После завтрака Тома Асеева спешила из столовой в свою комнату. Белые валенки прыгали сразу через две ступеньки, а косички вздрагивали, как мышиные хвостики.

Следом за Томой вприпрыжку мчались её соседки по комнате — длинноногая, юркая Женя Окунева и толстушка Галя Агишина.

Собственно, бежать на верхний этаж нужно было одной Томе — она забыла в комнате портфель. Но подружки не могли оставить Тому одну. Куда Тома — туда и они. Как цыплята за клушкой. На бегу тараторили о разных пустяках. Наверное, всему интернату был слышен их звонкий щебет.

Стасик Комов крикнул им вдогонку:

— Вас бы на птичий базар! Сороки-болтушки!

— Сам не лучше, — обернувшись, Женя Окунева показала ему язык. — Минуты прожить не можешь без дурацких шуток. Настоящий попугай.

— Я — попугай, а ты, Окунева, не окунь, а тощая килька, — съязвил Стасик.

Но девочки уже не слышали — скрылись за поворотом лестницы.

Стасик презрительно скривил губы: «Ну и пусть!» Хотя, если честно говорить, ему очень хотелось позлить девчонок, дёрнуть за косу Томку Асееву. Смешные у неё косички — так бы и дёргал каждую перемену. А можно ещё к её спине бумажного чёртика приколоть. Вот смеху-то будет! Ничего, он ещё успеет отомстить Томе — будет знать, как смеяться над Стасиком! Подумаешь, если у неё в дневнике одни пятёрки, так можно командовать мальчишками направо и налево, как вздумается! Воображала! Суёт нос во все дела. Занималась бы лучше своими бантиками, а то ишь чего придумала: «Стасика Комова я обязуюсь взять на буксир по арифметике. Тогда он перестанет играть в войну, а будет учить уроки». Так прямо, в открытую, и сказала на пионерском сборе, когда Стасика за двойку отчитывали.

Что же получается: она, Тома, — пароход, а он — неповоротливая баржа, которой самой с места не сдвинуться? Дудки! Стасик никогда на поводу у девчонок не ходил и ходить не собирается! Не такой он человек! За собой в атаку может сколько угодно мальчишек увлечь — роту, полк, дивизию! А то и целую армию, если такой приказ поступит. Девчонок в армию он, конечно, не возьмёт. Тут нужны люди настоящие. Без визга и без бантиков.

Пока Стасик был занят своими думами, в Томиной комнате творился кавардак — девочки искали учебник географии. Рылись в книгах на этажерке, заглядывали под кровать и даже под подушку. Но и там учебника не оказалось. Как в воду канул.

— Вспомнила! — воскликнула наконец Тома. — Я же сама его в тумбочку положила. Вчера вечером. Вот дырявая память!

Тома выдвинула верхний ящик. Так и есть — учебник тут! Она выхватила его из тумбочки и неожиданно заметила под книжкой белый конверт:

— Смотрите, девочки, мне письмо!

На конверте печатными буквами было выписано: «Томе Асеевой лично — послание заграничное».

— Ой, как интересно!

Тома осторожно надорвала письмо и вынула оттуда… другой конверт, чуть поменьше. А на нём опять адрес: «Девочке с косичками — послание личное».

Тома сгорала от любопытства. Девочкам тоже было интересно. Они окружили подружку — что же в конверте?

Появился ещё один конверт со словами: «Прими привет от старых штиблет».

Эти слова Томе не понравились.

Адрес на последнем, самом крохотном конверте был ещё обиднее: «Томе, у которой не все в доме».

— Фу, глупость какая! Такой и пословицы-то нет…

Надув губы, Тома распечатала конверт. На тумбочку упала бумажка. Девочки возмутились: рисунок на листочке изображал фигу. Под ней — нахальное слово: «Получи!»

— Какой-то ненормальный… — Тома вдруг спохватилась. — А может, жулик? В тумбочке деньги. Целых три рубля. Брат прислал.

Она стала рыться в ящике. Выложила зеркальце, голубой бант, фотографию артиста — красавца по имени Бюль-Бюль, какую-то книжку в потрепанном переплёте. Денег нет.

— Он украл.

— Конечно, он. Кому же ещё! — поддакнула Женя Окунева. — И фигу нарисовал, чтобы поиздеваться.

Галя тоже возмутилась:

— Есть же бессовестные люди! Как только земля таких держит!

— Я бы всех жуликов на необитаемый остров отправила, — грозно предложила Женя. — Пусть крадут друг у друга!

Только где искать жулика — вот вопрос! Ведь своего обратного адреса он не оставил.

Дверь приоткрылась. Показалась взлохмаченная голова Стасика. Нос у него измазан компотом, губы расплывались в хитроватой улыбке.

— Наглотался — во как! — Стасик сел на стул и провёл пальцем по горлу. — Мне сегодня одиннадцать стукнуло! А именинникам, оказывается, двойную порцию дают. И коробку конфет в придачу. Понятно? Я готов каждый день ходить в именинниках.

— Вот удивил! — отозвалась Тома. — Тогда тебе каждый год будет исполняться триста шестьдесят пять лет.

— Здо́рово! Повезут в Москву на выставку. Будут показывать: «Перед вами самый долголетний в стране человек, который за один год прожил триста шестьдесят пять лет и не состарился!» Зрители рты пораскрывают от удивления.

— Выдумщик. Тебе бы книжки сочинять.

— И сочинил бы. Только вот писать лень.

— Расхвастался… «Писать лень»! — передразнила Стасика Женя Окунева. — Писатели пишут на бумаге, а ты — только на стенке в школе.

— Много понимаешь! Писатель должен уметь писать всюду. Маяковский писал даже на папиросной коробке.

— Ты так говоришь, будто знаешь! Он тебе коробку с папиросами подарил?

— Книги надо читать, тогда знать будешь, кому он коробку подарил. У вас только бантики на уме да финтифлюшки разные.

— Это ещё бабушка надвое сказала — у кого больше финтифлюшек в голове! — гордо встряхнула косичками Тома Асеева. — Мы, к твоему сведению, получше тебя учимся.

— Ишь, Василиса Премудрая! Пойду искать для тебя Иванушку-дурачка…

Стасик насмешливо фыркнул и поднялся со стула. Уходя из комнаты, он заметил на тумбочке распечатанный конверт и ухмыльнулся.

Когда дверь за ним захлопнулась, Галя Агишина таинственно спросила:

— Видели, девочки, как он на письмо смотрел?

— И вёл себя как-то странно, — подтвердила Женя Окунева.

— Это он написал «заграничное» послание! — теперь уже громко, с уверенностью произнесла Галя, и её зелёные, как у кошки, глаза стали круглыми. — У него такие мозги — всё могут!

— Выходит, и деньги он… — Женя сразу же замолкла под строгим, осуждающим взглядом Томы Асеевой.

— Нельзя, Женя, так… ни с того ни с сего… Как не стыдно!

— Но кто же тогда?

Стасик, конечно, не знал, что девчонки догадаются, кто написал им «заграничное» послание. Не знал и о том, что из Томиной тумбочки исчезнут деньги и что всю вину возложат на него, невинного человека. Узнал он об этом лишь вечером, на пионерской линейке, когда пришлось держать ответ перед товарищами…

А что произошло до того, как его стали «разоблачать»? Ничего особенного не произошло. Как всегда утром, он направился с друзьями в класс на занятия. На душе было даже очень хорошо. И голова соображала — лучше не надо. Стасик, довольный сам собой, ходил важный и гордый: руки в брюки, нос кверху. Ни на кого не глядел, только в потолок. Когда смотришь в потолок, в голове непременно появляются разные мысли, чаще всего — приятные.

Тома Асеева насмешливо сказала ему:

— На тебя смотреть смешно. Ходишь как памятник.

— Памятники не ходят. Они на площадях стоят. Так что прикуси свой длинный язык и не мешай мне мыслить.

— О чём же, если не секрет?

— О своих одиннадцати годах.

— Ну и как?

— Чего как?

— Появились какие-нибудь мысли к этим годам?

— Не приставай. Я с девчонками сегодня не разговариваю. Мужчинам совестно с вами связываться.

— Вот удивил — «мужчина»! Между прочим, в нашей стране у мужчин и женщин полное равноправие. С кем захочу, с тем и заговорю! Даже с таким зазнайкой.

— То женщины, а ты девчонка. Ступай своей дорогой, не мешайся под ногами. Не то косу выдерну, как дедка репку.

— Вот испугал! — Тому так и подмывало разозлить Стасика.

Но Женя Окунева и Галя Агишина увлекли её в сторону. Женя шепнула на ухо:

— Теперь я окончательно убеждена: это он, больше некому…

На уроках Стасик думал о том, о чём и должен думать настоящий именинник: о прожитых годах и планах на будущее. Из своего прошлого, как старательно он ни морщил лоб, вспомнить ничего путного не мог, если не брать во внимание недавнюю потасовку, в которой Стасик расквасил нос признанному всем классом драчуну — жирному Борьке Титову. Зато будущее рисовалось заманчивым: тут и полёт на Марс и на Венеру, и выступление в цирке с Бобиком, который будет не только кувыркаться, но и отгадывать цифры, и необычная лодка, изобретённая Стасиком, — она сможет плавать по воде и под водой, летать выше туч и даже вгрызаться на сто метров в землю. Таких ещё никто не придумывал!

— Комов, иди к карте. Покажи нам высокогорный Памир.

Стасик, услышав свою фамилию, испуганно вскочил с парты. Надо же учителю прервать его раздумья на таком интересном месте! Мог бы чуть-чуть подождать.

— Памир? — Стасик не понимал, чего от него хотят. — Какой такой Памир?

— Ну, хотя бы Восточный Памир покажи.

Он неохотно вышел из-за парты, взял указку, стукнул ею себя по лбу и застыл перед картой. В какой стороне восток? Ну конечно, в правой — там, где на карте крупными буквами выведено: «Китай», «Индия», «Япония». Ясно — это восток. Значит, и Восточный Памир здесь.

— Вот. — Стасик уверенно ткнул указкой в карту.

С передней парты язвительно хихикнула, прикрыв рот ладонью, Тома Асеева:

— Вот удивил! В Японию забрался. А ещё «мужчина»…

Учитель тоже не смог сдержать улыбки:

— А где же тогда, по-твоему, Западный Памир?

— Западный? На западе, где же ему ещё быть! — невозмутимо ответил Стасик и стал водить указкой вдоль испано-французской границы.

Теперь не одна Тома, весь класс давился от смеха.

— Правее бери, слышь — правее, — подсказывал Колька Мерлин.

— И вниз, — шептал Стасику сосед по парте Петя. — Где темнее покрашено, там горы… Тыкай палкой в горы.

— Чего подсказываешь? — привстав с парты, возмутилась Галя Агишина. — Он сам соображать должен.

— Стасик соображает, да совсем не то, что нужно, — уточнила Женя Окунева. — Сплошная ерунда в голове…

Учитель, переждав, пока ребята успокоятся, задал новый вопрос:

— Может быть, заодно покажешь и южную часть Памира?

Указка устремилась в сторону знойной Африки.

Стасику было непонятно, почему смеётся класс.

— Эх, Комов, Комов, — покачал головой учитель. — Что же, по-твоему, горная страна Памир по всему свету разбросана? Думать надо, Стасик! И слушай, когда урок объясняют. Я же только сейчас всему классу показал, где расположен Памир. А ты в это время в потолок смотрел.

— Я сегодня именинник.

— Именинникам тоже не бесполезно на карту смотреть.

Учитель раскрыл классный журнал, но, помедлив немного, отодвинул его от себя:

— Так и быть, не поставлю отметку. Не хочется в такой день портить тебе настроение. Садись.

Проходя мимо Томы Асеевой и заметив, что учитель не смотрит на него, Стасик, как бы нечаянно, задел стоящий на краю парты пузырёк с тушью. Пузырёк звонко ударился об пол. На белые Томины валенки прыгнули сразу три огромные чёрные кляксы.

Голубые Томины глаза потемнели. Вот-вот расплачется.

— Знаешь, кто ты? Сказала бы, да тебя жалко… Перед людьми совестно.

— Нужны мне девчачьи жалости, — презрительно фыркнул Стасик. — Проживу без них. — Насмешливо скривив губы, он сел за свою парту.

Тук-тук… тук-тук… тук-тук… Железный лист на крыше не перестаёт подавать тревожные сигналы. Стасик изо всех сил жмурит глаза, зарыв лицо в подушку, чтобы ничего не слышать и ни о чём не думать. А думы всё лезут и лезут в голову. Никакого спасения от них нет.

Вспоминает про то, как учитель пожалел его, именинника, и не поставил двойку за Памир, который он искал по всему свету. Потом мысли переключаются на Томины валенки. Вряд ли сможет она отмыть теперь чёрные пятна. Тушь и с мылом не отмоешь. Придётся Томе до самой весны носить эти валенки. Других-то у неё нет. Если бы Стасик знал, что тушь прольётся на валенки, он не стал бы задевать пузырёк…

И всё-таки самым важным событием вчерашнего дня были, конечно же, не Томины валенки и даже, не день рождения, который так и не стали отмечать «из-за недостойного, как выразилась Наталья Ивановна, поведения Стасика Комова». Самым важным событием был приход в интернат генерала с усами, как у Чапаева. Он приходил не просто так, а чтобы сообщить руководству интерната какую-то военную тайну.

Стасик первым заметил его в окно, когда в классе шёл последний урок. Невысокий, коренастый человек с погонами генерала твёрдым, военным шагом приближался к парадному подъезду. У него были красные лампасы на брюках, кокарда на папахе и золотые пуговицы на шинели.

— Вот это да! — толкнул Стасик в бок соседа по парте, тихоню Петю Гусева. — Генерал — самый настоящий! Видишь, его машина за воротами, а сам он к нам идёт.

Весь класс прилип к окнам. Валентине Григорьевне трудно было бы сдержать ребят. Хорошо, что в этот момент задребезжал звонок. Мальчишки гурьбой бросились к двери, заспешили вниз, чтобы первыми встретить важного гостя.

Генерал вытирал ноги о коврик у порога, сбивал прилипший к подошве комок снега.

— Здравствуйте… Здравствуйте… Здравствуйте, — неслись со всех сторон робкие и радостные ребячьи голоса.

И только один Стасик поприветствовал как положено, по-военному:

— Здравия желаю, товарищ генерал-майор!

— Ну зачем же так торжественно? — притворно нахмурил генерал чёрные брови и подкрутил пальцами правый ус. — Я же не на параде. Да и вы люди штатские, по уставу приветствовать вовсе не обязаны.

— Нет, мы тоже военные, — не согласился Стасик. — Охраняем снежную крепость. Я командующий нашей армией!

— Раз так — другое дело! Беру свои слова обратно. Придётся, видимо, вести разговор в соответствии с требованиями военного устава… Так вот тебе первое боевое задание: укажи главный штаб — кабинет директора…

— Директор сейчас не командует, — разъяснил Стасик. — Владимир Семёнович в командировку уехал. Командует теперь Наталья Ивановна, заместительница. Но и её нет. Есть только пионервожатая Любовь Павловна.

— Тогда веди меня к вожатой.

— Есть вести к вожатой! — по-военному ответил Стасик. — Она в пионерской комнате на втором этаже.

— Двинемся в указанном направлении! Вперёд!

Коридор узкий, но каждый норовил быть поближе к генералу. Мальчишки наступали ему на пятки, теснили друг друга. В такой толчее генералу приходилось туго.

— Вот это кольцо! — сокрушался он. — Оцепили — не прорвёшься.

Голос у генерала с хрипотцой, простуженный. Стасик таким именно и представлял генеральский голос — ведь командир постоянно участвует в трудных маршах, даже тогда, когда ветер и холод. И всегда командует. Достаётся голосу! Стасик, когда много командует, тоже теряет голос и начинает басить, как генерал.

— А вы к нам по какому делу, товарищ генерал? — полюбопытствовал Стасик. — Или это военная тайна?

— Пока в какой-то степени военная тайна. Вот поговорю с вожатой и тогда решу, стоит ли её разглашать…

Любовь Павловна при виде генерала засмущалась, покраснела. И вместо того чтобы начать разговор, неожиданно предложила гостю:

— Хотите посмотреть альбомы? Ребята сами делали…

В пухлом альбоме — разноцветные рисунки в честь советских космонавтов. Был там и Стасин рисунок: человек вместе с собакой летит верхом на ракете к Луне. А на Луне возвышается горный хребет, под названием Советский, и отсвечивает свинцовым блеском море Мечты.

— Это оборотная сторона Луны, — пояснил Стасик.

— Да, оборотную сторону Луны ты натурально изобразил, словно сам там побывал. Молодец! — похвалил генерал. — А вот эту собаку я где-то встречал…

— У нас во дворе, наверное. Это наш Бобик, — тихо подсказал Петя Гусев. — Стасик с ним дружит. Он и собаку хочет на Луну с собой взять.

— Ну что ж, надеюсь, ждать осталось недолго, — сказал генерал и, посмотрев альбом, обратился к пионервожатой: — А мне с вами, Люба, поговорить надо. Без свидетелей. — Он покосил глазом на мальчишек и заговорщически сообщил вожатой: — Хочу посвятить вас в одну тайну.

Ребята разочарованно вздохнули — надо уходить. И они ушли гуськом, прикрыв за собой дверь.

Но так хотелось узнать генеральский секрет! Мальчишки не отходили от двери. Стасик заглянул в замочную скважину. Ничего не увидел. Тогда он прижался ухом к щели. Доносились только обрывки фраз, как из радиоприёмника, когда переключаешь его с одной волны на другую: отдельные слова понятны, а в целом получается полнейшая неразбериха. Стасик, однако, терпеливо торчал у двери и всё, что слышал, пересказывал друзьям.

Генерал. Наши солдаты… Обговорено… Всегда рады помочь пионерам… Дело заманчивое… Точно… Важный фактор воспитания… Вместе с нашими ребятами… Карусель… Лыжи, коньки… Учения…

Вожатая. Особенно желательно… Пионерский сбор… Любят военных… Общими силами… Да, и вожатым… Человека, понимающего душу ребёнка…

Генерал. Ефрейтор Савельев Тимофей, комсомолец… Баяне… Несение воинской службы… Точно… Всем требованиям отвечает… Контингент вашей школы…

Вожатая. Да, есть и без родителей… Каждое воскресенье. Да как вам сказать… Нет, нет… Ваше предложение всей душой… Как же, думали… Не решались…

Генерал. Выходит, договорились? С личным составом… Раньше не приходилось… С концертом можно… Недели через две, когда с учения вернутся… Как же, как же, проведём ещё, где-то летом… Точно… Тогда и ваших обязательно пригласим.

Стасик слышал, как в комнате задвигали стульями. Шаги приближались к двери. Должно быть, генерал собрался уходить. Стасик отскочил в сторону. Мальчишки в ожидании столпились у стены. Молчали. Боялись, как бы генерал не догадался, что они их тайный разговор подслушивали.

Дверь неторопливо открылась. Появился генерал. Мальчишки ждали, что он скажет.

— Вид у вас несколько подозрительный, — улыбнулся генерал. — Чувствую — не терпится узнать. Но что поделаешь — военная тайна. Пока скажу только — вашего полку скоро прибудет… Ждите новых друзей!

Генерал надел шинель, застегнулся. Одна пуговица слетела с петли и, подпрыгнув, звонко стукнулась об пол. Стасик первым подхватил пуговицу, протянул её генералу:

— Возьмите… Эх, мне бы такую!

— Бери, коли понравилась! — засмеялся генерал. — Великая драгоценность — пуговица…

После ухода гостя мальчишки весь день строили догадки — зачем генерал приходил в интернат? Генералы по пустякам не приходят. Должно быть, что-то необыкновенно важное.

— Слышали, генерал дважды упомянул про боевые учения? — спросил Стасик. — Он говорил: «Ваших обязательно пригласим». Вот увидите, в воскресенье всех нас позовут в поход!

— Не в воскресенье, а через две недели, — уточнил Борька Титов. — Разве ты не слышал?

— Через две недели тоже может быть воскресенье, — стоял на своём Стасик.

…И вот теперь, когда принято решение о переводе Стасика в другой интернат, ему делается особенно тоскливо и больно ещё и потому, что не придётся вместе со всеми участвовать в тех походах, о которых под величайшим секретом сообщил вожатой генерал. Новая, интересная жизнь будет проходить теперь без него, без Стасика…

Он крепко сжимает зубами подушку и чувствует, что она становится мокрой от слёз. Стасик ощущает даже, какие они горькие и солёные, эти размазанные по подушке слезинки.

«Во всём виноват проклятый круг позора, — горестно вздыхает Стасик. — И кто его только придумал на мою несчастную голову?! Наверное, Наталья Ивановна. Кто же ещё…»

По субботам в школе-интернате проводится круговая линейка. Вот и вчера она состоялась. Из комнат в актовый зал высыпали, толкаясь, мальчишки и девчонки. Пионервожатая Любовь Павловна выстроила пионерские шеренги вдоль стен. Ребята-старшеклассники пододвинули ближе к сцене огромный стол, накрыли его красным ситцем и, для пущей важности, поставили графин с водой и стакан.

Первой за стол села завуч Наталья Ивановна. Она смотрела на детей с какой-то особой величавостью, торжественно и строго. Она всегда так смотрит, когда директор уезжает куда-нибудь и ей одной приходится командовать. Рядом с ней — худенькая Любовь Павловна и Стасина классная руководительница Валентина Григорьевна. Валентина Григорьевна присутствовала на линейке впервые. Она смущалась, то и дело поджимала губы, и ямочки на её щеках начинали шевелиться, делались глубже.

— Итак, ребята, начинаем нашу традиционную линейку, — поднялась из-за стола Наталья Ивановна.

К столу по очереди подходили старосты комнат и, напряжённо сдвигая брови, вспоминали всё хорошее и плохое, что произошло за неделю в интернате.

Первыми отчитывались первоклассники. У них, к удивлению всех, неделя прошла без происшествий, если не считать оторванного в драке хлястика от пальто у рыжего Сашки Козина. Но хлястик давно пришит, и беспокоиться о нём не стоит.

Бойчее всех рапортовал староста второго класса. Говорил он громко, словно стихи читал.

— Собрали пять тонн железного лома! Побывали в каждом доме. Все дворы очистили! По ошибке сдали в утиль пустой бак из котельной. Но это пустяки! Главное, нас утильщик похвалил!

Ребята третьего класса, оказывается, тоже не дремали — построили в лесу снежную крепость, чтобы играть в снежки. Стасик мысленно ухмыльнулся: «Построить-то они действительно построили, а вот играть-то им не придётся. Наш четвёртый класс, под моим водительством, завтра же штурмом захватит снежную крепость».

— Ну, а чем похвастается на этот раз четвёртый класс? — спросила Наталья Ивановна.

Из строя, в котором стоял Стасик, вышла Тома Асеева и, поправляя на груди галстук, громко объявила:

— Нам хвастаться нечем. У меня из тумбочки исчезли деньги. Вместо них — фига…

Тома положила на стол белый листочек. Щёки Натальи Ивановны побагровели. Она тяжело, в упор посмотрела на ребят:

— Признавайтесь, кто это сделал?

Грозный взгляд Натальи Ивановны на некоторое время остановился на Стасике, потом перебежал на лица других ребят.

Стасику не стоялось на месте. Он толкнул Борьку Титова в бок.

— Ах, так… — Щекастый Борька поднял руку: — Наталья Ивановна, можно мне?

— Говори, Титов.

Борька подошёл к столу:

— Я вчера видел на доске точно такую фигу.

— Ну и что ж?

— Стаська Комов её мелом рисовал. Его работа.

«Мстит, — с ненавистью подумал Стасик. — Не может забыть, как я положил его на обе лопатки. И ещё получит! Ябеда!»

Пронёсся негодующий ропот. Наталья Ивановна вышла из себя:

— Придётся круг позора чертить! Ничего не поделаешь. Заслужил!

— Это за фигу-то к позору?! — упирался Стасик. — Что она — запретная фигура? Я в журнале «Крокодил» такую же видел.

— Не хитри, Комов. Дело не только в хулиганском рисунке, — одёрнула его Наталья Ивановна. И тут же приказала Титову рисовать круг.

Неуклюжий Борька, взяв мел, долго ползал на четвереньках по полу в самом центре зала. Из кожи лез, чтобы нарисовать черту потолще.

Это и был круг позора. Не часто чертили его в интернате. Последний раз прошлой осенью рисовали, когда сторож привёл с колхозных бахчей мальчишек с ворованными арбузами. Только самых отъявленных ставят за белую черту. Попадёшь в круг — держись. Ребята не дадут спуска, так пропесочат, что и фамилию свою забудешь. Стоя в кругу позора, нужно без утайки отвечать на любой вопрос, который выкрикнут из зала. Слукавишь, обманешь — всё равно на чистую воду выведут.

Пионервожатая Любовь Павловна хмурила брови. Щёки её пылали. Нервно перебирая пальцами галстук на груди, она обернулась к Наталье Ивановне, и Стасик услышал:

— Нельзя Стасика в круг! За что? Ведь ничего ещё не выяснено…

— Вот в кругу позора и выясним! Хватит жалеть! Комова я знаю хорошо. От него всего можно ожидать.

— Становись, Стаська, в круг, — распорядился Борька, стряхивая мел с рук.

— Мне и здесь нравится.

— Комов, что тебе сказали? — Наталья Ивановна пронзила Стасика взглядом, от которого у него защемило в груди и потемнело в глазах.

— Пожалуйста, — пожал плечами Стасик и переступил злополучную белую черту.

Зал наполнился разноголосым гулом. Девчонки говорили одно, мальчишки — другое.

— Он меня килькой дразнит, — обличала Женя Окунева. — А ещё ошейник для собаки у дяди Мити клянчил.

— Ну и что? Ты не клянчила? — спросил, сжимая кулаки, возмущённый Колька Мерлин. — Стасик собак любит. Ты их любишь?

— Не хватало, чтобы я собак любила! Я Тому люблю, а ещё Галю Агишину.

— Нашла чем хвастаться! Ваша святая троица одного Стаськиного мизинца не стоит. Он — друг настоящий! И нечего намекать, что он деньги какие-то взял! Он воровать не может! Я знаю…

— Прошлый раз Стаська клей из столярки унёс. Своими глазами видела, — обличала Агишина. — А теперь вот деньги пропали…

Обидные, несправедливые слова. Как защититься от них? Стасик беспомощно хлопал глазами. Чувствовал, как горят уши. По щекам поползла слезинка. Она добралась до губ, до подбородка. Подбородку сделалось щекотно, а во рту — горько. Такая же горечь была и на душе.

— Не брал я ваших денег. Не брал! — упорно твердил Стасик, растирая кулаком слёзы. — Я только фигу нарисовал.

Стасик видел, что Наталья Ивановна не верит ему. Она вспомнила все Стасины проказы: и то, как он однажды сломал табуретку, и как поскандалил с Борькой Титовым из-за найденной на улице лошадиной подковы, и как разбил выстрелом из рогатки стекло в амбаре, и как стонал во время диктанта, притворившись, что у него болит зуб…

Ну и что? У кого, скажите, нет грехов на душе? А денег из Томиной тумбочки он не брал! Не нужны ему чужие деньги! Не жулик он. Слышите?!

Но Наталья Ивановна не хотела слушать Стасика: он ей «изрядно надоел», ей от него «тошно».

— Совсем от рук отбился! — гневно бросила Наталья Ивановна. — Хлебнули с ним горюшка! Раз взрослых не слушается, поручим всему классу следить за его поведением. Организуем, так сказать, общественный контроль. Со всех сторон. Пусть главным контролёром будет Боря Титов. Мальчик он дисциплинированный и на Комова будет влиять положительно.

— Не хочу я дисциплинированного Борьку! И контролёров мне никаких не надо… Я сам!

— Комов, помолчи! — одёрнула его Наталья Ивановна. — Как решим, так и будет!

— Я убегу! — крикнул на весь зал Стасик. — Вот увидите, убегу!

— Ах, ты ещё и угрожаешь?! — Наталья Ивановна гневно посмотрела на Стасика и забарабанила пальцами по столу. — Может, тебе наш интернат не нравится? Так я понимаю? Ну что ж, пожалуйста. Готова пойти тебе навстречу. Вчера как раз запрос поступил из соседней школы-интерната. У нас переполнено, а там свободные места есть. Вот тебя и отправим.

— Наталья Ивановна, зря вы это… — растерянно возразила пионервожатая. — Несправедливо.

Пионервожатую поддержала учительница Валентина Григорьевна:

— Стасик лучше, чем вы о нём думаете.

Но Наталья Ивановна непреклонна:

— Зачем задерживать, если ему у нас надоело? Завтра же и отправим. Пусть поживёт на новом месте…

Строгим, холодным взглядом обвела она школьный ряд. Ребята притихли. Стасик слышит лишь невнятные, сбивчивые слова Томы Асеевой:

— Как же так… Я не думала… Нельзя же так…

Стасику стыдно поднять глаза. Он видел перед собой лишь белую линию, что тянулась возле самых ног. Страшная белая полоса вдруг словно ожила и стала сжиматься, обхватывая его всё туже и туже. Стасик, задыхаясь, хотел выскочить из этого страшного круга. И не смог: ноги как будто накрепко прилипли к паркету, не отдерёшь.

Стасик не помнит, как вышел из позорного круга, как очутился в своей комнате, как заснул.

Стасик сидит в кабинете директора, может, полчаса, а может, и целый час. Кто его знает — часов на стенке нет. Чай, которым угостил его Владимир Семёнович, давно уже выпит. От него на донышке чашки остались малюсенькие чёрные палочки, очень похожие на микробы, какими их изображают в книжках. Стасик смотрит на эти палочки и думает о микробах.

— Как-то нехорошо у нас с тобой вышло, Стасик, — говорит Владимир Семёнович. — Понимаешь, уезжая в командировку, повару сказал, а Наталью Ивановну не предупредил, чтоб отметили твой день рождения как водится — стихами, подарками, ну и всем прочим. Вместо этого — круг позора…

Стасик, сидя напротив директора, медленно помешивает в чашке ложечкой чёрные крошечки чая, похожие на микробов, и молчит. Никак не может забыть вчерашнюю обиду. До сих пор чувствует, как горят уши, а в теле такая дрожь, словно он всё ещё из круга позора не вышел.

Владимир Семёнович, наверное, догадывается, что творится на душе у Стасика. Он наливает ему ещё чаю:

— В то, что ты деньги украл, я не верю. Где это видано, чтобы такой человек, как ты, воровал, марал себя грязным поступком?! Чепуха какая-то!

Владимир Семёнович выходит из-за стола, шагает по комнате — три шага до двери и три обратно. Смотрит на него Стасик и радуется: мировой директор! Всё понимает. Такой ни за что не поставил бы в круг позора невиновного человека. Он с одного взгляда может определить, кто перед ним: жулик или честный.

Стасик расчувствовался. И захотелось ему сделать для Владимира Семёновича что-то приятное. Может, рогатку подарить? Пожалуй, обидится. Лучше генеральскую пуговицу с гербом ему отдать. На сером директорском костюме, среди обыкновенных чёрных пуговиц она будет сиять, как золотая. Каждый обратит на неё внимание. Нет, пуговицу отдавать нельзя — генерал подарил. А сделать приятное всё-таки хочется.

— Я умею стоять вверх ногами, — неожиданно сообщает Стасик. — Хотите, покажу?

— Потом как-нибудь, — смеётся Владимир Семёнович. — А пока стой на ногах.

Так бы и прижался к этому доброму человеку. Да боязно. Владимир Семёнович хотя и добрый, но директор.

Владимир Семёнович неожиданно сам обнимает Стасика за плечи, вкладывает ему в руку перочинный ножик:

— Возьми. Подарок от меня за день рождения. Запоздал малость, но что поделаешь…

Впервые в жизни Стасика обнимает взрослый мужчина. И это трогает его сильнее, чем даже полученный подарок. Стасик сжимает в кулаке ножик. Плечи у него вздрагивают, поднимаются до самых ушей. Слёзы сами навёртываются на глаза. Вот-вот ручьём хлынут. Стасику не хочется, чтобы Владимир Семёнович заметил слёзы, и потому он ещё ниже наклоняет голову. Смутно, сквозь густую пелену слёз видит перед собой директорские ботинки, трещину в полу. Стасик закрывает лицо руками, вырывается из объятий и, не оглядываясь, бежит из кабинета.

Он идёт на конюшню, к конюху дяде Мите, вместе с которым он вот уже почти год водит каждое утро лошадку Сильву на водопой.

Сильва сразу признаёт Стасика: радостно мотает головой, подставляет ему свою гладкую шею. Стасик треплет гриву лошади, а сам думает о директорском подарке.

— Что-то вид у тебя нынче странноватый, как я погляжу, — говорит дядя Митя. — Сияешь, будто новенький пятиалтынный.

— Владимир Семёнович ножичек подарил. Вот!

— За какие такие заслуги?

— За одиннадцать лет!

— День рождения, выходит?.. В таком случае прими и мои поздравления! От чистого сердца. Прямо скажу, парень ты неплохой. Директор знает, кого подарками одаривать…

— А вот Наталья Ивановна говорит, что у меня характер больно ершистый.

— Да, характер у тебя, прямо скажем, рысистый. Не каждому дано обуздать его.

— Дядя Митя, а у вас, интересно, какой характер?

— Да как тебе сказать… Старуха моя, к примеру, такого мнения придерживается, что я человек с особым характером. «Тебе, говорит, хоть кол на голове теши, а ты обязательно на своём настоишь». Вот это и есть человек с особым характером.

— А как, дядя Митя, можно характер вырабатывать?

— Сызмальства надо брать его в руки. Я вот и сейчас ещё вырабатываю. К примеру, такой факт. В прежние времена не охоч я был до чтения. А ныне пристрастился. Каждый день на сон грядущий приучаю себя газетку прочитывать. И теперь мне не только наша, но иногда даже и заграничная жизнь представляется. Вчера, к примеру, видел заседание американского парламента… Так что характер ломать никогда не поздно.

— А мой характер никак не ломается.

— Какие твои годы! Поломается ещё. Только ты слушай, что тебе старшие говорят.

— Я слушаю, но всё из головы вылетает.

— Это ты зря. У тебя голова как голова. Только, случается, не в том направлении работает.

— А как сделать, чтобы правильно работала?

— А шут её знает, как быть с головой! — признаётся дядя Митя. — Если, к примеру, по лошадиной части говорить, то тут ты, прямо скажу, побашковитее других. Тебя наша Сильва вишь как любит… Только, конечно, не лошади о твоей голове судить. Тут Владимира Семёновича надо спросить. Он мастак по части головы и ребячьего характера. Я бы таких людей, как он, будь моя воля, в министры определял.

— В министры не надо, — не соглашается Стасик. — Останется за директора Наталья Ивановна. Она тогда весь мой характер переломает, и буду я жить совсем без характера. Как рыба. А без характера меня и в космонавты не возьмут, и на подводную лодку не посадят, и Бобик перестанет слушаться. Совсем плохо!

Известие о том, что Владимир Семёнович распорядился оставить Стасика Комова в школе-интернате, друзья встречают ликованием:

— Надерём Стаське уши! — орёт, приветствуя это решение, Колька Мерлин.

— Освободим от дежурства на весь месяц! — машет веником Петя. — Пусть отдохнёт после круга позора.

— Подбросим к потолку! — предлагает Мирон.

Стасик взбрыкивает ногами. Изо всех сил отбивается. Им так и не удаётся подбросить Стасика вверх: покачали-покачали над полом и кинули на кровать.

— Лежи теперь и не брыкайся! — советует Мирон. — Не то опять качать будем.

— А мне Владимир Семёнович ножичек подарил, — хвастается Стасик. — Во какой!

Мирон в восторге от Стасиного ножика:

— Вот это подарок! Одних лезвий четыре штуки. Смотрите, даже шило есть — дырки на ремне делать, если похудеешь… Ух! Тут ещё штопор! Бутылки открывать. Интересно, можно ли им нашу дверь просверлить? А? Давайте попробуем.

— Я тебе попробую! Сломаешь! — Стасик отнимает у Мирона ножик. — Этим ножиком я подводно-летательную лодку из коры вырежу и пущу в Волгу. Назову её в честь Владимира Семёновича Октябрьского — «Октябрь».

— Знаешь, почему у нашего директора такая фамилия? — спрашивает Колька и таинственно смотрит на Стасика большими глазами.

— Ещё бы не знать! Отец у него Октябрьский, и он стал Октябрьским. Проще простого.

— Вот и не угадал! — Толстые Колькины губы расплываются в ликующей улыбке. — Никакого отца Октябрьского у него не было. И сам он мог быть не Владимиром Семёновичем, а кем-нибудь другим.

— Каждый из нас мог быть кем-нибудь другим. Я — Колькой, а ты, допустим, — Фомой или, ещё хуже, Ричардом. Как родителям вздумается.

— Владимира Семёновича назвали необычно. Не так, как всех нас называют, а совсем по-другому. По-революционному.

— Чудеса! Откуда ты всё это взял? Из своей головы?

— Не из головы. Из бумажки. Документ такой в городском музее под стеклом лежит. Я сам видел. И даже в тетрадку переписал. Вот прочти.

Колька вынимает из портфеля тетрадь и раскрывает её перед Стасиком. Там написано:

— Там ещё подписи были, но я не разобрал. Выцвели, — добавляет Колька. — Тётенька из музея целый час объясняла, почему эту бумагу под стекло положили.

И он начинает рассказывать, как однажды (это было давным-давно) в пассажирском поезде нашли мёртвую женщину. Она умерла от тифа. В кармане у неё не было никаких документов. Никто её не знал. А рядом лежал завёрнутый в лохматое одеяло ребёнок. Он кричал на весь вагон — может, от голода, может, потому, что его никто не баюкал.

Пришли комсомольцы, взяли его на руки и отнесли в городскую больницу. Спустя неделю, когда малыш немного окреп, в железнодорожном клубе комсомольцы устроили октябрины. Прежде, при царе, подобные праздники назывались крестинами. Поп осенял крестом новорождённого и давал ему имя из церковных святцев. Комсомольцы решили обойтись без попа, без креста и без церковной книги. «Не нужны нам эти поповские штучки! Устроим ребёнку именины по-новому, по-советски!»

«Мы принимаем на себя заботу о малыше. Он наш!» — выкрикнул под одобрительный гул секретарь комсомольской ячейки.

Самая младшая из пионерок взбежала на сцену, где стояла кроватка, накинула на малыша алый галстук и посмотрела в зал:

«Пусть он ещё совсем маленький, но мы в него верим! Мы поможем ему вырасти настоящим ленинцем!»

Вот тогда и было решено дать ребёнку имя Владимир, а фамилию Октябрьский. За это решение голосовали все, кто присутствовал тогда на октябринах, — и взрослые и пионеры.

— Ну, а дальше? — торопит Стасик Кольку Мерлина, когда тот прерывает свой рассказ. — Что случилось дальше?

— Тётенька в музее много знает о директоре. И как он воспитывался в детском доме, и как замерзал в тайге, когда военный завод на Урале строили, и как потом воевал. За подвиг его сам маршал наградил орденом. Вот какая у человека жизнь героическая!

— С таким именем и с такой фамилией другой и быть не может, — серьёзно заключает Стасик.

— Так что же, по-твоему, получается: если у нас имена обычные, то и жизнь будет обычная? — возмущается Мирон.

— А ты как думаешь? Имя много значит! — стоит на своём Стасик. — В будущем, когда коммунизм построим, наверное, всем людям будут давать красивые имена — Октябрин, Венера, Юпитер или Муромец.

— Муромец — это вовсе и не имя, а фамилия. Лучше — Прометей. Так в древности самого сильного богатыря звали, который огонь добыл. Жаль, меня Мироном назвали, а не Прометеем. Что такое «Мирон»? Попробуй разберись! Никакого смысла.

— У каждого имени есть свой смысл, — не соглашается с ним Колька Мерлин. — Я целую книжку про это читал. Там написано, что моё имя — Николай — по-гречески значит «победитель народов».

— Тоже мне нашёлся победитель народов! — издевается Мирон. — Ты даже со мной одним сладить не можешь.

— Помолчал бы лучше! Твоё имя — смех один. «Мирон» — это всё равно что «благоухающий».

— А моё имя что означает? — спрашивает Петя.

— «Пётр» — это значит «камень», твёрдый человек.

— Петька-то твёрдый? — удивляется Мирон. — Это я твёрдый, а Петька — благоухающий.

— А Стасик, по-твоему, кто? — спрашивает Колька Мерлин.

— Стасик — весёлый человек, — отвечает Мирон. — Это точно!

— Может быть, так оно и есть. Потому что в книжке про его имя ничего не написано.

— А про фамилии там написано? Почему, например, у тебя такая бестолковая фамилия — Мерлин?

Кольке, конечно, обидно за свою неудачную фамилию, и он говорит:

— А я откуда знаю? В книжке про это ни слова. Видно, главное не фамилия. Если человек сделает что-то большое, то фамилия его сразу прославится, станет красивой. Вот, например, Толстой — чего хорошего? А мы об этом и не думаем. Потому что он написал много интересных книжек. Или вот ещё: чем знаменита птица гагара? Да ничем. А фамилия Гагарин теперь звучит лучше, чем даже Соколов. И всё потому, что он наш первый космонавт. Недавно я видел в магазине книжку. Продавщица предлагала её каждому и расхваливала: «Сам поэт Николай Тряпкин сочинил!» И многие люди покупали. Так что дело не в фамилии.

Эти, казалось бы, веские доводы Кольки Мерлина друзья встречают в штыки. Каждому хочется высказать свою точку зрения. Но по радио начинают передавать последние известия. Нужно послушать.

«Вчера корреспондент Всесоюзного радио встретился со знатным свинарём Ярославом Пузиковым…»

И все понимают: спорить нет смысла. Колька Мерлин, конечно, прав!

Прежде чем открыть дверь в директорский кабинет, Стасик смотрит в замочную скважину: нет ли кого из посторонних?

За столом сидит один Владимир Семёнович. Что-то пишет.

— Можно к вам? — Стасик осторожно переступает порог и оглядывается.

— Чего же спрашивать, раз уже вошёл? Подходи ближе!

Директор отстраняет недописанный листок, поднимает глаза на Стасика:

— Уж не самого ли Шерлока Холмса перед собой вижу? Сколько таинственности на лице…

— Нашу крепость разгромить собираются… — тихо сообщает Стасик.

— Неужто? — директор тоже переходит на шёпот. — И кто же?

— Третий «Б».

— Не может быть! Они же от вас на целый класс отстали.

— Отстали-то отстали. А крепость в лесу повыше нашей построили.

— Зачем же в таком случае им ваша крепость, если у них своя имеется? Сочиняешь ты что-то.

— Стану я сочинять! Вот читайте! — Стасик кладёт перед Владимиром Семёновичем записку, час назад обнаруженную в одном из столов соседнего класса. — Приказ о наступлении! Наша разведка доставила…

Директор читает:

«Завтра в восемнадцать ноль-ноль по местному времени разрушить снежную крепость 4 «А» класса! Кто желает участвовать в этой операции, должен расписаться под настоящим приказом».

Ниже стояло двадцать девять подписей.

— Мы ещё в начале зимы возле школы крепость построили, — говорит Стасик. — А они только что. И уже на нас лезут. Но раз они такой приказ на завтра издали, мы сегодня же разрушим их крепость. Одни развалины останутся. Как от Помпеи.

— Выходит, задумал тайно действовать? Не советую. Вы свои крепости для чего лепили? Чтобы играть! Вот и играйте на здоровье! В честном состязании докажите, чья крепость надёжнее и кто смелее.

— Пусть только сунутся!

— Необходимо предупредить третьеклассников и так организовать защиту своей крепости, чтобы они поняли: вы сильные противники. Это хорошо, что вам стало известно о завтрашнем наступлении. Есть время подготовиться к обороне. Не мешало бы поднять дух товарищей перед предстоящим ответственным состязанием, воодушевить их.

— Как это воодушевить?

— А вот как. Когда в сорок третьем наш добровольческий корпус на фронт отправлялся, то мы дали землякам клятву под красным знаменем. А рабочие каждому из нас вручили свой «Наказ»…

Владимир Семёнович подходит к шкафу в углу кабинета, достаёт старенькую, потёртую папку и, развязывая тесёмки, объясняет:

— В Уральский танковый корпус, Стасик, только добровольцев принимали. Все машины, орудия, боеприпасы, всю амуницию — от солдатских ботинок до стальных касок — земляки сами для нас изготовили. Много миллионов рублей собрали они на строительство танков. Сами же и построили их. Сверх плана, после рабочей смены. Это было их подарком фронту. От такого подарка, надо сказать, Гитлеру не поздоровилось! — Владимир Семёнович вынимает из папки два листка, протягивает их Стасику: — Вот что нас всю войну воодушевляло…

Листки пожелтелые, истрёпанные. Буквы на сгибах стёрлись, поблёкли. Директор помогает Стасику разобрать непонятные места.

В «Наказе» написано:

«Помните, сыновья и братья наши: всегда, когда над родной землёй бушевали грозы войны и иноземный захватчик шёл на Русь с мечом, Урал ощетинивался грозными жерлами пушек, стеной штыков встречая захватчика.

Родные наши! Вы вступили в Уральский добровольческий танковый корпус. Такое особо почётное имя ко многому обязывает… Не забывайте об этом ни на час… Советская Родина каждому из нас дорога. Честь, свобода и независимость её дороже собственной жизни. Где бы вы ни сражались — у стен ли Смоленска, у порогов Днепра или в ущельях Крымских гор, — помните, что вы сражаетесь за Родину, за Москву… Бейтесь так, чтобы ещё ярче разгоралось имя «Уралец», написанное на башнях ваших танков, чтобы в боях и сражениях завоевали почётное наименование гвардейского Особого корпуса. Вести о присвоении гвардейского звания мы ждём от вас вместе с вестью о победах…

Не забывайте: вы и ваши машины — это частица нас самих, это наша кровь, наша старинная уральская добрая слава, наш огненный гнев к врагу. Смело ведите стальную лавину танков. Ждём вас с победой, товарищи!»

На другом листке — клятва добровольцев.

— «Товарищи уральцы! — читает Стасик. — Вы доверили нам повести грозные боевые машины на врага. Вы создавали их, недосыпая ночей, напрягая всю волю и силы свои…

КЛЯНЁМСЯ: мы не дрогнем в боях за русскую землю. Не пожалеем крови и самой жизни ради свободы и счастья нашего народа, ради полного освобождения родной земли от захватчиков…

КЛЯНЁМСЯ: мы не опозорим вековую славу уральцев. Мы выполним наш наказ и вернёмся на родной Урал с победой».

— Так оно и было, — говорит Владимир Семёнович. — От города Орла до самого Берлина гнали мы фашистов. И присвоили нашему корпусу звание — гвардейский! Двадцать семь раз салютовала Москва в честь наших побед. Исполнили мы свою клятву. Не подвели земляков. Было б тебе известно, Стасик, танк, которым я командовал, назывался «Пионер». Это потому, что построен он был на деньги, заработанные ребятами в дни каникул. Мальчишки, провожая нас, вручили экипажу письмо с напутствием: «Бейте, дяденьки, фашистов так, чтобы у них забегали мурашки по телу!» Сохранил я это письмо. Здесь оно, в общей папке… Получай! Прочитаете — мне вернёте! Сердечное слово земляков прибавляло нам в боях и сил и смелости. Идёшь в наступление — поднимай настроение!

— Спасибо! Мы не потеряем! — благодарит Стасик, принимая папку из рук директора. — Мы тоже дадим клятву. Как перед настоящим сражением.

Из кабинета директора Стасик направляется в пионерскую комнату. Просит своего друга Петю Гусева срочно созвать всех одноклассников.

Пионерская комната наполняется до отказа. Ребята волнуются, выжидающе посматривают на Стасика.

Готовясь к выступлению, он кладёт директорскую папку на стол и торжественно произносит:

— Бесстрашные друзья мои! Завтра в шесть часов вечера агрессоры из третьего «Б» задумали разрушить нашу мирную крепость. Не позволим! Все, как один, выступим на её защиту! Нам, ученикам класса «А», надо изо всех сил обороняться и наступать, как и футболистам высшей лиги. Вот так! Примем же клятву, что не дрогнем в сражении с классом «Б»! Присягать будем перед нашим отрядным флажком.

Колька Мерлин берёт флажок и поднимает его над головой.

Стасик командует:

— Всем встать! Приготовиться к клятве!

Он читает слова клятвы, написанной в тетрадке по рисованию. На верху листа красным карандашом нарисована яркая лучистая звезда.

— Не опозорим честь и славу нашего четвёртого «А»!

И слышит в ответ громкоголосое:

— Клянёмся!

Колька Мерлин вскидывает алый флажок всё выше и выше, твёрже сжимает древко и клянётся вместе со всеми.

После клятвы Колька выносит флажок из пионерской комнаты во двор. За ним направляется весь класс. Колька вонзает древко флажка глубоко в снег в самом центре крепости и замирает возле него, как часовой. Пионеры, встав рядом, отдают салют.

Валентина Григорьевна приглаживает ладонью и без того гладкие чёрные волосы. Ямочки на её щеках чуть-чуть вздрагивают. Она раскрывает книжку:

— Начнём урок. Сейчас мы продолжим чтение рассказа «Зимовье на Студёной».

Она читает тихим, мягким голосом. Стасик замирает, слушая жалобный рассказ об одиноком, обманутом купцами старике Елеске и его любимой собаке Музгарке, которая не раз спасала старика от волков и медведей, облегчала его несчастную жизнь. Однажды пёс захворал и сдох. «Музгарко, Музгарко… — повторяет несчастный старик, целуя мёртвого друга. — Что я теперь делать буду без тебя?»

Валентина Григорьевна как-то по-особенному печально читает эти слова. Стасик часто-часто моргает. Ему тоже до слёз жалко бедного старика Блеску.

Слушает Стасик рассказ, а сам думает о Бобике.

Любит Стасик его ничуть не меньше, чем Елеска Музгарку. Любит, как человека, как друга. И Бобик тоже любит его. От Стасика он ни на шаг. А если иногда и улизнёт вперёд, то всё время оглядывается: не заблудился ли Стасик?

Умная собака. О своём настроении умеет рассказывать. Только не языком, а глазами, ушами, мордой и даже хвостиком. Весёлое настроение — хвостом виляет, прыгает на месте. А нет настроения — хвост опускает и уши поднимает. Захочет Бобик есть, полегоньку ударит Стасика лапой: обрати, мол, на меня внимание! Смотрит при этом прямо в глаза, не моргает. А то, случается, нападёт на Бобика тоска — ляжет у порога и подниматься не желает, от пищи морду воротит.

«Совсем мой характер! — думает Стасик. — Когда у меня живот болит, то ни есть, ни пить, ни бегать не хочу».

Когда мальчишки гоняют по спортивной площадке мяч, то вместе с ними бегает и Бобик. Однажды собака чуть-чуть не забила гол, но помешал вратарь: выхватил мяч прямо у неё из-под лап.

Да, хорошо, когда есть любимая собака — жить веселее.

Валентина Григорьевна заканчивает чтение. В классе тишина. Девочки украдкой вытирают слёзы. Всем жалко Музгарку и старика Елеску, который не перенёс смерти своей собаки и сам замёрз в лесу под елью.

— К завтрашнему уроку вы ещё раз прочтёте рассказ сами, — говорит учительница. — А пока ответьте на вопрос: почему старый Елеска так сильно любил свою собаку?

Стасик поднимается из-за парты и совсем тихо отвечает:

— Без собаки жить нельзя.

— Вот сказал! — удивляется Женя Окунева.

— Без людей нельзя, а без собак можно, — уверяет Борька Титов.

— Много ты понимаешь! — косится в его сторону Колька Мерлин. — От тебя даже Бобик отворачивается. Ты его за хвост дёргаешь.

Учительница смотрит на Стасика. У него глаза блестят, лицо печальное.

— Люди, которые любят животных, — говорит учительница, — имеют хорошее, доброе сердце. Вот такое сердце было и у старика Елески.

Стасик взволнован. Ведь он тоже очень любит животных, и особенно Бобика. Ему кажется, что учительница говорит сейчас и про него. Стасик моргает глазами и смущённо смотрит на Валентину Григорьевну.

Второй урок — история. Его ведёт сам директор Владимир Семёнович.

На уроке истории повторяют материал, который проходили ещё в начале года. Владимир Семёнович спрашивает Петю Гусева, когда было Ледовое побоище. Он, не думая, называет 1905 год, потому что задано было учить про этот год. Забыл, наверное, что идёт повторение. Об Александре Невском слова не может сказать. Стасику даже стыдно за него: мальчишка, а таких полководцев не знает. А вот Стасик сам много раз был Александром Невским, когда в войну играли.

— Стасик, помоги Пете, — просит Владимир Семёнович.

Стасик не только рассказывает, что ранней весной 1242 года русские побили на талом льду Чудского озера немецких рыцарей, но и рисует на доске построение вражеского войска перед боем. Рыцари думали обхитрить русских. Они с мечами и копьями ехали верхом на конях, выстроив свои отряды в виде тупого клина или, как сказано в учебнике, «свиньёй». Стасик нарисовал не только эту «свинью», но и длинными стрелами изобразил удар русской конницы из засады.

— Кто с мечом к нам придёт, от меча и погибнет! — гордо произносит он в заключение слова Александра Невского.

Владимир Семёнович ставит ему пятёрку.

Весь день Стасик находится под впечатлением своего собственного рассказа об Александре Невском. Вечером, когда все уроки уже выучены, он предлагает Пете:

— Давай в «ледовое побоище» играть! Как в снежную крепость…

— Сейчас темно уже. На улицу не выпустят, — возражает Петя.

— И не нужно. В спальне поиграем.

— А где мы лёд возьмём? Его в комнату не натаскаешь!

— Вот чудак! Лёд мы сами придумаем. Он будет у нас… мысленно. Понимаешь? А чтоб вокруг белым-бело было, можем простынку на полу расстелить. Согласен?

— Ну, если только мысленно, в голове, — согласен.

— Я буду Александром Невским, а ты, Петька, — тевтоном.

— Почему же я — пёс-рыцарь, а ты — Александр Невский? Ишь, хитрюга.

— Не можем же мы сразу оба быть Александрами Невскими! Вот я тебя зарублю, спущу под лёд и тогда — пожалуйста, сколько угодно можешь быть Александром Невским, а я — псом-рыцарем.

— Ну, это другое дело!

Стасик вскакивает на тумбочку:

— Ребята! Сдвигайте койки! Стелите простыни. Начинаем «ледовое побоище».

Жильцы комнаты разбиваются на два отряда и, махая подушками, готовятся к атаке.

В спальне начинается великое сражение.

— Стаська, только разозли меня. Только разозли… — петушится Мирон, и его толстые щёки смешно шевелятся.

— Смерть тевтонам! — восклицает Стасик и бьёт его подушкой по макушке.

— Ах так, ах так! — рычит рассерженный Мирон и тащит Стасика за штанину вниз.

Тумбочка шатается, скрипит и, наконец, валится набок. Стасик, потный и красный, лежит на полу. На лбу у него шишка.

Когда директор Владимир Семёнович перед ужином заглянул в ребячью комнату, то уже нельзя было разобрать, где псы-рыцари, а где храбрые воины Александра Невского.

После «ледового побоища», организованного в спальне, Стасик приуныл. Унылым он стал вовсе не из-за сизой шишки на лбу и даже не из-за рубахи, которую в пылу сражения порвал разъярённый Мирон. Тревожит другое — странное поведение Владимира Семёновича. Даже разговаривать не хочет со Стасиком. Пройдёт мимо, кивнёт головой — и всё, словно Стасик не человек, а ничтожная букашка. Разве это не обидно?

Первые два дня Стасик ещё мог держать себя в руках. Придёт с уроков, пообедает и вместе с товарищами садится за учебники. И учебники были послушными — легко отдавали свои знания. Но на третий день заупрямились. Сколько ни зубри, ничего не остаётся в голове. А всё потому, вероятно, что Владимир Семёнович наказывает его своим молчанием.

— Странный он какой-то человек, — жалуется Стасик Пете. — Не ругается. И в круг позора не ставит.

— Слышал, что вчера Владимир Семёнович сказал? Сказал, что запрещает в интернате рисовать круг позора. У нас теперь будет круг почёта.

— Для хулиганов? Вот здорово!

— Нет, для спортсменов, которые победят.

После занятий Стасик приближается к двери с табличкой: «Директор». Ждёт появления Владимира Семёновича. Пока не поговорит с ним начистоту, не успокоится.

Директор выходит из кабинета. На Стасика — ноль внимания. Направляется в столовую. Стасик за ним.

— Проголодался, Комов?

— Я… Мне… — Стасик не знает, что сказать. — У меня в животе что-то колет.

— Тогда тебе не в столовую, а в медпункт нужной. Ступай к врачу.

Разговор не получается. Но Стасик не отступает от своего. Теперь он дежурит у дверей столовой. Должен же Владимир Семёнович выйти обратно!

— Караульным к щам приставили? — с издёвкой спрашивает, пробегая мимо, Женя Окунева.

Стасик хочет сказать в ответ что-то хлёсткое, но в этот миг дверь открывается, и появляется директор.

Он озабочен. Не замечая Стасика, спускается на нижний этаж, в мастерскую. Стасик едва успевает за ним.

«Хоть бы обернулся, — обиженно думает Стасик. — Молчит. Лучше бы обругал».

Чтобы как-то привлечь к себе внимание, Стасик начинает громко, на весь коридор, стонать. Тут Владимир Семёнович замечает его:

— Опять живот болит?

— Хуже — всё тело.

— Хитришь ты что-то, Комов, — говорит директор. — Виноватым себя чувствуешь? Теперь, пожалуй, самое время поговорить по душам. Идём ко мне в кабинет.

Они заходят в знакомый директорский кабинет. Садятся друг против друга. Стасик вспоминает, как ещё совсем недавно пили они здесь с директором чай. Теперь Владимир Семёнович, конечно, не угостит его чаем.

— Ты, поди, ждёшь, что я ругать тебя начну? — спрашивает директор. — А мне что-то не хочется. Думал, мы друзьями станем — не вышло. Жаль.

Стасик огорчён ещё больше. В носу щекотно, чихать хочется.

— Я хочу дружить, — бубнит он.

— Тебе-то хорошо. А мне, директору, с таким непутёвым дружить нельзя. Каждый скажет: «Директор, а повлиять на него не может».

— Не скажут. Всё я уже понял. Всё!

Владимир Семёнович не отвечает, молча направляется к шкафу:

— Чайку бы не мешало попить. Чайник ещё тёплый.

Они пьют душистый, крепкой заварки чай.

— Слушай, Стасик, — говорит ему директор, — я видел, как ты однажды кувыркался на полу и вверх ногами ходил. Для цирка готовишь себя?

— Нет. Хочу в космос слетать.

— В космос? Зачем же для этого вверх ногами стоять?

— В космосе по-всякому придётся: и вниз головой, и на боку, и кувыркаться. Невесомость. Вот я и тренируюсь.

— Что верно, то верно: в космос без подготовки не пустят. Только ведь одним кувырканием тут не отделаешься.

— Я ещё на брусьях тренироваться буду, чтобы мускулы затвердели.

— На брусьях без опытного наставника трудновато. Хорошо бы для этой цели тренера-спортсмена иметь.

— Можно ещё и военного, — подсказывает Стасик и вздыхает. — Только где военного-то возьмёшь? Был генерал и ушёл. Одна пуговица осталась.

— Не только пуговица, — улыбается директор. — Генерал нас не забывает. Утром по телефону звонил. Сказал, чтобы гостей-танкистов честь по чести в интернате встретили.

— Вот бы! А когда?

— Сегодня. После ужина.

— Да мы их так встретим! С барабаном и трещотками!

— Барабаны у них и свои имеются. Трещотки же лучше оставить в покое. А то, чего доброго, танкистов оглу́шите.

— Как же тогда встречать? Может, в их честь пальнуть из пушки-снегометателя?

— И пальбы не надо. Чего-нибудь другое придумаем. Только ты пока об этом никому. Договорились?

Вечером пионерская линейка, вытянувшись из конца в конец зала, замирает в ожидании приятных новостей. Сейчас ребята услышат что-то необычное и очень важное. Торжественно поблёскивают глаза пионервожатой. Она в белой шёлковой кофточке, по-праздничному нарядная. Руки её то ложатся по швам, то тихо щупают кончик галстука, то прячутся за спину. Волнуется Любовь Павловна. И ребята, глядя на неё, тоже волнуются: что-то она скажет им?

Вожатая отбрасывает со лба светлую лёгкую прядь. Но волосы не слушаются её, снова падают на лоб.

Любовь Павловна обводит взглядом пионерский строй и спрашивает:

— Помните, ребята, к нам генерал приходил?

— Конечно, помним!

— Вы о военной тайне говорили…

— А мы подслушивали…

— Так вот, — подождав, пока ребята успокоятся, продолжает вожатая, — отныне тайна перестала быть тайной. Я вам её сейчас раскрою…

— У-у-ух! — довольно гудит пионерский строй.

И только Стасик хитровато помалкивает: уж он-то точно знает, что это за тайна.

Но Любовь Павловна не спешит разглашать её. Она медленно проходит вдоль строя. Стук каблучков звучно рассыпается по залу.

Пионерам не терпится. Минута молчания им кажется целой вечностью.

— Вот увидишь, в боевой поход поведут, — шепчет Мирон Стасику, который стоит слева от него. — Как ты думаешь?

— Не спрашивай. А то я проболтаюсь раньше времени…

Любовь Павловна останавливается на другом конце линейки:

— Так вот слушайте: генерал сказал тогда, что танковая часть решила взять шефство над школой-интернатом…

Линейка разом оживает, ребята радостно стучат ногами.

— Ура! — кричит Стасик.

Ребята подхватывают его крик.

— Это ещё не всё, — говорит Любовь Павловна, успокаивая их жестом. — Как нам сообщил товарищ генерал, военные будут у нас с минуты на минуту. С оркестром! Покажут свой первый концерт. Мальчики, не забудьте ботинки почистить. Военные во всём любят порядок и дисциплину… А теперь можете расходиться.

Но никто не расходится. Все обступают Любовь Павловну. Галдят, суетятся, о танкистах расспрашивают.

— Эх ты — «в боевой поход поведут»! — напоминает Мирону Стасик и смеётся. — На танке не водят, а возят!

— Это ещё лучше! Раз такие шефы, всякое может случиться…

Когда военные появляются в большом зале, ребята начинают смеяться, хлопать в ладоши и кричать. В фойе, сверкая трубами, громко играет военный оркестр. Когда оркестранты, устав дуть в трубы, делают передышку, около сцены начинает звучать певучий баян.

— Сыграй нам немножко, солдатская гармошка! — слышится весёлый голос баяниста.

Стасик пробирается сквозь толпу мальчишек и девчонок к сцене. Прорвать их плотный круг не так-то просто! Каждый стремится стать поближе к баянисту.

Стасик поднимается на цыпочки и видит баяниста с погонами ефрейтора. У него ясные-ясные глаза и веснушчатый нос.

Стасик подаётся вперёд, наступает на ногу Борьке Титову, отстраняет локтем Тому Асееву и её подружек, вплотную подходит к баянисту. Тот не может теперь не обратить на него внимание:

— Откуда такой шустрый птенец выпорхнул?

Мальчишки наперебой объясняют:

— Он не птенец, он Стаська Комов!

— Александром Невским был…

— Вверх ногами умеет стоять…

Кажется, что баянисту почему-то приятно слышать такие отзывы о Стасике.

— Характеристика что надо! Порядочек! — смеётся он. — Тогда будем знакомиться: ефрейтор Тимофей Савельев!

— А я командир крепости.

— Это где же твоя крепость?

— Разве не видели? У нас во дворе. Целую неделю её лепили. Мы с Мироном пушку-снегометатель придумали…

— А веснушки у тебя свои? Не с моего ли носа, случайно, ты их на свой нос переманил?

Мальчики так и покатываются со смеху. Рассматривают Стасины веснушки.

Смущённый вниманием к своему носу, Стасик уверяет:

— Веснушки у меня собственные. С самого детства! Как снег сойдёт, так и появляются. А нынче весны не дождались. Откуда только взялись?

Баянист усмехается:

— Настроение у тебя нынче какое?

— Хорошее, — отвечает Стасик.

— Вот видишь! Веснушки — от хорошего настроения! Коли веснушки на носу, значит, и на душе весело. Верная примета. И вообще они даются лишь счастливым людям. По себе знаю. Так что смотри, не позорь наши веснушки!

Он широко раздвигает мехи баяна, и зал наполняется знакомой мелодией. Задумчиво перебирая лады, баянист не торопясь, как будто рассказывая, начинает:

Кругом война, а этот маленький… Над ним смеются все врачи: «Куда такой годится маленький? Ну разве только в трубачи!» А что ему? Всё нипочём, Ну, трубачом так трубачом!

И тут песню подхватывают не только стоявшие в кругу. С разных концов зала несутся, набирая высокую силу, детские голоса:

И встал трубач в дыму и пламени, К губам трубу свою прижал, И за трубой весь полк израненный Запел «Интернационал». И полк пошёл За трубачом, Обыкновенным трубачом.

На сцене появляется Любовь Павловна. Она ждёт, когда ребята допоют песню. Потом просит детей поставить стулья на место. Сейчас шефы начнут свой концерт.

— Славная девушка. Кто она у вас? — показывает баянист на Любовь Павловну.

— Она не девушка. Она вожатая, — разъясняет Стасик. — Справедливая. Меня защищала…

— Это хорошо… Ты, хлопец, карауль место возле себя, — поднимаясь, наказывает баянист Стасику. — Выступлю, к тебе подсяду.

Концерт начинается с пляски. Какой-то военный старательно, часто-часто и громко-громко бьёт каблуками, исполняя «Яблочко». В зале трясётся пол, и кажется, вот-вот с потолка прямо на голову полетит штукатурка. Плясунов сменяют ещё два солдата. Встают посреди сцены плечом к плечу, и всем видно, как они похожи друг на друга. Не различишь. Словно их под копирку делали. Близнецы поют «Во поле берёзонька стояла…». Высокий танкист с погонами старшины читает стихи Маяковского «Что такое хорошо и что такое плохо». Стасик аплодирует ему громче всех. Старшина, посматривая на Стасика, чинно раскланивается.

Но всех затмевает своей игрой веснушчатый баянист.

Мальчишки орут на разные голоса:

— Ещё, дядя Тимоша! Ещё разок!

Баянист играет снова. А они опять галдят:

— Ещё! Ещё!

Лоб у баяниста отсвечивает капельками пота. Стасику жалко дядю Тимошу, и он старается перекричать зал:

— Хватит! Хватит!

— Тебе что, не нравится? — подлетает к нему Борька Титов. — Ты против общественного мнения?

— Я не против мнения. Я против того, чтобы мучили дядю Тимошу.

— Так бы и кричал. А то дядя Тимоша подумает, что мы его слушать не хотим, и обидится.

Теперь уже Борька кричит вместе со Стасиком:

— Хва-тит му-чить! Хва-тит му-чить!

Зал постепенно затихает. Борька садится на пустой стул рядом со Стасиком.

— Уходи отсюда, — отпихивает его обеими руками Стасик.

— Это почему же?

— Я для дяди Тимоши занял.

— Станет он здесь сидеть. Так ты ему и нужен!

— Это место, молодой человек, действительно принадлежит мне, — раздаётся голос баяниста.

Борька краснеет, как помидор. Он просит прощения и уходит на своё прежнее место, садится рядом с Томой Асеевой.

Концерт продолжается. Но Стасику теперь не смотрится и не слушается. Он чувствует рядом локоть дяди Тимоши. Так и подмывает задать баянисту какой-нибудь вопрос, рассказать ему о штурме снежной крепости, о «ледовом побоище». Да неудобно: дядя Тимоша внимательно слушает выступающих и изо всех сил, как мальчишка, хлопает в ладоши.

После концерта он говорит Стасику:

— Показывай, как живёшь, в каком порядке содержишь свою боевую точку.

— У нас не боевая, а только спальная точка. С кроватями.

Стасик ведёт дядю Тимошу в свою комнату.

— Ну что же, порядочек! Чисто и культурно, — говорит дядя Тимоша, осматривая ряды коек, и, дойдя до второй койки от окна, качает головой: — Один неряха на всю комнату. Заправить не сумел…

У Стасика от стыда горят уши. Как тут признаешься, что это его постель?

Но дядя Тимоша человек наблюдательный:

— Ясно — твоя кровать. Не ожидал.

Он сбрасывает одеяло, подушку и начинает стелить заново. Стелит быстро, ловко, по-военному. Минута — и всё готово! Аккуратно прибрано, лучше, чем на любой другой койке.

— Учись. В армии будешь — пригодится. В жизни всё надо уметь самому: и стирать, и гладить, и электропробку вставить, и пуговицу пришить. Попробуй отдери-ка на моей гимнастёрке хотя бы одну.

Стасик берётся за среднюю пуговицу. Сначала тянет легонечко, только для видимости. Потом со всей силой. Пуговица — ни с места.

— Сам пришивал, — поясняет дядя Тимоша.

— А мне генерал свою пуговицу подарил! — хвастается Стасик и лезет в тумбочку. — Она у него от шинели отлетела.

— Должно быть, он её очень давно пришивал, вот нитка и истёрлась. Случается. А вообще-то генералы получше солдат пуговицы пришивают. Долгую жизнь в армии служат, всему научились.

Дядя Тимоша хвалит генеральскую пуговицу и заглядывает в выдвинутый ящик тумбочки. Берёт в руки рогатку, морщится:

— Первобытное орудие. Нам, веснушчатым, оно не к лицу. Ты, Стасик, забрось-ка её подальше. Я тебе из дерева наган вырежу.

— А свой автомат мне покажете?

— Не только покажу, но и целиться научу.

— Тренироваться будем?

— А то как же! Солдат без тренировок, что танк без гусениц.

Они разговаривают долго, обо всём на свете.

— Знакомство, можно сказать, состоялось, — радуется дядя Тимоша. — Похожие мы с тобой, Стасик, люди. Не только веснушками. Хочешь, я к тебе приходить буду?

— Хочу.

— Порядочек! На той неделе свожу тебя в наш военный городок. Поближе познакомишься с солдатским житьём-бытьём. И в кино можешь остаться, если захочешь.

— В кино я всегда готов. Только чтоб про героев.

— У нас других не бывает, — весело говорит дядя Тимоша и слегка, совсем не больно, щёлкает Стасика по носу. — Смотри веснушек своих до тех пор не растеряй! Солдат всегда веснушкам рад.

Тимофей Савельев не обманул. Сказал: «Приду» — и пришёл.

— Здравия желаю, братишки! — весело приветствует он ребят, переступив порог комнаты.

Тимофей кладёт на тумбочку деревянный наган с длинным стволом, с курком и толстой рукояткой, покрашенной чёрной краской. Совсем как настоящий. Мирон, завидев наган, бледнеет от зависти:

— Вот это штучка! Мне бы такой — всех бы девчонок перепугал! — и тянется к нагану.

— Не лезь, — одёргивает его Стасик. Наставляя на Мирона наган, он говорит: — Кто с мечом к нам войдёт, тот от моего нагана погибнет!

Рукоятка липнет к ладони. Краска ещё совсем свежая.

— Придётся его пока припрятать, — советует Тимофей, — пусть подсохнет. Явишься в нашу казарму без оружия.

Стасику очень хочется пойти в боевом снаряжении. Но что поделаешь — поступил приказ явиться без оружия. Приказ есть приказ. Надо выполнять.

Стасик вместе с Тимофеем выходит из комнаты. Они идут по двору. Мимо снежной крепости. Мимо амбара и конюшни, возле которой встречают конюха дядю Митю. Он громко приветствует:

— Привет победителю! Ко мне, Стасик, что-то давненько не заглядывал. Оно и понятно — с солдатом, гляжу, подружился.

— Дядя Тимоша не солдат, — поправляет конюха Стасик. — Он ефрейтор.

— А ефрейтор и есть самый лучший солдат. Всем известно. И далеко путь держите?

— В военный городок. Героев смотреть.

— Хорошее дело, — одобряет дядя Митя. — Ускоряй, Стасик, ход, коль такой поход.

От школы-интерната до военных казарм — рукой подать. Вовсе не обязательно ускорять ход. И обычным шагом за полчаса доберёшься. Интернатовцы, как и солдаты, живут за городом. С одной стороны — густой лес, с другой — река Волга. И снова лес. С интернатского двора дорога выводит на широкую, покрытую чёрным асфальтом автомагистраль. Пойдёшь налево — попадёшь в город, свернёшь направо — в посёлок Студёные Ключи. Между интернатом и Студёными Ключами, в глубине соснового бора, за высоким зелёным забором, стоят белые кирпичные здания. Это и есть военный городок, где живёт дядя Тимоша и его товарищи-танкисты.

У входа в военный городок стоит часовой. Он пропускает только военных.

— Это свой, из интерната. Есть разрешение от генерала, — указывает Тимофей на Стасика, и солдат пропускает безо всякого.

Стасику интересно посмотреть, как живут танкисты. В Ленинской комнате на стенах — военные плакаты, портреты солдат-отличников. Стасик признаёт в одном из них Тимофея. Он в парадной форме, со знаками отличия на груди. Лицо важное, серьёзное. Нос на портрете почему-то получился прямой, хотя должен быть курносый. И веснушек не видно. Стасику особенно обидно за веснушки. С веснушками Тимофей красивее.

— Вы бы чёрным карандашом понатыкали веснушек, — советует Стасик.

— Думаю, не разрешат. Скажут, снимок испорчу.

Они входят в комнату Тимофея. Здесь строгая обстановка. В два ряда стоят железные койки. Застелены они на один манер. Подушки торчат углами вверх, как заячьи уши. Тумбочки точно такие, как в интернате. Признаться, Стасик несколько разочарован. Он ожидал, что на стенах будут висеть простреленные пулями знамёна, золотые сабли с именными надписями, оружие, отобранное в войну у фашистов. Но ничего этого нет в комнате.

Лишь на одной из тумбочек Стасик замечает что-то любопытное. Это скульптура — рослый, могучий солдат в распахнутой плащ-палатке прижимает рукой к груди малыша. В другой руке у него огромный меч, которым он разрубает фашистскую свастику. Но главное не это. Главное то, что написано на серебряной дощечке, прикреплённой к скульптуре: «Ефрейтору Тимофею Савельеву за храбрость». Стасик поражён:

— Вот это да! Расскажите, дядя Тимоша, как вы храбрость проявили?

Вместо ответа Тимофей смотрит на часы:

— Опаздываем мы с тобой, Стасик. Кино скоро начнётся. Пора нам…

Стасику, однако, не терпится узнать об отважном поступке Тимофея. Пока они идут до кинозала, он пристаёт с расспросами. Но Тимофей молчит, не хочет рассказывать. Вот чудак! Если бы Стасик совершил что-нибудь героическое, он бы ни за что не вытерпел, всем бы мальчишкам расписал происшествие до малейших подробностей. А скульптуру принёс бы в класс — пусть учительница подивится, что он за человек.

— Дядя Тимоша, возьмите меня к себе сыном полка. Буду служить на все сто!

— А разве ты не наш полковой сын? Тебя даже без пропуска пустили в воинскую часть.

— Сын полка, а без военной формы. Чудно как-то!

— Нет у нас обмундирования на твой рост. Придётся ждать, когда подрастёшь.

Они садятся в первом ряду.

Кинокартина рассказывает об отважных космонавтах. Стасик видел её уже три раза. Но мог бы смотреть и десять и двадцать раз — до того интересный фильм!

И вдруг картина обрывается. Стасик решил было крикнуть: «Сапожники!», но в зале вспыхивает свет, доносится тревожный сигнал сирены. Зал, который ещё минуту назад был тих и неподвижен, мгновенно оживает, гудит, как класс во время перемены. Торопливо стучат по полу сапоги. Солдаты спешат к выходу, туда, где стоят пирамиды с оружием. Все сразу забывают и о кино, и об улыбчивом космонавте, и о Стасике. Тимофей, убегая, успевает сказать лишь несколько слов:

— Тревога, Стасик…

Зал опустел. Стасик одиноко сидит в первом ряду и не знает, что ему делать, как быть дальше. «Я же сын полка, — неожиданно вспоминает он, — значит, сигнал тревоги и меня касается. А я сижу здесь, как последний трус. Может, там война началась…»

Он вскакивает со стула и бежит вдогонку за солдатами.

У самого выхода высокий, широкоплечий человек с тремя звёздочками на погонах преграждает Стасику дорогу:

— Вам, товарищ Стасик Комов, придётся остаться на прежних рубежах. — И громко кричит в коридор: — Рядовой Голосков, ко мне!

— Я!

Словно из-под земли вырастает низенький краснощёкий человек с маленькими весёлыми глазами.

— Прикрепляю к вам, рядовой Голосков, Стасика Комова. Побеседуйте тут, объясните ему всё, а потом проводите в школу-интернат.

Они остаются вдвоём: Стасик и рядовой Голосков. Со двора долетают отрывистые слова команды и рокот машин.

— Почему меня на войну не взяли? — обиженно спрашивает Стасик.

— Вот чудак, какая там война! Обычное учение.

— Раз не война, то зачем же кино не дали досмотреть? На самом интересном оборвали.

— Вот чудак, — не перестаёт удивляться Голосков. — Весь фокус, парень, и заключается в том, чтобы в самый неподходящий момент дать тревогу. В любую минуту боец должен быть в полной боевой готовности. Без этого он не боец, а мокрая курица. Подожди, скоро сам вырастешь, солдатом станешь, тогда и узнаешь…

— Больно уж расти долго, — вздыхает Стасик и спрашивает: — Вы видели, какую скульптуру дяде Тимоше подарили? Что он такое сделал?

— Доброе дело сделал. Такого же, как ты, пацана от смерти спас. Минувшей осенью мы на учение отправлялись. На железнодорожной станции остановился состав — цистерны с горючим. Вдруг к Тимофею — он мимо проходил — стрелочница подбегает, кричит испуганно: «В цистерну парнишка провалился!» Тимофей — туда. Видит: в цистерне мальчишка из последних сил выбивается. Задохнуться может. Как-никак бензин. Тимофей — за ним, как в воду… Мы услыхали крик женщины и тоже побежали. Видим — Тимофей стоит на цистерне. В руках у него пацан, худенький и, как нам показалось, совсем не дышит. «В больницу… Скорее!» — кричит Тимофей. Мы парнишку в санитарную машину и мигом к врачу. Вот, парень, какие случаи бывают.

— Спасли?

— Пацана-то? А как же, живой. И запах бензина давно улетучился. Отмыли.

— Наверное, кто-то толкнул его туда…

— Ничего подобного! Озорство. Любопытный очень. Забрался на цистерну, которую ещё до краёв не наполнили. Люк открыт. Решил заглянуть. Поезд дёрнуло. Ну, он и сорвался, в бензин нырнул. Теперь ничего… Смирный ходит. В кино должен был прийти. Да сбор у него…

— Кто ж он такой, ныряльщик этот?

— Сын старшего лейтенанта Батова. Того самого, что меня с тобой здесь оставил.

— Уж не Стёпка ли Батов из Студёных Ключей?

— Он самый. А вы что, знакомы?

— Ещё бы! Мы с его войском летом в войну играли. Не знал, что дядя Тимоша его от смерти спас.

— Таков солдатский долг: когда человек в беде, спешить ему на выручку. На учениях, бывало, приходилось оказывать помощь не только своим солдатам, но и представителям другой стороны. Ну, заболтались мы с тобой… Пошли.

Они идут. Стасик думает о друзьях своих и о Тимофее, о его смелости, о его добром сердце. Наверное, вот такие люди, как он, и летают к звёздам, совершают разные необычные и смелые поступки. И Стасик, когда вырастет, будет таким. А как же иначе — ведь он солдатский сын! А сыновья всегда похожи на отцов.

Солдаты сгружают доски с грузовика и штабелями укладывают их в самом центре интернатского двора. Тимофей Савельев отдаёт приказ мальчишкам вооружиться лопатами и топорами.

— Что будем строить? — спрашивает он.

— Звёздный городок! — предлагает Стасик. — Тренироваться, чтобы полететь на Марс, на Луну и дальше.

— Других предложений нет?.. Пусть будет так!

Ребята помогают военным рыть ямы для столбов. Потом вешают качели, которые похожи на межпланетную ракету. Садись в кабину и раскачивайся в своё удовольствие, пока голова не закружится и ты не почувствуешь себя в состоянии невесомости. Вот это испытание!

— Звездолётчику надо выработать в себе умение не только не бояться высоты, — говорит Тимофей, — но и научиться соблюдать равновесие при любой воздушной качке.

И снова стучат топоры, визжат пилы. Солдаты мастерят дугообразные опоры из дерева, ставят на них ребром толстую шестиметровую доску. Ступишь на доску, сжатую с боков шаткими подставками, и начинается самая настоящая качка — болтает из стороны в сторону, только держись! Ноги теряют устойчивость, соскальзывают с гладкого ребра доски. Один неверный шаг — летишь кубарем! Стыд и срам для будущего космонавта!

Тимофей прибивает к краю качели высокую жердь, прикрепляет наверху флажок. Флажок свободно опускается и поднимается, если дёрнуть за верёвочку.

— А ну, отважные космонавты, — обращается к ребятам Савельев, — кто из вас готов на рискованный шаг? Надо прошагать, не теряя равновесия, до мачты, поднять победный флаг, повернуться через левое плечо и ать-два обратно!.. Начинаем! Кто самый смелый?

Стасик, конечно, раньше всех забирается на доску. Растопыривает руки и, балансируя, как балерина, делает первый шаг. Затем второй, третий…

Друзья, затаив дыхание, наблюдают за ним. Когда до мачты остаётся каких-нибудь два метра, Тома Асеева хлопает в ладоши:

— Ура! Стасик победил!

И тут правая нога у Стасика подгибается, и он, по-птичьи взмахнув руками, падает в снег, словно его подстрелили.

На доску один за другим поднимаются его друзья. Каждый изо всех сил старается удержать равновесие. Толстяк Борька Титов от натуги краснеет так, словно его кипятком ошпарили. Он беспомощно садится на доску, вместо того чтобы шагать дальше. Долговязому Кольке Мерлину кажется, что легче и быстрее достигнешь мачты, если будешь двигаться широким шагом. Он так и делает. Качалка сразу же оказывается между его длинных ног. Мирону-тяжеловесу приходится ещё хуже — доска, скрипнув под его тяжестью, начинает вихлять с такой силой, что он отлетает от неё метра на три в сторону. А вот тихоне Пете Гусеву удаётся пробраться к мачте. Но пробирается он недозволенным способом — на четвереньках, по-обезьяньи, боясь упасть. Поэтому Тимофей не разрешает ему поднять флаг.

Грустно Стасику. Выходит, и сам он и вся его команда не годятся в космонавты. И такая его обида берёт, что он просится снова на качалку.

— Ну что же! Жизнь дана на смелые дела! — подбадривает Тимофей. — Проявляй отвагу — назад ни шагу!

Теперь Стасик действует осмотрительнее прежнего. Продвигается к флагу бочком, неторопливо. Вплотную подходит к жерди. Пригибается, дёргает за верёвочку. Алый флажок ползёт вверх, трепещет над головой, как на корабельной мачте.

Стасик осторожно переставляет ноги и медленно, сохраняя равновесие, шагает обратно. Воздушная качка его уже не пугает.

— Молодец! — говорит Тимофей. — Победивший на земле победит и в космосе.

Тимофей идёт к машине. Возвращается с малокалиберной винтовкой в руке. Протягивает её Стасику:

— Держи! Тому, кто не упал при качке, желаю и в стрельбе удачи!

На прикладе винтовки Стасик читает надпись: «Нашим подшефным пионерам от танкистов».

— Значит, это всему интернату в подарок?

— А ты как думал? Не тебе ж одному…

— Тогда давайте возле качалки стрельбище устроим.

— Во дворе стрелять нельзя. Своих поубиваете. Для стрельбища надобно укрытие.

— У нас кладовка под домом, — вспоминает вожатая Любовь Павловна. — Там утиль хранится…

— Хорошо бы взглянуть…

В кладовке по углам навалены вороха истрёпанной обуви, порванных одеял и старых ученических тетрадей.

— Бесполезной рухлядью такое великолепное стрельбище загромоздили! — качает головой Тимофей. — Думаю, что ребята под нашим командованием, Люба, операцию по очистке кладовки завершат в один день. А мы проведём сюда электричество и общими усилиями начнём сооружать тир. А пока, — Тимофей обращается к Стасику, — сдай винтовку в специальную комнату, где хранят оружие. Когда оборудуем тир — посмотрим, на что ты горазд.

И вот тир готов. Замечательный тир! С длинным барьером для стрелков, с мишенями в виде полосатых тигров, гривастых львов, клыкастых кабанов и куцехвостых шакалов. Попадёшь хищнику в лоб, и он, вздрогнув, перевёртывается вниз головой. Выбирай сам, кого сразить пулей!

Тимофей показывает ребятам, как это делается. Все десять пуль, пущенных им из малокалиберки, попадают точно в цель.

Когда отпускает командование, Тимофей Савельев появляется в интернате. Вдвоём с вожатой Любовью Павловной они заглядывают и в тир, и в спортивный зал, и на площадку с ракетой. Повсюду развернулись тренировки. Танкист строго проверяет, всё ли идёт так, как надо, как они договорились с ребятами.

Тимофей доволен своими подшефными. Что ни день, непременно придумают что-то новое. Вдруг ни с того ни с сего вся Стасина команда вооружилась длинными, с человеческий рост, палками. Маршируют по двору — палки через плечо; часовой дежурит у ворот — и у него палка, как винтовка, к ноге приставлена; идут в столовую — на палку опираются.

— Что это вы, как старики, — удивляется Тимофей, — без посоха ни на шаг? Или в сражении друг другу ноги покалечили?

— Ноги у нас в полном порядке. Зайца перегоним! — Стасик вскакивает на доску качалки и стремительно пробегает по ней до флага и обратно. — Натренировались. А посох этот особенный. Палочка-выручалочка. В любом деле помощник. Не верите? А вот посмотрите…

В Стасиных руках посох оживает и творит чудеса. Привязал к концу посоха алый галстук — и получился флажок. Приставил посох к забору — и точно назвал его высоту: на белой глади древка, оказалось, тушью помечены сантиметры и метры. Подцепил концом палки ученическую сумку и перекинул через плечо — так удобнее груз нести. Потом выставил посох вперёд, как винтовку, и пырнул им забор перед собой — любого бандита можно таким способом свалить с ног! Разбежался, опёрся на посох — через любую канаву перескочил!

Потом Стасик берёт у товарищей ещё несколько посохов. И начинаются новые чудеса. Он связывает их верёвками по две, три, четыре штуки, и посохи становятся то носилками для раненых, то опорой для стола или сиденья, то остовом шалаша — накрой брезентом, и получится великолепный домик, — то удобной треногой для подвешивания котелка над костром, то… Да мало ли ещё чем может стать посох в умелых руках сообразительного хозяина! Ночью им можно ощупывать дорогу, в ясный день, воткнув посох в землю, по его тени можно определять время, зимой — проверять прочность льда, при переходе через реку — измерять её глубину. Можно и ходули из посохов сделать…

— Хватит, хватит, Стасик! — весело отмахивается Тимофей. — Убедил ты меня: посох у вас не простая дубовая палка, а волшебная! Чудо-юдо! Ну, а теперь двинемся дальше. Чую, вкусным дымком отдаёт. Отправимся по запаху…

На задворье дымятся два костра. Над одним висит огромный чёрный котёл. Вода в нём бурлит, пенится, выбрасывает на поверхность порезанную ломтиками картошку, лавровые листики и белые лапшинки. Судя по всему, суп вот-вот будет готов. Но аппетитный запах, который издали учуял Тимофей, исходит не отсюда, а от соседнего костра, где, подвязав поварской передник, орудует Борька Титов — командир поварской команды. Он развешивает над пышущими жаром углями кусочки мяса на тоненьком, как карандаш, вертеле. Брусочки сырого мяса чередуются с кружочками очищенной луковицы. Снизу мясо подгорает, и Борьке то и дело приходится переворачивать вертела. На угли стекает жир. Капля по капле падает он в костёр, шипит и поднимает из углей чёрные струйки дыма. В воздухе висит неодолимый, острый запах поджаренного мяса, лука и ещё чего-то очень и очень аппетитного.

— Аж слюнки текут, — признаётся Тимофей. — Так бы и проглотил этот шашлык вместе с вертелом и с поваром!

— Минут десять придётся потерпеть, — деловито говорит повар Борька. — Недожаренная баранина в горле застревает и желудку вредит.

— Замечательно — обед на свежем воздухе! Да ещё своими руками приготовленный. По-солдатски: хоть и без стола, да из одного котла.

— Наши поварята, — хвалит вожатая Любовь Павловна, — молодцы. Без их шашлыков будущие космонавты совсем бы обессилели. А так посмотрите, какие богатыри! — Вожатая кивает в сторону пионеров, которые под руководством Мирона меряются силой, ухватившись с двух сторон, как за канат, за длинную жердь.

Неподалёку шаркают в сугробе палками осторожные «минёры» из команды Пети Гусева. Не сидят без дела и девочки-санитарки. Ими командует Тома Асеева. Склонившись над несчастным Бобиком, они перебинтовывают псу все четыре лапы, будто он и на самом деле ранен.

Бобик скулит и жалобно смотрит на шагающего мимо Стасика: выручай, мол, из плена, иначе девчонки с головы до хвоста опутают бинтами.

Стасику жаль Бобика.

— Ишь чего придумали — собаку бинтовать. Бобик и без вас любую рану языком залижет, — внушает санитаркам Стасик. — Тренируйтесь сами на себе. Перевязывайте руки, ноги и что хотите. Словно вы сами ранены. А собаку оставьте в покое… Тоже мне — медики!

Бобик, радостно подпрыгнув, со всех ног пускается наутёк, не даётся санитаркам даже разбинтовать себя.

— Чуете, как шашлыком пахнет? — Стасик принюхивается к дыму, идущему от костра, и громко распоряжается: — Товарищ Асеева, давай нашу любимую!

Тома начинает песню. Голос у неё звонкий, радостный. Припев сразу же подхватывает множество ребячьих голосов:

Пусть ветер,                    ветер,                             ветер,                                      ветер кружится. В дорогу, красный следопыт! На остров Подвига, На берег Мужества, На мыс Героев наш путь лежит!

Песня поднимает дух. Сердце бьётся радостнее, устремляется туда — «на остров Подвига, на берег Мужества, на мыс Героев», о которых говорится в песне.

Стасику очень хочется побывать там, на острове Подвига. Стасик все силы отдаст, но подготовит родную команду для подвигов, для героического полёта на Луну, Марс и другие планеты. Куда Родина пошлёт.

На тумбочке — гвозди́ки. Алые цветки, прижавшись, пламенеют на чистом листке бумаги.

— Откуда букет этот? — Стасик удивлён. — Когда мы уходили, на тумбочке валялись только крошки. Кто бы мог цветы подсунуть?

— Не иначе как девчонки! — строит догадки Мирон. — Знаю их. Им бы только цветы нюхать.

— Тома Асеева! — уточняет Петя. — «Любимому Стасику»… Как в кино…

— Много понимаешь! — с издёвкой бросает Колька Мерлин. — В кино мужчины женщинам цветы дарят. А тут всё наоборот! — Он берёт с тумбочки букет, нюхает. — Смотрите — бумажка! Прямо в цветы воткнута. Наверное, тебе, Стаська! Прочесть?

— Что я, сам читать не умею?

Стасик читает: «Привет тебе, Стасик — весёлый человек! Нам нужно встретиться. Обязательно! Это очень важно. Приходи сегодня в 17.00 к нашему городку. Твой Тим».

— «Тим»… Что это такое? — недоумевает Петя.

— Ясно что — имя! — подсказывает специалист по разгадке имён Колька Мерлин. — В книге, правда, такого не встречал. Там только русские имена. А это иностранное. В Америке есть Том. Наверное, и Тим есть.

— Никакое это не имя! — Мирон решительно захлопывает недочитанный том «Записок о Шерлоке Холмсе». — Нужно расшифровать три буквы, и получится тайная организация. Хотите, расшифрую?.. Дайте подумать… Есть! «Тим» — это «Тайный интернат мальчишек»! Здорово? А?

— Здорово, да не очень, — возражает Стасик. — Интернатов без девчонок не открывают. Тогда бы отличников было с гулькин кос… Так написать мог только один человек — дядя Тимоша. Сокращённо — Тим. Всё очень просто!

— Слушай, Стасик, записка какая-то таинственная. Может, кто-нибудь тебя заманить хочет. Не ходи!

Стасику смешно его слушать.

В назначенное время он останавливается возле зелёной будки часового и ждёт. Из военного городка то и дело выходят солдаты и командиры. Наконец показывается Тимофей Савельев. Он весело подносит руку к шапке:

— Здравия желаю, Стасик!

— Здравствуйте, дядя Тимоша!

— Вот заладил — «дядя» да «дядя»! Я же только в прошлом году школу закончил. А ты меня — «дядя». Рано ещё. Зови просто Тим.

— Не могу Тимом. Язык не поворачивается.

— А ты поверни его как следует. Другие ребята давно либо Тимофеем, либо Тимом зовут. И ты так зови. Договорились?

— Договорились.

— Ну, тогда порядочек!

К ним навстречу спешит, поскрипывая сапожками на снегу, какая-то девушка. Пальто нараспашку. Размахивает на ходу белой сумочкой. Волосы золотистыми струями выплёскиваются из-под шапочки. Да это же Любовь Павловна! Не мудрено, что Стасик сразу её не узнал: никогда прежде он не видел её такой нарядной!

Она смущённо пожимает Тимофею руку, и они втроём отходят от будки, сворачивают за угол. Медленно бредут вдоль забора.

Стасик, держась за руку Тимофея, старается идти в ногу с ним: Тим левой — и он левой, Тим правой — и он правой. Шаг в шаг, как всегда военные ходят.

— Я очень боялась, Тимоша, что опоздаю… Наша дежурная сказала, что ты прощаться приходил. Я и не знала, что ты уезжаешь…

— Ровно через час. — Тимофей смотрит на часы. — Спасибо дежурной, что предупредила вовремя. Я вас нигде не мог найти. Думал, не увижу больше. Вот и попросил дежурную передать цветы и тебе и Стасику.

— Там было написано: «Твой Тим», — вспоминает Стасик. — Значит, я твой друг, да?

— А ты ещё сомневаешься? Конечно, мой друг. А как же иначе! — Тим крепко сжимает ладонь Стасика — даже чуть-чуть больно делается. — Помнишь, Стасик, — спрашивает Тимофей, — как генерал к вам в интернат приезжал — обещал ребят на танковые учения позвать? Так вот, вчера он сказал мне, что летом, когда я вернусь, на эти учения решено весь ваш класс позвать. И специальный отряд юных разведчиков создадим.

— Мы с Мироном, Колькой и Петей первыми попросимся в разведку. Всё разузнаем! — заверяет Стасик. — От нас дядя Ти… фу, совсем забыл, просто Тим, ни один секрет не утаить! Всё разведаем!

— Меня-то, вояки, с собой возьмёте? — искоса посматривает на Тимофея и Стасика вожатая. — Или же мне у самого генерала выпрашивать разрешение?

— У нас будет боевой разведывательный батальон, — с достоинством отвечает Стасик. — Женщин, пожалуй, можно. Санитарками.

— Я, признаться, боялся, что откажет! — смеётся Тимофей и подхватывает Любовь Павловну под руку. — Значит, и на марше будем все вместе!

Светлые волосы вожатой треплет ветер. На щеках горит румянец. И Стасик вспоминает, что вот так же пламенели её щёки, когда он шагнул в круг позора, а Любовь Павловна переживала за него. Как давно это было!

Они останавливаются. Тимофей кладёт руку Стасику на плечо:

— Вот и пришла пора расставания…

Стасик видит, что глаза у него не такие весёлые, как прежде. В глубине их грустинка.

— Улетаю я сегодня, друзья. Помните, как в песне поётся: «Дан приказ ему на Запад…» Вот и мне такой приказ вручили. Ты не забывай меня, Стасик. И Любу слушайся. Ладно?

Он говорит сбивчиво, а потом и вовсе умолкает. Любовь Павловна тоже молчит. У обоих глаза задумчивые.

О чём думают Тимофей и вожатая, Стасику неизвестно. А сам он думает о предстоящей разлуке. Очень не хочется расставаться с Тимом. Но приказ есть приказ… Хорошо ещё, если Тим возвратится. Стасик как-нибудь потерпит. Он готов сколько угодно ждать: и год и два. Только лучше поменьше. А если насовсем? Стасик всё равно разыщет его! Насушит мешок сухарей и отправится по белу свету. Найдёт его и скажет: «Нет у меня никакой родни. Вы, Тим, мне и отец, и брат, и друг, и вожатый, и командир — не могу без вас! Не верите? Хотите, докажу? Вот сейчас ладонь к горящей свечке приставлю и не пикну, могу в ледяную воду нырнуть, чтобы вы мне поверили…»

Так думает Стасик.

— Завтра, Тимоша, ты будешь уже далеко, — задумчиво говорит Любовь Павловна. — Даже не представляю, как это наши мальчишки — и вдруг без тебя… Затоскуют…

Стасик удивлённо смотрит на вожатую: каким образом она подслушала его мысли? Не могли же они у неё сами по себе возникнуть!

Тим протягивает руку Любови Павловне, потом обхватывает Стасика за плечи, притягивает к себе и, прощаясь, говорит взволнованно:

— Ничего, друзья мои весёлые, мы ещё встретимся! Не на земле, так на дальней планете, где Стасик приземлится вместе со всей своей командой… Что на это скажешь, космонавт Комов?

У «космонавта» Комова перехватывает горло.

— Будешь моим заместителем по кроликам. — Стасик смотрит на Петю Гусева так, словно посылает дружка не в крольчатник, а в полёт на Луну.

Петя не ожидал такого доверия.

Спрашивает:

— А за что меня в заместители?

— Вид у тебя тихий, как у кролика. Ты, случаем, им не родственник?

— Не-е-т, — в тон ему отвечает Петя. — У меня на коже ни шерстинки, ни пуха. Был бы пух, меня бы каждый день расчёсывали. Как-никак польза.

— Давай, Петька, пока ребята не пришли, собирать пух с Белки.

— Давай. Я сию минуту за гребешком сбегаю. У него, правда, зубьев не хватает…

Петя — заместитель что надо! Только слишком старательный. Он расчёсывает кроликов так усердно, что Стасику становится немного страшновато: как бы он вместе с пухом не содрал с беззащитного кролика и шкурку.

— Поосторожнее, — предупреждает Стасик. — Он не игрушечный.

Когда подходит время кормить зверьков, Петя приносит из кухни обрезки свёклы и моркови, набивает кормушку овсом и клевером, прибавляет от себя лично краюху хлеба и конфетку «Раковая шейка».

— С ума спятил?! — возмущается Стасик и забирает обратно хлеб, куски свёклы и «Раковую шейку». — Хочешь, чтобы кролик лопнул?

…Темнеет. Сумрак из мрачных углов сарая расползается по всему крольчатнику. Наверное, пора уже идти в столовую ужинать. Стасик по-хозяйски ещё раз осматривает клетки. Петя кладёт в ящики свежую подстилку и вдруг пронзительно взвизгивает.

— Чернявка укусила? — спрашивает Стасик.

Петя дрожит, словно только что вылез из студёной воды. Даже в потёмках видно, как побледнело у него лицо.

— Там мышонок…

Стасик тормошит подстилку, но мышонка нет. Улизнул. Мыши, как предупредил Владимир Семёнович, переносчики заразы. Кролики могут от них заболеть, погибнуть. Нужно немедленно что-то делать.

— Мышеловку бы…

— Мышеловки у нас нет, — вздыхает Петя.

Вечером, когда все ребята уже лежат в постелях, к Стасику под одеяло забирается кот Васька. Он трётся о его ноги, щекочет усами коленки.

Стасик вскакивает:

— Петька, я придумал, как избавиться от мышонка! Мы Ваську в клетку посадим. От него мышь не убежит… Здорово я придумал?

Петя молчит. Лишь пружины в матраце жалобно стонут.

— Ты что, язык проглотил?

— Я скажу, а ты ещё скажешь, что это совсем не то, что надо. Уж лучше я помолчу…

Стасик быстро одевается, прижимает к груди кота и, бесшумно проскочив по коридору, убегает во двор.

В крольчатнике одному страшновато. Кругом тьма, таинственные шорохи, странные вздохи. Стасик торопливо суёт кота Ваську в клетку к Чернявке и выходит во двор. Но на душе неспокойно. Он возвращается в крольчатник и видит страшную картину: взъерошенный кот, выгнув спину и задрав хвост, готовится к решительному броску на Чернявку. Трусливо прижавшись к стенке, крольчиха жалобно смотрит на него.

— Васька! Не смей! — Стасик берёт кота за шиворот и даёт ему такой щелчок, что тот сразу теряет свой воинственный вид. Вырвавшись из Стасиных рук, он без оглядки удирает из сарая.

Мысль о мышонке не покидает Стасика и на уроках. Решая задачку по арифметике, он вдруг ни с того ни с сего начинает рисовать мышеловку. Когда на занятиях по русскому языку Валентина Григорьевна просит его составить и написать простое предложение с подлежащим и сказуемым, он выводит на доске: «Мышонок забрался к кролику».

— О кроликах думаешь? — спрашивает после уроков Петя. — И я тоже.

— Ну и как?

— Не пойму, откуда мышь могла забраться в клетку? Ведь она со всех сторон обита досками.

— Значит, дырка где-то есть… Постой! Новая идея. Нужно заделать дырку замазкой…

— Где сейчас замазку возьмёшь? Вот разве теста спросить в столовой.

— Умник! Если мы тестом дыру замажем, тогда все мышата сбегутся отведать сдобненького. Придумал же!

— Что придумывается, то и придумал.

Они стоят у окна, из которого хорошо видно, как за интернатским забором строят дом. Там без конца снуют машины, поднимаются ажурные стрелы кранов, бегают взад и вперёд вагонетки с раствором бетона. Раствор, должно быть, мягкий и тёплый — от него поднимаются лёгкие струйки пара.

— Видишь? — спрашивает Стасик, кивая за окно.

— Вижу.

— Что видишь?

— Воробьи прыгают.

— Сам ты воробей. Ты на стройку смотри. Видишь, бетон везут. Им можно, как свинцом, любую щель залить. Понял?

К вечеру все щели и дырки, какие только обнаружились в стенах и полу кроличьих клеток, старательно, накрепко замазываются густым раствором бетона.

Стасик радуется:

— Кроликам теперь не страшны мыши. И сквозняк их не продует. Ни одной дырки не оставили. Жаль только, мышонок улизнул.

Встретившись со Стасиком, Любовь Павловна справляется:

— Значит, нравится на крольчатнике? Рада за тебя. В Студёных Ключах, между прочим, школьники по вашему примеру тоже кролиководческую бригаду организовали. Смотри, опередят они тебя!

— Им опережать легко: колхозная ферма под боком. Чего не знают — спросят, чего не хватит — дадут, чего не могут — помогут. А у нас? Жмыха нет — раз. Соли-лизунца тоже нет — два. И мыши жить мешают — три. Без жмыха и лизунца какое же воспитание! Организм у кроликов слабеет.

— Ты бы у дяди Мити попросил. Для Сильвы он, помнится, и жмых и лизунцы привозил. У лошадей и у кроликов, оказывается, одинаковые вкусы.

— Дядя Митя, конечно, дал бы. Да Сильва давно весь жмых съела. А от лизунцов в кормушке лишь комочек остался. Не отнимать же у Сильвы последнее! Ей каждый день нужно тридцать граммов соли, а кролику хватит и одного грамма. А где взять?

— Жмых — не проблема. Достанем как-нибудь. Поблизости от Студёных Ключей маслобойный завод работает. Там масло из семечек выжимают, а из того, что остаётся, жмых прессуют. Его ещё макухой называют. Владимир Семёнович директору завода позвонит, и, мне думается, макуха будет.

— А лизунцы? Не только кроликам, Сильве тоже полизать хочется.

— Свяжись со школьниками Студёных Ключей. У них лизунцы наверняка найдутся. Поделятся по-братски.

— Как же, жди! Там мальчишками Стёпка Батов командует. Осенью мы в войну с ним играли. Он ночью своего разведчика в интернат подослал, и пулемёт с трещоткой у нас похитил. Мы с Мироном тот пулемёт из фанеры целую неделю делали.

— Боевые трофеи, было б тебе известно, противнику не возвращают, — улыбается Любовь Павловна. — Что же касается лизунцов, то они к военному делу ни малейшего касательства не имеют. Попросите как следует, думаю, что не откажут.

От Владимира Семёновича вожатая возвращается с радостной вестью:

— С заводом — полная договоренность! Считай, что макуха уже у вас в крольчатнике. Завтра, как мне сказал физрук, в вашем классе лыжные соревнования. Будете соревноваться на трассе интернат — Студёные Ключи. Сразу, как говорится, двух зайцев убьёте: соревнования проведёте и корм кроликам доставите. Хорошо я придумала?

— Получается, что мы соревноваться будем не просто так, а для кроликов?

— Вот именно!

В пионерской комнате, где ещё совсем недавно висел приказ о том, чтобы «назначить комендантом кроликофермы тов. Комова С. П.», утром появляется новое директорское распоряжение. Оно тоже из трёх пунктов:

«1. Провести лыжные соревнования 4 «А» класса на трассе интернат — посёлок Студёные Ключи.

2. Разбить класс на два отряда, во главе отрядов поставить тт. Комова С. П. и Мерлина Н. К.

Первому отряду поручается доставить с маслобойного завода 30 плиток макухи, второму отряду — привезти лизунцы для кроликов.

3. Отряд, который раньше справится с ответственным заданием, признаётся победителем. Командиру его вручается награда — «ночная» авторучка».

— Ну как — посоревнуемся, Николай Кузьмич? — многозначительно спрашивает Стасик Кольку.

— Посоревнуемся, Станислав Порфирьевич! — также многозначительно отвечает Колька. — Мы уже лыжи мазью натёрли.

— Мы раньше вашего натёрли. Первое место нашему первому отряду обеспечено.

— Откуда ты взял, что ваш отряд первый? В приказе так не написано.

— Моя фамилия там первая. Значит, и отряд первый.

— Ничего это не значит! Она просто по алфавиту первая. Ты на «К», а я на «М». Вот и всё.

— Значит, не хотите быть вторыми? Тогда будете просто «лизунцами».

— А вы — «макухами»!

— Ха-ха! — радуется Стасик. — «Макухи» так «макухи»! Весело! Можешь считать, что «ночная» авторучка уже в кармане главного «макухи».

— Это ещё бабка надвое сказала, — кривит губы Колька. — А ты, «макуха», знаешь хотя бы, почему авторучка «ночной» называется?

— Наверное, потому что ею можно только по ночам писать. А днём чернила автоматически, под влиянием света, отключаются.

— Скажешь тоже — «чернила отключаются»! Так не бывает. Просто авторучка, я думаю, светится, как гнилая деревяшка в темноте.

— После соревнования я тебе, «лизунец», так и быть покажу, какая это «гнилая деревяшка»…

Встав на лыжи, ребята по команде Стасика и Кольки строятся в две колонны — и в путь!

По другую сторону дороги, вдоль канавы, бойко работая лыжными палками, один за другим мчатся «лизунцы». Они стараются изо всех сил. Но колонна «макух» с самого начала берёт такой стремительный разбег, что угнаться за ней трудненько.

«Макухи» раньше «лизунцов» приближаются к роще за военным городком. Стасик вскидывает палку и на ходу командует:

— Отряд, направление на лес, в линию марша!

Круто развернувшись, юные лыжники устремляются за своим командиром в лесную чащу. Скрываются за деревьями и «лизунцы». Теперь каждый отряд пробирается через лес скрытно друг от друга, чтобы встретиться затем на мосту, перед Студёными Ключами, как приказал физрук.

Надо спешить, иначе «лизунцы» могут опередить. Стасик, налегая на палки, не сбавляет темпа, упрямо преодолевает высокие снежные навалы и, оглядываясь назад, командирским голосом подбадривает своих уставших, но неукротимых «макух».

Лес заметно редеет. В просветах деревьев сверкает снежной белизной широкая поляна. Снег, мерцая под солнцем, лежит ровно, как скатерть на столе. Вдали, за полем, смутно проступают очертания длинного амбара. За ним — спуск к мосту. Там должна произойти встреча двух отрядов: «макух» и «лизунцов».

На лесной опушке, что находится по правую сторону от Стасика, маячат мальчишечьи фигурки. Стасик догадывается — отряд соперников вырвался вперёд. Чего доброго, они раньше Стасика приблизятся к мосту. Тогда всё пропало!

— Бесстрашные «макухи», вперёд! — распоряжается Стасик. — Стремительным броском опередим «лизунцов»!

Он со своими товарищами вырывается из леса на заснеженный простор. Лыжи легко скользят по искристому, схваченному лёгким морозцем снегу.

Каждый берёт равнение на командира, каждому хочется быть ближе к нему. Но догнать Стасика удаётся лишь Пете Гусеву. Он торжествует, машет палкой над головой. И тут — бац! — лыжи на что-то натыкаются. Слышен треск. Петя вскрикивает и шлёпается в сугроб. Барахтаясь в снежном бугре, он кое-как поднимается.

Вместо лыж — жалкие, расщеплённые обломки.

Петя отбрасывает их в сторону, пытается идти, но ноги по колено вязнут в сугробе.

— Эх, проклятье! Не выбраться. Подведу весь отряд…

И тут он чувствует, что кто-то подхватывает его под руки. Это Стасик возвратился назад. И Мирон с ним. Они подлетают к Пете на лыжах с двух сторон, тянут за собой. Но не так-то просто вытащить его из сугроба.

— Оставьте меня, — умоляет он друзей. — Я один как-нибудь…

— Ишь какой храбрый герой-одиночка! — язвит Стасик и, нагнувшись, стягивает с правого валенка лыжу. — Бери! По одной на брата. Всё-таки не так вязко будет.

Мирон встаёт между Стасиком и Петей, протягивает им лыжную палку, чтобы они держались с обоих концов, помогает двигаться дальше по направлению к амбару.

Стасины «макухи» только-только приближаются к амбару, а «лизунцы» уже стоят, прислонясь к перилам, на мосту над речкой Студёной.

Вид у них горделивый. Победители!

— Всё из-за меня, — ноет Петя.

— Не каркай раньше времени, — одёргивает его Стасик. — Посмотрим, как они с главным поручением справятся…

После пятнадцатиминутной передышки на мосту отряды направляются выполнять директорское задание: «макухи» — за макухой, «лизунцы» — за лизунцами. Ребята, со Стасиком во главе, сворачивают на лыжах влево, туда, где у дальнего края поля видно высокое кирпичное здание маслобойного завода. «Лизунцы» пешим ходом, перекинув лыжи через плечо, добираются до Студёных Ключей по хорошо укатанной дороге. Впереди важно шагает Колька Мерлин. Свои лыжи он отдал Пете Гусеву, хотя тот и из другой команды. Чего не сделаешь ради друга!

На заводе мальчишек встречают как желанных гостей, без лишних разговоров выдают тридцать больших плиток жмыха. По цвету они похожи на шоколадины, а по вкусу — на пережаренные подсолнечные семечки. Плитки такие твёрдые, что Стасик, куснув, чуть зуба не лишился.

— А жмыходробилка у вас есть? — спрашивает кладовщица. — Можем подарить. У нас в избытке.

— Не надо, — отвечает Стасик. — Дядя Митя изобрёл дробилку. С зубчатым барабаном! Он жмыхом Сильву кормит.

— Сильву? — изумляется кладовщица. — Девочкам жмых нельзя.

— Какая же Сильва девочка? — смеётся Стасик. — Она — лошадь.

— Тогда другое дело, — говорит кладовщица и, провожая ребят за ворота, суёт Стасику в заплечный рюкзак ещё три плитки жмыха. — От меня лично. Для Сильвы!

Стасик ещё в интернате условился с Колькой Мерлиным, что они, как только выполнят задание, сразу же возвратятся на мост и затем одной колонной отправятся по шоссе в интернат. Но «лизунцов» на мосту нет. Должно быть, дела задержали.

— Будем ждать, — принимает решение Стасик и, обращаясь к Борьке Титову, громко произносит: — Разжечь костёр!

— Шашлык жарить? — недоуменно спрашивает Борька. — Из макухи шашлыка не сделаешь. А баранины нет.

— А спички-то хотя бы есть?

— Как же повару без них! Всегда при себе.

— Вот и разводи костёр. Не для шашлыка, а чтобы нам не замёрзнуть.

Борька бежит к амбару, извлекает из-под сугроба хворост, доски, палки — всё, что может гореть. Костёр чадит, не разгорается. Мальчишки, присев на корточки, долго раздувают огонь. И вот наконец костёр вспыхивает ярким пламенем.

Греясь у костра, мальчишки беспрестанно поглядывают в сторону Студёных Ключей: не идут ли «лизунцы». Час ждут, два… А их нет и нет. И лишь на третьем часу ожидания на дороге появляется Колька со своим отрядом. Плетутся понурив головы, чуть живые…

— Облизнулись, видно, наши «лизунцы», — определяет Стасик. — У Стёпки Батова и снега-то зимой не допросишься…

Рюкзак Кольки Мерлина и на самом деле оказался пуст.

— Ну и жмот же этот Стёпка! — ругается Колька. — К нему по-человечески, а он: «Мы ваших кроликов обеспечивать лизунцами не обязаны. Вам отдадим, а наши кролики чего сосать будут? Сосульки из-под крыши?» Так и не дал. Завуч, чтобы мы не очень огорчались, нас в столовой киселём угостил. Такая вкуснятина! Вишнёвый…

— Выходит, за семь вёрст киселя хлебать ехали, — невесело ухмыляется Стасик и грозно тычет лыжной палкой в сторону Студёных Ключей. — Ну, Стёпка, погоди. Ты у нас ещё попляшешь!

Стасику и Кольке Мерлину поручено написать в газету о лыжном походе «макух» и «лизунцов».

Стасик, положив тетрадь на тумбочку, пишет авторучкой, которую вчера ему вручил как высшую награду директор Владимир Семёнович. Авторучка и действительно «ночная» — с маленькой лампочкой возле стержневого кончика. Чуть повернёшь влево белый колпачок — вспыхнет огонёк. Можно в тёмной комнате на бумаге писать — всё видно. Стасик ночью уже попробовал. И друзьям дал пописать. Хотя авторучка и слишком громоздкая, держать её неудобно, пишет она вполне нормально и, главное, светит не хуже карманного фонарика.

Колька, придвинув стул к подоконнику, склонился над тетрадным листком. Изредка он, не без тайной зависти, поглядывает на Стасину авторучку. Ничего не скажешь — заслужил! Жмыха в интернат привёз больше, чем даже директор просил. А вот они, «лизунцы», остались без лизунцов. Хорошо ещё, дядя Митя, съездив в Студёные Ключи, выпросил в колхозе несколько белых булыжников соли. Это и есть те самые лизунцы, которые необходимы кроликам и Сильве. Дядя Митя вот раздобыл, а он, Колька, не смог, как ни старался. О чём писать в газету? О том, как они на лыжах опередили отряд соперников? Но ведь этого мало. Надо было ещё и главное своё дело сделать — лизунцы привезти.

Колька мусолит кончик карандаша и напряжённо морщит лоб. Карандаш химический, и язык от него становится фиолетовым. Но Колька, конечно, не замечает этого. Он мучительно подбирает самые верные слова, чтобы описать всё так, как было на самом деле. Колькин рапорт о походе умещается на двух страничках. Зато Стасик за это же время исписывает всю тетрадь, от корки до корки. Ему есть о чём писать. Не то что Кольке…

Свои сочинения они показывают пионервожатой. Любовь Павловна сначала читает Стасину тетрадку, потом Колькино сочинение. Вид у Кольки смущённый. Он не поднимает глаз, пока вожатая пробегает взглядом по его записям на листочке. И неожиданно слышит одобрительный голос:

— Ты, Коля, хорошо написал. Кратко и точно. Без бахвальства. Чего, к сожалению, про Стасика не скажешь…

Колька поднимает голову и видит перед собой пристыжённого Стасика и Любовь Павловну. Как и всегда в минуты волнения, она то и дело отбрасывает со лба непослушную светлую прядь, говорит торопливо и сбивчиво, обращаясь на этот раз к одному Стасику:

— Не так, не так надо… Опять за своё… Словно ты один на свете, и больше никого… Что ни предложение, то: «Я приказал. Я повёл вперёд. Без меня они бы не достигли». Не спорю, ты многое сделал. Может быть, даже и больше, чем остальные, но нельзя же самого себя так выпячивать… Пусть другие заметят, одобрят, оценят… Победил-то ведь не только ты. Весь отряд! К тому же в лыжном соревновании «лизунцы» вас опередили. Не знаю, стоит ли такое в газету… Вроде ничего неверного и нет. Ты так действовал и так говорил. А если разобраться по существу… Нет, в газету, пожалуй, нельзя…

Стасик стоит перед вожатой мрачнее тучи, виновато переваливается с ноги на ногу.

— Дайте. Перепишу. Будет как у Кольки. — Он забирает тетрадку и бежит к себе в комнату.

Через час у него готово новое сочинение. Стасик несёт его вожатой в пионерскую комнату. Оно ещё меньше, чем у Кольки, уместилось на одной страничке тетрадного листа.

В пионерской комнате вожатой нет. Зато ребят полным-полно. Участники вчерашнего похода, перебивая друг друга, галдят, спорят, размахивают руками. Стасика они сначала не замечают. Ему, конечно, приятно, что и о нём говорят и даже кто-то хвалит его. Почему бы и не послушать? Это же не он сам о себе, а другие о нём.

Стасик свёртывает листок вчетверо, суёт в карман и делает шаг вперёд. И тут видит в углу комнаты, в мальчишечьей толчее, незнакомого молодого человека в тёмных очках и полушубке.

В комнате жарко. Полушубок распахнут. Мог бы и совсем снять. А то вон взопрел как — пот градом со лба. Очкастый суетлив, разговорчив. То к одному обращается, то к другому. Его знакомят со Стасиком.

— Стасик Комов? — переспрашивает тот. — Я тебя с самого утра ищу. Скажи-ка мне, мой бледнолицый друг…

У Стасика нет охоты разговаривать с незнакомцем, и он насмешливо перебивает его:

— Какой же я бледнолицый, если нос в веснушках?

— Веснушки лицу не помеха, — не смолкает очкастый. — Хочу побеседовать с тобой, мой бледнолицый друг. Как себя чувствуешь после похода? О чём думал, когда вёл ребят в поход?

— О кроликах думал. О ком же ещё?

— Можно думать и шире. О чувстве долга и обо всём человечестве, например, — подсказывает очкастый. — А гимнастикой по утрам занимаешься? Возникали ли драки во время игр?

Стасик чистосердечно, как в поликлинике, отвечает на его вопросы о здоровье и самочувствии.

Когда Колька Мерлин, появившись неизвестно откуда, кивает на незнакомца и спрашивает, кто он такой, Стасик отвечает, что доктор, наверное. И Колька недолго думая показывает доктору язык, полагая, что ему это интересно.

Но тот отворачивается от Колькиного языка и по-прежнему нацеливает свои очки на Стасика.

— Вчера ваш отряд отлично проявил себя. Кому из своих товарищей ты, как командир, готов отдать пальму первенства?

— Какую такую пальму? — прикидывается непонимающим Стасик. — Никаких пальм у нас в интернате не растёт…

— Да я и не о пальме вовсе! — сверкает очками незнакомец. — Это же образно так говорится — «отдать пальму первенства». Ну хорошо, спрошу проще: кого ты считаешь главным виновником победы?

— Разве мы виноватые? — вновь разыгрывает очкастого Стасик.

— Скажешь тоже! Конечно же, не виноватые! А вот ты, кому бы ты лично хотел прежде всего спасибо сказать?

— Ясно кому — Тиму Савельеву!

— Тиму? Из какого класса? Познакомь меня с ним.

— А его нет здесь. Перед самым походом он уехал от нас.

— Уехал, говоришь? За что же тогда благодарить его? В самый ответственный момент оставил товарищей…

— Он бы не оставил. Ему очень не хотелось. Но раз поступил приказ — надо подчиниться. Такой уж порядок у военных.

— Выходит, Тим — человек военный?

— Танкист. А у нас он шеф-инструктор. Вот это человек! Лучший в мире! Научил нас играть по всем правилам. За это ему и спасибо!

— Интересно, интересно. Расскажи-ка о нём поподробнее, — требует незнакомец, и его авторучка начинает быстро-быстро бегать по блокноту.

Потом из-под полы своего полушубка он выхватывает фотоаппарат, ставит Кольку рядом со Стасиком и предлагает:

— Сделайте весёлые лица! Позвольте мне вас щёлкнуть…

— Лоб подставить для щелчка? — смеётся Стасик. Ему явно понравилась такая игра «в непонимайку».

— И никакой он не доктор! — догадывается Колька Мерлин. — Журналист из газеты, для которого мы сегодня свои рапорты писали. И зачем только я ему язык показывал!

Очкастый, второй раз щёлкнув фотоаппаратом, поворачивается к Кольке:

— А я и был прежде доктором. И язык твой, прямо скажу, мне не понравился. Про поход ваш и про то, как вы снежную крепость штурмовали, непременно напишу. А вот стоит ли про язык писать — не знаю. Он у тебя, между прочим, в чернилах.

До чего ж беспокойная жизнь у коменданта пушистого царства! Каждый день жди каких-нибудь неожиданностей, как в многосерийном фильме про разведчиков. За месяц число кроликов чуть ли не вдвое возросло. И хлопот тоже удвоилось.

Стасик со своим заместителем Петей Гусевым с ног сбиваются, добывая кроликам корм: то варёный картофель, чтобы замешать его с отрубями, — в столовой; то ячмень и овёс — на конюшне у дяди Мити, то морковку — в овощном магазине. Крольчата лишь на десятый день открывают глаза, а ещё через десять дней начинают есть то же, что и взрослые кролики, а до того матери-крольчихи кормят их своим молоком.

Первые дни крольчата совсем-совсем голые, того и гляди, замёрзнут. Лишь через неделю покрываются они пушком. Стасик поражается, когда видит чёрные волосы у крольчат из породы серебристых. Но Владимир Семёнович объясняет ему, что крольчата эти через четыре месяца изменят свою окраску, будут такими же дымчато-серебристыми, как и их родители. Чудеса, да и только!

Повзрослев немного, крольчата становятся отъявленными шалунами. За ними глаз да глаз нужен. Разбегаются во все стороны. Лови их! Поймать-то их, конечно, поймаешь. Они же ручные. Но ведь это и плохо. Любой посторонний человек их может взять и похитить. Они даже не пикнут. Чужих от своих не отличают, глупенькие. А что, если и на самом деле кто-нибудь захочет украсть кроликов?

От одной этой мысли Стасику делается не по себе. Нужно, чтобы интернатовские кролиководы всегда были начеку, соблюдали бдительность. Чтобы ни одна посторонняя нога не шагнула в крольчатник! А если кто из чужих всё-таки и проникнет туда, то ведь по следам, по отпечаткам на снегу и на земле можно угадать, кто украл и куда скрылся. Необходимо научить ребят находить преступника по следам.

В старом амбаре, в груде никому не нужных вещей, Стасик по просьбе дяди Мити однажды искал остатки кожи для заплаток на седло. Нечаянно наткнулся на футбольные бутсы. И вот теперь, вспомнив про эти бутсы с шипами, Стасик решает пустить их в дело, затеять игру в следопытов.

Он идёт в амбар, стягивает с ног валенки и надевает бутсы. В них Стасик бегает по двору под окнами школы, потом идёт к сараю, где живут кролики, и широкими шагами измеряет расстояние от крольчатника до снежной крепости. Худые бутсы наполняются снегом. Ногам холодно. Стасик снова спешит в амбар, чтобы переобуться. И затем, размахивая бутсами, которые накрепко связал шнурками, делает, уже в своих собственных валенках, круги по задворью, петляя, как заяц, раскидывая там и тут пучки соломы.

После обеда Стасик собирает членов кролиководческой бригады возле снежной крепости и говорит встревоженным голосом:

— Сегодня утром к нам в крольчатник проникли неизвестные. Нужно немедленно разузнать, где они побывали и что могли увидеть. По следам можно определить, что их было двое. Один обут в бутсы с шипами, а другой заметал свои следы сыпучкой, жёлтой и сухой, наверное для того, чтобы собаки не смогли вынюхать его след. Придётся искать нарушителя без Бобика. Эту операцию я поручаю двум активнейшим членам бригады — Томе Асеевой и Николаю Мерлину. Тома идёт по заметённому следу. Нарушителя в бутсах ищет Колька Мерлин. В поиски, следопыты!

Ребята охотно включаются в игру.

Тома быстро догадывается, что имел в виду Стасик, когда говорил о сыпучке. Маленькие пучки соломы желтеют на снегу по всему задворью. Тома петляет из конца в конец, обегает то место, где недавно разводили костёр, пробирается вдоль забора к интернату и вновь возвращается к амбару, потом, согнувшись, медленно идёт к сугробистому оврагу.

Колька Мерлин по следам видит — лазутчик ему достался опытный и хитрый. Хотя шипы бутсов и оставили на земле глубокий отпечаток, но далеко не везде. Приходится то и дело отыскивать их заново. И двигался нарушитель довольно-таки странно: зигзагами, перепрыгивая с места на место, дважды зачем-то перелезал через забор, вплотную приближался к тиру и делал привал под самым окном директорского кабинета.

Но Кольку не проведёшь! Опытный следопыт! Он давно научился читать следы. Идёт точно по тому пути, которым ещё недавно прошёл в футбольных бутсах Стасик…

Но что такое? Колька неожиданно сворачивает далеко в сторону, сбивается с маршрута. Зачем-то лезет на сеновал, куда Стасик не заглядывал. Наверное, потерял след. Уж этого-то Стасик от него, зоркого разведчика, никак не ожидал.

Волнуется Стасик за друга, готов крикнуть ему, чтобы двигался к оврагу — именно там спрятаны старые бутсы. Но подсказывать нельзя. Игра есть игра. Пусть каждый проявляет своё умение.

А Тома уже возвращается к снежной крепости. В руках клок соломы, найденный в сугробе под забором. Значит, нарушитель побывал у амбара и ушёл в сторону оврага. Она вручает солому Стасику и отходит к своим подружкам — Гале Агишиной и Жене Окуневой.

Стасик приказывает Кольке Мерлину возвратиться. Колька упрямится, кричит издали, что он идёт по следу и близок к цели. Но Стасику лучше известно, где надо искать. Он подбегает к Кольке и ведёт его к оврагу. Там, глубоко под снегом, они находят спортивные ботинки с шипами.

— Эх, ты! А ещё следопыт! — говорит ему Стасик. — Совсем в другую сторону ушёл.

Стасик с Колькой возвращаются к снежной крепости во дворе.

Обидно Стасику за друга, но надо успокоить Кольку. А то он, чего доброго, опять начнёт заикаться, как однажды это с ним уже было. Стасик отправляет бригаду в крольчатник, а Кольку просит остаться.

— Не переживай особенно, — утешает его Стасик. — С кем не бывает… И какая нелёгкая угораздила тебя на сеновал забраться! Я туда даже и близко не подходил.

— Зачем теперь-то обманываешь? Игра же закончена…

— Честное слово, на сеновал не лазил! Просто не додумался, что оттуда хорошо наблюдать за нашим крольчатником. А то бы обязательно залез.

— Откуда же там следы бутс?

— Тебе померещилось.

— Пойдём посмотрим, если не веришь…

Они приближаются к сеновалу. Стасик видит: на снегу глубокий след подошв с шипами. И в других местах, куда Стасик не заглядывал и где только что бегал Колька, точно такие же следы.

Стасик в недоумении:

— В бутсах никто из наших, кроме меня, ходить не мог. Я на складе их нашёл и потом в сугроб спрятал. Не могли же они сами бегать возле сеновала и возвратиться обратно. Так только в сказках бывает. Таинственная история… Теперь я понимаю, почему ты здесь плутал… Ну и ну! Каким же образом мог появиться ложный след?

Стасик не может забыть про чужой след на задворье. Стасик тянет Любовь Павловну к сеновалу: можно ли быть спокойным, когда появилась такая неразрешимая загадка?

Стасик показывает вожатой старые футбольные бутсы, прижимает их подошвами к снегу. Остается глубокий чёткий след. А рядом видны отпечатки другого следа, ведущего к сеновалу.

— Похожи как две капли воды, — сравнивает Стасик. — Никто, между прочим, в этих бутсах здесь не ходил. Откуда след взялся?

Прежде чем рассмотреть след, Любовь Павловна со Стасиком лезут по крутой лестнице на сеновал.

— В том, что здесь лежал человек, сомневаться не приходится, — уверенно говорит она. — Видишь, как примято сено. Что отсюда можно разглядеть?

— В том-то вся и загвоздка! — Стасик захлёбывается от волнения. — Смотрите — весь интернатский двор как на ладони! Можно сидеть на сене и разглядывать, что у нас в крольчатнике творится…

Они спускаются по лестнице. Вожатая забирает у Стасика бутсы, ставит их рядом с подозрительным следом на снегу и проверяет, совпадают ли отпечатки.

— Не может быть, — объясняет она, — чтобы другой ботинок в точности повторял этот. Какое-нибудь отличие в отпечатках, пусть даже едва заметное, но должно быть… А ну, проверим. — Она прикладывает подошву к старому следу.

И тут, как на грех, со стороны снежной крепости, на самом верху которой изобретательный Мирон устанавливает новый снегометатель, доносится:

— Тревога! К интернату приближается Стёпка Батов из Студёных Ключей!

Оставив вожатую у сеновала, Стасик бежит к крепости.

Мирон нацелил свой снегометатель на интернатские ворота:

— Пусть только сунется — бабахну, как из «катюши»!

— В чём дело? — спрашивает Стасик.

— Прошу взглянуть туда. — Мирон кивает в сторону шоссе. — Главный наш противник приближается…

По дороге шагают два мальчика. Один — высокий, длинношеий, в фасонистой многоцветной зимней куртке и узких синих брюках. Второй — на голову ниже его, приземистый, с рюкзаком за спиной. Одет он в какое-то измятое, пепельно-серого цвета пальто. Из-под шапки, уши которой по-заячьи вздёрнуты вверх и болтаются, выбиваются волосы, буйные, тёмные, как у крольчихи Чернявки. Мирон не ошибся. В высоком Стасик с первого взгляда узнаёт Стёпку Батова, пожалевшего лизунцов для интерната. Низкорослого, который старается шагать так же широко, как и Стёпка, он видит впервые.

— Отставить бомбометание! — говорит Стасик Мирону. — Пойдём встретим. Может, у них какое дело к нам.

Они идут к воротам.

А те уже совсем близко. Можно разглядеть лица. У Стёпки лицо загорелое, строгое, с длинным носом и пристальными, с рыжеватым оттенком глазами. По-монгольски узкие карие глаза Стёпкиного товарища выглядывают из-под нависших вихров хитровато, многозначительно. Лицо будто побито градом: на щеках, широких скулах и даже на курносом носу остались маленькие вмятины.

Увидев Стасика и Мирона, они останавливаются у распахнутых ворот, не решаясь войти во двор.

Стасик не ожидал от них такой робости и потому добреет:

— Ладно уж! Проходите. У нас для всех двери открыты! — И, вспомнив, как Тим вытащил Стёпку из цистерны с бензином, весело добавляет: — Проходи ж, говорю, глотатель бензина! А то топчутся, как цапли на болоте…

Стёпка медлит, хлопает длинными, как у девчонки, ресницами. А его спутник, хитровато глянув на Стасика, протягивает руку:

— Здоро́во, ёлки-палки!

И они здороваются.

— Ой, больно! — взвизгивает Стасик и долго трясёт пальцами в воздухе. — Разве так здороваются?!

— Я от чистой души, — басит вихрастый.

— А со мной почему ты не здороваешься? — спрашивает Мирон. — Или ты только начальникам руку жмёшь?

— Могу и с тобой. Я человек простой. — Он схватывает протянутую широкую Миронову ладонь и тут же, ойкнув, подскакивает на месте. — Ты что, раздавить решил?

— А сам? — смеётся довольный Мирон. — Теперь мы квиты.

Стёпка и Стасик тоже здороваются. Рукопожатие на этот раз завершается безболезненно.

Они идут рядом через двор, и Стёпка по дороге сообщает о вихрастом:

— Родька Пирожков. Мой заместитель. Лучший боксёр. Гордость нашей школы.

— Одним махом семерых побивахом, — хвастливо уточняет Родька. — Поди, не ожидали нас? А мы… Вот мы, ёлки-палки! Не испугались!

Они проходят мимо снежной крепости, на вершине которой виден новый, только что установленный снегометатель. Мирон наклоняется к Стасику, осторожно советует:

— Не мешало бы им глаза завязать тряпкой… Наше изобретение увидят…

— Пусть видят. Нам бояться нечего, — отвечает Стасик.

Стёпка Батов официальным тоном говорит:

— У нас к вам важный разговор. Прошу созвать членов кролиководческой бригады.

— Ну что ж, созвать можем, — отвечает Стасик и оборачивается к Мирону: — Беги к Кольке Мерлину. Пусть они с Петькой созывают народ. Объявляем общий сбор в тире.

Мирон убегает искать Мерлина. Стасик с незваными гостями приближается к подвалу, где расположен тир. Вихрастый Родька юркает глазами во все стороны и делится своими впечатлениями с Батовым:

— Видел бомбометатель на крепости? А вон ракета болтается. Они палками могут вертеть так и эдак, фокусники! Вон тренировочная качалка… Я же, ёлки-палки, говорил… Всё в точности!

Стасику Родькина болтовня кажется очень подозрительной. Что бы это могло означать — «всё в точности»? Выходит, он своему командиру обо всём этом уже докладывал. Но откуда Родька мог знать, что находится во дворе интерната? Его же здесь никогда прежде не было?

Подбегает Колька Мерлин. Докладывает Стасику:

— Прибыл как приказано. Петька уже собрал кролиководов. Можете в тир захо…

Колька не договаривает. Испуганно таращит глаза. Дёргает Стасика за рукав и шепчет:

— Глянь на ноги… Не на свои! А вон того, мохнатого…

И лишь тут Стасик замечает, во что обут Родька. Под грязными висячими концами широченных штанов прячутся футбольные бутсы. Шипы оставляют в снегу глубокие впадины. Так вот они, чужие бутсы! Теперь ясно, кому принадлежит таинственный след возле сеновала.

Стасик пропускает гостей вперёд, щёлкает выключателем перед дверью в подвал. Тир озаряется электрическим светом.

— Здо́рово у вас! Похлеще, чем в нашем штабе! — искренне восхищается Родька, разглядывая макет танка на столе, потом переводит взгляд на мишени, изображающие лесных хищников. — Шакала вон как испуляли — живого места не осталось. Так ему и надо, живодёру!

Бригада кролиководов в полном сборе. Ребята насторожённо и с любопытством рассматривают гостей из Студёных Ключей.

Степан Батов снимает куртку, вешает её на стул, и, поправив на груди галстук, начинает неторопливо:

— Честно должен признаться, товарищи интернатовцы, в прошлый раз, когда вы за лизунцами приходили, я поступил не по-товарищески. Мне за это на совете дружины нахлобучку дали. Потребовали, чтобы я извинился. Вот я и пришёл…

Сразу становится тихо. Прекращает разговор Тома с Титовым, перестаёт ёрзать на стуле Колька Мерлин, а Стасик, катавший по столу красный карандаш, осторожно кладёт его рядом с игрушечным танком. Молчание нарушает Родька:

— Мы не с пустыми руками извиняться пришли. — Он сбрасывает с плеч рюкзак, развязывает его. — Смотрите — лизунцы! От нас в подарок!

Невыдержанный Колька Мерлин вскакивает со стула:

— Вот обрадовал! Ха! Тащи обратно. У нас этих лизунцов ныне во сколько! По горло…

— Я не знаю, где вы их достали, — отвечает за Родьку Стёпа, и дрогнувшие ресницы его оставляют тревожную тень на щеках. — Но мы принесли вам все свои запасы соли. Вы должны учесть этот факт.

— Испугались нахлобучки, значит? — торжествует Колька Мерлин. — Видно, крепко вам дали, коли вы — на попятную! В тот раз жмотничали, а тут вдруг совесть заговорила!

Родька Пирожков сверкает глазами:

— Что сказанул! Мы вовсе и не из-за жадности. Вам отдадим, а самим что? На бобах остаться? А нам, может, в Первомайский праздник тоже хочется в первой колонне промаршировать…

Стёпка косится на своего заместителя.

— При чём тут первомайская колонна? — не понимает Мирон.

Родька, не обращая внимания на косой Стёпин взгляд, продолжает высказываться:

— Да вы что, ёлки-палки, с неба свалились? Не слышали разве: Первого мая пионеров, которые за кроликами лучше всех будут ухаживать, пригласят в город открывать демонстрацию вместе со спортсменами. Почёт! Кто пожелает в хвосте плестись?!

— Так вон в чём дело! — выкрикивает Колька Мерлин. — Вы, значит, решили, что без лизунцов интернат вперёд не вырвется? Хитры, ничего не скажешь! Добренькими прикинулись, с извинениями пришли…

— Никто и не прикидывался! Заранее, как мы, надо было запасаться. Сами ротозеи, а теперь — с больной головы на здоровую.

Стёпке Батову надоедает Родькино разглагольствование:

— Вы не слушайте его. Это он в горячке. Никто вас ни в чём не обвиняет. Нам совестно за свой прошлый поступок. Мы обязаны были помочь вам. Не помогли. Так вот, — Стёпка почему-то смотрит лишь на Тому Асееву, которая сидит перед ним, рядом с Борькой Титовым, — чистосердечно прошу извинить меня и моих товарищей. И вовсе не потому, что кто-то нас ругал. Мы сами всё осознали…

Томе нравится, как держится и как говорит Батов. Вежливо, как ей кажется, честно. А ресницы… Ни у одного из мальчишек Тома не видела таких красивых ресниц. И одет опрятно, словно на экскурсию в музей собрался. И слова культурные употребляет: «учесть этот факт», «честно признаться», «сами всё осознали»… Не думала Тома, что в Студёных Ключах у мальчишек такой командир. Стасик изображал его совсем другим — злым и нахальным. А он вон какой…

— Что это ты на него уставилась? — ревнивым шёпотом спрашивает сидящий сбоку Борька Титов. — На противника надо смотреть грозно. Иначе — предательство! Растаяла перед противником номер один!

— Номер один за границей живёт. А этот в пионерском галстуке…

Стасик слышит их шёпот и предупреждает Тому:

— Перестань шушукаться, Асеева! Ведёшь себя, как на базаре… — и поворачивает голову в сторону выступающего: — Ну, допустим, мы вас извиняем. Что из этого?

— А вот что, — сдержанно, не повышая голоса, отвечает Батов, и Томе кажется, что при этом его внимательные глаза глянули на неё с интересом, приветливо. — Мы пришли не только с извинением, но и…

— С лизунцами! — насмешливо продолжает за Батова Колька Мерлин. — Мы это уже слышали и видели. Скажите чего-нибудь новенькое.

Стёпка Батов невозмутим:

— Так вот, я повторяю: мы пришли к вам не только извиняться, но и вызвать вас на соревнование по разведению кроликов.

— Они у нас и без соревнования разводятся! — бросает в ответ Мирон. — Побольше вашего!

— Количественно ваша крольчатая армия уступает нашей ровно на два с половиной процента — подсчитано с точностью до одного кролика.

— Каждый наш кролик десятерых ваших стоит — и по весу и по пуху! — тут же отвечает Колька Мерлин.

— Ишь ты, «два с половиной процента»! — бурчит Мирон. — Вам надо в бухгалтеры записываться, а не в кролиководы…

Стёпка Батов слушает их с невозмутимым видом, словно это его не касается. Разглядывает мишени на стенке, гладит ладонью макет танка. Потом взгляд его снова останавливается на Томе Асеевой. Она ёрзает на табуретке. Ей непонятна враждебность мальчишек к Батову. Честно и прямо, без увёрток признался он, что поступил неправильно, и даже прощения попросил. А его ругают. Ведь он понял свою ошибку и теперь благородно подаёт руку для примирения. Почему же, в таком случае, надо отказываться от соревнования?

Тома сердита на своих мальчишек, не разделяет их безрассудной воинственности. И она поднимается, чтобы в открытую сказать то, что думает:

— Я не хочу, чтобы вы ругались. Другой бы на месте Батова… Э-э, да что там! Разве это плохо, что Студёные Ключи хотят жить с интернатом в мире и дружбе?

— Не слушайте её! — кричит Борька. — Ей Стёпкины ресницы вскружили голову. Вот она и заговаривается…

— Да что вы на нашего командира нападаете? — вновь подаёт голос Родька Пирожков. — Он правду говорит. Мы хотим, как честные люди, чин чином, по всем правилам с вами соревноваться.

— «Чин чином, по всем правилам»! — ехидно передразнивает его Мирон. — А прошлой осенью не вы ли пулемёт с трещоткой у нас украли?

Колька Мерлин как ужаленный подскакивает на стуле и тычет пальцем в Родьку:

— Это он! Это он! Я точно знаю… Не хотел говорить… Думал, сами признаются. А теперь скажу, чтобы вы все знали, какие они «честные люди». Помните — следы у сеновала? Кто туда забирался? Вот этот тип в бутсах! Его следы! Точно установлено. За крольчатником наблюдение вёл. Кроликов наших хотел похитить. Да, видно, кто-то ему помешал. И после этого они ещё о честности болтают, соревноваться с нами задумали! Тьфу! И слушать не желаю!

— Пусть сейчас же признается, — грозит Родьке кулаком Мирон, — зачем на сеновал лазил и что в интернате вынюхивал? Пусть не думает, что это ему сойдёт с рук. Не выйдет!

Вместо Родьки, который испуганно прижался к продырявленному картонному шакалу на стенке, отвечает Стёпка Батов:

— Он не виноват. Это я посылал его в разведку.

— Вот тебе «мир и дружба»! — Борька Титов толкает Тому в бок локтем. — А сам к нам шпиона подсылает.

Мальчишки гневно шумят, не дают Батову говорить.

Но постепенно гул в комнате утихает. И тогда Батов снова берёт слово:

— Я посылал Пирожкова вовсе не шпионить за вами. Нет! Я поручил ему сосчитать, сколько в настоящее время у вас кроликов. Только и всего.

— А зачем это тебе? — неодобрительно спрашивает Колька Мерлин.

— Чтобы знать, сможем ли мы соревноваться. Разница в числе кроликов, как выяснилось, у нас незначительная — лишь на два с половиной процента. Силы у нас почти одинаковые, и, значит, мы сможем соревноваться на равных. После этого мы всей бригадой решили вызвать вас на соревнование. Хотите — принимайте вызов, хотите — нет. Ваше дело. Я кончил.

И снова тишина в тире. Мальчишки ждут, что скажет Стасик. Последнее, решающее, слово за ним.

Стасик медлит. Думает. Хорошо, если бы рядом был Тим Савельев. Но того нет. Приходится самому находить решение.

И Стасик произносит слова, созревшие в его голове:

— Как вы только что слышали, Степан Батов просит извинения и предлагает нам мировую. Ну что ж, это хорошо! Соревноваться так соревноваться. Но только честно. Доверять друг дружке. И незачем было разведчика посылать. Мы бы и так вам всё рассказали. Мы же пионерская бригада, не бандиты какие-нибудь… А вообще-то вы чудные: «два с половиной процента»… А если бы десять с половиной или все тридцать, тогда и соревноваться, что ли, нельзя?

Интернатские кролиководы весело шумят, хлопают в ладоши, переговариваются. Они одобряют всё, что говорит Стасик. Кольке Мерлину особенно нравится, как друг сказал про доверие — пусть Стёпка не засылает больше своих лазутчиков. Всё равно будут обнаружены! А Мирона окончательно образумили слова про то, что интернатовцы «не бандиты какие-нибудь». Борька Титов тоже во всём согласен со Стасиком. Его раздражает лишь странное поведение Томы Асеевой. Она вовсе перестала замечать Борьку, глазеет на обоих кролиководческих командиров. Если бы Тома смотрела только на Стасика, Борька, пожалуй, так бы не расстраивался. Но когда она смотрит, не отрываясь, на представителя другой стороны — это уж слишком!

Борька дёргает Тому за рукав и ворчит обиженно:

— Где твоя девчачья гордость? Батову глазки строишь…

— И вовсе я не строю. К тому ж у нас теперь мир!

Написав под копирку два договора о соревновании, Стасик Комов и Степан Батов дважды расписываются под текстом. Один лист забирает себе Стасик, другой — Степан. И оба они, обменявшись рукопожатием, направляются к выходу. Ободрённый Родька Пирожков вытряхивает из рюкзака белые лизунцы на стол и восклицает:

— Как дела-то закручиваются! Посоревнуемся! А то без соревнований да без игр, ёлки-палки, какая же жизнь! Тоска зелёная…

До ворот гостей провожают Стасик и Колька Мерлин. Они отстали от гостей на несколько шагов и с интересом прислушиваются, о чём Степан беседует с Родькой. Батов бросает на ходу:

— Какой же ты, Пирожков, разведчик! Только успел проникнуть в интернат, как тебя засекли.

— В интернате работать трудно. У них нюх собачий. Раз — и схватят!

Пирожков лихо пинает бутсами булыжник на тропинке.

Стасик озадачен. Ночью кто-то побывал в крольчатнике. Клетки внутри обглоданы, исцарапаны.

— Петька, признавайся, только по-честному: ты ножиком скоблил?

Петя в недоумении пожимает плечами.

— Неужели опять Родька Пирожков? — предполагает Стасик.

Сомнения помогает разрешить Владимир Семёнович.

— Кролики к какому отряду принадлежат? — спрашивает он.

— Ни к какому. У них отрядов нет.

— Я совсем о другом, Стасик. Вот, например, зайцы, суслики, мыши относятся к отряду грызунов.

— Кролики мышатам не ровня! Мыши — вредители, а кролики — полезные.

— И всё же кролики из отряда грызунов.

И Владимир Семёнович рассказывает, как в давние времена, когда кролики обитали лишь на тёплом побережье Средиземного моря, тамошние жители иногда не знали, как избавиться от них. Кролики налетали на поля и сады, поедали хлеб, портили деревья. Вредили ужасно, к тому же размножались неимоверно быстро. Люди вынуждены были бросать все свои дела, брать ружья и устраивать облаву на грызунов. У домашних кроликов нрав несколько иной, но они тоже грызуны. Если не давать им древесных веток, они не только клетку, весь сарай изгрызут.

— Мы с Петькой из комнаты веник принесём, — говорит Стасик.

— От веника они, пожалуй, отвернутся. Им подавай что посочнее, повкуснее — ветки липы, осины, ольхи, вяза.

— Завтра воскресенье. Отпустите меня, Владимир Семёнович, с утра на тот берег. Я из леса во какую охапку веток принесу!

— Не возражаю…

— Ну очнись же!.. Очнись!.. Что же ты?..

Это первое, что слышит Стасик сквозь дрёму.

Сознание с трудом возвращается к нему. Он вздрагивает и открывает глаза.

Над ним склонилась голова с косичками, торчащими в разные стороны. А рядом, высунув язык, дышит в лицо Стасику взъерошенный Бобик.

«Может, мне это снится?» — думает Стасик.

Нет, это не сон! Над ним склоняется Тома Асеева, живая, настоящая.

Вот чего он ожидал меньше всего — встретить в лесу Тому! Но она здесь. Тормошит его, трёт щёки. Белый платок сполз на плечи. На лице испуг.

Стасик упрямо закусывает губу и пытается встать, цепляясь руками за дерево. Напрягает все силы. Но ноги не держат, подкашиваются, дрожат, боль отдаётся во всём теле.

— За меня держись… Вот так, — ласково уговаривает Тома.

Она крепко обхватывает Стасика, и он делает первый шаг, неуклюжий, робкий.

Рядом, взвизгивая, прыгает ликующий Бобик.

— Откуда здесь Бобик?

— Владимир Семёнович послал и наше звено за ветками для кроликов. А Бобик — он ко мне привязался — привёл сюда, по твоим следам…

— Собака — друг человека! — с гордостью говорит Стасик.

— Тебе-то как? О дерево ударился? Больно? Да?

— Ничего, до каникул заживёт.

— Я думала — замёрз: щёки синие и нос тоже. Снегом оттирала, пока ты глаза не открыл.

— Спасибо.

— Ну вот ещё! Бобика благодари.

— Бобик и так всё понимает. Он умный.

— А я, выходит, глупая?

— Ты тоже умная.

К Стасику постепенно возвращаются силы.

Они с Томой встают на лыжи и вдвоём взбираются в гору, где Стасик оставил собранные ветки. Стасик хочет захватить обе вязанки, но Тома не разрешает:

— Тебе нельзя. Ты больной. Я помогу…

Она берёт вязанки, и они спускаются к Волге, идут к противоположному берегу. Рядом, помахивая хвостом, бежит Бобик.

— Знаешь, — неожиданно сообщает Тома, — сегодня утром те три рубля, из-за которых тебя в круг позора ставили, нашлись! В книжке, на этажерке. Сама когда-то положила, сама же и забыла. Как открыла книжку, так и ахнула. Честное слово. Ты на меня не сердишься?

— Скажешь тоже! Ты же мне только что жизнь спасла…

— А если бы не спасла, сердился бы?

— Нет. Ведь меня тогда бы в живых не было.

Разговаривая, они взбираются в гору. По двору школы-интерната Стасик старается идти быстро, чтобы ребята не видели, какой он озябший.

В спальне за столом сидят Петька, Мирон и Колька Мерлин. Они сразу замечают, что лицо у Стасика посиневшее, как после купания в студёной воде.

— С чего это ты вдруг синим стал? — удивляется Колька Мерлин.

Стасик хочет объяснить, открывает рот и:

— Ап… ап… ап-чхи!

Снова хочет заговорить и снова:

— Ап… ап… ап-чхи!

На выручку приходит Тома:

— Он простыл, ребята. Его срочно надо уложить в постель.

— Пойду на ферму, — упрямится Стасик. — Скажу, чтобы кроликов покормили…

— И без тебя накормят!

Колька силой усаживает Стасика на кровать.

— Я уже совсем здоровый, — сообщает Стасик Томе. — Я могу… ап… ап… ап-ап-чхи!

— Будь здоров, Стасик! — говорит Тома и выбегает из комнаты.

Приятели хотят знать, что произошло со Стасиком…

— Мировая девчонка! — выслушав рассказ Стасика, заключает Мирон.

А Стасик от себя добавляет:

— Бобик тоже мировой, ап… ап… ап-чхи!

— Правильно! — в один голос соглашаются остальные.

Не лежится Стасику на больничной койке.

— Какое сегодня число?

— Тринадцатое.

— Странно. Утром было тринадцатое. Сейчас тринадцатое. Когда же наступит четырнадцатое?

— Завтра. Не может же через каждый час наступать новый день.

— По-вашему, выходит, меня лишь вчера привезли в больницу. А по-моему, я тут полжизни провёл. Состарился уже, наверно.

— Что верно, то верно — старик! Полюбуйся!

Врач Ирина Константиновна вынимает из сумочки круглое зеркальце и подносит его к самому носу Стасика.

В зеркальце отражается похудевшее лицо, совсем будто чужое. Даже веснушек не видно. Зато нос смешно вытянулся, заострился. Под глазами синеватая опухоль, словно её подкрасили химическим карандашом.

Быстро же меняет болезнь человека! На второй день после катания на лыжах у Стасика поднялась температура, стало знобить. Не голова, а кузница — весь день назойливый звон. А чуть поднимешься — невидимые кузнецы так забарабанят по затылку, что в глазах двоится и ноги подкашиваются. И приходится снова ложиться и ждать, когда утихнет болезненный перезвон в голове.

Удары стихают постепенно, отдаются в темени всё глуше. Кузнецы устраивают передышку. Чёрные лихорадочные запятые убегают из глаз, рассеиваются.

Стасик щупает руки, ноги, живот — всё на месте, всё точно такое же, как неделю, как месяц назад. И всё же он больной. Голова горячая, как печка. Так и пышет жаром. Откуда берётся этот жар? Голова должна быть холодной как лёд — простуженная, а она вон как накаляется!

Ирина Константиновна кладёт ему на лоб мокрую повязку. От её прохлады голове и всему телу приятно. Тянет ко сну.

Дремоту рассеивает голос. Он доносится откуда-то издалека, словно из-под пола. Голос знакомый, неторопливый, тревожный:

— Как здоровье, Стаська? Голова не болит?

Стасик видит перед собой узенькие карие глаза Мирона. Он в большом белом халате. Ног и рук из-под халата не видно. Болтаются одни рукава с тряпичными тесёмками.

Мирон садится на табурет рядом с кроватью и кладёт на постель открытку с изображением медвежат в лесу.

— В нашем ларьке продаются. Последних медвежат купил. Больше нет.

— Спасибо, — говорит Стасик и прячет медвежат под подушку. — Голова не болит, когда лежу. Но как только встану…

В дверях показывается долговязый Колька Мерлин.

— Как твои дела? — справляется он, застёгивая на ходу халат. — Голова здорова?

Колька торжественно вручает ещё одну открытку с медвежатами. Стасик и её суёт под подушку, снова начинает рассказывать о своей голове.

Не успевает кончить, как в палату осторожно входит Петя.

— Я не помешаю тебе, Стасик? — спрашивает он почему-то шёпотом. — Как голова?

Приходится начинать рассказ о голове сначала.

На белый столик перед койкой Петя кладёт три конфетки «Раковая шейка» и открытку.

— Опять медведи?! — изумляется Стасик. — У меня теперь медведей больше, чем кроликов. Открою в больнице медвежачью ферму.

— Чернявка, Стасик, вчера окролилась. Восемь детёнышей. И все шевелятся.

— Вот здо́рово! Береги, Петька, крольчат. И главное, думай больше. Мозгами, а не макушкой. А то ещё кота крольчатам подсунешь.

— Я не подсовывал… Это же ты…

— Петька, прикуси язык, — повышает голос Мирон. — Больным о плохом напоминать вредно. С ними говорят только о приятных вещах.

— Что же, приятного у нас тоже много. Хоть отбавляй. Сегодня, например, по арифметике Мирон двойку отхватил…

— Петька, прикуси язык, — ещё строже требует Мирон. — Расскажи лучше, как ты таракана испугался…

— А ты лошади на конюшне чуть ногу не отдавил…

— Сейчас перецарапаются, как кошки. Да ладно вам! — прерывает их спор Колька Мерлин. — Скажите лучше Стаське, как мы его крепость по-новому перестраиваем. Со всех сторон бойницы и пушки. Отразим натиск любого неприятеля!

— У кроликов чесотка, — снова вступает в разговор Петя. — Чешутся и чешутся, как шелудивые. Йодом их полечить, что ли?

— Только попробуй! Самого йодом измажу. Запляшешь. Болячки нужно керосином мочить через каждый день. А потом маслом мажь. И всё в порядке! Клещи как миленькие подохнут.

— Туманка, Стасик, становится настоящей попрошайкой. Даёшь ей морковку, другую… А ей всё мало. Упрётся лапками в сетку и жалобно так на меня смотрит — добавки просит. Хорошо бы особые конфеты для кроликов изобрести. В виде морковки…

— Отравишь ты крольчат! Пропадёт без меня ферма, — отчаивается Стасик. — Скорей бы выписали!

Мирон напряжённо хмурит лоб. Силится вспомнить что-нибудь приятное для Стасика.

— Да, вспомнил! Шефы подарили нам двадцать пар коньков.

Ирина Константиновна просит ребят удалиться, не утомлять больного.

— Я тебе, Стасик, завтра учебники принесу, — обещает Петя. — Мы вместе будем уроки готовить, чтобы ты не отстал. Мне разрешили каждый день в больницу приходить.

До чего ж весело жить на свете, когда у тебя такие верные друзья! Вот ушли они, а Стасик их по-прежнему чувствует рядом. Долго не может успокоиться. Пусть в висках до боли барабанят кузнецы, но думы в голове светлые. Хорошие думы! От таких мыслей по-иному жить хочется! И хочется, чтобы рядом всегда были Мирон, Петька-головастик и Колька Мерлин. Пусть люди смотрят на неразлучную четвёрку и радуются! Стасик даже слышит, как люди восторженно говорят: «Нам бы таких друзей! Они друг за друга готовы в огонь и воду. С такими можно и на Марс лететь!»

Ирина Константиновна измеряет ему температуру и недоуменно смотрит на градусник:

— Тебе, Стасик, значительно лучше. Друзья, видимо, хорошие, повлияли. Не ожидала. Там, за дверью, новая делегация пожаловала. Интересуются твоим здоровьем. Не хотела пускать, а теперь придётся.

Она приводит в палату Владимира Семёновича. Следом входит вожатая Любовь Павловна. Из-за её спины торчат Томины косички и выглядывает растерянное лицо — Стасик глазам своим не верит — толстяка Борьки Титова.

— А ты зачем? — хмуро ворчит Стасик.

— Я тебе, Стаська, крендель принёс. Самый большой, — гудит Борька. — И шарф могу отдать, если хочешь.

— Мне шарф не нужен. Кутайся сам, а меня и без него в жар бросает.

Владимир Семёнович угощает Стасика яблоками:

— Поправляйся, Стасик. Чернявка и её крольчата тебе кланяются. Они ждут не дождутся твоего возвращения.

— А мне приказано Станиславу Комову генеральский привет передать, — сообщает Любовь Павловна. — Генерал-то, оказывается, тебя помнит. Как узнал, что ты в больнице, прислал тебе вот эти погоны и звёздочку. «Пусть, говорит, сохранит для своего генеральского кителя. А летом мы его с отрядом обязательно на полигон пригласим. Пусть посмотрит наши учения!» Так что готовься, товарищ будущий генерал!

Столик перед койкой Стасика весь завален подарками. Лекарству приходится потесниться. Пузырьки и таблетки Любовь Павловна перекладывает на подоконник.

Стасик хочет подняться с кровати. Но Владимир Семёнович приказывает ему лежать не двигаясь:

— Больничный режим, как и солдатский, требует дисциплины. Прыгать будешь, когда в интернат вернёшься. Возвращайся поскорее!

Борька, прощаясь, набирается духу и говорит:

— Извини меня, Стаська, что я тогда… помнишь, Наталье Ивановне пожаловался…

— Ладно, извиняю.

Задерживается одна Тома. Она сидит на самом краешке табурета. Перебирает пальцами голубой бантик на косичке. Несколько раз пытается что-то сказать и не решается. Ещё ниже опускает голову.

Когда Ирину Константиновну на минутку вызывают в коридор, к Томе возвращается наконец дар речи.

— Тебе больно, Стасик? — спрашивает она, как тогда в лесу.

Стасик отвечает точно так же, как тогда:

— Ничего. До каникул заживёт…

Они не знают, о чём больше говорить.

Тома торопливо опускает руку в кармашек платья, вынимает… открытку с медвежатами, суёт её Стасику:

— Возьми…

И сразу убегает.

У Стасика кружится голова. Наверно, болезнь снова вернулась. Но почему же тогда не слышно кузнечного звона в ушах, не рябит в глазах от прыгающих запятых, не давит виски? Непонятно!

Как только Стасика выписали из больницы, он сразу же в крольчатник. Соскучился. Шустрые зверьки льнут к нему, как кутята, похрустывают ветками, принесёнными ребятами из леса, смешно шевелят усами. Забавно! Так бы и сидел с ними с утра до вечера.

Но нужно учить уроки. Стасик поотстал от товарищей. Да и на уроках всё больше о кроликах думает.

Владимир Семёнович уже не раз предупреждал:

«Смотри, Стасик, поймаешь двойку — не видать тебе кроликов как своих ушей. Другого коменданта найдём».

Читает Стасик учебник, а в голове одни только кролики. Уроки на ум не идут. Снова бежит на ферму.

— Опять двадцать пять! — сокрушается Валентина Григорьевна. — Беда мне с тобой, Стасик!

Должно быть, учительница и пионервожатой пожаловалась на Стасика. Иначе с чего бы вдруг Любовь Павловна, придя на сбор отряда, первым делом начинает расспрашивать, кто как ведёт себя, как учится. Потом ни с того ни с сего вдруг спрашивает:

— Хотите, ребята, на Луну лететь?

Мальчишки дружно:

— Ещё бы!

— Хоть сейчас!

И лишь Стасик, недовольный, морщит нос:

— На Луне люди уже были. Лучше лететь туда, где не были.

— Это почему же лучше?

— Чтобы первыми увидеть то, что никто не видел.

— Интересно, очень интересно, — кивает Любовь Павловна. — И какую же планету ты выбрал?

— Венеру. Она самая яркая после Солнца и Луны. Наши аппараты уже совершили и там мягкую посадку. А человек ещё нет. Вот мы, пионеры, и будем первыми!

— Что же, я согласна. А вы, ребята? Хотите к Венере — далёкой «утренней звезде» лететь?

И мальчишки снова хором:

— Ещё бы!

— Хоть сейчас!

Стасик ждёт, что Любовь Павловна дальше скажет.

— Вот сейчас передо мной сидят тридцать три гражданина Советского Союза! — торжественно говорит она. — Сами понимаете: всем в одной межпланетной станции не разместиться. Что же делать? Предлагаю разбить отряд на три экипажа. В каждом по одиннадцать человек. Согласны?.. Вот и хорошо! Первое звено — один экипаж, второе — второй, третье — третий…

— На чём же мы полетим? Не на качелях же! На них больше трёх человек не поднимешь. Покрупнее что-то надо…

— Покрупнее в каникулы построим. Своими руками. А пока полетим на том, что есть.

— Стану я летать у самой Земли! — разочарованно морщится Стасик. — С крыши под зонтом спуститься и то интереснее!

— Это ещё как сказать! — возражает Любовь Павловна и обращается к отряду: — У вас есть фантазия?

— Сколько угодно! — кричит Мирон. — Если вы что-нибудь придумаете, то и у нас будет фантазия.

— Тогда представьте себе, что старт на Венеру уже дан. Летят три экипажа. Скорость каждого будет зависеть от ваших дел и знаний. Скорее всех достигнут планеты те астронавты, у которых будут не только хорошие оценки, но и хорошая работа в пионерском отряде, и новые прочитанные книги, и богатые знания о космосе, о разных планетах. Они первыми водрузят на Венере вымпел.

— Вот здо́рово! — Стасику уже нравится такая игра. — Как будет называться наша станция? Без названия даже пароходы не плавают.

— Давайте назовём «Ну-ка, догони!», — кричит Мирон.

— «Веснушки»! — предлагает Тома Асеева.

И тут же другие голоса:

— «Смерть двоечникам»!

— «Ласточка»!

— «Небесный скороход»!

Конца нет разным предложениям!

После голосования межпланетные корабли стали называться так: «Стрела», «Млечный Путь» и «Неустрашимый».

Стасик с Петей из второго звена, и потому они летят на «Млечном Пути».

Вечером Стасик, забравшись в пионерскую комнату, заклеивает на глобусе белыми бумажками земные океаны и острова. Вместо них он рисует акварельными красками таинственные пятна и кратеры, пишет тушью только что им самим придуманные названия — фамилии разных знаменитых людей. Получается глобус Венеры. Не подкопаешься!

На следующий пионерский сбор он приходит с глобусом в руках. Ребята со всех сторон обступают «Венеру»: всем хочется взглянуть на её очертания. Целая очередь вытягивается возле Стасиной «Венеры».

Любовь Павловна просит Стасика рассказать пионерам всё, что он знает об «утренней звезде». Ведь скоро туда прибудет весь отряд.

Стасик важно говорит, что их ракета пролетит многие миллионы километров, и тогда там, в глубине космоса, за пеленой облаков, они увидят планету, залитую ярким солнечным светом. Это и есть Венера. Она почти таких же размеров, как наша Земля. И почти столько же весит. Что днём, что ночью — температура почти одинаковая и очень высокая. Облака над Венерой не такие, как над Землёй: это маленькие водяные кристаллики. А вот из чего состоит поверхность Венеры, куда движутся облака, учёные ещё не знают. Когда Стасик с Петей прилетят туда, то разгадают и тайну облаков, и дадут название каждой скале, каждому кратеру.

Стасик тычет пальцем в тёмные пятна глобуса и поясняет так, словно он уже побывал на Венере:

— Этой горе мы дали имя Ломоносова — лучшего места для учёных не найти!.. Вот горный хребет под названием Пионерский — здесь мы с Петей поднимем наш флаг… Вот кратер Победы. Кратер Юрия Гагарина — в честь первого в мире космонавта…

— А это что такое? — показывает Любовь Павловна на самый большой чёрный кратер.

Стасик бубнит себе под нос:

— На этом месте пока ничего нет…

— Как же нет, когда здесь что-то написано. Если тебе трудно разобрать, так Петя Гусев поможет…

Петя подходит к столу и читает на глобусе:

— «Кратер «С. П. К.».

— Что это за таинственное «С. П. К.»? Может, объяснишь?

— Это просто я сам.

— Ничего не понимаю!

— Чего ж тут понимать: «С. П. К.» — Станислав Порфирьевич Комов!

Класс хохочет. А Стасик переминается возле стола с ноги на ногу и молчит.

— Откуда же взялся на Венере такой кратер? — весело смотрит на него вожатая.

— Мы с Петей подрулим наш «Млечный Путь» к этому месту. Вот я его и открою. Ничего удивительного!

— Ещё долететь нужно. А для этого придётся здо́рово потрудиться. До Венеры так просто не долетишь.

— Я всё равно раньше других совершу мягкую посадку…

— В лужу! — хохочет Борька Титов.

— Учти, Стасик, — предупреждает вожатая, — впереди трудный, напряжённый рейс. На тройке с маршрута собьёшься…

…Проходит неделя со дня старта трёх звездолётов. В пионерском дневнике напротив фамилии Стасика хороших дел значится больше, чем у других ребят. Но самое главное — голова стала здорово соображать!

Что же касается кратера имени Станислава Комова, то он будет открыт на Венере! Стасик уверен в этом. «Ждать осталось недолго», — как сказал когда-то генерал. А генерал знает, что говорит!

Весна с раннего утра до вечера звенит во дворе ручьями и воробьиным щебетом, сияет солнцем, зеленеет травкой на лужайке. В иной день у весны сто настроений: то зимой притворится и сыплет на голову мокрые редкие снежинки, то начнет играть в лето — обдаст тёплым ветерком, ударит звонкими струйками дождя, распластается огромной лужей возле сарая.

Стасик, кончив учить уроки, идёт во двор. Долбит лопатой упрямый лёд, прорывает в мёрзлой земле канавку, отводит лужу подальше от крольчатника.

Но разве весну перехитришь! В дождь она находит щель в крыше сарая и выплёскивает на испуганных кроликов целый ушат воды.

Приходится сдвигать клетки с места, выносить их во двор, на солнышко.

А ручейки бегут и бегут. Мутными, торопливыми потоками стекают они с пригорка, где совсем недавно стояла снежная крепость. Нет её теперь. Растаяла под солнцем. Одно мокрое место осталось.

— Стасик! Стасик! Смотри-ка, что у меня…

Он оборачивается на голос. Любовь Павловна машет ему газетой. Отчего ей так весело?

— Вот здесь, на целую полосу! — разворачивает она перед ним газету. — Журналист — помнишь, вы его за доктора приняли? — оказывается, не забыл нас. Про всё, про всё написал…

Стасик впивается в газету. Там вверху огромные слова: «На штурм идут отважные». А по краям листа столбики с вопросами и ответами. Журналист спрашивает, а ребята отвечают. Как в пьесе. Ничего не наврано. Кто что говорил, то и написано. И Стасин рассказ о военном шефе-инструкторе тоже здесь, под фотоснимком, где Стасик с Колькой в обнимку стоят. А рядом со снимком — вот что самое удивительное и неожиданное! — письмо Тима Савельева из Н-ской части. Стасик читает, задыхаясь от волнения. Даже как-то не верится, что это о нём, о Стасике, там написано: «Станиславу Комову я очень верю. Он настоящий пионер!»

— Любовь Павловна, дайте мне эту газетку! — умоляет Стасик.

— Бери! Я тебе принесла. У меня целая пачка — на весь отряд запаслась…

Он читает рассказ про лыжный поход и про штурм крепости. Один раз читает, другой, а сам то и дело поглядывает на пригорок. Жаль, конечно, что там теперь вместо снежного вала расползлась уродливая лужа. Но читать про крепость всё равно интересно — как воспоминание о чём-то особенном, чего забыть невозможно!

«На пригорке вместо крепости мы пушку поставим, — решает Стасик. — Скорее бы вода сошла…»

Он прячет газету за пазуху и снова берётся за лопату. Ковыряет землю, расширяет бровку канавки, даёт простор ручью.

Малыши-первоклассники, словно воробьи, вертятся вокруг. Они довольны весной. По-птичьи прыгают возле лужи, машут руками.

Бутуз с маленьким, как кнопка, носом лезет в самую лужу.

— Сашка, плывём! Мы капитаны!

— Нашёл море! — презрительно фыркает его рыжий приятель и шлёпает по луже портфелем. — Одна грязь. Пойдём отсюда, Женька!

Они находят лужу поглубже, пускают бумажный кораблик, и оба дуют на него во всю мочь. Кораблик, покачиваясь, отплывает.

— Ура! — орёт Женька. — Да здравствует военно-морской флот!

— Полный вперёд! — вторит ему рыжий Сашка и, разбрасывая брызги, мчится по луже.

За этим занятием их застаёт Владимир Семёнович:

— Что вы делаете?

— Захватчиков бьём, — объясняет Сашка. — От них брызги летят!

— А ну, хватит в грязи возиться! Марш домой! Посмотрите на человека, — кивает Владимир Семёнович на Стасика. — Делом человек занят. А вы… Стыдно!

Женька с Сашкой понуро уходят, волоча за собой грязные портфели. Владимир Семёнович говорит Стасику:

— Беда с первоклассниками! Совсем глупые. Ботинки чавкают. Носами шмыгают. Прямо хоть няньку для них нанимай. Не могут без присмотра…

И Владимир Семёнович, досадливо вздохнув, уходит. Из дома выбегает растрёпанный Сашка-рыжий. Он застёгивает на бегу пальто. Вид у него перепуганный, словно на пожар торопится.

— Разиня ты, Стасик! На Волге лёд тронулся, а ты землю копаешь! — кричит он и скрывается за углом дома.

Стасик удивлён. Как может лёд тронуться, если сегодня только десятое число. Говорили ведь, что лёд должен рухнуть в середине апреля, и никак не раньше. Напутал рыжий и других баламутит.

Но из дома выбегают мальчишки, галдят возбуждённо:

— Читал, что в газете про нас написали? Мы теперь герои!

— Побежали ледоход смотреть!

— Лёд идёт, а он на месте топчется…

Подбегают Мирон, Петя и Колька Мерлин. Они тоже торопят друга:

— Стаська, опоздаем!

Рыжий Сашка не обманул: река раньше срока тронулась.

— На плотине лёд взорвали. Вот Волга и встревожилась, — объясняет Мирон.

На берегу народ шумит, как в праздник. Ребячий гомон заглушает собой говор и шорох льдин. Они идут густо и дружно, эти льдины. Те, что побойчее, покрепче, забегают вперёд, обгоняют неповоротливых. Слабеньким льдинкам за ними не угнаться. Хорошо, что сильные берут их на свои плечи и несут дальше. Самых ленивых и пугливых они оттесняют от себя, толкают в бок, прижимают к берегу: не мешайте, мол, нам! И льдины, озлобленно рыча и вздыхая, трусливо жмутся одна к другой, выползают на землю и, обессилев, смолкают. Смелые глыбы величаво плывут дальше и дальше, будоража воду. На некоторых из них видны следы недавней жизни: то мелькнёт часть зимней дороги с пучками соломы на снегу, то остатки полуразрушенного шалаша, то груда наваленного хвороста… Озорные льдинки-малышки окунутся в студёную воду и, выкупавшись, снова всплывают, сияя на солнце чистыми гранями.

Стасик слышит, как неподалёку от него Женька шепчет Сашке:

— Давай, рыжий, прыгнем на льдину. Поплывём на край света…

Они подбегают к самой воде и, готовясь к прыжку, ждут подходящую для дальнего путешествия льдину.

— Прыгай ты первый! — командует Женька.

— Вот хитрец, ты сначала…

Стасик хватает Сашку за ворот, а Женьку — за хлястик пальто и оттаскивает подальше от воды:

— Я вам прыгну!

Стасик приказывает им, как часовым, стоять возле него.

Льдины заметно поредели. Смотреть дальше на Волгу неинтересно. Стасик с малышами возвращается к дому. Сашка и Женька неотступно шагают рядом, как и положено часовым. Но возле крыльца Женька вдруг упрямится:

— Не хотим домой! Мы с Сашкой будем из глины матрёшек лепить.

— Никаких матрёшек! Марш домой!

— Одни не пойдём. Мы только с тобой.

— Вот навязались на мою голову.

Стасик берёт Женьку с Сашкой за руки и отводит их в комнату.

В спальне все табуретки перевёрнуты.

— Ледовое побоище? — со знанием дела осведомляется Стасик.

— Нет, мы акулу в океане ловим, — робко разъясняет один из малышей.

— Здесь спальня, а не океан. Поставьте табуретки вниз ногами.

Мальчишки, как горох, рассыпаются по комнате, переворачивают табуретки.

— Мы всё должны уметь делать сами, — наставительным тоном говорит Стасик и оборачивается к рыжему Сашке: — Проверь, как я пуговицы пришил. Ни за что не отдерёшь.

Сашка хватается сразу за три пуговицы на Стасиной рубашке. Дёргает их. Пуговицы отрываются. Стасик смущён.

— Суровых ниток не хватило…

Он отнимает у Сашки отлетевшие пуговицы, суёт их в карман и начинает придирчиво изучать пол спальни. На полу — грязные следы.

— У вас как в конюшне. Вымыть нужно.

— Нам девочки из старших классов каждую неделю моют. А пол опять грязнится. Мы не виноваты.

— Девочки? А вы что, не люди? Сами должны всё делать.

— Нас мыть не учат. Нас в классе буквы писать учат, — обиженно гудит рыжий Сашка.

— Ну-ка, покажи тетрадь, посмотрю, как учат…

Сашка вынимает из грязного портфеля тетрадь. На каждой странице двойки и тройки, аккуратно выведенные красными чернилами, и корявые, не дописанные до конца фиолетовые буквы: у одной недостаёт хвостика, у другой — палочки, у третьей — крючочка.

— Ты почему же не доводишь буквы до конца?

— Ручка не слушается, и голова тоже устаёт.

— Попробуем проверить твою голову. Садись и пиши что-нибудь, а я буду смотреть.

— На голову?

— Нет, в тетрадку.

— А что писать?

— Сейчас подскажу. Пиши: «Саша хочет спать».

— Я спать не хочу. Рано.

— Хочешь, не хочешь, а пиши.

Рыжий Сашка сопит и пишет. У него за это время раз семь устаёт рука, и он машет ею, делая разминку. Но вот предложение готово. Стасик читает: «Шаша хошет шпать».

— Ты что, полюбил букву «Ш»?

— Это не я. Это она меня любит. Привязалась и в каждое слово лезет. Учительница не знает, как отогнать её от меня.

— Позанимаюсь с тобой недельку, и ты про эту букву совсем забудешь.

— Совсем без «Ш» нельзя. Я уже пробовал.

— Ещё раз попробуем. А пока полы мыть будем. Для головы лучшая передышка.

— У меня же не голова, а рука немеет…

Стасик подзывает малышей к себе ближе.

— Товарищи гвардейцы! — обращается он к ним. — Перед нами опасный противник — грязь на полу. Боевое задание: уничтожить противника! Ясно? Удачи вам, гвардейцы! Я как командир первым приступаю к выполнению задания.

И он, принеся из кухни ведро воды, начинает мыть пол. Малыши — за ним.

То, что Стасик окрестил их «гвардейцами», а мытьё пола назвал «боевым заданием» так понравилось им, что они быстро завершают эту «операцию».

— Теперь, товарищи гвардейцы, на новые великие дела. Будем уничтожать пыль на подоконнике, рамах и двери. За мной, гвардейцы!

Малышам приятно, что у них такой командир. Работают в поте лица.

Когда из комнаты окончательно изгоняются грязь и пыль, мальчишки окружают Стасика. Ждут новых указаний.

Стасик величественно поднимает руку:

— Героически трудились, товарищи гвардейцы! Можете жить и без нянек. Назначаю себя вашим командующим.

Накануне Первомайского праздника в школу-интернат приезжает на грузовике колхозный председатель из Студёных Ключей. Он привозит пионерской бригаде похвальную грамоту за хороший уход за кроликами. Говорит, что в колхозе наконец-то достроили ферму. Погружает клетки в кузов и уезжает. Только кроликов и видели!

Стасику становится до слёз грустно. Он говорит своему заместителю Пете Гусеву:

— Были кролики и вдруг — нет. Сиротливо без них. Может, собак начнём дрессировать?

— А что?! Я согласен, — охотно отзывается Петя. — Наш Бобик ещё не всё умеет. Соберём бездомных псов со всех улиц и начнём готовить для цирка. Ты, Стасик, будешь комендантом собачьего царства, а я — твоим заместителем.

К ним подходит Любовь Павловна. Она говорит, что подведены итоги соревнования юных кролиководов. Интернатовцы завоевали право быть в числе тех, кто откроет в городе первомайскую демонстрацию.

И вот наступает долгожданный праздник.

Никогда не думал Стасик, что на свете столько счастливых людей!

Все они с музыкой и песнями высыпали на улицы. У каждого в глазах весёлые искорки. Мальчишки визжат от счастья. Знамёна радостно полощутся на ветру. Пионерские барабаны выбивают такую раскатистую дробь, что ноги сами просятся маршировать. Так и хочется залезть на крышу высоченного дома и громче репродуктора кричать оттуда «ура!».

Мальчишкам-первоклассникам, за которыми Стасику поручено наблюдать, тоже не стоится на месте: то врываются в чужую колонну, то лезут на грузовик, где вокруг земного шара летает, попискивая, космическая ракета, то заворожённо слушают заводской духовой оркестр, который с громом и треском исполняет плясовую музыку.

На углу запруженной народом улицы старушка продаёт шары. Вид у старушки уморительный: из-под ситцевого платка выглядывает длинный морщинистый нос и круглые глаза. Зато шары у неё — загляденье. Подвязанные на ниточки — голубые, красные, розовые, — они рвутся из рук, не желают больше находиться на поводке у старушки.

Сашка-рыжий, Женька и их дружки обступают старушку. Задрав головы, смотрят на разноцветные шары с таким нескрываемым восторгом и так завистливо, что старушке становится не по себе.

— Ну ладно. Так и быть, возьмите один. Это на всех. Бесплатно. — И она протягивает рыжему Сашке самый красивый, самый большой шар. Он такой алый на ярком солнце!

Попав в руки ребят, шар начинает весело прыгать в воздухе. Сашка с трудом удерживает его за ниточку.

Каждому хочется подержать ниточку. Но это опасно — шар может вырваться и улететь. Каждому доверять нельзя. Сашка разрешает прикоснуться к шару лишь Женьке да ещё двум ребятам, повзрослев.

Самый маленький карапуз надувает губы, ноет:

— Другим даёте потрогать, а мне нет. Я вот Владимиру Семёновичу скажу. Он вам…

Остальные тоже протестуют:

— Бабушка нам всем дала, а не одному тебе…

— Отдай, рыжий, а то я так стукну, что он лопнет…

Стасик не знает, как заглушить ссору. Может, отвлечь мальчишек интересным разговором? Что бы такое придумать?

— Давайте к шару привяжем записку и отпустим его. Пусть он летит далеко-далеко. Когда он устанет и опустится на землю, люди прочтут наше письмо.

— Вот это здо́рово!

Мальчишкам затея понравилась.

Стасик извлекает из своего кармана карандаш и листок чистой бумаги.

Тут же возникает первая трудность.

— Кому записку писать? — спрашивают ребята. — Адрес нужен.

— Шар и без адреса долетит, куда надо, — отвечает Стасик.

— А куда надо?

— Где опустится, туда и надо.

Письмо сочиняют сообща. Письмо получилось коротким, но выразительным:

«Да здравствует Первое мая и мир во всём мире! Дети школы-интерната».

Дальше — двенадцать подписей.

Алый шар взвивается вверх, унося интернатское послание.

Мальчишки молча, сосредоточенно наблюдают за шаром, пока он не скрывается в небе. И только тут рыжий Сашка неуверенно произносит:

— Он теперь, наверное, к Москве подлетает…

Подходит Владимир Семёнович:

— Первомайский привет вам, ребята! Слышали новость? Стасик, тебе вместе с Любовью Павловной и Томой Асеевой доверено шагать впереди нашей колонны. А первоклассников поведёт твой друг Петя Гусев. Пора строиться.

Из толпы показывается нарядная Любовь Павловна. И Тома с ней. Она сегодня в красивом белом платьице и с такими огромными розовыми бантами в волосах, что косичек совсем не видно.

Они всем отрядом пробиваются через площадь. Идут мимо поющих колонн, мимо сверкающих труб оркестра, мимо лозунгов и транспарантов. Демонстрация начнётся минут через двадцать, и тогда новые людские потоки со всех улиц хлынут на площадь.

Ветер развевает Томины волосы. Бантики порхают, как две бабочки.

— Стасик, красивые у меня бантики?

— Нашла чем хвастаться! Если бы на тебе шлем космонавта или танкиста был — другое дело.

— Я же не солдат…

На площади — трибуна, над которой в шелесте знамён поднимается к небу памятник. По обеим сторонам трибуны толпятся люди.

Любовь Павловна просит ребят построиться по классам. Впереди колонны она ставит Стасика и Тому.

К интернатской колонне приближаются спортсмены. Строгие, подтянутые, в одинаковой синей форме, они удивительно похожи друг на друга. Наверное, там и военные есть. Танкиста Тима — будь он здесь — Стасик узнал бы сразу и громко крикнул ему слова, похожие на те, что долетают с трибуны: «Первомайский привет Тимофею Савельеву — отличнику боевой и политической подготовки!» И все бы закричали «ура!».

Но Тима нет. «Ура» кричать некому. А так хочется крикнуть…

— Стасик! Куда ты смотришь?! — толкает его в бок Тома Асеева. — Подними голову! Нам пора идти, рядом со спортсменами.

Приближаясь к трибуне, пионеры школы-интерната машут цветами. Алые галстуки взвиваются на ветру, как маленькие флажки. От майского солнышка, от цветов, от галстуков, от кумачовых знамён на возбуждённые лица ребят ложатся розовые отсветы. Всё вокруг похоже на сказку.

Тома, не сбавляя шага и слегка повернувшись к Стасику, радостно шепчет:

— Наш отряд красивее всех шагает!

Школьные колонны, прошумев на площади, рассеиваются в общей толпе демонстрантов. Перед трибуной проплывают алые флаги, портреты. В длинном, по-весеннему пёстром потоке шагают студенты, рабочие, колхозники.

Стасик смотрит на нескончаемый людской поток и снова думает о Тиме. Тим где-то далеко. Может быть, сейчас он стоит на посту и зорко вглядывается в даль. Тим охраняет мир, охраняет счастье Стасика, Томы, Любови Павловны, счастье всех, кто идёт в эту минуту в праздничных колоннах, кто живёт на этой большой и чудесной земле.

Морским прибоем бурлит нарядная площадь. Весёлые, счастливые люди шагают по праздничной земле.

На душе у Стасика невесело. Как жить дальше? Школьный отряд, который он с таким трудом собрал и который героически штурмовал крепость третьеклассников, наполовину разъезжается на каникулы, покидает интернат до осени. И это в тот самый момент, когда Стёпка Батов, как донесла разведка, объявил «всеобщую мобилизацию». Каждый день Стёпка обучает в посёлке мальчишек юнармейским правилам. Новобранцы пыряют штыками огородные чучела и ползают по-пластунски. Правда, за войну на огородах им крепко влетело. Наиболее ярых потрошителей чучел родители больше не выпускают на улицу. Если и дальше так дело пойдёт, то всё батовское пополнение может оказаться под домашним арестом. Вот бы! Тогда Стасику нечего бояться.

Не хочется Стасику терять былой славы. В Студёных Ключах, наверное, до сих пор помнят, как интернатовцы в честном бою в пух и прах разгромили Стёпкино войско. Когда-то это было… И нужно добиться, чтобы так было всегда.

Дня не проходило, чтобы Стасик не вспомнил Тима. В последнем письме танкист написал: «До скорой встречи!» Как Стасик ждал его возвращения!

И вот вчера Тим приехал. Неожиданно появился он в пионерской комнате. Стасик с друзьями рассматривали только что полученные дневники с оценками. Мальчишки сравнивали, кто как закончил учебный год и чей космический экипаж, судя по оценкам, летит быстрее. На звездолёте «Млечный Путь» нет ни одного двоечника, и Стасик доказывал одноклассникам, что они уже совершили мягкую посадку на Венере.

— Приземляйся, Стасик! — вдруг услышал он за спиной знакомый голос. — А то, гляжу, с космических высот ты меня совсем не замечаешь…

Стасик обернулся и оторопел от радости — Тим! Смеющийся, с новенькими сержантскими погонами на широких плечах, с медалью на груди. Как же тут не приземлиться! При виде танкиста он сразу забыл про всё на свете. Бросился к нему, повис на шее, задёргал от радости ногами. И мальчишки тоже накинулись на Тима, завизжали «ура!». И пошло, и пошло!.. Каждый лезет с расспросами.

— Медаль «За отвагу»! — ликовал Стасик. — Так, значит, вы не просто так куда-то ездили?

— Просто так танкисты никуда не ездят.

— А за что медаль дали? — интересовался Колька Мерлин.

— Ты что, читать не умеешь? — покосился на него Стасик. — Ясно написано — за отвагу! Зря не дадут. А за какую такую отвагу, каждому знать не обязательно. Так ведь, Тим?

— Точно так!

— А мы тоже победили, когда в лыжный поход за кормом для кроликов ходили.

— Как же, знаю, знаю. К нам в часть журналист один приезжал. Наслышался я от него о ваших делах. А теперь я всех вас поздравляю с успешным окончанием четвёртого класса. Сразу на целый класс выше стали — скоро и до Луны дотянетесь.

— Наш «Млечный Путь» уже до Венеры дотянулся, — похвастался Стасик. — Без единой двойки!

И тут ребята снова загалдели:

— И мы без двоек!

— Зато у нас пятёрок больше! Получил?

— А у нас совсем троек нет! Мы быстрее летели…

— Летели, летели да и перекувырнулись, — не унимался Стасик. — По физкультуре у ваших ни одной пятёрки. Слабаки! То ли дело наш экипаж: по спорту первые и у каждого медаль «Победитель»!

— А по географии? Ты же, Стасик, целую четверть по географии отставал. Она важнее физкультуры — без карты не долетишь…

Тиму пришлось вмешаться в спор:

— Да будет вам! Нашли чего делить! У вас же была цель — всем классом долететь, без единого отстающего. Коли никто не получил двойки, значит, порядочек! Одни раньше, другие чуть позже — не столь важно. Это даже лучше, что не одиночки, а сразу весь класс долетел. А теперь пришла пора и отдохнуть. Каникулы. Знай играй себе на здоровье!

— Каникулы, а что толку?! Ребята по домам разъезжаются. Некому будет в интернате играть…

— Фу ты, голова садовая! — сокрушается Тим. — Совсем выпустил из внимания, что интернатскую армию на каникулы демобилизуют. Выходит, один останешься?

— Один не один, но не то, что прежде. Самая малость. Колька Мерлин, Мирон, Петя Гусев и ещё кое-кто.

— Не так уж и мало. Командные кадры остаются на своих постах. А это уже что-то значит.

— Не буду же я одними командирами командовать! Они сами собой не хуже меня умеют командовать.

— А в других классах? Там тоже никого?

— Почему же, останутся некоторые. Какой от них толк? Не знают, где право, а где лево. Прикажешь им: «Направо!» — а они друг в дружку носами тычутся. Прикажешь: «Шагом марш!» — а они бегом или же каждый по-своему ногами задвигает: кто левой, кто правой — того и гляди, пятки отдавят.

— И в нашей армии, между прочим, обученных солдат, которые отслужили свой срок, увольняют в запас. Но армия продолжает существовать. На место ушедших в запас прибывают новобранцы. Они, конечно, правое от левого отличают, но в военном деле нередко на обе ноги хромают. Для того и остаются в строю командиры, чтобы обучить, подковать их как следует.

— Это я понимаю, — сказал Стасик. — Что ж мне, самого себя подковывать?

— Командиры без войска не остаются. Разве лишь, когда в запас по старости уходят. А ты ещё совсем юный командир. До пенсии тебе жить да жить. И вдруг такое: «Командовать некем…»

— А кем же мне командовать?

— Сам решай. У меня нет такого права, чтобы тебе приказывать, — усмехнулся Тим. — Ты же командующий, а я всего-навсего сержант.

Тут в комнату вошла вожатая Любовь Павловна. Увидела Тима и, ахнув, чуть было не бросилась, как Стасик, ему на шею. Но глянула на мальчишек и остановилась смущённая. Тим тоже почему-то растерялся. Вскочил со стула, одёрнул китель и, вытянувшись, отдал честь, хотя — это даже Стасику известно — без фуражки военные не козыряют. Тим понял свою оплошность и поздоровался с вожатой за руку.

Он долго не выпускал её ладонь из своей руки. А Любовь Павловна смотрела на него такими глазами, словно перед ней стоял сам Маршал Советского Союза или по крайней мере герой кинокартины «Сильные духом».

Так они помолчали-помолчали и вместе вышли из комнаты. Тим забыл фуражку на столе. Вернулся за ней, сказал, что ему надо спешить куда-то по важному делу. Торопливо попрощавшись, наказал Стасику серьёзно подумать, стоит ли генералу в таком юном возрасте в запас уходить.

Потом ребята видели в окно, как Тим со старшей вожатой медленно ходили по школьному двору взад-вперёд и о чём-то разговаривали. Как видно, дело у них было и не такое уж срочное…

После встречи с Тимом Стасик обегает все комнаты в интернате: узнаёт, кто из детей не уедет на каникулы. Составляет список. Набирается человек сорок. Это, конечно, не та команда, что была у Стасика зимой. Но продолжать игры всё-таки можно. «Мы ещё повоюем!» — ликует Стасик.

Не хочется Стасику понапрасну директора беспокоить. Но надо. Такие события назревают: — без его поддержки не обойтись.

Стасик стучится в дверь и слышит в ответ:

— Входи, входи, Стасик!

До чего ж проницательный человек Владимир Семёнович! Стасику ни за что бы не определить по стуку, кто стоит за дверью. Все стучатся одинаково, разве угадаешь! А вот Владимир Семёнович не только узнал, но, глянув на Стасика, продолжает и дальше верно угадывать:

— Вижу, вояки из Студёных Ключей тебя не на шутку встревожили…

— А вы, Владимир Семёнович, откуда знаете, что я из-за этого пришёл?

— Из-за чего же ещё? Ты же ко мне по пустякам не ходишь.

— Значит, вам тоже будет обидно, если нас победят?

— Как же иначе!

— Значит, вы тоже волнуетесь?

— Ещё бы! Мне, директору, честь родного интерната дороже всего.

— А вы не волнуйтесь, Владимир Семёнович! Я с ребятами план разработал, как нам подготовку развернуть.

— Ну, коли такое дело, придётся, видно, тебя, Стасик, назначить моим заместителем по боевой части.

— У вас, Владимир Семёнович, уже есть заместитель. Но она против боевой части…

— На Наталью Ивановну намекаешь? Она у меня заместитель по учебному делу. Но если в твоём отряде будет образцовый порядок, то Наталья Ивановна только порадуется. Крепкая юнармейская дисциплина школьным делам верная помощница. Постарайтесь убедить Наталью Ивановну, что ваши игры не помеха учёбе. Сейчас каникулы, многие воспитатели ушли в отпуск. Значит, вам самим придётся организовывать себе интересную жизнь. Побольше самостоятельности! Не ждите, когда вам всё разжуют и поднесут на блюдечке: «Кушайте, милые детки!»

— А мы и не ждём. Мы уже начали…

— Хорошее начало — половина дела. В чём же затруднение?

— Нам бы, Владимир Семёнович, устроить походную жизнь.

— Не возражаю. Времени свободного у вас теперь предостаточно. Ступайте с Любовью Павловной в поход — на все четыре стороны!

— Не о том я. Надо бы нам и жить на улице.

— На улице? Что-то ты не то говоришь. Как же вы, посреди улицы жить хотите? Вы же не беспризорные.

— Конечно, посреди улицы нельзя. Это я понимаю. А вот в палатках во дворе можно. Мы бы туда и матрацы свои перетащили, чтобы не на земле спать.

— С ночёвкой, выходит? Под звёздным небом? Заманчиво. Но палаток-то нам шефы подарили всего-навсего три штуки. Всей твоей команде в них не разместиться.

— А мы по очереди будем спать: сегодня — одни, завтра — другие.

— Против этого возражений не имею. Действуй! Только давай заключим договор. Дадим обязательство друг другу. Пообещай мне, что твои командиры и ты сам, все, кто переселится в палатки, не будут нарушать общепринятого порядка и станут ложиться спать точно по расписанию.

— И часовых ставить нельзя?

— Часовые могут сменяться весь день, но после десяти вечера всем спать. Обещаешь?

— Обещаю.

— Нарушите договор — лишитесь походной жизни. Так и знай! За порядок в интернате я отвечаю. И в этом деле ты помогать мне обязан. На то и командиром поставлен.

— А ещё, Владимир Семёнович, наша поварская команда решила каждый день работать. Борька Титов у нас главный кашевар.

— Дам указание столовой, чтобы на всю вашу армию ежедневно отпускалось по ведру картошки.

— И больше ничего? На одной картошке сидеть? Мы ведь в столовую не хотим. Мы будем сами себе готовить.

— Сами себе? А справитесь ли?

— У нас же целая команда поваров. Справимся. На костре вкуснее получается и картошка, и уха, и каша, и шашлык. С дымком! Как в настоящей походной жизни!

— Спору нет — с дымком вкуснее. Уговорил. Прикажу снабжать необходимым провиантом. А готовить будете под наблюдением интернатского шеф-повара. Согласен со мной?

— На все сто процентов!

— Ну вот и хорошо! Больше претензий, значит, нет? Зато у меня есть одно обязательное требование. Оно заключается вот в чём. С нашими воспитательницами я договорился: они дадут вам как можно больше свободы, не будут сковывать вашу инициативу. Вся ответственность, таким образом, ложится на мои директорские плечи. Если с вами что-нибудь произойдёт, отвечать буду в первую очередь я. Видишь, какая ситуация?

— Я вас никогда не подведу! — говорит Стасик.

— Знаю. Надо, чтобы и другие не подводили. Будьте заботливыми и взыскательными, как настоящие командиры-воспитатели. Коли трудность какая возникнет, милости прошу ко мне за советом. И Любовь Павловна всегда к вашим услугам. В военных делах Тимофей поможет. С бухты-барахты ничего не предпринимайте. Вот такое моё требование. Ну как, по рукам? — И директор протягивает руку.

— По рукам! — отвечает Стасик и, как равный равному, пожимает директорскую ладонь.

Дозорный Саша Козин сидит на дереве в гуще дубовых веток. Он выбрал самый толстый и крепкий сук. Пристроился на нём поудобнее, поджал ноги. Прикрыл голову широким лопухом, чтобы рыжие волосы не выделялись на фоне зелени.

Сверху отлично видно длинное и прямое как стрела шоссе. Оно бежит из Студёных Ключей мимо школы-интерната, разрезая лес пополам. Дубы и клёны недвижно сомкнули свои раскидистые кроны. День сегодня погожий, без ветра, без тёмных тучек на небе. Сплошная голубизна над головой.

В интернатском дворе, который хорошо виден с наблюдательного пункта, с утра бьют барабаны, сигналит горн, слышатся чёткие шаги марширующих юнармейцев, отрывистые голоса командиров. Идёт спортивная подготовка.

Саша Козин вспоминает, как недавно они со Стасиком разбивали там, во дворе, палаточный городок.

Перебравшись из комнат в палатки, мальчишки теперь живут по-военному. Под звуки горна они просыпаются по утрам, сбегаются на физзарядку, дружным строем отправляются к костру на задворье (до чего же лихо наловчился Борька Титов готовить шашлык «по-походному» и выкатывать поджаристую картошку из кострового жара!). Затем — кто в лес, кто в тир, кто на лужайку. Каждый с определённым заданием.

И лишь поздно вечером под звуки того же горна, который будит их, ребята спешат ко сну, чтобы завтра снова начать увлекательную юнармейскую жизнь.

С высокого дерева можно, не напрягая зрения, разглядеть ракету на канате, три палатки посреди двора, на задворье — блиндаж и полевую кухню, а чуть подальше, над канавой, — мост, сколоченный мальчишками из досок.

Всё это военные объекты. На них в первую очередь и зарится неприятель. Но там, где зимой были ворота, у главного интернатского входа, перегороженного теперь полосатым шлагбаумом, стоит возле будки недремлющий караульный. Это Сашин дружок — большеглазый и белобрысый Женька. У него, как и у Саши, в руке длинный шест, обструганный до белизны. По распоряжению Стасика мальчишки в столярке наготовили посохов на всю армию. И Саша получил точно такую же палку.

Вид у Саши важный — ведь ему доверили охрану палаточного лагеря! Нельзя допустить, чтобы неприятель приблизился. Любому человеку, который не знает пароля, дозорный может приказать повернуть обратно. А если он не послушается, то Саша поднимет посох и громко крикнет: «Стой! Ни с места! Стрелять буду!»

Конечно, в дозоре лучше сидеть молча, не стрелять и не подавать голоса. Но мало ли что может случиться. Потому-то и разрешает устав часовому открыть огонь, когда обстоятельства потребуют. В дозоре надо смотреть в оба.

Пока вокруг ничего подозрительного. Пропылил грузовик с какими-то ящиками в кузове, промчались две легковые машины, торопливо прошагали по обочине дороги трое военных. И больше никого! Так можно просидеть и час и два, пока не придёт разводящий Мерлин. Хуже нет бесполезного сидения на дереве. Но такова участь часового — терпение и выдержка. Нога, неудобно согнутая в коленке, начинает зудеть, набухать тяжестью. Хорошо бы свесить ноги с ветки и поболтать ими, чтобы они отдохнули. Но внизу листва редкая, свешивать ноги опасно: могут заметить. Приходится терпеть. Саша осторожно привстаёт и снова приседает. Отёкшей ноге становится чуть-чуть легче. Саша замирает в листьях как окаменелый.

Вдали показывается человек. Приближается. Теперь заметно, что это военный. Широко шагает по пыльной дороге. Да это же танкист Савельев! Ну да, он самый!

Саша готов прыгать от радости. Но дозорному прыгать нельзя. Саша упрямо подбирает коленки и, сдерживая волнение, подносит ладони рупором к губам:

— Гав! Гав!

Часовой Женька у караульной будки вздрагивает, вытягивается по-военному, с любопытством глядит на дорогу: он понял условный сигнал. Если сигнал произнесён два раза, значит, к лагерю приближается кто-то из своих и бояться нечего. Если трижды — жди подозрительного пришельца, если четыре раза — ещё хуже: приближается неприятель. Тогда подавай сигнал тревоги.

Танкист подходит к шлагбауму. Саше сверху видна его широкая спина, планшетка на боку. Женька требует назвать пароль. Но Савельев пароля не знает. И Женька не поднимает перед ним шлагбаума: раз пароль неизвестен, проход закрыт! Танкист чему-то смеётся. Саша на его месте обязательно разозлился бы на Женьку. Как можно отгонять шефа-инструктора, которого давно ждут в лагере! Чего доброго, танкист, осерчав, возьмёт да и повернёт обратно.

Саша слышит, как Савельев весело убеждает часового:

— Мы, Женя, знакомы с тобой почти год. Вместе строили качели во дворе. Ты тогда ещё ухнулся с качелей и угодил носом в снег. Неужто забыл?

— Ничего я не забыл, — отвечает ему упрямый Женька. — Я вас всегда помню. Но без пароля не пропущу. Не разрешается.

— А если я тебе прикажу? — спрашивает Савельев. — Я же как-никак командир!

— Всё равно не подчинюсь! — твердит непокорный Женька. — Часовой на посту слушается только начальника караула, своего разводящего и больше никого. Вот так!

К Женьке подбегает Стасик с друзьями. По праву начальника Стасик приказывает поднять шлагбаум. Танкист говорит Стасику:

— А часовой у вас грозный! Порядочек! Настоящий солдат, хотя и ростом с ноготок.

Они удаляются во двор, и Саша их разговора больше не слышит. С завистью смотрит на Женьку. Выпятив грудь, часовой важно держит автомат в руке. Ещё бы не важничать, сам Тимофей одобрил его поведение на посту! Саша, пожалуй, не осмелился бы задерживать военного и требовать пароль. Пропустил бы безо всякого! А Женька вот не испугался, действовал по уставу. Свою службу он знает крепко.

Саша с восхищением думает о друге, а самого себя ругает за то, что всего несколько минут назад осуждал Женьку и даже мысленно обозвал его бестолковым.

Во дворе интерната становится непривычно тихо. Ребята стоят, опершись на посохи, и слушают шефа-инструктора. Саше тоже хочется послушать. Должно быть, что-то интересное рассказывает Тимофей, если ребята так присмирели.

Саша старается не смотреть в ту сторону, чтобы не отвлекаться. Он прощупывает взглядом дорогу, кусты на краю парка, далёкое поле, залитую солнцем плешивую макушку Лысой горы. А дальше, за лесом, — посёлок Студёные Ключи.

— Вертишь головой туда-сюда, а что под носом происходит, не видишь…

Услышав командирский голос, Саша опускает глаза вниз. Мерлин привёл ему на смену нового дозорного.

— Стой! — кричит Саша. — Пароль!

— «Победа»! — отзывается разводящий.

— «Будет за нами»! — называет Саша условный ответ на пароль.

Затем он сползает с дерева на землю и рапортует своему командиру:

— Ничего такого подозрительного замечено не было!

— Сдать пост новому часовому!

Саша вручает посох сменщику:

— Пост сдан!

— Пост принят! — отвечает новый дозорный, круто поворачивается, обхватывает дуб руками, карабкается вверх.

Саша с разводящим возвращаются к интернатским палаткам.

Проходя мимо часового у шлагбаума, Саша одобрительно подмигивает Женьке:

— Здорово караулишь! По всем правилам! Пять с плюсом!

Женька отворачивается с равнодушным видом, словно и не слышит.

Мерлин делает Саше внушение:

— И когда только будешь устав соблюдать, Козин! С часовыми разговаривать запрещается. Поучился бы у дружка своего…

Опять Саша, выходит, попал впросак и чуть было своего лучшего друга не подвёл.

Танкист, окружённый ребятами, уже заканчивает свой рассказ. Саша слышит только последние слова:

— Сегодня меня не отпустили бы, если бы генералу не позвонил ваш директор Владимир Семёнович. Сказал, что вашей интернатской армии грозит серьёзная опасность. Раз опасность — я вам первый помощник. Ведите на позиции! Показывайте, рассказывайте, спрашивайте! Нацеливаю глаза и навостряю уши…

Чтобы Тим свободно мог проходить мимо часовых, Стасик сообщает ему пароль.

Стасик ведёт танкиста во двор школы-интерната.

Тим заходит в крайнюю палатку, замечает на земле, покрытой брезентом, тюфяки с постелью.

— Порядочек! По-солдатски. Сон на свежем воздухе — лучше любых витаминов! Набираешься бодрости на целый день. А не зябко вам тут ночью-то?

— Мы ж под одеялом спим, а полог плотно закрываем, чтобы солнце раньше времени не будило. Нас горн поднимает.

— А если ливень хлынет? Вода под матрац заберётся? Мало приятного.

— Не заберётся. От сырости канавка бережёт. Специально вырыли, чтобы вода стекала.

— Предусмотрительные, гляжу, вы люди. Теперь проверим крепление.

Тим обходит палатку, берётся то за верёвку, то за колышек, вбитый в землю. Колышки стоят прочно, и палаточные верёвки натянуты туго.

— Пружинят. Как струны на балалайке! — сравнивает Тим. — Неужто своими руками натянули?

— А мы теперь всё сами! — не без гордости отвечает Стасик. — И посохи делаем, и кашу варим, и малышню забавляем! Самопитание и самовоспитание!

— Настоящие воины! — хлопает Стасика по плечу Тим.

Потом он показывает мальчишкам топографическую карту и говорит:

— Эту карту я получил лично из рук нашего генерала. Вручаю её Станиславу Комову. Обозначения на карте сделаны ровно год назад. Необходимо проверить, что изменилось на местности за это время, исправить малейшие неточности. Хорошо бы отыскать на взгорье свободный проход — такой, чтобы танк, наступая, не загубил на пути ни одного деревца. Эти данные имеют исключительную важность для нашего командования. Высотой заинтересовался противник. По имеющимся сведениям, сегодня в шестнадцать часов по местному времени он намерен в районе Лысой горы выбросить десант. Так что перед вами стоит двойная задача: разведать и точно обозначить на карте указанную местность и задержать диверсантов. Вполне возможно, что на пути встретятся разные преграды, заминированные участки. Придётся обезвреживать мины и принимать все меры безопасности. Навстречу вам движется другой разведывательный отряд, чтобы помочь обнаружить противника. — Тимофей смотрит на часы. — Ровно в четырнадцать ноль-ноль Степан Батов выступает из Студёных Ключей. Окружать диверсантов будете вместе на вершине Лысой горы. К моменту выброски лазутчиков — в шестнадцать ноль-ноль — всем юнармейцам быть на горе. Малейшая задержка усложняет дело: диверсанты могут скрыться. Задача ясна?

— Так точно! — отвечает Стасик.

Командиры рисуют в своих тетрадях копии карты с указанием маршрута отряда.

Ровно в 14.00 горнист подаёт сигнал тревоги. Юнармейские цепочки, вскинув вверх посохи, устремляются в сторону леса. Стасик ещё раз просит командиров внимательно смотреть вокруг и отмечать малейшие изменения на местности.

Чтобы не встретиться на пути с какими-нибудь неожиданностями, Стасик, временно передав руководство отрядом Кольке Мерлину, отправляется в дозор. Берёт себе в помощники рыжего Сашу Козина. Юный разведчик осторожно, без шороха крадётся за Стасиком. Саша прошёл отличную школу в отряде Мерлина и знает, как должен вести себя разведчик!

Стасик оглядывается: уж не отстал ли помощник. Что-то его совсем не слышно. Но Саша подаёт ему сигналы рукой: всё, мол, в порядке, за меня можешь не волноваться. Стасик доволен: с таким дозорным опасаться нечего.

Стоп! Откуда здесь взялась тропинка? На карте её нет. Надо проверить, где она начинается и куда ведёт.

Дозорные поворачивают назад, пробираются чащей вдоль тропинки. Она едва приметна в полумраке леса. Сосны и берёзы подступают вплотную с двух сторон, укрывают тропинку зелёным шатром. И лишь кое-где между древесных крон образуются неширокие прогалы, заполненные небесной синевой, бесконечно глубокой и ясной.

Окружённый хороводом сосен, стройные стволы которых стремительно уходят вверх, Саша запрокидывает голову и из-под ладони смотрит на небо. По траве прыгают солнечные зайчики, и в воздухе, пронизанном отвесным лучом, копошатся мелкие, призрачные пылинки. Стоит пылинкам выбраться из полосы света в тень — и их уже не видно.

— Не тычься носом в небо, — ворчит Стасик. — Взгляни-ка лучше в кусты…

Саша переводит взгляд вниз и видит в кустарнике, у самого края тропинки, дощечку. Она прибита к палке, воткнутой в землю. На дощечке чёрной краской намалёвано: «Здесь мины!»

У Саши пунцовеют уши, а лоб покрывается испариной.

— Вот ротозей! Ещё немного, и нарвались бы на мины! На волоске от смерти…

Он боязливо шарит посохом по кустарнику. Там никаких «мин» нет. Но поперёк тропинки возвышаются присыпанные травою три подозрительных холмика. Посох в руках Саши превращается в миноискатель. Из травы он извлекает три консервные банки.

«Мины» обезврежены. Можно двигаться дальше.

Через каких-нибудь десять шагов тропинка, уткнувшись в наезженную дорогу, исчезает. Стасик смотрит на карту. Лесная дорога там прочерчена чёткой извилистой полосой. Стасик отмечает карандашом то место, где наткнулись на дорогу. Потом они вдвоём шагают по тропинке обратно, рисуют её пунктиром на карте — метр за метром. Условными знаками наносят особенности окружающей местности: лужайки, лощины и бугорки, самые высокие деревья, пригодные для наблюдательного пункта…

И тут Стасик чуть было не налетает с ходу на проволоку. Она висит над тропинкой, протянувшись от дерева к дереву. Здесь полумрак. Хорошо, у Саши зоркие глаза. Он сразу замечает проволоку и тянет командира за рубаху назад:

— Осторожнее!

В кустах, под обвисшими концами проводов, заложены «мины» — банки. Они закопаны на несколько сантиметров вглубь, между корневищами деревьев.

В одной из обезвреженных банок Саша находит записку: «Раз отыскал эту мину, можешь смело шагать дальше. Путь свободен!»

Стасик вертит записку перед глазами:

— Знакомый почерк! Тим писал. Видать, он до нашего прихода крепко поработал…

— Теперь нашему отряду здесь ничего не грозит. — Саша поддевает посохом пустую банку и отбрасывает далеко в кусты. — У меня надёжный миноискатель!

Тропинка приводит их к пустующей избушке лесника. Судя по свежевыструганным, пахнущим смолой брёвнам, она построена совсем недавно. И на карте избушка эта не помечена. Важный объект. Его обязательно надо нанести!

— Тим просил отыскать путь к вершине, где бы танк прошёл, не задев ни одного дерева, — вспоминает Стасик, склонившись над картой. — Тропинка узковата для танка. Дорога, которую мы с тобой видели, обходит гору стороной. Придётся искать другую дорогу…

И они идут дальше. Продираются сквозь густые ольховые заросли. На ветках в самых укромных местах висит паутина. Она оседает на плечи тонкими, липучими нитями. Стасик пальцами обирает их с себя. Саша же не обращает внимания на паутинки. Они облепили его с ног до головы. И лишь когда нахальный паук забирается ему за шиворот, Саша испуганно выхватывает его из-под рубахи. После этого он с опаской обходит паутину стороной.

Лесная прохлада заметно спадает. Просветы между деревьями становятся всё шире и шире. Впереди — просека. По краям лежат обрубленные, с пожухлой листвой вороха веток. Штабелями сложены распиленные стволы деревьев. Просеку проделали в лесу нынешней весной. На карту она, конечно, ещё не попала.

Стасик снова берёт карандаш. Ровной полосой тянется просека от широкой поляны внизу до самого верха Лысой горы, расталкивает на пути кусты и деревья. Словно какой-то великан парикмахер прошёлся здесь гигантскими ножницами, выстриг в зелёных чащобных кудрях длинную плешь, аккуратно подровнял причёску с боков.

— Вот это трасса! — восклицает Стасик. — Танки могут двигаться напрямую, не угрожая деревьям. Нашли то, что искали! Обязательно доложу Тиму!

Радостный Стасик выбегает на середину просеки, втыкает в землю посох. По длинной тени, падающей от палки, он определяет, который теперь час. Сообщает Саше:

— Пора возвращаться к своим. До высадки десанта остаётся около часа. Наши, наверное, уже вышли на окружную дорогу. Бежим туда!

Перед самой дорогой, как из-под земли, выскакивает навстречу Саше его дружок Женька. Он обвешан лопухами — в кустах его не заметишь. Женька наставляет на друга посох — чуть не в самый нос тычет — и строго спрашивает:

— Пароль?

— Ты что, своих не узнаёшь? Протри глаза!

— Пароль говори! Ну?

— «Победа»!

— «Будет за нами»! Теперь проходи. — Женька опускает посох. — Вас ждут под дубом. Десять шагов прямо, потом налево…

Саша со Стасиком трогаются в указанном направлении.

Вожатая Любовь Павловна вместе с Колькой Мерлиным сидят на траве, спрятавшись от солнца в тени раскидистого лиственного навеса. Они просматривают тетрадки с донесениями дозорных. Заметив Стасика, Колька докладывает, что все разведчики вернулись точно в срок.

Стасик показывает своему заместителю карту с новыми обозначениями.

— Через двадцать минут выступаем, — смотрит на часы Любовь Павловна. — Времени остаётся мало.

— Успеем.

Стасик сверяет свою карту с донесениями дозорных, вносит несколько поправок.

Колька Мерлин следит, как карандаш Стасика уверенно бегает по карте, оставляя красные пометки. Замечает широкую, ровную полосу, идущую от подножия горы вверх, и говорит:

— Эту просеку я прежде тебя засек. Ещё полторы недели назад. Помнишь? Вот в этом самом месте…

Стасик перебивает его:

— У нас времени с гулькин нос, а ты меня отвлекаешь. — Он наклонился к вожатой, смотрит на её часы. — Видишь, пять минут осталось. Веди, Колька, отряд в район высадки десанта.

Не теряя друг друга из виду, пробираются мальчишки на Лысую гору. Ветки хлещут по лицу. Жёсткие, колючие кусты дикого шиповника, жгучие заросли крапивы… Главное, не оставить диверсантам ни одной лазейки, не дать им прошмыгнуть мимо. И юнармейцы идут напролом, не боясь ни крапивы, ни колючек, ни глубоких мшистых ям.

Где же он прячется, непрошеный гость? Может, вон за тем пеньком? Может, в высокой траве? А может, притаившись, сидит в груде сухого валежника под деревом? В лесу есть где укрыться. Ребята осматривают каждый кустик, поглядывают на деревья, исследуют самые непроходимые лесные дебри и тёмные лощины.

Впереди всех, как и положено командиру, шагает Стасик со своим верным оруженосцем Сашей Козиным. Сашин посох рыщет по земле, по кустам, по нависшим еловым веткам, по овражкам и буграм. Попадись диверсант на пути — и грозно вскинет Саша посох над головой, как богатырскую булаву. Несдобровать лазутчикам!

Цепочка вплотную приближается к знакомой тропинке. Стасик приказывает остановиться. Обходит юнармейские ряды, проверяет, не отстал ли кто, нет ли каких жалоб, хорошо ли замаскировались листьями.

Скоро лес кончится, откроется голая вершина Лысой горы. Пора начинать манёвр. Стасик расставляет бойцов вдоль тропинки на расстоянии пяти метров друг от друга, так, чтобы один конец цепочки дотянулся до дороги, а другой — до лесной избушки. Ударная группа сосредоточивается здесь, на левом фланге. Надо обойти лесной участок с востока, где тянется просека, и затем круто повернуть к югу, сблизиться с юнармейцами Студёных Ключей. К тому времени западный склон горы будет плотно оцеплен отрядами Кольки Мерлина. Нарушители окажутся в ловушке.

— Смотри, а тут кто-то побывал, — встревоженно указывает Саша Стасику на обочину тропинки. — Этого прежде не было. Я точно помню…

Он поддевает посохом газетный свёрток. Из него высыпаются на траву обглоданные кости, голова селёдки, огрызки огурца, хлебные крошки.

Стасик внимательно исследует находку. Крошки ещё не зачерствели. На костях заметны свежие следы мяса. Значит, всего несколько минут назад здесь кто-то закусывал. Остатки еды он сложил в свёрток, бросил в кусты.

Скомканная газета вызывает особые подозрения. Название её оторвано, текст отпечатан на каком-то непонятном языке.

Каким образом эта газета попала сюда?

Поблизости от тропинки, под листьями папоротника, разведчик Женька находит ещё и пустую бутылку. Этикетка на ней тоже непонятная, таинственная — буквы знакомы, а слов не поймёшь. Стасик нюхает горлышко. Никакого запаха. На донышке видны остатки жидкости. Стасик трясёт бутылку. На ладонь стекают три капельки. Они прозрачные. Должно быть, самая обыкновенная вода.

Сомнений быть не может — здесь побывал диверсант. А может, не один? Как установить?

Саша Козин с Женькой осматривают место, возле которого был найден свёрток. Трава на бугорке плотно примята в двух местах. Значит, сидели двое, расстелив между собой газету с едой. Один упирался ногами в тропинку: след каблуков врезался глубоко. Другой, очевидно, обедал полулёжа: трава здесь прилегает к земле почти в длину человеческого тела. Впереди — две, едва приметные вмятинки. Это он облокачивался. А в самом конце резкие, острые углубления: след носков ботинок — нарушитель ковырял землю.

Это открытие несколько успокаивает Стасика: очевидно, противник не догадывается о погоне, иначе не стал бы он вести себя так легкомысленно — лежать во весь рост и бросать свёрток где попало.

— Теперь убедились, что Тим нам правду сказал про диверсантов? — шёпотом спрашивает товарищей Стасик и поднимает над головой газету. — На иностранном языке! Лазутчики пробрались! Поймать их надо! И как можно быстрее, пока далеко не ушли. Следы ботинок на тропинке обращены в сторону лесной избушки. Я с ударной группой двигаюсь по следу. Остальные пробираются чащей на гору.

Маленький Саша по-прежнему не отстаёт ни на шаг от своего командира. С беспокойством спрашивает:

— Неужели диверсанты взаправдашние?

— А ты как думал? И газета, и бутылка — всё не наше!

— А селёдка? Точно такая в нашем магазине…

— Селёдки во всём мире одинаковые. По ним не угадаешь: наш или не наш.

— Чего им, диверсантам-то, на Лысой горе надо?

— А ты и не догадываешься? Пошевели-ка получше мозгами: где самая выгодная позиция для наблюдателя?

— На возвышенности.

— Выходит, не зря тебя Колька обучал. Соображаешь. Ты на Лысой горе когда-нибудь бывал?

— Нас учительница водила.

— И что ты оттуда видел?

— Студёные Ключи. Наш интернат. Лес внизу…

— А ещё что?

— Мало ли что с высоты можно увидеть! Глаза разбегаются…

— Плохо, когда у разведчика глаза разбегаются. Нужно знать, куда глядеть — на самые секретные объекты.

— На наш интернат?

— Есть ещё секретнее…

— А, вспомнил! С горы видны военные казармы с зелёным забором, а иногда — танки. Там, за лесом. На полигоне…

— Вот видишь… Диверсант так просто на гору не полезет…

Из кустарника тропинка круто сворачивает на полянку. Видна крыша избушки лесника. Над ней плакуче повисли ветви берёзы. Саша тянет Стасика за рукав:

— Ш-шш… Дальше нельзя… Там, по-моему, кто-то есть.

— С чего ты взял?

— Костёр под берёзой…

Стасик отрывисто командует:

— Окружаем диверсанта. Главное — внезапность!

Мальчишки огибают полянку цепочкой. Прячась в высокой траве, они ползут как ящерицы. Избушка совсем рядом. Возле неё чадит угасающий костёр. Никого не видно. Вполне возможно, что неизвестные в избушке.

Стасик поднимается из бурьянной зелени. Саша, махая посохом, вслед за своим командиром взбегает на крыльцо, проникает в комнату.

Там пусто. Но на полу, под столом, лежат три огромных гвоздя и плоскозубцы. Прошлый раз, когда Саша со Стасиком заглядывали в избушку, ничего этого не было.

Стасик поднимает гвозди, осматривает каждый в отдельности.

— Видишь, — показывает он Саше свежие зарубины на шляпке. — Должно быть, они были вбиты во что-то твёрдое. Гвозди вынуты совсем недавно. Откуда? И зачем? Надо проверить…

Они шарят по всем углам комнаты, изучают, нет ли где — на стене, на полу или на потолке — следов от вынутых гвоздей. Следов не осталось.

В избу заходят юнармейцы. Они докладывают, что у костра и вокруг лужайки ничего подозрительного не замечено. Диверсанты как сквозь землю провалились! И тут Борька Титов вбегает в избу с важным известием:

— Крышка!.. Прямо под крыльцом…

— Кому крышка? — не понимает Стасик. — И почему под крыльцом?

— Там крышка из досок… Хотел открыть… Побоялся. Вдруг, думаю, диверсанты в подземелье сидят?

Стасик спешит к выходу:

— За мной, гвардия!

Прямо под ступеньками крыльца четырёхугольный дощатый настил. Доски плотно подогнаны друг к другу, не иначе — крыша от погреба. Крыльцо служит ему чем-то вроде навеса, заслоняет от зноя и ветра. Стасик замечает в досках три глубокие вмятины и догадывается, что именно тут были вбиты те три гвоздя.

Стасик стучит по крыше посохом:

— Выходите немедленно! Гранату брошу…

Никакого ответа. Он прижимается ухом к доскам, прислушивается. Тихо. Ни вздоха, ни шороха.

Диверсант хитёр. Доверять его молчанию рискованно. Стасик просит ребят отойти в сторонку, рывком откидывает дверцу погреба, отскакивает назад.

— Сейчас будет взрыв! — кричит Стасик. — Назад.

И он бросает в мрачный проём под крыльцом еловую шишку. Слышно, как она глухо шлёпается о дно погреба.

Будь там кто-нибудь, обязательно бы дал знать о себе: ведь нарушитель слышал, как Стасик кричал про гранату.

Теперь можно без опаски спускаться в погреб. Стасик нащупывает ногами лестницу, скрывается в густой, отдающей сыростью темноте. Ребятам сверху видно, как там, на дне ямы, вспыхивает огонёк спички.

— Вот это да! — доносится удивлённый Стасин голос. — Здесь парашют!.. Рация!.. Фу, палец обжёг…

Спичка гаснет. Стасик выбирается из погреба, сосёт обожжённый палец.

— Что ж парашют с рацией не захватил? — спрашивает Саша Козин.

— Тяжело. Да и некогда с этим возиться. Потом, на обратном пути, заберём. Надо спешить в погоню. Диверсант где-то рядом…

Следы от крыльца расходятся в разные стороны: один уводит вверх, на гору, другой сворачивает влево, в сторону просеки. Отпечатки подошв на земле видны отчётливо. Можно, не сбиваясь, идти по тому и другому следу. Диверсанту, взявшему курс на Лысую гору, скрыться невозможно — обязательно угодит в ловушку, а вот его напарнику легко выбраться из зоны окружения: за просекой нет ни одного юнармейца. Стасик решает двигаться в этом направлении.

Он ведёт отряд знакомым маршрутом, где совсем недавно вдвоём с Сашей пробирались они к просеке. И вот впереди, там, где на лесной опушке лежат груды распиленных стволов, мелькнул какой-то человек.

— Он на просеке! — тревожится Стасик. — Надо преградить дорогу. Скроется в лесу — ищи его!

Нарушитель бросает дымовую шашку. В клубах густого дыма не разглядеть, куда он скрылся. Лишь по чадящей, непроницаемой завесе, пересекающей просеку, можно догадаться, что нарушитель где-то здесь, совсем близко.

Дым ест глаза, перехватывает дыхание. У Саши навёртываются слёзы. Борька Титов чихает без устали, словно простуженный.

Порывом ветра дымное облако рассеивается. Ребята замечают высокого человека, который мечется по просеке, как загнанный волк. У него нет выхода — оцеплен со всех сторон. Мальчишки подступают всё ближе.

— Ни с места! — орёт Саша Козин.

В грудь и в спину нарушителю нацелены палки. Незнакомец прикрывает козырьком фуражки лицо и быстро суёт руку в карман.

— Не сметь! Только попробуй! — сурово предупреждает Стасик. — Руки вверх!

Нарушитель неохотно подчиняется. Стасик вынимает из кармана его старого, в заплатах пиджака гранату-лимонку и приказывает друзьям связать руки задержанному.

— Куда направился сообщник? — спрашивает Стасик.

— Нет у меня никакого сообщника, — бурчит нарушитель. — Я действовал один.

— Нам всё известно: парашют обнаружен в погребе. Оттуда идут два следа…

— Коли известно, зачем же спрашивать…

— Хочу знать, какое у вас задание? Где место встречи со вторым? Ну!

Нарушитель ёжится, пытается освободить связанные руки. Мальчишки ещё прочнее стягивают узел. Фуражка у незнакомца явно не по размеру головы, широкая и обвисшая, в клеточку, как у клоуна Попова.

— С мальчишками не желаю разговаривать, — огрызается он. — Ведите в воинскую часть. Там всё скажу.

— То-то! Приведём куда следует! — Стасик оборачивается к ребятам: — Саша, будешь командовать конвоем. Крепче держи задержанного за верёвку! Глаз с него не спускай! Под усиленной стражей доставишь к сержанту Савельеву. Он ждёт нас на самой макушке горы. А мы попытаемся прорваться к юнармейцам Студёных Ключей. Надеюсь, что они уже схватили второго лазутчика. Но предупредить, что он побежал в их сторону, не лишне. Мало ли что…

Конвойные с Сашей Козиным во главе ведут задержанного по центру просеки: так безопаснее. Диверсант, видимо, понимает, что положение у него безвыходное, и потому бредёт послушно, не вырывается.

Борька Титов сначала шагает вместе с конвойными, но видит Тому Асееву среди разведчиков и на ходу меняет курс — догоняет Стасика:

— Возьми меня с собой!

— А куда котелок с провизией денешь? Разведчикам это лишняя обуза.

— У меня ж целая команда кашеваров. Они и потащат!

— Ладно. Иди с нами. Ты разыскал погреб с парашютом. Значит, можешь быть разведчиком…

Они скрываются в кустарнике, обходят Лысую гору с востока.

До главной высоты Лысой горы рукой подать. Но появляться там приказано лишь после того, как подойдут ударные отряды из Студёных Ключей. Хорошо бы проверить, взобрались они на гору или ещё нет. Борьке Титову хочется отличиться перед Томой Асеевой, и он просит Стасика отправить его в дозор. Стасик колеблется: Борька разведчик неопытный и отпускать его одного опасно — диверсант в лесу.

Стасик приказывает отряду залечь в кустах, а сам идёт с Борькой в разведку. Пригнув головы, они пробираются зарослями ползком, от куста к кусту, пересекают полянку и, наконец, видят высокую сосну. Отсюда, если забраться повыше, вся местность как на ладони — вплоть до самой верхушки Лысой горы.

— Дай я заберусь! — напрашивается Борька.

— Сможешь ли? Ствол-то внизу без сучочка…

— Ты не смотри, что я толстый. Не на такие деревья карабкался…

— Так и быть — лезь! Только осторожнее…

Борька снимает ботинки и лезет на сосну. Кое-как добирается до веток, исчезает в игольчатой зелени на верхушке. Его совсем не видно. Но Стасику слышен негромкий Борькин голос:

— На сто километров вижу! Как в бинокль…

Голос усиливается, наполняется тревогой:

— Он там! Он там!.. К берёзе ползёт… Фуражка клетчатая, как и у того… Перебегает лужайку… Правее от нас…

— Спускайся немедленно и мчись к нашим в засаду! — приказывает Стасик. — Пусть оцепят диверсанта! А я пока буду следить за ним, чтобы не ускользнул. Слышишь?

— Слышу. Сейчас спущусь… Я быстро…

Стасик, не дожидаясь Борьки, убегает.

На землю зелёным дождём сыплются иголки, падает отломанная ветка. Сук на дереве с треском обламывается под Борькиной тяжестью. Он едва успевает обхватить ствол руками, но удержаться не может. Непреодолимая сила резко тянет его к земле. Он беспомощно дёргает ногами, стремительно скользит вниз.

Рухнув в траву, Борька пытается подняться. Правая нога подвёртывается. По всему телу идёт острая боль. Словно электрическим током ударяет.

«Как же быть? — соображает Борька. — Позвать Стасика? Но диверсант неподалёку и может услышать крик… Надо во что бы то ни стало добраться до своих и передать приказ командира!»

Ползти Борьке трудно. Нога болит нестерпимо. Он напрягает последние силы.

«Надо быстрее! Быстрее! — командует сам себе Борька. — Диверсант может скрыться. Стасику с ним не справиться…»

Борька морщится от боли, закусывает губу, чтобы не выдать себя стоном.

И тут из кустов выбегают сразу двое: Стёпка Батов со своим заместителем Родькой Пирожковым.

— Ёлки-палки, да тут вон кто ползает! — кричит Родька.

— Замолкни! — строго говорит ему Стёпка Батов. — Не видишь — у него с ногой что-то. Давай помогу…

— Потом, — отвергает Борька. — Сейчас не до этого. Мы диверсанта засекли. В той стороне, за берёзой. Стасик следит за ним, а наши в засаде сидят. Ничего не знают… Надо быстрее сообщить им, чтобы окружили…

Степан расспрашивает, где находится засада, и посылает туда своего заместителя.

— А ты разве не пойдёшь со мной? — удивляется Родька.

— Без меня управитесь!.. Тут человек в беде.

Борька со стоном просит Родьку:

— Скажи нашей санитарке Асеевой, пусть приходит сюда. Она меня сразу вылечит…

— Слушаюсь! — козыряет Родька.

Он быстро находит в кустах интернатских ребят и ведёт их к тому месту, где был замечен диверсант.

По дороге они встречают Стасика. Он притаился за пеньком. Мальчишки пристраиваются рядом в траве. Метрах в пятидесяти от них виден человек. Положив под берёзу букет ромашек, он торопливо что-то чертит в тетрадке.

— Эва какой художник! — презрительно фыркает Родька. — Цветочки рисует…

— Если бы цветочки, — отвечает Стасик. — Пора брать! Зайдёшь с тыла. А я покараулю здесь…

Родька с мальчишками незаметно подкрадываются к берёзе и наваливаются на диверсанта. И Стасик тут как тут. Незнакомцу связывают руки, обыскивают карманы. Оружия не находят. Но в букете ромашек спрятаны револьверные патроны, а в тетрадке, которую он швырнул в крапиву, кроме изображений Лысой горы, просеки, избушки лесника, нарисованы ещё и танки разных систем.

— Убедился теперь, какие цветочки его привлекают? — спрашивает Стасик у Родьки.

— Я бы диверсантов на месте расстреливал! — сжимает кулаки Родька.

Незнакомец испуганно косится на него и умоляет:

— Отпустите меня, ребятки. Отблагодарю.

— Чего захотел! — ухмыляется Родька. — Не на таких нарвался, ёлки-палки! Понимать надо…

Задержанного ребята выводят из леса. На горе уже ждёт их Тим Савельев. Человек, которого поймали на просеке, тоже здесь.

— Докладывай, Станислав Комов, о выполнении задания!

Стасик докладывает:

— Оба диверсанта пойманы и обезврежены. В ходе операции получил ранение в ногу наш боец — кашевар Борис Титов…

— Знаю, знаю, — говорит Тим. — Вон он, ваш раненый. Тома Асеева поставила его на обе ноги. Даже хромать перестал. Чудо медицины, да и только!

Стасик оборачивается. Сияющий Борька стоит между Стёпкой Батовым и Томой Асеевой. Она поправляет сумку на боку и, строго поглядывая на Борьку, говорит ему докторским голосом:

— Раненый, прошу вас не волноваться особенно. Соблюдайте покой. Не допускайте резких движений правой ногой…

От её наставлений лицо у Борьки становится ещё круглее, улыбка расплывается до ушей. Как же ему не волноваться, когда Тома рядом…

Савельев просит развязать пленным руки.

— Познакомьтесь, ребята, с моими товарищами. — Он подводит к ним мужчину, пойманного на просеке. — Заряжающий Кирилл Свиридов… А другой, которого вы только что привели, — механик-водитель Иван Кудрин. Это про нас поётся в песне: «Три танкиста, три весёлых друга — экипаж машины боевой!» Мы все трое из одного экипажа! Прошу любить и жаловать!

— Ну как же, дождёшься от них любви! — смеётся Кирилл. — Чуть было палками меня не измочалили.

— А граната? Он же вот с этой гранатой на нас шёл! — показывает Стасик Тиму лимонку. — И парашют, рацию в погребе прятал…

— Граната эта, юный друг, только формой и весом как настоящая, — объясняет Кирилл. — Но взорваться она не может. Тренировочная. И парашют вам бы следовало изучить повнимательнее.

Он рваный и без лямок. На таком и с забора не спрыгнешь…

Тим изучает карты, полученные от командующих двух юнармейских отрядов.

— Порядочек! Карты эти я возвращу генералу. Они ещё сослужат нам боевую службу. В этом вы сами скоро убедитесь. Может быть, даже завтра.

Сегодня у танкистов особенный день — ожидается тактическое учение. Будет проведён учебный бой между «восточными» и «западными». Экипаж Тима Савельева выступает на стороне «восточных». Генерал, выполняя обещание, данное интернатским ребятам, пригласил юных разведчиков в то самое воинское подразделение, где служит Тим, — пусть пионеры «поболеют» за своего шефа! Отряд Степана Батова генерал тоже не оставил в обиде — позвал и его. Но находиться он будет на «западном» участке. Там расположилось танковое подразделение Стёпиного отца — старшего лейтенанта Батова. Позвали, конечно, далеко не всех (попробуй пригласи всю школьную армию, танкистам и развернуться будет негде), а лишь наиболее отличившихся юнармейцев.

Интернатовцы отправились на полигон во главе с директором Владимиром Семёновичем и старшей вожатой Любовью Павловной. Тим, когда вёл танк по полю, увидел их на дороге. Ребята шагали со знаменем и пели песню. Тим притормозил танк, распахнул люк и помахал пионерам перчаткой. Те сразу узнали его. Загалдели, запрыгали, бросились к танку. Владимир Семёнович и Любовь Павловна не знали, как и остановить ребят. Но тут танк стремительно рванулся вперёд, и далее Колька Мерлин, самый ловкий бегун, не смог догнать его.

Тим боялся опоздать к месту назначения. Генерал распорядился: ровно в 12 часов экипажу Савельева быть в берёзовой роще, на развилке двух дорог. Прибыли раньше времени. Свою машину оставили на лужайке под старой берёзой, а сами пристроились в сторожке. И вот теперь сидят и ждут гостя, которого по приказу генерала надо доставить на полигон.

…Курят, переговариваются, а Тим Савельев то и дело посматривает на часы. До 12 остаётся совсем немного…

На танкистах новенькие комбинезоны, чёрные ребристые шлемы на головах. Степенный и медлительный Иван Кудрин курит не спеша, одной сигареты ему хватает надолго. Зато возле расторопного Кирилла Свиридова уже целая дюжина окурков. Некурящему Тиму непонятна страсть Кирилла к табаку — чего хорошего? Только голову дурманит. Сколько раз советовал другу бросить курить. Но где там! «Меня мама в детстве соской потчевала, — отшучивался тот. — Присосался — не оторвёшь!» Весельчак и насмешник, Кирилл на вечерах солдатской самодеятельности обычно выступает в роли конферансье. У зрителей слёзы на глазах от хохота. Своего закадычного дружка он однажды на сцене медвежонком представил. Похоже получилось. И с той поры прилипло к Ивану Кудрину прозвище «медвежонок». А винить в этом надо не столько Кирилла, сколько самого Ивана. Он и действительно ходит по-медвежьи, вразвалочку, несколько неуклюж в движениях.

Всего год назад Тим не знал ни того, ни другого. Подружились во время летних учений. Недавно Тим стал командиром экипажа, и их дружеские отношения несколько изменились. Положение обязывает: командир есть командир! В свободные часы, когда танкисты отдыхают в казармах, можно и посмеяться, и побалагурить по-свойски. А вот во время учений — ни-ни! Тут требовательность, строгость нужны. Для учений выбирается обычно самая неподходящая погода: то дождь и слякоть, то мороз и метель. Тим добивается, чтобы танкисты могли работать в любых условиях. За короткий срок он успел многому их научить. Каждый член экипажа теперь способен заменить другого: механик-водитель может сесть на место заряжающего, а заряжающий прекрасно справляется с обязанностями водителя.

Об экипаже в дивизии говорят с уважением: «Первоклассные танкисты!» Первоклассные — это значит: танкисты первого класса. У танкистов классы строятся не так, как в школе, а совсем наоборот.

Тим смотрит на часы. Маленькая и большая стрелки вплотную сошлись на цифре «12».

— А вот и наш высокий гость пожаловал! Не опоздал-таки. Тютелька в тютельку! — восклицает Тим.

Запыхавшийся Стасик стоит на дороге. Рядом с ним юлит хвостом Бобик.

— Так, значит, это вы? — спрашивает Стасик и недоуменно смотрит на Тима. — А мне Владимир Семёнович сказал, что здесь встреча с представителями воинской части…

— Мы и есть те самые представители, — отвечает Тим. — Разве не похожи?

— Командир дивизии поручил, — смеётся Кирилл, — в награду за особые заслуги доставить к нашим позициям храбрейшего из военачальников. Кажется, при этом он имел в виду вашу веснушчатую персону. Не так ли, товарищ Комов?

— Наши ребята уже ушли…

— Можешь не сомневаться: вверенная тебе армия без командующего не останется. Доставим в два счёта!

— Успеем ли?.. Далеко ведь…

— Для этой цели у нас надёжное средство передвижения припрятано. Ни в воде не тонет. Ни в грязи не буксует. Ни в гонках не отстаёт. Стальная крепость на гусеницах! Пошли! Сам убедишься…

Танк стоит, увитый ветками сверху донизу. Он гигантских размеров, с могучими гусеницами, с длинной пушкой на башне и весь зелёный. Его не сразу обнаружишь в роще. Стасик недавно пробегал совсем рядом, а танк только теперь заметил. Вот что значит настоящая маскировка!

Над башней торчит длинный и прямой ус.

— Это наши уши, — объясняет Тим. — Ими мы ловим радиоволны с командного пункта. Как бы далеко танк ни уехал, антенна любой голос донесёт. Сидим в танке, а знаем обо всём, что происходит за много вёрст от нас.

— Эх, мне бы на таком танке в атаку! Возьмёте, а?

— Посмотрим на твоё поведение…

— Я знаю, детям не разрешают, — вздыхает Стасик. — Всегда нас жалеют. А я уже не маленький!

Тим обходит танк со всех сторон, трогает гусеничную ленту и ловко запрыгивает на машину. Затем открывает крышку люка башни, заглядывает внутрь:

— Ну что же, Стасик, приглашаю тебя в нашу стальную крепость. Пора в путь.

Стоя на танке, Тим протягивает Стасику руки, помогает карабкаться вверх.

На земле остаётся один Бобик. Ему никак не допрыгнуть до люка. Он скулит, мечется взад-вперёд, жалобно смотрит на Стасика.

— Помогите Бобику, — просит Стасик. — Тут слишком высоко.

— Собакам в танк не рекомендуется, — говорит Тим. — Пусть бежит следом.

Они по очереди, один за другим, ныряют в люк.

Там сумрачно и тесно. Стасик больно стукается коленкой, но сказать об этом не решается: боится, что выпроводят из танка.

— Вот тебе, возьми! — Кирилл даёт ему шлем. — Если во время тряски вдруг подбросит, голову таким образом от удара сбережёшь. Она тебе ещё может пригодится…

Шлем, пухлый, ребристый, наглухо прикрывает уши. Стасику нравится такой шлем. В нём сразу начинаешь чувствовать себя героем-танкистом. Стасик щупает свою голову, которая вдруг стала какой-то непривычно большой и круглой, как футбольный мяч. Тим, повеселев, указывает Стасику место, где он должен сидеть, и накрепко закрывает люк.

Где-то за спиной, в корме танка, ревёт могучий мотор. Машина, плавно качнув грузное стальное тело, со скрежетом начинает свой бег.

Тим сидит строгий, сосредоточенный и, согнувшись на низеньком сиденье в самом носу машины, дёргает то один рычаг, то другой, нажимает на педали. Он всё время в движении. Работает как автомат. И при этом не забывает нацеливать глаза в смотровые приборы (Стасик уже знает, что это такое). Изнутри они покрыты специальным толстым стеклом. Никакая пуля не прошибёт! Он видит всё, что происходит впереди. Противнику от танка никуда не спрятаться!

Голова у Стасика вертится, словно на шарнирах, туда и сюда. В глазах безудержный восторг: такое и во сне не снилось — он в настоящем танке! Ух!

Машина гулко дышит, как живой стальной великан, сострясает воздух лязганьем гусениц, басовитым рёвом двигателя. Тру-ту-ту-ту! Р-р-р-ры… Вот это жизнь!

Когда-то Стасик летал на самолёте. У него обмирало, холодело сердце от воздушной болтанки. Нечто подобное ощущал он весной, когда катался с ребятами на катере с подводными крыльями — метеором пронёсся, обгоняя ветер, по реке. В ушах звенело и, как на качелях, кружилась голова. Хорошо! Думалось, никогда такого больше испытать не придётся. И вот пришлось! Да ещё как! Разве можно сравнить боевой танк с катером, буксиром, легковой автомашиной или даже с пассажирским самолётом? Там ни пушек, ни пулемётов, ни гусениц! В самолёте лётчик сидел в своей кабине, и Стасик его не видел, чувствовал себя посторонним. Другое дело — танк. Здесь всё на виду. Здесь ты не пассажир, а полноправный член экипажа, боец-танкист!

Один шлем на голове чего стоит! Эх, если бы Тим насовсем подарил ему боевой шлем! Никогда бы Стасик с ним не расстался! Даже спать ложился бы в шлеме. В шлеме бы и в разведку ходил, и по улице бегал, и на уроках сидел.

А ещё лучше, если бы военные подарили интернату танк — не макет, а настоящий! Нет, танка им, конечно, не дадут. Просить даже совестно. Боевые машины нужны армии. Если раздать танки кому попало, то чем же тогда Родину защищать!

— Тим, а сколько, интересно, в танке лошадиных сил? — громко спрашивает Стасик.

Танк грохочет. Тим не слышит.

— Сколько лошадиных сил в танке? — снова кричит Стасик.

Тим непонимающе мотает головой, тычет пальцем в шлем и смеётся.

Стасика берёт досада, что в танке никого ни о чём нельзя спросить. Танкистам хорошо. Они свободно могут переговариваться между собой — длинные шнуры протянуты ко всем членам экипажа. Какой бы шум ни стоял в машине, люди могут беседовать спокойным, обычным голосом — им всё слышно. А вот Стасика Тим не слышит. А может, просто делает вид, что не слышит? Наверное, так и есть. Ведь о чём он спрашивал — о мощности танка! Нашёл о чём спросить! Это же наверняка военная тайна. Как он только сразу не сообразил! Вот бестолочь!

Нет, в следующий раз надо быть поосторожнее. Чего доброго, подумают, что Стасик не понимает, что такое военная тайна. Стасик сам учит юнармейцев бдительности и понимает, что военную тайну даже самым близким друзьям выдавать нельзя. Умри, а тайну сохрани!

Стасик поправляет шлем на голове, потуже затягивает ремешок у подбородка, тянется к перископу.

Он замечает цепочку берёз у дороги. Берёзы, совсем молодые и стройные, красуются перед ним своим убранством, поворачивают в кружащемся танце лёгкие, обсыпанные зеленью ниточки серёг на ветках.

Вдруг всё это качнулось перед глазами Стасика. Ему чудится, что танк, рванувшись в сторону, выскакивает прямо на обочину.

— Там берёзки! Раздавит!

Стасик в ужасе вскакивает с места. Ему кажется, что под гусеницами уже трещат сучья.

Напрасно волнуется Стасик: танк деревьев не трогает, проходит в стороне от них.

Привыкнуть к танку не так-то просто. Вот Стасик видит перед собой дорогу, широкую, изъезженную, с ребристыми отпечатками тяжёлых гусеничных следов. Дорожная лента неожиданно обрывается, земля обрушивается на Стасика своей чернотой. Ещё миг — и всё земное исчезает из поля зрения. Видна голубизна неба с клубящимися облаками, с грачиной стаей, со слепящим солнцем. И лишь по натужному рёву мотора начинаешь понимать: танк выбирается из оврага, который он только что избороздил своими гусеницами.

И тут снова перед глазами дорога. Лес то разбегается, редеет, открывая широкие полянки, то приближается вплотную, обрушивается всей своей зеленью на танк. Да ведь это же те самые места, по которым Стасик не раз ходил в разведку!

А вот уже видны и солдаты у дороги, чуть дальше — высокий забор, широко распахнутые ворота на полигон. Запретная зона. Здесь Стасик ещё ни разу не был. Земля вокруг испещрена, как оспой, ямами, окопами, воронками. Хочется разглядеть эти места получше…

Однако долго смотреть Стасику не приходится. Осторожно отстранив его, Тим припадает к перископу.

Танк останавливается. Мотор, поворчав, смолкает. Мир и покой воцаряются в машине. После шума и треска тишина кажется необычной.

Впереди не простое поле, а полигон, где происходят учебные сражения. Сейчас Стасик вместе с экипажем должен покинуть танк и спуститься на эту героическую землю…

Тим открывает люк. В машину врывается солнечный луч. По броне прыгают резвые зеркальные зайчики.

— Вылезай, приехали! — смеётся Кирилл.

С земли доносятся знакомые голоса мальчишек, приветственный лай Бобика — оказывается, он всю дорогу бежал за машиной и весь покрылся пылью.

Танкистов атакуют ребята. Они ходят вокруг танка, отдирают комья земли, прилипшие к гусеницам, а пронырливый Колька Мерлин взбирается на башню. Закинув руки за спину, он стоит там как памятник.

— Вот что, мои друзья хорошие, — говорит Тим. — Генерал дал экипажу задание показать вам полигон. Пользуйтесь моментом и задавайте вопросы. Начнётся учение — не взыщите, не до вас будет!

— В хорошем расчёте секунда на учёте, — подхватывает Кирилл.

Между юнармейцами и танкистами завязывается сугубо профессиональный разговор.

— Танк такой тяжёлый, а реку переплывает. Как же это он? — спрашивает Саша Козин.

— Бултых — и на другом берегу! — шутливо объясняет Кирилл. — Стальная амфибия! Мотор, пожалуй, посильнее, чем у волжского буксира.

— Вода же в пушку попадёт…

— Не попадёт. На стволе чехол имеется. Вынырнешь из речной пучины и стреляй себе на здоровье! Главное, не будь мазилой!

— А если ночь? — интересуется Мирон. — Куда стрелять? Не видно…

— У танка есть ночные глаза. Не споткнёмся и не промахнёмся.

— Танк идёт. Впереди крепость. Вот такой толщины. Что тогда? — рисует страшную картину Борька Титов.

— Ишь напугал! Не такие крепости брали. Гусеницы у танка потвёрже кувалды. Была бы сноровка — не будет и остановки.

— А если танкиста ранят? — спрашивает Тома Асеева. — Как нам, санитаркам, к нему подобраться?

— У нас медпринадлежности всегда наготове. Так что можем собственными силами рану перевязать. Если в госпиталь надо, люк открываем для санитарки. Из любого положения выходим без поражения…

Иван Кудрин иронически ухмыляется, слушая своего товарища:

— Ну и мастак же ты хвастаться, Кирилл! Всё-то у тебя гладко, без сучка, без задоринки получается. А вспомни минувшую зиму, когда мы с тобой, как мыши, в ловушку попались… Что, покраснел? То-то… Нашего командира подвели. А всё почему? Неопытные были, зоркостью военной не обладали… Хотите знать, ребята, что с нами приключилось? Невесёлая история. Учение у нас тогда было. Веду это я танк. Радуюсь: кругом чистое поле, неоглядное и белое, как простыня. Одно удовольствие по равнине танк гнать. Забылся. И вдруг — бац! — всей стальной громадиной в яму, занесённую снегом, угодили. Так тряхнуло — любо-дорого! Жму на рычаг. Танк рычит, а не поддаётся. Носом, как слепой кутёнок, в обрыв тычется. Вот так и барахтались мы в сугробной насыпи. Бою давно отбой дан, наши ребята на обед отправились, а мы ни взад, ни вперёд. Конфуз, да и только! Пришлось тягач вызывать. Он нас крюком, как дедка репку, из ловушки выволок. Урок на всю жизнь…

Лицо Ивана Кудрина мрачнеет. Он вытаскивает из пачки сигарету, мнёт её в руке, говорит задумчиво:

— Надёжный у нас танк. Слов нет. Но характер его от человека — от водителя, значит, зависит. У плохого танкиста и отличная машина может в луже застрять…

— Зачем на себя наговариваешь? — обижается Кирилл Свиридов. — Мы же с тобой тогда кто были? Новички. Сосунки, можно сказать, на ногах нетвёрдо стояли. С тех пор много воды утекло.

— Пойдёмте, ребята, я вам покажу, где нас делают умелыми, — говорит Тим. — С собакой, правда, туда не пускают…

Он просит друзей-танкистов покараулить Бобика у машины, а сам вместе с ребятами направляется к невысокому зданию, что стоит у самого края поля.

Здание глубоко уходит в землю. Тим спускается по ступенькам вниз, нажимает кнопку у входа, и дверь перед ребятами бесшумно распахивается.

Они оказываются в огромной комнате без окон, с голыми синими стенами. Под потолком слабо мерцают светильники. В комнате таинственный полумрак. Ничего лишнего. Только массивная, выше человеческого роста, стальная кабина стоит посередине.

Тим садится в кабину, кладёт руки на рычаги:

— Подсаживайся ко мне, Стасик! Кабина эта не простая, а волшебная!

Стасик занимает место рядом с Тимом.

— А теперь держись! — Тим давит ногой педаль.

Кабину начинает лихорадочно трясти. И Стасика тоже трясёт и подкидывает, как в настоящем танке.

Перед глазами — на огромном экране — бежит дорога. Точно такая же, какую Стасик недавно видел из танка. Дорога бежит с той же стремительностью, что и машина. Вот впереди овраг. Юрк! Голова кружится от крутизны спуска. Ревёт мотор. Кабина дрожит и, словно танк, упрямо выбирается из каверзной ямы. Рывок. Ещё один рывок. На экране бело. Это небо. Но вот белизна исчезает. Опять тянется неровная, измятая, исполосованная гусеницами чёрная земля.

Моторный рокот постепенно стихает.

— Покатался, и довольно! — оборачивается Тим к Стасику. — Дай и другим…

Он приглашает в кабину Стасиных товарищей. Они по очереди сменяют друг друга.

Не выходя из кабины, каждый из них видит перед собой изрытую землю полигона, преодолевает овраги на пути и переживает то же самое, что и танкисты, когда ведут машину. Разве это не чудо?! Ещё какое!

Борька Титов говорит:

— Нашей походной кухне такую бы кабину! В ней обедать веселее, чем даже в блиндаже. И ночевать можно, как в палатке. Спишь — и едешь! Обедаешь — и едешь! Удивительная штука!

— Нашёл себе забаву! — ухмыляется Стасик. — Эта кабина нужна новичкам-танкистам. В ней они не обедают, а учатся водить машину.

— Если бы нам подарили кабину, — мечтательно произносит Колька Мерлин, — мы бы так натренировались, что всех нас в танковое училище без экзаменов приняли б…

В соседней комнате — стеклянный аквариум. Высокий-превысокий. До самого потолка. Не аквариум, а целый бассейн. За стеклом видны сплетения из стальных прутьев. Сразу не разберёшь, что к чему. Лишь приглядевшись внимательно, Стасик догадывается, что это танк. Вернее, не танк, а металлический скелет внутренней части танка — той, где расположены разные приборы, сиденья, люки, отсеки. Тим нажимает кнопку, и откуда-то снизу, прямо из-под пола, вытекает вода. Бесшумно и ровно подбирается она к макету сиденья кабины и ползёт дальше, к башне танка. До самых краёв аквариум наполняется водой.

— Угадайте, — задаёт задачку Тим, — зачем всё это?

— Чтобы рыбок пускать, — робко подаёт голос малыш Женька.

— Зачем военным рыбки? — удивляется Мирон. — В аквариуме танкисты учатся плавать с аквалангом. Это точно!

— С аквалангом лучше лезть в речку, а не в аквариум, — резонно возражает Колька Мерлин. — Здесь, наверное, испытывают разные секретные приборы. Проверяют водонепроницаемость.

— Приборы на заводах испытывают, а не в аквариуме! Придумал же! — хохочет Борька Титов. — Вода для чего? Для питья! Вот военные и держат её здесь про запас. На всякий пожарный случай. Если водопровод откажет.

— Это ты, Титов, всё держишь про запас! — насмешливо хмыкает Стасик. — Здесь какая-то другая, военная, цель…

В ребячий спор вступает Тим:

— Предположим, во время форсирования реки под водой у танка заглох двигатель. Как выбраться? Танкист обязан найти выход из любого положения. Вот здесь, в бассейне, он и обучается, как надо действовать под водой. Без тренировки в нашем деле никак нельзя!

Пропал человек! Пропал, не оставив никаких следов. Пропал без вести.

И человек этот — рыжий Саша Козин.

Его пропажу обнаруживают среди дня, перед самым началом учебного боя.

Первым спохватывается Тим:

— Постойте! Что-то нашего Сашу не вижу. Где вы его забыли?

— Сашку никто не забывал. Он сам затерялся…

— Совсем недавно возле вас, как юла, вертелся…

— Был и испарился…

— Не соломинка. Отыщется!..

Но Тиму не нравятся такие ответы. Он встревожен:

— Полигон большой. Тут заблудиться не мудрено. Обязательно надо найти!

— А может, он купаться побежал? Давеча, когда мы ваш танк догоняли, Саша сказал: «Жарко. Хорошо бы, Женька, окунуться по разику…» Здесь же река рядом…

— Ребята, а не утонул ли он? — делает испуганные глаза Тома Асеева.

— Скажешь тоже — утонул! — передразнивает Стасик. — Да он, как гусь, плавает. Насильно не утопишь!

— Не сквозь землю же провалился!

— А что? — подхватывает Колька Мерлин. — Мог и провалиться. Сами слышали, что рассказывал танкист товарищ Кудрин — огромная машина на ровном поле ухнулась, едва вытащили. А маленькому Сашке провалиться — пара пустяков! Сидит теперь где-нибудь под землёй и аукает. Тут же кругом учебные ловушки, подземные ходы…

— Если Саша провалился, — не соглашается Тома, — то и мы бы вместе с ним провалились. Рядом же шли!

— Значит, где-то отстал. А мы и не заметили. Вот на том месте и провалился.

— А где это место, ты знаешь? — насмешливо спрашивает Борька Титов.

— Пошевелим мозгами и вспомним, где последний раз видели Сашку…

Мальчишки «шевелят мозгами», называют те места, где был Саша. А был он всё время вместе с ними: и когда Стасик приехал на танке, и когда слушали рассказ Ивана Кудрина об учебной ловушке, и когда спускались в подземную комнату с волшебной кабиной, и когда Тим показывал пионерам танковый парк.

Там, среди боевых машин, стоявших под навесом, любопытный Саша места себе не находил, приставал к шефу-инструктору с расспросами, с наслаждением вдыхал резкий запах перегретого масла и вслух высказывал своё сожаление, что он не танкист.

Особый восторг вызвали у него самые большие машины.

«А эти танки тоже сегодня поедут в атаку?» — интересовался Саша.

«Может случиться и такое…»

«И нас в такие посадят?»

«Не думаю. Для такого дела у тебя силёнок не хватит. Жидковат ещё. Будешь присутствовать на учениях в качестве наблюдателя. Тоже, скажу тебе, почётная миссия!»

Саша огорчённо скрёб затылок.

Тимофей предупредил ребят, что пора уходить из парка: время осмотра закончилось. Никому, конечно, уходить не хотелось. Но пришлось подчиниться. Переполненные впечатлениями, ребята направились вместе со своим шефом на стрельбище. Тим стрелял из пистолета, а затем мальчишки собирали тёплые, пахнущие порохом, отстрелянные гильзы. После каждых пяти выстрелов гурьбой бросались к щитам с мишенями. Ни одна пуля не попала в «молоко». Зато чёрное «яблоко» всё в дырках. Меткости Тима позавидовали не только юнармейцы, но и военные, бывшие на стрельбище.

«На сегодня, пожалуй, хватит», — сказал Тим, спрятав пистолет, и приказал ребятам выстроиться в одну шеренгу.

Вот в этот самый момент и выяснилось, что в строю нет Саши.

— Где будем искать его? — спрашивает Тим.

— Надо Бобика позвать, — предлагает Тома. — Он его, голубчика, в два счёта разыщет.

Стасик бежит к танку, где был оставлен Бобик, и они вместе возвращаются на стрельбище.

— У тебя есть какие-нибудь Сашины вещи? — спрашивает Стасик у Женьки.

— Вот эта палка. — Женька протягивает посох и затем вынимает из кармана конфетку: — Мне Саша подарил… «Чародейка» называется…

Стасик суёт под нос Бобику посох и «Чародейку»:

— Нюхай! След!

Голодный Бобик, видимо, не понимает команды, норовит выхватить конфетку из рук Стасика. Приходится повторить приказ. Пёс обнюхивает палку, лижет «Чародейку» и срывается с места. Пригибает морду к земле, бежит всё проворнее и проворнее. Ребята едва поспевают за ним.

Вначале собака толкается в дверь подземного строения, где установлен знакомый ребятам тренировочный бассейн, потом обнюхивает дорогу, ведущую к танковому парку, и во всю прыть мчится туда.

— Бобик издевается над нами! — негодует Борька Титов. — Водит нас за нос по знакомой дороге…

— А ты чего захотел? — бросает в ответ Стасик. — Чтобы он бежал туда, куда Саша не ходил? Пёс правильно ищет…

И вот они уже возле парка, где были совсем недавно.

Строгий часовой преграждает путь:

— Нельзя. Один раз побывали, и довольно!

— Мы нашего товарища разыскиваем, — объясняет Стасик. — Пропал без вести. Таинственный случай…

— В парке ничего таинственного, кроме танков, нет.

Бобик не понимает, о чём говорит часовой, и продолжает упрямо лезть на ворота. Он царапает их лапами, визжит и лает. Стасик пытается оттащить пса в сторону, но тот огрызается.

— Умереть на месте — Саша здесь! — уверяет Стасик.

Тим просит часового пропустить ребят.

— Ладно, идите. — Часовой открывает ворота. — Только всё это напрасно. Если бы там остался человек, давно бы подал голос…

Бобик подбегает к одному танку, к другому. Прыгает возле машин, обнюхивает их.

Возле крайнего, самого могучего танка, он вдруг останавливается, задирает голову и гавкает.

Ребята вспоминают, что именно здесь Саша Козин топтался дольше всех и несколько раз карабкался на танк.

Верхний люк открыт. Тим взбирается на башню и, глянув вниз, громко спрашивает:

— Саша, ты тут?

Никакого ответа.

— Козин, вылазь немедленно!

И снова молчание.

— Вот упрямый мальчишка!

Тим скрывается в башне.

Ребята толпятся внизу и ждут: что же будет дальше?

Из люка доносится непонятный и странный шум. Там что-то падает, звякнув о стальную стенку танка. Затем слышится жалобный Сашин голос:

— Честное-пречестное… Я просто так… Я не… не… нечаянно…

Тим с ехидцей спрашивает:

— И в танк залез нечаянно?

— Думал, учение скоро… Вот и ждал… Хотел в бой на танке… Вместе с танкистами…

— Случись тревога, из-за тебя пришлось бы машину задержать в парке. Понимаешь ты это?

— По… по… понимаю… Думал, возьмут с собой.

— Плохо думал. Только о себе. А вот о том, что по твоей глупости сорвётся выполнение задания, не подумал…

Следом за Тимом из люка выбирается расстроенный Саша Козин. Щёки, нос и лоб у него в масле. Он щурит глаза, отвыкшие от света, и трёт их грязными кулаками.

— Я бы на месте Тима тебе такую затрещину дал!.. — косится на Сашу Колька Мерлин. — Ты что думаешь, нам самим в танк не хочется? Ещё как! Но есть военная дисциплина, и мы терпим. Не лезем куда не просят.

За воротами ребят встречает Любовь Павловна. Она держит в руках пионерское знамя.

— Я только что от генерала, — сообщает вожатая. — Он просит всех вас и сержанта Савельева срочно явиться на вышку.

Бобик радостно скулит и прыгает у ног Стасика.

— К генералу с собакой, пожалуй, неудобно, — говорит Тим и подзывает к себе Сашу Козина. — Вот что, герой, поручаю Бобика вам с Женей. Отведите его вон в тот домик, заприте в чулан и сразу же обратно. А «Чародейку» отдайте Бобику. Он заслужил конфетку.

Возле полигонной вышки ребят ждут директор школы-интерната и командир дивизии.

— Товарищ генерал! Сержант Савельев с представителями интернатской армии по вашему приказанию прибыл! — рапортует Тим.

В руках у генерала карта. Та самая, с которой юнармейцы ловили диверсантов. На ней видны обозначения, сделанные ребятами. Генерал показывает карту Савельеву:

— В прошлом году — помните, товарищ сержант? — мы безуспешно искали путь, которым можно бы, не причиняя ущерба лесопосадкам, прорваться на танках к Лысой горе. А вот нынешней весной, проделав просеку, лесорубы облегчили нам задачу. — При этих словах генерал поднимает глаза на Стасика, удовлетворённо проводит ладонью по усам. — Разведка подтвердила правильность всех поправок, внесённых на старую карту интернатовцами. Просека, которую мы обозначили с большой точностью, открывает танкам прямую дорогу к высоте. Правда, в данное время у подножия горы закрепились «западные». Нам предстоит уничтожить противника. В случае благополучного исхода наступления экипаж сержанта Савельева поднимется на Лысую гору. Вручаю вам, сержант, карту с указанием маршрута следования. Приказываю вам также, сержант, принять из рук главнокомандующего интернатского войска боевое знамя и водрузить его на вершине Лысой горы. Пусть реет оно там как символ нашей общей победы! — Генерал снова смотрит на стоящего во главе отряда Стасика. — Товарищ Комов, приказываю вам передать знамя командиру танкового экипажа сержанту Савельеву.

Стасик торжественно подходит к Тиму. Знамя переходит из рук в руки.

— Экипаж танка готов к выполнению задания!

— Ждите сигнала. А пока выводите танк на рубеж атаки. Желаю удачи!

Тим уходит, держа перед собой юнармейское знамя.

Генерал обращается к директору интерната:

— Извините, Владимир Семёнович, временно придётся оставить вас одних. Сами понимаете, какая горячка надвигается. Ну, да вы бывалый танкист и без моей помощи сможете объяснить своим воспитанникам, что будет происходить на полигоне. Главное, не пускайте мальчишек на поле. А то они, чего доброго, ринутся в атаку…

— Ребят наших, товарищ генерал, мы с Любой удержим, можете не сомневаться. Но признаюсь вам честно: я бы и сам не прочь к Тимофею в экипаж. Как в сорок пятом в Берлине распрощался со своим стальным «Пионером», так больше мы с танком и не виделись. До сих пор душа тоскует…

— Отлично понимаю вас, Владимир Семёнович. В наших танках живое сердце бьётся. И нрав у каждого свой, неповторимый. Это только танкист может почувствовать… Да, стареем мы с вами, Владимир Семёнович. Что и говорить, стареем… Но тужить не стоит. Посмотрите, какие орлы нам на смену подрастают…

Генерал, расправляя усы, кивает вправо — не поймёшь, то ли на танкистов, которые стройными шеренгами выстроились перед машинами у края поля, то ли на мальчишек, толпящихся рядом, нетерпеливо ожидающих начала учений.

После ухода командира дивизии Владимир Семёнович сообщает ребятам, что через несколько минут начнётся бой между «восточными» и «западными». Вслед за танками пойдут мотострелки. Затем — артиллерия, которая должна подавить огневые точки «противника», очистить солдатам путь вперёд. Войска «западной» стороны закрепились вон там, под горой. Они приготовились к упорной обороне и всеми силами будут стараться задержать атакующих. «Восточным» предстоит совершить стремительный бросок через широкое поле перед лесом и захватить неприятельский плацдарм. Если «восточным» удастся водрузить знамя на вершине горы, то это будет означать, что бой закончился нашей победой. Ни та, ни другая сторона пока не знает, каким будет исход боя.

— Как так не знают? — не соглашается Стасик. — Генерал сам сказал, что наше знамя будет на Лысой горе. Тиму приказано победить. Значит, всё заранее известно: кому победить, а кому битым быть.

— В том-то и вся хитрость учения, Стасик, что обе стороны получили одинаковый приказ — победить. И каждая будет биться до последнего. Вон видишь, военные на мотоциклах? У них повязки на рукаве. На каждом нарукавнике вышита буква «П». Ещё бой не начался, а они уже тут как тут. Раскатывают по всему полигону, и никто их не прогоняет. Как ты думаешь, по какому такому праву они ведут себя так независимо?

— Наверное, за порядком следят, — нетвёрдо отвечает Стасик. — А может быть, это судьи?

— Почти угадал. Судей этих называют посредниками. Они сейчас разъезжаются по всем участкам фронта, чтобы следить за действиями каждого подразделения и каждого офицера. Командиры не имеют права обращаться за помощью к посредникам, но ни одного своего распоряжения и даже самого секретного замысла не смеют утаивать от них. Зато сами посредники постоянно будут советоваться друг с другом, а потом вынесут своё беспристрастное суждение о планах и действиях той и другой стороны. Кто проявит, на их взгляд, больше мужества, мастерства и находчивости в учении, тот будет считаться победителем.

— Тим обязательно победит! — уверяет Стасик. — У него же наше знамя! Не может же он его обратно привезти! Лучше погибнуть, чем такой позор…

— Конечно, «восточные» постараются не ударить в грязь лицом, но ведь в учении всякое может случиться…

— Скорее бы началось, — вздыхает Стасик.

И вот сигнальная ракета с шипением взвивается к солнцу. Она чертит полукруг, распыляясь на множество искорок, и исчезает внезапно. В синеве неба некоторое время висит лёгкий дымок.

Вдали что-то громыхает, и у опушки леса вырастает, воспламенившись снизу, чёрный столб взрыва. Поле окутывается дымом и пылью.

С разных сторон над полигоном проносятся красные огненные стрелы. Откуда они взялись? Ни одной пушки не видно. Лишь кое-где торчит зелёный кустарник.

— Сама земля бабахает! Вот это фокус! — изумляется малыш Женька.

— Не земля, а кусты, — уточняет Мирон. — Не видишь разве, из веток огонь вылетает?

— Ветки не могут стрелять. Их порохом не зарядишь.

— А землю зарядишь? Да? Сам не смеши!

— Обоих вас слушать смешно, — ввязывается в разговор всезнающий Колька Мерлин. — Протрите глаза как следует. Тут же кругом маскировка! Так ведь, Владимир Семёнович?

— Совершенно верно. Ты, я гляжу, по части маскировки большой спец.

При внимательном рассмотрении на поле можно заметить артиллерийские орудия. Они задёрнуты сверху зелёными сетками.

Пушки то и дело подают голос, ведут обстрел «противника». Бабах, бабах!.. Даже землю бросает в дрожь.

Тома Асеева с подружками — Женей Окуневой и Галей Агишиной — вскрикивают при каждом выстреле и зажимают пальцами уши, чтобы не оглохнуть.

Невозмутимый Колька Мерлин предсказывает:

— Подождите, ещё не то будет! Учение только начинается.

Ребята вместе с директором и вожатой перемещаются поближе к генералу. Он стоит в окружении офицеров, отдаёт распоряжения. Его команды тотчас же передают по рации всему войску.

Ребята своими глазами видят, какую силу имеет генеральский приказ: стоящие в разных концах поля танки одновременно срываются с мест и, лязгая гусеницами, устремляются к лесу. Алые молниеносные клинки пламени выскакивают из длинных башенных стволов. Посылая огонь далеко вперёд, танки грузно переваливаются с пригорка на пригорок, давят проволочные заграждения и каменные надолбы, обволакивают поле пылью, едкими выхлопами газа.

— Владимир Семёнович! — восклицает Стасик. — Ваш «Пионер» идёт в атаку…

— Не может быть!

— Да вон же! Смотрите, четвёртый справа!

Теперь все видят аршинные буквы на башне могучего танка — «Пионер».

— Вот ведь… Надо же! — волнуется Владимир Семёнович. — Машина-то не наша, не та, на которой я воевал. Нынешнего образца… А название… Даже не верится… Не сон ли?

— Почему же сон? Сущая быль! Ваше боевое прошлое воскресает. — Генерал, разглаживая усы, оборачивается к Владимиру Семёновичу. — Ещё и краска на броне, поди, не обсохла: сержант Савельев перед самой атакой делал надпись… Коли мне память не изменяет, высота, на которой ваш «Пионер» двух «тигров» подбил, тоже Лысой горой именовалась? Не забыли?

— Разве такое забудешь! Не подоспей вы тогда на выручку — не стоять бы нам теперь рядом…

Стасик слушает их разговор и удивляется:

— Значит вы, товарищ генерал, тоже из Уральского добровольческого?

— Нет, Стасик, мы с Владимиром Семёновичем из разных соединений. Но фронтовые пути-дорожки нас дважды на одном боевом участке сводили. Первый раз — под Тернополем, второй — под Берлином. Когда на окраине вражеской столицы в танковой колонне уральцев я встретил танк «Пионер», то, признаться, глазам своим не поверил: «Неужто, подумал, тот самый? Его же фашисты под Тернополем подбили…»

— Подбили? — спрашивает Стасик. — А как это случилось?

— Директор у вас герой! О его отваге тогда в газетах писали. Близ Тернополя есть плешивая сопка. Танкисты её, как вот и эту, нашу высотку, Лысой горой прозвали. Засели там гитлеровцы — и ни в какую! У врага, кроме пехоты, несколько «тигров» — танков «Т-6». А у наших лишь один танк — «тридцатьчетверка» «Пионер». Вот ему-то и удалось ночью к высоте прорваться. И вдруг танкисты слышат: «тигр» рычит. Они по нему из засады снарядом. Подбили! А сверху, из темноты, ещё один «тигр». Подпустили его вплотную, ударили из орудия. «Тигр» завертелся на месте — гусеницу у него сорвало с катков. Но он успел дважды выстрелить в «Пионера». Одним снарядом срезало ствол орудия, другим разворотило гусеницу. Не мог он больше ни стрелять, ни двигаться. Фашистские солдаты бросились с горы, стали окружать «Пионера». Но тут наши танки, переброшенные с соседнего участка, подошли к Лысой горе. Враг отпрянул назад. Видя такое дело, Владимир Семёнович с товарищами покинули свой подбитый танк и перебрались на вражеский. Сменив трак, натянули съехавшую гусеницу, и следом за ними в атаку! Надо сказать, экипажу Октябрьского довольно-таки быстро удалось приручить фашистского «тигра», и он действовал в бою не хуже «Пионера»…

— И вражеский «тигр» с тех пор стал «Пионером»? — догадывается Стасик.

— Где уж фашисту пионером быть! — отмахивается Владимир Семёнович. — Наш «Пионер» понадёжнее «тигра»! Мы его в ту же неделю отремонтировали, и он нас до самого Берлина довёл.

— Не он вас, а вы его! — уточняет генерал и подносит бинокль к глазам. — Посмотрим, как новый «Пионер» в бою действует. Прошлый раз знамя победы на Лысой горе водрузил сержант Октябрьский. А вот теперь эта почётная задача поручена сержанту Савельеву…

Танки стремительно несутся по полю. Стальные могучие машины похожи одна на другую, как близнецы. И если бы на башне не было слова «Пионер», ребята, пожалуй, и не узнали бы, где сидит их любимый танкист. А так свободно можно разглядеть: «Пионер» выделяется в строю наступающих машин. Мальчишки только за ним и следят.

— Молодчина Савельев! — хвалит генерал. — Экипаж стреляет по-снайперски. И скорость высокая. Перекрыл все нормативы…

«Пионер» первым приближается к «вражеским» танкам, появившимся на лесной опушке, и они, один за другим, окутываются белым дымом.

— Подстрелили! Вот это да! — громче всех орёт Колька Мерлин.

— Что же получается? — недоумевает Саша Козин. — Сколько хороших танков исковеркали. Они же не фашистские, а наши, советские. Могли бы ещё пригодиться…

Владимир Семёнович успокаивает Сашу:

— Танкисты бьют холостыми снарядами. Если попали, то возле «подбитого» танка солдаты подпаливают дымовую шашку, создают видимость пожара.

Дым впереди рассеивается. И ребята видят: танки целёхоньки и невредимы. Их пушки тихо шевелятся, словно принюхиваются к дымному воздуху.

Неустрашимый «Пионер», который только что «подбил» эти машины, мчится дальше, в сторону леса.

И снова над полем взлетает ракета. Описав огненный полукруг, она опускается на землю.

На полигоне появляются мотострелки. Они бегут вперёд. Зелёные каски поблёскивают на солнце. Воздух сотрясают беспрестанные взрывы и крики «ура!».

Удаляясь, солдатская цепочка теряется из поля зрения. Крики доносятся всё глуше и глуше.

— Пора переходить на другой наблюдательный пункт, — говорит генерал своим подчинённым, потом обращается к юнармейцам: — И вас, ребята, приглашаю с собой. Посмотрите бой с близкого расстояния.

Они торопливо спускаются по скрипучей лестнице к выходной двери. Генерал с Владимиром Семёновичем садятся в пропылённую легковую машину «газик». Пионервожатая подводит ребят к бронетранспортёру. Они по-солдатски размещаются на длинных скамьях, упираясь друг в друга коленями.

Бронетранспортёр, следуя за генеральской машиной, сворачивает на обочину полигона и, вырвавшись на простор, несётся по полю, оставляя позади клубы пыли.

Мальчишек трясёт на рытвинах, и они, радостно вскрикивая, хватаются за борт, за края скамьи, за плечи соседей.

Возле того места, где совсем недавно прошли грохочущие танки, стреляя из орудий по противнику, машины останавливаются. Генерал спрыгивает на землю, за ним — Владимир Семёнович. Юнармейцы тоже вскакивают со скамеек бронетранспортёра.

Не желая отставать от генерала, они всей гурьбой взбегают по узеньким ступенькам на холм. Там, наверху, огромная ровная площадка, покрытая асфальтом. По бокам — железные барьеры. Стой и смотри во все стороны. Лучшего наблюдательного пункта не придумать!

Рядом пробегают мотострелки. Они то припадают грудью к земле, то вновь спешат дальше, подминая запылёнными солдатскими сапогами высохшую, седую полынь. Лица у них вспотевшие и усталые: ведь пришлось пробежать при полном боевом снаряжении не одну сотню метров!

Миновав холм, с которого командование ведёт наблюдение за ходом боя, мотострелки сворачивают к лесу, стремятся не отстать от танков.

Один из солдат, неуклюжий и грузный, останавливается, устало вытирает рукавом взмокший лоб, поправляет на боку противогазную сумку и, напрягая последние силы, пытается догнать ушедших вперёд.

— Тебя бы, Борька, в такую атаку, — ехидно говорит толстяку Борьке Титову Колька Мерлин, — сразу бы похудел на девяносто процентов.

— А ты бы на все сто!

— Мне дальше худеть некуда. Я и так долговязый…

За тёмной грядой деревьев отчётливо видна вершина Лысой горы. Взоры ребят то и дело устремляются в ту сторону. Ни танков, ни людей там не видно. Неужели экипажу «Пионера» так и не удалось выполнить задачу?

В тревожном молчании стоят мальчишки. У Владимира Семёновича от напряжения вздуваются желваки на скулах. Густые брови надвигаются на глаза. И только Любовь Павловна, переживая за Тима, не может молчать. Она смотрит то на директора, то на ребят и говорит возбуждённо:

— Тим победит… Вот увидите!.. Как можно… Он такой… такой человек! Смелый и честный… Я знаю…

И тут ликующий голос Кольки Мерлина:

— Танк! Наш «Пионер»! Смотрите!

На лесную просеку выскакивает танк. Издали он похож на игрушечный — на тот, маленький и аккуратный, что стоит в интернатском тире. Танк, как на крыльях, несётся по центру просеки, всё выше и выше. И вот он уже на макушке горы. Делает крутой поворот и останавливается.

Из люка, вскинув флаг над головой, выпрыгивает человек. Он бежит к холмику и втыкает флаг в землю. Задержавшись на минутку, человек сначала по-военному козыряет флагу, а потом в пионерском салюте вскидывает ладонь над головой и, пригнувшись, быстро возвращается обратно.

— Ура! Мы победили! — орёт Стасик.

— Наша взяла! — вторит ему Колька Мерлин. — Ай да «Пионер»!

Ребята шумят, прыгают, машут кепками. Брови Владимира Семёновича распрямляются, глаза веселеют. Любовь Павловна до того счастлива, что кидается ему на шею.

Танк «Пионер» уже давно спустился под гору и исчез за лесом. Но на фоне вечернего неба, в лучах солнца, которое спряталось за Лысую гору, победно реет флаг интернатской армии.

— Ну вот, ребятки, и бою конец, — говорит генерал, подходя к юнармейцам, и пышные усы его словно разрастаются шире в радостной улыбке. — Сердце фронтового «Пионера» продолжает биться в новом танке. Эстафету вашу, Владимир Семёнович, приняли надёжные руки. Полюбуйтесь, как высоко подняли они боевое знамя пионерии!.. Сержанту Савельеву я разрешил проститься с вами здесь, на полигоне. Так что ждите героя!.. Ну, а мне пора возвращаться на командный пункт. Надо поздравить бойцов с успехом.

Знакомый ребятам зелёный «газик» увозит генерала к тому месту, куда, закончив учение, спешат из леса танки.

Из танка, который остановился возле ребят, выпрыгивает Тим. За ним — Кирилл Свиридов и Иван Кудрин. Вид у них походный: на сапогах, на комбинезонах и даже на бровях пыль.

Тим, приближаясь к пионерам, стягивает с себя шлем, расстёгивает ворот комбинезона, приглаживает ладонями взъерошенные волосы. На лбу поблёскивают капельки пота.

— Ну и жара! — жалуется он. — Словно из пекла вырвался…

Стасик выступает вперёд и, стараясь придать голосу взрослую внушительность, громко произносит:

— От имени наших ребят поздравляю экипаж «Пионера» с большущей победой! Мы все гордимся, что наше знамя…

— А разве могло быть иначе? — перебивает его Тим. — Под таким знаменем да не победить! Порядочек!

— Ну как, понравилось наше учение? — спрашивает Иван Кудрин.

— Здо́рово! — отвечает Мирон.

— Нам так в атаку хотелось… — вздыхает Стасик.

— Понимаю ваше нетерпение, — сочувствует Тим. — Но каждому возрасту своё. Наступит и ваш черёд. Подрастёте, окрепнете… Армейскую закалку каждый мужчина обязан пройти. Об этом даже в Конституции написано.

— Мужчинам что! — встряхивает косичками Тома Асеева. — Девушек в армию не берут. Обидно.

— Словно мы хуже мальчишек, — говорит Женя Окунева.

— Какие из вас солдаты! — с издёвкой глядит на неё Колька Мерлин. — Вы просто-напросто куклы с бантиками!

— Не обижай девочек, — говорит ему Тим. — Они не куклы, а верные наши подруги! Всегда с нами.

Тома с Женей, приободрившись, свысока посматривают на Кольку Мерлина. Приятно слышать о себе такие слова!

— Командир дивизии приказал развести прощальный костёр, — говорит Тим. — Собирай, Борис Титов, свою поварскую команду и быстро в лес за сушником! Времени на расставание нам отпущено совсем мало. Так что спешите!

— Одна нога здесь, другая там! — напутствует Кирилл. — Я тебе помогу, ты мне — это первый закон на войне.

Воздух набухает синевой. Уже вечер. Первые звёзды вспыхивают на небосводе.

В отдалении от танка ребята раскладывают вязанки хвороста. Борька достаёт спички. В сушнике вздрагивают светляки: встрепенутся раз-другой слабой синевой и тут же, обессиленные, гаснут снова. Ни пламени, ни искры, ни треска. Один дым.

Борька, припав к костру, дует с таким усердием, что кажется, его щёки-пузыри вот-вот лопнут. Тома с Женей помогают ему раздуть огонь. Жмурятся от едкого дыма, суют носы чуть ли не в самое пекло. Наконец тоненькие хворостинки обволакиваются ярким пламенем. Оно перебрасывается на другие ветки, разгорается и шумит.

Сушник, осмелев, идёт войной на темноту — палит искрами. Стреляет далеко и метко. Одна искринка попадает прямо в лоб Борьке. Он злится:

— Зачем же в своих бабахать?! Раздул огонь на свою голову…

Темнота отодвигается дальше от костра, прячется где-то в сторонке, в лесной чаще. Там делается ещё угрюмее.

А здесь, возле костра, всё играет и прыгает в отсветах пламени, и можно разглядеть даже песчинки под ногами, веснушки на лицах у Тима и Стасика. Свет костра иногда доходит до танка, мирно стоящего возле высокой площадки, и видно, как в темноте матово мерцает броня на башне…

Ребята рассаживаются вокруг костра.

— А у меня припасена для вас приятная новость, — говорит Тим. — Генерал перед самым началом боя передал мне пакет…

Он достаёт из кармана листок и подносит его к свету.

В сумрачной тишине отчётливо слышно, как шелестит бумага в его руках, как потрескивает костёр.

— «Друзья-школьники, — читает Тим послание генерала, — члены пионерской дружины! От имени солдат и офицеров — участников недавнего «боя» — и от себя лично благодарю всех вас за те сведения, которые вы добыли перед нашим тактическим учением. Как доложил гвардии сержант товарищ Савельев, в разведке вы действовали по-солдатски: смело и находчиво. Поэтому наше командование приняло решение позвать всех вас на следующее учение и дать вам настоящее боевое задание.

К труду и обороне, к подвигам во славу нашей Родины будьте готовы!»

Не сговариваясь, все встают. Отдают пионерский салют:

— Всегда готовы!

Полыхает костёр. Отблески пламени пляшут на взволнованных лицах. В сиянии глаз, в лёгкой дрожи рук над головами, в строгой выправке ребячьих фигур — во всём ощущается волнующая торжественность момента.

Из темноты выбегает Бобик. Он весело машет хвостом и жмётся к Стасику.

— Вот неожиданность! Я-то собирался за тобой шагать… А ты сам из чулана удрал. Молодец! Вместе домой пойдём! — Стасик ласково тормошит Бобика.

Наступает минута расставания. Владимир Семёнович просит ребят построиться в колонну. Мальчишки хором кричат шефам:

— До свидания!

Любовь Павловна провожает танкистов до машины. Она идёт рядом с Тимом.

Перед тем как скрыться в танке, Кирилл и Иван машут пионерам на прощание руками.

— Приходите к нам в гости! — приглашает Стасик.

Тим не спешит в танк. Видно по всему: он хочет сказать вожатой что-то важное. Но почему-то не решается.

Любовь Павловна смотрит на небо, усыпанное звёздами, и говорит тихо:

— Даже звёзды любят вас, военных. Недавно мне в руки попала старинная книга по астрономии. И в ней — древняя карта звёздного неба. Тогда небо представлялось людям чем-то похожим на звёздное воинство. Каждое созвездие они рисовали в виде одушевлённых существ. И чаще всего это были воины. Я видела в атласе: звёздный Стрелец сидит на боевом коне и обстреливает врагов из лука. Воинственный Орион в рыцарских доспехах защищается щитом от быка. Цефей с мечом у пояса, Геркулес, замахнувшийся булавой… Да разве всех перечислишь! На какую звезду ни глянь, почти каждая имеет прямое отношение к вам, военным. Издавна человек преклоняется перед теми, кто защищает родной народ от недругов и злодеев…

Мотор танка рокочет рядом гулко, призывно. Свет фар пронзает темноту, ослепляет юнармейские ряды.

Ребята уже собрались уходить. И Тиму тоже пора. Он крепко пожимает руку Любови Павловны, говорит с сожалением:

— Так и не договорили мы о звёздах. Продолжим, Люба, разговор при новой встрече… Дай срок, и на моих погонах засияют звёзды!

Он ныряет в люк. Машина, шаря перед собой прожекторами, трогается с места. Бобик трижды тявкает в след. Танк стремительно мчится на другой край поля. Там горят костры.

— Должно быть, танкисты обсуждают итоги сегодняшнего сражения, — предполагает Владимир Семёнович. — И Тиму тоже надо быть с товарищами.

— А может, это дозорные? — спрашивает Стасик.

— Не исключено. У военных жизнь беспокойная — в любую минуту жди сигнала тревоги. Значит, и кострам гореть до рассвета.

Миновав часового, ребята поднимаются на вершину Лысой горы. Встают возле интернатского знамени. Долго смотрят вниз.

Там, где ещё совсем недавно шумело сражение, сейчас темно и тихо. И лишь в дальнем конце полигона весёлыми, яркими точками светятся огни костров.