Большого внимания заслуживает каждый шаг пути к Эвересту. И первым таким шагом, в настоящее время даже официально включенным в маршрут на Эверест, является прохождение ледопада, расположенного в верхней части ледника Кхумбу. Ледопад не является частью Эвереста, он заполняет перемычку между Западным гребнем Эвереста и Нуптзе, при восхождении на Эверест по Западному гребню и с севера ледопад остается в стороне. Однако все маршруты на Эверест с юга и юго-запада начинаются с ледопада Кхумбу, и экспедиция, получившая право на восхождение с Западного цирка, официально становится полноправным хозяином ледопада, никто во время работы её не может пройти в Западный цирк без разрешения руководителя экспедиции.

Практика предварительных заявок экспедиций на восхождения в Гималаях, с одной стороны, позволяет вести учёт экспедициям в Непале и соответственно их контролировать, с другой — гарантирует свободу действий экспедиций, за что, вероятно, и взимается налог. Необходимость такого порядка особенно очевидна при проведении экспедиции на Эверест, когда одновременное движение различных экспедиций через ледопад и гонка при подъеме на вершину, безусловно, может привести к нарушению всех планов и создать опасные ситуации.

Ледопад является крепким орешком на пути от базового лагеря к Эвересту. Для восхождения на Эверест необходимо организовать промежуточный, или верхний, базовый лагерь в Западном цирке, а для этого все участники восхождения и шерпы должны неоднократно пройти через опасный ледопад. Естественно, технические трудности прохождения ледопада изменяются от сезона к сезону.

Вообще прохождение ледопада в любое время представляет собой серьезное психологическое испытание. В некоторых местах единственно возможный путь проходит под неустойчивыми нависающими многотонными глыбами льда. Многие бы предпочли лазание по скальным стенам походу через ледопад. Обычно, чтобы избежать ледовых обвалов в горах, пытаются пройти такие опасные участки, пока они не освещены солнцем, когда лед еще сцементирован морозом. Такое время можно выбрать почти везде, но не в ледопаде Кхумбу, где солнце светит целый день и, несмотря на высоту около 6000 метров, в узких проходах ледника очень жарко. Время от времени огромные глыбы льда рушатся вниз, погребая все на своем пути. Можно только идти и надеяться.

Одна из главных трудностей прохождения таких больших и сложных ледопадов, как Кхумбу, состоит в том, что альпинисты, находясь в ледопаде, могут видеть путь всего в несколько метров в любом направлении. Путь в ледопаде представляет собой лабиринт, с туннелями, расщелинами и трещинами, расходящимися в разных направлениях, и любой путь может оказаться легким или завести в тупик. Маршрут прокладывается путем проб, основанных на комбинации удачи и опыта. При этом всегда надо помнить об опасности движущегося льда, поэтому часто приходится отказываться от более легкого пути потому, что он проходит под нависающими, ежесекундно готовыми рухнуть стенами или идет по лавиноопасным желобам. Не помогает и опыт предыдущих экспедиций, так как вследствие быстрого движения льда обстановка меняется не только от сезона к сезону, а и от одного выхода к другому.

Ледопад несет постоянную и объективную опасность. Проблема ледопада любой экспедицией всегда решается по-новому. Заранее никогда нельзя предсказать, как изменится ледопад в следующем сезоне. Наверняка можно только сказать, что он будет всегда опасным. Опасность ледопада надо принимать как объективно существующую реальность, которую необходимо преодолеть. За время экспедиций в ледопаде под обломками предательски двигающегося льда гибли альпинисты и шерпы-проводники, но ледопад не остановил ни одну Эверестскую экспедицию. В достижении поставленной задачи люди шли на риск.

Довольно часто какое-то шестое чувство удерживает людей на месте, и в этот момент на их пути впереди происходит обвал.

При выходе на верх ледника все чувствуют широкий простор Западного цирка, расслабляются и, как правило, организуют лагерь. Требуется время для отдыха и разрядки.

В советской экспедиции обработка маршрута через ледопад Кхумбу и установка промежуточного базового лагеря (6100 м) и лагеря 1 (6500 м) выпала на долю группы Мысловского, составлявшей передовой отряд экспедиции и прибывшей на место базового лагеря 16 марта, на неделю раньше основного состава экспедиции.

Базовый лагерь обычно устанавливают на морене ледника Кхумбу в месте его поворота на юг под склонами перевала Лхо-Ла. Выбрав место для лагеря (обычно это беспорядочная осыпь камней срединной морены ледника), руководство экспедиции прежде всего определяет мусоросборник — наиболее глубокую трещину поближе к кухне и складу. Можно не оставить после себя на площадке лагеря ни одной консервной банки или пустой упаковки и все скинуть в трещину, но не пройдет и года, как начнут твориться странные вещи: мусор может очутиться на поверхности ледника или рассыпаться по ледовой ложбине, может оказаться вообще в самых невероятных местах. Виной всему — значительная скорость движения ледника, различная скорость движения отдельных его участков, неравномерное таяние и прочее, а также отсутствие достаточно глубоких трещин.

Однако мириться с капризами ледника нельзя, слишком велико загрязнение. Одно из решений этой, ставшей экологической, проблемы предложил Е.И. Тамм после возвращения в Катманду: включить в Правила горовосхождений в Непале требование уносить с ледника и закапывать в землю хлам экспедиций. Это предложение в министерстве туризма Непала было встречено с большим удовлетворением.

Первым «забил колышек» будущего базового лагеря А. Г. Овчинников. Он сбросил рюкзак и сказал: «Лагерь будет здесь».

На следующий день, 17-го марта, Мысловский и Чёрный ушли просто посмотреть ледопад, увидеть поближе легендарный Кхумбу. Вышли без кошек, захватив верёвки и лестницы, чтобы поднести их поближе к ледопаду. Трудно, конечно, было наметить маршрут, стоя в самом низу ледопада. К тому же пошел снег, и они вернулись в лагерь к обеду. 18-го марта был уже целый день обработки маршрута в ледопаде. Вышла четверка Мысловского в полном составе, Овчинников и три шерпа вместе с сирдаром Пембой Норбу. Вышли пораньше, в 7.15, взяли с собой кошки и к 11.00 подошли к ледовой стене, которую Мысловский помнил по разведочному выходу 1980 года. Тогда под стеной была удобная площадка, где обычно составляли часть вещей. Сейчас площадка была очень маленькой, по ней были разбросаны газовые баллоны и лежали две разорванные палатки.

Всегда больше веря пройденному маршруту, Мысловский попробовал было подняться по ледовой стене в том месте, где два года назад проходил маршрут польской и испанской экспедиций. Он даже забил один ледовый крюк, но понял, что путь этот уже не тот, слишком сложно и опасно идти здесь. Между огромными ледовыми башнями и стенами зияли огромные трещины, некоторые перекрытые легкими снежно-ледовыми мостами, некоторые открытые и бездонные. Ледовые иглы опускались из нависающих глыб и сверкали на солнце, огромные пещеры и пропасти просвечивали голубым и зелёным. Слышны были удары падающих кусков льда в закрытых трещинах.

В. Балыбердин в это время нашел более легкий обход слева. К обеду все должны были возвратиться. Мысловский и Шопин, не удовлетворённые результатами дня, вернулись вовремя на базу, а Балыбердин и Овчинников, вдохновленные найденным путем, продолжали прокладывать маршрут до 17.00, навесив вверх около шести верёвок. Однако остался неясен верхний участок маршрута перед выходом в Западный цирк — это ключевое место ледопада. И на следующий день перед группой Мысловского ставится задача: одна двойка максимально поднимается вверх, не обрабатывая маршрут, остальные подносят грузы и оборудуют маршрут (ставят лестницы, навешивают перила и т.д.). Вперед пошла двойка Мысловский — Чёрный. На их пути то и дело попадались старые лестницы, поломанные вмерзшие в лед, обрывки верёвок, а в одном месте видели все еще натянутую перильную веревку между двумя сераками, но высоко вверху. Ледопад был очень разорван. Мысловский хотел идти вправо по ходу подъема, он надеялся, что, может быть, в верхней части проходим позапрошлогодний маршрут, но двойка попала в западню трещин, каждая из которых шире трех метров. Они поднялись на высоту около 5800 метров, прошли большую часть ледопада, но пора было возвращаться в лагерь. Они оставили на льду три перильных верёвки, а на видном месте на ледовой стене крюком прибили сине-белую тенниску Овчинникова, который отдал её для маркировки пути.

20 марта Мысловский и Чёрный отдыхали, а двум Володям — Шопину и Балыбердину — дается задание выйти на верх ледопада и наметить промежуточный базовый лагерь.

Ночью разыгрался ураганный ветер. Хлопали полотнища палаток, где-то в камнях гремели пустые консервные банки. Хотелось с головой залезть в спальный мешок, забыться, уснуть.

— Эдик, — услышал Мысловский сквозь вой ветра голос Овчинникова,— кажется, у меня авария.

Как не хочется вылезать из теплого спального мешка. А, может быть, и не надо?

— Эдик, ты меня слышишь? — доносится напряженный голос Овчинникова где-то вне палатки.

— Да, да, сейчас.

Мысловский с большой неохотой вылез из спального мешка, медленно оделся и вышел из палатки. Невдалеке, освещенный слабым светом молодой луны, стоял Овчинников, крепко вцепившись в палатку, которую ветер рвал из его рук. Палатку сорвало, когда он лежал в спальном мешке, и Овчинников был в трусах и носках, он дрожал, но палатку не выпускал из рук. Трудно при таком ветре закрепить палатку. Мысловский вспомнил, что у него в рюкзаке есть кусок верёвки, метров 20, веревку набросили на верх палатки и закрепили камнями.

В 5.00 Овчинников, еще под впечатлением ужасной ночи, спрашивал Мысловского: «Ну как, пусть выходят или нет?», имея в виду намечавшийся выход Балыбердина и Шопина.

— Конечно, надо идти, проверить себя, — охотно отозвался Мысловский, который оставался в лагере. Шопин только буркнул что-то в ответ, но начал одеваться. Шерпы в своих палатках даже не пошевелились, хотя по плану должны были сопровождать ребят. Балыбердин и Шопин ушли на ледопад вдвоем.

Оставшиеся в лагере альпинисты закрепили большую шатровую палатку и сделали две площадки для палаток — кемпингов.

Володи вернулись после обеда.

— Как дела?

— Порядок. Вышли на верх ледопада в Западный цирк.

Западный цирк представляет собой корытообразный ледник в форме подковы, открывающийся на запад и питающий ледопад Кхумбу. Северные стены цирка представлены Эверестом, его юго-западным склоном, верховья цирка замыкаются Южным седлом, ниже которого выделяется четкий скальный гребень, так называемый женевский контрфорс, спускающийся к изрезанному многочисленными трещинами леднику.

От Южного седла на юг крутой скальный гребень ведет к Лхотзе (8501 м), четвертой по высоте вершине мира, от Лхотзе на запад тянется многокилометровый пилообразный гребень, обрамляющий ледовый цирк с юга. Высота гребня не опускается ниже 7200-7500 метров, в гребне возвышается нечетко выраженная вершина Нуптзе (7979 м), обрывающаяся в сторону ледника Кхумбу крутыми скалами и висячими ледниками. Между западными, слегка сближающимися гребнями Нуптзе и Эвереста и зажат ледопад Кхумбу.

Котловина Западного цирка, её снего-ледовая поверхность имеет размеры около трех километров в длину и до одного километра в ширину. Ледник имеет наклон от склонов Южного седла и Лхотзе в сторону ледопада Кхумбу и выглядит довольно пологим, однако это несколько обманчивое впечатление, так как фактически приходится подниматься почти на километр высоты от верхней части ледопада Кхумбу до подножья Южного седла.

На следующий день на ледопад вышла четверка Мысловского в полном составе. Два Володи пошли вверх выбрать место для промежуточного базового лагеря (лагерь 6100) и занести туда часть груза, а Мысловский и Чёрный работали в ледопаде: навешивали перильные верёвки, закрепляли лестницы, маркировали красными флажками путь. В этот день в базовый лагерь пришли участники основного состава экспедиции, прилетевшие в Луклу самолетом 13 марта.

Два дня занимались благоустройством лагеря. Наиболее трудоемкая работа была по расчистке мест для палаток. Надо было выбить изо льда и оттащить в сторону камни, после этого срубить все неровности льда, выравнивая площадку.

22 марта состоялось официальное открытие базового лагеря. Недалеко друг от друга в камнях были установлены две бамбуковые мачты и на них в торжественной обстановке подняты флаги СССР и Непала.

В Москве были разработаны тактические схемы прохождения маршрута и восхождения отдельными четверками, которые были пронумерованы: первая, вторая, третья и четвертая. Группа Мысловского уже фактически лидировала и получила номер один, группе Иванова был дан номер два, а группе Ильинского — номер три, эти три группы являлись основным спортивным составом команды.

Четвертая группа, состоящая из пяти человек, именовалась вспомогательной, на долю её выпала задача, в соответствии с тренерскими расчетами, установить последний штурмовой лагерь где-то на высоте 8500 метров и после этого спуститься вниз при весьма проблематичной возможности взойти на Эверест, став в хвое очереди. Члены вспомогательной группы: В. Онищенко, В. Хомутов, Ю. Голодов, А. Москальцов и В. Пучков были заранее поставлены в известность о своей роли в экспедиции. Они были согласны на все.

Первая группа выходила 24 марта, а за ней с разрывом в один день — остальные группы. Тактическая схема предусматривала проведение трех акклиматизационно-тренировочных выходов на Эверест каждой группы, затем продолжительный отдых ниже базового лагеря и штурм вершины.

Первый выход планировался на 3-4 дня, второй — на 6 и третий — на 8 дней, продолжительность отдыха возрастала пропорционально увеличению продолжительности выходов, соответственно 4, 6, 8 дней.

Вновь пришедшим не терпелось познакомиться с ледопадом Кхумбу, и они, за исключением алмаатинцев, вместе с группой Мысловского вышли на первое свидание с ледопадом. Вместо Ефимова, еще шедшего с караваном, с группой Иванова вышел Пучков.

Каждая группа избрала свой темп передвижения. Группа Иванова дошла примерно до высоты 5800 метров, до ледовой стены в верхней части ледопада, и вернулась в базовый лагерь первой. Группа В. Онищенко — вспомогатели, как их продолжали называть, психологически чувствовали себя очень напряженно, они, если хотели претендовать на вершину, должны были делать больше любого из спортсменов основного состава, они не могли позволить себе расслабиться. Группа Онищенко в первый день поднялась в промежуточный лагерь 6100, оставила там грузы и в тот же день спустилась в базовый лагерь.

Группа Мысловского поставила две палатки в промежуточном лагере и осталась там ночевать. На следующий день они прошли несколько часов хода от промежуточного лагеря по направлению к подножью юго-западного склона Эвереста, и на морене ледника ближе к склону поставили первую палатку лагеря 1 (6500 м).

25 марта на маршрут, под руководством К. Валиева, вышла группа алмаатинцев, накануне не поднимавшаяся в ледопад. Это для них был акклиматизационный выход без четко сформулированного задания по обработке маршрута. Они поднялись в лагерь 6100, заночевали, прошли по леднику Западного цирка до лагеря 1, заночевали, спустились в промежуточный лагерь и... заночевали там, хоть ни до, ни после этого никто никогда не задерживался в промежуточном лагере при спуске, потому что от него до базового лагеря было 1,5-2 часа ходу. Трудно сказать, было ли это заранее продуманное решение сберечь силы на будущее или группа Валиева воспользовалась организационной неразберихой первого выхода и ушла в тень. Даже в условиях начальной акклиматизации можно было сделать в последний день еще одну ходку с грузом из промежуточного в лагерь 1 и затем спуститься в базовый лагерь; труднее, но вполне выполнимо было после ночевки в лагере 1 спуститься в промежуточный лагерь и, взяв груз, подняться в лагерь 1, где и заночевать. Ведь именно в тот день, 28 марта, когда группа Валиева спускалась из лагеря 1 в лагерь 6100, группа Онищенко заканчивала вторую в день заброску груза из лагеря 6100 в лагерь 1 — рекорд, не повторенный позже ни одной группой.

Когда что-нибудь случается, мы пытаемся проследить связь событий и установить первопричину происшедшего. И это подчас бывает очень трудно. То, что произошло со Славой Онищенко на втором витке работы экспедиции, во время следующей серии выходов, имеет, конечно, самое различное объяснение, от адаптационных способностей организма Славы до личных качеств руководителя экспедиции, но в немалой степени срыв Онищенко был связан и с тем, что происходило сейчас, во время первой серии забросок.

Итак, 26 марта и для группы Иванова настала очередь идти вверх с заданием найти путь и обработать маршрут выше лагеря 1. Каждый участник при выходе из базового лагеря взял заброску — груз для верхних лагерей, масса рюкзака у каждого была 16-18 килограммов.

В тот же день, только несколько позже, вышли и шерпы с грузом, масса заброски на каждого — 16 килограммов. К ледопаду еще не привыкли, слишком непрочными кажутся ледовые глыбы под ногами, слишком угрожающе нависают над головой ледовые башни, слишком широкие трещины в ледопаде. Ребята начинают улучшать дорогу. Дополнительно положили через трещины две лестницы и переставили одну трёхсекционную лестницу в верхней части ледопада. Большую помощь в улучшении дороги в верхней части ледопада оказала группа Мысловского, которая в этот день спускалась из лагеря 1. Группа Иванова в промежуточный лагерь пришла поздно. К вечеру стала портиться погода. Овчинников не советовал идти дальше, однако промежуточный лагерь не был оборудован для нормальной жизни, даже место для сна в палатке приходилось отвоевывать у рационов питания и снаряжения, сваленных там кучей. Возникло предложение спуститься в базовый лагерь для ночевки, но свежие воспоминания об эмоциональной дороге через ледопад удержали от спуска и группа провела не слишком комфортабельную ночь в тесных палатках. На следующий день за 4 часа с большим трудом добрались до лагеря 1, сказывалась недостаточная акклиматизация.

Лагерь 1 находился непосредственно под юго-западным склоном Эвереста. Группе Иванова выпала честь первой начать прохождение маршрута. Из лагеря 1 вышли в 9.30, поднялись к бергшрунду, который преодолели по снежному мосту, и в 10.30 был забит первый скальный крюк. Сделал это Сергей Бершов. Нижняя часть маршрута представляла собой заглаженные скалы типа бараньих лбов, которые выше сменились сильно разрушенными сланцами.

Бершов в связке с Туркевичем прошли за первый день 15 верёвок, закрепив их в виде перил на скалах, и закончили работу в 17.00. Все верёвки заранее были разрезаны на куски длиною 45 метров, таким образом, альпинисты поднялись вверх примерно на 300-350 метров. Ставить лагерь 2 предполагалось на высоте 7200-7300 метров, но до этой высоты не дошли 300—400 метров — это примерно столько же, сколько прошли за этот день. На 14-й верёвке было место для палатки, однако для лагеря — низко и не безопасно.

Накануне группа Онищенко, выйдя из базового лагеря в 6.00 уже в 11.00 была в лагере 6100, а на следующий день сделали заброску в лагерь 1. Перед выходом Онищенко на утренней связи запросил Иванова, какое снаряжение тому нужно прежде всего в лагере 1, и Иванов ответил: «Ничего не нужно, у нас всё есть. Берите для забросок любой груз». Группа Онищенко взяла продукты и кислородные баллоны.

Этот день был ясный, солнечный, и в Западном цирке, который еще называют Долиной безмолвия, было жарко. Идти с грузом было очень тяжело, и группа Онищенко пришла в лагерь 1 к 13.00. Расположились отдыхать. В 14.00 проходила дневная связь, и ребята услышали разговор Иванова с базой.

База (Е.И. Тамм): Группа 2, где находитесь, каковы ваши планы?

Иванов: Прошли вверх 11 верёвок, до конца дня пройдем еще 4-5 верёвок.

— Молодцы. Где можно поставить лагерь 2?

— До лагеря 2 еще далеко, еще столько же, если не больше.

— Значит, завтра продолжите обработку маршрута и постараетесь дойти до места лагеря 2.

— Нет, завтра мы работать не можем, у нас нет верёвок. Будем спускаться. Нет смысла тратить целый день, чтобы навесить 4-5, верёвок, которые у нас останутся.

Слава Онищенко посмотрел на своих товарищей.

— Вы слышали? Мы не знали, что им нужны верёвки, утром Иванов сказал, что у них все есть. И мы принесли продукты и кислород. А теперь из-за нас может сорваться установка лагеря 2.

— Ясно, Слава. Выходим, — ответил Юра Голодов. Ребята собрались, спустились в лагерь 6100, нагрузились веревками и другим снаряжением и до вечерней связи второй раз за день добрались до палаток лагеря 1, где их уже ждала группа Иванова. На вечерней связи Евгений Игоревич Тамм узнал, что проблема верёвок решена.

— Значит, завтра выходите? И поставите лагерь 2?

— Нет, — отвечает Иванов.— Мы все равно завтра вверх не пойдем. Это будет четвертый день предельной работы, это может выбить нас из колеи.

Иванов на утро собрался и спустился в базовый лагерь. А группа Онищенко на следующий день вышла на стену, чтобы продолжить обработку маршрута и выбрать площадки для лагеря 2. Первой шла связка Онищенко—Хомутов с веревками и крючьями, а за ними несли по 20 килограммов груза Голодов и Москальцов. Поднялись по готовым перилам (15 верёвок) и прошли вверх, закрепив еще 6 перильных верёвок, но площадки для палаток не было. Погода ухудшилась, и альпинисты вернулись в лагерь 1, откуда на следующий день спустились в базовый лагерь.

По принятой в альпинизме практике после каждого выхода групп устраиваются разборы выходов, на которых делается анализ проведенной работы, и вырабатываются рекомендации. На разборах 29 и 31 марта стояли отчеты Иванова и Онищенко.

Первые выходы показали отсутствие диспетчерской службы в экспедиции, никто не мог с точностью сказать, какой груз, где и в каком количестве находится, хотя Б. Романову, несущему ответственность за это, все казалось нормальным.

Он заявил на разборе: «В общих чертах нам известно, что где находится, а конкретно мы, конечно, знать не сможем».

Е.И. Тамм вовремя рассмотрел угрозу дезорганизации работы экспедиции и взял на себя функции диспетчера. 

В день спуска четвертой группы в базовый лагерь 30 марта наверх вышла группа Мысловского, начиная второй виток эверестской спирали.

Пребывание на высоте — 5 дней. Мысловскому была поставлена задача определить место и поставить лагерь 2, а также занести грузы в лагерь 2,чтобы обеспечить прохождение и обработку маршрута от лагеря 2 до лагеря 3 по сути, доделать работу первой серии выходов. Предыдущие группы прошли 21 веревку, но места для палаток не нашли.

Выполнение главной задачи второго витка — прохождение маршрута от лагеря 2 до лагеря 3 — ложилось на группу Валиева.

Вместе с четверкой Мысловского наверх пошел А. Г. Овчинников. Группа в тот же день поднялась в лагерь 6500. Там уже стояла большая палатка «Зима», кемпинг и высотная палатка. Группа остановилась в «Зиме», в ней просторно, уютно.

На вечерней связи с лагерем 1 Мысловский спрашивает:

— Кононов далеко?

— Нет. Рядом.

— Послушай, Юра, что это такое — излившаяся магматическая порода?

— Ну, липарит, — говорю я первое, что приходит на ум. — Возможно, диабаз, если черного цвета. А какого цвета ваша порода?

— Начинается на «Т» — 6 букв.

— Туффит, — выпаливаю я.

— Кажется, подходит. Спасибо. Да, подошло. СК (связь кончаю), до завтра.

Мысловский привез пачку кроссвордов («Мама целый год для меня собирала») и регулярно брал их с собой на восхождение.

Выше лагеря 1 группа разделилась: вперед ушли В. Балыбердин и В. Шопин с целью найти место для лагеря 2, а Мысловский и Чёрный несли грузы по перильным веревкам, масса рюкзаков была по 15 килограммов каждый.

Первая двойка вышла из лагеря 1 в 9.30 и быстро пошла по перилам вверх. Вторая двойка долго собиралась, сортировала груз и вышла вверх в 11.30. Естественно, за оставшееся время они не смогли подняться до конца перил и остановились на конце 14-й верёвки, где имелось некое подобие площадки. Пришлось поработать по расчистке площадки от камней. Поднялся сильный ветер. Мысловский и Чёрный развернули палатку, но закрепить её не могли из-за сильного ветра. Сели ждать ребят, которые уже начали спуск, найдя место для лагеря. Балыбердину и Шопину пришлось для этого хорошо поработать, они закрепили еще 8 верёвок, пока дошли (около 16.00) до площадки, более или менее подходящей для установки двух палаток. Высота по альтиметру — 7340 метров. Оставили верёвки, крючья и карабины и стали спускаться вниз. Собрались вместе на 14-й верёвке. Оказалось, палатка не была проверена, не хватало стоек для каркаса, палатку смогли поставить лишь вчетвером. Кому оставаться ночевать в палатке? Палатка была поставлена в очень неудобном, даже камнеопасном месте и поместиться в ней в лучшем случае могло только двое. Если вернется в лагерь 1 двойка Мысловский — Чёрный, то на следующий день им надо будет с грузом пройти весь путь лагеря 1 до лагеря 2 (7350 м) — 29 верёвок, что, вероятно, практически невыполнимо, судя по сегодняшнему дню, а для двух Володь, более молодых и сильных, слишком легкий будет следующий день, если они останутся ночевать и потом поднимут груз только от 14-й верёвки до лагеря 2. Мысловский принял решение оставаться в палатке на ночь вдвоем с Чёрным, а Володи спустились в лагерь 1. На следующий день Мысловский и Чёрный в 12.00 дня были со своим грузом на месте лагеря 2, до 15.00 они делали площадку, а затем спустились в лагерь 1. При спуске встретили Балыбердина и Шопина, которые с полной выкладкой поднимались к лагерю 2, туда они пришли в 16.00 и остались ночевать. Предстоял еще один день забросок. В лагере 1 уже была группа Валиева, они вышли раньше, за ними — Мысловский, Чёрный и Овчинников. Группа Валиева поднималась очень медленно, Мысловский и Чёрный плелись за ними, устраивать на перилах гонки с грузом было ни к чему, они просто решили идти до 16.00, а потом спускаться, оставив грузы на перильной верёвке. Шедший впереди Чёрный к 16.00 дошел до 24-й верёвки, где и оставил груз. Мысловский был в это время на 1-2 верёвки ниже. Вдвоем они спустились в лагерь 1. Овчинников спустился раньше, он донес 5 верёвок до 14-й верёвки. Таким образом, лагерь 2 был практически обеспечен необходимым грузом для работы групп выше.

Однако не всегда удавалось выполнить намеченную дневную программу. Позже на разборе было отмечено, что это происходило из-за поздних выходов из лагеря 1. Выходить надо не позже 9.00. Шопин считал даже, что не позже 7.30, чтобы заканчивать работу к 14.00, а не в 18-19.00 (если бы он знал, что скоро рабочий день некоторых участников будет заканчиваться в 22-23.00). Е.И. Тамм не согласился с ранним окончанием.

— Работать надо дольше, — сказал он, — так как все равно на высоте не отдыхаешь.

Замечание Балыбердина на разборе, что логично было бы, если бы их двойка осталась ночевать на 14-й верёвке, а не шла вниз в лагерь 1, говорит только о большой усталости спортсменов, вызванной высокими темпами восхождения, тяжелыми рюкзаками, непогодой и, возможно, еще не полной акклиматизацией.

Итак, группа Валиева выполняла основную задачу второго выхода: найти путь и обработать маршрут до лагеря 3. Положение следующего по высоте лагеря определялось временем, необходимым хорошо акклиматизированной группе подняться к нему с грузом и в тот же день спуститься. Группа Валиева из лагеря 1 также не смогла выйти рано, они вышли около 10.00 (Мысловский и Чёрный вышли еще позже их!). Шли медленно, потому что не рассчитали свои силы и перегрузились, имея рюкзаки по 20 кг каждый. Однако засветло пришли в лагерь 2, с собой принесли 17 верёвок и до темноты успели поставить вторую палатку.

На вечерней связи Тамм спросил Валиева:

— Какие планы на завтра, какие прогнозы, как вам нравится в лагере 2,что у вас есть? Что нужно в первую очередь поднести?

Валиев ответил:

— Здесь нам все нравится, за исключением установки палаток. У нас всё есть. Завтра начинаем обработку стены. Если завтра будут подходить с грузом, пусть несут продукты, бензин, ребята сами это знают.

— Место для приема груза там есть? Или надо будет той группе, которая подойдет, работать?

— В лагере очень много работы. Во-первых, вторую палатку мы поставили прямо на тропе, то есть на перильном углу. И, видимо, надо будет еще кое-что сделать, если у них будет желание.

— Понял вас. Не только по желанию, обязательно надо будет поработать. Как завтра планируем? Двойка начнет обработку, двойка займется лагерем? Или хотите вчетвером работать?

— Я думаю, нет необходимости вчетвером работать. Завтра посмотрим. Главное, погода. СК, до завтра.

Из лагеря 1 раздался голос Овчинникова:

— Женя, Женя, не уходи со связи, не уходи.

Тамм:

— Да, Толя, я слушаю тебя. Приём.

Овчинников:

— Я относительно завтрашнего дня. В общем, ребята (группы Мысловского — Ю.К.) устали достаточно. Двойка Балыбердин — Шопин работала позавчера 10 часов, вчера у них тоже был трудный день. Эдик Мысловский и Коля Чёрный вчера очень поздно пришли и сегодня они колебались, то ли выходить, то ли не выходить. Мне кажется, завтра они захотят спуститься в базовый лагерь. Какое твое мнение? Приём.

Тамм:

— Конечно, я не настаиваю на том, чтобы они остались. Решайте на месте. Если считаете, что нужно возвращаться, возвращайтесь. Перерабатывать сейчас не нужно.

В последнем совете был весь Тамм. Когда обсуждался вопрос, продолжать ли работу на маршруте, Тамм всегда подчеркивал два момента: первый — принимать решение самой группе на месте и второй — не доводить себя до крайности, оставлять запас сил.

Путь к месту лагеря 3 наметили левее скального кулуара, затем переход на скалы, ведущие под «птицу» — широкую снежную полку. В первый день двойка Валиев — Хрищатый навесила 10 верёвок на скалах средней категории трудности, на одну веревку забивали всего 2-3 крюка. В это время С. Чепчев подносил верёвки, а шерп Наванг спустился на 5 верёвок ниже лагеря 2 и забрал продукты, оставленные накануне Чёрным на 24-й перильной верёвке.

Дневную связь в 14.00 4 апреля Валиев проводил прямо с маршрута, он даже опоздал выйти в эфир на несколько минут.

— Извините за опоздание, — сказал он запыхавшимся, прерывистым голосом. — Тут надо было закрепиться хоть чуть-чуть.

Тамм:

— Поняли. Поняли. Мы так и думали, что вам не до связи. Как дела? Как идут дела? Приём.

Валиев:

— Мы находимся у основания стены. В левой части стены над лагерем 2. Прошли 6 верёвок. Скалы в основном второй — третьей категории трудности.

— Как в смысле опасности на маршруте?

— Идем по борту кулуара. Камни до нас не долетают. Дальше рельеф становится сложнее — это одно. И пока неясен региональный путь — это второе. Если мы наберемся храбрости и полезем в кулуар, то сегодня же сможем дойти до снежной полки. Но молотит там довольно прилично.

— Поняли тебя. Сейчас работайте, а в вечернюю связь уточним, что у вас получается и какая перспектива. Какие еще вопросы к нам?

— Веревки нужны. Веревки и крючья, и как можно быстрее в лагерь 2.

— Понял тебя. Это мы организуем, — заверил Тамм.

Утром 4 апреля первый вызов группы Валиева. Тамм:

— Группа 3, группа 3, вызывает База. Приём.

Всегда, когда на маршруте находилось несколько групп, перекличку с лагерями начинали с самого верхнего. Валиев:

— Доброе утро, Евгений Игоревич, мы на приёме.

— Здравствуй, Казбек, доброе утро. Привет всем ребятам. Что у вас делается, как ночь прошла? Приём.

Утренние приветствия и вопрос: «Как ночь прошла» были традиционными. И это не только вежливость. Ночь определяла день.

Валиев:

— Ночь прошла нормально. Сейчас выходим по перилам.

Тамм:

— Вдвоем выходите или четверкой? Палатку будете брать?

— Планы, значит, такие. Сейчас мы с Валерой Хрищатым выходим с веревками и крючьями и будем продолжать обрабатывать маршрут. К 16.00 Серёжа Чепчев и Наванг поднесут палатку и прочее оборудование. По возможности, мы установим там палатку и будем ночевать.

— Понял вас. Что есть к Базе? Приём.

— К Базе особенного ничего нет. Прошу передать Иванову, чтобы он захватил нам побольше сахара. И еще одна просьба. Сейчас мы начнем движение по перилам. Очень много живых камней. Прямо сплошная осыпь. Поэтому прошу группу Иванова все время поглядывать наверх, прикрываться выступами, потому что камни летят без конца.

После ночевки в лагере 2 первая двойка продолжила обработку маршрута, затратив всего два с половиной часа на подъем по 10 закрепленным накануне веревкам. Скалы стали более крутыми, темп лазания уменьшился, и за второй день было закреплено всего 5 верёвок. Решили на один день продлить обработку маршрута. Чтобы не спускаться на ночь далеко вниз (15 верёвок), шедшие ниже Чепчев и Лаванг установили палатку на площадке в конце 12-й перильной верёвки.

— По альтиметру вы привязались? Какая высота? — запросил Тамм Валиева.

— Альтиметр показывает превышение в 310 метров над лагерем 2. Вероятно, по перепаду высоты, по протяженности маршрута и сложности скал целесообразно будет поставить лагерь 3 выше на 2-3 верёвки, где-то в верхней части снежной полки. Так смотрится снизу.

— Я тебе уже говорил, когда вы уходили, вам важно оценить, чтобы по обработанному маршруту был дневной переход акклиматизированной группы. Вот так и решайте. А сейчас вы находитесь где-то в районе высоты 7700. И если завтра немного подниметесь, то это будет 7800. Так?

— Да, в этом примерно разрезе.

В этот день группа Валиева положила начало непрерывной серии высотных рекордов советских альпинистов. Палатка на 12-й верёвке выше лагеря 2 была на высоте примерно 7600 метров — это выше, чем наивысшая точка Советского Союза пик Коммунизма (7495 м). Предполагалось, что в палатке проведет ночь первая двойка, чтобы с утра, не теряя времени, продолжить обработку маршрута. Но Чепчев и Наванг сильно устали, и опасаясь, что на следующий день не смогут подняться сюда еще раз, решили ночевать вместе с первой двойкой. Однако когда они собрались в палатке вчетвером, оказалось, что имеется всего два спальных мешка. Валиев и Хрищатый сняли с себя пуховые костюмы и отдали товарищам, которые легли посередине палатки. Никто не жаловался на холод.

На следующий день по сложным скалам ребята прошли еще две верёвки, но до снежной полки, где предполагалось организовать лагерь 3, не дошли.

Валиев на дневной связи сказал:

— У нас здесь ничего нет. Веревок нет, бензина нет, продуктов почти нет. Поэтому на конце перил оставили одну палатку, два спальных мешка «Салева», два каремата и кузницу. Начинаем спуск.

На очередную заброску В. Иванов уже из базового лагеря ушел обиженный и недовольный. По плану его группе необходимо было выполнять довольно изнурительную, но крайне нужную работу — в течение трех дней проводить заброски груза из лагеря 1 в лагерь 2. На предыдущем выходе группа Иванова поднималась, обрабатывая маршрут, примерно до высоты 7000 метров, и вновь должна была работать не на максимальных высотах, в пределах 6500-7350 метров, со спуском на ночь в лагерь. Иванов решил, что группа не получит достаточной акклиматизации, если не проведет хотя бы одну ночь в лагере 2, и обратился к Тамму за разрешением иметь ночевку в этом лагере. Тамм, как обычно, взвесил все «за» и «против» и ответил, что группа Иванова не может провести там ночь, не будет места в палатках, потому что наши заняты группой Валиева, которой на смену шла группа Онищенко. Овчинников вообще считал, что вполне достаточно для активной акклиматизации ночевка на высоте 6500 метров в. сочетании с подъемом на 7350 метров. Исследованиями советских врачей установлено, что процесс активной акклиматизации начинается выше 4000 метров и не обязательно для преодоления какой-то высоты ночевать на этой же высоте.

В первый же день группа Иванова работала в ледопаде. Подвижки льда опять изменили конфигурацию ледопада, кое-где лестницы упали, а кое-где были деформированы, в некоторых местах открылись новые трещины.

В 10.00 3 апреля на утренней связи Иванов взволнованно говорил:

— Находимся возле первой трещины. Ледопад в очень плохом состоянии. Спускается группа Мысловского, первые уже к нам подошли. Сейчас будем решать, что делать. Наверное, нужно будет перевешивать все. Потому что в первой трещине не сегодня-завтра, а может быть и через час все рухнет, могут быть жертвы. Как поняли? Приём.

Тамм в свойственной ему манере ответил:

— Хорошо. Действуйте по обстановке.

На ледопаде альпинисты подошли к месту, где они были несколько дней назад, и увидели, что произошли огромные изменения, как будто здесь было землетрясение. На большой площади, проходящей поперек ледопада, башни и ледовые стены, под которыми они недавно проходили, лежали в виде разбитых ледовых обломков. Значительная часть ледовой стены нависала над трещиной, но невозможно было предсказать, когда она упадет.

Во время дневной связи голос Иванова звучал удовлетворенно:

— На ледопаде кончили работать давно. Мы спешили скорей выйти оттуда. Все повесили на более крутое, но более безопасное место. Сидим в промежуточном лагере, отдыхаем. Ждем, пока солнце станет меньше печь. И тогда пойдем вверх.

Солнце зашло на гребень Нуптзе, и они по холодку к вечеру пришли в лагерь 1.

Здесь Серёжа Ефимов догнал свою группу. Но идти сразу на заброски в лагерь 2 рискованно, ведь для него это первый выход на высоту. Поэтому решено, что Ефимов вместе со своей группой дойдет до лагеря 1 и там останется для акклиматизации.

Ефимов в составе группы Иванова поднялся в лагерь 1. В то время в промежуточном лагере находился один Хута Хергиани, который накануне поднялся туда вместе с Эриком Ильинским, но Ильинский съел что-то острое и неважно себя чувствовал. Он спустился вместе с шерпами в базовый лагерь. Хута Хергиани присоединился к группе Иванова и поднялся в лагерь 1. Ефимов и Хергиани приводили в порядок лагерь, не участвуя в забросках.

В первый день забросок взяли рюкзаки по 10-12 килограммов и по дороге подобрали оставленный раньше груз на 14-й верёвке и выше (груз Мысловского). Во второй день работы вверх пошли две группы: Иванова и Онищенко, а также Ефимов и Хергиани. На перильных веревках между лагерем 1 и лагерем 2 сразу поднималось 10 человек, это не совсем удобно. Рюкзаки и на этот раз были по 10-12 килограммов.

На третий день была очень плохая погода, но четверка Иванова, взяв по 10 килограммов груза, поднялась еще раз в лагерь 2, в котором была группа Онищенко. Из-за сильного ветра и снегопада они не смогли выйти на маршрут.

6 апреля в лагере 1 возник пожар. Шерп при свете газовой горелки стал заправлять примус. Вспыхнула банка с бензином. Иванов накрыл её спальным мешком, потушил. А шерп выбросил горящий примус на рядом стоящую палатку «Зима». Огонь прожег дыру в крыше. Начала тлеть упаковка кислородных баллонов. Иванов и Ильинский кинулись туда и потушили огонь.

В этот же день из базового лагеря вышли девять шерпов. С ними вместе был Ильинский, он немного оправился после своего недомогания. Ильинский взял на себя функции коменданта промежуточного лагеря и лагеря 1. Возникшая в первые дни неразбериха с комплектацией высотных лагерей все еще сильно сказывалась: в лагере 1 нет продуктов, в лагере 2 всего два спальных мешка, палатки не проверены и не укомплектованы. Это вызывает справедливые нарекания участников.

Иванов, Ефимов и Туркевич единодушно заявили, что, не переночевав в лагере 2 на высоте 7350 метров, они не получили акклиматизацию для этой высоты.

В то же время участники экспедиции подвергли резкой критике поведение Иванова как руководителя группы. Евгению Игоревичу Тамму пришлось призвать всех к сплочению и дружбе.

Координация движения грузов в верхние лагеря поручена Ильинскому. Первое серьезное задание для него — организация работы группы шерпов. Предполагается, что четыре или пять шерпов останутся в промежуточном лагере и будут транспортировать груз от промежуточного лагеря к лагерю 1, а другая четверка — от лагеря 1 к лагерю 2.

4 апреля в лагере 1 встретились группы Иванова и Онищенко и на следующий день начали подъем к лагерю 2. Они растянулись по всем веревкам на стене как разноцветная гирлянда. Все вышли наверх, включая Ефимова и Хергиани. Ильинский в это время вел группу шерпов через ледопад.

О том, что в лагере 2 не хватает двух спальных мешков, Онищенко узнал поздно, когда группа была на перилах между лагерями, ему сказал об этом Иванов. Скажи Иванов об этом в лагере 1 до выхода группы, взяли бы два спальных мешка из имеющихся в лагере, и никаких проблем. Распределение снаряжения по лагерям — главная задача диспетчера, но Тамм не успел еще на ходу перехватить все нити запущенного учёта.

Слава Онищенко не представлял себе, как двое будут ночевать на высоте 7350 метров без спальных мешков. Вопрос Иванова на перилах: «А вы хоть знаете, что в лагере 2 нет мешков?» ошеломил Славу.

«Что делать? Вернуться за мешками? Слишком далеко уже ушли, сегодня не успеть подняться второй раз. Спуститься и остаться в лагере 1, чтобы завтра подняться в лагерь 2 со спальными мешками? Будет потерян рабочий день. Что делать?»

Слава Онищенко вызывает по рации Валиева, который заканчивает обработку маршрута и должен спускаться сегодня вниз.

— Казбек, у меня к тебе такой вопрос. Почему в лагере 2 только два «Салева»? Где еще два? — начал Онищенко дипломатический разговор.

Валиев ответил, что они оборудовали выше лагеря 2 временную ночевку для двоих и занесли туда палатку и два «Салева». И в двух «Салева» с пуховками они ночевали там вчетвером. Онищенко формулирует свою просьбу:

—  Казбек, тогда я тебя попрошу, возьми эти два «Салева» с собой в лагерь 2.

—  У вас, что, не хватает там двух «Салева»?

—  Я тебе потом все объясню, ладно. Возьми два мешка, которые наверху, вниз. А мы потом их опять поднимем.

Казбек Валиев рад помочь товарищу, но не может он как-то сразу смириться с мыслью, что обеспечение лагеря производится сверху, куда с таким трудом затаскивается груз. Он говорит:

— Вообще, Слава, это большой труд был, затащить сюда два «Салева». У меня просто рука не поднимается унести их вниз. В лагере 2 должны быть два «Салева», палатка и два каремата. Мы, вероятно, не будем ночевать там, пойдем ниже. Какие у вас возможности для ночевки?

За время затянувшегося разговора Онищенко потихоньку остыл, успокоился, ссылка Валиева на ночевку вчетвером с двумя спальными мешками на гораздо большей высоте — 7600 метров упростила ситуацию, казавшуюся до того катастрофической, и он ответил:

— Ну ладно. Тогда оставь те два «Салева» наверху, раз тут два есть, мы как-нибудь перебудем. Давай кончать связь. До встречи. А то у нас холодно, у вас, наверное, тоже.

Тамм, слушавший этот разговор, тут же на него отреагировал:

— Ильинский, Ильинский, что есть в лагере 1, сколько свободных спальных мешков?

— Здесь есть два свободных спальных мешка «Салева».

— Отлично. Как я понял, трое шерпов завтра работают от лагеря 1 до лагеря 2.

— Да, правильно поняли. И я понял. Завтра с первой партией отправить в лагерь 2 два «Салева».

— Совершенно верно. СК, до завтра.

Четверка Онищенко поднялась в лагерь 2 к 16.00 и первым делом поставила вторую палатку. Группа Валиева уже была готова к дальнейшему спуску из лагеря, в 17.00 они ушли вниз. Ночь провели вчетвером в одной палатке, Юра Голодов и Онищенко спали без мешков, в пуховых костюмах, ноги они засунули в рюкзак, а с боков грели ребята. Ночью поднялся сильный ветер и пошел снег.

Белый неосязаемый порошок проникал всюду, и через несколько часов в палатке все было занесено снегом. Шлемы были натянуты на глаза, мешки застегнуты под горло, все лежали неподвижно и только надрывный кашель слышался в разных углах палатки. Появились тревожные мысли, что если выпадет много снега, то скалы станут непроходимыми, можно опоздать и не успеть выйти на вершину до муссонов. Временами возникала надежда, что кошмар скоро закончится, скоро будет солнце и не все шансы на восхождение потеряны. Желание идти, вверх оставалось, но нужна была воля, чтобы не потерять его.

Прошла ночь, и тусклый дневной свет просочился через стенки палатки. Свежий пылевидный снег крутился в бесконечных вихрях, идущих с юго-запада. Можно было слышать гудение склонов Эвереста. Завалило вторую палатку лагеря. На дневной связи Онищенко говорил с трудом, с придыханием. Он сказал, что скалы в снегу, надо восстановить палатку, и они, по-видимому, не смогут пойти вверх. Тамм не отреагировал на дыхание Онищенко и вел с ним сугубо деловой разговор. Был еще один нюанс разговора, который должен был бы насторожить чуткого собеседника. После выяснения самочувствия и настроения Тамм сказал:

— Понял тебя. Будем надеяться, что завтра рабочий день будет. Что еще есть к Базе? Вам всем ребята передают привет.

— Спасибо. Всем вам мы тоже передаем привет. СК, до завтра.

— СК, до 18.00, Слава. СК, до 18.00.

Но Онищенко тут же отключился, не отзываясь на наши вызовы. Странным было прекращение Славой связи «до завтра», хотя должна была быть еще обязательная вечерняя связь в 18.00. В моей альпинистской практике в Безенги на Кавказе был аналогичный случай, когда руководитель группы, лежа в спальном мешке, как выяснилось позже, с воспалением легких, тоже сказал на утренней связи: «СК, до завтра», а ночью умер. Вероятно, находясь в тяжелом состоянии, когда трудно не только говорить, но и думать, человек хочет получить более продолжительный отдых, забыться, уснуть и прекращает разговор на более длительный срок — «до завтра». Никто, конечно, слушая такого рода «оговорки», не думает о серьезности положения, тем более, когда говорит руководитель группы. Нужно иметь большую смелость и не бояться быть обвиненным в паникерстве, чтобы взять из рук руководителя группы микрофон и поделиться своими опасениями. И мы тогда, в Безенги, молча стояли вокруг своего руководителя, скованные субординацией. Не решились сказать правду Тамму и участники группы Онищенко. А кто скажет? Ведь в группе нет заместителя руководителя. Да и я, сидя на связи рядом с Таммом, ничего не сказал ему о своих подозрениях. Да и были ли подозрения? На высоте у всех садился голос, прерывалось дыхание, все кашляли. Правда, Эдик Мысловский, когда услышал через два дня о болезни Онищенко по рации (он шел на очередную заброску), тут же сказал:

— Я понял это еще вчера, потому что Слава, когда выходил на связь, немножко сипел, а потом выходил только Хомутов. Я понял, что он плохо себя чувствует.

На вечернюю связь вышел Валерий Хомутов. Тамм:

— Валера, расскажите, какая у вас ситуация.

— Ситуация такова: целый день ветер, позёмка. Отсиживаемся в палатках. Сегодня нельзя было даже нос высунуть. Очень плохо было.

Тамм:

— Считаю, что если на следующий день опять будет непогода, то отсиживаться нет смысла. На случай рабочей погоды целесообразно, по-видимому, поставить лагерь 3 на две-три верёвки выше конца перил, навешенных группой Валиева, то есть выше 17-й верёвки. Но повторяю еще раз, на месте решайте сами. Решайте сами на месте и в плохую погоду не ходите. Используйте обязательно кислород. СК, до завтра, до 8.30.

7 апреля, 8.30. Тамм:

— Группа 4, группа Онищенко, База вызывает. Приём.

Хомутов:

— Доброе утро, Евгений Игоревич.

— Доброе утро. Как ночь прошла?

— Ночь прошла сносно. Экспериментировали с кислородом. Поскольку мы в разных палатках, то «скушали» два баллона. Но вообще-то переход от кислорода к нормальной жизни не очень приятен. Маски замерзают. В общем, льда много. И лучше кислородом пользоваться на больших высотах.

— Понял тебя. Вы с ночными масками были? Или с большими?

— Слава был с большой, я — с ночной. Ночная в общем-то обмерзает. Образуется лед. Хочется её вообще выбросить и спать без ничего.

— Понял тебя, понял. Ладно. Думаю, все с практикой придет. Значит, погода ходовая? По-видимому, будете выходить? Рекомендации все вам даны. Представляется целесообразным перетащить еще на 2-3 верёвки к гребню лагерь, ближе к тому месту, где оставили все заброски валиевцы, то есть 17-ю веревку продолжать еще тремя веревками. Как понял? Приём.

— Понял, Евгений Игоревич. Сейчас мы будем готовить завтрак. Немножко солнышко нас обогреет, будем питаться. Тут еще страшный ветер, и я думаю, солнце и ветер — они дадут какую-то среднюю погоду.

— Будем надеяться, Валера, будем надеяться.

Разговор перешел к необходимости принести в лагерь 2 запасную стойку для палатки. И в заключение Тамм задал традиционный вопрос:

— Что еще есть у вас к Базе, Валера, что есть к Базе?

Хомутов ответил:

— К Базе ничего нет. Я хотел выяснить, вы все время теперь на приёме? Ну, если будет какая-то ситуация, близкая к критической, чтобы мы могли проинформировать вас. Как поняли? Приём.

— Да, все время станция на приёме, все время на приёме.

— Понял. Следующая связь в 14.00. Вот и весь разговор.

После вчерашней дневной связи не появляется в эфире голос Онищенко, связь с Базой ведет один из участников, который вдруг упоминает ситуацию, близкую к критической, и как хочется, чтобы было непрерывное продвижение вверх, чтобы не было сбоев в работе, а ведь уже возникло серьезное отставание в графике: не поставлен лагерь 3, очень мало груза занесено в лагерь 2. Наверху все нормально, все нормально, ведь нет нечего тревожного в сообщениях Хомутова, и ситуацию, близкую к критической, он упомянул вскользь, скорее, теоретически. Зачем гадать, надо решать массу неотложных проблем, ведь самое сложное еще впереди.

Но в лагере 2 находятся опытные высотники, и они понимают, что у Славы Онищенко — горная болезнь. Будь на месте Славы любой другой участник, не было бы никаких проблем: немедленно спустили бы его вниз, в лагерь 1, а если бы и там он чувствовал себя плохо, то и в базовый лагерь. И даже не отрывая других членов группы от выполнения задания: ежедневно из лагеря 1 в лагерь 2 поднимается с грузом группа Иванова, были они в лагере 2 и в день непогоды, из-за которой отсиживалась в палатках группа Онищенко; в лагере 1 находится Е. Ильинский, который мог помочь Славе спуститься вниз, если бы возникла в этом необходимость. Вот именно, если бы возникла необходимость. Но кто мог сказать, особенно в первый день, что состояние Онищенко настолько серьезно и его необходимо спускать? И года не прошло, как Онищенко был на пике Коммунизма (7495 м), всего неделю назад он поднимался с грузом почти до лагеря 2, а перед этим совершил две ходки в один день из промежуточного в лагерь 1. И в лагере 2 он, не умирает, он говорит о выходе наверх с грузом, он проводит связь, он — руководитель группы и не просит никого о помощи и никому не поручает заменить его. Всем известна огромная физическая сила и выносливость Славы, наконец, он — спортивный врач и вполне мог бы объективно оценить свое состояние.

Накануне Валиев дал консультацию Хомутову по раскладке времени при подъеме выше лагеря 2 и характеру маршрута. Хомутов знал, что до конца перил всего 3,5-4 часа хода, и на следующий день ребята ждут Онищенко, который заявил, что он тоже понесет груз. Немножко еще полежит и пойдет. Ждали до часу дня. Голодов и Москальцов решили больше не ждать и с грузом пошли вверх. Слава Онищенко, наконец, зашевелился, начал одеваться к выходу. Подошло время дневной связи — 14.00. Тамм:

— Группа Онищенко, ответьте Базе.

Хомутов:

— Группа Онищенко на связи. Как меня слышите?

— Валера, добрый день. Отлично слышу, слышимость прекрасная. Ну, что там у вас, докладывайте.

— Находимся мы не очень высоко. В 12.50 ушла первая двойка: Голодов и Москальцов. Взяли верёвки, крючья и два «Салева». С целью просмотреть маршрут выше обработанного и попытаться обозначить лагерь 3. Мы со Славой тут. Нас завалило ночью. Мы поправили палатки, сейчас тоже дождались связи и выходим. Как поняли? Приём.

— Понял вас, понял. Значит, вы сегодня, возможно, будете ночевать в лагере 3?

— Возможно. Продукты питания мы взяли. Палатку тоже взяли. Так что посмотрим по ситуации, Евгений Игоревич. Как поняли? Приём.

— Понял. Понял хорошо. Тогда, если у вас ничего нет, не буду задерживать. СК, до 18.00. Станция у нас на приёме.

Пока Хомутов проводил связь, Слава Онищенко опять впал в забытье с ботинком в руке.

— Слава, ты лучше оставайся в палатке, — сказал ему Хомутов, — а я пойду сам.

Слава, ни слова не говоря, отложил ботинок к стенке палатки, залез поглубже в спальный мешок и надвинул глубоко на глаза шерстяной шлем. Хомутов начал подниматься по перилам, первая двойка была уже далеко вверху. Хомутов поднялся на 4 верёвки, закрепил на крюк палатку, которую нес с собой, и спустился обратно в лагерь. Стало ясно, что Слава заболел всерьез, нельзя его оставлять одного надолго.

— Слава, тебе надо идти вниз. Собирайся, я иду с тобой, — заявил ему Хомутов.

— Нет, Валера, — возразил Онищенко. — Спускаться надо всем вместе.

— Хорошо, обождем ребят.

В 18.30 спустились Голодов и Москальцов. Состояние Онищенко ухудшалось. Он не понимал вопросов, был апатичен, стало ясно, что он не способен принимать решения.

Голодов надел на Онищенко кислородную маску и с этого момента до базового лагеря Онищенко дышал кислородом.

Хомутов взял рацию в свои руки, тем самым становясь старшим в группе, кто-то же должен был взять на себя ответственность за дальнейшее.

19.00. Тамм:

— Группа 4, группа 4. База вызывает. Приём.

Хомутов:

— Как меня слышите?

— Хорошо слышу, Валера. Добрый вечер. Где находитесь? Как с ветром?

— Евгений Игоревич, мы тут все вчетвером в одной палатке. Извините за небольшую задержку, мы рацию искали. Но ветер очень сильный, очень сильный, пожалуй, это основная трудность в этом мероприятии. Как поняли?

— Понял вас, что ветер очень сильный, и вы только собрались в палатке. Что успели сделать?

— Голодов и Москальцов дошли до конца перильных верёвок. Юра попробовал оценить маршрут повыше. Его мнение, что нужно в том месте, где кончается 17-я верёвка, сделать бивуак. Места там для двух палаток достаточно. И даже для трех, вот он поправляет.

— Понял вас. Хорошо. Решайте сами. Можете там ставить, в крайнем случае, можете там ставить. Завтра выходит группа Мысловского. Вы завтра работаете, если в состоянии еще, по своей программе, послезавтра начинаете спускаться из лагеря 2, а они поднимутся туда. Вы поняли про группу Мысловского и про нашу программу?

— Да, поняли, поняли. Но вообще состояние мы определим утром.

Ночью опять разыгралась метель. В лагере 1 ветер повалил все палатки. Устояла лишь одна, «Зима», и то только потому, что её прикрыла другая, сорванная с растяжек.

И только утром 8 апреля, на третий день болезни Онищенко, в базовом лагере впервые услышали о его недомогании. Хомутов выполнил это очень деликатно.

Тамм:

— Группа 4, группа Онищенко, База вызывает, приём.

Хомутов:

— А вот тут мы еле разыскали рацию. В общем, сейчас с ребятами посоветуемся, с Москальцовым и с Юрой Голодовым, может быть, организуем одну двойку наверх. Славе нужно спускаться. Как поняли?

— Понял, понял. А что со Славой?

— Да ничего страшного. Просто признаки горной болезни.

Так Хомутов совместил несовместимое: душевный покой руководства («ничего страшного») и горную болезнь на высоте более 7000 метров. Это очень страшно, когда на высоте 7350 метров горная болезнь свалила человека, причем сильнейшего, пожалуй, в экспедиции. С опозданием, но Онищенко получил кислород, который понизил его «высоту» примерно до 5000 метров — но ведь и это высота седловины Эльбруса!

Успокоительный тон Хомутова оказал влияние на Тамма.

Тамм:

— Понял тебя, понял. Хорошо. Одного его не нужно спускать. Одному ему не нужно спускаться. Как поняли? Приём.

Хомутов:

— Вот мы с ребятами посоветуемся, чтобы двойка вниз спускалась.

— Хорошо. Теперь, значит, я все время на связи, все время на связи, когда решите окончательно, тогда выйдете на связь со мной.

— Хорошо. В районе 10.00 мы выйдем на связь.

Голос у Хомутова бесцветный, говорил он медленно, как бы задумываясь над каждым словом.

В 10.00 Хомутов сообщил:

— Евгений Игоревич, мы решили спускаться вниз, потому что здесь условия очень плохие. Спускаемся все.

Тамм:

— Понял вас. А что, двойка не сможет подняться наверх и занести палатку, до конца 17-й верёвки?

— Евгений Игоревич, это занимает много времени и здесь очень холодно. Мы приняли решение спускаться вниз.

— Тогда спускайтесь. Спускайтесь вниз, — сказал Тамм упавшим голосом.

На дневной связи Хомутов передал:

— Евгений Игоревич, первая тройка уже ушла, сопровождая Славу. Очень были длительные сборы, делали ему укол. Сейчас все нормально. Я тут навожу порядок, чтобы все было чисто, уютно.

На вопрос Тамма о состоянии Онищенко Хомутов ответил:

— Сонливость, апатия, нежелание что-либо делать.

Тамм:

— А он сам контролировал, какой укол ему сделать?

— Да, Слава перещупал все ампулы и сказал, что ему нужно вколоть. Юра Голодов делал укол.

Тамм по радио ведет постоянный контроль за спуском Онищенко.

18.00 — Ильинский и Балыбердин с горячим чаем и кислородом вышли из лагеря 1 навстречу спускающейся группе. Позже вышли Мысловский и Шопин.

19.00 — по сообщению Мысловского, до палатки лагеря 1 Онищенко осталось идти 7 минут.

19.30 — Онищенко уже в палатке, состояние нормальное.

На утренней связи 9 апреля Мысловский сообщил:

— Ночь прошла нормально. Слава еще спит. Я думаю, он будет идти вниз нормально. Но хорошо бы было, если бы кто-нибудь встретил его возле лестниц на ледопаде.

Тамма волнует неясность с забросками груза по лагерям, и он просит Хомутова дать список снаряжения в лагере 2.

Через час Ильинский связался с базовым лагерем и дал последние сведения о снаряжении в лагере 1.

Инвентаризация лагерей закончилась. С этого момента Тамм регистрировал движение грузов, начиная со склада базового до лагеря и выше. На каждый лагерь была заведена отдельная карточка. Перемещение груза по маршруту находилось под контролем.

К двум часам дня Онищенко спустился в промежуточный лагерь 6100. Навстречу ему под верхние лестницы в ледопаде вышли Тамм, Романов и Трощиненко. Голодов просит к микрофону врача Орловского. Свет Петрович с утра не отходит от рации.

Голодов:

— Свет Петрович, добрый день. Дела обстоят у нас так. Когда ходили, все было вроде ничего. Но нагрузка большая. Слава идет на кислороде, подача 3,5 литра в минуту, идет очень-очень тяжело. Нужен какой-то стимулятор.

Орловский:

— Прежде чем решить вопрос, что ему ввести, проинформируй подробнее о состоянии Славы. Какая температура, попробуй определить на ощупь, какая частота пульса. В сознании он, засыпает ли, когда вы перестаете его тормошить, или же активный. Жалуется на что-нибудь?

Голодов:

— Очень большая слабость. Всю ночь и все утро — только горизонтальное положение, спит. Сейчас в более или менее нормальном сознании, но говорит с большой неохотой, вид у него, как у человека крайне уставшего.

Орловский:

— Определи, пожалуйста, частоту пульса и посмотри зрачки, одинаковые или неодинаковые.

Голодов:

— Да, сейчас. Валера посмотрит зрачки, одинаковые или нет. По-моему, у него отсутствующий взгляд.

Орловский:

— Пока там Валера смотрит, открой аптечку, которая должна быть у Славы, и посмотри там пузырек, на нем написано «гидрокортизон».

Голодов:

— Сейчас поищу этот пузырек. Вообще-то я вчера ему колол эфедрин слазиксом и коргликон.

Орловский:

— Понял тебя. Ищи этот пузырек. И за это время посмотришь зрачки и пульс. Ждем на приёме.

Голодов:

—  Пульс 80, зрачки нормальные.

Орловский:

—  Какие у него губы и ногти?

Хомутов:

— Губы нормальные, все нормальное.

Орловский:

— Тогда дайте ему только крепкого чая и влейте туда одну ампулу кофеина. Они в серой коробочке. И еще один вопрос в отношении помощи. Может быть, выслать группу навстречу вам?

Хомутов:

— Если выйдет группа на ледник и немножко поможет, то это будет хорошо.

В базовый лагерь Слава Онищенко пришел сам. Ел он очень мало. Его отвели в палатку, где он заснул. К ночи у Славы резко упало артериальное давление — до 50/0 мм рт. ст. Орловский решает прибегнуть к интенсивной терапии — поставить Славе капельницу с введением тонизирующих лекарств.

Очищаются столы в кают-компании, на столах крепится раскладушка. Туда на руках переносят Славу. Между столбами палатки натягиваем веревку и подвешиваем на нее капельницу. Это дебют нашего доктора, первый серьезный случай в экспедиции. Свет Петрович деловит, не суетится. Спокойным тоном, не повышая голоса, отдает распоряжения. Только один раз он отвлекся от дела, когда Романов усомнился в правильности набора лекарств для капельницы.

— Я попрошу, — сказал он Романову, — делать мне замечания не здесь. Я соберу консилиум, когда посчитаю нужным, а пока прошу не мешать мне работать.

На первое ночное дежурство со Славой остается Юра Голодов. К утру Онищенко чувствовал себя хорошо. Его перенесли обратно в палатку. Орловский рекомендует как можно быстрее спускать Онищенко вниз.

В этот же день 10 апреля состоялся разбор восхождения группы Онищенко. Выступления на разборе были очень резкие. Основные упреки адресовались участникам группы, которые поздно сообщили о болезни Онищенко.

Орловский сказал, что произошло ЧП.

Онищенко был спущен вниз в очень тяжелом состоянии. Совершенно очевидно, что была недооценена тяжесть его состояния. Нельзя сказать, что предумышленно, но здесь, в базовом лагере, тоже относились спокойно к состоянию Славы. Надо помнить, что заболевшие на высоте не выздоравливают. И участникам группы необходимо было доложить конкретно и в более ранние сроки состояние Онищенко.

Во время лечения Онищенко и на этом разборе более полно раскрылся С.П. Орловский. Вне служебной своей деятельности Свет Петрович — признанный балагур и острослов. Совсем другим человеком становился он в радиорубке, давая различные врачебные консультации альпинистам на маршруте. Лаконичная и очень точная речь, никаких отвлечений или шуток, полное внимание к говорящему, он даже закрывал глаза, чтобы лучше представить себе ситуацию и дать правильный совет. Глубокое продумывание состояния больного, точный диагноз и уверенное лечение.

На разборе все были единодушны в том, что группа допустила ошибку, не сообщив своевременно в лагерь о болезни Славы Онищенко.

— Нельзя слушать человека, который заболел горной болезнью, — сказал Б. Романов. — Если бы мы задержались еще на полдня, то потеряли бы Славу. Надо было давать ему кислород и спускать вниз без задержки, в холод, ночью.

Е. Ильинский подчеркнул, что спуск был начат с опозданием в двое суток.

— Но в данной ситуации основная вина должна ложиться на Славу Онищенко, — сказал в заключение Б. Романов. — Он имеет большой опыт высотных восхождений, он врач, и он был обязан забить тревогу раньше и не затягивать спуск. Необходимо еще внизу выбирать заместителя руководителя именно на такой случай.

Конечно, отсутствие руководителя в группе сказалось. Хомутов, находясь в одной палатке с Онищенко, свел до минимума информацию для базового лагеря, Тамм так и не понял из разговоров по радио, что Онищенко не выходил из палатки больше двух суток до начала спуска.

10 апреля группа Мысловского начала подъем от лагеря 2, а Ильинский, переночевав в палатке с Мысловским и Чёрным, отправился вниз один по перилам.

К вечерней связи группа Мысловского установила третий лагерь.

Тамм:

— Группа 1, расскажите все по порядку.

Балыбердин:

— От 14.00 до 15.15 мы повесили три с половиной верёвки и вышли к месту лагеря 3. Перепад высот от лагеря 2 до лагеря 3 — 420 метров. После этого мы начали спуск, но когда подошли к 17-й верёвке, внезапно изменилась погода, началась метель, снегопад, все эти наклонные полочки, плиты были покрыты свежим снегом, спускаться было очень неудобно. Отдохну. Приём.

— Отдохни. Я на приёме.

— Мы посовещались на 17-й верёвке и решили после семейного совета подниматься сюда, к месту лагеря 3, и ставить палатку. И ночевать здесь. Я по перилам спустился до 15-й верёвки, захватил все, что там было оставлено, потом с 17-й верёвки мы взяли практически все, поднялись сюда и уже в темноте поставили палатку.

— Значит, вы сейчас все четверо у конца обработанного вами пути в одной палатке. Теплые вещи есть у всех?

— В одной палатке и в невероятной тесноте. Четыре каремата и четыре спальника. Так что, в общем-то, все нормально. Даже консервы есть. И железо принесли, и верёвки. Но, видно, завтра придется делать ходку вниз, потому что верёвок не хватает.

— Кислород у вас есть?

— Кислорода нет.

— Значит, завтра обязательно ходку вниз. Даже при неблагоприятных условиях — ходку вниз, к кислороду. И подниматься хотя бы с минимальным запасом кислорода.

— Поняли.

— Как самочувствие группы? Почему Эдик не выходит на связь? Как самочувствие группы? Эдика можно на связь?

Это Тамм, наученный уже случаем с Онищенко, подозревает, что Мысловскому тоже, может быть, плохо.

Мысловский:

— Да. Слушаю.

— Эдик, как самочувствие и твое, и группы? Дай ответ.

— Я пришел снизу, с 17-й верёвки последним и подобрал все, что там было. Рюкзак у меня был до 30 килограммов, поэтому желания сейчас беседовать на вольные темы нет.

— Понял. У меня не на вольные темы, меня интересует самочувствие группы.

— Самочувствие группы нормальное. Только у Володи Шопина немножко прихватило ноги.

— Понял тебя. Я не буду вас больше мучить, но завтра обязательно спуск вниз к кислороду. Счастливо отдохнуть.

Но Мысловский очень доволен работой, проделанной за день, все уже в палатке, тепло и он продолжает разговор.

Мысловский:

— Да, Женя. Это придавила нас непогода. И другого выхода у нас не было, потому что спуск идет по наклонным плитам, они все сейчас покрыты снегом, мы боялись, что побьем друг друга.

— Правильное решение приняли. Я не осуждаю вас, отнюдь не осуждаю, я только очень прошу, чтобы завтра у вас был кислород. Это единственное категорическое требование к вам. А так молодцы.

— Мы находимся в одной верёвке от гребня. У начала гребня на снегу под стенкой стоит одна палатка. Визуально путь вверх не представляет особой трудности, по крайней мере, на ближайших 300 метров по высоте.

— Понял тебя. Хорошо. Какое твое мнение, Эдик, выпускать завтра группу Валиева или дать им еще один день отдохнуть перед забросками?

— Мне кажется, что Валиева можно придержать. Пусть отдыхают как следует. Вот лично по своей группе могу сказать, что только в конце четвертого дня группа более или менее отдохнула. То есть, 4-5 дней отдыха — это голодный минимум.

— Вы там справитесь, если я его на день задержу?

— Вообще мы надрываться особенно не будем. Здесь у нас мало верёвок, и поэтому попробуем в трудных местах их повесить, а более или менее простые будем проходить в связках. И попробуем застолбить место для лагеря 4.

— Хорошо. Я задерживаю Валиева на один день. Но вы не ставьте себе задачу обязательно застолбить место лагеря 4. Не перегружайтесь. Лучше завтра поднесите снизу все, что необходимо для нормальной жизни, кислород прежде всего. А послезавтра сделаете один нормальный рабочий день. Если вы с кислородом хорошо отдохнете, сделаете один рабочий день. Не обозначите лагерь — не так страшно. Пройдете большую часть пути, давайте так договоримся.

— Теперь, после прохождения участка от лагеря 2 до лагеря 3 закрадывается сомнение о возможности работы здесь шерпов.

— Я на это и не рассчитывал. Шерпы выходят вместе с Валиевым для заброски от лагеря 1 до лагеря 2.

— Ну, тогда все. Привет всем. Спокойной ночи.

На следующий день на дневной связи Мысловский сообщил:

— Мы вернулись опять в палатку. Вверх поднялись и 5 верёвок повесили, вышли на ребро: 2 верёвки до ребра и 3 верёвки по ребру. Свесили ноги в кулуар Бонингтона, посмотрели на него. Последняя наша верёвка где-то на уровне площадки Диренфурта.

— Значит, вы спускаетесь в лагерь 2, а завтра пойдете вверх опять. Правильно я тебя понял?

— А это будет зависеть от здоровья.

— Хорошо. Какие планы на завтра?

— Обычно планы уточняются утром прямо перед выходом. Мне бы хотелось подняться завтра с грузом, а послезавтра закончить обработку нашего участка.

На спуске из лагеря 3 в условиях снегопада и плохой видимости Мысловский сорвался, он проскользил вдоль перил по склонам метров 8-10.

— Но это обычная рабочая обстановка, — сказал он.

Лагерь 2 оказался каким-то невезучим. Всего несколько дней назад здесь заболел горной болезнью Слава Онищенко. И утро 12 апреля в этом лагере началось с того, что Мысловский по рации заявил:

— Я хочу сохранить Колю Чёрного на будущее. Считаю, что ему стоит спуститься на 6500. У Чёрного голос сиплый, пропадает, и он боится, что не сможет активно работать. А общее состояние у него нормальное. Ночью спал с кислородом.

Тамм ответил:

— Раз есть такие опасения, пускай спускается на 6500, там встретится с Эриком и группой Валиева. Остальные в порядке?

— Да, остальные в порядке. Погода вроде неплохая. Мы вот сейчас позавтракаем, загрузимся и пойдем наверх, чтобы завтра поработать и спуститься совсем вниз. С собой берем 12 верёвок, несколько десятков крючьев и карабинов. Кислородный баллон и кислородные маски.

— Погода у нас тоже хорошая. Не видно нигде никаких облаков, чисто, как будто после вчерашней непогоды налаживается.

В 14.00 прошла короткая связь, группа еще не дошла до лагеря 3. Балыбердин:

— Я на конце 14-й верёвки, ребята вышли чуть позже, и они довольно далеко от меня.

Тамм:

— Как погода у вас? Совсем плохая? Или можно двигаться?

— Погода капризная. С утра заманивает, яркое солнце, чистое небо, а сейчас видимость всего на 100 м, ветерок, холодно, страшно, но двигаться можно, все равно идем понемножку. Вышли поздно, надеялись, что снег немножко растает.

— Тогда не буду тебя задерживать. СК, до 18.00.

Балыбердин поднялся в лагерь 3 в 16.00. Он, не теряя времени, начал улучшать площадку под палатку.

18.00 в лагерь 3, кроме Балыбердина, никто не поднялся. Перенесли связь на 19.00, но и на этот раз Мысловский не вышел на связь. А из лагеря 1 от Валиева« пришло сообщение, что к ним спустился Володя Шопин. Наконец, в 19.30 Мысловский вышел на связь и сообщил:

— Володя Шопин вышел вперед, прошел 5 или 6 верёвок, а я топал за ним вверх. Вдруг он начал спускаться. Мы побеседовали с ним, он сказал, что плохо себя чувствует. Я ему посоветовал спуститься вниз и подышать немножко кислородом и если станет легче, то с кислородом идти наверх. Я ждал, пока он спустится до палаток лагеря. Ждал, как он решит. Пришлось с часик посидеть. Потом увидел, что он шел вниз. Тогда я спокойно начал подъем.

А Володя Шопин спустился в лагерь 2, залез на минутку в палатку и забылся, заснул. Когда проснулся, понял, что потерял много времени, и пошел вниз.

Мысловский подчеркнул возросшие трудности маршрута, связанные с ухудшением погоды. Ежедневно после 11.00 шел снег, он засыпал скалы, передвигаться по ним было очень трудно. Скалы стали скользкими, и сложность маршрута резко увеличилась. К возросшим техническим трудностям маршрута прибавилась высота около 8000 метров, на которой еще не бывали советские альпинисты. На каждый шаг им приходилось делать 5-6 вдохов и выдохов, движения замедленные, состояние апатичное.

Наконец, от лагеря 3 и выше группа Мысловского почувствовала еще один феномен Эвереста — холод. Балыбердин, Шопин, Мысловский слегка подморозили ноги.

Лагерь 3 (7850 м) стоит под нависающей скалой на снежном надуве, который пришлось срубить и выровнять для установки двух палаток. Поставить палатки рядом не удалось, слишком большая работа требовалась для этого. Они стоят одна над другой на расстоянии, примерно, полутора метров. Верхняя палатка стоит удобно, хорошо растянута и в ней альпинисты предпочитают проводить ночь. Нижняя палатка установлена плохо, в ней может нормально разместиться один человек. Альпинисты еще не успели расчистить достаточно места для этой палатки, и она стоит однобоко, удерживаемая только двумя стойками, которые закреплены в снежно-ледовый склон, поставить остальные мешает скальная стенка, в которую упирается скат палатки.

Сказывается очень напряженный график движения групп. По сути, высота лагеря 2 — это еще памирская, привычная высота, на которой каждый из участников бывал неоднократно, однако на этой высоте сошла с маршрута группа Иванова, затем заболел Онищенко, ушли вниз Чёрный и Шопин. В группе Валиева плохо спит и ничего не хочет есть Хута Хергиани. Нервничает Иванов, который со своей группой поднялся в лагерь 1, благо, поводов для недовольства хватает. На вопрос Тамма, какие у него предложения, Иванов ответил:

— У меня к базе прежний разговор. Я как считал, так и считаю, что здесь должен быть диспетчер. Вот сейчас так получилось, что у нас в лагере 1 — 14 человек. Что они здесь делают — непонятно. Шерпы практически ничего не носят. Носят по 10-12 килограммов. И я настаивал на том, чтобы здесь, когда работают шерпы, обязательно был координирующий. Это первое. Ну а второе — я не знаю, что шерпы будут завтра делать, потому что они сидят здесь в палатке, и ни они не могут как следует поесть, ни мы, кто и что будет делать — тоже никто не знает.

Тамм возражает против этого, он пытается изложить Иванову график работы групп и шерпов. Однако Иванов настроен непримиримо:

— Меня не интересует, кто куда будет ходить, нашу группу это не интересует, я говорю, чтобы все было четко, координировано.

Он говорит недовольно, напористо.

Валиев предложил отложить выход Иванова на два дня и получил ответ Тамма:

— Нет. Растягивать время нам сейчас невозможно, особенно пока готовимся, и пока стоит погода.

Хорошо получалось на графиках в Москве. Но жизнь уже внесла существенные коррективы, не доработано немало человеко-дней и не донесено много килограммов снаряжения, передовые двойки испытывают постоянный дефицит в веревках, карабинах и крючьях.

12 апреля только в конце дня удалось поговорить с Мысловским.

Тамм:

— Группа 1, где находитесь?

Мысловский:

— Где мы можем находиться?! Под крышей, шумит примус, готовим чай.

— Почему не выходили на связь? Мы очень волновались.

— Ну в такой ситуации, которая была, я даже и тебе не советовал бы выходить на связь.

— Что сделали?

— Очень суровая погода. От сильного мороза мерзли руки, ноги. Ветер со снегом. Снег все время продолжался. Иногда проскакивало солнышко, но оно нас не грело. Что мы могли сделать? Прошли свои верёвки с трудом, все засыпано снегом, прошли еще верёвки 3-4. Вышли уже к башенной части контрфорса.

— Молодцы. Значит, завтра возвращаетесь.

— Да, конечно. Надоело нам здесь мерзнуть. В общем так: маршрут проходим, в верхней части, правда, начинаются трудности, но и из этого трудного кое-что можно выбрать попроще.

Примерно в 100 метрах выше лагеря 3 начинается крутой скальный контрфорс. Он выводит на западный гребень вершины, это около трех верёвок от палаток лагеря 3, от которого вначале маршрут снежно-ледовый, а в верхней трети — скальный, выводящий на гребень контрфорса. Гребень контрфорса снизу выделяется довольно четко, но это только при взгляде снизу. А на самом деле он распадается на несколько отдельных гребешков и скальных кулуаров, дальнейший путь идет не по верху гребня, а правее его. Поднявшись по гребню на 6 верёвок, группа Мысловского где-то здесь и перешла невидимую, но ощутимую границу 8000 метров.

— Эдик, поздравляем вас. Вы первые прошли рубеж в 8000 метров. Молодцы.

— Спасибо. А мне приснилась женщина. Она хотела отнять у меня кислородную маску. Я боролся с ней и маску не отдал.

Хотя муссоны определяют сроки экспедиций на Эверест, часто экспедиции испытывают на себе предмуссонные штормы, и Эверест, как и другие большие горы, имеет свою собственную погоду. Погода на Эвересте не только крайне изменчива, она различна на разной высоте в одно и то же время.

В 1960 году на склонах Эвереста находилось две экспедиции: китайская и индийская. В то время, когда китайские альпинисты вышли на вершину (25 мая 1960 года) и благополучно спустились, индийские альпинисты на противоположной стороне Эвереста в тот же день из-за плохой погоды не могли продолжать восхождение.

В американской экспедиции 1963 года наблюдатели в Западном цирке, видя состояние погоды на вершине Эвереста 1 мая, были уверены, что погода разрешит альпинистам выйти на штурм вершины. С Южного седла погода на вершине представлялась абсолютно непригодной для восхождения, а сами восходители нашли погодные условия почти идеальными и взошли на Эверест.

Самая жестокая непогода, препятствующая многим попыткам выхода на вершину, отмечается после муссонов. Главный враг альпинистов в этот период — ураганный ветер, который просто срывает со склонов людей и снаряжение, рвет палатки и делает немыслимым, физически невозможным передвижение. Погода при этом устойчивая, солнечная, но ветер сметает снег со склонов и скал, позёмка создает местные условия для буранов, снежная пыль проникает всюду, а затем твердеет, как бетон.

Обычно в начале дня небо голубое, абсолютная тишина, характерное для высоких гор состояние покоя и безмолвия, а затем неожиданно с шумом и грохотом налетает ветер, временами удары его следуют один за другим почти без перерыва, а иногда наступают моменты затишья, и, кажется, ветер умер, но вдруг неожиданно ураган возвращается, такой же неистовый, как и раньше. Ветер — опасный враг альпинистов, особенно на большой высоте, где он приобретает новое измерение и безжалостно утверждает свое превосходство не только над слабыми живыми существами, а и над самим Эверестом. Когда передовая двойка экспедиции Бонингтона в 1972 году подошла к основанию скального пояса на высоте более 8300 метров, они не могли пройти вверх по камину, который всего год назад был забит льдом и снегом и считался технически не очень сложным. Год спустя ветер выдул из камина весь снег, содрал лед и камин стал непроходимым. Альпинисты повернули назад.

При работе в Гималаях, особенно в районе Эвереста, очень важно знать прогноз погоды. Наша экспедиция до сих пор его не имеет. Из советского посольства в Катманду обещают в ближайшие дни получить прогноз для Эвереста из Москвы.

На очередной радиосвязи с Катманду мы передали сообщение, что лагерь 3 на высоте 7850 метров установила группа Мысловского, Мысловский и Балыбердин поднялись выше 8000 метров.

На следующий день представитель Спорткомитета СССР И. А. Калимулин передает нам телеграмму Спорткомитета СССР с просьбой неукоснительно соблюдать рекомендации относительно лиц, имеющих ограничения восхождений выше 6000 метров. Фамилии не названы, но указанное ограничение имеет один Мысловский. И его фамилия, как назло, почти в каждом сообщении: группа Мысловского установила лагерь 1 – 6500 метров, лагерь 2 — 7350 метров, лагерь 3 — 7850 метров, прошла 8-тысячный рубеж. Давно надо было ждать сурового напоминания, но телеграмма застала Евгения Игоревича неподготовленным.

— Понял, понял — ответил он, — усилить внимание за безопасностью выше 7000 метров. СК, СК.

—Нет, нет,— протестует Калимулин.

Но мы уже выключились.

На утренней связи Евгений Игоревич передал в Спорткомитет СССР детальный отчет о работе экспедиции, в котором особо подчеркнул:

— Работа Мысловского, одного из сильнейших сейчас участников, хорошо переносящего тяжелые условия и высоту, совершенно необходима для успеха экспедиции.

Чтобы смягчить эффект от игнорирования рекомендаций по Мысловскому, Е.И. Тамм добавил: «Трощиненко, самочувствие которого отличное, работает, как и было обусловлено ранее, только в базовом лагере и на ледопаде».

— Я же не могу нарушать все рекомендации,— улыбаясь, сказал он.

При прохождении ледопада Мысловский в разных местах нашел несколько упаковок кислородных баллонов, всего 10, которые лежали вдоль дороги через ледопад. Это значит, кому-то стало тяжело нести груз, и он оставлял его в укромных местах. Трощиненко и Орловский после завтрака пошли в ледопад переставить лестницы. Вернулись после обеда и принесли с собой два рациона продуктов, которые нашли в ледовой трещине.

Тамм приглашает для беседы сирдара Пембу Норбу. Для нас сомнений нет, что это шерпы оставили груз. С таким явлением мы встречаемся впервые, и разговор идет серьезный. Сирдар искренне удручен происшедшим, обещает провести среди шерпов разъяснительную работу. Вечером Пемба подошел ко мне и сказал:

— При обработке ледопада в первый выход ставили под ледовой стеной палатку. Возможно, палатка порвалась и продукты упали в трещину, а также, возможно, туда приходили собаки и утащили рационы.

Пемба переживает случившееся, ищет любые объяснения для оправдания шерпов.

У советских альпинистов никогда не возникал вопрос, будут ли они сами транспортировать грузы для организации промежуточных лагерей или это исключительно обязанность шерпов.

Носить самим свой груз — норма советских альпинистов.

А в экспедициях западных альпинистов вопрос о том, кто понесет груз, часто приобретал скандальный оттенок и приводил даже к драматическим ситуациям. Достаточно упомянуть международную экспедицию 1971 года, в которой альпинисты из Швейцарии, Италии и Франции категорически отказались носить грузы из Западного цирка вверх к западному гребню.

— Это ниже нашего достоинства,— заявили они.

Это был не просто отказ работать, чтобы сохранить силы для штурма. Отказ альпинистов транспортировать грузы в этой экспедиции привел к более тяжелым последствиям. Как известно, участники экспедиции разделились на две группы, каждая со своим самостоятельным заданием. Одна группа, большинство которой составляли англосаксы (англичане, американцы и немцы), обрабатывала маршрут по юго-западному склону Эвереста, и все альпинисты без колебаний носили груз наравне с шерпами. Так было и в предыдущих английских и американских экспедициях. Во второй группе, целью которой было восхождение по западному гребню, большинство составляли альпинисты из Швейцарии, Италии, Франции и Норвегии. В связи с отказом альпинистов этой группы участвовать в транспортировке поступление грузов для маршрута западного гребня было более замедленным, чем у первой группы. И вместо активного участия в переноске грузов «латинцы», как их потом стали называть, обвинили руководителя экспедиции американца Диренфурта в том, что он отдает предпочтение англо-американцам, ставя под угрозу срыва восхождение по западному гребню. Диренфурт пытался объяснить, что задержка с грузом происходит из-за нехватки шерпов, и положение можно легко исправить, если альпинисты спустятся в Западный цирк, возьмут груз и поднимут его на маршрут. Возмущенный отказом «латинцев» участвовать в переноске грузов, Диренфурт решил личным примером показать, что с тяжелым рюкзаком даже руководитель экспедиции не теряет своего достоинства и авторитета, и отправился в промежуточный базовый лагерь за грузом. Там он упаковал в рюкзак два кислородных баллона (один — для группы гребня, другой — для группы склона, чтобы было справедливо, каждый баллон весил около 6,5 килограмм) и начал подъем. Испортилась погода, снежная лавина накрыла Диренфурта, он потерял дорогу и с трудом дошел до лагеря, где в это время пытались спасти индийского альпиниста Бахагуну, сорвавшегося на ледовом склоне. Бахагуна замерз. Временное сплочение участников экспедиции на похоронах Бахагуны было недолгим.

«Латинцы» покинули экспедицию и причиной было... нежелание носить грузы. Шерпы, молча наблюдавшие за баталией сагибов, не удивлялись. Они были свидетелями случаев, когда западные альпинисты, получив тяжелый груз, «облегчались», вынимая часть вещей из рюкзаков и оставляя их где-нибудь внизу.

Некоторые полностью теряли свой джентльменский лоск и мужское достоинство, когда заходила речь о переноске тяжелых рюкзаков. В экспедиции ФРГ 1978 года участвовала полька Ванда Руткевич, ставшая первой европейской женщиной, покорившей Эверест. Когда эта единственная в экспедиции женщина сказала, что она, несомненно, будет носить груз через ледопад Кхумбу, но вес её груза в сравнении с мужской нормой надо уменьшить, то в ответ услышала: «Здесь нет женщин, здесь все альпинисты!».

«Я ничего не сказала, взяла двойной груз и вышла с ним на верх ледопада»,— улыбаясь, рассказывала мне Ванда в Катманду. Кое-кто мог бы ожидать, что Ванда Руткевич должна была отказаться участвовать в такой недружеской экспедиции, но слишком уж притягателен Эверест, слишком велико было желание у этой женщины победить, и она осталась, вынесла все трудности и победила. Горы любят смелых и настойчивых. 

Утром 27 апреля на восхождение вышла двойка Мысловский — Балыбердин. Закончились обсуждения возможных вариантов выхода различными группами. Вслед за первой двойкой через день пойдет четверка Иванова, затем — Валиева, замыкать будет группа Хомутова.

На следующий день Тамм, Овчинников и Трощиненко вышли «чинить» ледопад, о заметных подвижках льда и смещении лестниц сообщил накануне Мысловский.

29 апреля вышла на восхождение группа Иванова. Мысловский и Балыбердин ночуют в лагере 3.

Днем до базового лагеря добрался корреспондент ТАСС Ю. Родионов и принес письма и магнитофонные записи голосов родных. Первой ставим кассету Мысловского, микрофон радиостанции кладем прямо на динамик магнитофона.

— Слышно?

— Хорошо слышно, давай!

И вместо разговора, приветствий сразу слышим песню. Поют три женских голоса: жена Эдика Юля и дочери — Анюта и Оксана. Удивительно мелодичные, приятные голоса. Они поют песни Б. Окуджавы.

Нежные женские голоса заставляют забыть ночь, усталость, ноющую боль в руках и тревогу за завтрашний день. Как будто эти любящие сердца здесь, рядом, они все знают и своей любовью хотят защитить, поддержать, ободрить.

— Продолжать дальше? — спрашиваем.

Отвечает Володя Балыбердин:

— Хватит Мысловскому. Он уже кулаком глаза трет и носом шмыгает.

Володе Балыбердину много хороших слов передали его друзья из Ленинграда.

Вызываем лагерь 1 — группу Иванова. Для каждого есть отдельная кассета.

С Ивановым и Бершовым разговаривают жёны и дети. Для Миши Туркевича Борис Сивцов из Донецка передал целый отчет о работе клуба «Донбасс», а Сереже Ефимову прислали запись заседания альпинистской секции Свердловска, с трудом нашли голос его жены.

Забегая вперед, скажу, что после возвращения с Эвереста самой дефицитной вещью в лагере стал магнитофон, каждому хотелось уединиться и еще раз побыть вместе со своими близкими и друзьями.

Трудно было найти более удачное время для такой сердечной передачи. Ребята получили огромный заряд энергии. Их порыв к вершине уже ничто не могло остановить.

В день выхода группы Иванова установилась ясная погода. Ночью впервые за многие дни было звездное небо. Краски вечернего неба переходят от синего, сине-фиолетового над Лхотзе к розовому на западе за Пумори. Полнолуние.

В дни выхода групп на штурм стали поступать прогнозы погоды из Катманду, в которых не было ничего утешительного для больших высот: ветер до 100-120 километров в час при температуре минус 33-38 градусов. 30 апреля был получен долгосрочный прогноз из Москвы.

Впору было снимать всех с горы, даже при «наиболее благоприятных условиях» в те же дни было «возможно ухудшение погоды». Мы передали этот прогноз по рации наверх в штурмовые группы, но каждый участник надеялся, что бюро прогнозов не изменит своей привычке постоянно ошибаться.

30 апреля Мысловский и Балыбердин должны были прийти в лагерь 4. Весь вечер вызывали Мысловского, он на связь не вышел.

Наступило 1 Мая. На утренней связи услышали голос Мысловского. Оказывается, он вчера пришел в лагерь 4 в 23.00. Задержал шерп Наванг, который не мог идти вверх, жаловался на боль в обожженных глазах, но никак не решался начать спуск. Усталость нарастала с каждой минутой, с каждым шагом, Мысловский с Балыбердиным не выдержали такой чрезмерной нагрузки, сначала они оставили часть груза, а затем Мысловский снял рюкзак, закрепив его на крючьях ниже отвесной стены под лагерем 4. В рюкзаке были баллоны с кислородом, теплые вещи, маски, фотоаппарат, и Мысловский утром 1 Мая вынужден был спуститься за рюкзаком.

Первые слова Мысловского на вечерней связи сразу же нас насторожили, голос у него был расстроенный, упавший. Короткие часы тревожного сна выше 8000 метров не восстановили силы Мысловского, и когда он пытался подняться по отвесной стене, тяжелый рюкзак сорвал его, и он повис вниз головой. Старался хотя бы как-то зацепиться за скалу рукой или опереться ногой, но тщетно — слишком крутая и гладкая была стена. Двадцать минут акробатических движений, напоминающих конвульсии, и Мысловский почувствовал, что вот-вот потеряет сознание — кончился кислород. Была еще мысль попытаться закрепить рюкзак на верёвке. Он освободил лямку рюкзака с одного плеча, пытался удержать рюкзак второй рукой, но... лямка рюкзака вырвалась из пальцев, стало легче дышать, а рюкзак скрылся за перегибом скал далеко внизу. Как будто оборвалась живая нитка, связывавшая человека с друзьями, коллективом. Мысловский почувствовал себя очень одиноким.

В эти часы В. Балыбердин в одиночку прокладывал путь выше лагеря 4. Ведь высота выше 8000 метров — не лучшее место для ожидания или отдыха, срок пребывания на такой высоте ограничен, и поэтому Володя, не ожидая возвращения Эдика, вышел вверх один. Он закрепил на крюке нижний конец верёвки, а затем поднялся вверх на всю длину верёвки. За первый день он обработал 4 верёвки по 45 метров на очень сложном рельефе: острый снежно-ледовый гребень, на котором едва умещался ботинок, в обе стороны гребень круто обрывался двухкилометровыми отвесными скалами. Мысловский просит Иванова принести ему кислородную маску из лагеря 3.

— Еще что? — слышен требовательный голос Иванова.

— Ну, кислород, — нерешительно отвечает Мысловский.

— Еще что? — требует Иванов.

— Пожалуй, всё, — голос Мысловского какой-то бесцветный, он как бы не думает о разговоре с Ивановым, а прислушивается к самому себе, он еще не оправился от случившегося.

В кают-компании после ужина у всех подавленное настроение. Все уверены, что завтра двойка будет спускаться.

Тамм сидит за столом напротив меня, он молчит, думает. Я не могу молчать, говорю Тамму что-то о помощи Мысловскому. Юра Голодов вспоминает, что в лагере 3 в кармане палатки лежит одна кислородная маска — это маска Хрищатого.

В этот день Мысловский и Балыбердин уже вдвоем обработали маршрут еще выше, но места для лагеря 5 не нашли и вернулись в лагерь 4. Днем Серёжа Бершов восстановил «живую» связь с Мысловским: с кислородными баллонами он поднялся выше лагеря 4 до последней перильной верёвки и оставил их там, а сам спустился на ночь в лагерь 3, где предусмотрена дневка группы Иванова. Мысловский и Балыбердин почувствовали дружескую поддержку. Был поднят не только живительный кислород, обеспечивающий движение вперед, до самой вершины. Была восстановлена уверенность в друзьях. С этого момента путь вниз вел только через вершину. Завтра они должны идти вперед и только вперед, найти место для штурмового лагеря и подготовиться для последнего рывка.

Изобретательный Балыбердин приспосабливает чехол от палатки для кислородных баллонов Мысловскому, а сам нагружает свой рюкзак «под завязку» — 27 килограммов груза.

Трудно приходится Мысловскому, сказывается высота, напряжение последних дней, болят руки, примороженные в день потери рюкзака. Из лагеря 4 Эдик выходит лишь в 13.00.

В 18.00 Мысловский и Балыбердин были на 11-й верёвке выше лагеря 4. Эдик вышел вперед навесить еще одну веревку, а Володя решает ставить палатку.

Место для штурмового лагеря выбрано на 1-2 верёвки ниже западного гребня. На скальном гребешке удалось расчистить в сланцах узкую площадку, в днище палатки торчат обломки скал, но плотные карематы смягчают углы. Под карематы расстилают кольцами веревку, в спальные мешки альпинисты залезают одетыми. Ветра нет, относительно тепло, около минус 20 градусов.

Мысловский и Балыбердин почти не разговаривают. И так всё до предела ясно: они на высоте 8500 метров, до вершины — около 350 метров по вертикали, путь по предвершинной части западного гребня знаком по описаниям югославов и американцев. Только сейчас они осознали, что завершено прохождение нового пути по юго-западной стене Эвереста, пройдено два километра снега, льда и скал, на которых висит более 70 верёвок, образующих непрерывную нить — единый нерв, связывающий воедино всех участников восхождения.

Для Мысловского и Балыбердина день 3 мая, пожалуй, самый трудный и напряженный перед штурмом вершины, а группе Иванова тренерским планом предусмотрена дневка в лагере 3, потому что если они сегодня поднимутся в лагерь 4, а завтра — в лагерь 5, то в последнем могут одновременно оказаться шесть человек в одной палатке. Это значит, что никто не сможет отдохнуть. Две палатки лагеря 3 стоят одна над другой, в них сейчас находятся Сергей Бершов и Михаил Туркевич, Валентин Иванов и Сергей Ефимов. Удобно лежать в палатках, площадки ровные, мягкие, как будто знали заранее, что придется иметь дневку здесь, когда вместо заброски в лагерь 4 потратили день на благоустройство третьего.

Утро. Солнце поднимается над гребнем Лхотзе и освещает палатки. Альпинисты лежат в спальных мешках, молчат. Но никто не спит, каждый мысленно возвращается к событиям последних дней, пытается предугадать возможное развитие событий.

Первым не выдерживает Сергей Ефимов.

— А что, если мы поднимаемся в лагерь 4 сегодня? — спрашивает он лежащего рядом с ним В. Иванова. Иванов не готов к этому варианту: «Ты что? — отвечает он.— У нас мало кислорода, поэтому одна двойка пойдет вниз в лагерь 2 за кислородом, а другая двойка занесет в лагерь 4 часть вещей». Ефимов настаивает: «Лучше не ходить вниз за кислородом, а использовать тот, что у нас уже есть, но в работе вверх». «Давай спросим ребят» — предлагает Иванов. «Надо идти вверх,— категорически заявляет Миша Туркевич.— В крайнем случае, наша двойка на ночь спустится в лагерь 4, если будет реальным вариант ночевать вшестером в палатке лагеря 5. Можно и пересидеть ночь вшестером, ничего страшного». «Тогда давайте собираться»,— уже тоном приказа говорит Иванов.

Первыми были готовы Сергей Бершов и Михаил Туркевич, они начали подъем к лагерю 4. Две недели назад они были первыми альпинистами, прошедшими этот сложнейший участок скал.

К концу дня четверо альпинистов были в палатках лагеря 4.

Настал день 4 мая 1982 года. В 6.00 из штурмового лагеря выходят вверх В. Балыбердин и Э. Мысловский. Они нашли в себе силы для последнего штурма.

При восхождении, как во многих других случаях в жизни, риск оценивается в сравнении с целью. Если цель — покорение Эвереста, то и пределы риска будут высокие.

Не найдется в мире альпиниста, который повернул бы назад из-за опасностей ледопада Кхумбу, хотя при других обстоятельствах он просто уйдет от него.

Имеет значение только «впервые» — и это так, потому что первый имеет гораздо большие проблемы, чем те, кто следует за ним. Если что-то уже сделано однажды, то боязнь неизвестного и связанные с этим психологические барьеры устранены.

Юра Голодов и Лёша Москальцов в этот же день 4 мая только начинали свой путь на вершину. Как обычно, в 6.00 они вышли из базового лагеря с намерением заночевать в лагере 1. Через час подошли к первому ледовому взлету ледника Кхумбу, где они обычно надевали кошки. Лёша уже сел на камень и приготовился снять рюкзак, чтобы достать кошки, но Юра Голодов неожиданно сказал:

— Давай, Лёша, поднимемся еще немного и наденем кошки в ледопаде.

Покладистый Лёша не стал спорить, поднялся с камня, и они стали подниматься по некрутым в нижней части увалам ледопада. Ровно через 10 минут после начала подъема раздался страшный грохот, с ледовых склонов перевала Лхо-Ла, где уже нашли могилу под ледовым обвалом шестеро альпинистов из французской экспедиции 1974 года, сорвалась нижняя часть висячего ледника. Сначала падали отдельные крупные глыбы льда, при падении они дробились, вся масса льда грохнулась на ледопад Кхумбу, снежно-ледовое облако перекрыло тропу наших групп в ледопаде. Это был такой грандиозный обвал, что лед перевалил через боковую морену, и когда позже подошли к этому месту, то привал для надевания кошек оказался засыпанным грудой ледяных обломков.

Счастливо избежав ледового обвала и надев кошки, альпинисты подошли к первой горизонтальной лестнице через ледовую трещину. Вдоль лестницы была натянута страховочная верёвка, шедший первым Юра Голодов пристегнулся к верёвке и аккуратно прошел в кошках по перекладинам лестницы.

— Я себя чувствовал прекрасно, — рассказывал позже Лёша,— и шел, как на крыльях. Подошел к трещине и, не останавливаясь, с ходу шагнул на лестницу. А лестница была слегка наклонена в сторону, нога в кошках соскользнула вдоль перекладины. Я потерял равновесие и стал падать.

Уже падая в трещину, он ухватился рукой за страховочную веревку («А ведь надо было пристегнуться заранее», — мелькнуло в голове), Лешу рвануло к верёвке, его тело развернуло ногами вниз, рывок был настолько сильным, что не выдержал металлический клин, на который крепилась верёвка, его вырвало изо льда, и Лёша заскользил дальше в трещину, которая становилась отвесной в 15-20 метрах ниже края. В месте перегиба трещина суживалась, и это спасло Москальцова, его ноги уперлись в противоположную стенку, скольжение остановилось. Он был без сознания, потому что, падая, несколько раз ударился головой о лед.

С момента ледового обвала в базовом лагере рация включена на приём. И в 8.15 раздался голос Голодова:

— Лёша Москальцов упал в трещину. Вылез с моей помощью. Идем самостоятельно. Скоро будем в лагере.

Юра успокоил не только группы на Эвересте, но и руководство экспедиции.

— Идите, ждём, — последовал ответ. На самом деле все обстояло гораздо серьезнее. Лёша Москальцов потерял сознание. Лежал он очень неудобно. Если бы начал двигаться, то мог бы попасть на расширяющуюся часть трещины и навсегда скрыться в бездонной глубине ледопада. Спуститься к нему Голодов не мог, не было времени налаживать страховку для перильной верёвки, да и не выбраться потом вдвоем без помощи сверху. Главное — зацепить Лешу на веревку, чтобы исключить дальнейшее падение (в ледопаде все ходили без связок, так как маршрут был отлично оборудован перилами). Голодов завязывает петлю на конце верёвки и опускает её к Москальцову.

— Лёша, пристегнись! Лёша, возьми веревку, пристегнись! — кричит он в трещину, ему кажется, что Лёша иногда открывает глаза.

— Я не помню, как пристегнулся, — говорил позже Москальцов.

В базовом лагере все-таки решили подняться в ледопад и помочь Москальцову спускаться. Вверх вышел доктор, Трощиненко, Хомутов и Пучков. Последние двое готовились к восхождению на следующий день, но не могли ждать в лагере, не зная, что случилось с другом. Через час они подошли к пострадавшему. Одного взгляда доктора было достаточно для диагноза — сотрясение мозга, левый глаз у Леши набух кровью, посинел и полностью закрылся. Свет Петрович по рации вызывает всех из лагеря для транспортировки Москальцова. Выходят Овчинников, Романов, пятеро шерпов, вместо носилок они несут походную раскладную кровать.

Так на раскладной кровати и занесли Москальцова в палатку, с ним остался доктор.

Эверест, вероятно, не захотел человеческой жертвы. Он только напомнил, что к нему надо относиться с уважением, начиная с первого шага.

На западном гребне Мысловский и Балыбердин попали под холодный порывистый ветер с Тибета. Укрыться было негде. Лишь иногда, заходя под скалы с подветренной стороны гребня, можно было передохнуть и немного отогреться.

Они подошли к серым скалам, это нижняя часть пласта известняков, венчающих вершину Эвереста. Снимая рюкзак под серой стеной, Балыбердин уронил ледоруб. Примерно на такой же высоте 60 лет назад видели в последний раз англичан Ирвинга и Мэллори, идущих вверх, они также потеряли ледоруб. Хорошо, что такая аналогия не приходит в голову восходителям. Преодолеть серые скалы помогает тонкая вспомогательная верёвка-репшнур, оставленный, по видимому, югославами. Репшнур прочно закреплен наверху и хорошо держит.

Четверка В. Иванова начинает подъем к лагерю 5 и к 14.00 доходит до палатки.

Портативная радиостанция группы все время включена на приём, и они слышат разговор первой двойки восходителей с базовым лагерем. В 14.00 В. Балыбердин передает:

— Идем на пределе физических и моральных сил, а вершины все нет и нет. Предвершинный гребень — снежный и не крутой, поэтому каждый перегиб гребня представляется вершиной.

Сообщение Балыбердина с вершины застало нас во время обеда. Произошло это очень обыденно: в 14.35 щелкнул микрофон в рации, включенной на приём, и раздался голос Балыбердина:

— Сколько можно идти? Дальше уже везде вниз.

— Что видишь, Володя?

— Вижу Лхотзе, Пумори, а вот Чо-Ойю не вижу, закрыта облаками. На тибетской стороне вижу какие-то ледники в разрывах облаков.

— Где Эдик?

— Он ниже на веревку (15 м), подходит и не подозревает, что уже вершина.

— Треногу видите?

— Нет. Хотя чуть ниже что-то торчит. Да, это верхушка треноги, она выступает из снега всего на 10-12 сантиметров.

Тамм держит рацию, низко склонив голову, он не может ничего говорить, только повторяет:

— Ребята, спускайтесь, осторожно спускайтесь. Поздравляю. Осторожно спускайтесь.

В глазах у него слезы. Если он еще что-нибудь скажет, слезы выкатятся из глаз.

— Женя, поздравляю тебя, — говорю я ему. — Это и твоя победа.

Он молча кивает. Выходит из кают-компании, быстро идет в свою палатку. Все обнимаются, похлопывают друг друга по плечу, улыбаются.

Ребята в лагере 5 поздравляют друг друга, передают поздравления в базовый лагерь, мы поздравляем их. Все счастливы. Но вскоре возбуждение проходит. Альпинисты знают, что часто спуск опаснее подъема, люди устают, теряют бдительность, у них притупляется внимание. Не однажды печально кончался спуск с Эвереста. Наступает напряженное ожидание. Медленно тянутся минуты. В базовом лагере включены рации в кают-компании, радиорубке, палатке начальника экспедиции. Не думая об экономии питания, включил рацию В. Иванов в лагере 5. Эфир молчит.

Решается судьба экспедиции. Хватит ли сил у В. Балыбердина и Э. Мысловского спуститься к палатке? Пятый день они работают на высоте выше 8000 метров, причем Володя Балыбердин пользовался кислородом только ночью для сна, а у Эдика Мысловского по всем расчетам кислород должен скоро кончиться. Холодная ночевка, без спального мешка и палатки, под вершиной Эвереста могла перейти в вечный сон.

Наступал вечер. Неумолимая логика и расчет говорили о том, что двойка самостоятельно не спустится, нужна помощь. Но нужно было и время, чтобы свыкнуться с мыслью, что два сильнейших альпиниста страны нуждаются в помощи, или нужен был какой-то толчок, сигнал опасности. И около пяти часов вечера в микрофоне раздался прерывающийся голос Балыбердина:

— Боюсь, что мы до темноты не спустимся. У Эдика кончается кислород. Нам бы попить чего-нибудь горячего и Эдику дать кислород.

Гордый Балыбердин не мог даже в такую тяжелую минуту, о которой он позже скажет: «Никогда за всю свою жизнь в горах я не был так близок к концу», не смог прямо попросить помощи. Но все стало ясно. Не успел начальник экспедиции Е. И. Тамм передать Иванову только что закончившийся по радио разговор с Балыбердиным, как Иванов ответил: «Мы все слышали, выходим». Произошла небольшая заминка. Наверх, на помощь двойке первым хотел выйти Сергей Ефимов, он сказал об этом Бершову, но его опередил Туркевич: «Мы уже собрались и выходим»,— сказал он, как отрезал.

И в 18.00 Сергей Бершов и Михаил Туркевич вышли на свое замечательное восхождение. Правда, о восхождении еще никто тогда всерьез не думал. Были только мысли о возможности, теоретической возможности восхождения на Эверест ночью, так как в эти дни стояла полная луна, ветер к ночи стихал, и небо, как правило, было чистое. Такой вариант среди многих других обговаривался, и, когда пришел зов о помощи, мысль о выходе на вершину ночью не казалась уже дикой. Ведь ребята ждут недалеко от вершины (Балыбердин сказал, на высоте 8800 метров), и в верхней части путь довольно простой, а вдруг удастся? Надо, чтобы удалось, во всяком случае надо, чтобы было сделано все от них зависящее для выхода на вершину. Бершов с Туркевичем загружают в рюкзаки дополнительно по два баллона кислорода на каждого, под куртку берут фляги с горячим компотом, фонарь, кошки, кислородную маску, редуктор и выходят вверх.

...Несколько лет назад в международной экспедиции на Эвересте возникла примерно аналогичная ситуация: непогода заставила спускаться с маршрута альпинистов австрийца Акста и индуса Бахагуну. На ледовом траверсе Бахагуна сорвался, повис на верёвке и, обессиленный, не мог подняться и продолжать движение. Акст слышал стоны Бахагуны, но, как объяснил позже, он очень устал, замерз и у него не хватило бы сил вернуться по перилам к Бахагуне.

Через час Акст спустился в лагерь, где было 5 альпинистов, доктор и шерп, и рассказал им о случившемся. Немедленно все вышли на помощь Бахагуне, они нашли его висящим ниже перил на крутом ледовом склоне на длинном конце самостраховки. Грудная обвязка, надетая поверх одежды, задрала его пуховую куртку и теплые вещи, обнажив спину и живот. Бахагуна был еще жив, но предельно изнурен и ослаблен сильным переохлаждением. Подошедшие альпинисты пытались его протащить вдоль ледового склона, но не смогли, мешал штормовой ветер, затем они решили его спускать вниз по склону до трещины, откуда уже можно было транспортировать, но не хватило 10 метров верёвки, и они оставили индуса на перилах, где он и умер. Человек замерз у них на глазах...

Акст, конечно, при спуске с Бахагуной вел себя как крайний индивидуалист, он не взял с собой карабин и грудную обвязку, надеясь на собственные силы и совершенно не думая о необходимости помочь товарищу. Удивляет отсутствие верёвки и даже ледоруба у членов спасательной группы, которые уже знали о происшествии. Эти альпинисты автоматически подчинились долгу оказать помощь терпящим в горах, ни на минуту не задумавшись, как они это будут делать.

И героические усилия сильнейших альпинистов мира, чудом удерживающихся на крутом ледовом склоне без верёвки, без ледорубов под ураганными порывами ветра и безнадежно пытающихся оказать помощь умирающему на их глазах человеку выглядят по меньшей мере саморекламными.

Рации Балыбердина и Туркевича не выключаются. Питания должно хватить! Они ведут короткие разговоры, уточняя положение друг друга. Часа через два устанавливается и голосовая связь. Наконец — встреча.

Прежде всего — пить. Компот из фляг выпит в один присест. Мысловскому подключают новый кислородный баллон, а Балыбердину пришлось налаживать весь комплект: баллон, редуктор и маску. Ребята заметно оживают.

— До вершины далеко? — спрашивает С. Бершов.

— Нет, недалеко, — отвечает Володя Балыбердин, — часа три-четыре ходу.

И Серёжа задает главный вопрос, от которого зависит их альпинистская судьба:

— А сами спускаться сможете? Пока мы сходим на вершину и обратно.

— Конечно, сможем, — тут же отвечает Володя. — Давайте запросим базу.

Установив связь с начальником экспедиции, В. Балыбердин говорит:

— Мы полили горячего, получили кислород и идем вниз. В рации садится питание, поэтому говорите кратко, да или нет. Бершов и Туркевич собираются на вершину, да или нет?

— Нет, нет, нет! — кричит Тамм в микрофон.

Обычно Серёжа Бершов — воплощение невозмутимости и спокойствия, но тут он выхватывает рацию из рук Володи и взволнованно говорит, почти кричит:

— Почему нет? Почему нет? У нас по 350 атмосфер кислорода, до вершины полтора-два часа, ребята могут сами идти вниз. Прошу разрешить идти вверх!

— Идите! — неожиданно без промедления отвечает Е.И. Тамм.

Позже он объяснит причину резкого изменения своего решения так: в считанные секунды он прикинул, что если четверка спустится в лагерь 5, то в палатке соберется 6 человек, никто не отдохнет и может сорваться восхождение следующей группы. Ночное восхождение на Эверест создавало большие трудности для альпинистов, требовало от восходителей максимальной собранности, огромного внимания и больших физических усилий, а руководителю могло принести лишь одни неприятности. Несмотря на это, Тамм разрешает Бершову и Туркевичу выход наверх, исходя из чувства долга перед людьми. Не что иное, как чувство долга перед ребятами, отдавшими столько сил, энергии и таланта Эвересту, лежит и в основе решения Тамма разрешить группе Хомутова продолжать восхождение.

— Спасибо, хорошо, — обрадовано говорит Серёжа. — Мы быстро. И ребят догоним.

Они расстались в 21.30, и уже в 22.15 в микрофоне раздается голос Миши Туркевича:

— Алло, База, мы на вершине. Высота 8848 метров. Чувство глубокого удовлетворения испытывают спортсмены — они вышли на Эверест. В северной стороне от Эвереста просматриваются лишь отдельные горные вершины, которые выглядывают из черноты Тибетского нагорья. Луна клонится к западу, и в её блеске сверкают стены ближайших восьмитысячников — Лхотзе и Нуптзе, а Западный цирк скрыт в глубокой тени Эвереста.

Воспитанник «Авангарда» Сергей Бершов прикрепляет вымпел своего общества к верхушке металлического геодезического знака, Миша Туркевич оставляет на вершине вымпел и значок альпинистского клуба «Донбасс», в котором он работает инструктором. Как свидетельство совершенного восхождения они оставляют на вершине пустые баллоны из-под кислорода.

А где-то там, ниже по склону, остались товарищи. Они не смогут спуститься без помощи: шел снег, скалы становятся скользкими, а кошки Балыбердина — в рюкзаке у Туркевича, который подобрал их рядом с оставленным Балыбердиным рюкзаком недалеко от вершины. Необходимо срочно спускаться. Но спешить нельзя. На скалах снег в очень плохом состоянии: мягкий, как мука, рыхлый, как сахарный песок, не способный дать опору ноге. Обычно движение по заснеженным скалам не так трудно, как опасно, а при таком состоянии снега это было и опасно, и трудно. Туркевич попробовал было быстро «сбежать» по заснеженным скалам, но поскользнулся и стал падать. За время совместных восхождений друзья уже не только понимали друг друга с полуслова, но и чувствовали каждое движение другого: не успел Миша проскользить и двух метров, как верёвка натянулась, и скольжение прекратилось. Это Сергей Бершов автоматическим движением забросил веревку за скальный выступ, а когда верёвка резко рванулась вниз, намертво зажал её в руках. Этой мгновенной остановки было достаточно, чтобы Миша закрепился на скалах. Спуск продолжался более медленно, приходилось идти по очереди, внимательно опробуя скальные выступы. Движение альпинистов проходило в молчании. Разговор затрудняли кислородные маски, да и не было необходимости разговаривать, каждый понимал маневр своего напарника по связке. Наконец, внизу на снегу показались две фигуры, одна из них была неподвижна, а друга шла вниз в сторону южных сбросов гребня.

«Куда он идет? — мелькнула мысль у Бершова.— Там же отвесные стены! Хоть бы не начал спускаться по ним!» — крикнуть не было сил. Да и не услышали бы его так далеко. Но вот внизу фигура остановилась. Видно было, что человек просто рухнул на склон и застыл. Позже Мысловский (это он двигался вниз) объяснит, что он пытался найти обход скал, так как они стали труднопроходимыми из-за свежевыпавшего снега, а когда обход не нашел, остался ждать ребят с вершины.

Страдая от недостатка кислорода, холода и усталости, Балыбердин и Мысловский проявили необыкновенную волю к жизни, их инстинкт самосохранения не дал им замерзнуть.

Полночь. О ночёвке на такой высоте нечего и думать. Надо двигаться, надо спускаться, в движении — жизнь. Все замерзло в эти полуночные часы на Эвересте: нет ветра, не слышно грохота лавин. Холод покалывает пальцы рук и ног, на штормовых костюмах нарастает ледовый панцирь, а на шлеме, кислородной маске, бровях выступает иней. Балыбердин и Мысловский сидят на снегу, безучастные ко всему, их, по-видимому, не тревожат опасности спуска и собственная судьба. Главное, они не одни. Можно расслабиться, забыться в полудреме, полусне, полубессознательном состоянии после 18 часов путешествия по Эвересту выше 8500 метров.

— Будем спускать ребят по перилам, — говорит Бершов.— Пошли.

Бершов первым спускается по скалам на всю длину двадцатиметровой верёвки, находит удобную площадку, на которой можно разместиться вчетвером. Туркевич закрепляет верхний конец верёвки — перила готовы. Наступает очередь Мысловского. А ему уже хорошо на снегу, тепло, уютно, спокойно, только бы не двигаться, ничего больше не делать.

— Эдик, давай я тебе помогу пристегнуться к верёвке, — уговаривает его Туркевич. — Становись здесь, цепляйся за этот конец.

Эдика шатает от усталости, он норовит опять сесть на снег. Туркевич сам пристегивает страховочную систему Мысловского к перильной верёвке, показывает направление спуска. Так как верхний конец верёвки закреплен, Эдик не очень заботиться о технике лазания по скалам, он просто нагружает веревку и медленно спускается по ней, отталкиваясь от скал ногами и слегка протравливая через металлический зажим перильную веревку. Затем таким же манером спускается Балыбердин, последним идет Туркевич. Ему труднее всех. От него верёвка идет вниз, и он не имеет права срываться, так как может в падении сдернуть со скал всю группу. Миша это понимает и спускается очень осторожно.

И вдруг стало темно. Скрылась за горизонтом луна. Двигаться можно только на ощупь. Но так далеко не уйдешь.

— Не унывайте, ребята, — говорит Туркевич. — Сейчас будет свет, — и достает из рюкзака фонарь.

— А у тебя там нет еще случайно четырех спальных мешков? — спрашивает Мысловский. — Они бы нам тоже не помешали.

— Еще немного и все будет, — отвечает Миша. Он забивает крюк в трещину, прикрепляет к нему веревку и, просвечивая себе фонариком, начинает спуск в темноту. Бершов выдает веревку, он весь собрался в ожидании рывка. Веревка почти без остановок уходит вниз. Наконец остановилась. Ослабла. Слышны удары молотком по крюку. Короткий рывок верёвки снизу — значит, можно идти следующему. Последним теперь спускается Бершов. Наверное, больше ему никогда не придется повторить ночную акробатику на скалах, лишь исключительная обстановка на Эвересте потребовала такого сложного опасного лазания. При любом другом восхождении можно было остановиться, дождаться рассвета, не рисковать. При любом другом, но не на Эвересте, не на такой высоте. Обессиленные, измученные альпинисты могут больше не подняться, если остановятся отдыхать, они просто уснут. Они наверняка не смогут двигаться, если кончится в баллонах кислород, а у каждого за плечами последний баллон. Они могут замерзнуть, если поднимется ветер. Балыбердин оставил на спуске даже свою ветрозащитную куртку. И если при лунном свете трудно был правильно ориентироваться в рельефе скал, помогали только белые пятна снега на скальных полках, то после захода луны пришлось лезть по скалам буквально с завязанными глазами. Спуск в такой обстановке гораздо труднее подъема. Надо найти захваты для рук, затем медленно сползти по скалам, нащупывая опору для ног. Став прочно на ноги, где-то ниже опять найти захваты для рук и постараться спуститься еще на полметра-метр. Нога вниз, другая, руки напряжены — остановка. Руки ощупывают скалы, ищут зацепки. Можно делать еще один шаг вниз. Мысловский и Балыбердин в такой обстановке действовали как автоматы и мало что сохранилось в их памяти от тех долгих ужасных часов.

На очередной «пересадке» Мысловский вообще не отозвался на оклик. Его потормошили за рукав пуховой куртки, голова мотнулась от толчка, но Мысловский не пришел в себя, он не реагировал на окружающих, спал. Глянули на манометр кислородного баллона — да у него кончился кислород! Бершов снимает с лица маску, прячет её в рюкзак, она ему больше не нужна. Свой кислородный баллон он отдает Эдику, кислорода должно хватить еще на час, они с Мишей на час позже включили свои баллоны. И сразу наваливается усталость, затрудняется дыхание, появляется тяжесть в голове, но идти можно. Можно и нужно, палатки уже где-то близко.

Рассвет наступает внезапно. Они не сбились с маршрута. Еще три верёвки по гребню. Еще одна, последняя верёвка, её закрепили на скалах Мысловский и Балыбердин, когда пошли на вершину. Вот и палатка! Все. Нет, надо еще заползти в палатку, отодрать от ботинок примерзшие кошки, снять ботинки, засунуть их в спальный мешок поглубже и, наконец, самому залезть в просторный спальный мешок. Страшно хочется спать. Какая благодать горячий чай, который вскипятили Иванов и Ефимов. Тепло расходится по телу, жизнь возвращается.

Иванов и Ефимов сразу же после встречи выходят на восхождение. 6.00. В палатке становится просторнее, теперь уже можно вытянуться в спальном мешке, расслабиться и провалиться в сон.

Трудно измерить проделанную работу: Мысловский и Балыбердин затратили 23 часа на подъем на вершину и спуск в лагерь 5, а Бершов и Туркевич за эти сутки поднялись из лагеря 4 в лагерь 5 и повторили путь первой двойки. Теперь — отдыхать и только отдыхать.

Но что это? Мысловский стаскивает с рук рукавицы, те во многих местах порваны, и показывает ребятам свои руки: пальцы не гнутся, некоторые почернели.

— Чувствуешь руки?

— Нет, — отвечает Мысловский.

Бершов и Туркевич начинают энергично растирать кисти Мысловского. Тот морщится от боли. Боль спасительна, но ведь черные пальцы растиранием не спасешь. Рация базового лагеря находится на постоянном приёме, и Серёжа Бершов просит доктора экспедиции Орловского дать консультацию. Предусмотрительный доктор проследил, чтобы в каждом лагере была аптечка с лекарствами от обморожения, и Туркевич превращается в медбрата: по указанию доктора он делает Мысловскому уколы, вводит тонизирующие и сосудорасширяющие препараты.

Ни о каком отдыхе на высоте 8500 метров не может быть и речи. Лечение — в скорейшем спуске вниз, в лагере 5 уже нет ни одного запасного баллона с кислородом. Казалось, все силы остались там, под вершиной, казалось, что достаточно одних суток непрерывной работы на огромной высоте на пределе физических и моральных сил, чтобы убедиться в силе и выносливости альпинистов и определить предел человеческих возможностей, но никто не мог предсказать и прежде всего сами восходители, что смогут работать еще 12 часов и в тот же день спуститься в лагерь 3. А через день их будут встречать в базовом лагере.

Если бы горы могли говорить, то Эверест 4 мая за один день выучил бы русский язык, который звучал от его подножья до вершины:

лагерь 5 — Мысловский и Балыбердин;

лагерь 4 — группа Иванова;

лагерь 2 — Валиев и Хрищатый;

лагерь 1 — Ильинский и Чепчев;

базовый лагерь — группа Хомутова и другие участники экспедиции.

Идут деловые переговоры между группами по всему огромному склону Эвереста.

Тройка Хомутов, Голодов и Пучков из базового лагеря выходит 5 мая. Это последняя группа восходителей.

Почти в тот же час из лагеря 5 на штурм вершины идут Иванов и Ефимов. Отдав накануне два кислородных баллона для Мысловского и Балыбердина, Иванов и Ефимов остались без кислорода для сна. Конечно, у каждого есть еще по два баллона, но они — на вершину. Трудно дышать без кислорода, не спится. Мучает неизвестность. Рацию забрали Бершов и Туркевич. Случайно Серёжа Ефимов проверяет один из баллонов, в нем есть несколько десятков атмосфер. Подключили к баллону кислородные маски, включили минимальную подачу (около литра в минуту) и тут же заснули. Проспали часа три, проснулись от тяжести в голове — кончился кислород. Рассветало. Возле палаток услышали голоса — вернулись с победой ребята. Короткие поздравления и двойка Иванов—Ефимов покинула палатку, освободив её для спустившейся с вершины четверки альпинистов.

Без приключений в 14.00 на вершину вышли Иванов и Ефимов. Выше серых известняков нашли рюкзак Балыбердина, в нем кинокамера и груда камней с вершины. Сергей Ефимов забрал с собой кинокамеру. Перед вершиной включили подачу кислорода на три литра в минуту — идти легко, самочувствие прекрасное. На вершине наступило какое-то состояние эйфории — радостного возбуждения. Провели киносъемку прямо с вершины. Иванов передал в лагерь, что свое восхождение советские альпинисты посвящают 60-летию образования СССР. Пытались различить вершины, и только через 40 минут заметили, что не уменьшили подачу кислорода, зря израсходовали его без надобности. Спуск прошел нормально, по дороге забрали рюкзак Балыбердина; часть камней из него, правда, пришлось выложить. Но для ночевки в лагере 5 кислорода уже не было. Провели бессонную ночь, а утром 6 мая Иванов установил еще один рекорд экспедиции: он в один день спустился из лагеря 5 в лагерь 1.

За одни сутки на вершину вышло три группы, всего 6 человек. Это большой успех. При прохождении технически сложных маршрутов выход на вершину одного-двух альпинистов означает полный успех мероприятия. А на пути к вершине еще три группы.

Сказывается напряжение последних дней и бессонных ночей, Евгений Игоревич жалуется на боль в глазах, ослабление зрения и сильную головную боль.

6 мая можно назвать днем кино. Ясный солнечный день, оператор телевидения Марк Трахман спешит заснять самые разнообразные сцены из жизни лагеря: работу доктора в медпункте и с больным Москальцовым, кухню, проведение радиосвязи и т.д. Телегруппа привезла с собой огромный (1x1 м) снимок юго-западного склона Эвереста, на него нанесли установленные лагеря, Евгений Игоревич Тамм у этого снимка рассказывает о ходе работы экспедиции и штурме Эвереста.

На утренней связи с Катманду Евгений Игоревич просит передать письмо участников экспедиции ЦК КПСС, Президиуму Верховного Совета СССР с рапортом о покорении Эвереста советскими альпинистами, посвятившими свое восхождение 60-летию образования СССР.

В конце сеанса радиосвязи Евгений Игоревич попросил всех выйти из радиорубки для личных переговоров с И.А. Калимулиным. О необходимости такого разговора мне Евгений Игоревич сказал еще до связи. Я отошел вместе со всеми подальше от радиорубки и о чем-то громко говорил, чтобы заглушить голос Тамма, ведущего разговор с Калимулиным. Сразу же после связи я встретил Колю Чёрного, который во время разговора стоял напротив радиорубки.

— И зачем эту комедию ломать, — улыбаясь, сказал Коля.

— А в чем дело?

— Да Тамм попросил Калимулина прислать на следующей связи запрет на выход еще каких-либо групп на восхождение. Я бы это мог и сам сделать, сказал бы, но мне удобнее, если это будет приказ сверху.