Меня зовут Орешек. Я — маленькая птичка с серым оперением и серыми глазами. Гнездо у меня из прутиков, оно раскачивается даже при самом слабом ветерке. Певец я скромный. Когда поют соловьи, я умолкаю. Их песни куда лучше моих. Впрочем, Красношейка и Жук уверяют, будто им нравится, как я пою. Просто-напросто они очень любят меня.

Красношейка — швея. День-деньской она шьет или вышивает узоры на платьях своих подружек. На шее у нее висит крошечный фонарик — он блестит, как звездочка. Всегда-то Красношейка весела, всегда приветлива. Одета она в прозрачную накидку и красные сапожки — такой ее знают все вокруг.

Мой приятель Жук работает в поле. Он собирает и сушит травы, плоды и цветы. Ими он лечит больных. Ни ветра, ни бури он не боится. Дождевые капли отскакивают от коричневой брони, покрывающей его спину.

Мы играли с ним в «солнце-стеклышко» — иной раз до сумерек. Ему где-то попался осколок стекла, он заставлял меня угадывать, что это блестит — солнце или стеклышко? Я никак не мог угадать, а он всегда угадывал. После игры я срывал две-три ромашки и отправлялся в домик, где жила Красношейка. Она не каждый раз приглашала меня к себе, и мы частенько разговаривали с ней через окошко. «Вы с Жуком только время зря тратите и мне вот мешаете», — говорила она мне, будто сердясь, а сама не отпускала меня чуть ли не до полночи. «Ты устала, тебе спать пора!» — бывало, напоминал я Красношейке. А она мне отвечала: «Раз звезды не спят, и я не буду спать».

Так проходили дни за днями — спокойно и беззаботно. Так приходили и уходили лето за летом, зима за зимой. Но этой осенью с нами стряслась беда… Однажды мы с Жуком заигрались дотемна. Перед тем как расстаться, я сказал, кивнув на небо:

— Солнце теперь долго не покажется, и ты, наконец, перестанешь приставать ко мне с твоими лучами. Ты ведь сам видишь, что я не могу их различать.

— Не беспокойся, — нетерпеливо ответил Жук. — Мы и зимой будем играть в «солнце-стеклышко»! Только вместо солнца у нас будет лампа.

— А не лучше ли выдумать какую-нибудь другую игру?

— Другие игры меня не интересуют! — заявил Жук. — Пойдем ко мне, попробуем играть при свете лампы!

Тут я спохватился, потому что уже стемнело, махнул на прощанье Жуку крылом и полетел через поляны.

Окошко Красношейки чуть светилось. Приблизившись, я увидел, что оно закрыто. Я пересек двор и тихонько постучался в дверь. Красношейка открыла мне. Она показалась мне какой-то мрачной. Молча пропустила меня в дверь. Я остановился на пороге, да так и застыл в изумлении: комната до самого потолка была завалена кусками шелка и бархата, в углу блестели мотки серебряных и золотых ниток. Тут Красношейка заплакала.

«Чье же это богатство? — подумал я. — Уж не посватался ли к ней какой чужеземец, и вот она плачет, не желая расстаться со мной…»

Я хотел было улизнуть, но Красношейка со слезами стала просить меня:

— Не уходи! Я еще не выплакалась!

— Хорошо, я не уйду. Но чье это добро?

Тут она мне поведала, что днем в государственной коляске к ней приехали два шакала. Привезли бархату, шелку, множество мотков золотых и серебряных нитей. Сказали ей, что, мол, новый государь повелел, чтоб она шила только на него. Каждое утро они будут приезжать за обновкой. Красношейке было до смерти жаль, что теперь ей нельзя будет обшивать своих подруг. К тому же она опасалась, что за сутки ей не сшить для государя обновку. Мне захотелось успокоить ее, чтоб она не плакала, и я выпалил:

— Я буду помогать тебе, Красношеечка!

Красношейка вдруг залилась смехом, да таким звонким, будто ее слезы превратились в колокольчики-бубенчики. И как было ей не смеяться?! Она очень хорошо знала, что я сроду не брал иглы в руки и даже не смог бы вдеть в нее нитку…

Я остался у Красношейки. Не отрываясь смотрел, как она орудует иглой, а потом и сам начал шить. Она терпеливо обучала меня, радуясь, что я не оставил ее в одиночестве, и постепенно успокоилась.

Каждый день, кончив работу в полях, я возвращался к милой Красношейке и помогал ей. Она меня уверяла, что я скоро превзойду ее в мастерстве. Как бы то ни было, приезжавшие каждое утро шакалы всегда увозили с собой обновку для государя.

Однажды ночью кто-то постучался в дверь. Красношейка открыла, и мы увидели на пороге Жука. Я страшно ему обрадовался. Он, как и я в свое время, оцепенел. Окинув взглядом груды материи, он сказал:

— Я думал, что ты за что-то сердишься на меня. И решил зайти к тебе узнать, в чем дело.

Мы тотчас же рассказали Жуку обо всем. Выслушав нас, он долго молчал.

— Бегите! — сказал он наконец. — Бессонные ночи погубят Красношейку. Бегите!

— Не хочу… не хочу расставаться с родными краями! — воскликнула Красношейка, сотрясаясь от рыданий.

Мы засиделись до поздней ночи. Тайком от Красношейки мы решили все же обдумать подробности бегства и условились с Жуком встретиться в поле, чтобы потолковать на свободе.

Но на следующий день шакалы разгласили по всей стране приказ нового государя: всем зверям и птицам явиться к нему во дворец!

Чуть свет мы отправились во дворец. Тонкий иней словно засахарил высохшую траву. Последние листья медленно падали с ветвей деревьев, на лету задерживаясь в невидимых объятьях ветра. Со всех концов страны звери и птицы спешили во дворец, построенный из черного мрамора. Перед железными воротами дворца разгуливали, оскалившись и бренча оружием, шакалы. Трубы были облеплены сотнями нетопырей.

В распахнутые двери было видно, что в залах уже заняли места дикие кабаны, лисицы с роскошными хвостами, крысы с лоснящимися спинками, жирные гуси и утки, шеи которых были украшены разноцветными ожерельями. Вдоль стен стояли наполненные водой корыта, в них плескались самые крупные речные рыбы. На дворцовых дорожках резвились белки. Медленно тянулись вереницы муравьев, радовавшихся потому, что и они успели приползти вовремя. Красиво изогнув шеи, лебеди надменно посматривали на невзрачных воробьев, которые стайками вспархивали то тут, то там.

Примостившись с Красношейкой у входа, мы робко поглядывали на дорогие люстры, тяжелые завесы, золотые кубки, сверкавшие в шкафах из слоновой кости, и с нетерпением ожидали, когда начнется празднество. «Новый государь, пожалуй, добрее прежнего, — думали мы, — раз он пригласил всех себе в гости».

Шакалы расстелили ковровую дорожку, по которой должен был пройти государь, и почтительно отступили в сторону.

Вскоре внутренние двери раскрылись. Издалека мы увидели государя в лиловом одеянии, которое мы с Красношейкой сшили прошлой ночью. Гости, стоявшие в первых рядах, замерли в низком поклоне. Гуси старались протолкаться к плюшевой дорожке. Любопытные рыбы высунули головы из своих корыт. Некоторые из них ухитрились высоко подскочить, но, описав в воздухе золотые дуги, они тут же шумно шлепнулись обратно в воду и со стыда и страху больше не показывались. Наступила полная тишина.

Государь пошел по дорожке. Остановившись посреди зала, он обвел собравшихся пристальным взглядом и заговорил:

— Я ваш новый государь. Хорошенько рассмотрите меня! Мне бы иметь глаза оленя, а они у меня кабаньи! Мне бы иметь хвост как у белки, а мой хвост похож на удава! И голос у меня — не как у ребенка, а как у гиены! Вот послушайте: «О-о-у-у-у-у!» Завесы вздулись, как от порыва бури, тяжелые люстры закачались, словно началось землетрясение, и по склонившимся спинам запрыгали тени. Государь усмехнулся и продолжал:

— Я позвал вас сюда, чтобы задать один-единственный вопрос: кто из вас так обидел птиц, что они без спросу улетели из моей страны? Пусть выйдет и сознается в своей вине!

Все головы склонились еще ниже. Никто не ожидал такого вопроса, и наверняка никто не знал, что на него ответить. Над собравшимися нависла зловещая тишина, она как бы предупреждала нас, что здесь не будет ни торжеств, ни пира, ни музыки…

— Раз никто не признается, я сам укажу, кто должен мне ответить, — сказал государь. — Пусть явится ко мне Лебедь!

Лебедь плавно прошествовал по ковровой дорожке. Приблизившись к государю, он замер в поклоне.

— Известно тебе, кто так обидел птиц, что они без спросу улетели из моей станы? — повторил свой вопрос государь.

— Никто не обижал птиц. Государь! Они улетают каждую осень и возвращаются весной.

— Эй, шакалы! — Государь махнул рукой. — Отведите Лебедя в подземелье! Держите его там без хлеба и воды, пока он не откроет нам всей правды!

Шакалы набросились на растерявшегося Лебедя и увели его.

Затем государь, скользнув взглядом по рядам присутствующих, указал на Оленя. Тот с изумлением, с трудом сдерживая слезы, смотрел в это время на дверь, за которой исчез Лебедь.

— Живее, живее! — торопили его испуганные голоса, и Олень, гордо подняв увенчанную ветвистыми рогами голову, подошел к государю.

— Ты слывешь лучшим из поэтов, — начал тот. — В часы размышлений о судьбе птиц, без спросу покинувших мою страну, стихи твои развлекают меня, их очень хорошо декламируют мои попугаи. Кто как не ты откроет мне истину: тебя считают другом птиц, ты посвятил им немало стихов!

— Я скажу тебе истину, государь! Никто из тех, у кого в груди бьется сердце, не обидит птиц. Они сейчас летят высоко-высоко, оживляя пустынное небо. Летят над зеркалом вод морских и на прощанье машут крыльями каждому кораблю, встреченному по пути на юг, где их ожидают зеленые солнечные леса. Так бывает каждый год, и никогда, улетая. Они ни у кого не спрашивали на это разрешения!..

— Отведите Оленя в подземелье! — приказал шакалам государь. — Привяжите к его рогам пудовые гири, чтобы он не мог поднять голову!

Свирепый повелитель медленным шагом прохаживался по дорожке, оглядывая дрожащих зверей и птиц. Вот он остановился перед завесой, покрывавшей стену. Там дремал пушистый утенок.

— Подойди ко мне! — приказал государь.

Утенок встрепенулся, побежал, переваливаясь, по ковровой дорожке к государю. Поморгал круглыми глазами и неуклюже поклонился.

— Кто так обидел птиц, что они без спросу улетели из моей станы? — услышал он вопрос.

— Ничего подобного я не слыхал, — ответил Утенок.

— Где сейчас птицы?

— Откуда мне знать! — Утенок шевельнул крылышками.

— А тебе не страшно попасть в темницу?

— Совсем не страшно, — беззаботно ответил Утенок.

Но как только шакалы потащили его к железной двери, в тишине раздался тоненький писк:

— Ай, страшно! Страшно! Страшно!

Теперь уже все мы перепугались не на шутку. Государь задумался, но взгляд его продолжал кого-то выискивать, так мне по крайней мере казалось. Я боялся поднять голову и увидеть устремленные на меня глаза государя. И когда это случилось, я почувствовал, что сердце мое вот-вот выскочит, так сильно оно билось. Будто во сне, услыхал я страшный голос:

— Красношейку ко мне!

Моя подруга, стоявшая рядом со мной, вздрогнула. Ее прозрачная накидка бесшумно сползла на пол. Мне захотелось погладить Красношейку по крылу, чтобы придать ей мужества, но рядом со мной уже никого не было. Тогда я поспешил вслед за ней.

— Я вызвал Красношейку, а не тебя! Марш назад! — прикрикнул государь.

Я вернулся к дверям и поднял накидку Красношейки. В это время она уже приблизилась к государю.

— Прикажи выпустить невинных, государь! — воскликнула она, упав на колени. — Ты узнаешь всю правду от самих птиц. Весной они вернутся. Тогда тебе станет ясно, что их никто не обижал…

— Эй, шакалы, бросьте Красношейку в темницу!.. Обидчик сам найдет меня в моих покоях!

Шакалы увели и мою Красношейку. Как только государь скрылся за тяжелой дверью, в зале наступило смятение. Каждый спешил поскорее покинуть мрачный дворец-замок.

Последними со скрипом двинулись к выходу корыта с рыбами. Впрочем, рыб не было видно — они притаились под водой и молчали, как умеют молчать только рыбы. Звери шагали и бежали по узким извилистым тропинкам, торопясь к себе домой. Я попытался было разыскать в толпе Жука, но не нашел его. Может быть, он и не приходил, остался играть в «солнце-стеклышко»…

Не найдя Жука в толпе, я отправился в лес. Возле белых берез я остановился и стал слушать песни ветра, но они не развеселили меня. Из головы не шла мысль о несчастной Красношейке, брошенной в темницу. Сколько я ни раздумывал, я никак не мог придумать, как помочь ей и остальным узникам. Я знал, что в подземелье нет окон, а у дверей стоят на страже огромные крысы. Подкупить сторожей? Но у меня нет ничего, что могло бы их соблазнить… Умолять государя, чтобы он выпустил Красношейку?.. Но ведь Красношейка умоляла его, а он не обратил никакого внимания на ее слезы. Я слышал ее последние слова: «Истину ты, государь, узнаешь от самих птиц».

И вот в лесу я подумал: «Единственное спасение — птицы! Услыхав от них, что никто их не обижал, что они по своей воле улетели на юг, он велит выпустить из темницы невинных, и я снова увижу Красношейку и остальных узников. Но птицы вернутся лишь весной, а до тех пор мало ли что может случиться!» я представил себе Красношейку в мрачном подземелье, забившейся в угол и дрожащей без своей накидки, представил себе и гордого оленя с тяжелыми гирями, привязанными к его рогам, и лебедя, когда-то белоснежного, а теперь серого от пыли; мне показалось, что я слышу писк глупенького голодного утенка, и меня пробрал озноб. Да они и трех дней там не выдержат!.. Вероятно, я долго размышлял, сомкнув веки: когда я открыл глаза, уже смеркалось. «Пора домой, — подумал я, — здесь мне делать нечего». Неожиданно за березами мелькнула коляска шакалов. Что им нужно в лесу?

Коляска остановилась неподалеку от меня. Шакалы спрыгнули на землю, подбежали ко мне.

— От кого ты прячешься в лесу? — сердито спросили они.

— Я и не думаю тут прятаться. Дни еще теплые, вот я и решил прогуляться.

— Ты умеешь шить?

Их вопрос застал меня врасплох. Я смотрел на них во все глаза и молчал.

— Отвечай!

— Вообще-то умею, но, как вам известно, я работаю в поле.

— Никому нет дела до того, где ты работаешь!.. У государя не позже завтрашнего утра должна быть обнова. А сегодня он наказал Красношейку за ее наглые выдумки. Вот ты и сошьешь ему новое одеяние.

— Да я…

— Молчать! Садись с нами в коляску, и чтоб завтра к восходу солнца обновка была готова!

Вскоре мы подъехали к дому Красношейки. Оставив меня у входа, шакалы еще раз напомнили, что завтра на рассвете приедут за обновкой, и укатили.

Среди деревьев с обнаженными ветвями домик Красношейки казался таким неуютным и нежилым! Открыв дверь, я тихо вошел в комнату. Там все оставалось так, как было перед уходом: разноцветные куски материи на полу, ножницы на столе, мотки серебряных и золотых нитей в углу, манекен… Времени у меня было в обрез. Но вместо того, чтобы приняться за работу, я первым делом замесил и испек пшеничную лепешку, наполнил водой один пузырек и спрятал все это в зимней накидке Красношейки. Лишь тогда я уселся за шитье.

Впервые в жизни мне пришлось делать это самостоятельно!

Я раскроил одежду, прострочил на машине, пришил рукава и воротник.

Оставалось только вышить на воротнике и рукавах узоры, но я бросил обновку на стол и стал смотреть в окошко. На дворе, хоть и медленно, светало. На заре, как обычно, приехали шакалы. Еще с порога они заметили, что обновка не готова, и напустились на меня:

— Что это значит? Ты издеваешься над государем? Сегодня же ты поплатишься за это головой. — Но тут ярость, сверкавшая в их глазах, сменилась страхом, и оба шакала упали передо мной на колени:

— Пощади нас, Орешек! Вышей какие ни на есть цветы на груди и рукавах! Золота тебе отсыплем…

— Не нужно мне золото… Цветы я не умею вышивать, но все-таки попытаюсь помочь вам. Привезите сюда Красношейку!

— Красношейку?! — изумились шакалы. — Ты хочешь, чтобы мы нарушили приказ государя?

— Привезите, пока не поздно! Когда она вышьет цветы, вы вернете ее в подземелье, и никто ничего не узнает. Иначе не сносить вам головы.

Шакалы задумались.

— Хорошо, — согласились они наконец. — Но имей в виду: пока Красношейка будет здесь работать, мы не отойдем от дверей.

— Пусть будет по-вашему.

…Красношейка склонилась головкой мне на плечо.

— Я свободна? — спросила она.

— Еще нет, Красношеечка, но не отчаивайся, я все время думаю о тебе. У тебя в накидке спрятаны вода и лепешка, не забудь захватить все это с собой… А пока нужно быстренько расшить воротник и рукава обновки цветами. Шакалы торопятся отвезти ее государю. Завтра они опять привезут тебя, и таким образом мы будем каждый день видеться, и каждый день ты будешь отвозить своим товарищам хлеб и воду. Каждый день — до весны! Поторапливайся, Красношейка! Шакалы ждут…

Как обычно, Красношейка устроилась у окна и вдела в иголку золотую нить.

— Спасибо тебе! — сказала она. — В подземелье очень страшно, но теперь я уверена, что мы выдержим до весны. Только бедняге Оленю никто не в силах помочь. Тяжелые гири пригнули его голову к земле, и он никак не может поднять ее…

Как только коляска увезла Красношейку, я отправился в поле. Мне хотелось непременно повидаться с Жуком, я очень соскучился по нему. Он, как я и думал, работал на своем участке.

— С добрым утром! Ранехонько ты сегодня поднялся! — еще издали крикнул я ему.

Поздоровавшись, Жук сказал:

— А знаешь, я придумал. Как научить тебя распознавать лучи…

— Лучше скажи, где ты был вчера, — перебил я его.

— Вчера?.. Сперва здесь, в поле, потом…

Но Жук не успел объяснить мне, где он был потом: на дороге появилась коляска шакалов, она мчалась прямо на нас. Опять шакалы! Меня обуял страх. Уж не узнал ли государь о том, что Красношейка тайком побывала дома?.. Жук в это время удивленно присвистнул:

— Что здесь нужно этим зверюгам?!

Тут я понял, что Жук в самом деле не был вчера во дворце и ничего не знает о случившемся там, но у меня уже не было времени рассказывать ему обо всем: шакалы подкатили к нам.

— Государь велел привезти тебя во дворец! — крикнули они.

— Меня?

— Садись, садись без разговоров!

— А мне нельзя поехать с вами? — спросил Жук.

— Лучше бы ты не шутил с нами! — прорычали шакалы.

— Я не шучу. Почему бы мне не поехать с вами?

— Вечерком я загляну к тебе, жди! — сказал я, подмигнув Жуку, и последовал за шакалами, боясь, как бы мой приятель не сказал чего-нибудь невпопад.

Когда мы отъехали, я осторожно спросил:

— Интересно, зачем я понадобился во дворце?

Шакалы не ответили мне.

Дух у меня занялся:

— Уж не узнал ли государь про Красношейку?

Шакальи глаза так и засверкали…

— Только вздумай проболтаться перед кем-нибудь, разорвем в клочки! — пригрозили мне мои сторожа.

Вскоре мы остановились перед дворцом из черного мрамора. Прошли через знакомый зал, свернули в длинный коридор, и шакалы робко постучали в дверь, окованную золотом. Из-за двери послышался голос: «Войдите!» — и шакалы втолкнули меня в огромную комнату.

Государь, как видно, только что кончил завтракать: на столе перед ним лежала груда костей. Он дал шакалам знак удалиться, грузно встал из-за стола и прошел к окну. Там он долго присматривался к цветам, вышитым у него на рукавах. Потом вернулся к столу и уселся в кресло.

— Это ты сшил мне обновку? — спросил он.

Я кивнул головой.

— А цветы кто вышил, ты?

У меня перехватило дыхание, и я не мог выговорить ни слова.

— Ну? — Государь вопросительно взглянул на меня.

Собрав все силы, я храбро ответил:

— Я.

Государь долго разглядывал узор на своем рукаве, затем перевел взгляд на меня.

— Удивительно! Такие цветы умеет вышивать только Красношейка. А оказывается, и ты можешь… Тем лучше! Ты останешься у меня во дворце — здесь будешь шить мне обновки и вышивать на них цветы. Тебе отведут комнату рядом со мной — так в любое время я смогу наблюдать, как ты работаешь.

Я был согласен на какое угодно наказание, только бы не оставаться во дворце… Бедная Красношейка! Напрасно будет она ждать, чтобы шакалы отвезли ее домой. И потянутся дни, один другого длиннее, один другого тягостнее, дни без хлеба и воды, без малейшей надежды на избавление…

— Ты рад, не так ли? — произнес государь, глядя на свой вышитый рукав. — Но учти, ты должен вышивать такие цветы, каких ни у кого не увидишь…

Он так и не догадался, что я не умею вышивать — Красношейка не успела обучить меня этому ремеслу. И вот, пока я раздумывал, как мне выпутаться из беды, он вызвал шакалов:

— Отведите Орешка в комнату, что рядом с моими покоями. Не жалейте шелка, бархата и всего, что нужно для вышивания, сейчас же дайте ему все, что он попросит!

На полу комнаты, которую мне отвели, лежал дорогой ковер, стены были обтянуты шелковой тканью с такими пестрыми узорами, что у меня в глазах зарябило. Посередине комнаты стоял массивный стол из черного дерева, а на нем швейная машинка из чистого серебра; вокруг громоздились груды материй и корзинки с мотками золотых и серебряных ниток.

Шакалы оглядели комнату — все ли в ней есть для того, чтобы я мог работать? — и, выйдя, заперли за собой дверь.

— Эй, не утопи меня в своих слезах! — послышался вдруг тоненький голосок.

Я растерянно оглянулся, но никого не увидел. Однако через секунду тот же голосок снова заставил меня встрепенуться:

— Да перестань же! Довольно хныкать! Этак я и впрямь утону… Нечего глазеть в потолок, там меня не найдешь.

Я заглянул под стол. Там, в углу, поблескивала нежная паутина. В ней застряли две моих слезинки, а между ними я увидел крошечного паучка в мохнатой одежде.

— Здравствуй, Паучок! Вовсе я не плачу, слезы сами… — пробормотал я смущенно.

— Ты не гляди, что я такой маленький, — важно сказал Паучок. — Многим я помог, помогу и тебе. Но прежде давай познакомимся. В этой комнате я не живу. Мой дом внизу — в подземелье. Мой дедушка, который появился на свет задолго до того, как был построен дворец, оплел невидимой паутиной все залы, комнаты и коридоры. По ней я могу пробраться куда угодно. Захочу — меня увидят, не захочу — никто не увидит. Дело в том, что дедушка сплел свою паутину из волшебных нитей: он говорит, что скрутил их из вздохов тех, кто томился в подземелье… Я слышал, что сказал тебе государь. Твое спасение только в бегстве. Ты должен бежать сегодня же ночью!

— Погоди, Паучок! Раз ты живешь в подземелье, стало быть, ты знаком с Красношейкой!

— Конечно, знаком. — Паучок радостно улыбнулся. — Она очень добрая, даже сказки мне рассказывает…

Я так обрадовался, что у меня из головы вылетели и бегство, и приказ государя. Хорошо, что умный Паучок напомнил мне, как я должен поступить:

— Скажи, что передать Красношейке, и приготовься к бегству. Запомни, что я тебе скажу! За окном твоей комнаты растет большое дерево. Там стоит на страже нетопырь. Мы с тобой откроем окно будто бы для того, чтобы подышать свежим воздухом. Я накину паутину на глаза нетопырю, и пока он сорвет ее, тебя уже не будет в комнате. Стража во дворе тебя вряд ли увидит — ты такой маленький. Нетопырь для нас опаснее всех…

— Спасибо тебе, Паучок! Я сделаю все, как ты мне советуешь, но первым делом позволь мне написать Красношейке записочку!

— Хорошо. Я передам ей записку. В ящике стола есть бумага и карандаш. Пиши скорее!

Я достал карандаш и бумагу и задумался, не зная, что написать Красношейке. Паучок, скрестив свои тонкие ножки, терпеливо ждал.

— Хочешь, сочиним записку вместе? — смущенно предложил я.

— Хорошо, — согласился Паучок. — Пиши: «Дорогая Красношейка…»

«…Друзья у нас повсюду, — продолжал я писать под диктовку. — Они сделают все возможное, чтобы ты снова увидела солнце и луну, звезды и цветы. И меня чтобы увидела».

Свернув записку, я отдал ее Паучку. На прощание он обещал мне каждый день приносить узникам по капельке росы и перекинул свою сеть к окну.

— Ты готов, Орешек?

— Да.

— Запомни: как только я накину сеть на голову нетопыря, перелетай на дерево и улепетывай! Но на прощание я хочу сделать тебе подарок. Возьми вот это зеркальце. Заглянуть в него ты можешь только два раза. В нем ты увидишь все, что происходит во дворце. Это зеркальце моего дедушки. Он иногда позволяет мне играть с ним. Старик рассердится. Когда я скажу ему, что потерял зеркальце, но ничего не поделаешь!.. Ты готов? Открываю окно…

Паучок подпрыгнул на своих тонких ножках и выбросил перед собой сеть-паутину. Она развернулась, подобно зонтику, и покрыла голову нетопыря. Захваченный врасплох, сторож закричал, заметался, пытаясь сорвать с себя паутину, но только все больше запутывался в ней. В это время я уже перелетал с ветки на ветку в сопровождении Паучка, который, казалось, висел в воздухе на своей невидимой паутине.

Наконец нетопырь выпростался из липкой сети…

Очутившись во дворе, я забился под камень. Встревоженные криками нетопыря, шакалы метались по двору, перепрыгивая через мой камень. Никто из них не смотрел себе под ноги: задрав головы, они следили за полетом нетопыря, который при всем желании не мог бы объяснить, что с ним стряслось.

Я озирался, ища Паучка, но он исчез. Наверное, спустился в подземелье, чтобы передать Красношейке мою записку. Мысленно простившись со своими друзьями, я, никем не замеченный, выбрался на волю.

В дороге меня застала непроглядная ночь. Ветер пронзительно свистел в кронах деревьев. Лишенные листвы, ветви сгибались, ломались и с треском падали на землю. Я продвигался медленно, наощупь, сам не зная куда. Во всяком случае, от черного мраморного дворца и шакалов с острыми зубами я отдалился на значительное расстояние. Зеркальце поблескивало у меня на груди, словно звездочка. Оно будет мне товарищем в неведомом пути к солнечным лесам, и с ним я ничего не боялся. Но заглянуть в него я не торопился, помня слова Паучка о том, что заглянуть в него можно только два раза. Мне мерещилась Красношейка — я словно видел ее стоящей на коленях перед государем и слышал ее голос: «Отпусти невинных! Истину ты узнаешь от самих птиц».

Долгое время я никого не встречал и вспомнил о Жуке. Может, он ищет меня? Куда там? Разве найдешь меня в этом лесу? Мне очень захотелось увидеться с ним, но я боялся шакалов: они, поди, обыскивают все домики — ищут меня…

Ветер стих. Начало светать. Лес поредел. На небе осталось всего несколько звезд. Я начал считать их: две, три, четыре… и одна со мной — пять! Заиндевевшие ветви деревьев склонились, как бы приветствуя меня: «С добрым утром, Орешек!» И я отвечал им: «С добрым утром!»

Наконец я выбрался на опушку, передо мной простиралось ровное поле. Я представил себе, какое огромное пространство мне предстоит одолеть, и такая усталость нашла на меня, что я без сил повалился на землю. Тут мне стало ясно, что я не смогу пуститься в дальнюю дорогу, не узнав, что случилось во дворце после моего бегства. Не долго думая, я заглянул в зеркальце. Его гладкая поверхность замутилась, по ней пошли круги, и вокруг перед моими глазами всплыл дворец. Паучок не обманул меня!

Во дворце все, казалось, было спокойно. Спокойны были и сторожа у ворот. Но в государевых покоях бушевала буря. Разъяренный хозяин дворца бегал в развевающейся мантии вокруг стола, уставленного яствами, и метая свирепые взгляды на шакалов, стоящих перед ним на коленях.

— В последний раз спрашиваю! Где обновка?

— Смилуйся, государь, смилуйся! Орешек…

— Что Орешек?

— Сбежал.

— Сбежал? Да вы с ума сошли?

— Через окно… Нетопырь, который стерег окно, покончил с собой…

— Но не могу же я сесть за стол в старой одежде, мне же кусок в горло не полезет!.. Немедленно разыщите мне Орешка! Если не приведете его, мой меч — ваши головы с плеч!.. Отправляйтесь!

— Государь, позволь привести Красношейку! Она лучшая швея. А когда мы поймаем Орешка, то снова бросим ее в подземелье.

— Нет! — рявкнул государь. — Буду ждать до темноты. Если до тех пор не поймаете Орешка, пеняйте на себя! Отправляйтесь!

Шакалы спустились в подземелье, куда еле проникал дневной свет. Большие откормленные крысы расхаживали перед железными дверями каменных мешков, в которых томились заключенные.

— Красношейка на месте? — спросили шакалы.

— Где же ей еще быть? — удивились крысы, размахивая связками ключей.

— Все в порядке! — Шакалы облегченно вздохнули и побежали вверх по лестнице, но вдруг остановились, о чем-то пошептались, и один из них крикнул тюремщикам:

— А Орешек сюда не заглядывал?

— Да разве он осмелится?

— Коли увидите, немедленно поднимите тревогу!

— Будьте спокойны! — Крысы ухмыльнулись.

В это время, не замеченный ими, по своду прополз Паучок и пробрался в темницу через узенькую щель между камнями.

Безотрадная картина предстала его глазам. С низкого потолка капала вода. На стенах выступила липкая плесень. Утенок кончиком крылышка утирал Лебедю слезы. Олень силился поднять голову, пригнутую к земле тяжелыми гирями.

— Красношейка, где ты? — пискнул Паучок с потолка. — Тебе записка — узнай, от кого!

— От Орешка! — послышался голосок Красношейки из самого темного угла.

— Да, от меня! — крикнул я, словно моя подружка могла меня услышать.

Красношейка зажгла свой фонарик и прочла мою записку. Поцеловала ее раз, еще раз и спрятала на груди. Тогда Паучок сказал ей:

— Пора тебе познакомиться с моим дедушкой. Ты не бойся его! Он не сделает тебе ничего плохого… Он очень мудрый… Дедушка, дедушка! — крикнул Паучок, и в тот же миг огромная паутина над железной дверью дрогнула и опустилась. Посреди паутины сидел мудрец и добродушно поглядывал на Красношейку своими круглыми выпуклыми глазами.

— Я поселился во дворце, как только он был построен, — медлительно начал старый Паук. — Давненько это было… Я помню всех предков нынешнего государя. Этот хуже их всех. У тех хоть сердце было, а у него и сердца нет. Его зубы, глаза, лапы, хвост, голос — живут сами по себе, и расправиться с ним очень трудно. Тому, кто решился бы на это, придется воевать с каждой частью его тела в отдельности. И все же государь напрасно считает себя непобедимым! Непобедимы нити моей паутины, скрученные из вздохов невинно осужденных, тех, что сидели в этом подземелье до вас… Я чувствую, что конец мой приближается, и прошу тебя, Красношейка, разорви мою паутину и смотай нити в клубок. Помни: все, что ты свяжешь из этих нитей, немедленно оживет по твоему желанию… Больше мне нечего тебе сказать, ты сама все поймешь, когда настанет срок. Ну, не мешкай!..

Красношейка, не долго думая, послушно разорвала паутину и смотала нити в клубок. Старый Паук испустил дух. В тот же миг железная дверь с грохотом распахнулась, и в подземелье ворвались шакалы.

— Пойдем! — крикнули они и повели Красношейку по длинному коридору, вдоль которого выстроились в два ряда крысы.

Подземелье окутал густой мрак.

О, как мне хотелось узнать, что же случилось дальше!

Но тут зеркальце потускнело, замутилось, и больше ничего нельзя было разглядеть.

Я мог еще раз заглянуть в зеркальце. Но не лучше ли подождать? Быть может, шакалам велено отвезти Красношейку домой, чтобы она там шила государю обновки? А может быть… Я ломал голову над тем, как мне поступить, как вдруг послышались шаги. Я поднял голову и глазам своим не поверил! Ко мне шагал Жук, одетый по-зимнему, в башмаках с подковками и с котомкой за плечами.

— Покажи мне свое стеклышко, чтобы я убедился, что это на самом деле ты! — воскликнул я. — Как ты здесь очутился?

— Тебя ищу, — спокойно ответил Жук, доставая из котомки стаканчик.

— А как ты меня нашел?

Перед тем, как ответить, мой приятель нагнул росистую былинку, слил росу в стаканчик и одним духом осушил его.

— Очень просто, — сказал он. — Я знал, куда ты отправился. Паучок мне все рассказал, и я целый день ходил под стенами дворца… Кстати, ты хотел увидеть стеклышко? Вот оно! — Жук направил его на солнце, показавшееся из-за туч, и стал им вертеть. Из стеклышка вырвался красный луч и побежал куда-то вдаль.

— Видишь этот луч? — спросил Жук. — Иди по нему, и он приведет тебя к птицам!

Я было потянулся к Жуку, чтобы расцеловать его, но он остановил меня:

— Нечего, нечего, мы не дети! — И, перекинув котомку через плечо, он вперевалку зашагал обратно.

Стеклышко осталось у меня.

Солнечный лес очень походил на наш. Только был зеленее и гуще. Ползучие растения обвивали стволы деревьев. Полянки пестрели голубыми и желтыми цветами. Я впервые увидел попугаев. И обезьян увидел впервые. Они проворно перепрыгивали с ветки на ветку, кувыркались в воздухе и с веселыми криками повисали вниз головой на сучьях. Одна обезьянка, завидев меня, с такой быстротой спустилась с дерева, что я испугался. Но она и не думала нападать на меня. В ее добрых карих глазах не было угрозы — они смотрели на меня с любопытством. Сорвав апельсин с ближайшего дерева, она протянула мне золотистый плод.

— Может, ты голодный?

— Нет, спасибо.

— А ты ведь не из наших краев, верно? — сверкнув зубами, спросила меня обезьянка.

— Верно. Как ты узнала?

— Очень просто: я нигде тебя не встречала… Ах, какой ты маленький! Интересно, ты когда-нибудь вырастешь?

— Вряд ли. В нашей семье все маленькие.

Обезьянка почесала у себя за ухом и сказала:

— Ничего, не отчаивайся! Здесь встречаются и поменьше тебя… Но почему ты такой неспокойный? Чего-нибудь боишься?

— Боюсь, пожалуй, — согласился я. — Да и как мне не бояться, когда я не знаю ни вашей земли, ни ваших законов. Кстати, почему этот лес называют солнечным?

— Да потому, что здесь нет счету маленьким солнцам, — со смехом объяснила обезьянка, указав рукой на апельсиновые деревья.

— А где наши птицы? Где я могу увидеться с их вожаком? — нетерпеливо спросил я.

— Это проще простого! — воскликнула обезьянка. — Я знаю дерево, на котором он живет. Каждый вечер там собираются все перелетные птицы. Пойдем, я тебя отведу!..

Я запрыгал вслед за веселой обезьянкой, но это было не легко. Вдруг начался ливень. Он плотной пеленой покрыл все вокруг. Потом пелена рассеялась; небо после дождя показалось еще синее, солнце — ярче, листья деревьев — зеленее. Обезьянка пальцами пригладила свою мокрую шерстку и указала на огромное дерево, которое чуть ли не упиралось в небо.

— Только тут ты и найдешь вожака перелетных птиц. Я бы осталась с тобой, но не могу усидеть на одном месте. Не сердись на меня, хорошо?

— Я и не думаю сердиться! — ответил я и от всего сердца поблагодарил обезьянку.

— Тогда прощай! — Обезьянка несколько раз перекувырнулась и, с невероятной быстротой взобравшись по гладкому стволу на высокое дерево, исчезла в его густой листве.

Я устроился под деревом и стал ждать вожака перелетных птиц. Меня так и подмывало заглянуть в зеркальце и узнать, куда отвели Красношейку, но я удерживался, помня, что больше двух раз зеркальце мне ничего не покажет. Я стал повторять про себя те слова, которыми собирался рассказать вожаку о наших бедах. Повторяя эти слова, я не сводил глаз с неба. Вожак не заставил себя долго ждать. Я издалека узнал его по стремительному полету, но не был уверен, узнает ли он меня. Когда он опустился на дерево, я набрался смелости и окликнул его.

— Никак, Орешек у меня в гостях?! — Вожак даже клюв раскрыл от удивления. — Как же ты сюда добрался? Просто не верится!

— Нужно было, и добрался, — скромно ответил я.

— Неужели ты один прилетел? — все еще не верил вожак.

— Меня сюда привел луч от стеклышка моего приятеля Жука, — с гордостью заявил я.

— Уж не приключилась ли с вами какая-нибудь беда?

Я печально вздохнул.

— Говори! — строго приказал вожак.

— Беда неслыханная!.. — И я рассказал вожаку обо всем, что с нами стряслось.

Вожак птиц долго молчал.

— Государь именно так и спросил, — повторил я: — Кто, мол, из вас так обидел птиц, что они без спросу улетели из моей страны?

— Уж не у него ли нам нужно было отпрашиваться? — сердито воскликнул вожак. — Неужели не нашлось никого, кто бы объяснил ему, что мы ни у кого никогда не спрашиваем разрешения, когда настанет пора улетать!

— Как не найтись! Но смельчаки поплатились за это своей свободой. Сейчас и Олень, и Лебедь, и Красношейка заперты в мрачном подземелье, и никто не может им помочь. Вот я и прошу тебя собрать птиц и обдумать, как освободить невинных.

Долго думал вожак. Потом, встрепенувшись, сказал:

— Раз государь не поверил Оленю, он и нам не поверит. Нужно придумать что-нибудь другое… Ты сейчас отдыхай с дороги, а там видно будет, утро вечера мудренее — что-нибудь да придумаем…

Вожак улетел, а я спрятался в листве и закрыл глаза.

Рано утром меня потревожил яркий оранжевый свет. Я было подумал, что это встало солнце, но, открыв глаза, увидел, что среди поляны разложен большущий костер. Со всех сторон слетались к нему сотни, тысячи птиц — их было так много, что все небо буквально почернело. Одна за другой снижались они над костром и бросали в огонь сухие ветки, принесенные ими в клювах. Но что это был за костер, почему птицы поддерживали огонь?..

Языки пламени поднялись высоко в небо, когда прилетел вожак перелетных птиц. Устремив взгляд на костер, он медленно проговорил:

— Костер будет гореть три дня и три ночи. А на четвертый день утром каждая птица возьмет в клюв по горящей лучинке, и мы полетим к черному дворцу. Мы подожжем его со всех четырех сторон. И вместе с ним сгорит неправда. Но без жертв не обойтись. За солнечным лесом раскинулись обширные ледяные поля, там налетят на нас злые вихри. Десятки, сотни крыльев будут переломаны, десятки, сотни глаз ослепнут от безутешных слез, десятки, сотни из нас испустят последний вздох…

Я смотрел на величественный костер, любовался силой и красотой подлетающих птиц. Но когда я представил себе ледяные поля и безжалостные зимние вихри, которые отнимут столько жизней, меня охватили тоска и гнев, боль и стыд. Я приблизился к вожаку и тихо спросил:

— А нет ли другого выхода? Зачем погибать невинным птицам?

Вместо ответа вожак повторил торжественным голосом:

— Три дня и три ночи будет гореть костер, а на четвертый день утром мы вылетим.

Я заплакал. Чтобы никто не увидел моих слез, я спрятался за деревом и припал к земле. И тут я выронил зеркальце. Оно блеснуло, как монетка, среди травы, как бы приглашая меня: посмотри! Посмотри!

Я все еще не осмеливался глянуть в зеркальце и только шептал умоляюще: «Зеркальце ты мое волшебное, сделай так, чтоб я увидел живой мою Красношейку! Сделай так, чтобы все в подземелье продержались еще три дня и три ночи, дождались бы прилета птиц!..» Тогда Красношейка снова поселится в своем домике среди белых берез, и сшитые ею платья доставят много радости ее подружкам; тогда и Олень поднимет свою гордую голову, и его голос, подобный фанфарам, снова пронесется по лесам…

Наконец я набрался смелости. Сначала открыл один глаз, потом другой. Поверхность зеркала сперва замутилась, а после стала медленно проясняться. «Она жива, жива! — вдруг вскричал я. — Вот ее фонарик!»

Красношейка стояла перед троном государя, ее сторожили шакалы. Перед тем как заговорить с ней, государь подошел к окну и выглянул во двор. Сильный ветер сгибал ветви деревьев. Государь заткнул уши и поспешил вернуться к уставленному яствами столу.

— Терпеть не могу, когда ветер так воет! Хоть бы кто остановил его… Посланные за Орешком вернулись? — обратился он к шакалам.

— Нет еще, государь!

— Проверьте!

Шакалы торопливо вышли. Государь окинул Красношейку безразличным холодным взглядом, будто видел ее впервые, и сказал:

— Орешку была отведена лучшая комната во дворце, ему дали дорогие материи, золотые иглы, наперсток, усыпанный драгоценными камнями, мотки золотых и серебряных ниток, ему бы гордиться тем, что он шьет на меня, а он взял и сбежал! Но его все равно скоро поймают, и тогда я лично предам его казни!

Красношейка задрожала.

— Со мной шутки плохи! — с самодовольным видом добавил государь и прошелся по залу. — Теперь ты, Красношейка, будешь шить на меня… Я не хочу тебя пугать, но знай, что у тебя под окном будут дежурить четыре нетопыря с острыми, как шила зубами, а у дверей — несметное количество шакалов.

В это время в дверях боязливо показались головы двух шакалов.

— Мы обежали весь дворец, государь, но посланцы еще не вернулись. Только ветер продолжает дуть изо всех сил, он и гостей привел — тройку снежинок…

— Впустите гостей, пусть согреются.

Радуясь тому, что государь на них не разгневался, шакалы подбежали к окну и распахнули его. Проворные снежинки влетели и, повертевшись в воздухе, опустились на пол. Мгновение спустя они растаяли, и на узорном ковре даже пятнышка от них не осталось.

Красношейка, не отрываясь, смотрела на то место, где только что белели три снежинки.

Вскоре шакалы опять вернулись. Перепуганные донельзя, они застыли в молчаливом поклоне.

— Вы что, онемели? — прикрикнул на них государь. — Докладывайте!

— Преследователи возвратились, государь. Большая неприятность, государь!.. Торопливо забормотали шакалы. — Орешек улетел в солнечный лес. Там он встретился с птицами, и они готовы тронуться в путь, принести в твои владения истину…

Государь долго сидел, морщась при каждом порыве ветра. Быть может, в диком вое ветра ему слышался свист крыльев, крики множества птиц, летящих к его дворцу…

Шакалы не смели шевельнуться. Наконец он отпустил их кивком головы, вышел на середину комнаты и стал разглядывать себя в большое хрустальное зеркало, стоявшее у стены.

— Приказываю тебе, — обратился он к Красношейке, — за три дня вышить на моем новом платье различное оружие! Чтобы были на нем острые сабли, боевые топоры, длинные мечи, отравленные стрелы, тяжелые палицы. И все это ты должна вышить светом звезд! Я встречу птиц в этом одеянии.

Красношейка упала на колени перед ним.

— Государь, требуйте от меня чего угодно, только не этого! Светом звезд вышить оружие? О нет, не могу…

— Такова моя воля!

— Приговори меня к смерти, государь, только не требуй выполнить твою волю! Это мое последнее слово!

— Шакалы! — закричал государь. — Уведите ослушницу из моих покоев и завтра утром сожгите ее на костре. Пусть все видят, как я караю непокорных!

Красношейка смиренно склонила голову. Волшебное зеркальце замутилось от ее слез, и некоторое время я ничего не видел. Мне хотелось крикнуть: «Согласись, Красношеечка! Через три дня птицы прилетят и спасут тебя!» Но кричать было бесполезно — она все равно не услышала бы меня. Я протер зеркальце крылом и снова увидел Красношейку: она стояла с закрытыми глазами и что-то шептала, может быть, это было ее последнее желание…

Вдруг с потолка спустилась тонкая паутина, и возле головы моей подруги повис Паучок.

— На последнее желание имеет право лишь тот, кому предстоит умереть, — беззаботно пискнул он.

Увидев его, Красношейка просияла.

— Теперь мне будет легче умереть, Паучок, — прошептала она. — Поцелуй за меня Орешка…

— Да не умрешь ты! — перебил ее Паучок. — Или ты забыла, какую паутину подарил тебе мой дедушка? Не помнишь, какая в ней сила? Исполни волю государя. Вышей на его одеянии стрелы и тяжелые палицы. Не теряй времени!.. Я буду ждать здесь, на потолке, не оставлю тебя одну…

Красношейка решилась. Подойдя к государю, стоявшему у окна, она произнесла с поклоном:

— Я передумала, государь. Подчиняюсь твоей воле и сейчас же начну вышивать все, что ты хотел!

Тот так обрадовался, что даже не отправил Красношейку в отведенную ей комнату и велел шакалам перенести сюда все — материи и иглы, наперсток, украшенный драгоценными камнями.

Красношейка выбрала кусок ядовито-зеленого бархата и села у окна. Тут с потолка к ней снова спустился Паучок и шепнул:

— Как только злодей вздумает переодеться в обновку, ты должна исчезнуть!

Под утро все было готово — обновка лежала на столе. На цыпочках обойдя кресло, в котором уснул государь, Красношейка пробралась к двери, заранее приоткрытой добрым Паучком. Но не успела она проскользнуть мимо задремавших на пороге шакалов, как государь открыл глаза и позвал ее:

— Куда ты? Ну-ка вернись!

Красношейка сказала с порога:

— Я исполнила твою волю, государь, обновка готова!

— Где она? Я хочу увидеть ее!

Государь заморгал в изумлении: такой искусной работы он не видывал — оружие, вышитое Красношейкой, выглядело как настоящее. Все было, как он велел: и палицы, и боевые топоры, и сабли, и мечи, и стрелы.

— Ай да Красношейка! На празднестве ты будешь сидеть рядом со мной… Выходит, на этой земле все возможно! — торжествовал государь. — Ни у кого на свете нет одежды, вышитой светом звезд!.. В ней я встречу птиц. Вот тогда и ответят, кто им разрешил покинуть мои владения!

Тут он позвал шакалов и велел им заняться приготовлением к торжеству. В суматохе никто не заметил, как Красношейка спустилась по мраморной лестнице. Она очутилась на свободе.

Когда все распоряжения были отданы и шакалы побежали исполнять их, государь остался один. Долго любовался он своим новым одеянием, затем, выпятив грудь, накинул его на плечи. В тот же миг совершилось чудо: палицы и боевые топоры, сабли и стрелы, оторвавшись от ткани, свирепо засвистели в воздухе и двинулись на государя.

Трудно описать все, что я увидел в зеркальце. Острые сабли вонзились в него, боевые топоры обрушивались на его голову, отравленные стрелы не подпускали его к окнам и дверям. «На помощь! На помощь!» — обезумев от боли и ужаса вопило чудовище.

Видя, что никто его не слышит и не приходит на помощь, оно попробовало было перехватить летевшую на него саблю, но безуспешно. Тут взметнулись палицы и принялись молотить его по чем попало. «Будьте вы прокляты!» — воскликнул государь и полез было под стол, но палицы и там не оставили его в покое.

Лишь после того, как наказанный мучитель рухнул безжизненной массой на пол, в зале настала тишина. Утих и ветер за окном. Слышен был лишь топот быстрых ног — то убегали в панике шакалы…

Можно было уже не смотреть в зеркальце. Я быстро полетел к огромному костру, который так разгорелся, что к нему было трудно подступиться. Но все новые и новые птицы продолжали кружиться над ним, а вожак повторял, прищурив глаза:

— Костер будет гореть три дня и три ночи. А на четвертый день утром каждая птица возьмет в клюв по горящей лучинке, и мы сожжем черный дворец…

Я опустился рядом с вожаком и сказал:

— Государя больше нет в живых, минуту назад он погиб от оружия, которое сам же и заказал.

— Это правда? — встрепенувшись, спросил вожак.

— Истинная правда!

И я поспешил показать вожаку зеркальце. При этом я рассказал, откуда оно у меня, какими чудесными свойствами наделено и что я в нем увидел.

— Огонь нам теперь не нужен, — сказал вожак и, повеселев, добавил, — тем лучше! Обезьянки больше не будут жаловаться на жару… Эй, акробатки, — крикнул он, — помогайте гасить костер!..

Обезьянки влезли на высокие пальмы, нарвали кокосовых орехов и из их скорлупы наделали ведерок. С этими ведерками птицы полетели к реке за водой. Вскоре от буйного пламени осталось только черное пятно, вокруг которого завели веселую пляску обитатели солнечного леса. Все радовались победе над злом…

— Орешек, — обратился ко мне вожак, — останься с нами до весны, когда все мы полетим на север. Не то, чего доброго, дорогу спутаешь или выбьешься из сил, пролетая над ледяными полями.

— Не могу я остаться, — ответил я, — меня ждут товарищи. Ты не тревожься за меня, у меня есть вот это! — Тут я достал свое стеклышко и навел его на солнце.

Над головами у нас задрожал красный луч.

Он привел меня прямо в дом к Жуку. Жук, стоя у окна, чистил свою жилетку. При виде меня он так обрадовался, что потерял равновесие, выпал из окна и повалился на спину.

Долго он барахтался, пытаясь встать, но моей помощи не принял. Такой уж он — гордый… и терпеть не может разные там объятия и поцелуи. Все же на этот раз он поцеловал меня и долго хлопал по спине.

Жук не стал приставать ко мне с расспросами. Мы тотчас же отправились на уличку с белыми деревьями. Наконец-то я увижу Красношейку!.. Мне не хотелось, чтобы Жук понял, что со мной творится, но он знай себе таинственно улыбался и лукаво поглядывал на меня. Вдруг он остановился и воскликнул:

— А цветы?! Про цветы-то мы и забыли!

И как это я не подумал о них вовремя! В солнечном лесу растут такие красивые цветы — алые, голубые, желтые, фиолетовые, а здесь еще зима, и цветы спят глубоко под снегом…

— Не все, не все, — успокоил меня мой товарищ. — Иди за мной!

Спустя два часа я и Жук, веселые и довольные, сошли с горы, набрав там букетик белых подснежников.

— Я всегда вам говорил: если вы не можете что-нибудь достать, обращайтесь к Жуку! Он все может, — радостно повторял мой товарищ…

И вот, наконец, мы перед домиком Красношейки. Как я ожидал, так и вышло: мы застали ее среди подруг, которым она примеряла платья. Увидели мы и еще кое-что: повиснув на тонкой паутинке, добрый Паучок слушал, развесив уши, сказку, которую она ему рассказывала.

Когда я протянул Красношейке букетик подснежников, она обняла меня и расплакалась.

— Я обещала тебе никогда не плакать, но эти слезы, сам видишь, от радости, — наконец проговорила она.

Жук не любил таких сцен и повернулся к нам спиной. Я расслышал, как он сказал Паучку:

— Хочешь поиграем в «солнце-стеклышко»?

— А что это за игра? — спросил Паучок.

— Сейчас я тебе объясню.

Я оставил их заниматься стеклышком и увел Красношейку в другую комнату, чтобы вдоволь наговориться с нею.