Ферринги», «голова иностранца». Скала есть такая, похожая на голову в треуголке… И там корабли всегда брали в бочки свежую воду из водопадика. Вот по этому пляжу ходил туда-сюда пират Джеймс Лэнчестер и думал. О том, что в этих краях слишком много португальцев, с их Малаккой. Об островах и пряностях. И он писал то ли письмо, то ли, говоря современным языком, доклад…

— Ах, то был хотя бы грамотный пират! Не тяните, Амалия, — кому он писал?

— Конечно, женщине, Элистер. Умной, одинокой женщине. Рыжей, в рыжем парике.

— Я понял — королеве Элизабет? А она прочитала письмо?

— О, она прочитала. И через год подписала указ о создании Восточно-Индийской компании. От которой ваша империя и началась.

— Боже мой, Амалия — империя началась на песке какого-то пляжа на вашем острове? И тут же родилась победа над Наполеоном?

— Такое здесь место. Но осторожнее, Элистер, не спешите радоваться. У нас тоже была империя. И от нее нам осталось… много хороших уроков. Знаете, что было за сто лет до рождения вашей империи, когда Альбукерк взял Малакку и грабил ее день за днем?

— Он разбогател.

— А вот и нет. Он погрузил все награбленное у султана на корабль по имени «Флор де ла Мар». И отправился на нем от Малакки на север, к Португалии. На этом корабле были сокровища, которые и сегодня составили бы бюджет немалого государства.

— И корабль… Я все понял.

— Даже хуже, чем вы поняли, Элистер. Он сел на мель почти в виду Суматры. Никто не погиб, просто корабль, со всеми сокровищами, тихо погружался день за днем в песок.

— А потом?

— А потом… Моя страна, Португалия, потеряла одну часть империи, сохранила какие-то огрызки ее по всему миру. С такими обитателями этих огрызков, как я. Но кто-то должен был рано или поздно заплатить за все. Например, за стандартную процедуру, когда пленным выбивали передние зубы, чтобы они не смогли перегрызть веревки. И тогда пришла большая волна и пожрала Португалию.

— Лиссабонское землетрясение… Восемнадцатый век…

— Землетрясение и потом волна в двадцать ярдов высотой. Города не стало. Хотя потом его отстроили, я там, кстати, провела целую неделю. Хороший город. Особенно та часть его, где по вечерам едят рыбу и слушают фаду. Это такие грустные песни про любовь и судьбу. И, Элистер, помните — ваша всесильная империя, которая никого не боится, еще не заплатила за своих пиратов.

— Амалия, дайте мне проснуться — где я? В каком-то китайском ресторане. Где вы уже заказали что-то вкусное, так?

Никого, кроме нас, за столиками не было. Только хозяин с доброжелательно сощуренными щелками глаз, опирающийся спиной о темное дерево стойки, и еще какой-то уборщик, только что доведший до идеального состояния серо-бежевые кафельные клетки пола.

— А, вот, еда идет. Никаких загадочных продуктов — просто хорошие свежие овощи, чуть припущенные и в крахмальном соусе с кунжутным маслом, а вот это — мясо с грибами в темном соусе.

— Амалия, вы опять говорите о еде, и у вас опять такое выражение на лице…

— А, я знаю это выражение — совершенно неотразимое. Вот это, да?

И я повернулась к Элистеру своим эффектным носатым профилем, раскрыв при этом рот и выставив напоказ свои, признаем прямо, немаленькие зубы. Элистер захохотал в голос.

— Посмотрите, — продолжая веселиться, сказала я. — Наши пуллеры возвращаются со странно извиняющимся видом. Позванивают монетами в руке. Они, значит, там пятнадцать минут болтались на улице, нас на всякий случай поджидая, а вот сейчас…

— А это они идут нас убивать, — не переставал смеяться Элистер. — В вашем городе все пуллеры рикш — профессиональные убийцы. А и в самом деле, что это у них за монеты в руках? Стойте, неужели я перепутал карманы в этой дурацкой куртке и дал им по нашей рупии вместо двадцати ваших центов?

— Какие еще двадцать центов за шесть кварталов — вы что, миллионер? Двенадцать центов — твердая такса…

Один пуллер приблизился ко мне, заходя чуть справа и сзади и вытягивая передо мной левую руку с монетами. Второй подошел к левому уху сидевшего напротив Элистера, так же показывая монеты в правой руке и расплываясь в заискивающей улыбке.

И тут он уронил мелочь — она зазвенела на кафеле — и достал из левого рукава…

Палочки для еды, две темные палочки с тупыми концами.

Звон другой горсти монет раздался справа и сзади меня. Я поняла, что давно уже сплю жутким, тяжелым сном, в котором секунды еле ползут. Мелькнула мысль: вот если бы глоток чая, один, маленький, потому что сильно пересохло в горле.

Рикша, склоняющийся перед Элистером, начал перекладывать палочки в левую руку, даже не в руку, а в кулак. Правую потянул к его затылку.

И сердце у меня начала сжимать жуткая, безысходная тоска, потому что Элистер именно в эти доли секунды повел себя очень странно.

Он бросил мимолетный отрешенно-философский взгляд на две палочки темного дерева, повисшие в воздухе на уровне его левого глаза. Начал переводить взгляд на меня, на стену у меня за спиной где-то за моим правым плечом, и расширять глаза. А там, краешком моего правого глаза, угадывалось какое-то движение. Но мне было не до того, я в тоске смотрела, как Элистер, вместо того чтобы откачнуться, отпрыгнуть вместе со стулом назад, опускает… нет, резко бросает руку куда-то вниз, под стол.

Оцепенение мое длилось недолго. Нога начала сгибаться, чтобы под столом упереться Элистеру куда угодно — в живот, в колено. А рука бросала в лицо его убийце большую, глубокую тарелку с овощами, плавающими в полупрозрачном и горячем соусе. А потом, сразу после этого, тарелку мяса с грибами в другом, темном и густом соусе. И, как во сне, тарелки эти отскакивали от плеча и шеи убийцы и летели в Элистера, заливая его соусом всего.

Но он в это время уже падал назад, потому что моя нога нашла, наконец, его живот и сильно толкнула, вместе со стулом.

Что-то острое мелькнуло у уголка моего правого глаза, мне даже захотелось смахнуть этот предмет рукой… но тут из-под стола, там, где копошился сбитый мной на пол Элистер, раздался резкий звук, будто удар кнутом о металл. И то, что нависало надо мной справа и сзади, вдруг исчезло. Тут над столом появилась рука Элистера с каким-то предметом, рука и предмет дернулись вверх, снова раздался этот странный звук. И сдавленное «и-и-и» сзади меня.

Улыбающийся убийца, выставив перед собой две (уже пустые) ладони в сторону Элистера, двинулся левым боком вперед, поближе ко мне, почему-то мелко мне кланяясь. Подхватил под руку второго такого же пуллера, того, который был сзади меня, и, пытаясь все так же кланяться, не сводя глаз с Элистера, потащил своего собрата к выходу. Две их скрюченные тени мелькнули в полукруге света и скрылись на улице.

— Что это было, Элистер? — без выражения поинтересовалась я, так и сидя за столиком, на котором теперь из еды оставалась только миска белого риса.

— Револьвер, — так же скучно ответил он откуда-то снизу. И добавил, подумав: — Потому что я так и не научился правильно пользоваться проклятыми палочками.

Но тут вдруг он подскочил, как мячик, и, оставляя на шершавом кафеле пола следы соуса, бросился на улицу. Оттуда через мгновение раздались проклятия, а потом глухой удар об колонну содрогнувшегося здания, треск дерева. И тяжело дышащий Элистер показался черным растрепанным силуэтом в ослепительном проеме:

— Увез… Увез раненого на своей рикше. Вторую проклятую повозку я зачем-то разбил о стену. Прохожие на меня уставились. Глупо. Извините, Амалия.

А я продолжала сидеть и смотреть на молодого человека, только что спасшего мне жизнь. Ни мига не колебавшегося, не успевшего даже подумать, кого спасать — себя или меня.

У меня вдруг что-то странное начало происходить с дыханием, как будто в груди начал веять вкусный и свежий воздух.

7. Горы Дарджилинга

И еще мне казалось, что если я оттолкнусь от кафелин пола, то начну летать. Я знала: все, что я сейчас, в этот момент, захочу, получится отлично.

— Что будем делать? — строго спросила я хозяина. Тот скорбно молчал.

— А ничего, — злобно сказал Элистер, поднимая валявшиеся на полу среди мелких монет палочки для еды. — Потому что — смотрите, Амалия.

Он легким движением отправил палочки в бамбуковый стакан на осиротевшем без еды столе. И они мгновенно исчезли, затерялись среди остальных, точно таких же торчавших там палочек.

— Уничтожаете улики, Элистер? — странным звенящим голосом спросила я.

— Улики чего? Спросите даже вот этого китайца — что он видел? Что вошли два пуллера, приблизились к посетителям, позвенели какими-то монетами, потом длинный англичанин упал на пол и оттуда начал палить в них из револьвера. И что? Звать полицию? А что она будет делать? Эти друзья убежали, затерялись в толпе. Так что и нам — нечего.

— Нет, делать есть что, — таким же голосом отозвалась я. — Отмывать вас от соуса. Ах, какой хороший был соус…

Я повернулась обратно к хозяину, мысленно молившему в этот момент всех своих богов и духов о том, чтобы здесь не было никакой полиции:

— Комнаты наверху, от старых времен, у вас есть? Ага… Два ведра теплой воды туда. Мыло и полотенца. И вот что еще…

Я достала пачку радужных бумажек с портретом веселого короля Джорджа, тихонько объяснила кое-что хозяину, показав рукой на Элистера.

И повернула к лестнице, чуть танцуя.

Это смешно, но даже в тот момент я не понимала еще до конца, что творится, что я вытворяю и что сейчас со мной произойдет. Честное слово, не понимала.

Официант обогнал нас с ведрами воды и полотенцами под мышкой, в комнате я еле дождалась, пока он убрался вон, закрыла ставни (чтобы никто из окна напротив не начал рассматривать раздетого мужчину). И абсолютно серьезно сама собралась уже отвернуться к этому закрытому окну.

— Ага, я вижу маленькие пятнышки соуса у вас на спине, и вам надо помочь снять вот это, — зазвучал абсолютно серьезный и озабоченный голос Элистера.

— Не может быть! — удивилась я и послушно пошла к тазику, возле которого Элистер стаскивал липкую и разноцветную от соуса рубашку.

— Я знаю, как расстегивается вот этот крючок. Но могу пользоваться только кончиками пальцев, поэтому лучше вам стоять абсолютно неподвижно. Замрите немедленно!

Я нашла силы посмотреть в его глаза и увидела, что они смеются. После чего начала улыбаться сама. Повернулась к нему спиной, ощущая, что блузку, действительно, именно сейчас хорошо бы снять, потому что грудь начала ощущать себя неуютно под двумя слоями ткани — она требовала свободы. И вообще, я очень красива без одежды, тем более вот сейчас, когда стою к нему спиной. Я и в одежде хороша, так хороша… А что это за странное, не лишенное приятности ощущение внизу живота? И что вообще, дьявол возьми, творится со мной?

И дальше, поскольку шанхайский сосуд — очень тесная штука, двоим в нем можно стоять только прижавшись, мы начали поливать друг друга из ковшика так, что вода текла на обоих одновременно. Мыть друг друга мылом, не только руками, а всеми частями тела, извиваясь как две скользкие змеи, приседая… Это прекрасно, когда люди становятся чистыми, руки больше не дрожат (а они, оказывается, здорово тряслись), прическа превращается в ничто, можно закрыть глаза и прижаться лицом к мокрой груди Элистера, и даже не очень спешить.

Мы не стали, в духоте комнаты, вытирать друг друга, улегшись на простыни мокрыми. И я была абсолютно счастлива, что как-то неожиданно оказалась на коленях, спиной к Элистеру, что его руки мягко поднимают мои бедра повыше — и я замираю в ожидании. Пусть он рассматривает меня сзади, покрытую каплями воды, пусть видит все те места, которые я никогда сама не увижу. Главное — мое лицо, его не видит сейчас никто на свете, оно совсем мое, и это просто роскошь. И пусть этот мужчина делает что хочет — спешит или не спешит, это уже просто неважно. Пусть все будет очень быстро, пусть это будет его праздник, а не мой — только бы, наконец…

Потом… как-то выяснилось, что на улице все это время хрипло звучало радио (марши и голос диктора на китайском) и что стены комнаты недавно побелены, на них приклеены вырезки из китайских журналов и почему-то реклама «тигрового бальзама» братьев Ау из Сингапура. А вокруг «шанхайского сосуда» темнеют лужи воды и много отпечатков четырех босых ног.

— Четыре лапы, — сказал Элистер, устраиваясь поудобнее у меня за спиной.

— Читать мысли — отличное качество для молодого шпиона. А теперь скажите мне, Элистер, — откуда у вас револьвер?

— Всем было рекомендовано вооружиться, как только этих двух бедняг убили… Но, как видите, я еле успел нажать курок…

— Да-да-да. Итак, мы разобрались с содержимым одного из ваших карманов. А вот что касается второго кармана, то любопытства ради — давно ли вы носили в нем вот этот посыпанный тальком резиновый предмет, который вам сегодня оказался так кстати? Может быть, он у вас всегда с собой, поскольку в жизни мужчины всякое может случиться?

— С собой не всегда, а лишь с нашей второй встречи, — абсолютно серьезно ответил Элистер; я повернулась, посмотрела в его спокойные глаза, устремленные в потолок, и поняла, что он говорит правду. — Просто я посмотрел тогда на вас и понял, что это произойдет.

«Со второй встречи… Еще час назад я была твердо уверена, что мы — просто друзья, и ничего иного не будет».

Я прикоснулась к его груди (на которой не было никаких кустиков волос). Прошлась по ней пальцами туда-сюда. Подумала, что лучшая часть его тела — задняя, с потрясающими ямочками в самых нужных местах. В них так удобно вцепиться когтями и…

Устроилась головой на его животе и произнесла мечтательным голосом:

— С револьвером в одном кармане и презервативом в другом субинспектор Макларен идет по жизни, полной опасностей и приключений. Тщетно пытаются коварные убийцы уничтожить его самыми зверскими способами. Они лишь распаляют кровь прирожденного искателя приключений, и тогда темнокожие авантюристки не могут устоять против пламени, пылающего в его глазах. Кто это написал? Дос Пассос? Эшенден? Нет, Элистер, это мои слова, вот до какого поэтического состояния довело меня прикосновение к вашему горячему и пахнущему мылом «Мэй» телу. Нам, кстати, нужно срочно продолжить уроки португальского: английский лишен этой тонкости, этой очаровательной разницы между «вы» и «ты». Скажи «tu». И расскажи, что ты там видишь, на потолке.

— Tu… На потолке? — задумчиво отвечал он. — О, если хотите знать, я думал о какой-то ерунде. А, да нет же — о поезде с маленькими вагончиками. Том, который идет из Калькутты в горы, в Дарджилинг. Я представлял… ну, как мы с вами едем туда, вырвавшись из этого громадного ужаса — Калькутты, ползем, никуда не спеша, по бокам гор. А к поездам в Индии, на станциях, всегда подвозят тачки на толстых каучуковых колесах. Там стоят этакие сверкающие кастрюли, укрытые тканью или марлей, в центре самая большая — в ней дымится рис, цвета слоновой кости. И подают еду через окна.

— Враги лишили нас обеда, — задумчиво заметила я. — Они за это ответят.

— А еще, Амалия, в Индии на вокзалах, прямо на перроне — всегда книжные магазины или хотя бы прилавки. До сих пор помню шкаф, старого дерева, с книгами, на какой-то крошечной станции, на шкафу написано — A. H. Wheeler of Allahabad. Шкаф заперт, но рядом ждал индиец с ключом. А я тогда поленился выйти и взглянуть на содержимое. А вдруг там была такая книга, что…

— И вот мы едем в маленьком вагончике — куда?

— В Дарджилинг, я же сказал: там на склонах растут немыслимой высоты сосны с несколькими кронами. На горизонте белеет Эверест, самая высокая гора в мире. Вдруг видишь, что вагончики едут по улице, оказываются под навесами между двух рядов лавок, слышишь запах чая из окон, а вот толпа людей в тюрбанах. Это значит — мы уже приехали. Домики на холмах, маленькие уличные храмы, увенчанные куполами, как белый зефир. Вдруг между домами ступени, ведущие с тротуара куда-то вниз, по склону, это улицы — узкие такие щели между домами. У меня в этом городе живут родители, выращивают чай. Они даже создавали там клуб чайных плантаторов Дарджилинга.

Мое счастье кончилось.

— Элистер, вы хотите познакомить меня с вашими родителями и сказать им: вот моя подруга с бледно-кофейной кожей, которой я спас жизнь… Нет, нет, давайте даже не будем начинать этот разговор. Срочно везите меня дальше.

— В Агру, в Дели, в Джайпур. Но на обратном пути — все равно в Дарджилинг.

— И всю дорогу мы будем болтать и учить португальский. Скажите мне: nao vas embora.

— Нау ваш эмбора?

— Отлично. Это значит — не уходи. Как приятно это слышать.

— Кстати, Амалия, насчет «уходи». Мне вообще-то кажется, что совсем отобрать у меня одежду — это не входило в ваши намерения. А, вон она, валяется в углу. Тут она и останется, как я вижу. Как мне лучше всего входить в «Раннимед» — под соусом или без? А поскольку явно лучше — без, то не отобрать ли у хозяина полотенце, чтобы явиться в отель в набедренной повязке? Хотя можно еще — в фартуке.

— Ха, — сказала я. — Я же и забыла… Сколько у них там, за окном, прошло времени? Наверное, уже все готово. Я сейчас…

— Стоп, Амалия, но вам-то есть что надеть, куда это вы…

— О, meu Deus. Да, как ни печально, но придется одеваться… Как аккуратно вы бросили мою блузку в другой угол — ни обещанного соуса, ни даже лишней пыли на ней, ну, совсем чуть-чуть…

Внизу меня ждала сдача и готовый комплект мужской одежды соответствующего, немаленького размера.

А поскольку нельзя ждать от китайца, чтобы он заочно купил европейский костюм нормального качества, который прилично бы сидел, то я дала хозяину инструкцию совсем иного рода. Тем более что только индийцы в этом городе могли бы сравниться с Элистером по росту.

Облачившись в свободные штаны, рубашку до колен, жилетку и даже нечто вроде скрученного полотенца на шею, Элистер в очередной раз на моих глазах проделал этот трюк — начал выглядеть в подобном наряде совершенно естественно. Оценил качество костюма он достаточно высоко и полез за своими деньгами, чтобы отдать их мне. Количество денег, как я заметила, его не очень радовало.

Мой возлюбленный, значит, уже думал о том, как уехать от меня в Алор-Стар.

— Так, и мы возвращаемся в тот мир, где убивают, — мрачно констатировала я. — Элистер, а дело вообще-то серьезно. И мы оба это понимаем. Если мы будем и дальше делать все то же, что делали, то нас рано или поздно просто убьют. Значит: или бежать, или… Проблема в том, что мы не знаем даже, сколько их, а вот они про нас все знают.

— Отель охраняется, — быстро сказал Элистер. — Кишит констеблями. И другие европейские отели. Спать можно спокойно. А вот все остальное… Идея Корки была бы не так плоха, потому что лучше двигаться, чем ждать чего-то. И мы оба с ним вооружены. Но у меня такое ощущение, что уезжать мне нельзя. Потому что есть вы, Амалия… И вам угрожает ровно та же опасность. И что теперь делать… Я не могу уехать! А что тогда? Отправить Корки одного? Ну, вот уж это…

— А я на эту ночь оставлю без сна Мануэла, потом найму сикха-охранника. Нет, одна ночь в запасе у нас есть. Но и только. Китайцев слишком много. Мне надо подумать, Элистер. Отель охраняется, говорите вы? Оттуда что, уберут всех китайцев? Вы же видели, самое опасное — это не вооружение, а неожиданность. Нет, Тамби прав — уехать… От нас ждут, что мы сядем в осаду и будем там всего бояться. Но имейте в виду, что они не обязаны убивать нас именно палочками, это просто удобно, потому, что… ну, мы же видели, как это они делают. Никакой дактилоскопии тут не провести, ничего подозрительного в палочках в рукаве или кармане нет — неплохая идея. Ну, а если они решат от нее отказаться? Так, я сейчас ничего умного сказать не в состоянии, но завтра… Проверьте эту вашу охрану, Элистер. Нет, я не то говорю. Просто не пускайте никого в комнату — вообще никого. Ночуйте с Корки в одной комнате. Если что — звоните, я вас скрою на одну ночь у себя дома. Да, да, и позвоните мне перед сном домой, обязательно. И утром тоже. Деньги? Ну, я же здесь живу, и это не главная проблема. Но завтра надо все менять… Жизнь изменится, а было так хорошо. Страшно, да?

— Ну, если вы это говорите, то как же мне должно быть страшно!

— Вы фатально переоцениваете мои способности. Но сейчас я не очень возражаю, потому что в какой-то момент ваше уважение ко мне может пригодиться. О, что я вижу!

Хозяин ресторана подготовил нам столик из нескольких холодных закусок (и неплохих) и теперь смиренно ждал приговора: позовем мы все-таки полицию или нет.

Поскольку еда нам оказалась как раз вовремя, то он остался доволен, счастлив, без полиции и даже с парой лишних долларов в кассе.

А потом Элистер повел меня пешком (хватит рикш!) до кабаре, откуда ему до «Раннимеда» было совсем недалеко.

Пока мы шли, на город как всегда мгновенно упала ночь. И мне стало обидно, что этот день кончился.

…В «Элизе» вдоль гравиевой дорожки уже горели россыпью разноцветные огоньки. До танцев оставалось часа два. Меня встретили у входа и, пока я поднималась к себе, просветили: Лим, хитрый китаец, подписал контракт с «Раннимедом», причем сделал это так, что формально ему ничего нельзя поставить в вину. Выступать там будет только он сам, два трубача и два кларнетиста. А вовсе не весь его бэнд, с которым у нас контракт. Теперь, правда, Лиму придется работать какое-то время каждый вечер (у нас он выступает только трижды в неделю), но какой же китаец боится работы?

Я ответила на все это глупым смехом. Пошуршала бесцельно пачкой бумаг на своем столе, бросила их на место, заказала ужин в нашей кухне на первом этаже, подошла к окну и уставилась в темноту.

Потом приподняла купленные два дня назад и с тех пор благополучно забытые пластинки — как его зовут, Росс Коломбо? Покрутила ручку «Виктриолы», опустила, прикусив кончик языка, иглу на бешено вращающийся диск.

И услышала пение скрипки и умоляющий голос, нежный, как теплый мед:

Я не могу спастись, слишком поздно — Я всего лишь пленник любви.

— Да что же это, откуда он такой взялся, — прошептала я, глядя на белые звезды магнолии в открытом окне. На тротуаре внизу зазвучал женский смех, стук каблуков. Из моего окна им ответили скрипка и кларнет, ласкающие друг друга, и клавиши, которых еле касаются пальцы:

Она в моих мечтах, наяву и сне, Я ползу к ней на коленях, Вся моя жизнь — в ее руках, Я всего лишь пленник любви.

— Дорогая, что же ты такое слушаешь? — раздался приближающийся весьма скептический голос Магды из коридора. — Похоже, этот, как его, сладкий итальяшка Коломбо. И ведь был приличным человеком, пел насчет заднего двора и двух персиков. И что же с ним стало — опера какая-то, а не джаз. Все потому, что он скрипач, а не трубач хотя бы. Ну, так нельзя все-таки — сахар с сахаром…

Тут она подошла близко ко мне, сидевшей на подоконнике, и увидела мое лицо:

— О, боже ты мой… О, моя дорогая…

8. Ну, вот и все, красивый мальчик

А далее мне предстояло срочно, по возможности сегодня же, покончить с Элистером.

За такое решение говорили следующие факты. Даже необязательно факты, а тревожные и непонятные мелочи.

Первый факт: страх в глазах Тамби Джошуа. Инспектор полиции, которого я знаю с детских лет, отказывается со мной говорить и советует уехать, да еще в Сиам, и на целый месяц! Что бы это значило?

Второй факт: все вокруг слишком уверены, что опасность исходит исключительно от пуллера рикши с палочками для еды в рукаве. Естественно, китайца. И боятся только его — когда он оказывается на расстоянии неожиданного удара. Но достаточно, чтобы в банде был один, скажем, малаец с ржавым револьвером…

Кстати, что это за дикая история с палочками? Да, как ни странно — с таким оружием разгуливать удобно. Потому что это вообще не оружие, пока оно не… (я постаралась дальше не думать). Но существуют еще и тесаки для мяса (тут я ничего не смогла с собой поделать и содрогнулась). И эта штука тоже есть у сотен китайцев в городе. Более того, это — как и прочие ножи — признанное оружие триад. Но на триады в здании полиции есть какие-то досье, у триад есть если не адреса, то люди, к которым можно пойти на разговор. А здесь…

Третий факт. Впервые в истории города жертвы систематических, заранее обдуманных убийств — англичане, да еще из полиции. То есть происходит нечто очень серьезное и невиданное.

Четвертый факт, точнее — целая серия таковых. Убивают, судя по всему, даже не просто полицейских, а служащих специального подразделения полиции. О самом существовании которого принято говорить вслух разве что в романах про подвиги британских воинов где-нибудь в Аравии. И десант именно этих, вроде бы — уникальных по способностям, людей уничтожают, поодиночке, в моем городе. Этого просто не может быть. Но есть.

А теперь вопрос: кого тут, в Джорджтауне, могло до такой степени обеспокоить прибытие таких людей? Среди которых — опытный инспектор-детектив, специалист по разного рода индийцам, техник — специалист по динамиту, артиллерии… А до того был убит если не специалист по динамиту, то человек, который поехал в каменоломню, где этот динамит имеется в наличии.

Артиллерия и динамит в Британской Малайе? Что у нас тут происходит — готовится испытание нового оружия, такого, например, которое легко пробивает борта и палубы линкоров? Да еще и испытание, каким-то образом связанное с Индией и индийцами? Но что это за местная банда, которую подобные испытания могут подвигнуть на немыслимое — убивать хозяев этих мест и хозяев половины мира? Видимо, ее кто-то нанял?

Но — что, разве у великой империи есть враги? Да ни единого государства, уже больше десяти лет, с тех пор как победой империи кончилась Великая война.

Пятый факт, точнее — вопрос. Причем очень интересный. Мы имеем дело с бандой, которая знает в лицо людей, никому здесь не ведомых, в том числе только что приехавших из Калькутты. Вдобавок эти пуллеры откуда-то знают, что надо убивать еще и меня. (И тут мне вспомнилось застывшее лицо Тамби: уезжай, Амалия.) Может ли такое быть?

Я представила себе в мельчайших подробностях лицо пуллера рикши, который нависал над Элистером, тяня к нему руки. Одну — чтобы взять его за затылок, вторую… тут я потрясла головой.

Это был, может быть, не совсем обыкновенный пуллер — с относительно умным лицом. Такое случалось; что мы знаем о судьбах китайцев, у которых еще вчера была родина и многое с ней связанное? Но все равно это был всего лишь китайский пуллер, для которого все белые более-менее на одно лицо. Жилистые ноги. Шея с задубевшей кожей. Нет никаких сомнений — этот человек, кем бы он ни был раньше, давно тащит за два шеста по нашим улицам повозку с двумя высокими колесами.

Ну, уже давно понятно, что это — исполнитель. Но чей?

А тут как раз и шестой факт. Давайте зададим простой вопрос: зачем, собственно, нас всех убивать? Мы разве что-то делаем такое, что кому-то мешает? Нет. Мы не совершаем ровным счетом ничего, кроме прогулок по городу Джорджтауну и остальным местам славного острова Пенанг.

Мы что-то знаем? Ну, допустим, я оказалась в этой истории потому, что могла что-то узнать от Элистера. Но он и его друзья из Калькутты не знают ничего.

Тогда… ошибка? Чья-то ошибка? Которую уже не исправишь, поскольку совершено целых четыре убийства и два покушения на убийство?

Ни малейшего объяснения этим фактам у меня не было, как и никаких ответов на эти вопросы. Но все вместе выглядело чем-то очень большим. А Элистер, даже при его росте, выглядел на этом фоне чем-то очень маленьким.

А я — еще меньше.

И никаких шансов сделать что-то, пока мы вместе, не было. Потому что друг от друга мы сходим с ума и начинаем болтать или вытворять что-то несусветное, вместо того чтобы всерьез заниматься спасением своих шкур.

И тут — седьмой факт. И самый неприятный. Элистер, который в нашем городе — как слепой котенок, это человек, который подставил глаз убийце, спасая меня: он стрелял не в своего, а в моего врага. Причем сделал это на уровне рефлекса, не думая ни секунды. Осложняющее обстоятельство: он тяжело переживает свою полную неспособность даже разобраться, куда он вообще попал. И видит, что я это вижу. И страшно злится по этому поводу. Он мужчина, словом.

Значит, это человек, способный — чтобы мне что-то доказать — на любое безрассудство. И легкая добыча для убийц — пока он со мной.

Я снова представила себе это огромное и страшное, что на нас свалилось. Даже если бы мы были мастерами сыска (хотя Корки, похоже, именно такой человек), на расследование этого дела нам, пусть троим, потребовалось бы… Сколько — недели две?

Значит — никаких шансов выжить так долго в ситуации, когда мы не знаем и не видим «их», зато «они» отлично знают и видят нас.

Так же как никаких шансов выжить, даже если ничего не расследуешь, а просто сидишь дома под охраной нанятого сикха, как в тюрьме.

Как заставить Элистера, да еще и Корки, вместо задуманных ими самоубийственных глупостей уехать в Калькутту?

У меня начала отказывать голова. Но сейчас, когда Элистера не было рядом, она хотя бы пыталась работать.

Итак — холодно, спокойно продумать, просчитать все варианты действий.

А для начала — не верить никому и ничему.

Присмотреться: кто из окружающих тебя людей странно себя ведет?

Я подумала и решила, что странно ведут себя почти все. Кроме Тони, который живет в своем мире, и моих Мартины с Мануэлом.

Вот Магда — а ведь она странно себя ведет, и это до меня только что дошло. Смотрит на меня сбоку нехарактерным для нее взглядом. Начинает и не заканчивает фразы. С ней что-то происходит. С какого момента? А получается, что как раз с самого начала всей истории.

Тамби — ну, тут ясно, что он говорил со мной очень странно. А ведь этот человек явно знает очень много, и как бы поговорить с ним хоть раз без помех.

Тео, мой добрый друг из «Стрейтс Эхо» — он так и не приходит в кабаре, даже по бесплатному билету. Почему?

Да даже…

Даже и сам Элистер Макларен. Это очень странный полицейский. И хотя он знает, как нажимать курок револьвера (а кто из англичан этого не знает?), похож ли он вообще на служащего полиции? Нет, скорее на преподавателя университета.

Но если всерьез, то я даже не знаю, есть ли в Калькутте университет.

В классические викторианские времена все чиновники гражданской колониальной администрации учились в Англии, кажется — в особом Клифтон-колледже, и, под парусами, отправлялись вокруг Африки в Индию. И возвращались в Англию, выйдя в отставку лет через двадцать — двадцать пять. А тут… Родился в Индии? Родители остались в Индии выращивать чай в Дарджилинге? Да, конечно, пришел новый век, даже индийские англичане теперь другие (только в Малайе для них время будто остановилось). Но все же…

Кабаре в это раннее время было абсолютно пустым, кажется, никто даже не знал, что я сижу у себя на втором этаже, на уровне нижних веток магнолии и крон веерных пальм.

Я, впрочем, могла себе позволить посидеть и поразмышлять. Потому что кое-что я успела сделать и один занятный спектакль уже запустила.

— Моя дорогая, ты чересчур театрально подходишь к любви, но мне это нравится, — сказала мне накануне Магда. — И не говори, что это не любовь, — твои телячьи глаза, которые я два часа назад наблюдала, нужно рисовать размером в два ярда каждый и вешать над входом в «Одеон» на Пенанг-стрит. На такие говорилки зритель, заранее рыдая, пойдет валом. Итак, тебе нужно двое громил для ответственного поручения? Слушай, а два хрупких человечка не подойдут? Потому что я приведу их тебе вот сейчас. Это филиппинцы. Они здесь, внизу, пришли послушать меня. И им, кроме музыки, мучительно хочется денег. Не предлагай им только убийство и ненатуральный половой акт, за все прочее они возьмутся с радостью. Хотя насчет акта — это надо еще посмотреть, сколько он стоит. Кстати, о любви — под занавес вечера я специально для тебя сыграю «Звездную пыль» так, что настоящие звезды задрожат и упадут с неба. Только не уходи до этого, хорошо?

Два хрупких, застенчиво улыбающихся человечка оказались у меня в офисе действительно мгновенно, и сегодня, подробно проинструктированные, они уже готовились к предельно простому шоу. Многого от них не требовалось. Только одно — быть в поле зрения, точнее, маячить на самом краешке этого поля. Пугать.

Задача этих двух филиппинцев мне и самой до конца была неясна. Но в целом им надо было просто обострить ситуацию, сделать так, чтобы и Корки, и Элистер поехали не в Алор-Стар, где их тоже достали бы убийцы, а как можно дальше отсюда. Хоть в Вэйхайвэй напротив Японских островов. После чего мне можно было спокойно решить, что делать самой.

И поскорее, пока я еще жива. И Элистер жив, и даже звонил мне сообщить об этом вечером, перед сном, и еще утром.

И вот теперь я сидела за своим столом, глядя в одну точку. И размышляла о том, что настоящая, опытная, матерая шпионка сейчас взяла бы лист бумаги, нарисовала бы на нем всех участников дела и соединила бы их загадочными линиями.

Но пока что я тупо смотрела в чистый лист, не имея понятия, что с ним делать.

А снизу, из пахнущей вчерашним сигаретным дымом залы, доносились голоса. И очень не сразу я узнала их, и не сразу вышла бесшумно, босыми ногами, в коридор, стала на четвереньки и опустила голову в отверстие, через которое вниз шла лестница.

И увидела…

Элистера и Магду, замерших в объятиях.

Выломать голыми руками тяжелую полированную деревяшку, к которой я сейчас прижималась пылающим лбом. Шарахнуть ею по глупой башке Магды так, чтобы ее идиотские, мерзкие кудряшки окрасились кровью. Пусть эта кровь зальет все проклятое кабаре, пусть…

Но я теперь была уже другим человеком — Амалией де Соза, которая вела расследование загадочной серии убийств. И эта Амалия де Соза смогла сделать глубокий вдох, замереть и дождаться прозвучавшего снизу, басом:

— Ну, вот и все, красивый мальчик. Я так и знала, что это ты. В синема непременно сказали бы — мерзким трагическим голосом: я тебя отпускаю. В Калькутте с тобой было хорошо. Но поскольку я гожусь тебе разве что в любимые тетушки… И поскольку тут у тебя все очень, очень серьезно… Ведь серьезно, да?

Я затаила дыхание — и дождалась своей награды за выдержку.

— Да, Магда, — тихо прозвучал голос Элистера. — Настолько серьезно, что я не знаю, что мне делать. Все вместе — вообще выглядит невозможно.

— А вот когда все невозможно, то как раз и получается лучше всего. Ладно, подожди ее здесь, ей пора бы уже быть. Если что — телефон вон там, у кассы. А я сейчас возьму кое-какое лекарство для одного человека и тихо сгину… В том числе из твоей жизни.

Чуть не ползком пробралась я к себе за стол, улыбаясь обольстительной (видимо) улыбкой.

В Калькутте? Магда жила — или бывала — в Калькутте?

Ну, да, ведь еще год назад она работала не здесь, а…

Оркестранткой на лайнере, ходившем в Рангун и — конечно, в Калькутту. И обратно.

А потом Тони стало хуже, и Магда начала искать себе место на твердой земле.

Загадка странного поведения Магды решена. Прочие загадки остались, но… «Настолько серьезно, что я даже не знаю, что мне делать»?

Мир так прекрасен.

Я начала тихо напевать любимую Магдой «Звездную пыль»: «но-это-было-давно». Снизу неясно слышался голос Элистера, видимо, беседовавшего по телефону с Мартиной насчет меня.

Так, нельзя допустить, чтобы он сейчас ушел. Я взглянула в окно, на улицу, увидела, что мои филиппинцы уже заняли позицию, надела туфли, на цыпочках пробежалась по коридору и начала эффектно, раскачивая бедрами, спускаться с лестницы.

— Элистер, — сказала я. — Как насчет того, чтобы оказаться на ровном и голом месте, где любой, кто захочет к нам подобраться, будет как на ладони? Пусть эти убийцы отдохнут сегодня.

Он молчал и смотрел на меня снизу вверх, в его глазах можно было утонуть.

— Мы сейчас возьмем для этого такси, которое нас подождет. А поедем мы на пляж. Там даже можно будет решить, что делать дальше. Ага?

— Бесспорно «ага».

…И уже на дороге с пляжа, в черном авто под покосившимся клеенчатым навесом, я дождалась:

— Амалия, я сегодня уже видел где-то этого типа. Двух типов, чтобы быть точным.

— Белые рубашки с коротким рукавом, — напряженно отозвалась я, матерая шпионка, сквозь старательно сжатые губы. — На вид — филиппинцы.

— В жизни не видел филиппинцев. Но вряд ли у них на лбу, между бровей, красные бинди. Это индийцы. Тамилы, чтобы быть точнее. Они пили что-то в тенечке, когда мы садились после пляжа в такси. И вот я вижу их снова, едут сзади нас. Так, минуточку… а филиппинцы — это такие, как бы… У них что, мотоцикл?

— Да, — так же жестко сказала я. — Это все неприятно. Ладно, мы уже подъезжаем к отелю.

Подъезжала к отелю я, однако, в полной растерянности. Не потому, что за нами увязались, вдобавок к моим филиппинцам, еще какие-то индийцы — тут Элистер явно ошибся. А потому, что ярдов за пятьсот до него выяснилось, что не у одной меня, оказалось, были планы избавиться от напарника.

— Завтра мы с Корки сажаем вас на поезд, идущий в Сиам, — голосом, не терпящим возражений, сообщил мне Элистер, нащупывая в кармане кошелек. — Деньги есть, у Корки нашлась лишняя пара рупий. Сами мы вдвоем сразу же после этого едем в Алор-Стар. Проводим там не больше одной ночи. Ну, две. Спим по очереди. Учтите, мы сможем это сделать, только если будем знать, что вы в безопасности. Через четыре дня встречаемся в вашей столице, в Сингапуре. Вы нас представляете коллегам оттуда. Держим связь через «Раффлз» — это единственный отель, который я там знаю. И дальше смотрим по ситуации. Вопрос в том, что мы привезем из Алор-Стара. Можно ли с этим пойти в сингапурский спецотдел полиции. У Корки, впрочем, есть какие-то записи. Он утверждает, что за всеми нами следили и следят люди местной полиции. Не знаю, что об этом сказать, но у Корки есть такая тетрадочка, куда он все записывает… И всем этой тетрадочкой грозит и скандалит со всеми. В общем, все вместе может оказаться интересным. А так — вы правы, из этой ловушки надо вырваться. Черт, Амалия, эти люди и в самом деле за нами следят. Вот один индиец из тех двух… Я как-то уже сжился с китайскими пуллерами, от них хотя бы знаешь, чего ожидать…

Индийцы, следящие за нами?

Наемный «форд», сделав широкий полукруг, высадил нас перед колоннами «Раннимеда», по великолепию — второго в городе после «Истерн энд Ориентл». Белой каменной громады с несколько мрачными башнями по углам.

Был уже ранний вечер, мы оказались в толпе счастливых — понятно, в основном белых — людей. Уилсон Пери, менеджер, конечно, давно увидел меня и мгновенно понял, что мне не место в этой толпе. Но если в расположенный неподалеку эпицентр реальной власти в городе, «Пенанг клуб», меня не пустили бы на порог (там место строго для белых), то здесь все-таки отель. В лобби его, среди кресел и пальм, могли зайти и евразийцы, и китайцы (желательно — в европейских костюмах). А я вдобавок была с англичанином, и максимум, что в этой ситуации мне грозило, — лично Пери отзовет в сторону Элистера и объяснит уклончиво, что ситуация может поставить его в сложное положение перед английскими коллегами.

Так что мы спокойно уселись в кресла и начали рассматривать сквозь стекло то, что происходило перед отелем.

— Так, Амалия, — где ваши филиппинцы?

— Не вижу… А, вон они — у торговцев едой напротив, к нам спиной.

— Вижу. А вот один из моих индийцев, он уже во дворе, говорит с шоферами авто. Как бы убивает время вместе с ними. Курит. Он, никаких сомнений.

Индиец, или даже два индийца, следящих за нами на пару с нанятыми мной филиппинцами? Я напряженно вглядывалась в шоферов, с их характерными бархатными шапочками и белыми костюмами. И видела, что Элистер прав, и понятия не имела, что теперь делать. Это все было так же не по плану, как и задание Элистера — чтобы я представила его с Корки спецотделу полиции в Сингапуре. Как я, интересно, это сделаю? Через Тамби, который вообще не хочет со мной говорить?

— Амалия, посмотрите туда. Вон там, где рикши.

Полукруг рикш плотно блокировал ворота, шоферам авто, чтобы въехать или выехать во двор, надо было прижать пару раз груши сигналов, а то и применить запрещенные в городе электрические сигналы.

Мои филиппинцы были сзади этого круга, на улице, — да они, по инструкции, и не должны были придвигаться ближе.

— Так что рикши?

— Вон тот пуллер, справа.

Вот это было здорово. Вне всяких сомнений, в повозке, согнувшись, сидел очень хорошо знакомый нам человек.

Который чуть не убил накануне Элистера.

Сколько же народу следит за нами? Откуда они все взялись?

— Это что, Амалия, — мы в осаде?

— По крайней мере вы в относительной безопасности. Вы дома. Но мне никто не даст здесь комнату. Так, Элистер, мы сейчас что-то быстро придумаем.

— Если придумаем, то вы едете завтра в Сиам, не так ли?

— Так, — не очень уверенно сказала я.

— Тогда делаем вот что. Вы сидите здесь, среди людей. Я иду к Корки за деньгами. И за ним самим. Мы, с двумя револьверами, берем вас под охрану с двух сторон и каким-то образом прорываемся, берем такси… дальше придумаю, пока иду. А потом мы с Корки возвращаемся и устраиваем себе тут крепость на ночь. Ждите.

Разом загорелись электрические шары по периметру круглого двора. Нежно засияли люстры в лобби отеля, среди знаменитых на весь город вазонов с цветами. Здесь были даже розы, милые сердцу любого англичанина. Пахло сигарами и духами дам. За черным, подсвеченным снаружи желтыми лампами стеклом меня ждали убийцы. Слева, из дверей бальной залы, вдруг разом зазвучали ритмичные аккорды басовитых печальных кларнетов, в ритме быстрого шага. Лица людей в лобби осветились улыбками.

— Глубокая ночь, шепчущие звезды над нами, — тоненько пропела своему красавцу во фланелевом костюме юная англичанка в голубом платье и посмотрела на меня с хорошо скрытой брезгливостью.

«Браво, герцогиня», — хотела ответить ей я, но воздержалась. Это слово понятно только обитателям Британской Малайи — им называли девушку из какого-нибудь там лондонского Ист-Энда, которая здесь, среди маленьких коричневых человечков, не только оказывалась неожиданно госпожой, но и всеми силами старалась намекать на свое высокое происхождение.

Девица поняла бы меня очень хорошо.

Я рывком подняла голову. Надо мной стоял Элистер, и лицо его было ужасно.

— Сядьте немедленно, — сказала я ему сквозь зубы, понимая, что вот теперь произошло что-то совсем дрянное.

А Элистер, севший, как заводной автомат, все молчал. И, наконец, выговорил что-то несвязное:

— Толпа констеблей. Флэннаган там. И Стайн, ругается, как сумасшедший, что не успел на пять минут. Боятся, что узнают гости отеля. Ну, вот теперь все.

Я коснулась его холодных и мокрых ладоней, зафиксировав краем глаза любопытный взгляд «герцогини». Коснулась еще раз, оставила там свою руку. Я уже знала, что случилось.

— Они убили Корки, — сказал Элистер с неподвижным лицом.

— В его комнате? Их видели? Когда? — говорила я, гладя его руки — просто чтобы что-то сказать.

— О чем вы, Амалия? Ведь это же Корки! — почти выкрикнул Элистер, потом как-то сразу успокоился — или, скажем так, заморозился.

К кларнетам в бальной зале присоединились трубы, сделавшие аккорды предельно резкими, туба тихо басила где-то на заднем плане. «Герцогиня» в голубом бросила на меня прощальный взгляд и потащила своего юношу к бальной зале.

— Да, в его комнате. Он… он любил поспать после обеда, — выговорил Элистер. — Вот так его и нашли.

— Раздетого? — быстро спросила я.

— Нет, вообще-то одетого, лежал рядом с кроватью, — чуть хмурясь, сказал Элистер. — И — да, без всяких сомнений, палочки для еды. Они так и…

Он бросил ненавидящий взгляд туда, где за стеклом уже была одна ночь, — но кольцо пуллеров рикш стало наверняка только гуще. Вечер в «Раннимеде» только начинался.

— На каком этаже это было? — спросила я только для того, чтобы не молчать.

— На втором, но высоком… Какая разница… Потому что…

И тут мы увидели, что индиец Элистера входит в круг света от фонарей и приближается ко входу в отель.

Элистер мог отступить под защиту своих собратьев, окружавших в этот момент тело Корки. Но даже если я на какое-то время и последовала бы за ним…

А прорываться через двор без Корки, даже паля в воздух из револьвера…

— Мы не можем выйти, — проговорил Элистер, начиная злиться.

— Элистер, — быстро сказала я. — Есть место, куда их не пустят ни в коем случае. Вы же обещали пригласить меня на танцы в «Раннимеде»? А оттуда, из залы… Когда поворачиваешься, то всегда есть шанс осмотреться. Только одно: какой сегодня день недели?

— Среда, — автоматически отозвался он, следя за продвижением противника ко входу.

— Отлично. Танцы в «Истерн энд Ориентл» сегодня — в вечерних костюмах. А здесь как раз в обычной одежде.

То, что было на Элистере, приехавшем со мной с пляжа, даже обычным не выглядело — тот самый, вчерашний, индийский уличный костюм. Он мог вызвать снисходительные улыбки, но англичанину было можно все. Я же… Думаю, не только глупенькая «герцогиня» оценила бы мое тонкое кремовое платье на бретельках, с широким отложным воротником и бантом сбоку. Не совсем пляжное, но когда идешь купаться с Элистером…

И мы оказались в знаменитой, вмещающей 150 человек бальной зале «Раннимеда», выходящей к освещенным огоньками газону и казуаринам, растущим по кромке моря.

Среди белых кителей с золотыми пуговицами и лаковыми ботинками — англичане что-то выглядели сегодня очень по-военному, наверное, в честь ползущих в городе слухов об убийствах. Среди накрахмаленного льна и блейзеров, намекавших на университеты и колледжи. Среди легких античных туник дам, длинных шарфов, завитых локонов возле ушей. И нежной музыки, которой начинались первые, еще пока только коктейльные танцы.

Я скосила глаз: вежливые люди в униформе преградили путь рвавшимся за нами двум убийцам, но те вступили с ними в беседу и даже тыкали в нашу сторону руками: умно.

Мы с Элистером, пытаясь двигаться в такт, переместились ближе к краю эстрады, к музыкантам в одинаковых пиджаках и бутоньерках.

Я подняла голову — и увидела совиные глаза великого шанхайца Лима. Как всевидящий демон, он нависал над залом, замершим перед очередным танцем.

Глаза эти расширились, мне казалось, что сейчас Лим понимает все, что со мной происходит.

И он повернулся, сказал что-то бэнду, высоко поднял руку над плечом… И торжественно, медленным вальсом взревела медь.

Всего меня, Почему бы тебе не взять всего меня? Неужели не видишь — я не могу без тебя, Возьми мои губы, они не нужны мне одному, Возьми мои руки, зачем мне они без тебя? Ты взяла то, что было моим сердцем, Почему теперь не взять меня всего?

Боже мой, откуда он знал? Кто сказал ему, что от Росса Коломбо я могу улететь на волнах нестерпимо громкого звука до самых небес?

Убийцы могли подождать. Потому что я танцевала, наконец, в «Раннимеде» с Элистером. И он, кстати, отлично это делал.

Лим пощелкал пальцами — «Возьми меня всего» без перерыва сменилась таким же медленным вальсом.

Я начала лихорадочно осматриваться по сторонам.

— Элистер, — сказала я, наслаждаясь роскошью подаренных нам нескольких минут. — Вы ведь уже были в нашем ботаническом саду? Том, где каждого, выходящего из автомобиля, атакует толпа обезьян?

— Увы, не был и вряд ли теперь буду. Как отлично, оказывается, танцевать с такой малюткой, как вы. Черт, о чем это я — они убили…

— Элистер, там, в саду, две породы обезьян. Длиннохвостая макака, которая атакует туристов и выклянчивает еду, и «обезьяна сумеречных листьев». Та сидит наверху тихо. Но она там есть. Мы чего-то не видим, Элистер. Эти типы не тронут нас посреди зала. Они рвутся сюда, чтобы загнать нас на кого-то еще.

— Значит, остается кухня, Амалия.

— Браво.

Осматриваться долго не пришлось. И, по следам официанта с подносом на высоко поднятой руке, мы влетели в кухню, к столбам огня и льющимся из кастрюли в кастрюлю Ниагарам каких-то разноцветных жидкостей. А сквозь нее — и посудомойные комнаты — к заднему выходу, где пахло примерно так же, как пахнут все задние выходы в известном мне мире.

В результате мы оказались у самого дальнего угла здания, откуда открывался вид…

На все тот же круглый, посыпанный гравием двор, освещенный желтизной фонарей и мечущейся в этих кругах света мошкары.

Нас никто в темноте не видел, но что было дальше делать — непонятно.

— Да все очень просто, — сказал обнимавший меня сзади за талию Элистер. Его била мелкая дрожь. Но при этом он внимательно рассматривал авто, эти здоровенные темные механизмы, сладко пахнущие маслом и газолином.

— Просто я вдруг вспомнил, — снова прозвучал у моего уха его подрагивающий голос, — что брат моего прадедушки был пиратом. Вы случайно никогда не водили эти штуки?

— Вы удивитесь, Элистер, но некоторые обстоятельства моего прошлого… В общем — да.

— Отлично, — сказал он и продолжил свое занятие.

Все шоферы столпились поближе к выходу, у двух почти одинаковых новеньких, напоминающих вагон или лодку «Остин-7» новой модели. Дальше, по цепочке, стоял не менее мощный «шевроле» 1927 года. Два древних «максвелла», напоминавшие цилиндры на высоких колесах с кепкой. А дальше — о, сверкающий лаком новейший «кросли-спорт», низкий, с плавно обрисованными передними крыльями. Посредственный «хадсон» пятилетней давности, «мерседес»-двухместка новой модели с квадратным задом и колесом на нем и противный новый «моррис» — маленький кубик с тонкими, как у велосипеда, колесиками и носом — как обрезанная пирамидка.

— Я выбираю то, что знаю, — негромко прозвучал голос Элистера, — есть такой один очень важный признак… Плюс надо, чтобы авто стояло в темноте, под деревом. А значит — остаются только два. «Кросли» не получается, а жаль.

Сгибаясь ниже бортов машин, Элистер подобрался к скучному «хадсону», медленно открыл левую, соседнюю с водителем, дверь и долго тихо рылся где-то на дне. Наконец выполз оттуда с изогнутой, как саксофон, хромированной рукояткой, шепча: «Вот он, этот признак». Показал мне, чтобы я начала, так же сгибаясь, пробираться к водительскому месту. Сам скрылся перед носом авто, оттуда донесся приглушенный лязг.

— Готовьтесь! — раздался шепот.

Я нащупала педали и рукоятку переключения скоростей на руле.

Мотор еле слышно крутнулся. И еще раз (пригнувшись к рулю, я пыталась вглядеться в группу шоферов, которые пока что не обращали на нас внимания).

«Чух, чух», — сказал мотор, а потом вдруг натужно взревел, я нажала на педали, Элистер перевалился через бортик слева от меня. Не коснувшись великолепного «кросли», я вывела неуклюжее авто на гравий дорожки, и мы понеслись по ней полукругом, к воротам, к разбегавшимся от нас пуллерам рикш, я — сжав зубы, Элистер — со злобным криком: «Прадедушка, привет!»

Уверенный поворот направо, в сторону Нортхэм-роуд, от центра города. Потому что к этому моменту я каким-то образом уже очень хорошо знала, что мне осталось сделать.

Мы неслись по идеальному, почти пустому шоссе, справа от нас горели гирлянды золотых огоньков в темных кронах деревьев, а за ними высились особняки, один за другим. Мавританский — где обычно останавливался король Сиама, еще один — с башней и полуколоннами…

— Вот это — Лимбург, Элистер!

— Что, тут живут наши французские союзники по Антанте?

— Ни одного человека из Антанты тут нет, англичане давно уже сдали Нортхэм-роуд богатым китайцам, для англичан тут стало слишком дорого! — кричала я сквозь гул мотора (и сожалела, что у меня нет длинного шарфа). — Лимбург принадлежит семье Лимов. А вот это — Сунстед, и догадайтесь…

Элистер хохотал — он, в лихорадке побега, опять забыл, что произошло в отеле с его другом, мне было знакомо это состояние, — и пытался выговорить фамилию «Сун».

— Это что, вот в Гонконге есть бар «У Вонга», а хозяина зовут Вонгерихтен, он швейцарец…

Огни, кроны деревьев, высокие сияющие светом окна, отдаленная музыка, несемся мимо. Сворачиваю в тихое место под деревьями, сидим там тихо и радостно курим (хотя последнего, из-за двух огоньков, делать не стоит, если полиция решит искать нас, — но ей наверняка не до того).

— Я все думал, где на земле настоящий рай и праздник, — сказал Элистер, закидывая голову к черному небу. — Оказывается, это здесь. И надо же, чтобы именно тут…

— Кто-то назвал огни Сингапура обещанием праздника, который не приходит никогда, — заметила я. — Но тут он все-таки есть, вы правы. Хотя он проходит, и ворованные автомобили тоже надо иногда отдавать хозяевам… Элистер, а сейчас несколько слов очень серьезно. Я хочу, чтобы вы сделали самое трудное из всего, что можно сейчас сделать. То, что вам покажется отвратительным и позорным. Но сначала то, что я поняла этим утром. Нас хотят убить за то, что мы знаем.

— Но мы…

— Да, так. Но этого не знают те, кто хочет нас убить. Они ошибаются, но что нам толку. И что толку от пальбы из револьвера и угона авто, если… Скажите, Элистер, вы понимаете, что это очень крупное дело? Что в нем задействованы очень большие силы и большие деньги? Да? Теперь: вот вы уедете в Калькутту. Ваш дом там очень похож на крепость? А раз нет, то рано или поздно туда придет совсем не китаец и без всякой повозки. А еще есть я. И тут все вообще плохо. И остался только один способ поставить наших невидимых противников в положение, когда они не смогут меня тронуть. Побоятся. Задумаются. Сделают паузу.

— Что это за штука такая, которая мне так не понравится? — мрачно спросил Элистер.

— Вообще-то, если она вам удастся, то о вас будут ходить легенды. Это сначала вам покажется, что… Потому что вам очень хочется еще раз показать мне, что вы готовы рискнуть ради меня жизнью. Но ведь вы это уже сделали. Теперь слушайте.

Рассказ мой был очень недолгим. И в темноте ночи было видно, что глаза Элистера блестят.

— Сигналом о том, что можно выходить, вам будет записка — такие слова, которые можем знать только мы двое. Их немало, что-нибудь вспомню. Ждите. Ждите Белого видения, которое появляется, только когда жизнь становится по-настоящему великолепной. Той жизнью, для которой мы созданы.

— Что еще за Белое видение? — задумчиво спросил он.

— Так, городская легенда. Я только что ее придумала сама. Но знаю, видение это повинуется только мне, — сказала я и зажмурилась от невыносимой красоты придуманной мной сказки.

Ну а дальше оставалось немногое.

Тихо тронуть авто обратно на шоссе, в том же направлении — от центра города, набережной, отелей, газонов, музыки и огней.

Посмотреть в глаза человека, которого я очень хорошо и давно знала, и сказать:

— Моему другу угрожает опасность. Он англичанин. Его хотят убить.

И еще одно важное слово.

Еще через полчаса замученный «хадсон» одиноко стоял у дальнего конца Бирма-роуд, я сидела дома под охраной Мануэла и уже нанятого сикха.

А Элистер Макларен, полицейский из Калькутты, исчез без следа.

9. Из жизни герцогини Бедфордской

Следующий день, целиком, я провела в постели или поблизости от нее — отсыпалась, глотая время от времени таблетки. А именно ASPRO (с неизбежной пометкой «all British», «полностью британское»). «То, что было невозможно, теперь сделано — останавливает боль через 5 минут, за 60 центов во всех аптеках города». От неврита, невралгии, инфлюэнцы, последствий употребления алкоголя, нервного шока. Инфлюэнца и алкоголь в моем случае были ни при чем, а все остальное — как раз.

В принципе, я хорошо знала, что в этот, первый после исчезновения Элистера, день мне надо было проявить терпение. Потому что его отсутствие коллеги еле-еле обнаружили ко вчерашней ночи, а то и к утру (им было не до того, из-за убийства Корки), и только сегодня, то есть на следующий день, Элистера начинают всерьез искать. А дальше так: если моя идея никуда не годится, то его находят именно сегодня, и тогда все очень, очень плохо. А вот если я все правильно придумала… То уже завтра это должно было стать ясным.

Между таблетками я, сдерживая себя, позвонила в «Раннимед», чтобы услышать мгновенный ответ: господина Макларена нет в отеле. Заметьте, ответ был мгновенным — то есть никто не посылал мальчика в его комнату, никто не отправлял того же мальчика в обеденную залу и вообще по всему отелю с колокольчиком и табличкой «г-н Макларен». То есть в отеле очень хорошо знали, что его там нет.

Потом я подумала, что нечего было сдерживаться — с моей стороны будет естественно, если я сделаю еще один звонок, и второй, и третий, и вообще немножко поволнуюсь. Что я с удовольствием и исполнила. С прежним результатом. Пока — все хорошо. Я посмотрела на вспыхнувшие в небесной черноте звезды и пошла пытаться спать. Охранял меня, лежа на раскладушке поперек порога, отставной ветеран полиции Раджиндер Сингх. Что, как известно, означает «сикх Раджиндер» — в полном согласии с правилами этой религии.

Мануэл и Мартина уже очень хорошо знали, что в городе убивают. Так что у Раджиндера в моем доме были одни лишь друзья.

А дальше, на следующее утро, у меня не было иного пути, кроме как узнавать новости из газеты. В том числе и новости — это надо было признать честно — типа «из сточной канавы был вытащен…».

Тут я взяла себя в руки самым серьезным образом. А именно сложила нечитаную газету в трубочку, кинула ее в корзинку велосипеда и поехала в кабаре, глядя перед собой невидящими глазами.

Потому что если что-то случилось, то оно уже случилось. И ждало меня в корзинке. И подождет еще.

И только за своим столом я собиралась позволить себе развернуть газету и начать читать ее всерьез, каждую страницу.

Но я даже этого не сделала.

Я ведь должна была вести себя совершенно естественно.

Поэтому первым делом я спустилась в залу, где слышалось треньканье рояля и мрачный голос сонной с утра Магды:

— Не трогай эти клавиши, юный Джимми Бойл!

Подросток Джимми — мой собрат-евразиец и сосед по Келавай-роуд (прямо и наискосок, чуть влево) — Магду не боялся никоим образом, более того, он ее обожал.

— Не трогай эти клавиши, наш юный Джимми Бойл, ля-ля, они расстроены… — пропел Джимми и снова сыграл что-то одним пальцем.

— Когда-нибудь он принесет сюда готовую песню… — хрипловато предсказала мне Магда.

— «Не трогай эти клавиши» — это, по-твоему, текст песни?

— А тогда как вам это, тетя Амалия, — мгновенно отозвался Джимми и принялся напевать (и мучить клавиши):

Выдыхается ли жвачка, Если на ночь прилепить К изголовию кровати… Па-па-па…

Это — текст песни?

— Не трогай классику, Джимми Бойл, — не унималась Магда, — пока не создал свою. И вообще, дай дамам поговорить. У нас контракт с Лимом скоро заканчивается. Надо что-то делать.

— Я бы поискала среди оркестрантов какого-нибудь лайнера. Все прочее уже было. Ведь у тебя там есть знакомства? — мстительно отозвалась я, вспомнив прозвучавшие в этой зале слова «я тебя отпускаю».

— Лайнеры? М-да, — задумалась Магда под моим взглядом. — Это было так давно…

— Год с лишним назад, — немилосердно напомнила ей я.

— А это и есть давно. Вспоминаешь — и как во сне. Но идея хорошая. Потому что на корабле люди особые, там играть сложно. Это требует большого профессионализма. Там тошнит. А еще точнее — просто рвет. Я могу себе представить, как человек, которого рвет, играет на скрипке. Это даже может понравиться кому-то из публики. И он потребует еще. Но на саксофоне — невозможно. И не смешно.

Я поняла, что потерпела поражение, и наконец позволила себе покинуть зал, устроиться за своим столом (и положить на него ноги в шелковых чулках, и даже дать возможность юбке соскользнуть до самого верха этих чулок).

И развернуть «Стрейтс Эхо».

Конечно, большая часть содержания выглядела однозначно — любую заметку можно было озаглавить «Англия, добрая Англия». Было такое ощущение, что газета существует для того, чтобы полторы тысячи англичан на нашем острове не забывали, откуда они родом. А попутно и прочие расы приобщались ко всему, что происходит в метрополии.

Вот главная новость — Англия в восторге: король Джордж впервые после болезни выезжает на улицы Лондона, в карете при четверке лошадей, его встречают на улицах тысячи.

А вот заметка о том, что лорд Хэдли женится в 74 года.

Британский акцент начинал звучать, как мощный бэнд, когда дело доходило до рекламы.

Рекламировались уже лежащие на прилавках Малайи словари, в том числе King’s English — 20 стрейтс-долларов. Шины «Данлоп», Бирмингем, Англия. Пишущая машинка «Империал», с пометкой «all British».

Из картины выпадали только германские камеры «Агфа-спидекс», 19 долларов, «продается везде». Был и рисунок: эдакая стоячая спичечная коробка с ручкой и круглым окошечком объектива.

А вот и главная новость — герцогиня Бедфордская и капитан Барнау, которые поставили ранее своей задачей слетать в Индию и обратно за 8 дней, сейчас летят уже из Алеппо (Сирия) в Софию (Болгария). Они, как планируется, достигнут Кройдона завтра, около 5 часов. Если герцогиня реализует свои амбиции, то она поставит новый рекорд для полета в Индию и обратно. Герцогиня вылетела из Лимина в Кенте в пятницу и прибыла в Карачи, Индия, в понедельник.

Я представила себе, что отрываюсь на каком-то сомнительном приспособлении от земли, и мне это не понравилось.

Далее сообщалось об обсуждении в Лондоне вопроса экстерриториальности иностранцев в Китае. Исход дискуссии, впрочем, был ясен: англичанина даже в Китае могут судить только англичане. А вот это — ого! «Кризис на Дальнем Востоке. Слухи о войне». Так, а не объяснит ли эта новость происходящее здесь, в Малайе: динамит, артиллерия, убийства, все прочее? «Из Токио: алармистские сообщения из Владивостока и Маньчжурии утверждают, что тучи войны собираются после провала китайско-русских переговоров. Официально эти сообщения обычно дискредитируются».

Речь, как я поняла, была о том, что Советы требуют восстановления на работе уволенных китайцами своих инженеров на какой-то восточной железной дороге, которая шла непонятно откуда и куда. И зачем. Нет, это не то.

«Препятствия к возвращению экс-кайзера в Германию. Гогенцоллерновские круги в Берлине настаивают, что экс-кайзер не желает возвращаться в Германию, кроме как по просьбе большей части нации, что не представляется вероятным. Юристы говорят, что это возвращение ему не запрещено, если голландское правительство даст разрешение».

Нет, это хотя и столь же интересно, как и советско-китайские переговоры, но никак не касается меня.

Я перешла к местным новостям. Пальцы не дрожали. Но начал дергаться угол левого глаза. И это в мои весьма еще юные годы. Принять ASPRO, в порядке борьбы с невритом?

«Это счастливое чтение для тех, кто полагает, что Пенанг во многих отношениях — прогрессивная часть мира, стремящаяся идти в ногу со все увеличивающимися потребностями человека, стремящегося к комфорту. Только те, кто не жил в этих частях света, где нет газа и электричества, не понимают, каким желанным добавлением к дому и офису стало электричество… Наконец, мы переходим к трамвайному предприятию, которое тоже заслуживает поощрительной улыбки…»

Отличный стиль, господин Биланкин. И отлично выбранная тема — для города, где, как все знают, убили уже четырех англичан.

Местных новостей что-то слишком много, вот хотя бы… «Перед своим отъездом в Англию на дальнейшую учебу г-н Яп Йон Фа, выпускник Института святого Ксавьера, был приглашен на ужин его школьными друзьями вечером в четверг…» Или: «В течение ближайших 12 месяцев моторирующая публика в Пенанге сможет покупать бензин, который с гарантией не будет адюльтерирован. Новая схема Asiatic Petroleum Company Ltd обеспечит, чтобы поступающий на колонки бензин не разбавлялся и стал чистым от посторонних примесей. Для этого на берегу, в районе Джелутонга, будут построены 110-тонные емкости».

Я сделала глубокий вдох, заставила себя не закуривать еще одну сигарету. И мазохистски перешла к описанию удовольствий, которые я могла бы получить хоть сегодня.

Вот оркестр в «Истерн энд Ориентл» под управлением Артура С. Лакса дает концерт: морской марш, отрывки из «Лючии де Ламермур» Доницетти — ага, точнее, фантазия на темы оперы. Подборка популярных песен У. Х. Сквайра — «Сержант, могу ли я прийти к тебе», «В старомодном городе», «Нектарин». Соло на саксофоне в «Ивонне» исполняет С. Гуадалупе, очевидно, судя по фамилии, филиппинец. Не один ли из тех, кого я так бездарно нанимала еще в среду?

Так, в Таун-Холле — куда, в отличие от вышеупомянутого первого отеля города, пройти может каждый — опять выступает Немо, загадочный фокусник, 2 и 3 доллара за билет. А в «Юнайтед Синема» на Пенанг-роуд — «Полуневеста» (в ролях Норма Шерер, Лью Коди и Кармен Майерс). Не пропустить «девушкам, обдумывающим брак, и мужчинам, которые ходят на сторону». И еще «Коллеги» — 3-я серия, «авантюры и эскапады в быстром темпе». Китайское кино — в «Шанхай-Синема»: «Бойцы моря», «со стремительным действием». В «Роял» — «Мир у ее ног», 6 роликов, любовная комедия с Флоренс Видор.

Остается совсем немного до конца газеты, но если вспомнить удивительную застенчивость «Стрейтс Эхо» в том, что касалось всех случившихся смертей, — то неожиданности еще возможны.

Опять реклама. Первые в мире сигареты, лечащие от болей в горле, — из Англии: «Плейерс» с пробковым фильтром. На рисунке — круглая сигаретная банка, и футболист на фоне британского парламента. Еще сигареты — «Кэпстен», «свежие, в герметичных банках». 16 ярдов шелка за 2 фунта — специальное предложение, которое я видела в газете упорно, раз за разом, ежедневно. Шины Goodyear. От комаров предлагался «Пьюрол». Из Оксфорда — «моррис», машина «как раз для ваших дорог», 5-местная, «покоящаяся на стальном мосте», «сильна, как множество лошадей, и так же надежна». Наконец, «утренний туалет от Элизабет Ардан — крем на венецианской основе, тоник и пища для кожи».

Мне нужны были все-таки местные происшествия, а не реклама. На первой полосе еще раньше я заметила рассказ о редком случае смерти от бубонной чумы — некто Фаркухар из Шанхая умер на борту «Города Токио», когда лайнер подходил к причалам Гонконга.

Еще из местных новостей была информация о приезде нового имама (с пояснением: мохамеданского проповедника) в храм Капитана Клинга и нового санта (святого человека) — в сикхский храм на Брик-килн-роуд. А в аркадах Логана на Бич-стрит предстояла распродажа имущества некоего Йон А Гима — земель и участков, по которым он не уплатил по ипотеке.

Прочитав все это, я расслабилась. Оставалась только одна заметка.

И вот она была про загадочную смерть: описывался инцидент в гавани. Сампан некоего сиамца попал под пароход «Кулим». Расследование проводил г-н Н. Уорд, магистрат полиции Пенанга, он же — ее коронер. Пропал без вести, то есть, в общем, утонул пассажир сампана, некто Чеонг Фок.

Где я слышала эту фамилию? Так или иначе, это никак не мог быть Элистер.

С этими размышлениями я закрыла газету и твердыми, не дрожащими руками положила ее на стол.

Когда у тебя все получается, постарайся скрыть свое изумление. Но отсутствие новостей — еще не окончательный успех, предостерегала я себя.

Успех я ощутила в полной мере, когда у меня в кабаре появился гость. С официальными вопросами. Рыжий инспектор Флэннаган с блокнотом поинтересовался, когда я в последний раз видела господина Макларена. В танцевальной зале «Раннимеда», в среду, честно отвечала я, и чуть позже у ворот отеля, до которых он меня проводил. Тот поднял рыжие брови, но комментировать мое неуместное присутствие в отеле такого класса не стал. Записал прочие ответы и подробности, односложно ответил на множество моих взволнованных вопросов и, надев «тупи» — солнечный шлем, — покинул меня.

Так, это лишь начальная стадия расследования, но мне и ее было достаточно, чтобы понять: все пока идет хорошо.

Следующий гость появился только через два дня, за которые я почти полностью избавилась от всех нервических симптомов. Я уже знала, что моя операция удалась полностью. Если бы Элистера (или его тело) нашла полиция, к этому моменту хоть кто-нибудь мне об этом бы сообщил.

А вместо этого меня через упомянутые два дня посетил отвратительный британский юноша, у которого буквально на лбу было написано: «Я из Сингапура».

Если вы увидите в толпе на Бич-стрит человека, который идет вдвое быстрее остальных, то это сингапурец. Если же впереди сингапурца за углом скрывается со скоростью летящего ядра расплывчатый силуэт человека — то это неспешно прогуливается кто-то из Гонконга.

Похоже, пенангская полиция получила, наконец, подкрепление. И один из тех самых «двух сингапурских клоунов» — да не из обычной полиции, а из специального подразделения — удостоил меня визитом.

Инспектор Джеймс Ярборо обозвал меня «Амалией де Суза», с ударением, конечно, на последнем слоге, с подозрением посмотрел на неизбежный стакан воды, который принесли ему мои официанты (вдвоем, один нес поднос, другой снимал с него стакан и ставил перед гостем), и повторил вопросы, задававшиеся Флэннаганом: когда я в последний раз видела господина Макларена и так далее. Я повторила ответы.

Далее Ярборо, худой юноша моложе меня года на два, у которого кроме упомянутой надписи на лбу можно было добавить туда же рекламу теннисных мячей или обуви для гольфа, начал читать мне некий документ.

Из которого следовало, что такого-то числа меня видели с господином Маклареном в храме Кек Лок Си, что переводится как «храм предельной радости». Что в отеле помнят несколько звонков, которые он сделал по номеру этого кабаре (тут Ярборо обвел холодным взглядом заведение, будто спрашивая, куда же подевались девочки). Зарегистрированы и его звонки мне домой.

Далее, продолжал инспектор, такого-то августа меня и господина Макларена видели в уличном ресторанчике по адресу (тут он с особым вкусом выговорил название — Кэмпбелл-стрит). В котором произошла следующая сцена: госпожа де Суза принялась швырять в господина Макларена тарелками с китайскими деликатесами, после чего господин Макларен упал на пол и оттуда произвел два выстрела из табельного оружия в пуллеров рикш, которые подошли к столику, чтобы оспорить таксу за провоз. Далее господин Макларен разбил рикшу одного из пуллеров о колонну здания по адресу (снова с особым выражением прозвучало это «Кэмпбелл-стрит»), о чем имеется полицейский протокол.

Поскольку одежда господина Макларена после этого инцидента оказалась испорчена содержимым брошенных в него тарелок с едой, под предлогом необходимости вымыться он и госпожа де Суза поднялись наверх, в бывшие комнаты для частных свиданий, где провели вместе более двух часов. После чего господин Макларен переоделся в индийскую курта-пижаму, купленную на средства госпожи де Суза. В этой же неуместной одежде его видели на следующий вечер в бальной зале отеля «Раннимед» танцующим с госпожой де Суза (комментариев здесь, как и в случае с Флэннаганом, не последовало).

Далее же из показаний госпожи де Суза следует, что в последний раз она видела господина Макларена после вышеупомянутых танцев «у ворот отеля», до которых он якобы ее провожал. Однако через некоторое время после описываемых событий полицией был зарегистрирован угон из двора того же отеля автомобиля марки «хадсон», принадлежащего главе городского суда г-ну Спрулю. Есть свидетели, утверждающие, что похожий автомобиль выехал из двора «Раннимеда» в спешке, за рулем и на пассажирском сиденье находились англичанин и молодая женщина, последняя управляла автомобилем. Англичанин же выкрикивал слова, примерно напоминающие «здравствуй, дедушка». Именно после этого господина Макларена не видели более нигде. В отеле он не ночевал. Что госпожа де Суза может сказать по этому поводу?

Чтобы вывести меня из себя, хватит и двух «де Суза». Здесь их было гораздо больше.

— Господин инспектор, — сказала я. — Поскольку вы так любезны, что обращаетесь ко мне официально, то прошу повторить: госпожа де Соза, с ударением на первом слоге. А еще точнее — Амалия Родригез Гонсалвеш Мафалда де Албукерке де Соза.

— Родригез Гонсалвеш… — споткнулся щенок из Сингапура, и лицо его стало красным.

Я подумала, что на теннисном корте сделала бы из него тряпку за два сета. И пожалела, что сгоряча присвоила себе имя захватившего в свое время Малакку Афонсо де Албукерке, к которому не имела никакого отношения. И без него бы обошлось.

— Благодарю вас за хорошую попытку. Обвинение в похищении автомобиля серьезно, но вы уверены, что ваши свидетели опознают в этих неизвестных мне двух людях именно меня?

Ярборо все-таки отпил здоровенный глоток моей воды — она ему была очень нужна.

— Далее, — продолжала я, — не скрываю, что провела вместе с господином Маклареном немало приятных часов. И что меня безумно тревожит его отсутствие в отеле, то, что он не звонил мне уже в течение нескольких дней. Я не могу не связывать это с творящимися в городе убийствами англичан, пресечь которые полиция бессильна. Но, исключая сомнительное обвинение в угоне, мне неясно, в чем еще состоит мое преступление.

— Растянувшийся на несколько дней безобразный дебош и оскорбление общественной нравственности, — отчеканил юноша. — Это для начала. А далее — я хотел бы официально предложить вам сотрудничать с полицией, предоставив ей имеющуюся, возможно, у вас информацию о местонахождении сотрудника полиции Бенгалии господина Макларена. Или — его тела. И имейте в виду, что речь идет о событии чрезвычайном, которое полиция Стрейтс-Сеттлментс расследует всеми, я подчеркиваю — всеми имеющимися у нее силами. Речь идет о жизни британского подданного. Вы были фактически последней, кто его видел.

— Отлично. Значит, мне грозит тюрьма, а до нее — судебный процесс. Или не тюрьма, а наказание раттановой тростью?

— Вы отлично знаете, что телесные наказания в отношении женщин в колонии не практикуются, — отчеканил сингапурец.

— Изумительно. Итак, тюрьма или штраф. Почему бы мне не позаботиться об адвокате. Может быть, через свои связи я привлеку члена законодательного совета Абдула Кадера? Но не исключается и такой известный в городе адвокат, как господин Конаген. Он, без сомнения, задаст на слушаниях вопрос: что сделала полиция Пенанга для того, чтобы защитить британских подданных, которые были убиты в последние дни? Ведь процесс связан именно с этой проблемой, не так ли? Четыре британца, принадлежавших к самой же полиции, хочу вам напомнить. Не найден ни один виновный. И так же, без сомнения, репортеры местных газет, в том числе сингапурских, с интересом будут следить за ходом дела. Наконец, последнее. Я не держу господина Макларена в заточении в своем подвале или любых иных подвалах города — да их здесь и нет, поскольку иначе они затапливались бы водой в сезон дождей. Но я крайне озабочена вопросом его жизни и безопасности. В этом у вас не должно быть никаких сомнений.

Сингапурский щенок молча смотрел на меня, сожалея о моей судьбе.

— Это все, — сообщила я ему.

Внизу меня ждали новости о том, что кабаре ждет проверка штата на предмет венерических болезней. И некоторые люди размышляют, не потребовать ли расчета.

Тут я поняла, что позже наверняка предстоит допрос Мартины и Мануэла.

Впрочем, новости о венерических болезнях мне были переданы шепотом, под звуки клавиш и краткое кваканье саксофона. Магда работала с филиппинцами.

— Эл Джолсон? «Солнечный мальчик»? Это все же слишком. Он гомосексуалист, вот он кто, — сказала в паузе Магда, держась за спинку стула и делая страшные глаза. — Даже я, старая боевая лошадь, смущаюсь, когда это слышу — где он начинает, под звуки скрипки, попросту рыдать взахлеб по своему мальчику. И вообще, давайте делать что-то повеселее. Мы живем в безмятежный век. У нас в Чикаго даже из «Старой реки» сделали танцевальный номер. Вы к словам прислушайтесь — уй-юй какая тоска. «Я устал от жизни, но боюсь смерти — а Старая река так и течет себе вдаль». Так, мальчики, сейчас вы попробуете сыграть это под клавиши, для разгона, играйте без перерыва, пока не станет противно, а я буду слушать сверху.

Магда взяла меня под руку и повела обратно, вверх по лестнице, болтая по дороге о том, что пора нанять факиров и дрессировщиков питонов, для заполнения паузы.

— Я уже знаю, кто у тебя тут был, моя дорогая, — сказала мне Магда. — Не хочется искать себе работу заново. Поэтому я не против, чтобы меня проверили на какой-нибудь там льюис. Ну, и на гонорею — что-то услышишь о себе новенькое.

— Это был настоящий британский мужчина, — постепенно отходя, сказала я. — Из тех, которые произносят слово «местный» так, что сразу определяешь оттенки кожи несчастного.

— Настоящий мужчина? — удивилась Магда. — По моим понятиям, это тот, при мысли о котором у женщины не возникает вопроса: «Не слишком ли быстро я ему дала?» Что, я сегодня чрезмерно цинична? Амалия, но сейчас иной век. Прошлый — это когда девушка смущалась и должна была ждать, когда возлюбленный в ключевой момент стащит с нее панталоны. Наш век — это когда она размышляет над тем, должна ли теперь она стаскивать их с возлюбленного, или это все еще его привилегия. А насчет оттенков кожи… Я дважды спала с неграми. То есть не два раза, больше, но с двумя разными неграми. Один из них делал с тромбоном такое, что… Так вот, с тем негром я повторила бы что угодно, с тромбоном и без, а с этим белобрысым сингапурцем — ничего и никогда. Так, я тебя хорошо развеселила? А теперь вопрос: у тебя неприятности? Это из-за того шестифутового британского юноши, про которого тут мне рассказывают официанты?

Я молчала. Потом, вздохнув, решила признаться:

— Неважно, сколько в нем футов. И кто тебе о нем рассказывает, кстати. Он исчез. Ты знаешь, что творится в городе. Убивают и так далее. Я главная подозреваемая в том, что то ли скрыла его, то ли закопала где-то его тело.

— Он в безопасности? — мгновенно отозвалась Магда. И некоторое время мы смотрели друг другу в глаза.

— Я бы сделала что угодно, чтобы его не нашли никакие убийцы, — ответила, наконец, я.

— А, ну это же отлично, — блеснула глазами Магда. — А что касается полиции — а на что у нас есть некто Лайонелл Стайн, который, между прочим, заместитель главы этой самой полиции? Вот же он сидел за тем столиком в углу, когда была премьера у Лима, и чувствовал себя хорошо. Ну-ка, вот что, моя дорогая, — мы со Стайном иногда боремся с волной в клубе пловцов. Видишь, какие у меня руки благодаря этому? И не все же ему ходить к нам на саксофон по ночам, пусть принесет пользу. А приведу-ка я его к тебе, поговорить. Собственно, это он сам намекал — но чего же тут удивительного. Лучше он, чем всякая мелкая шпана.

— Да почему бы и нет, — согласилась я. Размышляя при этом насчет Магды, Элистера, их объятий и музыки на пароходе.

…И только когда Магда спустилась вниз, и голос ее саксофона скрепил вместе нетвердый ансамбль филиппинцев, я упала в кресло и начала приходить в себя.

Потому что теперь я точно знала: он жив, и все получилось отлично.

«Мой мальчик», — прошептала я, и у меня задрожал подбородок от счастливых слез.

10. Амалия де Соза против британской империи

Герцогиня Бедфордская вместе с капитаном Барнаби приземлилась в Кройдоне на следующий день. Англия ликовала, хотя множество народу недоуменно приподнимало брови: какого черта этой паре вообще понадобилось нестись в Индию с такой скоростью?

Газеты я читала теперь с невыразимым наслаждением, у меня даже было желание делать это вслух, приводя попутно в ужас Мартину. Бедняга и так говорила, что мне следует пойти к доктору и поправить нервы, что она не может видеть мое вытянутое и застывшее лицо. А однажды заметила, что надо пойти помолиться Пресвятой Деве, чтобы ко мне пришел любящий и нежный молодой человек.

Она подразумевала — кто-то другой, новый, поскольку голоса Элистера она не слышала вот уже сколько дней и сделала свои выводы, в целом почти правильные.

Элистер совершенно очевидно находился там, где ему следовало быть. К сожалению, связываться с ним и даже получать новости о нем я не могла никоим образом — это было моим же условием. Но в целом мой план работал. Хотя так же хорошо — как я себе представляла — работала и городская полиция, обшаривая квартал за кварталом.

На рейде появился британский миноносец. Я в изумлении увидела, что пушки его направлены на мой город. И еще раз мне пришла в голову мысль, что происходит что-то очень серьезное, а я этого не понимаю. Потом я еще раз посмотрела на эти пушки и почувствовала бессильную ненависть.

В моем кабаре стало как-то пустовато, поскольку запустить в публику нехорошие слухи (да хоть о проверке на венерические заболевания) было проще простого — несколько фраз за коктейлями в «Пенанг-клубе» или на газоне «Истерн энд Ориентл». Оставалась надежда на туристов с лайнеров, но в целом я хорошо знала, что мне противостоит. Надо было быть готовой к тому, что меня лишат единственного в жизни дела, которое у меня получалось.

Поэтому к разговору с Лайонеллом Стайном я решила одеться в стиле «я крепость» — сурово, с воротником, застегнутым под подбородком, почти как у чеонгзама.

Стайн был известен в городе под кличкой «близнец». Он выглядел до смешного похожим на Мидоуза Фроста, резидент-советника, верховную власть на острове (власть, подчинявшуюся лишь сэру Хью Клиффорду — губернатору Стрейтс-Сеттлментс и одновременно всех федерированных и нефедерированных штатов Малайи).

Резидент-советник отличался военной выправкой — да он и был когда-то военным, капитаном, кажется. Я видела его пару раз в мундире песчаного цвета, с портупеей, в фуражке и с тремя звездами на обшлагах. Глаза резидента были нестерпимо светлыми, бледно-серыми, в тон короткому седому ежику волос. А еще у него был характерный совиный нос — крючковатый и как бы вдавленный в лицо. А в принципе, это был совершенно очаровательный человек, не делавший ничего плохого и наверняка — немало хорошего.

Внешне Стайна было очень трудно отличить от капитана Фроста, с единственной разницей. Каждый, кто видел лицо резидента, начинал испытывать недоумение насчет одной его странности — подбородка. Длинного, костистого и одновременно квадратного и мощного — хотя, заметим, вполне соответствовавшего всему его непреклонному облику. Подбородок Стайна был просто большим и выдающимся, но не более того.

В отличие от резидента (длинная фигура в белом, вдалеке, в центре свиты), Стайн был, конечно, более близкой и понятной личностью. Я вспомнила его в центре толпы полицейских в здании на перекрестке Лайта и Бича: то была не свита, то были люди, которые в трудную минуту тянулись к тому, кто посильнее.

И именно по этой причине Стайна я боялась больше всех прочих полицейских, ведь мне к этому моменту уже хотелось выплакаться у кого-то на груди. А Стайн все-таки был относительно своим — в кабаре он наведывался постоянно, улыбался от моей музыки, с кем-то танцевал.

И вот сейчас он попросил джин пахит, уговорил меня сделать то же самое и начал мягко пугать вполне, прямо скажем, серьезными вещами:

— Дайте я расскажу вам, что сейчас происходит. Ежедневно, а то и дважды в день полицейские информаторы всех рас докладывают нам новости насчет того, не видели ли где шестифутового англичанина с волосами, как у фермера с американского Дикого Запада. Круглые сутки наряды констеблей делают то же самое — смотрят, расспрашивают. Знаете ли, у нас на острове официально живет лишь одна тысяча сто семьдесят четыре европейца. Включая женщин и детей. Не так уж легко среди них потеряться. Есть еще, правда, несколько сотен туристов ежедневно, но они все сосредоточены в весьма предсказуемых местах. Отели, рынки, храмы. Города типа Алор-Стара или Ипо я исключаю, потому что там европейцев и вообще по паре сотен, а туристов нет.

Он закинул ногу на ногу и поморгал глазами, почти лишенными ресниц. Кем он был, пока не начал становиться седым, подумалось мне: блондином или рыжим?

— Дальше к югу идет Куала-Лумпур, но он, как и Сингапур, отлично контролируется местной полицией. Еще есть плантации и оловянные шахты, но и там нет никакого труда узнать, не появился ли у кого-то в гостях загадочный англичанин.

— А вы не думали насчет Сиама? — сладко осведомилась я. — Это так близко — проехать немножко на север…

Стайн смущенно улыбнулся и, с моего позволения, зажег старомодную бирманскую черуту.

— Как же это — не думали? Первое, что было сделано, — это взяты под контроль порт и паромная переправа в Баттеруорт, к поездам. И сами поезда. На поезде тоже, кстати, не очень-то спрячешься. Чего вы не знаете — что искать господина Макларена мы начали сразу, еще ночью со среды на четверг, поскольку там были обстоятельства весьма особые — у него убили близкого друга (Стайн кашлянул), и нам нужно было Макларена быстро расспросить. А его нигде не оказалось. Но ночью корабли порт не покидали. Ну, а уж утром его искали все и везде, опасаясь худшего… В общем, сейчас я твердо уверен, что обычным путем Макларен город покинуть не успел бы. Остаются разве что маленькие сампаны, которые, конечно, могли бы довезти его до острова Пхукет… Ну, а тут уж надо быть своим человеком в порту.

Стайн устремил на меня взгляд бесцветно-серых глаз и добавил:

— И трудно представить человека женского пола, который мог бы так легко в этой соленой портовой компании сориентироваться… Но это так, между прочим. Главное же — поверьте мне, что к данному моменту каждый человек в городе, даже отъявленный преступник, знает, что ему выгоднее сообщить нам информацию о разыскиваемом англичанине, чем допустить, что потом мы узнаем, что он ее от нас скрывал. Включая всех, у кого есть даже самый слабый сампан. Нет такого тайного китайского сообщества в городе, чтобы мы не имели хоть какого-то доступа к нему. Сиам, вы говорите…

Тут Стайн перевел взгляд на потолок и вздохнул, будто вспоминая о прелестях Бангкока.

— Да, король Сиама — единственный персонаж в этих краях, который не подчиняется ни единому европейскому — как и азиатскому — властителю. Но полиция в Бангкоке не хуже нашей. И она, представьте себе, сотрудничает с нами. Госпожа Амалия, скажу снова и снова — речь идет о европейце. Нам всем здесь невозможно замешаться в толпе… Что касается кораблей — на кораблях есть капитаны, а у них есть телеграф, и мы умеем им пользоваться, как ни странно. Мы узнаем, что произошло. Рано или поздно. Но просим вас облегчить нам труд и сообщить то, что знаете.

— Вы так уверены, что я имею к этому делу столь прямое отношение, господин Стайн…

— Э-э-э, раскрою вам служебную тайну. Первое время отрабатывалась версия — одна из нескольких, — что тут идет речь о преступлении страсти. Что вы скрываете тело господина Макларена. Закопали его где-то в джунглях. Что попросту вы дошли до такого состояния… А свидетельские показания, с которыми вы знакомы, показывают, что в этой истории страсти горели мощным огнем. Да и сейчас, посмотрите на свое лицо, госпожа Амалия, — вы выглядите по-иному, чем пару недель назад, я же вас видел тогда неоднократно. Кстати, блестящий бэнд в вашем кабаре, будет жаль, если… Но не буду вас пугать. Для этого у нас в полиции есть другие, и они уже это делали с вами и делают.

Тут Стайн показал, чем он так притягивает людей: он улыбнулся, и улыбка его была великолепна — множество мелких морщин, мгновенно сложившихся в сетку на лице и так же быстро, застенчиво исчезнувших. Мне в голову пришла странная мысль: а что такое вообще возраст, не считая того, что это две цифры на бумаге?

— Так вот, я склонен считать, что более правильна другая версия. Вы спрятали его. Потому что решили, что иначе его тоже убьют. Кстати, вас можно тут понять. Да, да. Вы хорошо знаете город, у вас масса знакомств, и вы нашли какой-то остроумный способ это сделать. Поскольку разговор у нас частный, то я могу признать, что мы страшно провалились в деле защиты жизней четырех людей. Да что там — я провалился, потому что все это расследование свалилось в какой-то момент на меня… И сейчас нам следует продумать что-то вроде немедленной отправки господина Макларена домой, а не подвергать его непонятным пока что угрозам. Но мы выясним, что это за угрозы. И мы найдем способ защитить его. Вам дорога его жизнь? Нам тоже. Так давайте придумаем что-то вместе. Ну, поместим парня вот на тот миноносец, оттуда на лайнер и домой. Предложите что-то. И не сопротивляйтесь. Вы имеете дело с машиной, которая вас не просто сильнее, она намного сильнее. Мы попросту наблюдаем смешную картину — Амалия де Соза против Британской империи. Исход этой игры очевиден.

— Ваша империя, — сказала я и задохнулась. Перед глазами начали плыть круги.

— В данном случае — и ваша, не хочу напоминать о подданстве…

— Ваша империя погибнет, как погибли все прочие империи, — сказала я — до сих пор не знаю, почему; кажется, я дошла до того, что мне начали являться ангелы, а некоторые из них заговорили моим голосом. Левый глаз дергался немилосердно.

Стайн склонил голову набок. Веселые морщинки опять пробежались по его лицу и исчезли: я, кажется, доставила ему удовольствие.

— Вы читали Херберта Уэлса и теперь верите в марсиан? Ну, скажите мне, кто и что, кроме марсиан, может нанести удар первой империи мира. Давайте поиграем: вот я хочу, чтобы она погибла. Как я этого добьюсь? Конечно, мне не следует ожидать, что вы знакомы с неким Вашингтонским договором 1922 года…

— Моя работа — это цифры, господин Стайн, и что-то мне сейчас вспомнились такие цифры, как пять-пять-три, — скромно заметила я.

Стайн с удивлением поднял на меня свои бледные глаза и молчал с минуту. Мне показалось, что я чем-то его очень огорчила — если нет, то поразила уж точно.

— Мое восхищение, — сказал он после паузы. — Именно так. Пять линкоров у нас, пять у наших друзей и союзников — американцев и три у наших друзей и верных выучеников — японцев. Вы же знаете, что это мы сделали им флот и обучили моряков в начале века — чтобы держать в узде русских на Востоке — если уж вы слышали про пять-пять-три… А кроме этих трех держав — кто? Никаких боевых кораблей у проигравших германцев, да и страны такой считай что уже нет. Что там еще? Советы? Франция? Это смешно.

Стайн помолчал, глядя в стаканчик с джином, на стенках которого виднелись пузыри. С удовольствием сделал глоток.

— Давайте я рискну раскрыть вам строгий военный секрет — тем более что он на днях был напечатан в «Таймс». Новое поколение наших линкоров будет непотопляемым. Придумали что-то с переборками, якобы теперь торпеды уже не страшны. Ну, и после этого кто еще есть в этом мире, чтобы нанести Британии не то что удар, а даже укол? Кто?

Эти слова, как мне показалось, он произнес даже с некоторой печалью. Или с приятной усталостью боксера, которому больше некого побеждать.

Я закрыла на секунду глаза. С моей головой что-то творилось. Или Стайн действовал на меня гипнотически, или…

Я была птицей. Очень сильной птицей, чьи крылья легко подняли ее на громадную высоту, среди белых и серых башен облаков, пронизанных лучами. Облака были подо мной и надо мной, тяжелые, налитые влагой; по их тяжести и по серому цвету чешуи моря далеко под моими крыльями я понимала, что сейчас — сезон дождей, возможно, декабрь.

И тут внизу, на косой сморщенной поверхности воды, я увидела два громадных, как многоэтажные здания, корабля, одетых в тяжелую броню. Оставляя за собой расходящиеся усы, они шли куда-то на северо-восток, за ними следовали три корабля поменьше, видимо эсминцы. Два гиганта были непохожи друг на друга — один был приземист, с мощными надстройками, тупо скошенным к воде носом. Второй… он был больше, гораздо больше, я никогда раньше не видела таких кораблей: линии его корпуса были стремительны, нос нависал над водой. В нем ощущалась рвущаяся на волю мощь новой и непобедимой машины, а стволы немыслимо громадных орудий в прорезях башен сверкали свежей краской. «Непотопляем», — прозвучал в моей голове голос Стайна.

Им не могло быть преград. Это была целая армия, втиснутая под защиту стальных листов и неуклонно рассекавшая морщинистую, иногда отсвечивающую фольгой поверхность.

Но… вдруг я увидела, что в воздухе уже не одна. Пространства между облаками оказались заполнены другими птицами, с тупо обрубленными носами, страшными, молчаливыми. Одна за другой они начали падать вниз, к двум линкорам, и я вдруг поняла, что те, несмотря на несравненную мощь своих орудий, беззащитны. Потому что здесь, в воздухе, помешать этим стаям злых птиц могла только я — а я была одна, и клюв мой и когти были слишком слабы. И сердце сжималось от ощущения неумолимого несчастья, которое произойдет вот сейчас, на моих глазах.

Я начала метаться от одного воздушного хищника к другому, чтобы отогнать их, но они все ныряли вниз, к воде, и вот два гиганта внизу оказались буквально облеплены серыми фонтанами взрывов. Среди этих водяных столбов иногда вспыхивали мелкие оранжевые точки пламени — линкоры все-таки отбивались, но одни птицы были слишком высоко, чтобы быть ужаленными, а другие все ныряли с огромной скоростью вниз, одна за другой.

Линкоры, впрочем, шли вперед среди водяных столбов — но тут между облаками, пониже меня, появились какие-то другие, более тяжелые птицы и тоже начали свое скольжение вниз. И я поняла, что от этих уже точно нет спасения. И никакая броня палуб не поможет против того груза, что они сейчас роняют вниз.

Вот вспучилась какая-то водяная гора, разом замолчали пушки нового и прекрасного корабля, и одновременно он стал неуправляемым, пошел по широкому кругу. Тут такой же мощный взрыв сотряс второй, более старый корабль. И еще, и еще. А дальше снова закружилась стая птиц поменьше, и, когда они исчезли, я отчетливо увидела, как новый линкор начал косо клониться вбок и как бы прижиматься к воде, будто желая спрятаться в нее. Тот, что был постарше, двинулся было ему на помощь — но вдруг сам начал тяжело оседать.

Нет, этого не может быть — вот старый корабль, как исполинских размеров кит, опрокидывается черным боком в волну и исчезает в ней. Новый красавец медленно, из последних сил ползет к берегу, по палубу в воде, и лишь высоко над ним по кругу, по кругу летают злые птицы.

Но тут и он вздрагивает от мощного взрыва и начинает страшно и быстро заваливаться на бок. И больше надеяться не на что.

Я была, наверное, какой-то очень странной птицей, потому что в мгновение ока перенеслась за много миль от бедствия, туда, где горели огни Сингапура, да — конечно же, Сингапура. Бирюзово-апельсиновый закат, знакомая мигающая реклама на Орчард-роуд, вот, как нитки жемчуга, ряды освещенных иллюминаторов кораблей в гавани, а вот люди в каких-то ранее мной не виданных, странно фривольных костюмах сидят вдоль стойки бара, над которой звучит музыка из репродуктора.

И вдруг музыка прервалась, сбивчивый голос диктора начал что-то говорить, и разговоры в баре замерли, а лица стали очень серьезными.

Я в ужасе понеслась обратно, из вечера обратно в миновавший день, к тяжело плещущей воде, но она уже успокоилась, на ней лишь покачивались обломки и человеческие головы среди масляных пятен — а среди этого разгрома медленно продвигались шлюпки осиротевших эсминцев. И в небе меж грозовых башен не было никого, кроме меня.

— …Вам надо отдохнуть, дорогая Амалия, — услышала я голос над ухом. — У вас что, видения? Давно начались? Ну, попробуйте все же держать себя в руках. Так ведь нельзя. И давайте договоримся следующим образом. Наши ребята будут продолжать поиск — включая теперь уже и Сиам, с вашего любезного согласия. Но поскольку вы знаете, что они все равно господина Макларена рано или поздно найдут, то как только вы устанете от бессмысленной борьбы, позвоните мне. Неофициально. Считайте, что у вас в полиции есть одним другом больше. Мы сядем вместе и решим, как вам с наименьшими потерями выбираться из этой ситуации. И еще: когда это произойдет, то прошу оставить за мной…

Он легким движением спортсмена поднялся со стула:

— Один танец. Я даже согласен на фокстрот.

Стайн похлопал меня по руке, аккуратно вручил доллар официанту (за свой и мой коктейли) и длинными, развинченными шагами пересек залу в сторону сиявшего ослепительным огнем прямоугольника выхода.

В следующий раз, когда я выглянула в окно, я увидела на противоположной стороне улицы только что появившийся там деревянный навес и сидевшего под ним с газетой малайского констебля.

Дома меня ждали несколько напуганные Мартина и Мануэл. Их уже допросили (безрезультатно, конечно). А на перекрестке стояла такая же деревянная будка, и в ней сидел констебль-сикх, с его грандиозной бородой, зачесанной волнами наверх, к ушам, и исчезавшей под складками тюрбана.

— Приноси ему иногда чай, — сквозь зубы сказала я Мартине.

Утро принесло новый удар. В газете я обнаружила информацию о том, что полиция Пенанга не может подтвердить сообщения о причастности «одного из, как утверждают, наиболее респектабельных кабаре города, расположенного в его европейской части», к недавней и «уверенно пресеченной полицией» волне насилия. Источник в полиции не мог сказать ничего определенного на этот счет, кроме того, что полиция продолжает расследование имевших «в прошлом» место инцидентов и опрашивает всех, кто может иметь к ним отношение.

Стоит ли говорить, что в европейской части города расположено всего два кабаре.

Респектабельном — «как утверждают»?

Дальше я сделала глупость. Я покрутила черный с перламутром диск и попросила Теофилиуса.

— Он не может с вами говорить, — раздался голос, до странности похожий на тенор самого Тео.

Я смотрела после этого в одну точку минут двадцать. Затем, когда мне сообщили об уходе из кабаре двух официантов сразу, я мрачно кивнула, встала и оседлала велосипед, направив его вдоль Эспланады в сторону Даунинг-стрит.

«Пенанг сити-клуб» не надо путать с «Пенанг-клубом». Последний — место, где можно вечером со стаканчиком стенги подойти к господину резиденту — если ты член клуба, конечно, а это членство было весьма ограниченным, даже если ты белый. «Сити-клуб» был хотя и относительно закрытым (от случайных прохожих типа китайских торговцев), но все же обычным рестораном, рассчитанным на европейца. Туда днем заходили на ланч (он же — тиффин) бизнесмены из офисов с набережной Уэльда или из ближайших, самых роскошных зданий Бич-стрит. Правда, вечером здесь было пустовато.

— Господин начальник полиции здесь? — спросила я мощного тамила, охранявшего вход.

— Ему сейчас принесут его заказ, — с расширенными от уважения глазами сообщил он мне.

— К сожалению, новости срочные, вы же знаете, что такое полиция, — улыбнулась я тамилу, и тот, не очень уверенно, посторонился.

Пушистые усы начальника полиции (не знаю почему, но так и не могу вспомнить его имени) угадывались в дальнем конце длинной залы, где дюжина потолочных вентиляторов шевелила ветви пальм в кадках.

Я тронулась к нему по полированному темному дереву пола, среди столиков, за которыми серьезные люди средних лет обсуждали за едой дальневосточную политику.

— Почему ключи от любой интриги на Дальнем Востоке всегда оказываются в руках сиамского короля? Я называю его обычно «мистер Рама», порядковый номер не имеет значения, они в этой династии все Рамы.

Общий счастливый смех. Я миновала этот столик, приближаясь к следующему, за которым разговоры шли примерно о том же — политике:

— Подождите, скоро все изменится — сукин сын создал новую столицу в Нанкине и, похоже, подчинил себе всех маршалов.

— Эти маршалы — одна винтовка на десять солдат…

— Сейчас штука в том, чтобы не дать ему слишком много оружия — достаточно, чтобы внушить уважение к нему япошек, но ни винтовкой больше нервному ублюдку.

— Потише, Роберт, ты говоришь о генералиссимусе.

Дикий смех. Через этот смех я военным шагом шла по зале, мерно стуча каблуками.

— Ваши люди распорядились установить полицейские посты у моего офиса и дома, — сказала я начальнику полиции. — Вам не надо называть мое имя? Де Соза, если это требуется.

Он неловко, шаря глазами по залу, начал подниматься, наливаясь краской.

— Они инспирировали клеветнические сообщения в газетах насчет того заведения, которым я управляю, — продолжала я. — Они состряпали омерзительные и смехотворные обвинения, которые задевают мою честь и репутацию. Они за это ответят, причем в этом будут участвовать Сингапур и Лондон.

Вызовы бросать вообще глупо, но особенно — в Азии, сказал мудрый человек. Но мне, доведшей саму себя до состояния хорошо контролируемой (как мне казалось) ярости, было уже все равно.

— Госпожа де Соза, мои люди исполняют свой долг, как могут, — с безупречной вежливостью сказал красный от такой же ярости начальник полиции.

С мстительной радостью я заметила его тоскливый взгляд, брошенный вниз, на стоявшую на спиртовке жестяную кастрюльку с карри, на шоколадно-зеленоватой поверхности которого в этот момент как раз вспучивался аппетитный пузырь.

От дверей к нам уже торопился тамил, с глазами, полными ужаса.

— А вам следовало бы лишь сотрудничать с полицией, и все будет по-иному, — завершил этот джентльмен.

— Сотрудничать? — задохнулась я. — Сотрудничать с людьми, допустившими смерть четырех своих же людей? А сейчас ведущих себя, как… как… Я процитирую вам кое-что. «Несотрудничество со злом — это такой же долг, как сотрудничество с добром». И знаете, кто это сказал?

— Ну, кто? — с горечью отозвался этот достойный человек, оторвав глаза от карри.

— Ганди. Махатма Ганди, который также сказал, что вам пора оставить Индию индийцам.

Я ожидала эффекта, но не такого. Лицо его стало багровым, и седоватые усы на этом фоне начали выглядеть светлее. Под ними показались крепкие желтые зубы. Я подумала, что меня осудят также за убийство начальника полиции.

— Э, если мне будет позволено, — отчаянным голосом проговорил тамил, подбежавший к нам.

Было бы интересно, если бы меня начали выволакивать из «Пенанг сити-клуба», брыкающуюся и визжащую. Если бы я при этом изрыгала все слова, которые не стоит переводить: merda, porka suja, porra, и даже toma no cu…

Но я вдруг почувствовала страшную усталость и со словами «наслаждайтесь вашим тиффином» повернулась и тронулась к выходу под любопытными взглядами сидевших за столиками повелителей половины мира.

Тамил провожал меня на полшага сзади.

…Два дня не происходило ровно ничего. Кроме того, что мой сикх Раджиндер нашел массу общих знакомых с полицейским сикхом, открыто следившим за мной с перекрестка, и теперь они охраняли меня вместе. И кроме того, что Элистер, совершенно очевидно, оставался жив — там, где надо, то есть в максимально возможной безопасности.

А потом мне позвонил Тамби Джошуа, он же Синнатамби Кришнавеллупилам.

— С вами будет говорить господин Эшенден, — сообщил он.

«Вы»? Я могла бы догадаться, что полиция давно уже подключилась к двум моим телефонам, в офисе и дома.

— Эшенден? Что это за бред, Тамби? Почему не Ноэль Кауард? Почему не Бернард Шоу или сам Шекспир? Что, обо мне будут писать пьесу или рассказ, а то и роман? Полиция решила сделать из меня литературную героиню, вместо того чтобы засадить в тюрьму?

Я услышала тяжкий вздох Тамби на том конце линии.

— Он прибывает сегодня к вечеру. Вам сообщат, когда вы с ним встречаетесь. А пока что меня попросили передать вам неофициальную, но весьма настоятельную просьбу не покидать город. Впрочем, вы и так это наверняка понимаете.

Покинуть мой город? Нет, вот этого я не собиралась делать ни в коем случае.

11. Господин Эшенден приехал

Звук моих каблуков звоном отдавался под куполом потолка «Истерн энд Ориентл». Я неторопливо двигалась по крупным мраморным клеткам пола к похожей на большой темный шкаф стойке для ключей, у которой стоял внимательный европеец в вышитой форменной куртке. Справа от меня остался сочащий струйки чистой воды большой белокаменный фонтан, окруженный низкой тиковой мебелью. И еще лежащая за фонтаном обеденная комната — пальмы в кадках, потолочные вентиляторы, легкие тростниковые и тяжелые бентвудовские стулья. Белые хрустящие скатерти на пустующих столах, квадратные колонны, потолок, расчерченный на клетки темными деревянными балками… Весь этот мир доведенного до совершенства уюта, мир, где я никогда, видимо, не стану своей.

У стойки меня ждал китаец, главный бой отеля, — шорты до колена, чулки, лакированные туфли, бритая наголо голова и мощные усы (кличка, естественно, Гинденбург, чем он весьма гордился).

Гинденбург поклонился мне, потом быстро сделал несколько шагов в сторону маячившего неподалеку длинного англичанина и почтительно коснулся его рукава.

Я подумала, что вот этого человека я никогда бы не приняла за знаменитого господина Эшендена. Похож он был скорее на хорошо одетого шута.

Длинный англичанин обратил в мою сторону откровенно ехидный взгляд, причем для этого ему почему-то пришлось повернуться всем корпусом. Пробормотал мое имя — конечно же, «де Суза» (я стерпела). И далее, вытянувшись как на параде и глядя прямо перед собой, он эскортировал меня к месту назначения — мимо оставшегося слева бара, к железной гармошке двери, за которой таится замечательное сооружение, элеватор. Гордость всего города.

За железной гармошкой, внутри практически комнаты красного дерева, украшенной словами «Уэйгуд — Отис», был установлен, как выяснилось, механизм, напоминающий какой-то корабельный штурвал. Двинь рукоятку вниз (что с удовольствием и сделал мой несгибаемый провожатый), и почувствуешь себя на корабле, пол начинает незаметно плыть у тебя под ногами.

Все это могло бы быть забавным, но я себя чувствовала ужасно — меня вел очень странный человек туда, где я раньше никогда не бывала, к комнатам для гостей. Это, конечно, далеко не тюрьма, которой мне до того пригрозили, но и на приглашение на танцы все происходящее было непохоже.

У высокой двери длинный человек опять повернулся ко мне негнущимся корпусом и сделал очень странную вещь — нахально подмигнул. Снова, не поворачивая головы и не сгибая шеи, отвернулся и открыл передо мной дверь.

Я сделала шаг вперед — и замерла.

Потому что в глубине гостиничного номера, прямо напротив двери, у бюро с множеством ящичков, сидел на высоком барном стуле, поджав и чуть перекрестив ноги, деликатного телосложения немолодой человек. И смотрел прямо на меня, чуть вздернув костистый, острый подбородок.

Это был немигающий взгляд рептилии — не злой, не добрый, а попросту очень внимательный и оценивающий.

Но даже не взгляд пригвоздил меня к паркету, а нечто иное — его руки. Большие, очень большие для такого человека кисти рук, сплетенные на скрещенных коленях каким-то причудливым образом, так, что эти суставчатые длинные пальцы напомнили мне о роще молодых бамбуковых стволов.

Все это длилось буквально мгновение — хрупкий человек винтообразным движением спустился со своего стула, поставив на паркет ноги в сверкающих остроносых черных туфлях и сделал ко мне несколько шагов.

Он оказался ниже меня на целый дюйм.

— Госпожа Амалия де Соза, — сказал человек неожиданно звучным баритоном. — Благодарю вас за то, что согласились прийти сюда. Я бы сам посетил вас, но тут нам уж точно никто не помешает. А ведь мне надо многое вам рассказать.

И я сразу почувствовала, что вот теперь все будет хорошо, хотя бы просто потому, что мое ожидание закончилось.

Тут он усадил меня в кресло, так, что справа от меня угадывался спальный альков — два шеста и призрак белой москитной сетки, и еще очертания моего странного провожатого, что-то делавшего у внушительного темного шкафа. А слева — окна и море за летящими от легкого ветерка белыми шелковыми занавесками.

— Для мартини еще рано, — заметил господин Эшенден. — Но для таких случаев всегда есть чай.

Он посмотрел на меня с некоторым сомнением, как будто я могла бы вместо этого потребовать, например, пива, и мягким голосом добавил:

— Джеральд, прошу вас.

Длинный человек, не поворачиваясь, сделал шаг вбок и торжественно нажал на бронзовую кнопку звонка, сделанную в виде большой, в кулак размером, хризантемы.

Тут господин Эшенден впервые проявил какой-то странный признак беспокойства, или дискомфорта. Он даже чуть повернулся к своему бюро, а потом оставил намерение и вновь с сомнением посмотрел на меня.

— Для сигареты рано не бывает, — сказала я, доставая портсигар, и он с облегчением пощелкал пальцами:

— А как вы относитесь к сигаре? Никогда сами не пробовали? Это заблуждение, что женщинам не подходят сигары. Это сигарам не нравятся некоторые женщины. Но вы, как мне кажется, ей бы подошли. Великое изобретение человеческого гения — правильно скрученные табачные листы. Сколько раз, когда мы с каким-нибудь собеседником зажигали по сигаре, из ее дыма сплетался совершенно готовый рассказ… Есть рассказы на одну сигару, а есть на две.

— Я могу немало рассказать вам о том, где здесь можно приобрети хорошую сигару — скажем, настоящую манилу. Они очень милы, хотя просты и пахнут травой и почти больше ничем. Но это лучше, чем скучные бирманские черуты, которыми в этих краях увлекаются ваши соотечественники.

Тут господин Эшенден стал похож на крокодила средних лет, только что проглотившего ужин и полностью удовлетворенного жизнью. Он потянул из нагрудного кармана куртки-сафари небольшую аккуратную сигару. Тут как раз мальчик в белом мундире с золотыми пуговицами внес чай, господин Эшенден с почтением зажег мою «Данхилл» и затем занялся разжиганием своей коричневой «короны».

— Манильские сигары я курил в Испании — это была первая заграничная поездка в моей жизни, — сказал он, внимательно прислушиваясь к удаляющимся шагам мальчика за дверьми. — Ну, вот, госпожа де Соза, рассказ мой будет длинным, и начнется он с извинений. Вся эта история — сплошная цепь глупостей и ошибок, и больше всего их было допущено в отношении вас.

Я почти окончательно расслабилась.

— Вы представляете — эти здешние полицейские чиновники не догадались сделать простую вещь: разобраться, с кем имеют дело. Например — узнать точно, сколько у вас денег. Нам пришлось делать это еще в Дели, где я, к счастью, случайно находился, а до получения ответа задержаться в Калькутте.

— Вам пришлось выяснять, сколько у меня денег? — Мое хорошее настроение начало улетучиваться, но господин Эшенден поднял длинную узкую ладонь и вытянул ее в мою сторону:

— Через несколько минут вы узнаете все об этой истории, и поверьте, тогда вам не покажется странным, что здешнему отделению секретной службы его величества следовало знать, с кем они имеют дело, а не оценивать ваше состояние на глазок, по размеру вашего дома и по улице, где он находится. Правда, когда все это началось, то практически все, кто мог бы этим заняться, были попросту убиты, но все же… Боже ты мой, они даже не знали, что вы не просто администратор, а полноправный владелец вашего танцевального клуба. Тут кое у кого возникла светлая идея — сделать так, чтобы владельцы кабаре в ужасе вас уволили. И тогда бы вы оказались податливее. Узнали, кто владелец, — и растерялись. Очень, очень плохая работа…

Отделение секретной службы. Ничего нового я не услышала, но все равно в моей голове вдруг зазвучал предупреждающий лязг колокольчика.

— Представьте, эти люди понятия не имели, что имеют дело с обладательницей нескольких миллионов. А ведь это разница. Одно дело — женщина… э-э-э…

— Евразийка, — вежливо подсказала я.

— Вот именно… которая готова на самую дикую интригу, чтобы заполучить англичанина и этим значительно поднять свой социальный статус. И совсем другое дело — леди, которая могла бы, наоборот…

— Купить своему молодому человеку хоть крейсер с командой и Юнион Джеком на мачте, — неудачно пошутила я.

— Насколько я знаю, у подданных империи пока что нет крейсеров в частном владении, — улыбнулся он. — Но если вы богаты, тогда мотивы ваших действий оказываются совсем иными, несколько более сложными. Рискну сделать предположение, что господин Элистер Макларен тоже не знает, что вы — наследница пароходной империи Мануэла де Соза из Лиссабона?

— Нет, — коротко сказала я.

— А ведь, чтобы понять все это, местной полиции надо было не постесняться обменяться всего лишь несколькими телеграммами с Лондоном, Лиссабоном и… конечно, Лос-Анжелесом.

Лос-Анжелес? Вот это уже слишком.

Тут я почувствовала, что пора готовиться к приступу собственной ярости, — но взглянула в умные глаза господина Эшендена и почему-то, наоборот, успокоилась. Хорошо, когда хоть кто-то знает о тебе так много.

— Если бы они знали вашу историю, то хорошо поняли бы, что после Лос-Анжелеса для вас было совершенно логично вернуться домой и пару лет просто пожить тихой жизнью, чтобы разобраться, что теперь с собой делать. Я прав?

Я кивнула.

— Кстати, а как вообще вам удалось выпутаться из той истории? — как бы вскользь спросил он. — Брачные аферисты редко сдаются, пока не обчистят свою жертву на пару сотен тысяч. А вы были так юны тогда.

— Есть один адвокат в Лос-Анжелесе, — к собственному удивлению, легко и сразу ответила я. — Он просто великолепен. Он завершил дело с блеском. Если бы не его удивительная секретарша, боюсь, мой первый роман перешел бы во второй. Именно после этого я поняла, что в жизни надо сделать паузу.

— И вернуться из Америки сюда? — с некоторым недоверием спросил Эшенден.

— Это моя земля, — почти вспылила я. — Мой дом. Я открываю утром окно и дышу воздухом, какого нет нигде в мире. Почему я не могу сюда вернуться?

— Отлично, — удовлетворенно сказал он. — Вот видите, все понятно. Итак, чиновник калькуттского отделения секретной службы Элистер Макларен понятия не имеет, что, женившись на вас, он смог бы безбедно наслаждаться жизнью до конца своих дней?

— Мне не нужна домашняя собачка, — как бы между прочим сказала я и со злобой погасила сигарету, все это время, оказывается, сиротливо дымившуюся в мраморной пепельнице. — Для него важнее всего доказать всем и себе, что он может очень многое, может выпутаться сам, помочь… другим. Как можно лишить человека смысла его жизни? Нет, он не знает про меня ничего. Более того, он, видимо, до сих пор верит, что я — тоже агент вашей секретной службы, да еще и выше рангом, чем он.

— Одной загадкой меньше, — вскользь заметил Эшенден. — Теперь ясно, как вам удалось его спрятать — в смысле почему он вас послушался.

— Я надеюсь, что вам также ясно, зачем это надо было сделать, — деликатно заметила я. — У нас не было времени разбираться, насколько мы дороги друг другу, потому что нас обоих почему-то очень хотели убить. И насколько я понимаю — продолжают этого хотеть. Вы обещали мне что-то рассказать? Почему бы не начать с того, сохраняется опасность или нет? Потому что если она есть, то дальше мне придется проявить некоторую осмотрительность и помолчать, вы не находите?

Господин Эшенден сделал паузу, внимательно рассматривая пепел своей сигары. Потом аккуратным движением отломил его о край пепельницы.

— Что-то мне подсказывает, что вам понравится это печенье, — сказал он, а я постаралась не покраснеть за свою не идеально стройную фигуру. — Ну, а мне, видимо, придется выполнять обещание насчет длинного рассказа. Предупреждаю — ничего хорошего вы от меня не услышите. Начнем вот с чего: что вы знаете о человеке по имени Ганди?

И я положила печенье обратно. Потому что до того, как прозвучало это имя, все происходящее еще могло бы оказаться недоразумением, которое легко разрешит этот пожилой человек с умными глазами. А вот тут даже колокольчики в голове не звонили, они смолкли, честно сделав свое дело — заранее предупредив меня, что все очень, очень плохо.

— К вам, как я знаю, каждое утро доставляют «Стрейтс Эхо», не считая журналов, — вскользь сказал господин Эшенден. — Так что я не ожидал, что мне придется начинать рассказ о великом индийце с нуля. Ну, если поначалу какие-то факты вам покажутся слишком очевидными, то прошу меня извинить. Итак, Ганди, Мохандас Карамчанд. Автор книг «Индийское самоуправление», «Сатьяграха в Южной Африке» и «Автобиография», последнюю начал печатать кусками около 1925 года, весной этого года публикации закончены. Философия, я бы сказал, между Толстым, Честертоном и Карпентером. Имена эти вам также знакомы.

— Естественно, — сказала я сквозь сжатые зубы.

— Да… Далее, задуманная Ганди кампания ненасильственного неповиновения британским властям поставила англичан в тупик, так как позволила индийцам вести борьбу с позиций морального превосходства. И еще какого! Ганди состоял в переписке с губернатором Бомбея Уиллингдононом, с комиссаром Ахмедабада Фредериком Праттом, который им восхищался. В 1917 году вице-король лорд Челмсфорд послушался совета Ганди, убрав таможенные кордоны в (Эшенден сделал маленькую паузу и поднял глаза вверх) — в Вирамгаме. Отношения с тем вице-королем были очень хорошие, он называл Ганди другом. Сейчас, как вы знаете, вице-король — лорд Ирвин, и тут мы тоже видим дружбу — он приглашает Ганди к себе домой. Тем не менее приручить Ганди не удалось. Он продолжает свою дьявольски эффективную тактику — жертвовать собой в борьбе против империи. Про его тюремный срок вы знаете, именно после тюрьмы его начали называть «махатма», то есть «большая душа». В тюрьме объявлял голодовку. До того первая политическая голодовка прошла в 1918-м, и успешно. Толпа, не дыша, наблюдала, как он делает после нее глоток апельсинового сока. Ганди может собрать сотни тысяч одним своим словом. Десять лет назад он призвал выйти всех на первую общеиндийскую мирную демонстрацию. Вышли миллионы. В одной лишь Калькутте собрались двести тысяч. При этом там, где он появляется, агрессивно настроенные толпы успокаиваются. По его призыву процветающие адвокаты оставляют выгодную практику — да вот эти… (взгляд в потолок) Мотилал и его сын Джа…вахарлал Неру, оба с британским образованием, они так и поступили. Это, к вашему сведению, нынешние лидеры организации под названием Индийский национальный конгресс. Ганди — автор устава конгресса, и полноправный его хозяин, были случаи, когда он чуть ли не назначал всех трех секретарей — Мотилала Неру, Ансари и… о, бог ты мой, как же зовут третьего (он печально вздохнул). Сегодня генсек конгресса — Неру-младший. Как раз в этом году Ганди снова предложили возглавить конгресс, но он отказался, выдвинув более беспокойного и юного из Неру. Все знают, что Ганди отлично умеет влиять на этого радикала. Так, что там еще. Живет в ашраме — как бы в личном монастыре, среди толпы поклонников. С 1915 года сам делает ткань и ходит только в ней. В ашраме стоит ткацкий станок и прядильный, там сами делают даже пряжу. Домотканая ткань стала символом сопротивления британским товарам. По всей этой невероятной стране крутятся два миллиона домашних станков в порядке перманентной антибританской демонстрации. Ну-с, еще Ганди вегетарианец, не пьет даже молока. Агитировал против алкоголя (тут господин Эшенден слегка поморщился). Когда правая рука устает, пишет левой. Не может говорить стоя — такая невротическая особенность. Но когда садится и говорит, то голос глубокий, произносит все абсолютно отчетливо, слышен каждый звук. Ну, это уже вам должно быть менее интересно…

Эшенден выпустил из черного кружочка рта белое облако дыма. Глубоко вздохнул.

— Далее, госпожа де Соза. И вот это уже ближе к нашей с вами истории. На калькуттском заседании конгресса год с лишним назад младший Неру и некто Субхас Бос потребовали полной независимости Индии вот прямо сейчас. Ганди, заметим, не столь радикален, он вообще-то сторонник статуса доминиона, как у Австралии или Канады. Он предложил: если через два года Лондон не сделает Индию доминионом, то тогда — да, уже надо будет требовать независимости. Они договорились ждать один год. Это означает, что к первому декабря нынешнего, 1929 года конгресс ждет ответа насчет доминиона. Далее же — то, о чем знают не столь уж многие. В конце октября, то есть весьма скоро, лорд Ирвин сообщит, что правительство его величества хочет побеседовать с индийскими лидерами в Лондоне в следующем году. С Ганди, конечно, с кем-то из двух Неру, Мохаммедом Али Джинной от мусульман… И вот в этой ситуации, дорогая госпожа де Соза… нервы кое у кого…

Наши глаза встретились. В моей голове замелькало все то, что произошло со мной за эти недели. Длинная череда смертей. Большой зал «Одеона». Склад через стену. Динамит, очень много динамита.

Мне захотелось вскочить и выбежать из комнаты, сбив по дороге вазу с орхидеями.

— Да, госпожа де Соза, да, — мрачно произнес господин Эшенден. — Все было именно так, как вы подумали. Замысел был прост. Ганди никогда не был в Малайе, только в Бирме, — но как раз в этом году он много путешествует, а здешние индийцы тоже хотели бы его увидеть, прикоснуться пальцами к краю его одежд… И кое-кому показалось, что если найти способ вытащить его сюда и провести некую акцию подальше от Индии, то есть шанс, что может получиться. И ведь эти энтузиасты в Калькутте успели уже проделать подготовительную работу — в частности, получить согласие почтенного губернатора ваших Стрейтс-Сеттлментс. Кстати, чтобы вы лучше понимали, что происходит и насколько все серьезно, — в результате этой глупости скоро у вас будет новый губернатор, попросту ошеломляющих талантов человек. А сэр Хью… при всех его прежних заслугах, нельзя держать на такой должности того, чей ум, скажем, не тот, что был. Он мог бы телеграфировать в Дели, например. Уклончиво. Такие вещи полезно хоть как-то проверять. Вместо того чтобы соглашаться не глядя.

— Он был тут недавно, открывал резервуар Ричи… — тихо произнесла я.

— Больше не откроет, — утешил меня Эшенден. — Да, ну, головы уже полетели и в Калькутте. И даже в Дели. Операцию, конечно, отменили, как только она пошла, наконец, на утверждение вице-королю. Надо сказать в оправдание нашей колониальной службы, что вообще-то подобные методы для нее совершенно не типичны. Но если кто-то начал устраивать такие эскапады, то это очень плохой знак…

Я резко двинула головой направо: несгибаемого Джеральда там, в глубине комнаты, уже не было, он как-то просочился сквозь стену (или не заметную для меня дверь) гораздо раньше.

— Но дело бы даже на той стадии обошлось без меня — я появляюсь на сцене лишь когда не срабатывают нормальные механизмы, — чуть усмехнулся Эшенден. — И знали бы вы, как эти самые механизмы меня ненавидят, я для них — хуже любителя, почти что театральный актер или тот, который пишет для артистов строчки, существо, словом, подозрительное. Они никогда не смирятся с тем, что кому-то в Лондоне я оказываюсь нужен там, где они провалились… А провалились они страшно. Ладно еще — начали подготовку операции, а потом прекратили. Ничего страшного: все свернули и уехали. Но тут в вашем городе начали твориться вещи полностью необъяснимые. Вся эта череда смертей тех, кто был причастен к этой истории. Ведь это же была чистая случайность, что я оказался рядом, и что это — дело как раз для меня.

— Но вы мне сейчас объясните, наконец, кто устроил весь этот кошмар? — поинтересовалась я.

— Вы не понимаете, — с иронией сказал он. — Я ничего вам не объясню. Потому что этого никто не знает.

Я в изумлении молчала.

— Знают здесь только одно, — продолжал он, — что после серии убийств, когда, наконец, в живых остался лишь последний из причастных, — с ним произошла история вообще чудовищная.

— То есть тут на сцене появляется Амалия де Соза, — сказал я. — И держит в страхе всю империю. Шантажирует страшно сказать кого.

— Мой секретарь собирал поэтому наши чемоданы в большой спешке, — произнес господин Эшенден и внимательно посмотрел на погасший окурок сигары. — Чтобы вам было ясно, что тут началось и почему ваша персона вызвала такой ужас, напомню о старте политической карьеры господина Ганди — 1906 год. Когда его, процветающего адвоката с лондонским образованием, где-то в Южной Африке выкинули вон из купе первого класса — куда он купил билет за свои деньги, — выбросили, поскольку он не англичанин, а индиец, которому первый класс там не положен. Вас никто не выбрасывал на перрон, госпожа де Соза, но для некоторых разгоряченных умов в Джорджтауне параллели показались чересчур очевидными…

Я сжала виски пальцами.

— Это не параллели, это цитата, — пробормотала я, пытаясь засмеяться. — Вот эта: «Несотрудничество со злом — это такой же долг, как сотрудничество с добром». Я сказала это начальнику полиции, хотела просто вывести его из себя. О, святой Франциск, помоги мне.

— Ну, что же вы в таком случае ожидали, — мягко заметил господин Эшенден, и глаза его весело блеснули. — Загадок все меньше. Потому что из здешней администрации начальник полиции — единственный человек, кроме резидента, который знает, что на самом деле произошло. Но продолжим.

Я не отводила взгляда от лица моего собеседника — кажется, только сейчас я начала его рассматривать всерьез, удивилась этому большому запавшему рту с опущенными углами, резким складкам щек, гладко зачесанным назад редким волосам. Я теперь хорошо понимала, что ощущает приговоренный при виде своего палача: ведь то последний человек, которого ему предстоит увидеть в жизни. Мне хотелось усесться на ковер у этих отполированных ботинок, прижаться плечами и грудью к его коленям и попросить его: дядюшка, скажите же мне, что все кончится хорошо. А он, похоже, отлично понимал, что со мной творится. Хотя делал при этом вид, что размышляет: не зажечь ли сигару снова.

— А теперь — самое главное, — собралась, наконец, с силами я. — Вам пора сообщить мне, что Элистер Макларен — человек, который ехал сюда, чтобы убить в моем городе много ни в чем не повинных людей, и особенно одного упрямого и почитаемого миллионами людей старика. Сколько лет Ганди?

— Ну, теперь можно уверенно сказать, что в октябре ему все-таки исполнится ровно шестьдесят, — с иронией отозвался Эшенден. — Но не оттягивайте того, чего вы заслужили, — моего ответа. Знаете, сколько ваш Элистер проработал в полиции и секретной службе одновременно? Ровно две недели до посадки на лайнер до Пенанга. Видите, я даже не делаю драматическую паузу. Он действительно ничего не знал и сейчас не знает. Его сюда послали на стажировку, на всякий случай, как человека, способного поговорить с тамилами, бенгальцами и так далее, если это потребуется. В качестве переводчика, скажем. Он приехал — и, как я понял, некому уже было его инструктировать. Так?

Я склонила голову, лицо мое горело. Желудок вдруг сдавил голод, и я радостно вгрызлась в печенье, на которое ранее обратил мое внимание господин Эшенден.

— Это — вот именно это — для вас и есть самое главное? — спросил он, повернув голову вправо и глядя на море.

Я молчала и жевала.

— А если это так, то у нас с вами все отлично получится, — заключил он. — Еще раз прошу извинить… меня, да, меня, за все, что с вами произошло.

Повисла пауза. Я покончила с печеньем и вдруг увидела, что он снова смотрит мне в глаза тем самым взглядом, что пригвоздил меня к паркету на пороге час назад.

Я поняла, что теперь говорить придется мне.

Глубоко вздохнула.

— В этом городе у всего, что происходит, есть национальность, — неуверенно начала я. — Здесь все отчетливо говорит о китайцах. Моя… версия (уверенно выговорила я это слово) состоит в том, что кто-то из китайцев узнал о том, что предстоит, узнал, что эту историю хотят приписать китайцам — а рядом с синема был именно китайский склад, — и ужаснулся. Потому что нет ничего страшнее, чем когда индийцы — да еще и сикхи-полицейские — начнут молча и беспощадно мстить китайцам за это убийство. Ну, и вытащили откуда-то из подполья никому не известную доселе банду, наняли ее. Бесполезно ловить пуллеров-убийц, господин Эшенден. Они, скорее всего, не знают ничего. Надо искать кого-то очень большого из Кху, Сунов или Леонгов. Говорить с ним. Доказывать, что опасности больше нет. Что можно молча разойтись и все забыть. И что последний свидетель — совсем не свидетель, он никому не опасен.

Эшенден одобрительно кивнул и все-таки начал водить пламенем спички перед кончиком уснувшей сигары.

— Вы понимаете, что вам придется работать в одиночку? — как бы между прочим спросил он, поглощенный сигарой.

— Потому что информация китайцам уходила от кого-то в здешней полиции — конечно, понимаю, — подтвердила я. — С самого начала понимала, поэтому и сделала все, что сделала. И этот человек сейчас сидит и боится. Но пока он знает, что есть угроза в моем лице — что в случае моей смерти никто не будет знать, где искать Элистера, и что ситуация вообще станет неконтролируемой…

— То есть ваш молодой человек защищает вас самим фактом своего сидения там, куда вы его засадили, — сказал он одобрительно. — Это так же разумно, как и ваша версия насчет поиска виновного китайца. То есть получается, что нам не надо с вами ни о чем договариваться. Вы и сами хотите сделать то, что мне надо.

— Нет, мы будем договариваться, — быстро отозвалась я. — Вы забываете, что Элистер Макларен, если все будет хорошо, должен выйти на свободу и начать жить той жизнью, которую он для себя выберет. Продолжать работать в секретной службе, если это ему не будет противно. И об этом мы с вами будем говорить. Потом, когда я узнаю, что все-таки здесь произошло.

— А если не узнаете? — спросил он, глядя на меня сквозь дым сигары.

Тут сзади и справа раздался шорох.

— Вилли, ты просил меня напомнить кое о чем, — сказал голос секретаря.

Господин Эшенден какое-то время в изумлении смотрел на него, а потом усмехнулся впадиной рта.

— Да, действительно… Как бы ни был серьезен наш разговор, но… Тем более что разговор этот как раз пришел к естественной паузе… Вот что, госпожа де Соза. Послезавтра мне надо отправиться в Сингапур, где передовые местной газеты до сих пор напоминают, что мне там не рады. Им не нравятся мои малайские рассказы, по ряду причин. Зато мне нравится тамошний «Раффлз», хотя здешний «Истерн энд Ориентл» уютнее. Все вместе это означает, что я вернусь дней через десять и дам о себе знать. Тогда и посмотрим, что у кого получилось. Какое счастье, что мы говорили с вами не о литературе. Кошмарная тема…

У выхода из отеля я жадно вдохнула душный воздух, пахнувший магнолиями. Здесь все было как всегда хорошо — колеса авто шуршали о гравий у подъезда, а служащий в белом мундире щипчиками выбирал окурки из крупнозернистого песка большой чугунной пепельницы у резных дверей.

Из обеденной залы послышался звук рояля: кто-то неуверенно пробовал клавиши.

12. И оба потянулись к пистолетам

— А вы делаете бу-бу-бу-бу! — угрожающе выставила свой длинный палец Магда в сторону двух филиппинцев, у губ которых сияли раструбы меди. — Учтите, вас пока только двое, моего саксофона не будет, потому что я в ответ на ваше бу-бу-бу-бу буду отвечать противным детским голоском: «очень страшно». Так что попрошу четко, чтобы звенела люстра. А потом то же самое: вы — «бу-бу-бу-бу», я — «ты что, шутишь?». Так, остальные — у кого из вас хороший глухой бас? Этот человек должен петь за судью: «понятно, понятно, абсолютно понятно». Когда пойдет шоу, я могу при переходах забыть щелкать пальцами, так что ритм будете держать сами. Такой ритм, чтобы получилась настоящая Америка! Так, еще раз — раз, два!

Понеслись не очень пока стройные, но бодрые звуки. Еще вчера это была полная какофония, но сегодня Магда уже что-то в ней видела.

Магда бесновалась на сцене. Извивалась, приседала, тыкала пальцем в клавиши. Филиппинцы, числом уже семеро, глядя на нее, также постепенно разогревались. Было ощущение, что целая стая музыкальных хулиганов оккупировала «Элизе».

Зал наш, даже несмотря на старавшегося изо всех сил Лима, по вечерам все еще оставался полупустым, танцы — вялыми, и рассчитывать можно было только на туристов: я, по инерции, все еще оставалась местной прокаженной. Но вообще-то притих весь город, обсуждавший в клубах «местных Джеков-потрошителей» с палочками, все танцы были какими-то неуверенными. Главное — мое кабаре все-таки не закрылось, и теперь нужно какое-то мощное событие, которое поставило бы предприятие обратно на ноги. Например, появление нового и интересного бэнда.

Этим занималась Магда, уводя людей из «Манила-бэнд»: не Аршака же Саркиса, владельца «Истерн энд Ориентл», ей было грабить. Аршака боялись.

А я сидела наверху, под все эти удивительно раздражающие звуки улыбалась загадочно, чувствовала же себя ужасно. Хотелось быть опасной и умной, но не получалось, потому что мой план принес совсем не тот результат, что требовалось. И сейчас я понимала, что мой главный враг — страх — отступил, но не ушел. Мелкая дрожь иногда возникала где-то в середине живота: во что же я загнала сама себя?

Я начинала подозревать, что не создана для опасной жизни.

И зря я так спешила избавиться от Элистера, признала я с некоторым запозданием. А сейчас некому пожаловаться: мой мальчик, что с нами происходит? За что нам такой ужас? Этого — немножко поныть — я с ним не успела, как не успела и многое другое — не сказала, не спросила, к некоторым восхитительным частям тела не успела прикоснуться. Польза от Элистера, оказывается, есть — с ним было не так страшно. А когда страх приходил, то доставлял острое удовольствие: и что это я такое делаю, странное и опасное, куда лечу, зажмурившись?

Что такое настоящая истерика, известно. Это когда женщина (и не только женщина), в ужасе от того, что заигралась, создает себе и окружающим еще одну, новую и совсем уже невыносимую проблему по принципу «вы, кто-нибудь, посмотрите, что тут творится, и сделайте хоть что-нибудь».

Я этого хотела — и я это получила, сказала я себе, вспомнив пригвоздивший меня к полу взгляд знаменитого писателя. Но вот разговор с ним закончен, и лучше не стало. Потому что «кто-нибудь» — это снова я, Элистер остается пока там, куда я его поместила, а если выйдет — нас убьют обоих. И вот я сижу в своем маленьком замке с колоннами, с колышущимися веерами пальм у входа — счастливая женщина, достаточно молодая, чтобы быть красивой, и не настолько молодая, чтобы быть полной идиоткой. Я богата, напомнила я себе. Я богаче любого англичанина в городе и не беднее многих очень серьезных китайцев. Я понятия не имею, что мне с этим богатством делать, но стоит только захотеть — что, дворец на Нортхэм-роуд? Построю за полгода, рядом с резиденцией сиамского короля. Билет обратно в Америку? Хоть завтра… хотя нет, еще долго я буду содрогаться после того, что произошло в Лос-Анжелесе. Но если захочу…

То вернусь в Америку, снова — как тогда — сниму половину этажа в отличнейшем отеле, а потом пойду по лучшим клубам города, где на мою легкую, чуть кружащуюся голову должны — обязаны — падать звезды с неба.

И снова появится юноша с детской улыбкой и легким испанским акцентом, который в какой-то момент — вот удивительно — вдруг окажется рядом со мной у алтаря. Неужели я не только богата, но еще и вышла каким-то мистическим образом замуж за самого красивого парня на всем побережье? А с другой стороны, что может быть естественнее, чем влюбиться — и выйти замуж?

«Жизнь — это лишь миска черешни, — пропел в моей голове голос Руди Вэлли и добавил со смехом: — Не принимайте ее всерьез — она для этого слишком загадочна».

Все, хватит о Лос-Анжелесе. Я теперь хорошо знаю, что деньги иногда лишь создают проблемы.

И не всегда решают те проблемы, что надо. Например, как использовать свои богатства в этой динамитной истории, я пока не имела понятия.

Тот самый лист с именами подозреваемых, взятыми в кружочки и соединенными загадочными линиями, я все-таки начала составлять, бумагу затем отправила в корзину и начала размышлять: может, ее лучше сжечь? Постеснялась устраивать костры в пепельнице, хватит ей моих окурков.

В голове, в итоге всего, сложилась безрадостная картина.

Что я, собственно, узнала нового от Эшендена? И что мне это новое дает?

Картина получается такая: специальное подразделение местной полиции, состоявшее на тот момент из одного Уайтмена, получило просьбу от коллег из Калькутты, по глупости поддержанную Сингапуром — то есть губернатором Стрейтс-Сеттлментс и всей прочей Британской Малайи. Уайтмен начал действовать, причем так, что коллеги в пенангской полиции, понятное дело, не знали об этих действиях ничего. Кроме начальника полиции, напомнила я себе, — он что-то знал, но и только. Уайтмен, видимо, начал доставлять с каменоломни на полуострове, в районе Алор-Стара, небольшими порциями динамит и складировать его рядом с «Одеоном», где он же — позже — собирался через своих агентов подсказать каким-то лидерам индийской общины устроить выступление великого индийца. Насколько я знала, серьезных индийских организаций в Пенанге попросту не было, поэтому создать таковую силами полиции было предельно просто и естественно.

Сделать так, чтобы Ганди выступал именно в «Одеоне», не так уж сложно, синема в городе всего шесть или семь, других достаточно больших залов и того меньше — не в китайский же храм ему идти? Если же агенты Уайтмена в индийской общине попытались бы найти для выступления другое место, то… он что-нибудь придумал бы, перетащил бы динамит на новое место, и так далее.

Взрыв на складе, который обрушил бы сам склад и стену соседнего синема прямо на головы собравшихся? Никто бы и не удивился такому событию, после нескольких пожаров этого года и газетных публикаций о том, что торговцы складируют у себя что угодно — а вот сейчас, значит, еще и динамит.

Взрыв, пожар — к этому приложили бы руку приехавшие из Калькутты, особенно тот, кто разбирался в динамите, артиллерии и так далее. Элистеру досталась бы роль, допустим, переводчика, участвующего в разговорах полиции с рыдающими индийцами. Или вообще никакой роли — он, помнится, говорил, что планировалась стажировка, а значит, вполне возможно, его взяли на всякий случай. Корки начал бы вести расследование, которое никуда бы не пришло. Остальные… А может быть, все замышлялось не так, и они вообще уехали бы домой накануне взрыва — кто теперь скажет мне, как в точности оно было спланировано? Возможно, Уайтмен затребовал себе помощников по ту сторону Бенгальского залива, чтобы никто из нашей полиции не знал ничего. Или то было условие калькуттцев. Это уже неважно.

В общем, подробностей операции я не знаю, зато знаю ситуацию в целом. И это очень хорошо — избавляет меня от ненужной траты времени.

Ну, хорошо, а что же произошло дальше?

А дальше местная полиция, через ничего не подозревавшего информатора, так и продолжавшего отлавливать китайцев с их складами, узнала об очередном скоплении пожароопасных товаров на одной из двух главных улиц города и, понятное дело, обезвредила склад. Возможно, с конфискацией запрещенного имущества.

Что же произошло потом? Вот тут начинались вещи, сегодня столь же необъяснимые для меня, как и вчера.

Сорванная динамитная операция никоим образом не объясняла серию мгновенно и беспощадно исполненных убийств почти всех ее будущих участников. Ведь об операции, напомню, и знать-то никто не знал, кроме разве что…

Начальника полиции (как подтвердил мне Эшенден) и, возможно, резидент-советника.

И что — подозревать их в каких-то связях с бандой пуллеров, которых я видела своими глазами?

Но тут мои мысли пошли неожиданно в совершенно новом направлении: я начала не столько вспоминать мой разговор с Эшенденом, сколько задумываться о том, чего в этом разговоре не было. То есть всерьез разбираться, чего же этот человек от меня хочет на самом деле. И здесь тоже все оказалось непросто.

Просто было у Лайонелла Стайна: включить, как электролампу, эту неотразимую улыбку с десятками мелких морщин и уговорить упрямую идиотку выдать человека, которого местная полиция просто обязана найти. Может быть, в итоге ему это даже бы удалось.

Но Эшенден хотел нечто иное. А что именно? Да очень просто: он как-то без лишних слов сделал из меня своего личного агента и ясно подтвердил, что мне надо работать полностью автономно от полиции. Почему? Ведь, вне всякого сомнения, люди из Сингапура, из специального отдела полиции всех Стрейтс-Сеттлментс, уже давно разбираются не только в истории с убийствами, но и в том, что не так в самой полиции Пенанга. И кто из этой полиции мог обронить неосторожное слово человеку, связанному с пуллерами и их невидимым покровителем. А то и сделал свое дело вполне намеренно. Есть же в Сингапуре люди, которые умеют выяснять такие вещи.

Но отправлять частное лицо — евразийку, владелицу кабаре! — расследовать поведение полиции острова Пенанг? Такого просто быть не могло. Все, что сделал, по его же словам, Эшенден в отношении меня, — добился, что до его приезда из Сингапура наша полиция перестанет давить на меня, требуя выдачи Элистера «или его тела». Он даже не обещал, что официально расследование моего «дела» прекращено, я просто получила несколько дней передышки до его приезда.

От меня, получается, Эшенден хотел чего-то такого, что было бы не под силу даже самому гениальному инспектору из Сингапура. Что-то, допустим, дополняющее усилия такого человека без его ведома. Такое, что могла сделать только я.

И что это может быть? Я снова представила себе его глаза, оценивающие меня. И как-то отчетливо поняла, что этот человек приехал сюда не совсем для того, чтобы спасать пропавшего Элистера Макларена. Эшенден — это дела гораздо более серьезные, типа британского миноносца, прибывшего к нашему городу и даже направившего на него орудия (а может, тут уже я преувеличиваю?).

Отдам ли я Элистера? Да, это Эшенден уже понял, — но только когда убийца будет найден.

Ну, и почему бы ему не перестать волноваться и не оставить меня в покое — в ожидании того, когда сингапурцы и пенангцы вместе завершат расследование?

Мне очень нужно, чтобы убийцу нашли, подумала я. Значит ли это, что полиции ничего такого не нужно — и Эшенден об этом знает? Или догадывается? Близко, очень близко.

Если одна большая проблема решению не поддается, надо разделить ее на несколько маленьких и посмотреть, которая из них мне по силам, сказала я себе. Не надо сейчас выяснять, что и зачем задумал Эшенден. Все в свое время. Лучше заняться простыми вещами, которые я могла бы сделать прямо сейчас.

А есть они, такие вещи?

Ну, допустим — человек, который погиб под килем какого-то корабля в гавани. Теперь я вспомнила, откуда мне было известно его имя — Чеонг Фок. Оно значилось на большой вывеске с Пенанг-стрит. Это был владелец склада с динамитом.

Пятое убийство, значит.

И что из этого следует? Очень странные выводы. Никаких сомнений, что Уайтмен складировал динамит у кого-то из своих агентов. И кто это в полиции уничтожает агентов специального подразделения? Сам Уайтмен? Но, если я правильно понимаю, его убили еще до того, как был обнаружен склад. Что исключало вариант, при котором сам Уайтмен убирал свидетелей. А кто, кроме него, мог бы знать, что за человек этот Чеонг Фок? Ведь, теоретически, специальное подразделение работает совершенно автономно от полиции. Это всем известно.

Опять виновником выглядит начальник полиции? Или какой-то его секретарь, который знал то, что ему не положено? Но ведь нет никаких для меня шансов узнать, кто и что должен знать в полиции. И Эшенден вряд ли рассчитывал, что у меня это получится: Амалия де Соза допрашивает одного полицейского чина за другим?

Очень интересная картина.

Теперь другой маленький человек — тоже информатор полиции. Тот, что был убит почти на моих глазах в день знакомства с Элистером. Имени я его вспомнить сейчас не могла — кажется, никто его мне и не называл. Как и кто его убил, я сейчас отлично себе представляла, вплоть до выражения лица убийцы.

Но что все-таки делал этот информатор у Змеиного храма?

Тут, конечно, вспоминается загадочная история с Корки, который говорил Элистеру, что за ними, приезжими, следят полицейские агенты. Как это понимать? И откуда он знал, что следят именно люди полиции, а не какие-то местные бандиты? Полная загадка, притом что Корки, судя по всему, был очень хорошим следователем и вряд ли ошибался. Но он убит, и его тетрадочка, один раз случайно упомянутая Элистером, если и была найдена, то я опять же про это не узнаю.

Получалась вот какая картина: допустим, полиция посылает людей следить за приезжими. В случае с Элистером — это тот самый человек, погибший у Змеиного храма. Такие же люди, видимо, следили за всеми прочими калькуттцами.

Ситуация бредовая, но даже и она не объясняла, почему один из этих агентов был убит. Ошиблись, разобрались, сняли слежку, не задавая лишних вопросов: вот нормальный ход событий.

И это не все про убийство у Змеиного храма. Погибший, повторим, был вдобавок тем самым человеком, что выдал динамитный склад полиции. За что же его убили — за то, что следил за кем-то, или за то, что он выдал склад? И чисто ли случайно получилось, что смерть настигла его, когда он следил за человеком, который тоже имел какое-то косвенное отношение к этому складу? Этого я не знала раньше и сейчас тоже.

Большая проблема отказывалась делиться на несколько мелких.

В легком отчаянии я снова попыталась представить себе дело с нового угла.

Я попыталась вообразить лицо своего врага. Того человека, который отдавал приказы пуллерам с палочками для еды.

Это человек, который точно знал в лицо полицейских из Калькутты. Что было несложно, все они часами сидели в розовом здании на перекрестке Лайт-стрит и Бич-стрит. И затем кто-то должен был лишь указать убийцам на каждую из будущих жертв.

Я попыталась представить эту процедуру наглядно. Некто сидит или стоит напротив здания полиции, его задача — указать пальцем или кивком головы на всех, кого надо убить.

Допустим, сидит он в рикше, может быть даже — за полузадернутой занавеской, и говорит «вот этот»… кому? Пуллеру рикши? А что, это ведь просто.

В этом случае мой главный враг — китаец, индиец, малаец, евразиец? — вообще тут не присутствует.

Да, это очень простая процедура, подумала я. Если не считать того факта, что уже после первого же убийства человек в рикше уже должен был понимать, в какие игры играет. Но продолжал показывать пальцем на все новые жертвы.

Ну, а кем может быть мой главный враг? Индийцем, который в ужасе от того, что может произойти с человеком по имени Ганди? И при этом распоряжающимся, по случайности, целой бандой не индийцев, а китайцев? Очень странная идея.

Или он — китаец, который в ужасе от того, что в убийстве индийская община обвинит китайцев, и начнутся погромы? Да, это та версия, которую я с ходу высказала Эшендену. Значит, китаец, которому кто-то из полиции (да хоть сам резидент-советник Пенанга) очень, очень подробно, до малейших деталей рассказывает все, что в полиции происходит? Но — если опять говорить о мелочах — то почему этот китаец счел необходимым убивать информатора у Змеиного храма? Этот убитый вообще не вписывался ни в какую версию.

А вот теперь самое главное. Если кто-то просто хотел сорвать секретную и очень грязную операцию спецотдела полиции, то почему он не придумал что-то совсем простое, без убийств и прочих проблем? Например… Да всего-то тихонько рассказать о своих подозрениях кому-то из лидеров индийской общины. И грязная операция на этом закончена. Не надо никаких скандалов или огласки, все можно сделать куда проще. Дать телеграмму в Индию, невинного содержания. И никто сюда не приедет.

От этой простой мысли мне стало не по себе. Все мои версии о ходе событий практически развалились.

«По ошибке», — вспомнила я свои же слова, сказанные, кажется, Элистеру. Кто-то ошибся, не понял, что происходит. Что-то перепутал. И начал убивать. Кого убивать? По какому признаку? Всех, кто, как он думал, что-то собирался сделать? Или всех, кто якобы что-то знал?

Но если я даже примерно не представляю себе, кто мой враг, чем он занят в городе, то я не смогу понять, как именно он ошибся.

Я не смогу также понять, нужен ли еще ему Элистер — и скромная свихнувшаяся миллионерша по имени Амалия.

И что на данный момент я в итоге могу сделать?

Получается, что не больше, чем до приезда писателя, который оказался не только писателем. То есть ничего.

Этот вывод меня поразил, но приходилось признать, что он был правильным.

Ведь даже то, что я единственная во всем городе своими глазами видела двух убийц, не меняло почти ничего. Полиция могла бы разыскать одного из них, с огнестрельной раной. И это тоже было сложно, если перевязывали его не в клинике, а друзья по банде. Ну, а чтобы я — в одиночку — разыскала этого человека лучше всякой полиции? Да я даже не заметила, куда попала пуля Элистера. Максимум — я могла бы его опознать.

И лучше я пока никому не расскажу об этом, пришла мне в голову мысль.

Тут я снова вспомнила Эшендена — который… не может быть… и не знал даже, что я единственная из всех, видевшая убийц и оставшаяся в живых и на свободе. Ведь я об этом ему не сказала!

Еще один факт, который вижу я и, возможно, не видит полиция. А именно, что Тамби Джошуа не хочет со мной говорить и не хочет, чтобы нас видели вместе. Это интересный факт или не очень? Рано или поздно надо прижать Тамби к стене и выяснить у него, чего он боится. И это я тоже могу.

Итак, в чем мои преимущества перед полицией? В том, что я иногда вытворяю такую дичь, что ни одному полицейскому не снилось? В неожиданности и непредсказуемости? М-да. Что ж, если ничего другого нет…

Или мое преимущество в том, что, изолированная от полиции, я могу начать искать в таком месте, которое полиции в голову не придет? Как ни странно, да, и это тоже.

Я — тайный запасной игрок господина Эшендена? А что, неплохо.

Я разберусь в этом, сказала я себе и снова представила оценивающие, ожидающие глаза писателя. Когда вы думаете, что ничего не можете, — бывает достаточно, что кто-то другой верит в вас. И выясняется, что, оказывается, все не так плохо.

Филиппинцы Магды перестали уродовать какую-то очень сложную пьесу и заиграли веселую румбу. Я поняла, что страшно устала думать (да и вообще это отвратное занятие, никому его не рекомендую). Закрыла глаза и попыталась очистить голову — по крайней мере так должен себя вести, судя по всему, настоящий сыщик.

Мысли из головы улетучились. Остался страх. Я снова представила себе руку убийцы с палочками для еды.

Палочки.

Какая-то странная мысль меня давно беспокоила. Давным-давно я что-то слышала — или видела? — про палочки для еды. Очень давно, чуть не в детстве.

И это было что-то страшное.

Чего я боялась в детстве или не совсем детстве?

Ну, прежде всего, черной церкви.

В моем милом доме со стеклянным шаром на крыше я живу почти с рождения. Это тот самый дом, который мой отец купил моей матери, еще когда они не были женаты (а я уже существовала). Потом они все-таки поженились в соседней церкви Непорочного зачатия — это та самая церковь, куда я ходила с детства, хожу и сейчас. А когда я была маленькой, то думала, что есть еще одна церковь, сзади первой, где-то в переулках Кампунга Серани (района, где жили и живут такие, как я, — не китайцы и индийцы, не англичане, а что-то среднее).

Другая — черная церковь, что казалось вполне логичным и понятным: одна церковь — это там, где Дева Мария и в облаках над ней светлое создание с волнистой бородой. А вторая церковь — известно чья. И в нее можно даже зайти, но если, заходя, будешь слишком громко топать, то тебя заметят, и из бархатного мрака вылетит настоящая револьверная пуля прямо тебе в грудь, а это очень больно.

Еще я, как все дети Пенанга, боялась «бенгальца». Слово это означало не совсем то, что следовало бы. Времена были не вполне еще просвещенные, особенно для наших нянь. Няни знали, что индийцы бывают разные — чулии, прежде всего, то есть темнокожие тамилы с юга Индии, но не всякие, а мохамедане. Были тамилы других религий (их чулиями не называли), были сингалы с Цейлона. Всех прочих обзывали (несправедливо) бенгальцами, причем та Бенгалия — Бенгалия нянь — от Калькутты простиралась до самого Пенджаба и вообще до бесконечности, до края света. В общем, бенгальцами няни называли тогда всех подряд, включая пенджабцев и прочих приверженцев строгой и элегантной сикхской религии, людей, которые никогда не стригут бороду и волосы, упрятывая их под здоровенный тюрбан. Тюрбан, которого не увидишь на голове индуса, то есть человека индуистской религии.

То есть нас, мелкоту, попросту пугали полицейским, поскольку тогда полиция на уровне констеблей состояла поголовно из сикхов, да это и сейчас почти так.

Понятно поэтому, что и сегодня у каждого местного жителя где-то да сидит этот маленький, забытый страх перед сикхами, с их умными и веселыми угольно-черными глазами между волной черных или седых волос, и зачесанной под тюрбан такой же волной усов и бороды. И этот детский страх помогает сикхским констеблям не меньше их вполне реальных достоинств.

Так, чего я еще боялась раньше — да что там, и сейчас тоже! — войны, конечно.

Война — настоящая, а не война китайских триад — на нашем благословенном острове, за всю его историю, длилась несколько минут. Мне, родившейся в 1900 году, тогда было целых четырнадцать лет. И я помню ночь перед самым сезоном дождей — в конце октября — и этот резкий грохот, как будто обрушилась куча камней, а потом еще несколько таких же ударов чуть потише, и опять один громкий удар. Я все-таки тогда заснула, а утром мне сказали, что чуть не к самым причалам Суиттенхэма прорвался германский крейсер «Эмден», который приделал себе четвертую, фальшивую трубу, отчего его приняли за британца. И этот «Эмден» всадил две торпеды в бок русскому крейсеру, который пришел сюда на ремонт, всего с одним годным котлом из шестнадцати, и стоял недалеко от берега под охраной французов. Ну, а французы свою задачу провалили.

До сих пор не могу выговорить странное, шипяще-жужжащее название этого крейсера, означавшее всего-навсего «жемчуг». Если бы он был малайским и если бы у малайцев были свои, а не британские крейсера, то он назывался бы прекрасным словом, значившим то же самое, но звучавшим бы как «мутиара».

Потом многие говорили, что русский крейсер пошел ко дну с честью, потому что все-таки успел сделать несколько выстрелов — те самые удары потише, что слышались мне. Правда, непонятно, что это за честь такая, тем более что германец все-таки ушел. Но тогда, уже наутро, эта сторона дела меня вообще не волновала. Потому что прошел слух, что восемьдесят русских моряков убиты, многие спаслись невредимыми, а больше сотни — это те, спасать которых вышли в ночь все сампаны порта, но тащили их из воды обожженными, контужеными, порезанными осколками. А потом, по одному, на рикшах и телегах, везли в городской госпиталь.

И мы, дети и подростки, бросили все и не вылезали недели две-три из госпиталя, таская выздоравливавшим русским фрукты, рис, лепешки и что кому приходило в голову. Я долго сидела между двумя такими моряками и учила их португальскому, кормила, пела песенки — и они выздоровели. А один, лежавший в углу, сначала молчал, потом долго и страшно кричал, а в конце концов оказалось, что он умер. И с тех пор война для меня — это когда человека могут спасти из воды и привезти к хорошим врачам, а он все равно умирает.

Как звали тех, кто выздоровел, я вспомнить не могу, а вот того, кто умер и был увезен на христианское кладбище, помню даже сегодня, хотя это имя очень трудно произносить: Гортсефф.

Я и сегодня боюсь войны, этих десяти минут грохота, после которых идут недели боли и стонов.

А еще я боялась в детстве… не может быть: китайцев… которые танцуют с палочками для еды.

Вот теперь я вспомнила отчетливо эти полусны-полукартинки: изогнутые тонкие стволы кокосовых пальм… какое-то большое здание под лиственной, аттаповой, крышей… Танец китайцев, прыгающих с ноги на ногу, причем в танце этом было что-то затаенно опасное, и именно потому, что в руках у них были палочки.

Я потрясла головой и снова увидела картинку с пальмами. Китайцев и вообще людей на ней не было. Но она была все равно как-то связана с этим опасным танцем.

Это была… книга. Книга с картинками. А танец… его в книге не было. Но он как-то был связан с этой картинкой. Я знала про него.

Вести расследование собственных детских страхов — это весьма экстравагантно.

Но ничего другого, получается, у меня пока не было.

— Моя дорогая, ты все слышала? — раздался над моим ухом голос Магды. — Из этой своры людей с оперными именами — де ла Круз, Сильверио, Толедо, Легаспи, представь себе — все же выйдет бэнд. Нужен нормальный пианист, про Тони тут и говорить нечего. А, допустим, чарльстон без клавишника — это смешно. Нет также хорошего второго трубача. И вообще, это пока мартышкина свора, а не музыканты. А как тебе такое название, как Магда-бэнд? Во главе которого, как это ни странно, — не негр, а вообще нечто принципиально иное: женщина. Впервые в истории, заметь. Ни в Чикаго, ни в Нью-Йорке женщина до таких высот не поднималась. А у тебя это будет. И как тебе наш дико сложный номер, не песня даже, а именно номер, который я своровала из одного мюзикла и записала по памяти? Там есть всякие потрясающие слова, типа «держись подальше от выпивки и джаза» — здешним жителям понравится. Это такая история в музыке, завершающаяся словами «и оба потянулись к пистолетам». Кстати, а вот как насчет пистолета, точнее, револьвера — хорошо бы в нужный момент выпалить в потолок холостым зарядом. Нравится идея?

И Магда вопросительно вздернула острый подбородок.

— О, нет, — сказала я. — «Магда-бэнд» — это отлично. Но только не выстрелы. Еще их только мне нехватало.

13. Где найти Вэйхайвэй

Теофилиус — единственный в мире человек, который может смотреть на тебя и радостно и грустно, и с восхищением и с сожалением одновременно. То ли это эффект очков в угольно-черной тяжелой оправе, занимающих чуть ли не все его смуглое лицо с прямым тонким носом, то ли просто он такая вот сложная и разносторонняя личность. Последнее в любом случае верно, поскольку Тео может цитировать классиков, типа Шекспира и еще бог знает кого, на языках автора, и цитировать непрерывно, если его не остановить.

— Это не книга, — сказал он, впиваясь в мое лицо круглыми глазами за толстыми стеклами. — Это альбом, и не обычный. Ручная печать литографий, вручную сшитые страницы. Где же я его видел? Хотя помню, что их всего-то было сделано штук сто. По какому-то заказу. Китайцы, танцующие с палочками? Не помню. Вот что такое львиный танец — это я могу рассказать. Дело в том, что в Китае была одна деревня, где постоянно мародерствовал лев. Из чего следует, что речь идет об очень глухом Средневековье, когда в Китае было еще полно львов, слонов, носорогов…

— Тео, Тео, — я интересуюсь не китайским Средневековьем, а более близкими временами. Я хочу изучить вопрос про китайские тайные общества. Здесь, в Малайе.

Тео замолчал. И молчал долго, достаточно долго, чтобы я успела подумать: а ведь я уже почти вспомнила, что это за история насчет танца с палочками. В ней фигурировала, кажется, какая-то рыба, сам этот танец — и все-таки тайные общества, к которым этот танец имел непонятное для меня сегодня отношение. Но откуда я это взяла? Из книги?

— Амалия, а тебе не кажется, что джаз все-таки веселее? — наконец, отважился Тео. — Дорогая моя, что с тобой происходит? Может, тебе опять попутешествовать по свету? Послушать полгодика джаз в Нью-Йорке?

Так, симптомы повторяются. Отправить меня в далекое путешествие хотел Тамби и еще, понятное дело, — Элистер. И вот — Тео.

При этом никогда еще Тео не подавал вида, что знает что-то насчет моего грустного американского опыта и моих денег — больше, чем, совсем недавно, знала вся полиция Пенанга. И если сейчас он эту свою осведомленность показал, значит, мой добрый друг всерьез обеспокоен за меня.

— Нет, Тео, я не уеду, — вздохнула я. — Я хочу, чтобы репутация моего заведения восстановилась. Ты же знаешь, что сначала, когда вся эта история только начиналась, клубы распустили слух… не представляю в точности, какой. Тебе виднее. Сейчас я больше не подозреваемая. Но еще не полностью свободна от этой истории. И чтобы вернуть все хотя бы в исходную точку, я должна быть здесь и действовать постепенно и уверенно. Для начала — у меня скоро будет новый, совсем новый бэнд.

Тео, возвышаясь на своем табурете надо мной и залом, где маячили черные головы, гремели и позванивали «Империалы», жадно впитывал мои слова: я сейчас сообщала ему, второму человеку в газете, массу важной информации, которая рано или поздно ему бы пригодилась. И все равно выглядел грустным.

— А пока происходила вся эта неразбериха, я по стечению обстоятельств заинтересовалась даже не прошлым, а частично и позапрошлым веком. Тео, это же наша с тобой история, наше наследие. Я уж не говорю, что не каждый китаец понимает, как возникли в Малайе тайные общества, чем они были на самом деле… Я не говорю и о том, что именно из нашего города тайные общества начали революцию в Китае… Да и вообще, как ни странно, половина мировой истории почему-то имеет отношение к Пенангу. Что у нас за остров такой?

На смуглом лице Тео не было никакого выражения вообще — он не верил ни одному моему слову, и вновь за стеклами его очков промелькнула жалость.

— Я попросту в восторге от того, что слышу, если позволите вмешаться в ваш разговор, — раздался над моим ухом голос.

Я чуть не опрокинула табуретку:

— Господин Биланкин, как это вам удается? В прошлый раз я сидела спиной ко входу, и вы как призрак возникли у меня за спиной. Сейчас я сижу лицом ровно в обратном направлении, и вновь…

— А в этот раз я шел от линотипистов, бескомпромиссно контролируя работу вашего друга Тео. Ну, и вообще есть такие люди — не могут, чтобы не подобраться к кому-то из-за спины на цыпочках. Так вот, госпожа…

— Де Соза…

— Именно так… Вежливо подслушав ваш разговор, я пришел в восторг. Потому что как раз искал такого человека, как вы, который произнес бы, наконец, в этих стенах слова насчет исторического наследия колонии. А я ведь еще помню разговор с вами про памятник Лайту. Это все нам очень нужно. Вы умеете писать?

— В целом да, — осторожно отозвалась я.

— Ну, я понял, о чем вы. Но мы вам поможем. Дело тут знаете в чем? Я узнаю в вашей речи так хорошо мне знакомый оксфордский академический акцент. Не акцент высшего класса общества, а такой… как у меня. И это вселяет надежду на то, что вы все сможете. Говорят, что во всем городе нет человека, равного вам по знанию истории этих мест?

— Ну, равные — есть, целых двое…

— Да, но вы-то здесь, а их в данный момент здесь нет. А вы знаете, что у нас очень респектабельные гонорары для людей, способных написать что-то особое?

— Оу? — округлила я глаза, чуть не сказав «оу, шьен». У Тео лицо не дрогнуло, и я еще раз подумала о странной особенности нашего города: одни люди — допустим, все до единого выходцы с Цейлона — знают что-то очень хорошо, но информация об этом не попадает даже выходцам из тамильского Мадраса, не говоря уж о китайцах или англичанах.

Тео и в голову не придет рассказывать своему боссу про меня и мои деньги. Даже если тот попросит.

— А проблема вот в чем, госпожа де Соза: наши читатели — англичане, живущие и работающие здесь. И другие люди, уже аборигены, знающие английский. Так вот, мне приходят из Англии письма с адресом: Пенанг, Индия. Пенанг, на Востоке. Пенанг, недалеко от Индии. Хорошо, что вообще доходят! Население империи, госпожа де Соза, понятия не имеет, на что эта империя похожа и из чего вообще состоит. Покажите мне якобы образованного человека в Лондоне, который точно бы знал, из чего состоят эти самые «проливные поселения» — Стрейтс-Сеттлментс, и где, в каком проливе находится такая их часть, как Лабуан. Сингапур, Малакку и Пенанг еще назовут, а вот Лабуан… А дальше на восток и подавно плохо. Они найдут на карте Гонконг, а вот как им найти такую часть империи, как Вэйхайвэй? И тут возникает вопрос: а может ли метрополия с необразованным населением — заметьте, я даже не о рабочем классе говорю — владеть империей, раскинувшейся на треть мира? И вообще быть достойной частью сегодняшнего мира? Да мы проиграем эту империю, как только возникнет острая ситуация… Но пока этого не происходит, госпожа де Соза, — мой долг думать о людях, которые едут сюда, в колонии, работать, но даже не пытаются интересоваться культурой, наследием живущих здесь народов… Кстати, есть и как бы обратная проблема — это скорее вам для размышления, Тео: синематограф. Синема — это место, где за 20–30 центов любой может посмотреть фильм, снятый в Англии, и увидеть, что правящая тут раса состоит из людей недалеких, примитивных, которых интересуют деньги, нелегальные любовные интриги и больше почти ничего. Ну, а когда про Англию снимают кино наши завистливые американские братья, то тут уже просто сине-клевета на британский национальный характер. Нам нужно другое кино, и об этом, Тео, я буду писать в Лондон. Это опасная ситуация.

Я вспомнила, как здешние китайцы, отправившиеся на учебу в Англию, впервые видят трущобы Лондона и рабочие города к северу от столицы. И — сначала шепотом — спрашивают друг друга: что, вот ЭТИ нами владеют? И молчаливо согласилась с Биланкиным: ситуация опасная. А тот продолжал меня очаровывать, блестя круглыми щеками и демонстрируя свои многочисленные зубы:

— Так вот, госпожа де Соза, — вы что-то говорили о тайных китайских обществах? Знаете как сделаем: считайте, что если вы не напишете о них, то не напишет никто. Сделайте мне серию простых, понятных очерков — начиная с тайных обществ. Что такое очерк, вам расскажет Тео. А сейчас прошу меня извинить…

Тут он остановил взгляд на лежащем на углу стола темно-зеленом, будто лакированном банановом листе; к нему прилипли три оранжевые от шафрана рисинки среди пятен красного масла. Биланкин вопросительно поднял брови, Тео пожал плечами и отправил лист в мусорную корзину под ногами. Биланкин повернулся ко мне промокшей спиной и рысью двинулся в свой кабинет.

Тео продолжал смотреть на меня с жалостью.

— Боже мой, Амалия, как бы я хотел, чтобы ты никогда не прикасалась к этой теме…

— Я уже прикоснулась, — сказала я, и Тео все понял.

— Я вспомнил, — сказал вдруг он. — Этот альбом не продавался. Его дарили девочкам, лучшим ученицам вашей монастырской школы на Лайт-стрит. Ну, а потом он кончился, и дарить перестали. Ты была лучшей ученицей?

— Я? — сказала я в растерянности. — В школе — вовсе нет. До сих пор не могу понять, что это за дрянь такая и зачем она мне нужна — химическая таблица этого русского, и почему он золото называл буквами «ау».

— Амалия, это не он…

— В общем, я была непростой ученицей. Но я найду теперь альбом. И вернусь. Ты слышал? Я получила заказ. За респектабельный гонорар.

…Вокруг моего дома, во влажных сумерках под сплошной лиственной кроной, оранжевые закатные лучи кое-где еще пронзали пространство между ветвями и лианами. Лианы эти, десятками и сотнями, как дождевые струи, достигали самой земли и корней громадных, будто из позеленевшего цемента вылепленных стволов.

Дожди, подумала я. Скорее бы начались дожди. Потому что я устала. Потому что, когда идут дожди, город замирает, спит под мокрыми ветвями и лианами, среди ползущих по губке земли теплых туманов, или слушает ночной концерт сверчков и рев лягушек.

Но до дождей было еще далеко.

Мартина с надеждой спросила меня, не приготовить ли чего, — и я с восторгом согласилась.

Мануэл, от которого пахло газолином, раскладывал на цементной площадке у ворот свои ведра, щетки и тряпки для полировки металлических поверхностей.

Сикх Раджиндер, явно потолстевший на охране моего дома, раскладывал на ночь свою кровать поперек входа.

Все было хорошо, и я уверенным шагом двинулась к книжному шкафу.

Не надо больше никуда ходить, не надо ничего искать. Вот пыльная пачка старых журналов (выкинуть), вот какие-то две брошюрки Махатмы Ганди (на стол их! Как же жадно я буду теперь их читать!).

А вот и он, громадный, пошедший уже плесенью том старинных гравюр.

Нет, это не я была лучшей ученицей католической школы. Это была моя мать, которую я сейчас почему-то не могу вспомнить. Только голос, только руки, только мягкое шлепанье ее босых ног по полу моей спальни.

Конечно, и я тоже читала эту книгу, видела эти темно-рыжие гравюры.

Вид с Пенангского холма, на верхушке которого вился Юнион Джек, вид вниз — на плоскую воду, на горы Уэсли на горизонте и на редкий лес голых, невесомых мачт с перекрестьями рей.

Пустой газон будущей Эспланады, уже с первыми колоннадами вокруг, а по газону прогуливается десятка два человечков в цилиндрах и сюртуках (на здешней жаре), у дам — кружевные зонтики.

А вот тюдорианского вида бунгало, где жил чиновник пенангской администрации, который говорил на малайском, открывал в джунглях древние храмы, называл своим именем громадные цветы — а потом создал на пустынном острове город Сингапур. Томас Стэмфорд Раффлз, бунгало его носило имя «Раннимед», сейчас на этом месте отель, джаз и танцевальные вечера, но и бунгало стоит где-то среди гостиничных сараев и пристроек.

А вот…

Холм, высокие облака, очень длинные и стройные наклонные пальмы. Вот он, домик, крытый аттапом, — оказывается, не такой уж домик, а что-то очень большое. Мельница, как следует из курсивного текста под гравюрой.

А еще из него следует, что мельника из китайцев-хакка звали Лоу Ами. Что он снабжал мукой весь город и все заходящие корабли в начале XIX века. Мельница стояла там, где сейчас храм с пагодой Тысячи Будд — в Айер Итаме. А при мельнице у господина Лоу была таверна.

Куда пришел в 1818 году капитан Уэлш, женатый на Саре — дочери Фрэнсиса Лайта (и Мартины Розеллс, добавила я). И там капитан Уэлш ел простой рис и соленую рыбу.

А пока он ел, «люди господина Лоу» развлекали Уэлша танцем с палочками для еды — якобы давно забытым к тому времени особым видом боевого искусства.

Понятно, что «его люди» были вовсе не рабочими мельницы, или не только рабочими. Ведь господин Лоу был все равно что попечителем храма — почетным директором кантонского кладбища. Их тогда на острове всего-то было два, кантонское и хоккьенское.

Но если Лоу был директором кладбища, это означало множество иных вещей, о которых посторонний человек вряд ли бы догадался.

Я начала листать книгу.

И очень быстро нашла то, что мне было нужно. Потому что никто этого особо и не скрывал.

Их называли Ги Хинь, вспомнила я наконец.

Первая «триада», первое тайное китайское общество в Малайе. Перекочевавшее сюда из китайской империи с удивительной быстротой — Ги Хинь конгси появилось в Пенанге с первыми же китайцами, приехавшими работать на англичан. Это произошло в 1790 году, то есть фактически сразу после того, как Фрэнсис Лайт воткнул в мягкую землю острова свой флагшток.

А когда спустя треть столетия Стэмфорд Раффлз сделал то же самое на острове Сингапур, уже через 3–4 года Ги Хинь прочно держало в руках первые китайские улицы будущей столицы Британской Малайи.

Вот только с тайным обществом этим, вспоминала я далее, есть одна проблема: оно исчезло без следа.

Теперь мне стало понятно, что остается только одно.

Терпеливо, упорно писать обещанную Биланкину статью. Потому что нет лучшего способа разобраться, что же и кто от этого тайного общества остался.

В целом это было похоже на то, как мускулистый силач берется за корабельный канат на берегу и очень медленно, очень осторожно, под аплодисменты публики тянет его — и вот стоящий у берега «чайный клипер» вдруг сдвигается с места на один дюйм. А потом разгоняется с удивительной скоростью. Мое расследование вдруг сдвинулось, пусть самым неожиданным образом.

Писать просто, подумала я. Достаточно посмотреть, как это делают другие, и изобразить нечто похожее. Я даже знаю, как начну первый из этих самых «очерков». Вот так:

«На Бич-стрит, где сегодня торговый рай для жителей Джорджтауна и приезжих, больше нет баррикад.

Но они были там в страшные дни Пенангских бунтов 1867 года, когда европейцы-полицейские привозили на перекрестки бочки с песком, используя их как опору для бревен и досок со строек. Они таким образом пытались огородить, запереть сражающихся в улочках старого города — например, на Армянской улице, где десять дней шли сплошные бои, и к каждой стороне подходили подкрепления даже с сиамского острова Пхукет.

Впрочем, не англичане были мишенью воюющих. Во время событий 1867-го альянс тайных обществ — Кхиань Теик и Красного флага — воевал против союза Ги Хинь и Белого флага, воевал за контроль над Пенангом. Точнее, над той его частью, которая английским хозяевам подчинялась только на бумаге. За китайскими кварталами».

Тут я остановилась в задумчивости. Потому что в реальной жизни все было сложнее. Картину путали эти самые «флаги». Они были не совсем китайскими.

На острове, как тогда, так и сейчас, были и остаются редкие малайские деревушки. У коренных жителей этих мест были свои флаги, у кого красный, у кого белый. И когда возникали споры из-за рыбы, под этими флагами малайцы объединялись, разбивались на два союза. Отчего это так — я и сама не знала.

Но понятно, что у китайцев были какие-то мощные связи не просто с малайцами. Вот, допустим, история союза врагов моего Ги Хиня — врагов в лице Кхиань Теик и Красного флага. Вождей тут было двое: китаец Че Лонг и человек совсем другой национальности, Сайед Мохаммед Алатас — все в Пенанге знают оставшийся от него элегантный особняк под акациями. Когда на юге от британских владений, в Голландской Индии, голландцы осаждали Ачех, Сайед был занят нелегальной доставкой оружия повстанцам. Вторая жена его была дочерью человека из рода Кху — а это самое уважаемое из всех китайских имен в этих местах. Кху, с его особой репутацией, был одним из главных зачинщиков войн тайных обществ. Войн, в которых участвовали веревочники, рыбаки и другие малайцы, а еще их братья по мохамеданской вере — из яванцев, индийцев.

Улица, где жили те самые веревочники (она так и называлась — Веревочной), оказалась границей между двумя союзами, и одновременно между китайцами из двух разных провинций — хоккьенцев и кантонцев. Потому что в тайные общества китайцы шли строго по провинциальному признаку. Ли Хинь, лидер Ги Хинь, возглавлял не просто тайное общество, а еще и общество хоккьенских хакка. Враги его были кантонцами. Что неудивительно, потому что две эти провинции и сегодня говорят на разных диалектах. А тут, значит, дошло дело до войны.

И как о всем этом писать для тех читателей господина Биланкина, которые не знают, где искать Вэйхайвэй? Мало того что человек хоккьенец — он еще и хакка? А как быть с теми загадочными хакка, которые из Кантона?

Я вздохнула и решила написать попроще.

«Очень трудно разобраться в сложных взаимоотношениях китайцев Малайи между собой. Как это сделать, если даже имена друг друга они произносят по-разному? На столе одного из моих здешних друзей лежит бумажка-напоминаловка, на которой написано: человек по фамилии Онг — это на самом деле Ван, Чае — это Се, Ко — это Гу. И так далее. То есть один и тот же иероглиф люди из разных провинций произносят совсем по-разному. Осталось сказать читателю, что мой друг и сам китаец.

Но по крайней мере в одном отношении понять смысл войн триад нетрудно. Потому что в конечном счете драка шла из-за прав на оловянные шахты».

Тут я обнаружила, почему трудно писать. Оказывается, мысль летит быстро, а рука с вечной ручкой ползет по бумаге медленно, и ее ход в итоге тормозит мысль.

«Олово, — продолжила я, — нужно, прежде всего, тем, кто производит консервные банки. А это хороший бизнес и, наряду с каучуком для шин авто, основа экономики Малайи.

Об этом бизнесе понятия не имел некто Кун Тай, который в прошлом веке взял концессию на землю в Тамбуне, в штате Перак на материке напротив Пенанга, для выращивания там кофейных деревьев. Но на его участке, в отличие от прочих, такие деревья не желали расти. Как-то раз господин Кун со злобой вырвал одно чахнущее деревце из земли и стал рассматривать, что у него там за странная металлического цвета дрянь прилипла к корням. Горстку этого вещества он понес к друзьям. Оказалось, что это — олово. Кун оказался владельцем самого богатого оловянного месторождения в штате, самым знаменитым китайцем в столице штата — Ипо, и основателем клуба хакка — оловянных промышленников. Он стал также китайским почетным вице-консулом в Пенанге и создал там первую современную китайскую школу, где преподавание идет на классическом мандарине.

Китайцы владели первыми оловянными шахтами до того, как европейский бизнес привнес в эту отрасль долгожданные новые технологии…»

Тут я остановилась и задумалась: одобрит ли господин Биланкин такой тонкий намек на то, что сегодня оловянные прииски плавно перешли в руки англичан, а китайцы — их бывшие владельцы — вынуждены заниматься теперь иными видами бизнеса. Впрочем, богаче китайцев англичане от этого не стали.

«…китайцы начали импортировать на свои шахты рабочую силу из Китая — это для них оказалось проще, чем договариваться с малайцами.

Было логично и неизбежно, что люди, говорящие на одном провинциальном диалекте, создадут какую-то свою организацию. Для тех, кто считает, что слово „конгси“ означает лишь тайное преступное сообщество: первоначальное его значение — артель по земляческому принципу.

Было также совершенно естественно, что некоторые артели, защищая своих членов, применяли силу — китайские рабочие не ждали, что иностранцы, с их полицией, будут им помогать.

Из этих артелей родилось новое, чисто местное тайное общество — Кхиань Теик, которое и схватилось со старым обществом, Ги Хинь, за контроль над шахтами, улицами и магазинами».

Отлично, вздохнула я. И решила, что хватит для первого раза просвещать властителей трети мира, пора сразу перейти к тому вопросу, который интересовал лично меня.

«Закат Ги Хинь наступил не сразу. Это тайное общество проиграло битву за улицы Пенанга в 1867 году, потом битву на юге страны — Ларутские войны, мир в которых пришлось заключать уже с помощью пришедших в ужас от происходящего англичан. Пангкорский договор 1874 года был выгоден Кхиань Теику, получившему лучшие шахты Ларута. Ги Хинь какое-то время работал в оставшемся ему районе города Ипо. По сути, это тайное общество и построило тот город, который мы сегодня можем видеть.

Казалось, что отныне вся страна, кроме британской администрации, будет подчиняться единственному тайному обществу, Кхиань Теик.

В нашем городе власть общества Кхиань Теик казалась незыблемой по многим причинам — в частности и потому, что в конце прошлого века лидеры его были крупнейшими донорами даосского храма Защитника Города. Храм посвящен божеству, которое докладывает владыке ада о таких делах людей, как несправедливость и коррупция. То есть отвечает за порядок. А это делает его богом-защитником правительственных офицеров и полиции, хотят они того или нет.

Загляните в этот храм на Бридж-стрит в 15-й день китайского нового года. Вы увидите здесь тех служащих местной полиции, кто происходит из Китая. Они приходят в этот день в храм, чтобы произнести защитнику города клятвы верности, отрезая при этом голову петуху».

Холод находки пробежал по моей спине. Не вставая от письменного стола, я легко нашла ту ниточку, которая, возможно, связывает секреты первого в Малайе тайного китайского общества с сегодняшней полицией города.

То есть следует поискать китайца в полиции (их там совсем немного), проследить его клановые связи — и все?

К сожалению, нет, не все.

Потому что…

«Но если этот маленький храм с башенкой слева от входа остался до наших дней, то этого нельзя сказать о тайном обществе Ги Хинь и его секретах. Оно исчезло. Нет и его победителя Кхиань Теик. С 1890 года все тайные общества запрещены администрацией Стрейтс-Сеттлментс.

Читатель может спросить: а есть ли уверенность, что из нынешних 2,5 миллиона китайского населения, составляющих уже 43 % всех жителей Малайи, нет ни одного члена тайного общества? Полицейские источники утверждают, что для розового оптимизма нет оснований».

Тут я нехорошо усмехнулась собственной наглости: полицейские источники? Хотела бы я поговорить с ними. Причем о многом.

«Что произошло с тайными обществами после 1890 года? Их превращенные в крепости городские кварталы, их храмы и алтари, а также их немалые финансовые активы перешли к иным, несекретным, известным организациям.

Никто не знает, сколько китайских ассоциаций в Пенанге. Сотни, как минимум. Десять человек, чьи деды родом из одной маленькой деревни в глубине громадного Китая, — и вот вам ассоциация. Например, клан тех, чья фамилия Ли, родом из района Тан Уа провинции…»

Тут я оставила пустое место и задумалась над тем, где я узнаю, которая это провинция.

«…эти Ли, во-первых, считают себя потомками императоров дома Тан — которых всех звали Ли, — а во-вторых, еще и потомками великого философа Лао-цзы.

Или кинем уважительный взгляд на историю самого знаменитого из кланов, клана Кху, который после запрета тайных обществ начал делать легальный бизнес — создавать плантации у Айер Итама, жертвовать деньги на благотворительность, театр… Все предки этой деловой империи — из одной хоккьенской деревни Син Кан, которая известна тем, что там, рядом с большим портом, с давних времен существовала мусульманская община.

Ассоциации, конечно, создаются по самым разным признакам. Если по ремеслу, то их называют „хан“…»

Я начала с любопытством вглядываться в другую старую книгу, посвященную юбилею городской администрации, в ту ее часть, где отмечались донорские взносы разных ассоциаций в издание этой книги. И, потрясенная, обнаружила в списке ассоциацию пуллеров рикш, размещающуюся по Прангин-роуд, 214.

Это что — вот так просто? Пойти на жалкую окраину, на эту Прангин-роуд, и узнать там массу полезных фактов? Я еле сдержала себя, чтобы не понестись туда прямо сейчас, ночью. И подумала, что первый из серии очерков надо бы и закончить. Скоро у меня появится много новых дел, и это просто отлично.

«Внимательный путешественник, владеющий вдобавок искусством читать иероглифы Китая, получил бы массу удовольствия на Кинг-стрит, улице, названной — что очевидно — в честь властителя Соединенного Королевства, сейчас уже трудно разобраться, которого. Эта улица полностью состоит из домов клановых ассоциаций, которые являются одновременно и храмами памяти тех, кто приплыл сюда век или несколько десятилетий назад и внес свой вклад в то, чтобы эта земля стала тем, что она сегодня есть.

Клан, с его советом директоров и ареопагом старейшин, дает деньги на детское образование, похороны, содержание вдов и сирот. Клан же одалживает деньги на новый бизнес, инвестирует в недвижимость. Сегодня это — часть делового мира и одновременно социальной структуры нашей страны.

Но вы будете правы, задав много нелегких вопросов. Например: а разве не тайным обществом была организация по имени Тунмэнхуэй, созданная на наших улицах доктором Сунь Ятсеном, первым президентом Китая после свержения империи? Разве не это тайное общество, действовавшее здесь с 1909 по 1911 годы, планировало кантонское восстание 1911 года, с которого началась история свержения последнего императора этой древней страны?

Или: а почему же не далее как в 1927 году по всему Сингапуру шла настоящая волна чикагоизмов, вплоть до перестрелок на улицах? Разве это не работа тайных сообществ?

И последний вопрос: где и как сегодня можно найти мрачное наследие якобы полностью сгинувших старых тайных обществ, вроде упомянутого Ги Хинь? Как ни странно, это не невозможно. Забытые секреты иногда имеют свойство заново появляться на свет божий — если кому-то становится абсолютно необходимо их возродить».

Было очень тихо, сверчки пели свою песню среди лиан и листьев.

Я сидела над страницами, и мне было страшно.

По существу, я бросала этой статьей вызов моему невидимому противнику — пока что вызов вслепую — и ставила свою подпись.

Что я делаю? Что со мной происходит?

Я снова вспомнила выздоравливавших моряков с русского крейсера, их лица на фоне белого полотна подушек. А у стены лежал вовсе не тот русский с трудной фамилией, что все-таки умер, а Элистер, Элистер с раной, о которой я даже подумать боялась, — и он кричал. И снова кричал.

Я начала перебирать страницы, готовясь переписать их начисто.

14. Сун из Сунстеда

Нортхэм-роуд: каменные ограды, увитые лиловыми и белыми россыпями цветов бугенвилеи. Время от времени камень уступает место кружеву черного чугуна — это ворота, тут завистливый взгляд делает прыжок внутрь, на идеальные зеленые газоны, по ту сторону которых — полукруг деревьев, снова бугенвилеи, увивающие первые этажи побеленных дворцов в два этажа — с башенками, фронтонами, колоннами, балконами, плавными скатами черепичных крыш. И снова каменные ограды, через которые перехлестывает зелень, и новые дворцы.

В одни такие широко распахнутые ворота черного чугуна я уверенно повернула велосипед. Охранник, сверкающий золотыми пуговицами, отдал мне честь. Я помахала ему и двинула свою двухколесную машину по полукругу белого гравия к крыльцу.

— Добро пожаловать в Сунстед, госпожа де Соза, — удовлетворенным голосом выговорил длинный, идеального спортивного сложения британец. — Позвольте ваш велосипед, он будет в безопасности под моей охраной.

Я всегда подозревала, что эта личность с удовольствием сказала бы мне что-то другое, насчет очертания моих бедер на седле (вид сзади). У себя в клубе — куда мне ход был закрыт — он мог это даже говорить кому-то из друзей. Но, возможно, это было просто мое женское тщеславие. Так или иначе, здесь, у этих дверей, ничего подобного от него я бы не услышала никогда в жизни — скорее он принял бы яд прямо на моих глазах, тщательно скрывая свое неудовольствие от такой процедуры.

— В гостиную, прошу вас, мадам, — продолжил длинный, и я в очередной раз вспомнила не без усилия его имя:

— Благодарю вас, Кроули. А…

Тут я помахала рукой неопределенно.

— Для вас — бесспорно, госпожа де Соза.

И безупречный британец неслышно двинулся в глубину дома по большим плитам черного и белого викторианского мрамора.

Мрамор в этом дворце также имелся каррарский — в виде полуобнаженной статуи, рядом с которой я присела верхом на стул розового дерева.

В дальнем конце бальной залы, насквозь продуваемой морским бризом, отливали лаком два рояля — в одном углу черный, в другом белый. Впрочем, они там не пылились зря — насколько я помню, племянницы хозяина особняка учились играть то на одном инструменте, то на другом. Сейчас в доме, впрочем, было тихо, похоже, пустовала даже расположенная справа, ближе к громадной кухне, комната для мацзяна, в нее и обратно не бегали пятнистые далматинцы, преследуемые нянями в самфу — пижамах в цветочек.

В тишине палаццо я начала размышлять, что ко всем категориям китайцев, образующих тут свои ассоциации и держащих клановые дома, надо добавить оксфордских китайцев как особую этническую группу. Чего доброго, они создадут свой клан… хотя о чем я, он уже есть, Британская Ассоциация Стрейтс-китайцев, непобедимая в наших краях сила.

— Мадам де Соза, сэр, — раздался голос безупречного британца. А за ним — звук шлепанцев. И, не вставая со стула, я развернулась навстречу курносому молодому человеку моих лет — кантонцы славятся своими короткими вздернутыми носами.

Розовые, толстые щеки почти скрывали его глаза — впрочем, сейчас они имели дополнительную защиту в виде очков.

— Амалия, дорогая, где твое Белое видение? — раздался его голос с еще более рафинированным акцентом, чем у встретившего меня британца.

— Когда-нибудь увидишь его снова, Ричард.

— Тогда покажи хотя бы свою фирменную улыбку, когда Кроули пойдет за напитками — ему такое видеть вредно. Мне как всегда, Кроули. Тебе ананасовый с яблоком, да?

— Про твое «как всегда» мы еще поговорим. Я слышу про тебя разные разговоры, Ричард Сун. А улыбку — вот тебе.

Я повернулась к нему в профиль и широко распахнула зубастую пасть, оскаленную в улыбке (так я наводила в свое время ужас на весь Кембридж).

— О, спасибо, как мне этого не хватало… А насчет разговоров — вот это неожиданность. Уверяю тебя, что очень бледная стенга в это время, к полудню, не наносит ущерба здоровью, а лишь наоборот.

И Сун откинулся на мягкую спинку кресла от «Мапл и Ко» из Лондона (впрочем, британским был лишь дизайн, а сделана мебель, как и многая другая британская деревянная продукция, в Бангкоке, поближе к родине розового дерева).

— Сидим здесь или ты давно не лазила через дырку? — осведомился он, протирая очки и моргая на меня совершенно беззащитными глазами.

«Дыркой» он называл ротонду, окруженную кружевом металлической ограды, — в сущности, действительно круглую дыру в потолке залы, к которому поднималась спиралью мраморная лестница. Архитекторы Старк и Макнил, проектировавшие этот особняк четыре года назад в стиле между итальянской виллой и парижским ар нуво, утверждали, что идею им подало устройство могилы Наполеона. И что ротонда эта хорошо сочетается с полукруглыми венецианскими окнами-витражами, где главным элементом были опять же наполеоновские золотые пчелы.

— А не скатиться ли мне через твою дырку вниз по лестнице на велосипеде? — абсолютно серьезно поинтересовалась я.

— Да сколько угодно, вот сейчас Кроули принесет напитки, и я пошлю его за твоим велосипедом… Да, ты не поверишь, но Чунг из Куала-Лумпура, он приезжал недавно, на полном серьезе счел, что фамилия Кроули — Батлер, то есть «дворецкий», и чуть не назвал его «сэр»… А, да вот и он.

И Сун дрогнувшей рукой схватил с подноса высокий стакан со стенгой — виски с большим количеством содовой — не дожидаясь, чтобы Кроули поставил стакан перед ним.

— Кроули, велосипед мадам сюда.

— Очень хорошо, сэр.

— Не надо, Кроули, он как всегда издевается.

— То-то же, Амалия…

— Очень хорошо, мадам.

— Итак, — сказал Сун, отрываясь от стенги, — ты, бедная девушка, опять хочешь занять у меня два доллара?

— Почти угадал. А что говорит твой астролог — сегодня благоприятный день, чтобы давать мне два доллара?

— А, хорошо, что ты спросила, — вдруг стал серьезным Сун. — Он мне в прошлый раз наговорил какие-то очень странные вещи. Я обеспокоен, знаешь ли. Он сказал буквально следующее: богатство в опасности повсеместно. Что очень странно в наше время, когда деньги растут на деревьях… Да, собственно, деньги вообще уже никого не волнуют — а некоторые даже отказываются их тратить, правда, Амалия? А мой астролог говорит, что если брать по элементам, то деньги сейчас надо как можно скорее изымать из вложений в землю — а это, как ты понимаешь, и оловянные шахты, и каучуковые плантации. И вода тоже стала опасна. А это, Амалия, твои пароходы, между прочим. Представляешь — чтобы в тысяча девятьсот двадцать девятом году пароходные линии стали бы опасной инвестицией? Зато можно вкладывать в металл и, представь, в воздух. И как тебе это?

«Это» было совсем не то, зачем я пришла сюда. Но у меня вдруг по спине пошел холод, которому я в последнее время научилась доверять.

— А знаешь ли, Ричард, ведь твой астролог никогда еще тебя не подводил. И меня тоже — помнишь, он не советовал мне ехать в Америку? Так вот, я подумаю насчет акций пароходных компаний. В земле у меня ничего нет. Металл — если это не олово, которое в земле, то почему бы не просто золото, которое в банке? А вот воздух… ну, знаешь ли…

— Знаю, — вдруг отозвался он, а я с беспокойством уловила первые знакомые симптомы: слегка заплетающийся язык. Первая сегодня стенга, да? — Знаю, потому что я только что ездил сначала в Лондон, а потом в Бостон и Нью-Йорк. И, не считая очень хорошего виски, привез из поездки мысли насчет наших любимых британцев и твоих обожаемых американцев. Ты ведь все-таки любишь американцев, Амалия? Расскажи, за что.

— А за то, — сказала я, вдруг приходя в ярость, — за то, что… Да, американцы смешны, да, их щелкающие фотокамерами орды раздражают. Их предыдущий президент, Кулидж, не мог связать двух слов и не пытался, а нынешний, Гувер, — тоже болван. Их сухой закон — всеобщее посмешище, они бы еще курить запретили. Их детская уверенность в том, что все американское — если не самое лучшее, то самое большое, вызывает дикий смех. Потому что, кроме джаза, небоскребов и бандитов, у них ничего лучшего нет. Но ты, по крайней мере, не ощущаешь по каждому шагу, по каждой интонации американца, что он считает себя естественным хозяином половины мира и даже как бы слегка устал от этого бремени. Ну, или там третьей части мира. Дети иногда раздражают, Ричард. Но детей никто не ненавидит. Пока миром правят британцы, американцев будут любить.

Я остановилась и перевела дыхание. Сун поставил стакан и посмотрел на меня абсолютно трезвыми глазами. А потом вздохнул:

— Я знаю, что ты пришла ко мне по какому-то делу, Амалия. Но если ты не спешишь, то в ответ на твои слова — особенно вот эти, насчет британской усталости, — я бы тебе кое-что рассказал. Ты ведь ко мне все-таки по делу, верно?

Я кивнула.

— Мы поговорим… Так вот, я обсуждал кое-какие инвестиции в Англии, а потом в Америке. Открою тебе секрет: наш мир скоро изменится самым серьезным образом. Только непонятно, как это будет, потому что… Вот тебе новость из матушки-Британии. Они там создают воздушные корабли, Амалия, это у них большая программа. Громадные такие жирные монстры, с танцевальными залами, сигарными комнатами, только что не спальнями. Один сумасшедший сказал, что там, под облаками, можно оборудовать даже бассейны. И через год-другой первый корабль из этой серии уже отправится в полет, медленно так поползет по небу, нагруженный министрами его величества и прочими персонажами, и вот тебе новый век. Так, а теперь Америка. Ты знаешь, что между Нью-Йорком и Бостоном уже открыта регулярная линия, будто бы это лайнеры, но по воздуху? Аэропланы, Амалия, а не воздушные корабли. Почтовые аэропланы, в которые правдами и неправдами залезают вот уже пару лет эти твои американцы. Сначала они такое делали на спор. Потом это стало хорошим тоном — три часа, и ты уже черт знает где. А сейчас тут уже бизнес, легальный. И что интересно, я спрашивал у англичан: почему воздушные корабли, почему не аэропланы? А они мне: у нас люди спрашивают, за каким чертом надо нестись от Лондона до Сингапура за какие-то головокружительные десять дней, пережидая на земле ветер и ночь, если можно сделать это за тридцать дней на старом добром «Пи энд О», с оркестром, закатами над волной и танцами? Куда спешить? Что мы — герцогини Бедфордские? Мы даже не капитаны Барнау. Аэропланы — это для войны, которой никогда не будет. Ну, и для перевозки почты. Вот тебе инвестиции в воздух. И знаешь, что я сделал?

Сун покинул кресло, подобно мне, оседлал британско-бангкокский стул, лег на его спинку подбородком, и глаза его полностью скрылись в толстых складках кожи.

— Я полетел из Бостона в Нью-Йорк по воздуху.

Потрясенная, я молчала.

— И обратно.

Во дворе начали скандалить знаменитые далматинцы дома Сунов — известные всем четвероногие хулиганы.

— Первое, Амалия. Я вложу деньги в аэропланы. Второе: я привезу аэроплан сюда. Свой.

— Ричард, ты с ума сошел? Тебе потребуется своя лужайка, типа английского газона, какие-то механики, пилот…

— Ты не поняла главного, Амалия. Лужайка — пустяки, куплю, механиков выпишу из Америки. И пилота. Но летать я буду сам.

Сун с сожалением посмотрел в пустой стакан, потом в дверной проем — и наткнулся на мой прямой взгляд. Виновато съежился.

— Амалия, а у меня есть мысль. А почему нам с тобой не сплавать в старушку Англию, и я там прокачу тебя по небу, над крышами нашего с тобой Кембриджа? А до того — разомнемся здесь, над этим островом. Всего год, и я уже смогу это сделать.

Я обвела взглядом стены бальной залы, с большими, в тяжелых рамах, фотографиями многочисленных Сунов. Мужчин в европейских костюмах, галстуках-бабочках, всех до единого — в очках. Женщин в чеонгзамах с воротничками, подпирающими подбородки. Одно фото нынешнего хозяина, на скачках, в мягком котелке, с трофейной чашей в руках. Ричард Сун, владелец Сунстеда, отличных лошадей и еще много чего другого.

— Я дам тебе ответ, Ричард. Но это будет такой ответ, что ты позовешь своего Кроули, чтобы он выкинул меня на газон. Поэтому сначала — моя просьба. А потом — мой ответ.

Сун как-то очень неплохо понял, что пришла пора быть серьезным.

— Ричард, мне не нужны твои два доллара, мне нужен совет — с кем поговорить из… Как тебе сказать… Давно, еще в позапрошлом веке, тут было тайное общество Ги Хинь. Далее — все говорят, что оно исчезло. Я хочу знать, куда. И что от него осталось. И мне нужен тот, кто может мне рассказать — причем с хорошим знанием дела — у кого теперь хранятся некоторые секреты Ги Хинь.

Сун как-то сразу вытянулся на стуле и стал похожим… на китайца, как это ни странно. Мне даже показалось, что лицо его стало влажным.

— Ты сама-то понимаешь, о чем просишь? — тихо спросил он и снова посмотрел в дверной проем — нет ли Кроули со стаканом на подносе.

— Ну, видишь ли, Ричард, это вопрос твоего же, китайского, исторического наследия, вопрос этнографический, если угодно… Э… ну как бы это лучше выразиться…

Он крепко сжал губы, подняв глаза к круглой дыре ротонды в потолке. И дальше показал, что такое по-настоящему умный китаец:

— Амалия, а ты случайно не имеешь ли отношения к этой истории с убитыми англичанами-полицейскими, о которых до сих пор говорят? Четыре трупа, один вообще исчез? И какие-то там китайцы, которые их всех поубивали?

Честное слово, чтобы все сообразить, ему потребовалось секунд пятнадцать.

Вот кого надо было бы отдавать в руки господина Эшендена, чтобы сделать из него суперсыщика.

— Да нет же, Ричард, просто я кроме своей музыки вдруг в очередной раз заинтересовалась историей города, получила заказ от «Стрейтс Эхо» на серию очерков…

— Да ты что, издеваешься, Амалия, — какой там к дьяволу заказ? Тебе нравятся газеты — так купи себе газету! И сама будешь всем все заказывать. Кто там владеет «Стрейтс Эхо» — а, ну да, этот старый гриб Лим. У него, кстати, там еще китайская «Пенанг Син Пок» и малайская «Чахия Пулау Пинанг». Неплохой бизнес. Амалия, я за десять минут договорюсь о твоей встрече с этим Лимом, и это мне будет куда проще, чем… чем то, что ты просишь.

Мы с Суном оба знали, откуда взялась эта идея насчет покупки газеты. Одним из самых прославленных китайцев в истории нашего города был владелец знаменитого «голубого дома», толстый и умный Чеонг Фат Цзе. Его громадная деловая империя включала все — концессию на торговлю опиумом, должность директора железных дорог всего Китая (в ту пору, когда дорог этих было немного)… Он был также вице-консулом Китая по южным морям и советником императрицы Цы Си. По всему Дальнему Востоку были разбросаны его дома и жены в неумеренном количестве, хотя реально жил он именно у нас, в Пенанге, под прикрытием британского порядка и закона.

Я вспомнила его снимки в альбоме: один — в сюртуке и цилиндре, другой — в официальном костюме мандарина, при шапочке с помпончиком, означавшем власть и уважение собратьев.

Умер он в 1917 году. А за несколько лет до того, когда ему, как китайцу, глупый кассир не хотел давать каюту первого класса на британском лайнере, он пригрозил купить все пароходство. И с тех пор таких ситуаций на большинстве линий у китайцев не возникает. Ганди повезло меньше…

Купить газету и сообщить Биланкину о том, что я оставляю его пока на редакторском посту, — это была забавная идея. Но, к сожалению, она мне не помогла бы.

Сун мрачно смотрел в одну точку — на задрапированную мраморной тканью мраморную же античную задницу статуи. Потом пришел в себя, сфокусировал взгляд, в омерзении потряс головой:

— Когда тебе это нужно?

— Если не сегодня, то завтра.

— Настолько серьезно, значит… Этнография, конечно. Амалия: любая помощь, только попроси. Охрана. Отсидеться в моем домике в Куала-Лумпуре. Или в Англии. А вот это… Что молчишь? Черт с тобой. Я позвоню тебе вечером. И все же подумай — не безопаснее ли летать под облаками?

— А вот теперь ответ на твой вопрос. Я хочу отплатить тебе добром за добро. Сун, в этом городе все знают все про всех. И не говори, что ты не пьешь раньше полудня, и все прочее. Дай приказ твоему британцу. Играй с ним в пинг-понг до самого ужина. Но прекрати пить виски навсегда. Слушай: если все китайцы этого города будут знать, что Сун из Сунстеда катится по наклонной, если они перестанут воспринимать тебя всерьез…

Тут я посмотрела на Суна: вот он как раз воспринимал все, что я говорила, вполне всерьез — видно, как ему было неприятно. И тут я выпустила свой последний заряд:

— А вот если каждый китаец будет знать, что Сун из Сунстеда оказался действительно жестким человеком, который сумел отказаться от любимой привычки, — то через год, Ричард, я поднимусь с тобой в облака. И я могу обещать тебе это хоть в храме твоей Богини милосердия Гуань-инь.

— Я христианин. Принадлежу к Церкви Англии.

Звонок от Суна раздался через несколько часов. Я получила свой адрес, имя — Леонг и время: в девять вечера. И не завтра, а сегодня.

…Как никогда я ощущала, что город Джорджтаун устроен очень странно. Поворот с Эспланады направо, ты оставляешь сзади море, газоны и другие открытые пространства, длинные ложномавританские здания и греческие колонны, и вот ты уже в совсем ином мире. Мире, пахнущем чесноком и соевым соусом, кишащем людьми, которые говорят на очень странном языке — особенно если учесть, что это не один язык, а несколько, и все китайские. Но вот ты переходишь через улицу — и оказываешься в Индии. Правда, сегодня мне этого делать было незачем.

Если я правильно поняла, то нужно попасть на Черч-стрит — «церковную улицу», на которой давно уже нет церкви. Попасть туда можно через Бич-стрит или каким-то образом через Армянскую улицу, и я остановилась, держась за руль велосипеда и пытаясь сообразить: как же это? А, ну да, я же спутала Армянскую улицу с Армянским переулком.

Я сделала еще один поворот — отметив, что темные улицы вокруг как-то странно пусты, и куда это подевались все китайцы? Почему кругом дымятся у поставленных на асфальт переносных алтарей пучки ядовито-красных курительных палочек — и почти никаких людей?

Но вот какая-то женщина машет мне рукой, показывая в открытые ворота, за воротами вроде горят какие-то огоньки. Она, конечно, могла бы произнести мое имя — но, может быть, я слишком много от нее хочу? Добродушное, круглое лицо, просто китайская женщина в шлепанцах и темном, скучном самфу, с его короткими рукавами и такими же короткими, намного выше щиколотки, штанинами.

Снова машет мне рукой. Поворачиваю к ней. Ворота закрываются за нашими спинами, передо мной какой-то мощенный плитами дворик, китаянка дергает за рукоятки моего велосипеда и улыбается терпеливо, но решительно. Приходится оставить мою машину на ее попечение.

Китайские кварталы выглядят одинаково и неприступно — улица представляет собой ряд тесно прижатых друг к другу фасадов. Нижний этаж — магазин или мастерская, туда могут зайти с улицы клиенты. Над ним, на двух колоннах, нависает второй этаж — там живут, туда посторонним хода нет, только своим вверх по лестнице. Над вторым этажом — греческий треугольный фронтон, обычно с выдавленными в гипсе иероглифами. Выше него косая, кирпичного цвета крыша. Угловые здания каждой улицы — кофейные дома, то есть рестораны.

И очень, очень немногие попадают внутрь китайских кварталов.

Конечно, иногда никакого «внутрь» и не бывает — задняя часть длинного ряда домов стоит спина к спине с задней же частью другой улицы, тоже представляющей из себя ряд слепленных вместе домов. И туда, между этими двумя рядами камня, к винтовым лестницам и сушащемуся белью, лучше не заходить — там стирают, выливают в канавы тазики с рыбными помоями и кое-чем похуже.

Но бывает и по-другому. Я оказалась в настоящем дворике, с манговым деревом, великолепной лестницей, ведущей на галерею второго этажа. Подпирали эту галерею викторианские кованые чугунные колонны. А в центре двора был еще очаровательный каменный фонтан.

Вот туда, к журчащей струйке воды, и привела меня вежливо посмеивающаяся китаянка в пижаме. И скрылась в каких-то сложных проходах, идущих в новые дворики.

Я осталась одна в полумраке, принюхиваясь к вездесущему сладкому дыму сандала. Храм где-то рядом? Домашний алтарь?

И тут с изумлением я увидела, что одна стена дворика — это и правда храм, с очень странной, маленькой, темного гипса статуей, у подножья которой дымятся на алтаре палочки в толстых красных чашах. А сзади, по всей стене, слабо освещавшейся двумя электрическими лампочками, вверх уходили поминальные таблички с именами предков.

И сколько же еще в Пенанге китайских храмов, если они есть не только на улице — на каждой китайской улице, я бы сказала, — а еще и во дворах?

По крупным плитам камня зазвучали мягкие шаги. На расстоянии вытянутой руки от меня остановился китаец непонятного возраста и хрупкого телосложения. Мы поклонились друг другу, я — довольно неловко.

— Не каждый из посторонних видит лицо Чун Кенг Кви, госпожа… Амалия… де… Соза, — сказал китаец мягким голосом, на английском, не просто хорошем, а очень хорошем — если бы он не выговаривал каждое слово так тщательно и медленно.

Полумрак и выбритая почти наголо голова мешала понять его возраст, но, кажется, он был так же немолод, как и Лайонелл Стайн из полиции, человек с похожей прической. Но китайские глаза делали Леонга похожим… на генералиссимуса Чан Кайши? Или просто на какого-то военного, с воротничком, заставляющим высоко держать голову?

А главное — мне было странно знакомо это лицо.

Старые фотографии снова всплыли в моей памяти. Леонг? Есть шесть великих кланов китайцев-хакка — Кху, конечно, но также и Чеа, Ео, Тань, Лим — и Леонг. Кху в Пенанге прославились тем, что селились на малайской земле минимум с XVII века — тогда не было ни Пенанга, ни Сингапура — только Малакка. Кху разбогатели на торговле с Ачехом, в том числе — оружием. Прочие великие кланы также имели за плечами интересные истории.

А Леонги… да я же видела это лицо. Или почти это. Со свисающими, как стрелки часов, усами, в круглой конической шляпе. Умный высокий лоб, плавные очертания лица (если он был бы женщиной, то очень нежной и приятной) и глаза, в которые долго смотреть не хочется.

Сейчас, если бы не отсутствующая шляпа и усы, передо мной была бы та самая, будто ожившая фотография прошлого века.

— Это бог вашего клана, господин Леонг? — как можно более мягким голосом и так же медленно спросила я.

— Храм посвящен Туа Пек Конгу — богу процветания, — отсутствующим голосом отвечал хрупкий человек. Потом он посмотрел под потолок, неуверенно подошел к стене, на которой был прилеплен большой, размером в голову человека, бакелитовый полукруг. С усилием повернул черный рычажок во вмятине от этого полукруга к цифре «3», и над моей головой призрачно повернулись лопасти вентилятора.

Лучше от этого не стало — вентилятор создал какой-то искусственный ветер в душной ночи, заставил тусклые лампочки раскачиваться и вынудил дым от палочек иногда прижиматься к земле, но оттуда все же доставать мои ноздри.

— А это Чун Кенг Кви, он был лидером тайного общества Кхиань Теик — вас ведь интересуют тайные общества, не так ли? Он был уважаемым человеком, лидером китайской общины, мандарином второго ранга, потому что давал деньги на помощь жертвам наводнения в Китае. У него было множество особняков в городе. Про него вообще-то мало что известно — особенно начало его жизни. Он разводил сначала уток, и у него была малайская жена.

Леонг отрешенно помолчал и с легким вздохом продолжил:

— Этот дом Чун взял у побежденного тайного общества Ги Хинь. Вас ведь интересует именно Ги Хинь? Второе, что он взял у них, — это Го Хок Тонг, виллу пяти удач. Чун отдал ее китайской школе. А здесь была крепость Ги Хиня, целый квартал. Чун оборудовал себе тут штаб-квартиру по имени Магазин воспоминаний о море — Хай Ги Чань. Произошло это все в том самом 1890 году, когда тайные общества были, как вы хорошо знаете, запрещены навсегда.

Он проводил меня к каменной скамье у фонтана, куда слабо долетал ветерок, поднятый вентилятором. Сел напротив, не сгибаясь.

— Значит, я нахожусь там, где был центр всего, что касалось Ги Хиня, — вежливым голосом сказала я и чуть приподняла с колен специально припасенный блокнотик с карандашом в золотой оправе.

Леонг посмотрел на эти предметы без всякого выражения, но как-то так, что продолжать маскарад (журналистка, этнограф) мне расхотелось.

Во тьме возникла фигура в пижаме. Нам принесли два стаканчика чая — теплого, несладкого, пахнущего лекарством: китайского. Время обязательных общих фраз подходило к концу.

Я, правда, поблагодарила его за то, что он отозвался на мою просьбу так быстро. А Леонг ответил странной фразой — он понимает: дело мое срочно и серьезно, но завтра встречаться было бы уж совсем неудобно, значит — лучше сегодня.

И вопросительно посмотрел на меня.

Я поняла, что пора говорить просто, четко и самое главное.

— Палочки для еды, которые используют для убийств, господин Леонг. Вот почему меня заинтересовала история Ги Хинь — это их давний боевой секрет, еще с конца восемнадцатого века.

Леонг набрал воздух в легкие и ответил без секунды размышления — видно, Ричард ему объяснил все, попросту и как есть.

— Я слышал об этой истории. Город волнуется. Секреты Ги Хинь? Они все здесь. Я вам скажу одну вещь, госпожа де Соза. Когда шла война тайных обществ, союз Ги Хинь — Белый флаг проиграл войну за территории в Пенанге Кхиань Теику и Красному флагу по одной простой причине. Хотя будущих победителей сначала было меньше, у них было лучшее оружие — нарезные винтовки, например — и больше денег. Палочками для еды войну бы никто не выиграл. Палочками мы едим. И только.

Я в ошеломлении молчала. Потом сделала большую глупость:

— И никто не знает сегодня хоть что-то об этом?

Я могла бы вместо этого прямо сказать: пойдите и приведите того, кто что-то знает, а сами уйдите. Но Леонг, видимо, был не из обидчивых. Вообще, манера китайца — не столько слушать слова, которые говорятся, сколько смотреть на лицо говорящего. Он хорошо понимал, что с пустяковыми вопросами я к нему бы не пришла, и поэтому имею право на одну ошибку.

— Мы весьма заинтересованы в успехе вашей газетной работы, госпожа де Соза, и поэтому я вам покажу, что стало с людьми, которые знали все секреты Ги Хиня. Если вы исследуете наше прошлое, то должны понять, о чем я.

И он двинул подбородком вниз, куда-то нам под ноги.

Я увидела в паре ярдов от своих ног бетонный круг, напоминавший крышку, закрывавший какую-то дыру в земле.

Мне стало очень плохо. Про это место рассказывали друг другу мы, дети, при этом оставаясь в полной уверенности, что такого места не могло и не может быть.

Не сплю ли я?

А Леонг, помолчав, начал заключительную часть разговора, как и положено — такую же легкую и ненапряженную, как вступительную:

— Я расскажу вам, госпожа де Соза, чем мы занимаемся. Активы тайного общества Кхиань Теик, как известно, были переведены в несколько открытых зарегистрированных обществ: По Хок Сеа, Хоккьен Конгси и другие. Создалось множество таких организаций в конце прошлого века. Деньги обществ пошли также на реконструкцию зданий и храмов — уже в нашем веке. Об этом было бы неплохо написать в очерке для газеты. Еще я бы назвал Общество взаимного усовершенствования, оно помогает бедным. У него своя театральная труппа, которая дает благотворительные концерты. Общество это зачитывало приветственный адрес на юбилей королевы Виктории, если вы помните, когда это было. Есть Китайская литературная ассоциация. Восемь лет назад открыто Общество яркости и новизны. Это образование, культура, спорт и музыка.

Я молчала, не сводя глаз со страшного, еле различимого сейчас в ночи бетонного круга среди плит двора. Манговое дерево не шевелило ни одним листочком.

Леонг встал со скамьи и начал провожать меня.

— Мы также заняты еще одной серьезной проблемой, — так же медленно выговаривал слова он, медленно продвигаясь по двору к выходу. — Опиум считается китайской болезнью. Но это не так.

Я вспомнила Тони и кивнула.

— У нас есть благотворительные программы для лечения опиумоманов, — размеренно говорил человек с женским лицом. — На Чулиа-стрит вы можете увидеть вывеску: Пенангская антиопиумная ассоциация. Вице-президент ее — знаменитый доктор У Льен Те. Он работает там с 1906 года, сейчас немолод.

Он остановился передо мной, женщина в пижаме появилась в некотором отдалении у него за спиной.

— Если вы когда-нибудь начнете решать вопрос, на какие виды благотворительности пожертвовать деньги, то настоятельно советую вам обратить внимание на этот вариант благородной деятельности, — сказал он на прощание.

Культура, спорт, музыка, опиум? «А как же сборы в джунглях и клятвы с надрезанием пальцев?» — могла бы спросить я. Но это было бы даже не глупо, а просто смешно — тем более с человеком, от которого Ричард не счел возможным скрывать про меня ничего. Включая мои способности жертвовать на благотворительность. Как и серьезность моей просьбы.

И все же, даже понимая, что вопросы мои серьезны, Леонг хотя и нашел самое невероятное время и место, чтобы принять меня, — но при этом не сказал ничего. Как это понять?

Удачливая шпионка не выходит, как собака с поджатым хвостом, от человека, поговорить с которым и не мечтала бы иная, менее удачливая шпионка. Такой провал — этого просто не может быть. По крайней мере со мной.

Однако же, после предельно вежливого прощания, я оказалась у закрытых ворот с рулем велосипеда в руках.

Улица была абсолютно пуста, на ней не было ни одного человека.

Из темноты в тусклый конус света вокруг фонарного столба ползли клубы дыма, пахнущего горящей газетой.

15. Ночь голодных духов

Оказаться в китайских кварталах Пенанга в такое время, как сейчас — в десять часов вечера, — обычно не только не проблема, а огромное удовольствие. Потому что именно к этому моменту здесь начинается вторая жизнь, ночная. Вот только «ночная жизнь» здесь не совсем та, что в хорошо знакомых мне городах, типа Лондона или… не хочется лишний раз произносить это название… Лос-Анжелеса.

Китайцы ночами работают, они и ранним вечером бы работали. Но с восьми до десяти вечера у многих — вечерняя языковая школа, где учат мандаринскому или, скажем, кантонскому диалекту, не считая английского. В то же время, то есть после заката, открывают двери (или садовые калитки) группы физического развития, в последнее время сосредотачивающиеся на боксе и джиу-джитсу. Как минимум этому развитию служит целлулоидный шарик для пинг-понга, мелькающий размытой белой дугой в свете электрических ламп, свисающих с ветвей какой-нибудь джакаранды.

А уже потом, по ночной прохладе, на вторых этажах домов вновь оживают длинные комнаты с рядами швейных машинок — вы слышите их стрекот снизу, с асфальта, и сквозь распахнутые жалюзи видите освещенные косые потолки, на которых мелькают тревожные тени от лопастей вентиляторов.

На самих же улицах оказывается к этому моменту толпа, которая идет к цехам, или столам, залам клановых ассоциаций — или оттуда. И вот эта толпа шумит, хохочет, теребит звоночки мороженщиков, быстро — стоя — ест что-то вкусное. Электричество или керосин освещает внутренности вновь оживших магазинчиков и заштукатуренные своды колонн перед входом. Созвездия света окружают тележки с едой и сковородками на огне, и время от времени к жадной тьме над головами улетают языки пламени и клубы золотого пара.

Собственно говоря, есть ощущение, что китайцы не спят вообще никогда. Но на самом деле китайские кварталы попросту живут посменно.

Поэтому душный молчащий мрак, в котором я оказалась, выйдя со странной встречи с человеком из клана Леонгов, меня поразил. Я свернула за первый же попавшийся угол — и там тоже увидела безлюдье, черноту, закрытые ставни, разве что иногда тусклые янтарные пятна света где-то над головой, под взмывающими в небо темно-серыми треугольниками крыш.

Постороннему человеку было бы никак не догадаться, что это — тот самый квартал, что сиял огнями и гудел голосами еще, возможно, вчера ночью. А сейчас я не узнавала улицу в собственном городе — только странные клочья обожженной бумаги вяло шевелились под ногами, как живые.

Я прибавила шагу, продолжая вести велосипед в поводу, — прежде чем сесть в седло, надо было сначала разобраться, куда ехать. Потому что… мне стыдно было в этом признаться даже самой себе… но в этом небольшом, в сущности, городе… который за час можно пройти пешком…

А ведь я, вроде бы, правильно все сделала — повернула из ворот направо, и метров через двести следовало пойти налево. Ничего не понимаю.

А, вот табличка — Карнарвон-стрит. На которой я не бывала, кажется, уже целую вечность, с детства. И каким же это образом я оказалась здесь, если мечтала попасть совсем в другое место, в любую точку, из которой на фоне черного неба виднеется белый, как грудь англичанки, купол мечети Капитана Клинга?

Здесь, на Карнарвон-стрит, еще теплилась какая-то жизнь — были открыты две лавки, на асфальте перед одной из них дымилась жаровня, и в ней тлели, с тем самым запахом горящей газеты, бумажные клочья.

Вот теперь я поняла, что это за клочья. Потому что оказалась на улице гробовщиков и поставщиков похоронных принадлежностей — что никак не улучшило моего несколько неуверенного настроения.

Я посмотрела секунду на быстро исчезающие на моих глазах бумажные домики, автомобили, банкноты с большим количеством нулей и надписью на английском «адская ассигнация».

Теряющийся во мраке дым уносил эти дары душам усопших родственников и друзей на тот свет — пусть они ни в чем не нуждаются там.

Я повернулась к лысому китайцу в дверном проеме, чтобы спросить, где Эспланада — в том конце улицы или в противоположном.

Для того чтобы окинуть взглядом мои белые юбку и блузку, ему потребовалась какая-то доля секунды. И почти так же быстро он захлопнул перед моим носом железную гармошку, запиравшую магазин, загремел замком.

Я не поверила своим глазам: он, кажется… меня боялся.

Я повернулась на каблуках и уже без удивления увидела, что вторая лавка за это время тоже успела закрыться, и даже свет в ней не горел.

Я осталась одна на замусоренном обгорелыми бумажками тротуаре.

Это было черт знает что.

Чтобы справиться с мелкой дрожью, я начала на ходу сочинять абзацы из своего очерка:

«Каждый выросший на острове Пенанг ребенок хоть раз слышал жуткие истории о скрытом от посторонних глаз дворике где-то в лабиринтах китайских кварталов. Дворике с колодцем, в котором давно уже никто не берет воду.

Там, в этом легендарном месте, расположен Зал героев — основанный в 1890-м храм предков лидеров общества Ги Хинь, со множеством их мемориальных табличек. На них — фамильные иероглифы тех, кто был убит в войнах за пенангские улицы, за Ларут. На втором этаже, сзади стены с табличками — Зал ветеранов, место сбора ассоциации старых членов Ги Хинь. Состояли в нем рабочие, по большей части плантационные, или металлисты, и еще рыбаки.

Ги Хинь, как считается, выросло из „Красной лиги“ в Китае — этим именем называется одна из первых, изначальных триад. Но после нескольких катастрофических войн проигравшие — Ги Хинь с ее союзником Белым флагом — как бы сгинули.

Без следа? Так не бывает. Накануне запрета тайных обществ Кхиань Теик захватила последнюю базу Ги Хинь на Черч-стрит, сохранив там, впрочем, в неприкосновенности поминальные таблички.

Сохранилось и кое-что другое. Старинный колодец, куда сначала люди из Ги Хинь сбрасывали свои жертвы — из общества Туа Пек Конг и других, — а потом уже победители бросали туда последних из Ги Хинь. Далее же старый колодец навсегда закрыли круглой бетонной крышкой. Одни знают об этом все, другие не знают ничего, но ни тем ни другим не придет в голову открывать эту крышку, под которой лежат последние тайны Ги Хинь.

Вот только — последние ли?..»

Тут я остановилась — какой-то получался не самый лучший абзац для этой странно вымершей улицы. Длинной такой улицы, один конец которой вывел бы меня куда надо, а другой…

Надо решиться, подумала я, — вскочить в седло и нестись. Куда-то же я в итоге попаду — или в сторону Прангин-роуд, на окраину, и тогда все очень плохо, или как раз наоборот — к пустынной, но совсем не страшной Эспланаде, рядом с которой работают еще отели и кабаре, включая мое собственное.

Мысль о кабаре меня почти успокоила. Я даже начала, дрожащим голосом, напевать:

— Ее звали Кити из Канзас-сити…

И разом замолчала. Потому что где-то сзади, за углом, послышались неторопливые, даже ленивые шаги. Как будто кто-то не спеша шел за мной, наблюдая из отдаления.

И ведь я почти уже знала, где нахожусь. Вот сейчас в какой-то щели между домами я увижу даже не храм, а маленький алтарь, где под черепичным навесом сидит очень странный фарфоровый персонаж — некто Мастер Чэнь. Как мне объяснили когда-то — предок небольшого клана Чэней из Гуанчжоу. Странным он был из-за совсем уж средневековой одежды, и особенно — из-за не очень китайского лица с острой, торчащей вперед бородкой. Что за историю скрывает эта статуя? Знают ли эту историю отпрыски клана, переселившиеся в прошлом веке сюда, к южным морям?

Статуя Мастера Чэня была на месте, но закрыта металлической гармошкой, хотя красная точка одной из курительных палочек еще теплилась в темноте. А рядом с ней в жаровне дымились обрывки бумаги. Что послали ему потомки туда, где его душа обитает сейчас? Может быть, автомобиль? Пользуется ли он им там, где он сейчас, нравятся ли ему рессоры и подвеска, или ему для этого надо в очередном перерождении вернуться на землю?

Шаркающие шаги за углом прозвучали отчетливо. Как минимум две пары ног.

Как же глупо оказаться трупом на непонятно почему опустевшей улице. Глупо — и еще, наверное, очень плохи эти несколько последних секунд, когда уже все ясно, и Белое видение не поможет.

Объяснить им, что меня нельзя убивать, потому что я британский агент, и у меня несколько миллионов в Америке?

Нет. Сейчас я сажусь в седло. На одного я направлю велосипед, так, чтобы он споткнулся и наткнулся на второго. После этого еду вперед, куда угодно, с диким криком, или бегу — тоже с криком.

Изо всех сил нажимая на педали, я выехала из-за угла — Карнарвон-стрит, Чулия-стрит, какие-то глухие переулки, и вот наискосок на той стороне улицы — знакомые скаты низкой, тяжелой крыши, днем — с лиловатым оттенком вишни. Крыши храма Богини милосердия Гуань-инь.

На площади перед ней, и вообще вокруг, ни души.

Две фигуры появились из-за угла — обе на велосипедах.

— Теперь вы знаете дорогу и можете продолжать путь в безопасности, — с запинкой, но довольно правильно выговорил один. — Голодные духи вас не тронут. И никто другой.

Я растянула рот в любезной улыбке. Проклятая китайская вежливость — люди Леонга шли за мной чуть поодаль, чтобы меня не обеспокоить.

А заодно нашлась и разгадка вымершим улицам. Голодные духи, конечно же!

Помахав ладошкой своим провожатым, я двинулась к Эспланаде, на ходу сочиняя очередной абзац очерка:

«Есть одна ночь в году, когда все китайцы попросту боятся. Это ночь, когда души усопших выходят в мир живых, голодные — до чего? Кто знает? Наверное, до радостей жизни, которую они оставили. Выходят и разгуливают по опустевшим улицам города.

И тогда китайцы в храмах и у домашних алтарей жгут приношения неспокойным душам — специально для этих целей печатаемые якобы деньги, бумажные особняки, одежду, еду: этакий почтовый перевод на тот свет.

А после этого сидят тихо дома и не выходят на улицу.

Белый цвет стал своего рода тропической униформой европейца в колониях, так же как и пробковый шлем-тупи от солнца. Более того, многие европеизированные китайцы тоже полюбили белые костюмы. Но попробуйте в чем-то белом пройти или, скажем, проехать на велосипеде мимо китайца в Ночь голодных духов. Он сразу вспомнит, что белый — цвет покойников, траура, смерти. Он шарахнется от вас в ужасе, думая, что вы — дух.

Первый фестиваль голодных духов в Джорджтауне состоялся у храма Гуань-инь еще в 1796 году. Богиня милосердия, бодисатва, достигшая нирваны, но оставшаяся на земле, чтобы спасти тех, кто не убежал от мира страданий, считается отличным посредником для коммуникаций с потусторонним миром. Храм этот знаменит также маленькой, задрапированной в парчу темноликой статуей второй Богини милосердия — Ма Чор По, защитницы мореплавателей. А это очень важный персонаж в нашем приморском городе.

Тут, у храма, в уложенном гранитом дворике, голодным духам, после „их“ ночи, предложат спектакль марионеток и настоящую китайскую оперу.

Но есть особые храмы, где ритуальный огонь раздувают совсем в другое время — на 14-ю ночь первого лунного месяца, в полночь. Это делается для умиротворения душ погибших в войнах тайных обществ.

Успокаивают ли эти жертвы голодных духов? Или духи все же возвращаются в наш мир, чтобы отомстить обидчикам или рассказать какие-то секреты, опасные для живых?»

Последние строки — новый вызов невидимому противнику, снабженный моей растиражированной подписью, — я сочиняла, уже въезжая по совершенно пустому темному шоссе на милую Келавай-роуд.

…Дневной концерт в Таун-холле я, конечно, слушала плохо. Кажется, то был Шуберт, на радость сидящим прямо и не шевелясь китайцам в жестких воротничках, а потом какие-то песенки — в утешение компании юных англичан, в неглаженых брюках, положивших ноги на невысокие спинки передних кресел.

Выглядела я, конечно, неплохо — особенно со скидкой на вчерашние переживания. В резной раме зеркала на лестнице по пути в концертный зал я с неискренним равнодушием взглянула на юную леди с экзотически темноватой кожей, оттененной очень яркой губной помадой. Не то чтобы очень красивой, но… На этой леди хорошо смотрится строгий голубоватый матросский костюм и длинный невесомый шарф на горло, спадающий сзади ниже талии. Да, да, я бываю очень мила, особенно благодаря чуть выпяченной нижней губе. А нос любопытной птицы… был бы просто великолепен, если бы еще эта птица не потратила вчера зря мощную дозу этого самого любопытства.

Как же это могло все-таки произойти — след казался таким отчетливым, и вдруг на моем пути выросла стена.

Причем стена необъяснимая. Теперь-то я понимала, что Леонг принял меня в один из самых серьезных для китайца священных дней — причем принял немедленно. Что было практически невероятно. Либо — служило сигналом, что дело, которым я занята, для него очень, очень важно.

Кстати, где-то в разговоре мелькнула некая фраза, которая может кому-то показаться несущественной… да, «мы весьма заинтересованы в успехе вашей газетной работы». Ведь он же это сказал!

Китаец может говорить часами, не сказав вообще ничего. Но бывает, что все как раз наоборот. Каждая фраза имеет значение, иногда не одно. Если она, конечно, помещена не в начало и конец беседы. А иногда и там говорятся очень важные вещи.

Человек, который мгновенно согласился принять меня в Ночь голодных духов, почти со стопроцентной гарантией в некоторые из своих фраз вкладывал серьезный смысл. Вопрос — в какие именно? Пустой болтовни в этом разговоре наверняка было совсем немного.

Что же он все-таки дал мне понять, перед тем как начал выпроваживать с пустыми разговорами о благородной деятельности своих ассоциаций?

Например, что очень хорошо знает, о чем я его спрашиваю.

И еще была эта фраза — город волнуется. Ну, да, это намек, что и сам Леонг мог бы поволноваться вместе с городом.

Еще… он очень ясно заявил мне: палочками для еды войну не выиграешь, палочками мы не убиваем, а едим. И добавил — «и только». В таком разговоре даже эти мелкие добавки выглядят совсем не мелко.

И действительно, если бы было очень нужно, то эти люди могли приобрести хоть пулеметы, хоть пистолеты-автоматы с маленькими смешными дисками под стволом, как в Чикаго. Если они уже не складированы где-то среди китайских улиц.

А страшный колодец? Как понять Леонга, показавшего мне его в ответ на мой невежливый вопрос о том, не знает ли хоть кто-то (кроме него) какие-то секреты Ги Хиня?

Видимо, ответ был очень простым: «никто». Леонг хотел наглядно показать мне, что Ги Хинь — прошлое, и секреты его — прошлое.

И это — притом, что я прямо сказала ему, что хотя бы один секрет уж точно выбрался наружу из колодца, через старую фотографию, например? Нет, он не мог мне не поверить. Весь город знает про палочки для еды. И если бы он считал меня свихнувшейся, то просто вообще не стал бы со мной говорить.

Нет, он меня очень хорошо слышал и все понял. И все же дал свой довольно наглядный и запоминающийся ответ. Что же такой ответ мог значить?

У меня начало возникать впечатление, что смысл в этом ответе был, и, возможно, не один, а два. Или искать мне ничего не следует — потому что все похоронено, или искать надо не там, где я это делаю. Здесь ответа нет, здесь тупик, давно закрытый колодец.

Еще один, с первого взгляда неуловимый, подтекст некоторых слов Леонга начал беспокоить меня.

Примерно так: сегодняшние триады знают, что происходит, и даже заинтересованы в моем успехе. Но дело это не их — их дело благотворительность, литература, спасение жертв опиума и так далее. То есть, по сути, он сказал мне: «Это не мы».

А тогда кто? Какая интересная банда — полиция ее выловить не может, триады трогать не хотят.

А если еще вспомнить, опять и опять, слова Лайонелла Стайна насчет того, что «нет такой банды», с которой у полиции не было бы контакта… Что — все всё знают, но сделать ничего не могут?

И опять дикая, странная версия происходящего стала прокручиваться в моей голове под звуки скрипок. Я поняла, что мне теперь просто придется уделить ей внимание. Даже притом, что моя версия совершенно не объясняла главного — зачем, почему мой противник все это делает? Каким его интересам, как он решил, угрожали англичане из Калькутты, даже если на самом деле они не угрожали ничему?

Что ж, как минимум благодаря Леонгу (и Ричарду Суну) я уже знаю, по какому пути идти не надо. Тоже результат.

Я улыбнулась улыбкой мудрого и хитрого человека. Враг задрожал бы, увидев эту улыбку.

Вспомнив о враге, я на всякий случай оглянулась — кто там, в зале, сидит кроме меня. И обнаружила, что оркестр сыграл уже финальное «Боже, спаси короля», все аплодируют, встают, идут к выходу. Музыка кончилась.

А я поехала в газету, узнать, заслужила ли я респектабельный гонорар.

…На лестнице, по которой я двинулась вверх, к логову великих журналистов, меня ждало прекрасное зрелище — танцующий полицейский.

Лайонелл Стайн, человек с седым ежиком волос, как юноша, вприпрыжку и зигзагом двигался по ступенькам вниз, еле касаясь их подошвами. Неплохо для его возраста. Теннис? Футбол? Охота на тигров?

Сухой приятный щелк его кожаных подметок наводил также на иные мысли — например, что нам в кабаре неплохо было бы найти постоянного степ-дансера, с тростью и соломенной шляпой.

— А, — чуть рассеянно устремил он на меня с верхней площадки прозрачные глаза. — Какой хороший день, госпожа де Соза.

И тут, под этим взглядом, я почувствовала, что надо ведь что-то говорить и делать. В конце концов, с этим человеком мы о чем-то беседовали и даже почти договорились: что Амалия де Соза против Британской империи — это смешно, что, как только у меня мысли придут в порядок, я зайду к нему как к другу и начну обсуждать почетные условия капитуляции Элистера.

Но ситуация с тех пор несколько изменилась. И что мне делать теперь? Знает ли этот человек, что перед ним — доверенное лицо того, кто участвует в увольнении губернаторов и разрешении самых немыслимых кризисов? Стайн — заместитель начальника полиции города. Видимо, что-то про меня он знает. Ведь это он снимал с дежурства констеблей, устроивших себе посты возле моего офиса и дома. И что дальше? Какая глупая ситуация.

А он, все так же танцуя вниз по ступеням, уже был близко, совсем рядом со мной.

— Два-три дня, — сказала я ему, чтобы что-то сказать. — Мне надо еще два-три дня. А потом вы получите то, что я вам обещала.

Стайн удивился. Я с удовольствием наблюдала, как эти серые глаза становятся замкнуто-нейтральными, неподвижными.

— Я ведь обещала фокстрот, — напомнила я. И получила награду: стремительный бег сеточки морщин от углов глаз по всему лицу.

— Я обязательно приду к вам — о многом пора поговорить, — крикнула я уже ему в спину.

Он, не оборачиваясь, поднял вверх ладонь, как римлянин. И продолжил свой летящий спуск по лестнице.

За Стайном осталось облако несильного, но приятного мужского запаха — немножко табака, чуть-чуть хорошего мыла и одеколона, что-то еще очень военное.

С мстительным удовольствием я поняла: он не знает, что мне сказать.

Отлично.

Итак, рано или поздно мне пришлось бы подойти к этой ситуации вплотную: у меня есть два очень, очень странных друга в полиции. Один, Лайонелл Стайн, провозгласил себя таковым недавно, уговаривая меня прекратить заниматься ерундой. Второго, Тамби Джошуа, я считала другом с детских лет. С обоими надо всерьез говорить, потому что вопросов все больше, вот только привести мысли в порядок — и вперед. Может быть, это будет не через два-три дня, а гораздо раньше. А сначала — разобраться, как они оба себя вели во всей этой истории: тут много странностей. И затем — придумать, как вытащить их из здания полиции и вообще сделать так, чтобы разговор прошел на моей территории, на моих условиях, так, как я хочу.

Я задумалась, удивилась множеству пришедших в голову неожиданных мыслей, затем продолжила путь в «Стрейтс Эхо» — оставалось три ступеньки.

— …Вы лишь частично поняли мой призыв к просвещенческой деятельности, госпожа де Соза, — Джордж Биланкин улыбался своей сладкой улыбкой. — Проще говоря, вам надо быть ближе к читателю. Писать тупыми, короткими фразами.

— А они не оттолкнут умных читателей? — успела вставить я.

— Их можно перемежать умными и длинными фразами, но пореже. Тогда лучшая часть читателей поймет, что ваша простота — это уступка иной части аудитории, менее утонченной. И от этого интеллектуальный читатель еще больше преисполнится уважением к себе. Но давайте скажем все же, что иной раз вы ведете беседу сама с собой, не ожидая понимания от прочих. Структура вашего очерка рыхлая, множество повторов, масса лишних эмоций, неясностей и досадных упущений.

Тео сидел на своем высоком табурете, как птица-носорог, с явным удовольствием поводя головой туда-сюда.

— Например, вы даже не написали, что вообще такое тайные общества — а именно, организации, возникшие в Китае для свержения иноземной для китайцев Маньчжурской династии. И что слово «триады» означает единство трех элементов, а именно…

— Боже мой, господин Биланкин, это здесь знает каждый ребенок!

Тут улыбка его стала просто нечеловечески широкой, не до ушей, а чуть ли не шире:

— Госпожа де Соза, если я упомяну официальную, но редко цитируемую статистику, согласно которой больше тысячи белых обитателей Стрейтс-Сеттлментс вообще неграмотны, включая 475 женщин, а вы об этом кому-нибудь расскажете, то у меня будут неприятности…

— Неграмотные не читают газет…

— Да и остальные считают за доблесть успехи в спорте, а не… В общем, не всегда в колонии едут лучшие из жителей Британских островов. Но нам здесь, в газете, надо быть более дружественными к ним. А теперь приятное: я сам внес необходимые улучшения, и утром материал увидит свет. Прошу вас, продолжайте ваше творчество. Масса людей способны рассказать что угодно, но — устно, а перед листом бумаги останавливаются в ступоре.

…Из редакции на раскаленный асфальт Бич-стрит я вышла не в ступоре, а дрожа от бессилия перед редакторским произволом. Уж лучше бы это был произвол полицейский — тут я хоть знаю свои права. Он — лично — вносит необходимые улучшения? У меня — лишние эмоции? А он стоял в Ночь голодных духов на пустой улице перед храмом Богини милосердия?

Кого бы убить, подумала я, озираясь по сторонам. Или, вместо этого, утешить себя какой-нибудь приятной едой, типа щупальцев маленьких осьминогов в остром соусе? Но тут я представила в собственной руке палочки для еды и поняла, что окружающие окажутся в опасности.

Куда отправиться, чтобы успокоиться? В кабаре, где выгрузкой коробок с модным, но ужасным шампанским «Dry Monopole» распорядятся и без меня?

Или — туда, куда отступили в начале нашего века белые жители острова, сдав Нортхэм-роуд китайцам?

То есть — на узкую Грин-лейн, похожую на туннель из-за сходящихся над головой громадных деревьев ангсана? В апреле с них летит золотой дождь цветов. И в те же дни разворачиваются непристойно-розовые цветы тамаринда и пламенные — огненного дерева, по кличке «смерть белого человека»: они — признак прихода настоящей жары.

И еще — на Уэстерн-роуд, Йорк-роуд, Скотланд-роуд, Резиденси-роуд, в этот британский рай: зеленые поля, белые рубашки и шорты, влажный стук мячей о ракетки, смех. С шуршанием каучука по гравию подъезжающие к клубам крошечные «остины», в которые набиваются по 5–6 человек молодежи.

Это они будут читать меня. Я — их просветитель.

«А еще я — агент вашей империи, ведь так?» — молча скажу я, сидя на своем наклонившемся велосипеде возле газонов и кортов.

И что мне ответит на это, например, темнолицый Тамби? Я представила себе его в длинных теннисных шортах, подающего мяч Лайонеллу Стайну. Вот два интересных партнера. Тамби намного моложе. Но Стайн как-то больше похож на человека, который умеет побеждать.

— Эй, ребята, я — тайный агент.

— Не волнуйтесь так, дорогая Амалия, — позвоните мне, когда станет лучше, и мы что-нибудь придумаем (это — Стайн).

Мрачное молчание (это — Тамби).

Куда же мне отправиться? Посмотреть на эпицентр власти недалеко отсюда, на поло-граунде — дом резидента, капитана Фроста, сдержанно элегантный. Неподалеку — небольшое двухэтажное бунгало его начальника, губернатора, сэра Хью. Человек со свисающими усами, который сочиняет малайские стихи, бывает здесь раза два в год, поскольку немолод и нездоров. И вот теперь мы его здесь вообще уже не увидим. Его время кончилось.

И что мне делать среди этих домов с колоннами, в час незаметно подкрадывающихся сумерек?

Тогда — к Эспланаде?

И еще — пройти мимо «Истерн энд Ориентл», где под пальмами на газоне собираются такие же, как на теннисных кортах и поло-граунде, люди в белом. Я вдруг представила себе, как близко от морской балюстрады отеля проходит, сияя загорающимися в сумерках огнями, выгнутый борт лайнера, и звуки оркестра на борту смешиваются с пением кларнетов и веселыми ударами барабана на газоне.

И тогда веселые разговоры стихают.

Корабль, идущий домой. Туда, куда навсегда отправляются отслужившие свои двадцать пять лет ветераны малайской службы его величества. И сюда уже не возвращаются.

Вот они стоят, белые фигуры с холодными стаканами в руках, провожая взглядами огни лайнера.

16. Энтони Дж. Херберт-младший

Лучшее в профессии талантливого сыщика и затаившегося британского агента — это ровно то же самое, что украшает и жизнь скромной администраторши кабаре. А именно, утро на балконе, китайский халат, сигарета в длинном мундштуке, роскошно шуршащая бумагой газета, чашка кофе — да, та самая чашка, веджвуд, пастораль с будущим бараньим карри, мирно гуляющим пока что по холмам.

Впрочем, в это утро я еще размышляла о третьей возможной для себя профессии — директора зоопарка. На такие мысли меня навели не только мои неизменные утренние друзья, Афонсо и Чан (последний подрос, скоро будет говорить — не на китайском ли, с учетом его имени?).

А кроме них был еще крыс Чандрагупта, и именно его толстый серый зад я наблюдала сейчас с балкона — слева, внизу, у забора, отделяющего мой сад от сада соседки, эффектной вдовы из уважаемой сикхской семьи.

Проблема с Чандрагуптой была в том, что он жил (точнее — воровал остатки еды) как бы на два дома. Имя его свидетельствовало о том, что принадлежал он скорее соседке. Но она в жизни не стала бы причинять вред живому существу без серьезных оснований. Значит, борьба с Чандрагуптой была скорее задачей моей (чья религия ничего против этого не имела). Но я, при всем моем католичестве, совершенно не была уверена, что умею бороться с крысом, одним или многими. Может быть, с ними вообще следует не бороться, а просто их уничтожать? Может быть, в Азии они разносят чуму так же, как сделали это когда-то давно в Европе? Но почему противостоять этой угрозе должна именно я (или, точнее, мои домочадцы), если я даже не уверена, крыс это или все-таки крыса?

Пользуясь этим многомесячным замешательством, Чандрагупта, в одиночестве, не приводя никаких друзей или родственников, так и шлялся через забор к соседке и обратно, волоча за собой голый хвост. И чумы от этого ни у кого не возникало.

Примерно так же, как с крысом, обстояли дела с моим расследованием. Три дня до возвращения господина Эшендена из Сингапура. Значит, неделю я занималась непонятно чем и успела стать за это время видным публицистом.

Впрочем, а успела ли?

Со странным чувством я развернула газету, оттягивая момент, когда перелистнется последняя страница, без всяких признаков моего сочинения хотя бы в самом конце газеты. И, будем надеяться, без признаков неких происшествий с пропавшими англичанами.

Итак, материал о проблемах производства каучука на Борнео, рядом статья о британской внешней политике в целом, чья цель — обеспечить мир во всем мире. Некто Г. Х. Далтон, замсекретаря по иностранным делам, на встрече лейбористской партии в Уэлвине заявляет, что желает восстановления полных дипломатических отношений с Россией, предлагает внутреннюю независимость для Египта и эвакуацию военных сил из Рейнланда. Очень поучительно.

Что я вижу — мелькнуло имя Пикфорд? Мисс Лотта Пикфорд, которая была уже замужем дважды, сестра Мэри Пикфорд, подала заявление на брачную лицензию с целью выйти замуж за г-на Рассела Гиларда, занятого в похоронном бизнесе. Она снимается в кино.

Две Пикфорд? Не знала.

А вот… теперь понятно, зачем Лайонелл Стайн появлялся вчера в редакции. «Полицейский источник» сообщает, что выявлена преступная банда, которая совершила ряд нашумевших недавно преступлений в нашем городе. Банда происходит из другого города Стрейтс-Сеттлментс, где сейчас проводятся соответствующие операции по ее полному уничтожению.

М-да. Ну, успокаивать народ иногда тоже надо.

Моего очерка нет. Вот я уже дошла до передовой статьи про судьбы христианства в колониях. Британия держит за правило неизменное уважение к иным вероисповеданиям, напоминает нам не поставивший подпись господин Биланкин (хотя все знают, что передовые пишет именно он — каждый день). Но уважение это не значит, что англичане отказываются от своего долга нести в мир факел мудрости христианства. Нетрудно заметить, что те, кто учился в Англии, и здесь, в колониях, начинают посещать Церковь Англии. Чтят ее выходцы из Малайи, Индии и с Цейлона, также давно уже соприкоснувшегося с британским стилем жизни. Но нельзя не отметить, что вы чаще видите на Востоке театральные труппы с Вест-Энда, которые везет сюда продюсер Эдгар Уорик, или труппу Гранта Андерсена, чем какого-нибудь вдохновенного проповедника нашей церкви. А ведь множество местных жителей восприимчивы к слову мудрости — свидетельство тому — растущий успех нового санта в храме сикхов, или уже двух вместо одного мохамеданских проповедников в мечети Капитана Клинга. Где выход? Он тот же, что у первых строителей империи. А именно подавать пример местным жителям всем своим поведением, включая даже такие мелочи, как аккуратность одежды.

Господин Биланкин, вы пишете почти каждый день, и это не событие — но где же… Где…

Не может быть, оказывается, я ее пропустила — она так огромна. И снабжена несуразным заголовком «Белые тени навеки ушедшего прошлого». Что за бред?

Боже ты мой, где лучшие мои строки, откуда появились эти нудные, кондовым языком изложенные пояснения — что они сделали со мной, как можно было так кромсать мой труд?

И тут я увидела в самом конце, на газетной бумаге, выглядящее чужим и куцым «А. де Соза». И ощутила что-то сложное, необъяснимое, щекочущее.

Вскочить, показать хоть Мануэлу.

Боже мой, как глупо.

Я бросаю этим очерком вызов весьма опасному человеку, которого так пока и не знаю. Где, где те строки, которые должны стать для него ударом по голове? А вот они. И у меня всего один день, в течение которого этот человек начнет нервничать и снаряжать против меня каких-то убийц. Более того, если ничего подобного не произойдет, то, кажется, я напишу еще одну такую же статью-вызов. И вот я сижу и, вместо того чтобы волноваться, думаю о том, как странно и сладко быть автором очерка в газете.

А до приезда Эшендена, вновь напомнила я себе, осталось совсем немного. Написать ему, что следует сделать, если меня угрохают? Оставить это послание в отеле у усатого Гинденбурга с пометкой «У. Эшендену от покойной А. де Соза»?

Не напишу. Потому что сама пока ничего всерьез не знаю, и потому, что не так-то просто будет меня убить.

Я свернула газету. Нет, конечно, тут никаких сообщений про исчезнувшего, а сейчас вот обнаруженного англичанина. И, скорее всего, не будет. Хоть что-то я придумала хорошо.

Я помахала мундштуком, вычертив дымный зигзаг в воздухе. Не дать ли объявление в ту же самую газету? «Милый Э., тебе пишет твоя чуть грустная возлюбленная — продержись еще немного там, где ты есть, и постарайся получить удовольствие. Скоро все решится, злодей уже почти в ловушке. А. де Соза».

Вряд ли Элистер это прочитает. Зато прочитает кое-кто другой. Все что угодно, чтобы вывести моего врага из равновесия и заставить наделать глупостей. А все-таки кто этот злодей — тот самый, главный, а не его вольные или невольные помощники, которых я уже примерно себе представляла?

Я пошла укладывать волосы и прикалывать к ним шляпку — чуть впереди и наискосок. Женщина не должна выглядеть даже как миноносец, не говоря о более тяжелом корабле. Если может — то это в любом случае не я. Я должна выглядеть изящно, с завитками волос возле ушей. И этого достаточно.

…После двух скучных часов за рабочим столом я поняла, что есть такое, что я могу и обязана сделать сейчас. Дело было все-таки в книге, той самой книге, которая была не совсем книгой, поскольку изготовили их всего 100 штук.

Как узнать, кто еще брал эту книгу, кроме лучших учениц из школы на Лайт-стрит? Понятно, что сам мой противник вряд ли мог получить этот том за успехи в учебе, он уж точно не был девушкой из католической семьи. Но это не значит, что он не мог ее прочитать. И — есть такая вещь, как библиотечный формуляр. Сколько у нас библиотек?

Я видела своего врага — умное, симпатичное мне лицо, поднятые брови, усмешка. И это лицо двоилось: то один человек, то другой. Я пыталась примерить свои мысли к обоим. Вот некто открывает мой альбом, видит гравюру с наклонившимися пальмами, улыбается: палочки для еды — оружие? Любопытно. А все прочее — вопрос не таких уж больших денег.

«Но откуда у тебя эти деньги, и вообще зачем ты все это делаешь?» — спрашивала я сначала одного, потом другого. Оба не отвечали.

Поскольку я давно уже поняла, что мне поможет только полная глупость и неожиданность действий, я быстро пронеслась вдоль Эспланады до полицейского управления. Приблизилась к неизменному сикху у входа, спросила моего дорогого друга Тамби Джошуа. И получила ответ, что он ненадолго отъехал домой.

Домой? Почему бы и нет. Даже и лучше.

Дорога до Рангун-стрит неподалеку от Бирма-роуд заняла у меня пятнадцать минут. Я провожала нервным взглядом проезжавшие мимо велосипеды, рикши и редкие автомобили, выискивая в них темное, тонкое, застывшее лицо Тамби (другой дорогой он возвращаться, скорее всего, не мог).

Доехав до конца Рангун-стрит, я остановилась. Кампунг Серани: здесь начинались бунгало таких, как я, — не англичан, не китайцев или индийцев, а «прочих». Домик Тамби, тамильского христианина, стоял в отдалении от остальных, я хорошо его знала — и совершенно не ожидала того, что там увидела.

Дом кишел народом. Причем народом, совершенно ничем не взволнованным, не суетящимся. Видно было, что эти люди поселились тут давно и всерьез, чуть ли не на газоне, устроив себе и хозяину настоящую «маленькую Индию». Вот темнокожие собратья Тамби — тамилы, непонятно и неважно какой веры, целых четверо, сидят на корточках у каменных столбов входа. Какие-то женщины развешивают мокрые тряпки на веревках, протянутых во дворе. Одинокий сикх-охранник, не глядя ни на кого, курит короткую трубку под банановыми листьями в нескольких ярдах от дома с видом человека, который только что отоспался после бессонной ночи и постепенно возвращается к жизни. Между ставней на втором этаже мелькают еще какие-то головы.

Дом Тамби Джошуа был превращен в крепость с гарнизоном, обмануть бдительность которого просто невозможно: слишком велик.

Инспектор полиции, который боится?

Я улыбнулась знающей улыбкой. На самом деле я не понимала ничего, кроме того, что разгадка близко, очень близко.

И повернула обратно, в старый город, на Чулиа-стрит, размышляя, где сейчас живет Магда. Скорее всего, в «Чун Кинге», который «на самом деле», по словам знатока диалектов Тони, был «Чунцином». В «Ен Кенг» по соседству, как я понимала, она не перебиралась уже давно. Ну, а время сейчас было как раз такое, чтобы найти ее именно там, в комнате, за задернутыми от полуденного жара занавесками.

Махнув рукой знакомому портье, я пошла вверх по темной, твердого дерева лестнице. Забыв постучать, открыла дверь.

И мгновенно ее захлопнула.

С красным лицом начала спускаться по той же лестнице, а потом, поскольку ноги меня держали не очень хорошо, присела на подушки раттанового кресла под летаргическим вентилятором.

Потому что первое, что я увидела в комнате, — это белые, в веснушках, немного повисшие и этим до странности взволновавшие меня ягодицы Магды.

Она стояла, чуть раздвинув ноги в черных, выше колена, сапогах; я успела заметить поросль темно-медных волос на фоне белевшей между ее расставленных ног простыни.

— А! — с азартом сказала она, поднимая над головой черный хлыст.

— О… — раздался счастливый стон с кровати, там, где виднелись тощие согнутые голые ноги и чуть провисающий живот Тони.

Раздался громкий шлепок, но меня у двери уже не было.

Подставив лицо вентилятору, я попыталась отогнать совсем некстати пришедшие воспоминания.

Мускулистые руки, очень, очень медленно раздевающие меня, глупо мурлычущую. Испанское горбоносое лицо с усиками, улыбка. Лос-Анжелес.

Мой голос: «Я старомодная девушка, поэтому у тебя сейчас будет маленькое препятствие. Но это только один раз, больше оно нам не будет мешать никогда».

Какое там, к черту, препятствие — я его и не заметила, боли не было никакой, только детский восторг: я доставила радость своему возлюбленному, вот он морщится и жмурится, усики топорщатся, он говорит «а-ах» и тяжело дышит, утыкаясь этим невообразимо красивым лицом в мое плечо. Я приподнимаю ладонями его лицо, вижу — он улыбается, и целую эту улыбку, опять и опять.

Да если бы через пару дней после этого он сам достал такой же бич, как у Магды, и начал стегать меня — я бы терпела это сколько угодно, лишь бы еще и еще раз услышать это его «ах». Мой прекрасный, мой нежный, мой сильный — первый мужчина в моей жизни.

А через несколько недель — голос несравненного адвоката, обращающегося к своей секретарше: «Делла, как бы нам назвать этот случай в нашей практике — дело восемнадцать раз женатого? Нет, лучше — дело влюбленной наследницы. Госпожа де Соза, от некоторых иллюзий лучше избавляться сразу — иначе пришлось бы избавиться от очень больших денег».

И другой голос, с испанским «р», в зале суда, на прощание: «Да, и еще кое-что: тебе надо, что ли, поездить полгода на велосипеде — слишком мягкие бедра, не мой вкус». Мой бывший супруг. Или — мой супруг, которого как бы никогда не было, раз уж брак признан недействительным, деньги мои остались в неприкосновенности, и судья поставил на этом точку ударом своего молотка.

— Ну, мы тебя не очень смутили? — раздался голос Магды, которая, оказывается, уже некоторое время сидела, завернутая в халат, в кресле напротив. — Не вижу большой проблемы постегать немножко своего мужчину — не так уж часто приходится трудиться в последнее время. К сожалению. Прости, дорогая. А когда кто-нибудь в процессе еще и вкатывается в дверь — так это у некоторых вызывает просто восторг. Так что ты как раз ускорила события… Ну, не буду, не буду. Что случилось? Филиппинцы устроили бунт? Хлыст могу взять с собой, в футляре для саксофона.

— Нет, Магда, — наконец смогла что-то произнести я. — Мне нужен Стайн. Ну, ты же привела его тогда ко мне. Вы общаетесь, верно?

— Ну, клуб пловцов «Танджун Бунга», да, конечно, — рассеянно кивнула она.

— Вот. Может быть, ты его попросишь посмотреть в библиотеках тех клубов, которые ему доступны, включая библиотеку полиции — она есть, — одну книгу. И не саму книгу, а формуляры. Там написаны фамилии людей, которые эту книгу видели. Мне нужны эти фамилии. Ему стоит только приказать какому-нибудь констеблю составить список. Соври что-нибудь, что угодно, скажи, что это поможет мне… помочь ему. Я помню его предложение мне и скоро сделаю все, что ему надо, — но сначала вот этот формуляр. И придумай, где бы нам с ним встретиться так, чтобы не помешали.

У рта Магды, с чуть размазанной помадой, появились складки. Бледные веснушки обозначились чуть яснее. Я поняла это так, что Магда думает, и при этом почему-то волнуется.

Думала она долго. И ответила неожиданно:

— Дорогая моя, ты не очень огорчишься, если я скажу свое резкое «нет»? Да, ты огорчишься. Да, я понимаю, что не следует мне осложнять отношения с тобой. И я хорошо вижу, как для тебя это важно. Но мне просто придется отказаться, по весьма серьезным причинам. Потом я тебе все расскажу, но сейчас — никак. Мне очень жаль, дорогая.

— Ничего, — вяло сказала я и пошла вон. Магда жалостно смотрела на меня, подперев острый подбородок костлявыми кулаками.

На Чулия-стрит я поняла, что не могу сесть в седло — упаду. Прошла несколько шагов рядом с велосипедом.

У меня уже не мягкие бедра.

Но, несмотря на это достижение, я в глухом тупике. И даже лучшие друзья двинуться дальше мне просто не дают. От меня шарахаются. Я не великий сыщик, я никто.

Двоящееся лицо врага промелькнуло в моей голове. А если я ошибаюсь — и есть какое-то еще, третье лицо? И что мне делать, если я не могу дальше сделать и шага вперед?

Уличный торговец едой широким жестом пригласил меня к своей тележке. Пуллер рикши, глупейшим образом не желая замечать мой велосипед, подогнал ко мне свою колесную повозку, широким жестом откидывая ее кожаную занавеску. И не желал отвязываться. Нет уж, не дождешься, близко я тебя не подпущу — особенно сейчас и особенно в безлюдном месте.

Я начинала закипать бессильной яростью — такой, в которой Элистер разгрохал рикшу о каменную колонну. Что, как мне сообщили, было даже занесено в протокол.

И тут мой взгляд упал на маленькую табличку.

Начищенную, сверкающую табличку на передней панели рикши, там, куда пассажир ставит ноги.

На табличке виднелись цифры номера. Номера рикши.

Я мысленно ахнула, села в седло и тронулась к Бич-стрит (пуллер, к счастью, отстал).

Как же все просто. Убитый в своей комнате Корки уже неделю как сделал бы все, что тут требовалось.

Вот я и снова птица, я лечу на жертву, мои перья зловеще отливают металлом. Жаль, потому что жертва — наверняка на редкость симпатичный мне человек. Если бы этот человек не убивал.

Я пробиралась в толпе на Бич-стрит, пересекая уходящие дугой вправо трамвайные пути, прямо к зданию полиции. Все к тому же сикху.

— Не застала инспектора Джошуа дома, — сообщила я ему. — Позвоните, пожалуйста, — это очень срочно.

И снова сикх начал двигать рычажками, говорить что-то в трубку.

Тамби, длинный, тонкий, с ввалившимися щеками, появился между колоннами входа, увидел меня и изменился в лице.

— Я не могу сейчас с тобой говорить, Амалия, — сквозь зубы пробормотал он.

Не-ет! Я рванулась к нему и сказала свистящим шепотом:

— Вегетарианский ресторан в первом квартале на Биче, тамильский. Срочно. Сейчас. Очень важно. Важно для тебя.

— Не могу, — повторил он, и лицо его исказилось.

— В туалете, Тамби. Я зайду в туалет с заднего хода. Там же и выйду. Никто не увидит. Быстро, сейчас.

Тут он в отчаянии кивнул — какое счастье! — и скрылся во тьме входа.

Тамби, дорогой, это подвиг. Но — ты же знаешь, что я доберусь до тебя рано или поздно. А дальше — мне много не надо пока: ты ведь и понятия не имеешь, что дело о разбитой рикше имеет какое-то отношение к тем самым убийцам. Просто инцидент, грозящий буйствовавшему англичанину штрафом (если англичанина поймают). Мелочь.

А дальше — дальше добраться до ассоциации пуллеров, дать кому угодно денег, чтобы он навел там справки. Создать себе филиппинскую гвардию, которые ходят везде и всех расспрашивают — и все как один с тромбонами. Что угодно. Отступать уже некуда.

Не знаю, почему так многие тамилы ходят будто на ходулях. Длинную, нервно шагающую фигуру Тамби Джошуа я увидела издалека и немедленно нырнула в проходы между бледно-бирюзовыми стенами, туда, на задворки индийского ресторана. Меня чуть не облили какими-то помоями, я дала такой же, как Тамби, темнокожей служанке с выдающимся носом целый доллар и через минуту уже была в туалете.

Тамби, конечно, должен был сначала зайти, осмотреться, заказать хотя бы чай со сладостями и только потом идти ко мне. Поэтому я терпеливо рассматривала скучную, знакомую обстановку: относительно чисто вымытый кафель, жестяное ведерко с водой и плавающий в нем ковшик, дыру в середине пола и две ребристые подставки для ног по бокам.

Удушающе пахло жасминовыми благовониями.

Скорее, скорее.

У дверцы раздались шаги — знакомые, будто слегка неуверенные, так ходят люди с очень длинными и худыми ногами. Я нежно покашляла.

Тамби втиснулся внутрь, с равным омерзением посмотрел на дырку в полу и на меня.

— Все знаю, все понимаю, но надо срочно, сегодня — и ты об этом не пожалеешь, — выпалила я. — Полицейский протокол недельной давности. Число… — Тут я назвала день. — Этот протокол упомянут в деле Элистера. Но сам по себе может быть и где-то еще, среди мелких происшествий. В книге ежедневных записей, скажем, или что у вас там есть. Он разбил рикшу о колонну дома на Кэмпбелл-стрит. Пуллеры не владеют своими повозками, они их арендуют у кого-то. Есть хозяева пяти рикш, есть — целой сотни. У каждой рикши есть номер, и есть «джинрикша-офис», на Пенанг-роуд, кажется. Им там положено регистрироваться, да?

— Трижды в год, — выговорил шепотом Тамби, нервно посматривая на дверь. — Скорее, Амалия.

— Имя, мне нужно имя владельца самой рикши, имя пуллера не так важно. Хотя и оно тоже, наверное, нужно. И сколько у владельца повозок. Если можно — сегодня.

— Хорошо, — прошептал он. — Не звони мне, я сделаю все сам.

Раздались шаги, стук соседней двери, кряхтенье и прочие надлежащие звуки. Мы с Тамби во время всей этой процедуры стояли, как часовые, чуть не касаясь друг друга грудью, я видела красные прожилки его глаз и вытянутый вперед узкий подбородок. Он трясся от нетерпения. Личность в соседней кабинке не спешила никуда.

Мне вдруг пришло в голову, что это очень удобно — зажать мне рот рукой, воткнуть в меня нож и оставить здесь, с такой подходящей дыркой для стока жидкостей. А, нет, тогда убийцу могут опознать официанты…

Но в соседней кабинке как раз все стихло, и Тамби рванулся вон.

— Еще только один вопрос, Тамби, — ты говорил мне, что занят чем-то, связанным с портом, лодками и кораблями, — шептала я, пока он протискивался мимо меня к дверце. — Что у тебя за работа в полиции, Тамби, за что ты отвечаешь?

Он яростно потряс головой и исчез.

Так же через задний ход, через кухню, я пробралась на улицу, к собственному изумлению обнаружила, что велосипед у меня опять никто не украл (я забыла пристегнуть его замочком к фонарному столбу), и, счастливая, тронулась в путь.

Тамби я знаю давно. Это странная личность, как будто парящая головой в облаках. Но если он дает слово, то это серьезно.

И уже через два часа в моем офисе на столе появился привезенный курьером тонкий конверт, внутри которого лежала бумажка, для постороннего и даже для причастного к делу человека наверняка как бы ничего не значащая и вполне бессмысленная.

Первое, что я ощутила, — радость. Записка есть. Тамби исполнил обещание. А это само по себе означало многое, очень многое.

Я развернула бумажку и пару минут смотрела на нее, ничего не понимая. Там было имя — и совсем не то, что я ожидала. Не какой-нибудь там Фок, Куок или Леонг.

А некто по имени Энтони Дж. Херберт-младший. И дальше цифра — 20 рикш.

Честное слово, прошло очень много времени под звуки бэнда и звон посуды внизу, прежде чем до меня дошел смысл этой новой, неожиданной информации, в корне меняющей все в моем расследовании.

Не Энтони, а всего лишь Тони. Всего лишь? Тони — владелец рикш с пуллерами-убийцами?

Тони? Человек, знающий все диалекты Китая? В этом случае мне не нужно больше искать читателя книги с картинками, потому что Тони способен где угодно выкопать что угодно про китайцев, про любые виды их оружия — палочки или зубочистки. Причем сделать это он мог чисто случайно, где и когда угодно.

Тони, который все-таки чем-то же здесь занимался, сначала — импортом манильских сигар, с катастрофическими последствиями, а потом — вот, значит, чем. Сдачей рикш в аренду.

Двоящееся лицо моего врага исчезло. А еще — Тони, конечно, не мой главный враг. Потому что какое ему дело до политики, спецотдела полиции, великого индийца Ганди? Потому что ни к какой политике Тони иметь отношения не может. И вообще ни к чему, кроме опиума.

Опиум?

Созданный моими усилиями мир, где хоть что-то было уже ясно, качался под ногами и разваливался. Но слово «опиум» начало возвращать ему некоторую рациональность. Голова работала лихорадочно, причем как бы сама по себе.

В голове этой услужливо возникла прощальная фраза Леонга, провожавшего меня на вымершие улицы в Ночь голодных духов. Фраза о том, что мне хорошо было бы внести пожертвование на лечение тех, кого губит опиум.

Нет, не так! Каждое, каждое слово надо вспомнить. Потому что теперь становится понятной вся короткая встреча с Леонгом. В первой части нашего разговора он объяснял мне, что для него мое расследование важно. Далее — что я ищу того, чего нет, ищу не там. А потом, когда я уже уходила, он сказал…

Да ведь он сказал очень, очень много слов — они, помнится, еще показались мне пустой болтовней. А там были такие, как… «мы также заняты еще одной серьезной проблемой». Серьезная проблема? Ну, конечно же! А еще он сказал, что опиум считается китайской болезнью, но это не так.

Завтра же бегом туда, где я сегодня уже была, застав Магду… (тут я снова покраснела). На Чулия-стрит. Где, как напомнил мне Леонг, висит табличка «Пенангская антиопиумная ассоциация». Он назвал еще какого-то знаменитого доктора. Вспомню имя, найду доктора.

И это не все! Последние, самые последние слова человека с женским лицом — «настоятельно советую вам обратить внимание». Чего же еще надо?

Нет, Леонг все правильно сделал, он на самом деле не потратил зря ни секунды из нашего разговора.

Мое «динамитное дело» на глазах превращалось в «опиумное». И этому не было никаких объяснений, ведь — что такое опиум? Обычный товар, который можно купить если не в каждой лавке, то в тех лавках, что для этого предназначены.

Э, нет, кое-что необычное в этом товаре все же есть. Для начала — на нем, если я не ошибаюсь, держится весь бюджет странного явления, называющегося в просторечии Британской Малайей.

Стрейтс-Сеттлментс, включающие Сингапур, Пенанг, Малакку, тот самый загадочный Лабуан (у Борнео) и что-то еще, а также Федерированные Малайские Штаты и Нефедерированные Малайские Штаты. Один на всех британский губернатор в Сингапуре. Весь этот странный компот княжеств, городов и островов — которого не было бы, если бы не опиум.

Я подумала, что скоро мне очень-очень захочется, чтобы дело касалось только далекой Индии, динамита и человека по имени Ганди. Потому что Ганди — это далеко, а опиум…

17. Надругаться над беззащитным телом

Старый и знаменитый доктор У Льен Те, которого назвал мне Леонг, на Чулиа-стрит меня не ждал, он вообще редко показывался там в последнее время, но было видно, что Пенангская антиопиумная ассоциация в людях, готовых к серьезному разговору, недостатка не испытывает. Нашелся другой доктор — по фамилии Ху, который мгновенно завел меня в свой офис. Он был относительно молод. А еще мне показалось, что он знал, кто я такая, и вообще был к этому визиту готов.

— Доктор Ху, — сказала я, — мы обсуждаем сейчас в «Стрейтс Эхо» возможность публикации длинного очерка об опиуме. Вы понимаете, что здесь будет много сложностей. Но каждый должен стараться делать что может. А пока что хочу поделиться личной бедой. Мой друг, американец, нуждается в вашей помощи. И в качестве первого шага по избавлению его от пагубного опиумного пристрастия мы хотим помочь ему начать серьезный бизнес. Как вы считаете, это правильный путь?

— Сколько лет вашему другу? И давно ли он курит опиум? — холодно поинтересовался доктор.

— Пятьдесят с лишним, — сказала я. — Курит, видимо, давно, но всерьез — года два. Или три.

Доктор пошевелил губами, вздохнул:

— Не могу вас ничем порадовать. Несколько лет пристрастия, при ухудшении в последние два-три года… Опиум сначала помогает пищеварению. Но потом разрушает его, и вот этот момент очень важен — когда человек не понимает, что уже перешел черту. Симптомы такие: постепенная слабость, которую человек пытается преодолеть тем же опиумом. Развал пищеварительной системы, истощение — крайнее. Констипация. Половая импотенция. Исчезновение аппетита. И вот теперь ответ на ваш вопрос: летаргическое состояние ума, медленное мышление, потеря силы воли. Вы хотите, чтобы он начал свое дело. Вы — и он — потеряете деньги. Потому что опиумоманы не интересуются работой, они ненадежны, нечестны, теряют чувство того, что правильно, а что нет.

— Доктор, как это лечится?

Ху вздохнул и начал рассматривать потолок, крутя пальцами на животе.

— Многие мои коллеги скажут вам, что это не лечится вообще. Но первая клиника помощи жертвам опиума была здесь открыта еще в 1854 году. У нас хороший опыт. Мы можем не вернуть ему полностью все здоровье. Но остановить процесс — да, это допустимо. Это потребует денег, включая наем санитара… который не будет сводить с пациента глаз, не допуская его до опиума в первые несколько месяцев лечения. А далее надо смотреть, что получается.

Как бы мне ни было грустно выслушивать от Ху этот приговор, по крайней мере одна мысль приносила облегчение. Тони никак не годился на роль злодея, холодно и изобретательно планировавшего серию убийств. Он годился совсем на другую, куда более скромную и печальную роль.

А Ху, старательно делая вид, что верит в мою версию подготовки газетного очерка, начал попросту читать лекцию — похоже, что это занятие для него было привычным. Он выдавал длинные потоки цифр и фактов, совал мне в руки брошюры, покрытые загадочными иероглифами: «Отдайте друзьям». Рассказывал о том, что при правительственном контроле над импортом какая-то возможность работать у него и его ассоциации есть, потому что известны основные цифры продаж. Но все портит нелегальный, контрабандный опиум, которого в последнее время стало что-то уж очень много.

— Что значит — контрабандный опиум? — насторожилась я.

И доктор Ху мгновенно стал еще большим китайцем, чем был: лицо его вытянулось и оказалось полностью непроницаемым.

— Это — дело полиции, — сказал он.

И на этом распрощался.

Картина становилась все более ясной. Хотя требовала серьезного уточнения. Например, а что за проблема такая — сказать пару слов про опиум контрабандный? Почему до того наблюдался просто поток слов, а тут он вдруг иссяк?

На улице я бросила мрачный взгляд на здание, напротив которого здешние китайцы дерзко повесили свою антиопиумную вывеску. На углу Чулии и Квин-стрит высится громадное — трехэтажное — сооружение, без затей, мрачное, похожее на тюрьму. Последнее понятно: строили это чудище каторжники из Индии, давно, в прошлом веке — впрочем, их темными руками вообще возведена немалая часть старого Джорджтауна.

Ряд одинаковых открытых ставней наверху, из них иногда доносится винный дух. Называется это место попросту «Ферма». Или «Опиум энд Спирит фарм». 220 рабочих, которые превращают опиумное сырье из Калькутты в готовый чанду, другие дистиллируют рис и сахар. Ряд офисов, склад для чанду, склад для чистого алкоголя. Алкоголь — для индийцев, опиум — для китайцев.

Господин Биланкин, мне очень интересно, осмелитесь ли вы заказать мне очерк про опиум. Если нет, я ведь точно куплю вашу газету, а вас уволю.

Но эти шуточки еще впереди. А пока что — боже ты мой, как удобно быть газетчиком: можно ходить где угодно и задавать любые вопросы, никто не удивляется. А статья потом может и не получиться, и опять никто не выразит по этому поводу недоумения.

Господин Биланкин, давайте подумаем, как бы вы, в своем характерном стиле, начали писать такую статью — и на каком этапе бросили бы ее в ужасе. Для этого требуется всего лишь слегка перефразировать данные, любезно предоставленные доктором Ху. Итак:

«Несомненный прогресс наблюдается в наш просвещенный век в такой сомнительной и вызывающей критику сфере, как опиумная монополия, твердо остающаяся в руках британской администрации. Можно представить себе, каким проявлением безответственности было бы выпускание из рук этой монополии…»

«Выпускание»? Мне еще многому предстоит научиться в деле газетной публицистики. Хотя в целом хорошо и очень похоже на ваш, господин Биланкин, стиль.

«Если в 1908 году эта монополия давала бюджету колонии до 6 миллионов проливных долларов в год, то есть половину бюджета; если в 1913 году доля эта выросла до 53,3 % всех доходов бюджета, то в наши дни благотворные перемены налицо.

Как же они были достигнуты? Указ 1910 года сохранил монополию в руках британской администрации, но повысил цены на продукт. В результате в 1920 доход от опиума в год составил минимум 20 миллионов и рос все нынешнее десятилетие, несмотря на строгие ограничения, но само потребление продукта уверенно снижалось. И вот вам итог: за 1928 год доходы бюджета Стрейтс-Сеттлментс от опиума составили полтора миллиона фунтов стерлингов, и это уже не половина, а всего лишь треть всех доходов колонии».

Тут я потрясла головой: 500 проливных долларов — это 57 британских фунтов. Я произвела в уме подсчеты и мысленно послала господину Биланкину привет: британская администрация не так уж много потеряла от сокращения доли опиумных доходов — если брать абсолютные цифры.

«Ограничения в продаже опиума казались необходимыми давно. Уже закончился век, когда британские боевые корабли насильно взламывали южные порты Китая, чтобы открыть в них доступ ввозимому британцами опиуму из Индии. В наших краях в начале века подданные британской короны, проливные китайцы, показали свою антипатию к опиуму с очевидной силой. Ведь опиум воздействует на китайца в точности как на белого — этот седатив дает 3–4 часа счастливого сна со сновидениями, а потом отнимает у человека душу».

Проявите тут все ваши редакторские способности, господин Биланкин, — я сделала что могла. И — да, я знаю, как вам страшно.

«Доклад комиссии Миддлтона 1908 года рекомендовал ограничения опиумных продаж — например, его нельзя теперь продавать женщинам в борделях. Далее были конференции в Шанхае и Гааге, решения Лиги Наций. Появившееся в Китае новое правительство националистов во главе с генералиссимусом Чан Кайши тоже избрало опиум своей мишенью.

В этой обстановке монополия позволяет колониальным властям регулировать стандарты и жестко контролировать производство. Кроме того, чанду из Индии продается только через государственные магазины. Каждый обитатель нашего острова и города знаком с характерной красной краской дверных проемов таких магазинов и с большими жестяными банками, герметично закупоренными на государственной фабрике, содержащими густое вещество, похожее на какао.

А вот курительные заведения Джорджтауна создают проблему. Они очень непопулярны, многие организации с ними борются, и поэтому власти закрывают их при первой же возможности. Но запреты не решают проблемы, потому что тогда опиумокурение выйдет за рамки контроля. Это и без того происходит — ведь в заведении курильщик должен вернуть трубку с недокуренным веществом. Дома же он сохраняет в собственной трубке этот шлак, смешивая его с новой порцией. Что вполне понятно, если принять во внимание низкие доходы, например, пуллеров рикш, у которых уходит до 70 % их заработков на наркотик. Из этой цифры видно, почему они — чуть не ключевые потребители продукта — не хотят возвращать трубку в магазин и вообще предпочитают туда не ходить.

И все же на острове Пенанг остается немало мест, где продается и там же курится опиум. Хотя если бы это происходило в самой Англии, то продавцов или покупателей посадили бы по нескольким обвинениям».

Стоп.

Ну, вот здесь просто придется сделать паузу, потому что этого не напечатают никогда.

…Звон струн теннисной ракетки. Сун, измочаленный, с привязанными шнурком очками (бантик на затылке), бездарно бегает по размеченной мелом лужайке перед своим дворцом. Кроули подает ему мячи, выглядя как самый обыкновенный англичанин, даже как бы не совсем дворецкий.

Увидев меня, Сун радостно подпрыгивает, пропускает мяч, машет рукой. И издает клич:

— Время выпить.

Кроули, в мокрой насквозь рубашке, скрывается во дворце и выносит два стакана сока.

— Ричард, я не верю своим глазам. Неужели мне скоро придется подниматься с тобой вон туда, где только небо?

Сун гадко усмехается и залпом проглатывает полстакана. Ему, несмотря на усмешку, очевидно плохо — Кроули погонял его по траве немилосердно.

— И что сегодня, дорогая подруга?

— Сегодня — спасибо за Леонга.

— О, ну да, еще бы… Помог?

— Да, очень. И у разговора этого возникло неожиданное продолжение. Опиум, Ричард.

— А, ты наконец-то решила вложить деньги во что-то местное. Пошли под дерево, там прохладно… Но знаешь, ты здорово опоздала. Это раньше было просто. А сейчас тебе придется ждать года три, пока не освободится пай.

— Ричард, дорогой, не так быстро. Пай — это что?

— Ага. Держатели паев — это синдикат крупных торговцев, как бы выигравших аукцион на продажи того опиума, который тут, на Ферме, производится. Объем продаж, как ты понимаешь, ограничен, его делят на паи, и вот один, допустим, пай твой. Ты платишь матушке-Британии 135 тысяч долларов в месяц в течение 3 лет. И это все, что ее касается. А ты получаешь за это право продавать свою квоту опиума. Еще ты снимаешь на Ферме офис за 900 проливных долларов в месяц. И — предполагается — ты держишь достаточное число магазинов. Которых у тебя, как я понимаю, нет. Но можно покупать их, строить или сдавать товар на консигнацию. Дело того стоит.

— Налоги?

— У нас здесь свободные порты — какие налоги?

— Даже так. А мой выигрыш?

— О! Неплохой. Если очень грубо, то фактически ты покупаешь сырье, которое британцы поставляют из Индии. Перерабатываешь его на Ферме. А конечная цена здесь в два-три раза больше сырого продукта. Даже не сомневайся, что это была бы хорошая инвестиция. Если бы не некоторые осложняющие обстоятельства.

— О них чуть позже. Кто сегодня эти самые владельцы паев?

— Ха, те же, кто и вчера. Это уже вроде одной большой семьи, мы тут все женимся на дочерях друг друга…

— Мы?

— Ну, если вспомнить, то один пай у меня точно есть. Или два. А так — Чеа Чэнь Еок, построивший башню Виктории с часами, в конце Эспланады, был суперинтендантом опиумной фермы. Был в этой компании Лим Кек Чуан, его сын Лим Су Чи, еще много Лимов. Кху, конечно — как же без Кху? Тот же Чеонг Фатт Цзе, который хотел купить пароходство.

— Так, то есть вся ваша Нортхэм-роуд. А вот теперь осложняющие обстоятельства.

— Да, видишь ли, — тут Сун в первый раз оставил свой легкий тон. — Тот, кто получает пай, должен — по контракту — принимать меры против контрабанды и против нелегальных продаж. Что и без контракта понятно — это в наших же интересах. Но сейчас что-то очень уж много стало контрабанды. Это уже серьезно. По нашей инициативе создан специальный департамент полиции, называется «превентивный сервис». Но что-то он пока слаб. Вот так. Ну, а пока ты дождешься своей очереди на пай — или перекупишь его у кого-то на аукционе — опиум, как я слышал, ограничат в продажах еще раз, и доходы могут упасть. В общем, я бы не советовал, знаешь ли…

Так, второй раз уже всплывает этот превентивный департамент. Я серьезно задумалась, одновременно внимательно выслушивая поток ценной информации, легко извергавшейся из умной головы Суна.

И я уже знала, кто станет следующим — возможно, последним — человеком, к которому мне следует идти. А то уже и этого не надо.

— Ну, что, Амалия, хватит тебе материала для твоей статьи?

Я покраснела, с упреком глядя на Суна.

— Ты пиши ее скорее, потому что люди Леонга могут и устать тебя охранять так, как сейчас — на почтительном отдалении. И потом, они тоже не всесильны, знаешь ли.

Я раскрыла рот, а Сун невинно устремил близорукий взгляд к небу.

…Последние абзацы очерка про опиум я сочиняла, сожалея, что люди типа Суна не пишут сами. Да и доктор Ху мог бы отлично выполнить эту задачу — ведь все, что я сейчас складывала во фразы, было всего лишь письменной версией его лекции. Удивительно, сколько знаний в этом мире пропадает впустую, не ложась на бумагу.

Итак:

«Долгожданные меры по ограничению опиумокурения можно отсчитывать от недавней конференции в Бангкоке, которая предложила начать дело с составления списка опиумоманов. С тем, чтобы через 5–6 лет список этот закрыть и отсечь этим несчастное поколение от потомков.

Пока что расхождение в статистике числа курильщиков по Стрейтс-Сеттлментс огромно — от 40 тысяч человек официально до 150 тысяч по неформальным оценкам. Видимо, известная часть этих людей согласится попасть в список, что даст им право покупать опиум по нынешним ценам: пять тахилей за 12,5 доллара».

Тут я сделала мысленную сноску специально для континентальных европейцев: тахиль — это 38 граммов.

И представила себе, как поведет себя несчастный Тони, если перед ним встанет необходимость регистрироваться. Да он повесит эту регистрацию в рамке у себя в гостиничной комнате. И напишет на визитных карточках (если они у него есть): Тони, зарегистрированный и сертифицированный опиумоман.

«Ключевой вопрос — справится ли в этом случае наша полиция с подпольной опиумной индустрией, которая сильна и становится сильнее. Здесь все большую роль предстоит играть полицейской превентивной службе — она уже некоторое время занимается контрабандой, которая поступает почти целиком из Китая.

Первоначальная цель создания этой службы была — охранять доходы казны. Опираясь на имеющуюся информацию, можно с большой долей уверенности сказать, что Пенанг в этой сфере ждут большие перемены и события. Для многих — болезненные. Но проблему эту, как считается, начнут решать по-иному уже в ближайшие дни».

Вот после этой фразы за моей подписью начнется настоящая буря. А пока что…

Я поднялась к себе в офис.

И протянула руку к черной тяжелой трубке телефона.

— Тео, дорогой, есть одна мелочь. Чтобы написать очередной материал, хочу взять в полицейском управлении интервью у того человека, который возглавляет там превентивную службу по борьбе с контрабандой опиума. Как ты сам знаешь, отношения с полицией у меня пока не вернулись к норме… Да, еще один очерк, я без тебя договорилась с Биланкиным, я вечером зайду и все расскажу. Ты только дай мне имя того, к кому надо прорываться, а подробности потом. Да, вот сейчас. Да, только имя. Сейчас перезвоню.

Я затаила дыхание: очень многое должно было решиться в эти минуты. В голове у меня было два имени. Либо — либо. Ну? Я еле выдержала сто шестьдесят секунд, перезвонила, услышала имя, тихо захлопала в ладоши, пытаясь удержать у уха тяжелую трубку.

Все.

Дело закончено. Остаются мелочи. Арестовать злодея — предъявив, наверное, кое-какие доказательства, или же проработать иные варианты действий. И это уже, к счастью, решать предстояло не мне. Для этого были прохладные коридоры и тихие комнаты «Истерн энд Ориентл». Я не подвела человека с неподвижным оценивающим взглядом.

Мне всего-то надо было теперь остаться в живых одни сутки плюс несколько часов.

Снизу зазвучали обрывки музыки. Урчание туб и тромбонов вызывает странный эффект — где-то в середине живота зарождается комочек радостного смеха. Но кажется — вот если сейчас запоют своими небесными голосами трубы, то брызнут слезы.

А трубы, конечно, всегда начинают петь.

Но в этот раз их звук прервался, и под радостные вопли каких-то людей хорошо знакомые пальцы Тони (Энтони Дж. Херберта-младшего) начали азартно, с яростью играть «Трех поросят». Так, что ноги сами отстукивают ритм.

Он дул и пыхтел, Он дул и пыхтел, Он дул и пыхтел — И домик —

аккорд —

Упал!

И снова неудержимый ритм клавиш.

— Лим, попроси госпожу Магду подняться ко мне, — нейтральным голосом сказала я старшему официанту, когда он мгновенно ответил на мой звонок.

Я почти никогда не пользуюсь этим звонком, и Магда поднимается ко мне сама, когда хочет — как крыс Чандрагупта, — а чаще я спускаюсь к ней.

Я не знала, правильно ли то, что я делаю, но у меня попросту начинали уже отказывать ноги.

Магда оценила перемену стиля — она вошла очень серьезной и мрачно поинтересовалась:

— Мне следует ждать приглашения сесть или ты меня вот так, стоя, выгонишь с работы?

— Не выгоню, Магда, — сказала я, кладя ноги на стол. — Я просто устала. Я говорила с китайскими врачами о тех, кто курит опиум.

Магда, после краткой паузы, прошла и села на подоконник, загородив половину света. Я теперь не видела ее лицо — только темный профиль, с этим великолепно очерченным носом с горбинкой.

— Ты знаешь, сколько это стоит? — наконец сказала она. — Тем более что он его не только курит, а иногда и ест. Это называется у него экспериментом.

— А ты уже давно, видимо, догадываешься, что есть такие люди, для которых деньги — не очень большая проблема? — ответила я.

— Давно, — кратко подтвердила она. — В тебе нет страха. Это такой вот весьма характерный признак наличия денег. И потом, все это время, когда я здесь работаю, хозяин ни разу не появлялся. А ты безвылазно здесь. Сделать выводы нетрудно. Что ты мне хочешь сказать про китайских врачей?

— Что они есть. Что, если Тони захочет вылечиться, они помогут. Помогут ему в его борьбе. Если он будет бороться.

Магда молчала и не шевелилась.

— Магда, скажи, сколько раз тебе хотелось его бросить?

Долгая пауза, хохот снизу. Кто-то пробует первые аккорды «Поросят» — спотыкаясь, ошибаясь — явно не Тони.

— Сколько раз? — прозвучал ее тихий бас. — Сейчас мне хочется сказать, что ни одного. Хотя на самом деле… Хорошо, я кое-что расскажу. Не буду вспоминать, что со мной творилось после Чикаго, и Сан-Франциско, и лайнера в Гонконг, на котором я играла за еду и каюту. Но вот пришла последняя точка. Под названием Чунцин. Не тот, в котором я сейчас живу. А настоящий. Китайский. Черт знает где, на пути в Бангкок, где меня вроде как ждал контракт в их великолепном «Ориентле», без «Истерна». Но я не доехала. Какой там был год, двадцать пятый? Власть в Китае непонятно чья. Чунцин… огромный, жуткий город. Дым, вонь, кругом миллионы людей, и все китайцы. Я лежу и трясусь, как подыхающая собака, на грязной кровати какого-то отеля. Название не помню хоть убей. Лежу и знаю, что все — приехала, да и пора бы, молодости никакой, и это мягко говоря. Вещь не новая, подержанная, и так далее. Что со мной было — черт знает, лихорадка местного происхождения. Китаец с отстриженной косичкой уже отказывается выносить мой ночной горшок. И тут — открываю глаза, вижу над собой очки и шнурок, бородку без всякой еще седины. Меня моют спиртовым раствором. Моет мужчина. С которым мы неделю назад всего-то выпили по паре джинчиков в каком-то местном баре. Закрываю глаза: пусть моет, черт с ним. Открываю. Ночь, мужчина курит сигару в окошко, поит меня какой-то липкой китайской дрянью, типа лекарства, подает чистый горшок, начинает развлекать меня разговорами на странные темы типа того, что Чунцин еще иногда называется Чун Кингом, но это неправильно, это только на южных диалектах. Что диалекты эти ведут к жуткой путанице, когда не разберешь, как кого зовут. Например, этот злобный выскочка Чан Кайши на самом деле не Чан, не Кай и не Ши, а вообще Цзян Чжунчжэн — видишь, я до сих пор помню. Что в Шанхае не умеют готовить лапшу, за лапшой надо ехать в какой-то городок черт знает где. И так далее. Закрываю глаза. Открываю — он здесь, спит в кресле. На вид очень даже мил, даже с открытым ртом. А мне тепло и вообще неплохо.

Аккорды внизу взяла другая рука, жемчужная нить звуков раскатилась по зале и прервалась. Зазвенели стаканы.

— Во-от, — сказала Магда довольным голосом. — День этак на шестой, когда он выставил за дверь опустевшую здоровенную миску с китайским супом, которым меня постоянно кормил, он уселся в свое кресло, положил ногу на ногу и с этой вот его кривой улыбочкой вскользь так заметил, что я настолько уже хорошо выгляжу, что у него возникает приятное, расслабленное такое желание надругаться над моим беззащитным телом. Как бы проверить качество работы китайского доктора, который его снабжал лекарствами. Но если я не испытываю похожих желаний, то ему это будет неинтересно.

Профиль Магды чуть опустился вниз в улыбке.

— Ну, а я, моя дорогая, ответила тогда, что как раз лежу и размышляю — кто бы надо мной надругался?

Мощные пальцы Тони внизу снова начали «Трех поросят», уверенно, с блеском, неостановимо, под счастливые вопли собравшихся.

— Он на самом деле вот такой, ты знаешь, — сказала Магда, дернув подбородком в сторону и вниз.

— А кто он вообще? — почти без выражения спросила я, боясь нарушить эти мирные мгновения.

— Хм. В Чунцине он был беглецом из Шанхая, откуда он стащил какие-то деньги. До того — служил в Шанхайском легионе. А раньше — о, раньше! В общем, востоковед и профессиональный военный, с отличной биографией. Учитель в военной академии, советник… Он тогда думал, что настолько хорош и неотразим, что у него все всегда будет получаться, и что это никогда не кончится. А сейчас он — то, что ты видишь. Ты спрашиваешь, было ли у меня желание его бросить? Я думаю, такова уж моя девическая судьба, дожидаться, когда… все это кончится.

…Сделать оставалось уже совсем немного. Я оглянулась по сторонам — не крадутся ли убийцы, с чем-то похуже палочек для еды?

Никто никуда не крался. Я, под невидимой охраной людей Леонга, стояла одна у длинной, в полмили, балюстрады у кромки Эспланады, у моих ног плескалось море. В отдалении, практически на горизонте, замерла белая, прочерченная пунктиром иллюминаторов громада «Токийского принца», над ней висел черный гриб дыма. Вот этот гриб вдруг оторвался от косой трубы и, тая, двинулся ввысь, а к кораблю уже подплывала целая стая «водяных лодок» и катеров.

Почти невидимая волна с «Принца» достигла сплошной поросли суденышек, скопившихся у пристани Виктории, и весь этот сухой лес мачт перевалился через волну разом и плавно.

Что ж, а ведь можно сделать кое-что еще. Что бы я сейчас придумывала на месте моего врага?

Я повернула к конторам пароходств на Уэльде. И провела бессмысленных полтора часа, рассовывая ассигнации клеркам и клянча у них списки пассажиров, заранее заказавших билеты во всех мыслимых направлениях. Где-то меня отсылали к старшим клеркам, где-то я читала длинные колонки имен и не находила ничего знакомого. А еще оставались заказы на билеты на поезд, в Сиам. Я вспомнила, что давно уже собиралась перепоручать такую работу кому угодно, да вот хотя бы филиппинцу с тромбоном. Но — поздно. Уже вообще-то не нужно.

Теперь — в газету, поставить черную точку под моей карьерой публициста. Сдать статью про опиум, после которой можно отдыхать. Желательно — в безопасном месте.

— Тео, — сказала я, с трепетом приближаясь к повелителю новостей. — Спасибо тебе за это имя. Оно мне очень помогло.

— «Заклятья кончила ты, злая ведьма?» — спросил Тео, глядя в потолок. — Это Шекспир, «Ричард Третий», середина первого акта.

— Тео, милый, не обижайся. Ну, я ведь тебя самую чуточку обманула, не сильно. Да, я хотела написать эту статью. Оставалось только договориться окончательно. Вообще-то она готова. И сейчас я тебе кое-что еще скажу: мое кабаре в порядке благотворительности намерено заплатить вашей газете, дав рекламу некоторых антиопиумных ассоциаций, вставив ее в текст той самой статьи. И еще хочет дать новую серию рекламы собственно кабаре. У нас скоро новая программа, так что…

Тут к Тео подлетел выскочивший из лестничного проема цейлонец и прошептал ему что-то на ухо. И Тео мгновенно слетел с табурета, забежал к Биланкину, выбежал, потом начал подзывать сразу двух репортеров.

Топот ног, колышущийся над брючным ремнем живот: Биланкин выбегает из кабинета с очень серьезным лицом, быстро кланяется мне, рысью движется куда-то, где, как я уже знала, помещались верстальщики и их большие железные столы, вокруг которых пахло маслом и краской.

— И уточните, правда ли это самоубийство, — бросил Тео одному из своих репортеров.

И потом вспомнил про меня:

— Амалия, потом, сейчас даже не до твоих рекламных денег. Покончил с собой заместитель начальника полиции Лайонелл Стайн. В отеле «Ен Кенг» на Чулии. Прости.

Я замерла в полном недоумении.

Этого не могло быть. Он не мог со мной такого сделать. Я ведь всего-навсего написала один большой очерк. И только собиралась напечатать второй. Он не мог вот так просто прочитать этот первый очерк — и сразу же покончить с собой.

Я почувствовала себя убийцей человека.

Проблема была в том, что уже несколько дней как-то слишком было очевидно, что это Стайн. А вот теперь… А теперь — не очевидно уже ничего, и мое первое, только что успешно завершившееся расследование оказалось, вполне возможно, провалом.

Можно ли любить своего врага? Мне ведь нравился Стайн, подумала я, мне нравилось играть с ним в эту заочную игру — с этим спокойным, уверенным, седым сероглазым британцем. И что теперь получается — я играла не с тем человеком или — играла слишком хорошо и в итоге победила не по правилам?

Может быть, он все же жив и что-то можно еще изменить?

Двух репортеров Тео я догнала уже у первого этажа, пробормотала им, что Тео шлет меня поучиться настоящей, грамотной журналистской работе, и двинулась рядом с ними, медленно крутя колеса велосипеда.

Сделанные в виде прямоугольной китайской триумфальной арки ворота под синей черепицей. Толпа, собравшаяся среди манговых деревьев респектабельного «Ен Кенга», нервна и печальна. В кильватере одного из репортеров (второй сразу, доставая на ходу бумажник, пошел куда-то к стойке для ключей и торжественно-печальным китайцам) я, не переводя дыхания, двинулась на второй этаж, к жилым комнатам.

И увидела, между спинами полицейских, смятую простыню, два красных пятна, одну откинутую в сторону неподвижную руку, поросшую светлыми — или седыми? — волосками.

И больше ничего. Репортеров попросили вон.

Но на первом этаже я внимательно прислушалась к свистящему шепоту первого из двойки Тео, докладывавшего самому же Тео то, что он за рекордный срок успел узнать у служащих «Ен Кенга»:

— Никаких сомнений, из собственного револьвера. Нет. Он часто снимал здесь номер днем, на пару часов. Платила полиция. Информаторы приходили к нему по отдельной лестнице. Он приказывал оставлять открытой заднюю дверь. Нет, никто не видел. Полицейские источники заявляют, что списки информаторов теперь будут внимательно изучаться.

Задняя дверь? Тут я сделала то, что, похоже, не пришло в голову ни одному из репортеров. Обошла это почтенное англо-индийское бунгало под бирюзовой черепицей. Внимательно посмотрела на тропки, разбегающиеся среди висячих лиан и широких листьев сзади отеля. Задумалась.

И тихо, оставив репортеров заниматься своей работой, вышла через квадратные ворота, тронула с места велосипед в сторону Эспланады и Форта Корнуоллиса.

Нет. Все правильно. Все-таки мое дело было закончено, и закончено хорошо. Леонг может отзывать свою невидимую охрану, если она на самом деле есть.

Солнце опустилось за громадные силуэты деревьев слева, вот сейчас — как всегда мгновенно — наступит ночь.

Среди низких стен Форта Корнуоллиса нежно зазвучала труба.

Я не знаю, почему британский флаг не может развеваться ночью — его обязательно следует спускать на закате с мачты над фортом, а одинокий музыкант выводит в это время печальную мелодию «последнего поста».

Вот сейчас он доиграет его, потом сделает паузу — и возьмет финальную, высокую и грустную ноту.

Сержант унесет аккуратно сложенный флаг, с тем чтобы поднять его утром, на город тем временем упадет ночь. И в тот же миг, как будто дождавшись, пока смолкнет труба, со стороны мечети Капитана Клинга и других мохамеданских храмов донесется сладкое и дрожащее «ля илляху иль ля ла, ва Мухаммад расуль Алла».

18. О подушках и перьях

— «Табакальера Суматра», — сказала я, ставя перед господином Эшенденом коробку ароматного красного дерева, украшенную наклейками, напоминающими американские долларовые ассигнации. — Фабрике лет сто или около того, создана испанцами на Филиппинах — они там и сегодня руководят работой, а нынешние американские хозяева архипелага, по меньшей мере, не мешают им. Это — настоящие манилы.

Он провел сигарой под крючковатым носом, как флейтой, и черты его лица как-то смягчились.

— Джеральд, а не мог бы ты… — сказал Эшенден. Тут его длинный секретарь приблизился с ножиком для разрезания писем и движениями взломщика начал поднимать этим ножиком крышку коробки, державшуюся на деликатных гвоздиках.

Я внимательно посмотрела на этого верзилу: он изменился, он теперь двигался как-то по-другому.

— Я понимаю так, что сигары — за которые я вам искренне благодарен — означают, что вы пришли с победой, — говорил тем временем, наблюдая за мной, великий человек. — И я отдаю должное вашей наблюдательности — да, Джеральд уже неплохо шевелит головой. Он мог бы это делать и в прежнюю нашу встречу, но просто боялся, паршивец. С него тогда только что сняли этот гипсовый воротник… Знаете ли, перед вами замечательный человек. Как вы уже, видимо, догадываетесь, моя жизнь иногда осложняется небольшими неприятностями. И чаще всего — в ваших краях. Да вот как-то раз на Борнео колесный корабль, перевозивший нас по тамошней жуткой реке, неожиданно перевернулся от приливной волны, которая пришла с устья. И я оказался в теплой, но очень бурной воде, а спасли меня два малайских арестанта, которых перевозили на той же калоше. Я еще тогда написал письмо министру-резиденту Саравака с просьбой освободить этих людей, но один из двух к тому моменту уже и так был на свободе, а второй был тоже отпущен, но в родной деревне в первый же вечер напился какой-то дряни до потери сознания и убил тещу, так что… Так вот, Джеральд все это время болтался в той же кофейного цвета воде, но его никто не спасал, потому что он не удосужился начать тонуть…

Я посмотрела на секретаря: он тянул пальцами из коробки сигару, обаятельно мне улыбаясь. А господин Эшенден неторопливо продолжал своим негромким, но вкусным баритоном:

— Как-то раз я еле выжил в джунглях Бирмы — это было в октябре 1922 года, а потом, когда мы пересекли границу Сиама, уже в Бангкоке подхватил еще и малярию. Сначала я лежал в доме дяди короля, потом меня перенесли в гостиницу, но и оттуда хотели вышибить, чтобы я умер где-нибудь еще. И все это время Джеральд занимался кое-чем поопаснее, чем я, но никакие лихорадки его не брали. Он заговоренный…

— А сейчас, я вижу, он пробует сигару раньше вас, на предмет ядов, — не очень удачно пошутила я.

— Вот как раз яды он потребляет в неумеренных количествах и без всякого касательства ко мне, — усмехнулся господин Эшенден своим странным ввалившимся ртом. — О них и речь. К чему я все это рассказываю: зная некоторую неуязвимость Джеральда, я совершенно не удивился, когда весной этот негодяй, напившись до безобразного состояния, нырнул головой вперед в наш бассейн, на вилле «Мореско» на юге Франции.

Он сделал эффектную паузу.

— В котором еще не было воды. Сломал шею, но, как видите, выжил. Главное, те люди, до которых доходят странные разговоры о том, что я занят не только литературой, отказываются верить моему рассказу и кивают головой с умным видом: знаем, знаем мы ваши бассейны… Так, вы можете приступать к делу, госпожа де Соза. Сигаре я отдам должное в самом эффектном месте вашего рассказа — и, как только вам захочется принять от меня первый урок этого великого искусства, стоит только меня попросить. Начинается все с того, чтобы правильно зажечь это произведение…

— Убийств больше не будет, — не очень вежливо прервала его я, и господин Эшенден сразу замер, чуть вытянув вперед голову. — Смерть Стайна была последней. И дело совсем не в Ганди. А в опиуме. Ваши люди из Калькутты не то что даже перешли дорогу совсем другим вашим людям — которые занимались контрабандой опиума в обход британской государственной монополии, — а калькуттцев заподозрили в этом по ошибке. И начали устранять одного за другим. Так просто.

— А это всегда выглядит просто, когда доводишь дело до конца, — заметил Эшенден, продолжая рассматривать так и не зажженную им сигару. — А на самом деле предельно сложный случай. Переплетение двух никак не связанных между собой сюжетов? М-да. Если, например, пишешь роман, то это весьма рискованная конструкция. Хотя изящная. И что вам помогло эту конструкцию распутать?

— Мне с самого начала было как-то не по себе от этой истории с палочками, — сказала я. — Как ни странно, все это выглядело абсолютно не по-китайски. Видите ли, господин Эшенден, наши здешние китайцы с превеликим энтузиазмом учат английский, переходят на европейскую одежду, а посмотрите на их храмы — если они построены недавно, то все активнее используют европейские элементы, не считая крыши. И еще: только самый неамбициозный китаец читает китайские газеты в присутствии европейцев. Прочие, даже пуллеры рикш, с триумфально-неприступным выражением лица держат клочок позавчерашней «Стрейтс Эхо» и изучают его, по строчке. Ну, что еще… Китайцы предпочитают европейскую музыку, особенно фокстрот. И так далее. А тут было такое впечатление, что с этой историей с палочками для еды кто-то старается изображать китайцев изо всех сил. И я в этот бред не верила бы вообще, если бы сама не видела этих убийц с палочками минимум два раза…

— Вы? — почти беззвучно переспросил он.

— И могу засвидетельствовать: они действительно были китайцами. Конечно, самих китайцев Пенанга такой ерундой обмануть было бы сложно. Но англичан — это другое дело. Заметьте, как этот обман зрения сыграл свою роль в убийстве инспектора Коркорана в «Раннимеде». Все, не сговариваясь, бросились искать в отеле китайцев, убивающих палочками для еды. Как будто только китаец, а не, например, англичанин мог это сделать. Элистер тогда произнес одну фразу, которая мне потом очень ясно вспомнилась. Что-то насчет того, что Стайн бегал и кричал, что не успел на пять минут. Это всего-то означало, что он вошел в комнату Коркорана — который, понятное дело, спокойно его впустил, — воткнул ему в глаз палочки для еды, подождал те самые пять минут, а дальше начал вопить и звать коллег.

— То есть все-таки Стайн, — задумчиво проговорил — не Эшенден даже, а обычно весьма молчаливый Джеральд.

— Конечно, это был Стайн. Почти с самого начала предельно ясно было, что это Стайн. В том смысле, правда, что он как-то в этом участвовал. Но как? И зачем? — повернулась к нему я. — А вдруг их было двое? Или больше? То есть вдруг он, скажем, просто покрывал кого-то еще из полиции, или из своих друзей? Ведь мы же с вами говорили в первый раз, что из полиции как минимум шли утечки информации. То есть Стайн, допустим, мог быть озабочен своей карьерой, репутацией — но никого не убивал. Главное тут было выяснить, в чем суть дела. Оказалось — в деньгах. А опиум — это деньги, как ни странно, огромные. Такой вроде бы пустяковый товар.

— И все-таки каким же образом вам было ясно имя преступника с самого начала? — поднял тонкие дугообразные брови Эшенден.

— Ну, с самого начала у меня были только ощущения, а с ними прийти к вам — и потом выпустить на волю Элистера — было как-то опасно, — призналась я. — Я сразу понимала, и Элистер тоже, что дело достаточно серьезное для того, чтобы достать его и в Калькутте. То есть что речь идет не о какой-то местной банде, но я перебирала в уме каких-то крупных местных предпринимателей. Таких крупных, чтобы не побояться напасть на англичан. А дальше… ведь самое интересное — это не то, что происходит, а чего почему-то не происходит.

— Отлично, — тихо сказал Эшенден.

— И давайте посмотрим, что произошло с моей, пусть не гениальной, но все же логичной идеей. Если ключевой свидетель какого-то крупного преступления исчезает — а это Элистер, — но другой свидетель остается в полной досягаемости, то самое необъяснимое из всего — это когда никто не пытается к этому другому, то есть ко мне, хоть как-то подобраться, вступить в переговоры через третьих лиц… Ну, или как-то применить силу. Я ведь осталась в этой досягаемости намеренно — ждала чего угодно, звонков, писем. А тут не было ничего и никого. Кроме только заместителя начальника полиции Лайонелла Стайна, который как раз в эти переговоры и вступил, собственной персоной. Так что постепенно, с каждым днем вот этого отсутствия других пытающихся со мной пообщаться, дело становилось все более ясным, кроме одного — зачем и почему.

— Вот и расскажите подробнее, зачем и почему, — довольным голосом поторопил меня Эшенден.

Как ни странно, хотя в голове у меня была четкая и ясная картина, я просто не знала, с чего начать рассказ.

— Ключевую сцену, которая все объясняла наглядно, я видела своими глазами, — наконец, решилась я. — Но, конечно, весь смысл ее поняла буквально вчера-позавчера.

— Как всегда — и это далеко не только с вами такое происходит, — сказал Эшенден.

— Что я видела? Полицейский рейд, когда со склада рядом с тем самым синема, где хотели взорвать несчастного Ганди, на всеобщее обозрение выволакивали буквально ящики с динамитом. Но дальше начали выволакивать другие ящики — в них были банки с опиумом. На вид точно такие же, как производят на нашей так называемой «опиумной ферме». И, естественно, я обратила внимание только на динамит. Потому что динамит я раньше не видела никогда, а опиум — это не экзотика, товар как товар, его можно купить в любой момент. А ведь там прозвучали ключевые слова насчет того, легальный это опиум или нет. Но я тогда понятия не имела, что это вообще означает.

Далее, господин Эшенден. Кроме местной полиции, там, когда брали магазин, просто так, от скуки, околачивался инспектор Коркоран из Калькутты. Он пошел туда, поскольку в тот момент никто так и не мог найти главу особого отдела полиции, Уайтмена, а Корки не любил сидеть без дела. Более того, именно там назначил мне встречу Элистер. То есть на месте операции оказалось сразу два калькуттца. И еще я. Что, по-вашему, должен был подумать человек, который был очень озабочен своим опиумом, а про динамит и его предназначение не знал и знать не хотел?

Эшенден и его секретарь абсолютно одновременно заулыбались, только у одного углы рта опустились еще больше вниз, а у другого — как положено, вверх, вместе с дурацкими пушистыми усиками.

— Тут возникла одна проблема, — признала я. — Дата убийства Уайтмена. Это ведь было до налета полиции на склад. То есть получалось нелогично — Стайн приступил к ликвидации противников еще до того, как они начали ему угрожать. А всего-то надо было почитать подшивку «Стрейтс Эхо». И я узнала бы, что точно такой же налет был за целую неделю до этого. И на том складе не было никакого динамита, один лишь опиум. Неделя — этого было достаточно, чтобы Стайну спокойно спланировать устранение Уайтмена подальше от Пенанга, в каменоломнях у Алор-Стара. Послать туда своего пуллера-убийцу… А зачем Уайтмен туда поехал — за каким-то там динамитом, — Стайн мог и вообще не знать.

А дальше поставьте себя в положение Стайна: главный его противник убит, но, оказывается, он ранее вызвал себе подмогу из Калькутты. Что это означает? Что Уайтмен не доверяет коллегам из местной полиции? Но есть и второе объяснение: Калькутта — это место, откуда поступает опиум-сырец, поэтому оттуда люди и появились. И, повторю, ни о какой операции с динамитом Стайн не имел понятия. И вот вам, пожалуйста — если кто-то сомневался, — Уайтмена нет, но эти калькуттцы и без него весело громят склады Стайна. И это не все — один каким-то мистическим образом оказался на месте еще одного убийства, подстроенного Стайном. То было, напомню вам, убийство полицейского информатора, выдавшего склад. А потом, кстати, при странных обстоятельствах погиб и владелец склада — то есть началась ликвидация свидетелей. Что понятно: Стайну только и оставалось, что продолжать убивать, чтобы купить себе время на финальную часть игры. То есть бегство. С деньгами.

Я остановилась, достала свой «Данхилл», а Джеральд изогнулся передо мной с зажженной спичкой, при этом радостно, с ухмылкой, покрутив шеей.

— Вы могли бы, господин Эшенден, с самого начала просветить меня по части того, кто есть кто в здешней полиции, кто какими вопросами занимается. Но поскольку мы тогда понятия не имели, с чем имели дело, то мне пришлось разбираться самой. Так вот, два года назад в пенангской полиции была создана так называемая превентивная служба. С очень простой задачей — бороться с контрабандой опиума, поскольку она подрывала доходы администрации. И поставили руководить этой службой моего старого друга, единственного в городе индийца на такой высокой должности — Тамби Джошуа. Так что второй после Уайтмена мишенью Стайна должен был стать именно он. Но Тамби — очень умный парень. Он попросту не хотел, чтобы его убили. Он позвал всех своих друзей и родных окружить его домик живой стеной. И на работе, скорее всего, старался ни на секунду не оставаться один, в закрытом от посторонних глаз кабинете. Но видели бы вы, как Тамби боялся, как он в ужасе шарахался от меня, не имея понятия, какое вообще отношение я — или все калькуттцы — имею к этой истории! Если бы я могла с самого начала затащить его в какой-нибудь темный угол и заставить обо всем рассказать…

— То есть ваш Тамби все знал и молчал? — заинтересовался Эшенден.

— Про опиум, — уточнила я. — Вряд ли про Стайна, по крайней мере сначала. А вдобавок у Тамби, судя по всему, не было фактов и доказательств, а попробуйте, если вы индиец, вступить в схватку с англичанином: кто же вам просто так поверит? Но дело явно шло к развязке, потому что у Тамби был сильный союзник. Если бы этот союзник успел сообщить о своих — и Тамби — подозрениях в Сингапур, то все пошло бы по-другому. Но, похоже, до этого не дошло. Может быть, фактов не хватало. И куда труднее мне было догадаться, какое отношение к делу имел этот самый союзник — Уайтмен. Это я сообразила буквально когда подъезжала сейчас к отелю. Полномочия Тамби, как он сам мне сказал, распространялись на пенангский порт, куда можно доставить сколько угодно опиума на небольших лодках. Ну, еще на улицы города. А опиум поступал из-за пределов Стрейтс-Сеттлментс. По большей части из Китая. Через Сиам, видимо. И это, конечно, требовало подключения спецотдела полиции. Чем-то же спецотделу надо было заниматься, когда он не готовился взрывать кого-то по заказу из Калькутты.

— Много неясного остается, — заметил как бы вскользь Эшенден, не замечая моей шутки и описывая уже зажженной сигарой полукруг перед лицом. — А именно ваша роль в этом деле.

— Да нет же, ничего неясного, — возразила я. — И даже никаких совпадений. Я попала в поле зрения Стайна дважды. У склада, конечно. А до того — я оказалась почти свидетелем еще одного его убийства, у храма, и еще кто-то — тот же Элистер — мог упомянуть мое имя во время какого-то разговора в полиции. Кстати, история с человеком, убитым у храма, долго не вписывалась ни в какие из моих версий. Я все размышляла: что делал полицейский информатор у храма, где, кроме нас с Элистером, никого не было? А все оказалось просто. Дело в том, что это для Стайна приезд десанта из Калькутты выглядел диверсией Джошуа — Уайтмена против него, Стайна. Но теперь поставьте себя на место Тамби Джошуа, очень осторожного человека. Он-то знал, что калькуттцы приехали вовсе не для того, чтобы ему помогать. А тогда — зачем?

— И ваш Тамби приставил к каждому из приезжих слежку. Ну, конечно же, — с удовольствием проговорил Эшенден.

— Сначала китайца, который следил за нами у Змеиного храма и был убит. Вот когда Тамби начал бояться уже всерьез. Поэтому приставил двоих, оба индийцы, они следовали за нами с Элистером в день его… исчезновения. Инспектор Коркоран скандалил, что здешняя полиция следит за ним и прочими приезжими, — грустно усмехнулась я. — И Элистер говорил, что у Коркорана есть какая-то тетрадь, куда он все эти факты записывал и грозился эту тетрадь показать кому следует. Я какое-то время думала, что из-за нее Корки и был убит. А оказывается, никому эта тетрадка не была нужна, разве что Тамби. Более того, из-за странного поведения Тамби я его очень долго подозревала. Сначала, когда я еще верила в динамитную версию, — потому что Тамби индиец, а речь ведь шла о Ганди. Потом я его подозревала, потому что он вполне бы мог придумать эту историю с палочками — индиец, в чьих руках находится отряд китайских головорезов, попробуй догадайся до такого. Очень эффектно, пока не сообразишь, что англичанину так же выгодно показать пальцем на другую расу.

— Вилли, а не пойти ли нам сегодня в чистое место, где можно поесть палочками? — неожиданно предложил Джеральд. — Не то чтобы я так любил оружие, но ведь палочки — это же, оказывается, интересно.

— Не раньше, чем я пойму, что и как делать с этой бандой, — отозвался великий литератор. — Не мое дело, конечно, разгонят и без меня, но хочется расставить все точки и запятые правильно.

— О, эта банда… Тут все было довольно просто. Полицейскому, да еще такого ранга, как Стайн, ничего не стоит поинтересоваться, у кого из только что приехавших в страну китайцев возникли проблемы с Мау Ва Кун. Места, где задают вопросы. Иммиграции. Там, как ни странно, довольно четко видят, какого рода людей лучше не впускать. Вопросы они задавать и правда умеют. Далее Стайну оставалось помочь таким людям все-таки въехать в страну. Сделать им фальшивые документы, что-то в таком роде — и дальше держать их на крючке. Это не армия убийц — суть дела сначала была иной. На рикшах очень удобно развозить контрабандный опиум. Ну, а пуллеры очень быстро должны были сообразить, что заняты чем-то незаконным. И что крючок увязает все глубже. И когда оказалось, что, ко всему, надо еще и убить кого-то, — ну, это вряд ли стало большой неожиданностью. Банда, кстати, была организована очень грамотно. Улик против Стайна — никаких. Он нашел тут человека, погибающего от того же самого опиума, дал ему кредит или просто записал на него двадцать рикш — ведь все эти повозки имеют регистрационный номер, и вдобавок зарегистрированного владельца. Видимо, для самого этого человека такая сделка выглядела как протянутая белым собратом рука помощи. А теперь представьте себе — китайскую банду или одного из нее арестовывают за незаконную торговлю опиумом. Так ведь владелец рикш — опиумоман, да еще и человек, лет десять проведший в Китае, говорящий на всех его мыслимых диалектах. Вот вам и злодей. Что бы этот злодей ни рассказывал. Ну, и вообще, представьте эту картину: кто угодно, тем более — индиец-инспектор, пытается обвинить своего начальника-англичанина на основании показаний какого-то там опиумомана.

— А палочки? — напомнил неумолимый Джеральд.

— Эту занятную историю века этак из восемнадцатого мог рассказать Стайну этот самый несчастный, который про китайцев знает все. А я узнала ее из одной старой книги… Кстати, надо сделать так, чтобы Тамби оставил этого несчастного в покое. Его надо лечить, а не арестовывать. Но тут я сама смогу этого от него добиться, как мне кажется. Теперь, с самоубийством Стайна, все это будет просто. Я успела. Торопиться мне надо было не столько к вашему приезду, господа, сколько для того, чтобы не давать Стайну никакого отдыха, показывать, что события опережают все, что он мог бы задумать, а тут еще Элистер, который так и остается недоступным, Тамби, как неприступная крепость. Ну, и я. В общем, много свидетелей так и не удается ликвидировать. Что остается?

— Вы решили не давать Стайну отдыха? Вы сильно рисковали, — констатировал Эшенден.

— Я рисковала бы больше, если бы дала время Стайну все обдумать и начать действовать спокойно, — возразила я. — Он ведь мог бы, для выявления Элистера, ну — захватить меня, начать допрашивать, да что угодно. Добраться и до Тамби. Я только сейчас понимаю, как мне должно было быть страшно.

— А как вы его провоцировали — через объявления в газете? — весело поинтересовался Джеральд.

— Именно так, — подтвердила я (Эшенден, довольный, улыбнулся). — Не объявления, а статьи. Одной хватило. Ну, что еще… Что меня поразило, когда я, несчастный любитель, пыталась все это распутать, — сколько народу знало или о какой-то части истории, или обо всем сразу. В нашем городе не то чтобы все всё знают, а это как… письменный стол с ящичками (тут я показала подбородком на сооружение, стоявшее за спиной Эшендена, от меня прямо и чуть вправо, в углу). В одном ящике лежит какая-то информация, но от соседнего ящика его отделяет глухая стенка. И снаружи тоже ничего не видно.

— И что, много народа знало, что высокий чин полиции, англичанин, наладил поставки контрабандного опиума? — поинтересовался Эшенден.

— Такое ощущение, что китайцы знали все до единого. Триады знали, потому что подозрение падало на них, а ведь триады относятся к опиуму с ненавистью. Китайцы с Нортхэм-роуд, похоже, тоже догадывались. Ведь это их доходы подрывались контрабандой. Тамби знал почти все. Но, к счастью для вас, заговор калькуттцев против Ганди не был известен никому. Ну, а теперь, с самоубийством Стайна…

— А стоит ли нас учить заметать пыль под ковер, — заметил Эшенден. — Мы это умеем и сами кого угодно научим. И, поскольку вы уже третий раз употребили это слово — «самоубийство»… Ну, допустим, Лайонелл Стайн понял, что проиграл, — и зачем ему было снимать комнату в гостинице, раздеваться там почти догола, ложиться на кровать и стрелять в себя левой рукой через подушку?

Повисло молчание. Я застыла, уставившись на сверкающие носки его туфель. Подняла пальцы к вискам, чувствуя, что не остановлю этим наползающую на лицо багровую краску.

— Предположим, — сказала я наконец, так же глядя вниз, — что вы узнаете, что некая женщина защищала свою жизнь и жизнь любимого человека, и ей пришлось…

Я подняла глаза и запнулась. Казалось, колесо Мандалы сделало полный круг — я снова входила с робостью и надеждой в эту комнату и замирала, увидев человека с неподвижным взглядом.

Но сейчас в его взгляде было лишь искреннее любопытство. Наконец, он выпустил в потолок сладкий клуб дыма моей сигары. И произнес приговор, следя за этим дымом, слоившимся под потолком:

— Эта женщина, скажу я вам, избавила колониальную службу его величества от массы проблем, взяв на себя то, что господин Стайн действительно должен был сделать сам. Ее можно лишь поблагодарить. Я знал минимум трех женщин, которые убивали своих мужей или возлюбленных самым беспощадным образом, из-за денег, похоти или ненависти, и смотрели потом в глаза окружающим, которые знали все — но ничего с этой дамой не могли сделать. Кстати, мои малайские рассказы — в том числе те, где все эти истории беззастенчиво приводятся, — очень и очень неплохо продаются у вас в городе, и вам стоит только открыть книгу. Женщины, знаете ли… А тут совсем другой случай. Но на будущее я посоветовал бы этой женщине не путать правую руку своей жертвы с левой. А вместо подушки, если уж вам так надо стрелять тихо, пользоваться каким-нибудь предметом одежды, который можно, не вызывая ничьего удивления, превратить потом в аккуратный сверток и вынести из отеля. Понятно, что с подушкой в руке вы из него выходить не захотели, да еще с такой, которая роняет по всей улице перья из проделанной дырки.

19. Фаду «Амалия»

В абсолютной тишине раздалось робкое поскрипывание ножек стула по полу. Джеральд, с прижатым к губам пальцем, встал, изогнувшись крючком, на цыпочках пошел куда-то в глубину комнаты, к белому облаку москитной сетки. Оттуда оглянулся и, не разгибаясь и не отнимая пальца от губ, замер, выпучив глаза и изображая ужас.

Мы с Эшенденом, остававшиеся на стульях, тихо засмеялись.

— А теперь исключительно ради любопытства, — перевела дыхание я. — Когда мы только с вами познакомились, то я вышла отсюда немного…

— Переполненная новой информацией, да, продолжайте…

— Вот именно это, господин Эшенден, — информация. И только сейчас я начинаю понимать, что вы сделали. Вы передали человеку, которого видели в первый раз, информацию настолько жуткую, что, как я понимаю, до сих пор этот секрет на нашем острове знают разве что еще двое. Сейчас мне даже кажется, что все это было сном, и никто не хотел убить здесь, на нашей Пенанг-стрит, самого, возможно, знаменитого человека во всем мире — не было ничего, не было. Так вот, как вы не побоялись это сделать?

— Ничего не было? — Тут великий человек начал… пожалуй, улыбаться — впадина его рта стала еще резче, а потом опущенные книзу углы губ все-таки дернулись вверх. — Вот и отлично, продолжайте так думать. Надеюсь, что вам и в голову не придет хоть кому-то об этом рассказывать. Когда-либо вообще в вашей жизни. Не было — значит, не было. А отвечая прямо на ваш вопрос… Если я что-то умею в жизни, так это наблюдать за людьми. И что я увидел? Молодую женщину интересного возраста. Двадцать восемь? Нет, уже двадцать девять. Знаете, есть вещи, которые очень молодому человеку говорить бесполезно. Можно только его использовать, мягко направлять на цель. Двадцать девять, однако, — это когда мужчина только-только начинает понимать, на что он годится, чего хочет, что из него может получиться. А женщина в этом возрасте вдобавок часто стремится начать жизнь сначала, понять, для чего она вообще прожила все эти годы. Очень удачный момент, чтобы помочь ей в этом деле. А в случае с вами — да, я видел вас тогда в первый раз. И не без любопытства говорил себе: передо мной человек, который два с лишним года — это после вашего возвращения из Америки, верно? — успешно изображал из себя не то, что он есть. Вы обманули всех, выдавая себя за скромного администратора кабаре, обитателя небольшого домика и так далее. Неважно, зачем это вам понадобилось, — важно, что это вам удалось. И это не все. Вы сумели к тому моменту обмануть, как мне тогда казалось, одновременно и полицию всего Пенанга, и какую-то серьезную банду, спрятав вашего возлюбленного так, что его, кстати, и до сих пор не могут найти. И сделали это, выдержав немалое давление. И что — это, по-вашему, человек, которому нельзя сказать то, что я сказал?

Тут мой собеседник чуть перевел дыхание и посмотрел на меня с некоторым сомнением. А потом все же решился:

— Ну, и тут имелась небольшая техническая проблема. Хоть кто-то должен был заниматься этим делом, зная его исходную точку. Кому из инспекторов, по-вашему, можно было официально рассказать всю эту историю про идиотское покушение? А, не зная ее, они и до сих пор наверняка не могут понять, что творится. Вы же, кроме того, что у вас был очень сильный мотив для активной работы, — вы, с точки зрения официальной, как бы не существуете. Ну, почти так же, как я официально не существую. Отличная команда — писатель и владелица кабаре. А как иначе нам было сдвинуть с места это дело?

Я смотрела на него и тоже улыбалась.

— Ну, что ж, тогда пора переходить к финалу, — сказала, наконец, я. — Первое: я не могу запретить вам вытворять что угодно во всех ваших колониях, но хотя бы в моем городе Мохандаса Ганди больше никто убивать не будет.

— Вы хотите заставить хозяев империи сделать то, что они и без вас уже твердо решили? — поинтересовался господин Эшенден. — Нога Ганди не ступит на вашу землю. Он в следующем году или поедет в Лондон на конференцию, или попадет в тюрьму — ему там будет безопаснее. Это твердо.

— Так, значит — теперь второе, — продолжила я. — Элистер Макларен провел две с лишним недели в самовольном отпуске. Я хочу, чтобы он не просто вышел из своего убежища, а вышел из него с честью, стал знаменитым в своей службе человеком, легендой. И отправился оттуда сразу на корабль. Сейчас я опишу, каким образом это должно выглядеть.

— Подтверждаю, — сказал мой могущественный собеседник. — В Калькутте, собственно говоря, примерно так и настроены — после обмена телеграммами со мной и парой других лиц. Уметь уцелеть, когда все прочие убиты? Это не пустяк. Но — сразу на корабль? Вы уверены? Где же ваша награда за все? Вы могли бы попросить меня…

— Уверена, — сказала я. — Вы же пишете пьесы. Куда мне его вести до корабля? Мы уже были тут везде, где могли побывать. Сделали все, что могли сделать. Пьеса лишится динамизма. Финал будет безнадежно испорчен.

Последовала долгая пауза.

— Если это все, дорогая госпожа де Соза, — сказал Эшенден, — то позвольте вам сказать, что я не удивлен, что вы не просите ничего для себя, — мы оба знаем, что у вас, как и у меня, все есть (тут мы невесело улыбнулись друг другу). Итак, пора вам все-таки признаться, куда вы девали вашего замечательного молодого человека — ведь итогом нашей сделки должно стать его освобождение? Я жду в нетерпении. Как же мы с вами обсудим процедуру этого самого освобождения, если я не узнаю в процессе, куда он девался? Ну, и вообще — вы же не думаете, что как только я услышу от вас его адрес, то с криком побегу к телефонному аппарату и пошлю по этому адресу наряд сикхов? Для таких штук хватило бы и местной полиции, а я мог бы отправиться обратно на свой Лазурный Берег. Итак, Элистер Макларен?..

— Не возражала бы, если бы вы называли меня просто Амалией, — сказала я. — Надеюсь, что я не слишком американизирована?

И, глубоко вздохнув, рассказала, наконец, все. Завершив рассказ подробным описанием процедуры будущего освобождения Элистера.

Мой голос смолк, а господин Эшенден так и остался на мгновение-другое неподвижным среди облаков сигарного дыма, как Будда среди курений в храме.

И тут пахнущий морем ветер легко унес этот дым, и человек с глазами рептилии пошевелился.

— Потрясающе, — выговорил он с завистливой тоской в голосе. — Вот, значит, как. Ах, какая история пропадает навеки. Я уже, кажется, говорил вам, что здешним жителям, особенно сингапурцам, я совсем не нравлюсь. Из-за той, прежней книжки моих рассказов. Я написал их после первой своей поездки сюда, еще в 1922 году. Сборник дошел до Малайи. Прототипы и их друзья по клубам узнали себя — и вот, представьте, сколько лет прошло, но, когда я только что был в Сингапуре, местная газета не преминула опубликовать передовую, в которой мне советуют избрать себе другую территорию для поиска материала к моим рассказам. А мне бы хотелось выбрать именно ее, вновь и вновь. То, что я от вас сейчас услышал, — ведь другой, совсем другой мир… Той Малайи больше нет. Наверное, и вот эта, ваша, сегодняшняя, уйдет — а жаль.

— Мне нужен один день, чтобы окончательно все завершить, — сказала я. — То есть завтрашний. И для вас будет как раз достаточно времени, чтобы подготовить послезавтрашнюю церемонию. Вы все насчет нее подтверждаете? Ваше слово сохраняет силу?

— Еще как, — сказал он, и глаза его блеснули. — И я действительно увижу Белое видение?

— Еще как, — в тон ему ответила я. — Ну, а дальше мы расстанемся, и все вернется в исходную точку, будто бы ничего не происходило.

— А вот такого в жизни не бывает, — улыбнулся он. — Чтобы я отказался от роскоши общаться иногда с человеком, который так непохож на всех других, всегда в толпе — и в то же время непрерывно сознает свою особость в ней? И не надейтесь. Мы еще встретимся, дорогая Амалия.

— Что вы знаете о таких, как я, существующих отдельно от других? — с горечью спросила я.

Глаза господина Эшендена приобрели выражение непередаваемой победной иронии.

Я перевела глаза на Джеральда, молчаливо стоявшего с сигарой у стенки, вернулась взглядом к господину Эшендену. Потом снова посмотрела на них обоих.

И медленно кивнула.

— Вилли, ты хотел, чтобы я тебе что-то важное напомнил, — мягко сказал Джеральд, совсем как в тот, прошлый раз.

— Это важное, дорогая Амалия, — коктейль, точнее — мартини, для которого сейчас как раз пришло время, — сказал великий драматург, ступая лакированными туфлями в сторону платяного шкафа. — Как оно приходит для него ежедневно вот уже сколько лет, даже если мы с Джеральдом сидим где-нибудь в джунглях. Еще одним секретом меньше… И почему бы вам не присоединиться и не выпить со мной этот неизбежный, как закат солнца, напиток? Мы оба его заслужили.

— И мы поговорим, наконец, о литературных новинках? — осведомилась я.

— Если нет иного выхода, — пробурчал он.

…Юноша в униформе с золотыми пуговицами, как и в прошлое мое посещение, выбирал щипчиками окурки из крупного песка монументальной пепельницы у входа «Истерн энд Ориентл». В мою голову закралось подозрение, что он попросту всегда стоит со своим инструментом на этом месте, не сходя с него до конца смены.

Белое видение не надо было готовить к появлению на свет — мне оставалось сделать нечто иное, буквально пустяки.

Работает ли еще кто-то в здании полиции?

Телефон, туго вращающийся диск, мои пальцы с длинными ногтями, царапающие перламутр с большими черными цифрами.

— Инспектора Тамби Джошуа, пожалуйста. Да. Амалия де Соза, с которой теперь можно спокойно разговаривать. Так и скажите.

Я представила себе похожие на фортепианные клавиши белые рычажки этого неподъемного сооружения, переключающиеся с усилием.

К телефону он на этот раз подошел сразу.

— Тамби, спасибо тебе за имя Энтони Дж. Херберта-младшего. А теперь возьми список рикш, которые он сдает в аренду, и имена пуллеров, которые эти повозки арендуют. И ты получишь свою банду. Особое внимание обрати на того, у которого только-только затянувшаяся револьверная рана где-то на боку. Если, конечно, эти пуллеры еще здесь, а не плывут на лодочках куда-нибудь в Сиам. Да, и мы тут с одним человеком, имя которого ты знаешь — он только что вернулся из Сингапура, — немножко посовещались и пришли к заключению, что сам Херберт-младший мог бы и дальше оставаться в счастливом неведении обо всем происходящем. Если ты не возражаешь. Он все равно бы много тебе не рассказал. Да, Тамби, а ты уже снял эту шумную охрану со своего дома? Пора поспать в тишине, верно?

Очень трудно увидеть улыбку по телефону. Но, кажется, сейчас мне это удалось.

Я представила себе, как в ближайшие дни Тамби на своем дрянном черном «форде», как рыцарь на белом коне, носится по городу, арестовывает пуллеров и громит лавки с нелегальным опиумом. И теперь улыбнулась уже сама.

…Вечер, нет — уже глухая ночь, каким-то мистическим образом кабаре оказалось в этот раз набитым до отказа. Что вы хотите от города, в котором если не все всё знают, то хотя бы чувствуют.

В голове — аккорды меди. Только черные джазисты из Нового Орлеана умеют грустную музыку делать так, что она получается до странности радостной, а от веселой хочется плакать. Филиппинцы в моем кабаре не смогут этого никогда. Слишком оптимистичные ребята.

Последние нетрезвые голоса снизу. Магда, прекрасная как королева в своих блестках по всему телу, сидит, с чуть повисшими мешочками под глазами, в кресле напротив. Она абсолютно спокойна.

— Стайн был левшой? — сурово спрашиваю ее я. — А если нет, то какого же черта он застрелился левой рукой, да еще через подушку?

— Потому что там, где у него была правая рука, как и правый висок, находилась стена, — капризно отзывается Магда. — Что же мне было — попросить его подвинуться?

Пауза. Магда гладит лежащий на коленях саксофон, как кошку. Медово-золотые бока его победно блестят.

— Я же из Чикаго, моя дорогая, — прерывает, наконец, паузу она. — Ну, или проработала там чертову кучу лет. Очень полезный опыт, знаешь ли. М-да. И как ты догадалась?

— Во-первых, Танджун Бунга, — загадочно отвечаю я.

— Что — Танджун Бунга?

— Когда ты в первый раз мне сказала, что общаешься со Стайном в клубе пловцов, я как-то не обратила на это внимания. Но в следующий раз тебе взбрело в голову назвать еще и имя клуба — «Танджун Бунга». Вот тут у меня в голове и всплыло, что этот клуб — не для всех, англичане держат его только для мужчин, а для женщин и детей как раз сейчас они завершают стройку бассейна с морской водой. Так что было ясно, о каких гимнастических упражнениях со Стайном идет речь.

— О, дьявол, — мрачно говорит Магда. — Могла бы знать, с кем имею дело.

— А дальше все было еще проще. В «Ен Кенге» я подслушала, что Стайн постоянно встречался здесь со своими информаторами. Причем заставлял служащих открывать заднюю дверь на галерею и исчезать, так что информаторы эти оставались анонимными. Кажется, всевидящие китайские коридорные либо действительно старались не лезть в его секреты, либо им надоело это делать. И в любом случае болтают они только друг с другом, после чего их секреты знает весь город — китайская его часть. Но не полиция. Ну, а мне-то давно известно, что ты знаешь до мелочей оба отеля. И что от «Ен Кенга», куда ты время от времени переезжаешь, до твоего нынешнего «Чун Кинга», или «Чунцина», ярдов сто спереди, по улице — и столько же сзади обоих отелей. Где, как я обнаружила, уже тропинка протоптана среди этих бананов и слоновьей травы. От одного отеля до другого.

— Хм, скажешь тоже, тропинка, — смущается Магда. — Ну, в конце-то концов, девушке же нужен иногда мужчина. Хоть раз в неделю. А этот был не так уж и плох — в определенном смысле, конечно.

— А в остальных смыслах, — подхватываю я, — он держал на крючке несчастного Тони. Каким образом это началось, не расскажешь?

— Ах, все-таки есть что-то, чего ты не знаешь? Да ни на каком крючке он его не держал вообще. Как казалось Тони, по крайней мере. Это только мне ничего не казалось. А так — та самая история, с некоторыми деньгами из Шанхая, из европейского сеттльмента. Не дают человеку спокойно свести самого себя в могилу…

— Теперь — дадут. Если мы его не вылечим, конечно. Так, ну а что же все-таки произошло? Я ведь начала внимательно изучать списки тех, кто заказал билеты то ли на лайнер, то ли на поезд — и никакого Стайна не обнаружила.

— О, моя дорогая, — какой еще Стайн? Он показал мне тогда в гостинице два фальшивых паспорта на имя мистера и миссис Огастус Рейли. Вот тут-то я поняла, что дело дрянь, и сейчас мужчину следует хорошо расслабить, желательно так, чтобы он еще и заснул на минуточку…

— Рейли! Ну конечно, я видела это имя, когда изучала списки!..

— А вот я как-то его всерьез не видела. Потому что перед отъездом он бы попросту пристрелил Тони, без всяких там палочек для еды. И тебя бы прикончил, моя дорогая. И твоего очаровательного юношу — если бы до него добрался. Ну, и, ясное дело — …

Магда смущенно разводит руками.

— И меня за компанию. Новую жизнь надо начинать с чистой страницы, без всяких там миссис Рейли, ты же понимаешь. Что он думал — что обманет меня этими паспортами? Он просто пытался выиграть таким путем день-два, чтобы я ему не вредила: вдруг получится, вдруг я поверю? И тут ты от меня начинаешь требовать, чтобы я тебе устроила со Стайном встречу! Нашла кого допрашивать. Получила бы на этой встрече пулю, вот и все.

С улицы, где в темноте отдыхает влажная зелень газонов и другая растительность, начинает доноситься хор лягушек, иногда заглушаемый басом лягушки-ревуна.

— Ладно, хватит говорить о грустном. Выпускай уж своего молодого человека — куда там ты его запрятала, священником в католическую церковь, с выбриванием тонзуры, или переодела китайским поваром? Передай от меня привет. Скажи, есть такая тетя Магда, пристрелила твоего злодея, желает счастья.

Две дамы показывают друг другу зубы (мои, естественно, оказываются больше).

— Завтра, — сообщаю я. — Церемония выпуска из заточения назначена на завтра. Чтобы пуллеры, которых как раз сейчас начинают забирать в полицию, не помешали — а то кто их знает. Он сдается на руки джентльменам из полиции на пристани и в тот же час возвращается в Калькутту.

Пауза.

— Вот и все, — говорит Магда, и углы ее губ опускаются. — Я осталась… с саксофоном. Что, согласись, все-таки неплохо. Надо бы теперь написать для него хорошую пьесу. Примерно такую: сначала долгий, высокий звук на «ля»… Потом…

И она замолкает, иногда отбивая ритм пальцами по подлокотнику.

— Кто бы написал пьесу про меня, — говорю я. — Про ту, которая осталась даже без саксофона. Нет, лучше… фаду. Настоящую лиссабонскую фаду. Она так бы и называлась — «Фаду Амалия». Я бы слушала ее на заезженной шипящей пластинке и тихонько подпевала, жалея сама себя. Может, кто-то еще напишет?

В ночи чуть звякнул далекий звонок велосипеда, в канаве неподалеку проревела лягушка голосом уходящего океанского лайнера.

— Ничего, вот скоро пойдут дожди, — утешила меня Магда.

20. Любовь умирает сама

— …Вы не представляете, Амалия, в каком райском уголке живете. Найти на берегу место, где нет людей на милю вокруг, пляж с личными пальмами? В Калькутте и вообще в Индии об этом можно забыть. А тут, если кто-то начнет к нам сейчас подползать, зловеще размахивая палочками для еды…

— То мы увидим их издалека, вы покажете свой револьвер, и они убегут. В море, Элистер. Оно теплое и нежное. Такое, как я. И у меня тоже нет никакого глупого купального костюма.

Нет, это будет не завтра. Это уже было — две недели назад, на Танджун Бунга, и не повторится. Было утром того дня, когда мы, счастливые и добрые ко всему миру, ворвались в «Раннимед», а потом, прижимаясь друг к другу, танцевали под торжественные звуки кларнетов Лима и дальше прорывались из отеля в ночь на краденом автомобиле.

Элистер, sinto muita falta tua. Мне тебя очень не хватает.

— Нет, все-таки это ужасно — говорить с тобой на этом английском, где нет слова «ты». А это ваше «you» — в нем так и звучит холодное «вы, Элистер», «вы, Амалия».

— Мы перейдем в конце концов на португальский?

— Если меня очень попросить, я еще не тому могу научить любимого человека. Причем прямо сейчас. А они все будут на нас смотреть, с расстояния в милю, и страшно завидовать.

…Мы снова начинаем с того, что, как и в прошлый раз, моем друг друга — только не по-настоящему, а морской водой, сначала осторожно и робко, а потом все смелее задерживая руки на самых нежных частях. И учим друг друга мыть их, причем Элистер страшно смущается. А потом пытаемся здесь же, в прибое, сделать друг с другом и все остальное; нас валит на бок волна, оба смеемся. И взбегаем на ровный и чистый песок, открытые всему пляжу.

— Meu ben, прошлый раз был твой праздник. А сейчас я хочу… я хочу… eu quero sentir a flor com caule ardente que desabrocha dentro de mim.

— Эу керу сентир?.. Флор — это цветок? Переведи…

— Никогда. Вот это — никогда. Да, цветок… Ты лежишь на спине, вот так. И принимаешь меня на руки. И я буду сейчас делать что хочу, очень медленно. А тебе за это… я позволю… смотреть на мое лицо. Все время, сколько хочешь.

И цветок с пылающим стеблем действительно распускается внутри меня, я закрываю глаза и медленно, очень медленно двигаю бедрами — они становятся тяжелыми, а хочется, чтобы были еще тяжелее. Еще хочется повиснуть в его руках, как счастливая кошка, и только сжимать ноги, двигаясь вновь и вновь.

И, наконец, снова в море, которое теперь кажется легким и прохладным.

— Амалия, поразительное дело, но, пока мы все это делали, нас снова не убили. Как нам везет!

— Не убьют. Мы убежим. Мы станем тайно путешествовать по свету, а люди с палочками будут гнаться за нами по пятам, гремя своими колясками.

— Надо только решить, куда. И тогда пойти к Корки, клянчить деньги. Он такой, как бы это сказать, хозяйственный. У одних людей денег нет никогда, сколько бы они ни зарабатывали. У Корки все наоборот. Он замечательный парень, Амалия, — по-моему, он все про нас знает и очень одобряет. И завидует. Но деньги даст. Вот увидите. И еще он отличный сыщик, и прекрасно стреляет. Не то что я.

— Он потеряет деньги, Элистер. Вы не сможете ему их отдать. Собираетесь с ним ехать в Алор-Стар? Вот при случае попросите там кого-то показать вам дом одного англичанина, который имел глупость бросить всем вызов и жениться на очаровательной малайке. Этот человек думал, что может все. Потому что он закончил Клифтон-колледж, у него был отличный послужной список, награды. Но ничего не помогло. Сейчас он живет тем, что ему иногда подбрасывают деньги друзья. Причем друзья эти по большей части сиамцы, а отнюдь не англичане. Его бунгало ваши соотечественники рассматривают с шоссе в бинокль, потом печально качают головами и едут дальше. Вот и вы с Корки запаситесь биноклем. Очень поучительно.

— Знаю, Амалия, уже все знаю. У нас в Индии несколько другие нравы, но в сущности похоже.

— Ах, уже… А вам успели рассказать, какая здесь репутация у евразиек? Дело в том, что при бабушке Виктории тут было еще мало белых женщин, и первые колонисты постоянно попадали во всякие истории с вот такими, как я. В итоге здесь все знают, что евразийки неудержимо сексуальны и соблазняют англичан.

— Боже мой, как похоже!

— Сама удивляюсь.

— В общем, первая проблема — чтобы не убили прямо сегодня, вторая — как победить всех вот в этой истории, которая еще интереснее.

— Какие интересные проблемы, дорогой Элистер.

— Зато веселее будет жить. Вы знаете, что получается, когда я всерьез за что-то берусь?

— Уже заметила. Получается хорошо.

— Я становлюсь злым. И упорным. И не отступаю.

— И это очень мило. А пока — мы путешествуем. У ваших родителей в Дарджилинге мы уже побывали…

— Амалия, а кто были ваши родители?

— О, это такая история… Началось с того, что один португалец, он… занимался корабельным бизнесом, приехал сюда и встретил мою маму. И дальше были шуточки — как у нас с вами, — но все же другие, насчет того, что у них была одинаковая фамилия, де Соза. Это как у вас — Джексон. Они сначала звали друг друга «брат» и «сестра». Ну, а потом — неудержимая евразийская соблазнительность… Тут уже он начал звать маму «принцесса».

— А это было правдой?

— Не совсем, очень отдаленное родство с кем-то из семьи Чакрабонов в Сиаме, и еще с домом султана Кедаха.

— Кто такой этот Чакрабон, дьявол его возьми?

— Король, естественно. Королевская семья Сиама.

— Боже ты мой? Ваша матушка — настоящая принцесса?

— О, ну вообще-то она была трудолюбивым преподавателем истории в нескольких здешних школах — в нашей, то есть в монастыре, и еще у Сент-Джорджа…

— Конечно же, истории! Я мог бы догадаться — вот теперь понятно, откуда у вас это…

— Но слушайте дальше. Он уехал в Лиссабон. Как в таких случаях и бывает, родилась я. Он написал маме письмо о том, что уже все равно что женился на ней. Но смог выбраться сюда только через восемь лет. И ведь женился. И снова уехал, приехал… А потом я отправилась в Англию учиться, а он понесся сюда, потому что это был девятнадцатый год. Вы помните, что было в девятнадцатом году?

— Кончилась война. И начались болезни.

— Вот именно, болезни. В Европе — испанка. У нас тут — оспа, малярия, даже чума. В Пенанге люди умирали сотнями. А он хотел увезти отсюда маму хоть в Китай, хоть в Бразилию. Уже в Рангуне, совсем рядом, получил телеграмму — не приезжай, я чем-то заразилась. Приехал все-таки, заразился сам. И вот я узнаю, сидя в Лондоне, что домик со стеклянным шаром на крыше теперь — целиком мой. Я до сих пор иногда думаю, что они просто куда-то ухали вдвоем. И только сейчас понимаю, как мне повезло. Рядом со мной, в моем доме, была самая настоящая история любви, а я тогда даже не думала, что бывает по-другому. Для многих любовь бывает только в говорилках, этом вот дурацком синематографе.

— Мне просто нечего сказать.

— Есть, мы же хотели отправиться в путешествие. Итак, Макао. Это португальская территория, и там уже англичанину предстоит чувствовать себя не самым первосортным человеком. Макао… всего-навсего такой маленький городок на холмах, с множеством португальских домиков. Там можно просто ничего не делать, а еще есть шанс отлично поесть, потом снова поесть и вообще раскормиться, как два поросенка. Хотя говорят, что лучший в этой части света ужин — в Нидерландской Индии, где-нибудь в Батавии, с ее ристафелем, подающимся в громадной супнице. А вот на коктейли лучше всего ехать, как ни странно, сюда, в Малайю. Плантаторский бар в Негри-Сембилане — второй по длине в мире. А первый в Шанхае. Все, Элистер, мы едем в Шанхай.

— Бедный Корки, откуда у него столько денег? Но он стерпит и найдет, потому что он умный.

— Пустяки, Элистер, мы займем денег в банке, купим в Макао отель, в котором остановимся, а когда будем уезжать — продадим его с прибылью. Корки все отдадим, и мне, кстати, он тоже очень нравится, как бы с ним пообщаться сегодня вечером. Итак, Шанхай. Это совсем не Макао. Все-таки четвертый город мира, после Лондона, Нью-Йорка и Токио. И вот там… Там белый человек отдыхает всерьез, опиум входит в стоимость гостиничного номера. И еще какой-то белый порошок из опиума, дрянь жуткая. Жить лучше не в международном сеттльменте, а во французской концессии, там чуть спокойнее. И можно познакомиться с экзотическими девушками известной профессии, каждая из которых сообщит вам, что она — русская княжна. А некоторые при этом и вправду ими окажутся.

— Амалия, зачем мне княжна, если у меня есть принцесса?

— Одну княжну один раз — можно, я постараюсь не ревновать. Все, расплачиваемся с княжной. Смотрим город. Набережная реки Бунд, знаменитая Нанкин-роуд. Небоскребы, почти как в Нью-Йорке. И идем в самый великий клуб мира. Потому что он так и называется — Great World, на перекрестке Тильбет-роуд и авеню Эдварда Седьмого. Заходим — и начинается. Первый этаж — игровые столы, поющие девушки, фокусники, слот-машины, птицы в клетках, веера, курения, акробаты. Девушки в чеонгзамах с разрезом от бедра. На втором — рестораны, сверчки в клетках, парикмахеры, сутенеры, прочищатели ушей. На третьем — жонглеры, лекари, мороженое, фотографы, девушки с разрезом выше пояса. Четвертый — столы, рулетка, массаж и несколько оркестров в одной зале. Пятый этаж — девушки с разрезом от подмышек, воздушные шарики, маски, зеркальный лабиринт, храм.

— Выходим на улицу — а там миллион китайцев, и все с палочками для еды. Нет уж, в Индию, Амалия, скорее в Индию. Купите и продайте этот шанхайский клуб, и вы увидите страну, которой просто не может быть.

— Калькутта? Вы хотите показать мне свой город?

— А знаете ли, не очень и хочется. Здесь у вас бесконечно очаровательный городок, чистый, потому что у вас везде много воды, и зелень растет где угодно. Но это маленький город. Калькутта — это то же самое, только увеличенное, огромное. Такие же английские колоннады и ротонды, такой же газон в центре города — но громадный, целый парк. Мост — жуткий мост, гигантский, появляется непонятно откуда и идет в никуда. Сотни тысяч людей. Нет, Амалия, сначала мы напугаем родителей в Дарджилинге и через сутки будем совсем в другом месте. В городе, которого еще нет. У дворцов, которые еще как бы не совсем реальны. И вот тут, Амалия, вот тут…

Элистер закидывает голову к небу, мокрые волосы ложатся сзади на плечи. Глаза его блестят.

— Что за город, которого нет, Элистер?

— Дели, моя дорогая. Дели. Это наша будущая столица.

— Будущая? Я слышала, что она уже лет двадцать как действующая?

— О, что вы, Амалия. В 1911 году лишь объявили о переносе столицы из Калькутты. Но ведь потом была война. И всерьез строят ее только сейчас. Ведь в одиннадцатом году Дели — это была одна очень колоритная древняя улица, начинающаяся от ворот Красного форта. И еще несколько поселений, и куча старых развалившихся крепостей. И вот нашелся человек, который в середине всего этого прорезал громадную аллею, обсаженную деревьями. От древнего холма Райзина до самого горизонта.

— Что за человек? Лорд Керзон?

— Да какой там Керзон. Мелкий архитектор Эдвин Лютиенс. Всю жизнь строил домики под Лондоном для богатых заказчиков. Затем как-то втерся в делийский плановый совет. У нас в Калькутте все шутят, что это потому, что его жена приходилась кем-то жене кого-то из вице-королей. Но, Амалия, Лютиенс оказался гением. Никто из архитекторов мира с такой дерзостью и щедростью не использовал несколько миль пустоты. И само небо тоже — оно у него тоже часть ансамбля. Лютиенс создал Раджпатх — Путь царей. Вот эту аллею строго с запада на восток. От холма Райзина до горизонта. А на холме — о, что он там сделал, Амалия! Я не видел весь мир, конечно. Но — мне страшно сказать — кажется, в Дели будет самый грандиозный ансамбль на земле. О чем вы там думаете?

— О всяких пустяках. О том, как хорошо устроен этот мир. Зачем вроде бы делать так, чтобы на берегу моря лежал такой большой человек, как ты? А оказывается, затем, чтобы маленький человек вот так вот улегся на нем, носом в его плечо, как в подушку. И лежал бы во всю свою длину, а ноги большого человека все равно торчат далеко-далеко. А птицы, если они над нами сейчас пролетят, увидят зрелище, от которого покраснеют. Птицы краснеют или нет? То самое зрелище, что ты наблюдал, сколько хотел, в комнате на той непристойной улице. Я теперь знаю, что очень хороша сзади. Но говори, говори — ты был в Дели недавно?

— Месяц назад. Амалия, и видел то, что сделал на холме этот Лютиенс со своим другом Хербом Бейкером… Это дворец вице-короля, перед ним площадь, по ее сторонам здания секретариата. Не то чтобы купол дворца очень высокий — но ведь он на холме, на который ты идешь постепенно, идешь, и вокруг тебя вырастают стены розового песчаника, и другого камня, цвета сливок. Колонны, ротонды, киоски. А впереди выплывает из дымки — вся эта делийская пыль — грандиозный купол дворца. Центр мира.

— Индии, все же?

— А вот не знаю. Наши называют это «имперский сон в камне». Ведь все с нуля, город на ровном месте. Лютиенс с Бейкером сделали не одну площадь. А целый город-парк. Аллеи среди зелени, небольшие белые домики с колонами за оградами — это там называется «дома клерков». Автомобили, неспешно катящие по этим улицам-аллеям. К черту Калькутту с ее толпами, к черту этот жуткий Лондон — вот где будет теперь настоящая жизнь.

— Ага, как это интересно. Элистер, ты хочешь жить там, в Дели, в белом домике? Может, нам его купить?

— Да у меня уже есть домик в Калькутте, и тоже белый, или был белым. Немножко с прозеленью. Нет, просто хочется посмотреть все, побывать везде…

— Побываешь, если будешь оставаться злым и терпеливым! Но продолжай — ты сказал, центр мира?

— И какой! Тут была одна любопытная история. Лютиенс делал дворец вице-короля, Бейкер — здания секретариата. Оба не выносят индийскую архитектуру, но им нравятся ее элементы, Лютиенс, например, сделал свой купол в виде буддийской ступы… И тут вскрылось, что допущена одна ошибка. Холм, на него всходит дорога — и она оказалась слегка горбатой. В какой-то момент получается, что для того, кто всходит на холм, этот горб заслоняет купол дворца в вышине. Что тут началось, Амалия! Лютиенс потребовал углубить дорогу — но тогда чиновники по обе ее стороны не смогут бегать с бумагами из одного здания в другое… Он начал писать в Лондон доносы на друга, Бейкера, которого сам же сманил сюда из южноафриканского доминиона… А зря. Я даже думаю, что это самая великая ошибка в истории архитектуры.

— Расскажи, расскажи. Значит, я иду на гору…

— И купол дворца, этот символ власти и величия, кажется недоступным и далеким. Но вдруг он начинает скрываться за холмом, торчит только его верхушка, зато здания секретариата справа и слева становятся грандиозными. Но ты идешь все выше, и вдруг этот купол возникает снова — надвигается на тебя среди розовой дымки, весь, сразу, громадный, плывущий в высоте.

Элистер покачал головой — словами этого, похоже, было не объяснить. А потом добавил:

— Ну, а когда ты уже на холме, то чудо исчезает. Да, перед тобой дворец. Но уже не недоступный. Ты можешь, если есть дело, туда даже зайти, обойти некоторые из его трехсот сорока комнат.

— Триста сорок комнат? Решено, мы едем еще и в Дели. Там есть хороший отель, который можно купить? Я готова продать велосипед. Хотя на чем тогда кататься по вашему дворцу?

— Только не это! Хотя вдруг Корки согласится купить его? Но я не могу себе представить Амалию без велосипеда.

— Tu nao sabes ate onde eu chegaria par ate fazer feliz.

— Ту нау сабеш атэ онде… все, дальше не могу. Что это значит?

— Ты не представляешь, на что бы я пошла, чтобы сделать тебя счастливым.

…Пауза. По песку разбегаются кружевные узоры от лапок песчаных крабиков. Не шевелитесь минуты две, и вы увидите, как серый комочек с лапками выползает из-под неподъемных песчинок и начинает катать в передних клешнях серый шарик, потом оставляет его на песке и движется дальше. А рядом, оказывается, копошатся его собратья. И узор становится все более сложным, сколько хватает глаз. Пока не приходит прилив и не смывает все.

— А наша Индия… Один человек как-то сказал, что вся британская история была одной громадной увертюрой к завоеванию Индии. И только там англичане поняли, кто они такие и чего хотели все эти столетия. Но, Амалия…

— Что?

— Вице-король сможет въехать в свой дворец через пару лет. Но сегодня уже каждый англичанин знает, что так, как сейчас, не будет. Индия станет доминионом. А то и… Есть такой человек, его зовут Ганди, по прозвищу Махатма, — если он уступит своим радикальным друзьям и скажет слова «полная независимость», то я не представляю, что произойдет. Не сейчас, так позже. И это то, что знает и чувствует каждый англичанин. Вот только вслух не говорит. Потому что ему страшно. А в Лондоне, впрочем, масса народу за самоуправление и Индии, и Египта…

— То есть пожить в белом домике в Дели кое-кому не удастся?

— Ну, может, немножко и удастся. И вообще, я почему-то думаю, что мне будет не так уж плохо житься. Может, и вице-король все-таки поселится в своем дворце. Но империя рано или поздно изменится, совсем изменится, Амалия. И самое главное — что все это происходит на удивление быстро. Так быстро!

— И ты тогда поймешь, что это такое — быть португальцем, потомком пиратов, наследником сгинувшей империи.

— У меня в роду не было пиратов, Амалия. Могу предъявить бумаги.

— Я этого сделать не могу. Пираты у меня там были. Хотя был и кое-кто другой. Сейчас расскажу: Афонсо д’Абукерки взял Малакку в 1512 году. В 1580-м испанский король Филипп Второй взял саму Португалию и закрыл ее для голландских судов — он тогда воевал с Нидерландами. Голландцы обиделись и начали потихоньку подбираться к Малакке. В 1641 году — так быстро, Элистер! — после очередного штурма, в Малакке осталось всего три тысячи португальцев из двадцати. И сдал город… некий капитан де Соза.

— Я начинаю понимать, что и помимо мамы вы не случайно так всерьез относитесь к истории. Потому что она — это вы. Или я должен сказать — «tu»?

— Но вообще-то, Элистер, кое-что хорошее все-таки получилось из наших двух империй.

— И что же это?

— Мы.

…Магнолия у моего окна, дождавшись мгновенного падения ночи, послала саду первую волну горького аромата.

История Амалии, Элистера и палочек для еды шла к концу.

Я уселась в любимое кресло и постаралась больше не отгонять печальные мысли.

Потому что, сколько ни играй в эту игру — спрятать голову под подушку, не думать о самом главном — игра все равно кончится.

Нет, великолепный Элистер в данный момент не захочет бросить свою новую игру, игру в шпионы, не захочет сдаться без боя. И не потому, что это не понравится друзьям в его клубе. А потому, что он сам — настоящий англичанин и из игры просто так не выйдет. Пока не покажет всем и самому себе, что и здесь он лучше всех. И что он может все.

А если выйдет из игры, если поддастся слабости — то будет проклинать меня всю жизнь, и особенно если я все время буду рядом.

И единственный шанс, который у меня есть, — это дать ему, уже на корабле, почувствовать, чего он лишился. И начать делать выводы.

«Мы не дали им тебя убить, — сказала я в темноту, полную голосов лягушек. — А теперь — вот тебе твоя жизнь. Она прекрасна. Выбирай сам ее продолжение».

Он выйдет из убежища с честью и славой, он отправится домой. А дальше — если он сможет жить без меня, там, на своей стороне, — значит, сможет.

Очертания наших тел на песке Танджун Бунга давно смыло море. Мы не сможем лечь снова на тот же песок — он будет уже другим.

И мне тоже придется быть другой — сильной.

А если у кого-то учиться быть сильной… Я вздохнула и наугад открыла страницу книги, написанной человеком по имени Ганди. «И тебя тоже не убьют», — сказала я, глядя на снимок — не очень аккуратно выбритая голова в складках кожи, оттопыренные уши, большой крючковатый нос с круглыми очками на кончике. Вспомнились слова Эшендена: «Он не может выступать стоя — невротическая особенность. Но когда садится и начинает говорить, то произносит все абсолютно отчетливо, слышен каждый звук».

Вслепую пробежала пальцами по обрезу, открыла наугад и, наконец, опустила на страницу глаза: что у нас тут? Призыв к какой-то всеобщей забастовке 1919 года?

Бог мой, но что же это за строку прижал мой палец?

«Ненависть всегда убивает других. Любовь всегда умирает сама. Но то, чего ты добиваешься любовью, остается с тобой навсегда».

Ах, значит, ты тоже знаешь, что это такое, прошептала я этому человеку, находящемуся в тысячах миль от моей магнолии и этих лягушек под окном.

И мне стало жаль, что я не могу дотянуться через Бенгальский залив и мягко прикоснуться к его затылку, ощутив упрямую седую щетину своей ладонью.

Эпилог

Пришло утро, а с ним зрелище, которое Джорджтаун наверняка должен был запомнить надолго.

В белом платье, белой шляпке с кремовым кружевным бантом, с горлом, обмотанным длинным розовым газовым шарфом, я сидела рядом с господином Эшенденом, укрываясь от беспощадного солнца под большим белым зонтом, одним на двоих. Небольшая толпа, собравшаяся на пристани Суиттенхэма на изгибающихся рельсах, под уходящим ввысь черным железным бортом «Раджулы», создавала вокруг нас почтительное полукольцо пустоты радиусом в несколько ярдов. И каждый в этой толпе украдкой пожирал глазами то, в чем мы сидели.

Лакированные крылья над колесами — как крутые бедра женщины, молочной бесстыдной белизны, глядя на них, хотелось покраснеть и отвести взгляд. Длинный, невероятно длинный, сверкающий той же белизной женского тела корпус, снабженный круглым футляром для запасного колеса сбоку, на правом борту. Золотой блеск ручек тяжелых дверей. Мощно вытянутый вперед нос, украшенный устремленной в полет птицей цвета солнца. Роскошь двух сидений… да что там, диванов, обитых лимонного оттенка кожей. И мои руки в кружевных перчатках, лежащие на руле.

«Испано-Сюиза», специальный заказ, самая мягкая, самая мощная машина этого славного мира.

Мое Белое видение.

Я смутно различала торжественно застывшие черты Мануэла, навытяжку стоявшего в толпе на пирсе. Он, конечно, довез меня до «Истерн энд Ориентл» по притихшим от редкого зрелища улицам города. Но дальше, поскольку в моей машине всего два места, Мануэлу пришлось уступить мне место за рулем. И я сама, покачиваясь, как в колыбели, на длинных кованых рессорах, спрятанных под днищем моей красавицы, басовито ревя шестилитровым мотором, медленно и торжественно вывела авто на Фаркухар-роуд, оставила слева Эспланаду, миновала башню Виктории и, закусив губу, въехала на пристань Суиттенхэма. И даже смогла аккуратно поставить машину задним ходом к стенке. При этом на улицах, по которым я проезжала, все на четырех и двух колесах шарахалось к обочине и замирало.

Мануэл же, чудом избежавший сердечного приступа, появился на пристани чуть ли не раньше меня. И не поверил своим глазам, увидев, что с задачей я справилась.

— Интересно, что испытывает здешний резидент-советник, когда мимо него проносится авто, по стоимости равное всему автопарку его администрации, — легко произнес господин Эшенден.

Я покосилась в его сторону: он окутывался дымом манильской сигары и явно наслаждался жизнью.

— Фрост? Да ничего он не испытывает, потому что по этому острову я, по большей части, перемещаюсь на велосипеде, — сказала я. — Тут далеко ехать не приходится. Что ей делать на этих улицах каждый день? Это видение Мануэл выкатывает лишь по особым случаям — ну, когда надо ехать в Сингапур, например. После чего здесь, в городе, ходят разные легенды… Вы можете себе представить — выехать отсюда утром, пересечь пролив на пароме и быть в Сингапуре к вечеру? Она несется как ветер.

— То есть эту красавицу сгрузили с парохода вместе с вами, вернувшейся из Америки, а дальше выяснилось, что здесь в ней особо ехать некуда? Грустная и поучительная история, моя дорогая Амалия, — задумчиво проговорил он. — Но, внимание: спектакль начинается. Вот я уже вижу какого-то чиновника местной администрации, явно готовящегося встретить резидента. Он сейчас укажет его авто место рядом с вашим… А вот и начальник полиции. Теперь в сценарии значится ваша записка, Амалия. Те слова, которые можете знать только вы двое. Вон то авто уже готово отвезти ее.

Я быстро написала карандашиком в золотом футляре несколько слов на бумаге.

— Позволите, любопытства ради? Это ведь вряд ли что-то совсем личное?

Я пожала плечами, мой собеседник обратил к записке взор, и брови его поползли вверх:

— Бог ты мой, при чем тут зеленые змеи? Впрочем, когда-нибудь я попрошу вас рассказать мне и это…

Но я не слушала господина Эшендена. Потому что по высокому трапу, как с неба спускавшемуся с черного борта «Раджулы», осторожно шел вниз индиец в кремовой курта-пижаме. Украшенная короткой седой щетиной голова его была вытянута, как у грифа, вперед на тонкой жилистой шее, горбатый нос украшали круглые очки. В руке пассажира был небольшой мягкий чемодан.

Я всматривалась в его лицо и не верила своим глазам.

Босые ноги в коричневых сандалиях отсчитывали среди странной тишины одну ступеньку за другой, осторожно, но неуклонно. И под аккуратное постукивание этих сандалий мир вдруг замер. Исчезли все остальные звуки, бледным стал свет, в игрушечные и смешные декорации превратились гордые аркады и балконы Уэльда, перестал трепетать и потускнел Юнион Джек, картонным и совсем не страшным двухмерным муляжом стал британский миноносец на переставшей качать его воде. Все замерло в трепетном оцепенении, пока маленький хрупкий индиец неторопливо нащупывал свой путь старческими ногами.

В холодной ярости я повернулась к Эшендену, издав какое-то сдавленное шипение:

— Это что значит? Вы же сказали, что человек по фамилии Ганди не коснется ногой этой земли? Такова, значит, цена вашего слова?

Но Эшенден, не донеся до рта сигару, с кончика которой шел серебристый дымок, и сам смотрел на эту сцену, недоуменно приподняв брови.

Тут к подножию трапа, навстречу пассажиру, с радостным визгом бросился целый выводок индийских детей, в чьих ушах поблескивало золото. И наваждение прошло, мир снова стал прежним, цветным, полным звуков и запахов.

— Ну, конечно же, это не он, — с явным облегчением произнес Эшенден. — Да и потом, Ганди не носит такой одежды, а только домотканую, собственного изготовления. Но похож, ах, как похож — впрочем, он по внешности не сильно отличается от тысяч обычных индийцев… Боже мой, ну так ведь нельзя, как вы эмоциональны, дорогая Амалия, — даже я поддался вашему колдовству!.. Но вот и все, вот и герои нашего спектакля занимают места на сцене.

Впечатывая шины в горячий асфальт, мягко подъехал «роллс-ройс» резидента. Шофер покосился на мое Белое видение, и лицо его выразило полную растерянность. Резидент сумел не унизиться до такого, кивнув вместо этого господину Эшендену любезно и потом с любопытством — мне. Взглянул на часы и энергично кивнул уже сам себе.

Я скосила глаза направо, в сторону Уэльда, и сердце мое гулко забилось.

Там, вдалеке, остановилось полицейское авто — и из него выпрыгнул Элистер, заросший бородой, в длинной курта-пижаме. Он бодро двинулся вперед между двух монументальных сикхов, сопровождавших его по правую и левую руки с громадным почтением. Он жадно озирался по сторонам, шел почти подпрыгивая, как зверь, выбравшийся из клетки, — и был хорош, ах, как хорош.

По сикхам было как-то сразу видно, что это полицейские в обычной одежде. Но они не смотрели на начальника своих начальников, резидента, и вообще не смотрели на кого-либо, поглощенные важностью своей миссии. Тем, что их храм на Брик-килн-роуд покинул замечательный сант, а они удостоились чести участвовать в этом событии.

— То есть все это время ваш молодой человек был под самой лучшей в этом городе охраной, — покачал головой Эшенден, пытаясь рассмотреть Элистера издалека. — Охраной полиции. Утром или днем эти сикхи, как и положено, искали пропавшего англичанина. А вечером шли в храм и… То есть все всё знали, кроме горстки высших чиновников — англичан, конечно?

— Господин Эшенден, — не без удовольствия сказала я. — Это сикхи. Они всегда носят у пояса оружие — чтобы охранять и защищать жизнь, человека или… хоть крыса. И это люди исключительной верности, и если ты просищь сикха о помощи в беде… Знаете, что я сказала… тому, к кому обратилась? Я сказала: «Человек в беде. Он англичанин. Его хотят убить свои». После этого мне было уже не о чем волноваться.

— Вы знали это еще тогда? — восхитился он. — Про то, кто хочет его убить? Ваши таланты просто нуждаются в лучшем применении.

— Но я не знала, кто именно и почему, — напомнила я. — Хотя отлично понимала, что, кто бы этот человек ни был, даже узнав, где Элистер, он десять раз подумал бы, прежде чем нарушить неприкосновенность сикхского храма. И знаете ли, господин Эшенден. Сейчас я думаю, что допустила одну ошибку.

Он страдальчески поднял брови, и лоб его покрылся рисунком мелких складок.

— Я теперь думаю, — сказала я извиняющимся голосом, — что хотя не сразу, но Стайн догадался обо всем. И только когда догадался, начал готовиться к бегству. И к тому, чтобы уничтожить нас всех, кроме… Кроме Элистера. Который, как Стайн в этом случае тоже наверняка понял, действительно ничего не знал. Так что Элистер бы в любом случае остался жить. Потому что достать его из храма Стайн уже точно не мог. Представьте, чей приказ нужен, чтобы полиция — или кто бы то ни было — попыталась вторгнуться в собственный сикхский храм.

— Не меньше чем сэра Хью, — посмеялся Эшенден. — Который сейчас из-за этой истории готовится сдавать свой губернаторский пост. Как я уже сказал, совершенно потрясающему человеку.

— А если бы он этот приказ все же отдал, то возникла бы проблема — кому его выполнять?

— Ну да, не сикхским констеблям, это понятно.

— Это мы уже с вами отметили. Но если не им… Насколько я знаю, на острове только одна воинская часть.

Тут я сделала эффектную паузу и завершила:

— Сикхский полк.

Эшенден широко развел руками, в одной из которых он с почтением держал сигару:

— Но как получилось, что ваш молодой человек начал еще и читать проповеди, и вообще пророчествовать?

— Этого, конечно, не предполагалось, — ответила я, не сводя глаз с приближавшегося Элистера. — Я чуть с ума не сошла, узнав об этом от… от того человека, которому я его поручила. А впрочем — дело закончено, почему не сказать, что это моя соседка в домике через забор, очень серьезная сикхская вдова. Так что далеко ходить мне не потребовалось. А что касается того, как он стал сантом… Сантом может стать любой, это не святой, а просто человек, который ищет истину у бога сикхов, но иногда и говорит об этом с другими. Дело в том, что, когда Элистер в полном облачении и с наклеенной бородой сидел под стенкой храма, к нему подошел какой-то сикх и о чем-то спросил. И тут Элистер ответил ему на чистом бенгали, а у него, знаете, такой голос — музыкальный, глубокий, тихий…

Я сделала паузу и вздохнула.

— Подошли еще два сикха, послушать, ну, а потом его выхода уже просто ждали. Никто не понимал, какой он национальности, откуда он, но он говорил такие необычные вещи… И уже ничего нельзя было с этим сделать.

— Потрясающе, — тихо выговорил господин Эшенден. — Знаете, я при случае расскажу это одному своему, э-э-э, знакомому. Его зовут Лоуренс, полковник Лоуренс. Он сейчас развлекается авиацией, скоростными лодками и прочей опасной техникой. Потому что больше ему заниматься нечем, ранее он как-то чересчур прославился вот такими же, как у вашего молодого человека, подвигами в Аравии. Но был он там, среди арабов, кем угодно, только не местным святым или вроде того. Ах, какие истории происходят в вашей Малайе — и просто жаль, что это никогда, никогда не удастся напечатать…

Тут я увидела еще одного сикха — он двигался к автомобилю резидента с другого направления, неся перед собой, как сокровище, буроватый чемодан Элистера, видимо, из отеля.

Мальчику пора было возвращаться домой.

А резиденту пора было произносить строки его роли, написанные лучшим драматургом лондонских сцен.

— С возвращением, молодой человек, — саркастически приветствовал капитан Мидоуз Фрост Элистера, который смотрел на резидента с почтением, способным обмануть кого угодно, кроме меня: Элистер попросту наслаждался сценой.

— На колониальной службе его величества в этих краях зафиксировано немало случаев, — продолжал резидент, резко обрубая каждое слово, — когда юноша исчезает без следа, очарованный местными заведениями с сомнительной репутацией. Но вы… вы поставили рекорд длительности отсутствия. Насколько я понял из телеграммы из Калькутты, вас там ждет серьезный выговор. Хорошее начало службы на новом месте.

Элистер смиренно склонил голову, давясь смехом. Эта сцена для него неожиданной не была. Он отлично понимал, что такое завидная в полицейской службе репутация человека, который сгинул на долгие дни в заведениях с сомнительной репутацией — и отделался лишь выговором. Плюс слава — уже в его секретном отделении — человека, который совершил невозможное, чтобы выжить. Тут следовало поверить слову сидевшего рядом со мной человека. Элистера ждало теперь блестящее будущее.

Но тут он увидел сверкание отполированного бока моей «Испано-Сюизы», и брови его поползли вверх. А взгляд с искренним восторгом начал переходить на слепящие глаз спицы колеса, на легендарную золотую птицу на носу. Скользнул по лицу господина Эшендена, которого он, конечно, не знал. Потом этот взгляд двинулся дальше, зафиксировался на моих руках в кружеве перчаток, уверенно лежащих на руле.

И вот наконец он — медленно, медленно — поднял голову еще на дюйм.

И встретился со мной глазами.

История Амалии: о тех, кто помогал мне сделать эту книгу

Это книга о женщине, написанная от имени женщины (литературная наглость), и помогали мне ее сделать тоже женщины. Хотя не только они.

Все начиналось, видимо, в Лиссабоне, где во время вечерней прогулки по городу мне был вручен список великих музыкантов, которых надо послушать, чтобы понять душу нации.

Первым в этом списке стояло имя Амалии Родригез, «королевы фаду», которая для португальцев и сегодня остается тем же, чем Эдит Пиаф для французов, — и это еще мягко сказано.

Музыкальные магазины в ночном Лиссабоне были к тому моменту закрыты, рано утром улетал мой самолет, и диск Амалии, с ее портретом на обложке, я купил только через два дня, уже в Нью-Йорке.

Так я впервые увидел лицо Амалии и услышал ее голос.

Я благодарю замечательную женщину, с которой все начиналось, — сегодня, когда пишутся эти строки, секретаря российского посольства в Португалии Елену Виксне. Ей же принадлежат все уроки португальского, которые Амалия давала на этих страницах своему возлюбленному.

Амалия Родригез-настоящая совпадает с Амалией де Соза по возрасту и, естественно, по характеру. А дальше — не спрашивайте меня, как я учинил это невероятное переселение душ от берега Атлантики к хорошо знакомому мне берегу Малаккского пролива. Может быть, дело тут в том, что я уже много лет знал, что когда-нибудь напишу сказку, действие которой будет происходить на острове Пенанг. Та сказка должна была родиться из песни бывавшего в тех местах Александра Вертинского на стихи Игоря Северянина — песни о бразильском крейсере; в этой песне есть молодая женщина, сидящая у бассейна, и лейтенант с того самого крейсера, и многое другое.

Я знал, что сказка такая будет, задолго до «Любимой мартышки дома Тан» и «Любимого ястреба дома Аббаса», в общем — знал всегда. Женщина у бассейна получила лицо и имя, превратившись в Амалию де Соза, оякорившие бухту корабли закачались на тяжелой волне, а лейтенант с бразильского крейсера превратился в начинающего британского шпиона. С которым, однако, возникли большие проблемы — я не видел его лицо, я не слышал его голоса, молодой человек просто отказывался становиться реальным. И так было, пока в нужный момент под рукой не оказалось фотографии влюбленного в Индию Джорджа Харрисона, с сигаретой, которую он держал «по-хулигански», в ладони, с головой, повернутой вбок.

В этот момент появился на свет Элистер Макларен. Читателю, которого удивит странная для русского языка фраза Элистера «о, мой сладкий бог» из первых глав «Амалии», достаточно вспомнить знаменитое «Oh, My Sweet Lord» Харрисона, и все встанет на свои места.

Мне кажется, эта странная пара отлично чувствует себя вместе где-то в небесном эфире, населенном бессмертными душами и литературными персонажами. И души настоящих Амалии и Джорджа относятся к ним снисходительно.

Но вернемся к нашим женщинам. Ничего бы не получилось (даже притом, что остров Пенанг и город Джорджтаун я знаю до мелочей) без человека, который изучил город лучше всех на свете — до последней улицы и дома. В данном случае это, выражаясь нашим термином, краевед, создатель фонда «Наследие», автор книги «Улицы Пенанга» Кху Сальма Насутион, или просто Сальма.

С ней и ее мужем Расой мы долго объезжали кварталы вокруг Келавай-роуд, где, возле католической церкви, селилась пестрая община местных «евразийцев». Это Сальма указала на домик со странным стеклянным шаром на крыше. Видимо, можно назвать и адрес — Келавай-роуд, 78.

Если Сальма решит проследить историю прежних обитателей дома, и выяснится, что в 20-е годы там жила молодая женщина по имени Амалия, я не удивлюсь ни на секунду. Потому что, когда вы начинаете писать, подобные истории происходят с вами постоянно. И это только сначала от них по шее бежит холод.

Например, я думал, что человек, который в этой книге фигурирует под своим любимым псевдонимом — Эшенден, не был в Малайе в августе 1929 года. Но дальше выяснилось, что не очень понятно, где же он в эти самые недели был. Получается, что в Египте — где никто его не видел. Впрочем, таких странных провалов в его биографии немало. Зато сломанная в том же году шея его секретаря Джеральда прочно впечатана в историю литературы, и не только литературы.

Палец Сальмы указал и на кабаре Амалии (сейчас там, что удивительно, так и остается ночной клуб), и на кинотеатр, который чуть не взорвали мои герои, и еще на многое другое.

Муж Сальмы, Раса, провел меня сложным путем туда, где удалось пролистать на громоздком аппарате фотокопии газеты «Стрейтс Эхо» за 1929 год, — и какое же потрясающее то было чтение! Это Сальма сделала для меня копию с копии давно, видимо, исчезнувшей с лица земли книги главного редактора этой газеты — Джорджа Биланкина (абсолютно реальный персонаж: вы же не подозреваете, что я мог бы придумать англичанину такое имя?). Книги под названием «Hail, Penang!». После прочтения которой уже было нетрудно «заставить заговорить» самого Биланкина и некоторых других персонажей.

Сальма и Раса привели меня к сикхскому храму на Брик-килн-роуд, где после долгой беседы с сикхскими сантами я вздохнул с облегчением: моя бешеная (прямо скажем) идея, связанная с этим храмом, оказалась абсолютно уместной.

Спасибо вам, дорогая Сальма, вы, для которой Амалия к концу моей очередной недели в Пенанге стала, похоже, таким же реальным и симпатичным человеком, как и для меня.

И спасибо двум людям, которые помогали нам с Сальмой прийти к такому финалу, — послу России в Малайзии Александру Карчаве и почетному консулу России в Пенанге Тео Сенг Ли.

В России, видимо, есть только два исследователя, которые знают и время, и место действия этого романа. Один из них — Владимир Тюрин — не только дал множество ценных советов, но навел на пару очень редких книг. Одну такую книгу, «The Last Post», написанную человеком по имени John Keay, мне помог найти в библиотеке Санджив Сингх из индийского посольства. Описание Шанхая 1929 года, как и предвечернего звука трубы над Фортом Корнуоллис, добросовестно переписаны оттуда.

Продолжая разговор о хороших книгах, замечу, что я не собирался делать роман исключительно о любви англичанина к женщине другой расы в насквозь расистском мире Британской Малайи — такая книга уже давно написана, причем англичанином. Это знаменитая «Танамера» Ноэля Барбера. Воровать героев или даже мелкие эпизоды я оттуда не собирался и не стал. Но читателям эту книгу весьма рекомендую.

Чего я еще не собирался (и дальше не буду) делать — это снабжать свои шпионско-исторические боевики сотнями ссылок, даже в тех случаях, когда вроде бы это просто необходимо. Иначе ссылки заняли бы больше страниц, чем сами романы. Я мог бы, например, уточнить где-нибудь в примечании, кем стал мелькнувший в кабаре «Элизе» Джимми Бойл. Или — что же это за «господин президент», о котором бормотал Тони, когда его тащили из опиумокурильни, и о каком эпизоде истории какой страны идет речь. Тогда стало бы куда яснее, кем же был сам Тони. Но все равно уточнять этого я не стану даже сейчас.

За одним исключением. «Сон наяву» Амалии, где ей привиделись гибнущие линкоры, показал ей эпизод из будущего — 6 декабря 1941 года, когда сразу же после уничтожения американского флота в Перл-Харборе японцы с такой же легкостью потопили единственные два больших корабля Великобритании на Дальнем Востоке — «Рипалз» и «Принца Уэльского». После этого оставшаяся беззащитной Малайя была оккупирована ими с удивительной быстротой, остававшиеся в Сингапуре англичане были посажены в концлагерь на месте нынешнего аэропорта Чанги, и пошел отсчет времени к концу Британской империи в целом. То есть берега Малаккского пролива оказались тем заколдованным местом, где империя эта зародилась — и где она начала рушиться.

По американской традиции, следует сказать здесь, что все (или почти все) персонажи в этой книге — плод авторского воображения, и любые совпадения имен чисто случайны. А, нарушая американскую традицию, могу сказать, что все не так просто; например, человека по имени Леонг, так же как и Ричарда Суна — и описания их обиталищ, — я составлял из стольких реальных кусочков, что сам уже запутался во всех этих возможных совпадениях имен, внешности, фактов биографии или предметов обстановки.

Есть вещи, которые из книг не возьмешь. Поэтому мне пришлось обзавестись двумя очаровательными, хотя иногда чересчур свирепыми консультантами — это моя жена Ира (следовало, наверное, написать — Ира Чэнь) и ее подруга Татьяна «фрау ИБМ» Юринова, чьей совместной сферой ответственности были женская психология и физиология. «Моя дорогая, эту главу тоже писала женщина?» — спрашивал я иногда. «И какая! Я ее просто обожаю!» — следовал ответ. Хотя иной раз звучали и иные, откровенно зловредные, слова.

Я узнал от этих консультантов много интересного и полезного по вышеуказанным предметам, за что им искренне благодарен, и намерен продолжать исследования.

Внесла свой вклад и некая Анна Чэнь, иногда посылавшая из своего университета в Шэньчжэне грозные указания, типа «хлопающие ресницы и золотые кудряшки тебя недостойны, убрать». Убрал с благодарностью. Еще один персонаж по имени Ричард Дарк, находившийся тогда еще южнее Шэньчжэня, никаких указаний, наоборот, не давал, и очень хорошо, и за то — весьма признателен.

Спасибо Евгении Ленц из Дели, хозяйке мирного крыса по кличке Чандрагупта, за интеллектуальный прокат животного (или все же — «виртуальный»?). Татьяне Юриновой — кроме вышеупомянутых консультаций — за то, что познакомила меня когда-то с миром джаза. Еще одна Татьяна, по фамилии Короткова, прекрасный человек и экономист, привезла мне из Америки целую пачку дисков эпохи «ревущих двадцатых». И с тех пор относилась к этой постепенно делавшейся почти на ее глазах книге как к своей.

Дорогая Таня, диски не пропали зря.

Кстати, о музыке, узкий круг счастливцев получит к этой книге тщательно подобранный мной демонстрационный диск, каждая песня в котором либо фигурирует в «Амалии», пусть даже в виде одной строчки, либо имеет к ней прямое отношение. Я очень старался, чтобы ни одна из этих вещей не была написана раньше 1929 года. Но есть исключения — это две последние, обозначенные как bonus tracks и не относящиеся к «веку джаза».

Тем, кто знаком с джазом 20-х годов, должно показаться, что человек по имени Тони играет в моей книге знаменитый фокстрот с «квакающей трубой» под названием «Три поросенка». На самом же деле поросята были заимствованы из совсем иной эпохи, они вместе с серым волком пришли из последней работы Элтона Джона (And the House Came Down, диск The Captain & the Kid).

А завершающая песня моего диска — из серии тех волшебных событий, которые происходят с каждым, кто берет на себя работу самого Бога: создает людей. Когда я еще только размышлял — что же творю, как можно тревожить тень великой Амалии Родригез, — явился голос Шарля Азнавура, вспомнившего имя Амалии одновременно со мной (Fadu, диск Colore Ma Vie). И если это не сигнал к тому, что моя книга должна была быть написана, то какого же сигнала вам еще надо.

Кстати, когда появился на свет этот диск — демонстрационный, повторю, не нарушающий никаких прав и выпущенный надлежаще смешным тиражом, — то мне стало казаться: лучшее, что я сделал, — это как раз диск, а книга — лишь комментарий к нему.

Я и сейчас так думаю.

Мастер Чэнь