В эти дни телеграф работал с двойной нагрузкой. Был конец апреля и, как всегда перед праздниками, в Ленинград заранее шли тысячи поздравлений — родным, друзьям, знакомым.

Разносчица телеграмм Зина Ломова с утра бегала по лестницам многоэтажных домов.

В семь часов вечера Зина вошла во двор старого дома на набережной Мойки. Она свернула в подъезд налево, перешагнула через три ступеньки и остановилась на площадке первого этажа. Сюда выходили две двери. На одной висела эмалированная табличка: «Дворник», на второй — номерок: «35».

Зина перечитала адрес на телеграфном бланке: «…КВАРТИРА ТРИДЦАТЬ ПЯТЬ БОНДАРЕВОЙ ЕКАТЕРИНЕ ПЕТРОВНЕ» и нажала кнопку звонка. Звонок задребезжал, но никто не откликнулся. Она снова позвонила.

Только сейчас Зина заметила, что дверь, у которой она стоит, не заперта и даже не захлопнута. Зина легонько потянула на себя дверную ручку. В расширившуюся щель она просунула голову, а пальцем снова нажала кнопку. Звонок теперь трещал над самым ухом. В темной передней никого не было. Звонок смолк. Зина прислушалась — в квартире ни шороха.

— Гражданка Бондарева! — крикнула Зина.

Ее голос потонул в глухой тишине. Зина вздрогнула и отшатнулась: ей вдруг стало страшно, и она выбежала во двор.

Во дворе было по-весеннему шумно. Расчертив мелом асфальт тротуара, из «класса» в «класс» перескакивали звонкоголосые девочки. В маленьком скверике, разбитом посреди двора, малыш во-флотском бушлатике шлепал по непросохшим лужам и шипел, изображая пароход. Кругленькая девчушка упруго, как мячик, подпрыгивала над быстро мелькавшей веревкой.

Зина улыбнулась своим страхам и пошла в контору домохозяйства.

Управхоз проделал все с самого начала. Он нажал кнопку звонка и, приоткрыв дверь, прокричал: «Екатерина Петровна!» Потом он строго откашлялся и побежал вызывать милицию.

Вскоре пришли двое в милицейской форме. У одного на погонах были лейтенантские звездочки, у второго — сержантские полоски. Лейтенант вошел в квартиру. Вышел он обратно не позже, чем через минуту, но лицо его изменилось, как после утомительной и бессонной ночи. Приказав сержанту никого на площадку не пускать, он увел управхоза и Зину в домовую контору.

— Убийство!

Это короткое и страшное слово, принятое дежурным по городу, уже через несколько секунд перелетело из первого этажа в третий, в четвертый, прозвучало в разных комнатах огромного здания на Дворцовой площади и заставило многих работников милицейского аппарата отложить в сторону текущие дела.

Поднялся из-за стола начальник Управления с генеральскими погонами на кителе.

Торопливо застегнул белый халат судебно-медицинский эксперт.

Накинул на шею ремешок фотоаппарата сотрудник научно-технического отдела.

Полковник милиции Василий Лукич Зубов выслушал по телефону донесение и вызвал гараж:

— Машину на площадь!

Как команды перед боем, передавались краткие распоряжения по телефонам отдела уголовного розыска:

— Автобус к подъезду!

— Глеб, едешь со мной!

— Филиппов, на выход!

Ни одного лишнего слова. Ни одной потерянной минуты. Произошло чрезвычайное происшествие: в городе появился убийца.

Оперативные работники, спускавшиеся по широкой лестнице Управления милиции, еще не знали кто убит и при каких обстоятельствах совершено тягчайшее преступление. Ясно было только основное условие задачи, к решению которой призывал их служебный и партийный долг — преступника нужно в кратчайший срок найти, обезвредить и наказать. Где бы он ни был, куда бы не скрылся, как бы не замел свои следы — он должен быть найден и схвачен как враг советского общества.

От здания милиции на Дворцовой площади одна за другой отъезжали машины.

После того как лейтенант побывал в квартире Бондаревой не прошло и десяти минут. Ни управхоз, ни Зина Ломова не успели еще ни с кем поделиться своими переживаниями, но жильцы дома уже догадывались о случившемся. Группы встревоженных людей толпились у подъездов, обменивались тут же возникавшими слухами и старались не слышать милиционеров, уговаривавших их разойтись.

Лейтенант подбежал к первому из въехавших во двор автомобилей. Приоткрыв дверцу, он вполголоса доложил обстановку полковнику, сидевшему рядом с водителем.

Полковник Зубов повернулся к сотрудникам, приехавшим вместе с ним.

— Соколов, со мной, — ровным, тихим голосом приказал он. — Управхоза и девушку с телеграфа допросит Сурин. Филиппов, поговорите с жильцами.

Зубов вышел из машины и направился к подъезду, охраняемому сержантом. На лестничной площадке полковника догнали капитан Соколов — сухощавый молодой человек в бобриковой куртке и русских сапогах, эксперт научно-технического отдела майор Прохоров и еще один сотрудник, державший на поводке красивую, сильную овчарку.

— Ведите! — приказал Зубов проводнику служебной собаки, распахивая дверь.

Из передней они попали в комнату, служившую, видимо, и столовой и кухней. Кроме дубового буфета и круглого обеденного стола, здесь стояла еще газовая плита, а над водопроводной раковиной висела полочка с кухонной посудой.

Неподалеку от стола, на полу, лежала женщина. Голова ее была прикрыта стеганным ватным одеялом. Откинутая в сторону правая рука застыла в судорожном жесте.

Овчарка медленно, словно раздумывая, ходила по квартире и принюхивалась к вещам. Из кухни-столовой она прошла во вторую комнату, где стояли кровать, зеркальный шкаф и большой сундук. Здесь на всем был отпечаток поспешного грабительского поиска. На ковре, устилавшем пол, на стульях и креслах валялись смятые, скомканные, чужой рукой брошенные платья, блузки, пиджаки… Меховая шапка, застрявшая на ребре сундука, помешала захлопнуться его крышке.

Будто догадавшись, наконец, чего от нее хотят, ищейка сосредоточилась, натянула поводок и пошла по невидимому следу. Из передней она вышла на площадку и потянула проводника во двор. Соколов последовал за ними.

В квартире Бондаревой не был еще сдвинут с места ни один стул, не тронут ни один предмет. В таком неизменном виде запечатлевает обстановку на месте происшествия самый точный и беспристрастный «глаз» — объектив фотоаппарата. Сколько бы времени ни велось затем следствие, какие бы нарушения обстановки не произошли в дальнейшем, фотоснимки, сделанные сегодня в доме на Мойке, останутся объективными и важными документами.

Майор Прохоров, уже сделавший несколько обзорных снимков, фотографировал теперь крупным планом наиболее выразительные детали. Судебно-медицинский эксперт — молодая женщина с черными пытливыми глазами — натянула на тонкие пальцы хирургические перчатки и склонилась над убитой.

Как только полковник Зубов переступил порог квартиры № 35, выражение его лица резко изменилось. Исчезло внешнее спокойствие, и в глубоких морщинах, обозначившихся на лбу, отразилась напряженная работа мысли.

Зубов не раз убеждался, как велико значение первого осмотра места происшествия. Самые обыкновенные вещи — немые свидетели преступления, могут дать ценнейшие показания. Нужно только уметь разгадывать их язык.

Шаг за шагом Зубов обходил комнаты, всматриваясь в окружавшие его предметы.

Вот обеденный стол. Он уставлен чайной посудой. В центре его раскрытая коробка с кондитерским тортом и сахарница. В одной из чашек осталось немного чая. Чашка необычная — большая, украшенная тонким китайским орнаментом. Золотой вязью тянется на ней надпись: «Дорогой мамочке в день шестидесятилетия». Три других, меньших по размеру и одинаковых чашечек, расставлены по окружности стола против трех отодвинутых стульев. Две из них полны до краев, третья чуть отпита. Около каждой чашки стоит десертная тарелка. Две из них пусты. На двух других лежат ломтики торта. Ломтик возле китайской чашки наполовину съеден; от второго ломтика откушен лишь самый краешек…

Правый глаз Зубова надолго прищурился. Крошечный осколок снаряда, разорвавшегося на улицах блокадного Ленинграда, ранил Зубова в тот момент, когда он выносил женщин из разрушенного дома. Осколок перебил какую-то мышцу над глазом. С тех пор полковник только привычным усилием воли поддерживал правое веко в нормальном положении. Когда же он задумывался и ослаблял контроль за своим лицом, веко опускалось и глаз казался прищуренным.

Зубов присел на корточки и со всех сторон осмотрел массивную шестигранную тумбу, на которой держался стол. Одну из полированных граней он изучил даже с помощью большой круглой лупы. Потом он сел на стул и несколько раз качнул закинутой на колено ногой. Только после этого полковник ладонью помог расправиться прищуренному глазу. Лицо его прояснилось.

— Василий Лукич, — донесся голос Прохорова из соседней комнаты. — Нашел, Василий Лукич.

Эксперта полковник увидел склонившимся над металлической пластинкой, прикрывавшей замок сундука. Под косым светом электрического фонаря на ней можно было разглядеть туманную сетку разбегавшихся линий. Эксперт опылил пластинку алюминиевым порошком. Отчетливо проступил серебристый отпечаток пальца — тот единственный и неповторимый узор кожи, которым природа отмечает каждого отдельного человека.

— Скопируйте и продолжайте поиск, — приказал полковник.

Вернулся Соколов. Отряхивая измазанный глиной рукав своей куртки, он объяснил:

— Пришлось перелезать через забор во двор соседнего дома. С той стороны кусты со свежими надломами, а на куче старого снега отпечатки двух мужских ботинок. Собака привела к этому месту и дальше не пошла — асфальт дальше, людно. Ткнулась туда-сюда и отказалась.

Зубов позвал эксперта.

— Владимир Сергеевич, прошу, снимите слепок со следов на снегу. Особое внимание обратите на носки. Соколов, проводите Владимира Сергеевича.

4

Люди, которых опрашивали Сурин и Филиппов, очень охотно отвечали на вопросы оперативных работников. Они рассказывали все, что знали о погибшей Бондаревой. Но знали они очень мало.

По справке из домовой книги Сурину уже стало известно, что Екатерине Петровне было шестьдесят три года, что служила она регистратором в поликлинике и в доме на Мойке жила около трех лет.

Соседи отмечали ее замкнутый, нелюдимый характер. Ни с кем из жильцов она не вступала в дружеские отношения и ничего о себе никому не сообщала. Вспоминали, что Екатерина Петровна остерегалась впускать в квартиру посторонних. Даже контролеры Ленэнерго и газовой сети попадали к ней после долгих и тщательных расспросов.

Гости к ней ходили редко. Кой-кому запомнился только красивый, высокого роста моряк, который иногда появлялся в доме с большими чемоданами. Судя по всему, моряк был сыном Бондаревой. Это подтверждалось и телеграммой, которую принесла Зина Ломова. Приобщив телеграмму к первым документам начатого следствия, Сурин прочел в ней:

«Борт т/х «Ладога». Поздравляю мамочку с наступающим праздником. Желаю здоровья, бодрости, счастья. Обнимаю. Целую. Олег».

Наиболее ценные показания дала женщина из 14-й квартиры. Она видела Бондареву вчера около десяти часов вечера. Екатерина Петровна несла большой желтый портфель и сетку с пакетом, завернутым в газету. По раскрасневшемуся и распаренному лицу старушки соседка догадалась, что Бондарева возвращается из бани и поздравила ее «с легким паром». Екатерина Петровна поблагодарила и поднялась на площадку лестницы.

С тех пор никто ее не видел.

Показание, полученное в 14-й квартире, давало отправную точку для ответа на важный вопрос: «Когда было совершено преступление?» От дежурного по поликлинике Сурин узнал по телефону, что сегодня утром Бондарева на работу не вышла. Следовательно, убита она была ночью после десяти часов.

«Видел ли кто-нибудь ночью во дворе подозрительных людей?» — вопрос этот задавался многим, но все отвечали отрицательно.

Филиппову удалось найти вахтера, дежурившего в конструкторском бюро, расположенном по соседству. Вахтер припомнил, что в двенадцатом часу ночи по набережной, мимо дома, проходили двое подозрительных молодых людей.

— Один — высокий в черном пальто и другой — среднего роста с большим портфелем в руках. Подозрительными они показались потому, что сначала шли, как все ходят, а когда приметили меня, то прикинулись пьяными и стали покачиваться. Отошли подальше — снова зашагали нормально.

От разных свидетелей Сурин слышал имя дворника Шкериной.

— Вы у Шкериной спросите. Она у Екатерины Петровны доверием пользовалась.

— Соседкой ей была Тоня Шкерина…

— Дрова Бондаревой носила Шкерина, квартиру убирать помогала…

Шкерину назвал и управхоз:

— Может Тоня кого видела. Она вчера дежурным дворником была. Последний раз дежурила, — добавил он.

— Почему последний?

— В отставку подала, — хмуро пошутил управхоз. — Уезжает.

— Где она сейчас?

— А кто ее знает?! Сегодня выходная, наверно, по магазинам ходит.

— Какие сейчас магазины! Продуктовые, и то уже закрываются.

— Значит, скоро придет.

Но Шкерина не пришла.

5

Первый этап следствия подходил к концу. Судебно-медицинский эксперт уже подписал свое заключение. Бондаревой нанесено несколько ударов твердым тяжелым предметом. Более полную картину смерти даст вскрытие.

Прохоров изготовил гипсовые слепки отпечатавшихся на снегу подошв и закончил осмотр квартиры. Ему удалось найти отпечатки пальцев и на фарфоровой вазе, стоявшей в глубине буфета. Захватив вазу с собой, он уехал в Управление.

Соколов завернул в отдельную пачку найденные в ящике зеркального шкафа письма и альбом с фотографиями.

Первым доложил о своих беседах с жильцами Филиппов. В блокноте полковника появилась новая запись: «Двое с портфелем». Жирная черта подчеркивала последнее слово.

Когда Сурин начал докладывать о Шкериной, все насторожились.

Подражая полковнику, его сотрудники старались ничем не выражать своих чувств и оставаться невозмутимо спокойными при любых обстоятельствах. Поэтому темпераментный, быстрый на выводы, смелый на догадки, Сурин рассказывал сейчас о Шкериной с беспристрастием исследователя, объективно излагающего результаты своих наблюдений.

— Шкерина — ближайшая соседка Бондаревой. Ее квартира рядом, тут же на площадке. Шкерина — единственная из жильцов дома, имевшая доступ к покойной. Работает она дворником второй год и вдруг, дней десять назад, подала заявление об увольнении. Вчера, в ночь убийства, было ее последнее дежурство. Вчера же днем к ней приходил какой-то неизвестный парень. Сегодня с утра Шкерина исчезла. Нет ее до сих пор.

Сурин замолчал. Он не хотел делать никаких выводов, потому что был убежден в их очевидности.

Молчал и полковник. У него уже сложилась определенная версия преступления, исключавшая вывод, подсказанный Суриным.

Зубов знал, как вредно может отразиться на ходе расследования ошибка, допущенная в самом начале. Но нельзя было не считаться с фактами, грозно обступившими дворника Шкерину. Чего не бывает? Возможно, что к утру убийцы будут изобличены.

— Куда Шкерина собиралась уезжать из Ленинграда? — спросил Зубов.

— Не поинтересовался.

— Зря.

— Одному из дворников известно, что у Шкериной в Ленинграде, где-то на Свечном переулке, живет тетка.

— Тетку надо найти.

Сурин встал.

— Разрешите ехать, товарищ полковник?

— Куда?

— Место рождения Шкериной я выписал из домовой книги: Порховский район. Вероятно, тетка ее землячка. По этому признаку и буду искать. Свечной переулок не такой уж большой.

— Что ж, — согласился Зубов, — берите машину и поезжайте с Филипповым. Если найдете Шкерину, везите ее в Управление.

— Похоже, что в цвет, Василий Лукич, — заметил Соколов, когда Сурин и Филиппов ушли. Этим словечком «в цвет» оперативные работники обозначали удачный выход на след преступника.

— Ночью все кошки в цвет, — отозвался полковник. — Заканчивайте, Виктор Леонидович.

Предположение Сурина подтвердилось. В Свечном переулке уроженцев Порховского района оказалось не так уж много, и вскоре тетка Шкериной отыскалась.

— Как же, есть такая, — сказал управхоз. — Щербачева Анастасия Ивановна, на «Красном треугольнике» работает. Мужа в войну потеряла, живет с сыновьями и дочкой. Племянница? Это, которая дворником где-то работает? Бывает, заходит. Анастасия Ивановна еще хотела ее в нашем доме пристроить, да места не нашлось…

В маленькой квартире было тепло и сытно пахло пирогами. Анастасия Ивановна — пожилая женщина с веселыми, подвижными глазками на морщинистом лице — встретила работников милиции сердитым вопросом:

— Чего это вы на ночь глядя по гостям ходите?

Сурин извинился и объяснил, что им по неотложному делу нужен дворник Шкерина из дома на Мойке.

— Ну раз по дворницким делам, тогда разговор другой. Антонида у меня. Заходите, раздевайтесь.

Из-за двери, выходившей в коридор, донесся дружный молодой смех. Анастасия Ивановна улыбнулась. Сурин сказал, что раздеваться они не будут — недосуг.

В комнате, уставленной горшочками с цветами, за столом сидели две девушки и юноша лет шестнадцати. Они щелкали кедровые орешки и переговаривались о чем-то веселом.

— Антонида, тебя спрашивают, — сказала Анастасия Ивановна.

Девушка, сидевшая спиной к двери, обернулась и удивленно посмотрела на двух мужчин. В ее глазах еще не остыли искорки смеха, а с верхней, пухлой губы свисал кусочек ореховой скорлупы. Узнав, что это за ней пришли из милиции, Шкерина вскочила со стула.

— По какому делу? — спросила она, переводя глаза с Сурина на Филиппова.

— Узнаете на Дворцовой площади.

Шкерина побледнела и оглянулась на тетку. Анастасия Ивановна прикрикнула на нее:

— Чего? Чего испугалась? Где дворники, там и милиция. Раз зовут, значит нужно! Долго вы ее держать будете? — строго спросила она у Сурина. — Ей ведь в дорогу собираться.

— Там видно будет… — неопределенно протянул Сурин. — Одевайтесь, Шкерина!

В машине Сурин молчал. Он был недоволен собой и сам не знал почему. Все факты против дворника, собранные на Мойке, оставались неопровергнутыми и в то же время они как-то сразу потеряли свою силу. Еще недавно ему казались необходимыми энергичные следственные мероприятия — обыск в квартире тетки, арест Шкериной, розыск парня, бывшего вчера у нее в гостях. И хотя ничего нового по существу не произошло, ненужность этих чрезвычайных мероприятий стала сама собой очевидной. Сурин вспомнил лицо Анастасии Ивановны, взгляд обернувшейся Шкериной, девушку и юношу, разгрызавших орехи молодыми зубами, и поморщился.

Полковник Зубов был у себя и Шкерину провели к нему. Сюда же зашел и Соколов.

Зубов начал издалека: расспросил о тетке, поинтересовался, где Тоня училась, где работала…

Шкерина вначале отвечала робко, а потом разговорилась и стала даже улыбаться, наклоняя голову и пряча ровные белые зубы.

— Давно вы знаете Бондареву Екатерину Петровну? — как бы невзначай спросил Зубов.

— Второй год. Как дворником стала работать.

— Бывали у нее?

— А как же! По хозяйству ей помогала, дрова носила…

— Вы, кажется, решили уволиться?..

— Уже… С сегодняшнего дня. В деревню уезжаю.

— Надоело дворничать?

— Не то чтоб надоело, а ни к чему это мне. Я ведь курсы прошла, на сложной молотилке работала, а позапрошлый год с председателем колхоза поссорилась и уехала. А сейчас у нас и председатель другой, и машины новые пришли…

Девушка опять доверчиво улыбнулась.

— Это вы правильно решили… — кивнул головой Зубов. — Теперь вот что мне расскажите. Постарайтесь припомнить всех, кто к Екатерине Петровне Бондаревой в гости ходил. Не торопитесь, подумайте.

Шкерина думала недолго.

— Не любит Екатерина Петровна гостей. С лета, как Олег Константинович приезжал, никого больше и не было.

— Олег Константинович — это сын?

— Сын. Один он у нее. Больше ни детей, ни родных не осталось.

— А откуда приезжал Олег Константинович?

— Так он же моряк, капитаном на пароходе. Все по дальним странам ездит. Раза два в год к семье приезжает.

— А где его семья?

— Здесь, в Ленинграде. Жена его, Галина Яковлевна, где-то на Измайловском живет. Я раз за посылочкой ездила к невестке, Екатерина Петровна просила.

— А невестка бывала у Бондаревой?

— Ни разу не видала. Чего-то промеж них разладилось. Не любит ее Екатерина Петровна.

— А почему, не знаете?

— Так, думаю, из-за сына… Говорила мне как-то Екатерина Петровна, что невестка, мол, уважение ей не оказывает и сына против матери настраивает. А так больше разговоров не было.

— Может, кто раньше приходил к Бондаревой?

— Еще вспомнила, прошлым летом, ближе к осени, матрос один приезжал от Олега Константиновича. Он из порта дрова привозил. — Шкерина снова улыбнулась и добавила: — Веселый такой дяденька.

— Фамилии его не помните?

— Не знаю. Так его видала, а по имени не помню.

— Какой он из себя — высокий, низкий?

— Так повыше меня будет, не то чтоб полный, но крепкий такой.

— Еще кого можете припомнить?

— Больше никого не было.

— Когда вы в последний раз видели Екатерину Петровну?

— Вчера не видела… Во вторник видела… Она на службу шла, а я во дворе подметала.

— Ничего не говорила?

— «Здравствуй, Тоня», — сказала, а так больше ничего не говорила.

— До какого часа вы вчера дежурили?

Шкерина потупила глаза и ее певучий голос потускнел.

— До двенадцати.

— От десяти до двенадцати где вы находились?

— Известно где, — у ворот. Домой может забегала. Где же еще?

— Вот я и хочу знать, где еще? Если бы вы были у ворот или даже дома, вы бы не могли не заметить прихода Екатерины Петровны. Верно?

— Да… Но Екатерина Петровна раньше приходит — в седьмом…

— А вчера пришла в десятом. А потом к ней еще люди приходили…

— Какие люди?

— Те, что убили ее, ограбили и вещи унесли.

— Кого убили?

— Бондареву, Екатерину Петровну.

Шкерина уставилась на Зубова неподвижными зрачками.

— Убили? — переспросила она. — Екатерину Петровну?

— Да, убили. А вы дежурили и никого не заметили. Или, может, заметили?

— Не видела я, — прошептала Шкерина. — Никого не видела.

— Как же так, Тоня? Не могли ведь люди мимо тебя проходить, чтоб ты их не видела. Тем более, на одной площадке с Бондаревой жила. А если прошли, значит тебя в доме не было. Так?

Шкерина заплакала.

— Виновата я… Судите, как хотите.

— Расскажи все как было, тогда рассудим.

— Ушла я с дежурства, никому не сказавши… Девяти еще не было. К тете пошла. К ней парень из нашего колхоза приезжал. Он на МТС бригадиром. И меня в свою бригаду звал. То все письма писал, а тут взял и приехал. Спозаранку он ко мне заходил, а вечером я туда пошла.

— Жених, что ли?

— Не знаю, может и женихом будет…

— Что же ты не могла отложить свидания на другой день?

— Так он вчера уехал, просил проводить.

— Проводила?

— Проводила.

— Когда поезд уходил?

— Ночью, в полдвенадцатого.

— А с вокзала куда пошла?

— Опять же к тетке. И ночевала у нее.

— И кто там тебя, кроме тети, видел?

— Меня? Да все видели, — и Андрей, и Дуняша, и Вася…

— Это кто такие?

— Двоюродные мои братья и сестра. Еще сосед ихний с нами сидел, в первом часу ушел.

Зубов усмехнулся.

— С колхозом все это правильно у тебя вышло, а вот с дежурства уходить не следовало. Непорядок. Верно?

— Верно… Виновата.

Зубов повернулся к Сурину.

— Возьмите машину и отвезите Шкерину к ее тете.

Шел третий час ночи, когда полковник встал из-за стола и, расхаживая по кабинету, стал подводить итоги первого дня расследования.

— Основные обстоятельства преступления прояснились. Бондарева убита после десяти часов вечера. В десять ее видела свидетельница, допрошенная Суриным. А спать она лечь не успела, потому что постель ее не только не смята, но и не приготовлена ко сну.

Мотивы убийства — грабеж. Что именно похищено, выяснится, как только найдутся родственники Бондаревой.

Какие еще обстоятельства нам известны? Совершено преступление людьми, которых Бондарева лично знала и которым настолько доверяла, что впустила их в квартиру, несмотря, на поздний час. Это подтверждается и тем, что замки в полной сохранности, а хозяйская связка ключей осталась в замочной скважине.

Я полагаю, что участников преступления — трое. Какие у меня основания для этого? Обеденный стол в первой комнате. Вокруг него незадолго до убийства сидели четыре человека. Было мирное чаепитие… с некоторыми странностями.

Пила чай только Бондарева из своей большой хозяйской чашки, подаренной ей сыном. Двое гостей даже не прикоснулись к своим чашкам — чашки полны до краев и ни одного следа рук мы на них не нашли. Судя по всему, эти двое очень нервничали и торопились. Им наверно казалось, что если они начнут пить чай, то будут сидеть до бесконечности. Отказались они и от торта, предложенного хозяйкой. Им было не до еды и они, вероятно, отговорились: «Спасибо, мы сладкого не едим».

Совсем иначе вел себя третий гость. Он не отказался от торта и даже попробовал его. Сделал он и два — три глотка из чашки. Почему? А потому, что третьим гостем была женщина. Ей было неудобно повторить за мужчинами: «Я сладкого не ем». Она предпочла, хотя бы для вида, разделить компанию с хозяйкой. Она проглотила кусочек торта и дала нам дополнительное подтверждение нашей версии. На обратной стороне чайной ложечки остался чуть видный след губной помады.

Женщина, судя по ее поведению, чувствовала себя спокойнее, чем мужчины. Полагаю, что в преступлении она участвует не впервые. Если бы остались отпечатки ее пальцев, я уверен, что мы нашли бы эту женщину в нашей картотеке.

Сидела вся эта компания недолго. Бондарева не успела даже допить свою чашку. Ей пришлось встать, чтобы проводить гостей, и в этот момент ей нанесли первый удар.

…Зубов молча походил по кабинету. Три его сотрудника смотрели на него, как смотрят студенты на профессора, просто и увлекательно объясняющего какое-нибудь загадочное явление. Под руководством Зубова каждое расследование сложного дела превращалось в наглядный и глубокий урок криминалистики.

— Могу дать вам еще некоторые дополнительные данные, — продолжал полковник. — Один из мужчин — высокого роста. В день происшествия он был обут в ботинки с подковками на носках. Когда нервничает, подрагивает ногой. Из чего я это заключаю?

Обеденный стол Бондаревой держится на толстой тумбе. На одной из граней тумбы я нашел несколько свежих царапин. Расположены они кучно, пересекая друг друга. К нашему приходу они не успели даже запылиться. Такие следы мог оставить человек, сидевший за столом и постукивавший по тумбе носком ботинка. Обычным носком таких острых царапин не сделать. Значит, ботинок был подбит металлическими подковками.

Когда я сел на стул и попробовал дотянуться носком своего сапога до этих следов, у меня ничего не вышло. Царапины оказались гораздо ниже. Значит, ноги человека, сидевшего в тот вечер на этом стуле, длиннее моих. Думаю, что рост его около ста восьмидесяти сантиметров.

На слепках, снятых со следов во дворе, подковки не обнаружены. Значит, эти следы оставлены вторым мужчиной. Он ростом пониже. Размер его обуви сороковой.

Вот, пока все. Теперь набросаем план расследования и поедем спать. Старшим группы назначаю Соколова. Расширять состав группы будем по мере надобности. Записывайте, Виктор Леонидович.

Завтра же вызвать радиограммой сына Бондаревой. В пароходстве узнать адрес невестки и с ее помощью уточнить, какие вещи похищены. Главное направление нашей работы — родные, друзья и знакомые Бондаревой. Чем быстрее мы их проверим, тем скорее выйдем на след убийц. В этом мероприятии вам могут помочь те фотографии и письма, которые нашел Соколов.

Со Шкериной все ясно. Матроса, привозившего дрова, хорошо бы найти. Если находится в дальнем плаваньи, пусть плавает. Особо отмечаю двух мужчин, замеченных вахтером на набережной. Они несли большой портфель. Портфель в руках Бондаревой видела свидетельница. Этого портфеля мы в квартире не нашли.

Что я буду требовать от вас? Быстроты, вдумчивости, инициативы. За нашей работой будет следить весь отдел. Все вы — коммунисты. Больше добавлять ничего не буду. Ко мне вопросы есть? А если нет, то — по домам!

Соколов успел еще с вечера позвонить жене и сообщить ей, что задержится, вероятно, надолго. Поэтому являться в четвертом часу и будить домочадцев не имело смысла. Он решил заночевать в Управлении.

Только совсем молодые жены оперативных работников, да и то на первых порах замужества, тяжело переживают необычный уклад выпавшей на их долю семейной жизни. Редко выкраиваются дни, когда глава семьи может, «как все люди», закончить свою работу в урочный час и провести вечер в кругу семьи. Значительно чаще «день» затягивается до позднего вечера, а иной раз прихватывает и следующее утро. Личную жизнь работников уголовного розыска определяют законы фронтовой необходимости. Кто может знать, когда и на каком участке произойдет вражеская вылазка и обнаружится преступление? Какие формы примет борьба с преступником? Сколько времени она займет?

Постепенно жены привыкают к своему положению солдаток мирного времени. Они поглубже прячут чувство постоянной тревоги. Не рассчитывая больше, что удастся регулярно ходить с мужем в театры и кино, они обзаводятся телевизорами. А на служебных столах оперативных работников, под толстыми стеклами пристраиваются фотокарточки женщин и детей, как постоянное напоминание о любимых людях, которых видишь реже, чем хотелось бы.

Особенно трудной бывает пора, когда приходится расследовать тяжкое преступление. Начинается боевая страда, не знающая ни отдыха, ни срока.

В такую полосу вступила группа капитана Соколова.

К ночи большие печи, отапливающие старинное здание, остывали и в кабинете стало свежо. Соколов бросил на диван шапку, натянул повыше теплую куртку и вскоре убедился, что заснуть не удастся. Он встал, закурил и вернулся к столу.

В свертке, привезенном им с места происшествия, находился семейный альбом в бархатном переплете с медными застежками, пачка писем и телеграмм. Соколов отложил в сторону письма и стал рассматривать фотографии.

Нагишом сфотографирован грудной ребенок. Лежа на животике, он протянул к аппарату пухлую ручонку…

Подросток на лыжах.

Юноша в форме курсанта мореходного училища. Он стоит, вытянув руки по швам, и рядом с ним молодая черноволосая женщина.

И опять эти же юноша и женщина.

По фотографиям можно было проследить, как взрослеет сын и стареет мать. Вот на плечо моряка в белоснежном кителе склонилась голова уже поседевшей матери.

Между последними листами альбома была, как-то небрежно, брошена фотография того же моряка, обнявшего за плечи девушку с гладко зачесанными на прямой пробор волосами и большими неласковыми глазами. На обороте карточки была надпись:

«Мамочке счастливые Олег и Галя».

В самом конце альбома нашлась еще одна, сильно выцветшая фотография группы ребят — три мальчика и две девочки, лет пяти — шести. В центре группы сама Бондарева — молодая, улыбающаяся.

Письма были от сына. В них упоминались далекие моря и порты, подробно описывались корабельные будни и отражалась нежная любовь к матери.

Соколов отложил только два письма. В одном он подчеркнул строки:

«Мамочка, мне очень больно, что ты не ладишь с Галей. Ты напрасно считаешь ее злым человеком и думаешь, что она тебя не любит. Она очень хорошая. Просто у нее гордый и независимый характер. Не забывай, что она, как и ты, перенесла блокаду, хоронила близких. Можно понять и простить ей некоторую жесткость и колючесть в отношениях с людьми. Вы обе мне дороги и я прошу тебя — не сердись на нее».

Во втором письме была упомянута фамилия какого-то Скоробогатко, «который придет и все сделает».

Отчеркнув эти строки, Соколов вернулся к фотографиям. Теперь он листал страницы альбома в обратном порядке. Однообразно мелькали знакомые уже лица. Потом они начали сливаться. Соколов уронил голову на сжатые кулаки и заснул.

2

Разбудил Соколова телефон. Было уже ясное солнечное утро. Соколов зажмурился, потянулся, разминая онемевшее тело, и взял трубку. Из какого-то научно-исследовательского института звонил Сурин.

— Выспался, Виктор? Я договорился со здешним начальством: жену Бондарева, Галину Яковлевну Гурову, могут сейчас отпустить. Беседовать с ней будешь ты?

— Да, вези ко мне.

— Добро. Я подброшу ее на площадь и поеду в поликлинику.

Соколов проделал десяток вольных движений, умылся и проглотил в столовой порцию сосисок.

В кабинет вошла молодая женщина. Нерешительно шагнув к столу и протянув пропуск, она спросила:

— Это вы меня вызывали?

Соколов узнал ее по фотографии из альбома Бондаревой.

— Да, садитесь, Галина Яковлевна.

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. За шесть лет работы в уголовном розыске Виктор Леонидович перевидал в своем кабинете многих и разных людей. Ему казалось, что он уже знаком со всеми оттенками чувств, отражающихся на лице человека. Тревога, страх, растерянность, надежда и отчаяние, искренность и ложь, — каждое из этих душевных состояний по-своему отражалось в глазах, в изломе бровей, в уголках губ, в стиснутых пальцах рук… И на горьком опыте Соколов знал, как легко следователю ошибиться, принять одно за другое, пойти по неверному пути.

На лице женщины, сидевшей перед ним строго выпрямившись и несколько вызывающе подняв голову, он не прочел ничего, кроме сердитого недоумения. Руки ее были спокойны. Зеленоватые большие глаза смотрели прямо и требовательно.

— Вы не догадываетесь, по какому поводу мы вас пригласили сюда? — спросил Соколов.

Галина Гурова пожала плечами:

— Я надеюсь, вы мне объясните.

— Вы давно замужем за Олегом Бондаревым?

— Пятый год.

— Каких родственников мужа вы знаете?

— У него, кроме матери, никого нет.

— А мать его вы хорошо знаете?

— Странный вопрос.

— Меня интересует, какие у вас отношения с Екатериной Петровной.

Гурова уже не скрывала своего раздражения.

— Я считаю, что взаимоотношения свекрови и невестки находятся вне компетенции милиции.

— Бывают исключения. Я прошу вас ответить на заданный вопрос.

— Отношения были неважные.

Соколов поднял глаза на свидетельницу.

— Почему «были»?

— Потому что потом изменились. Но я не понимаю, какое это может иметь значение для вас.

— Большое. Вы часто бывали у своей свекрови?

— Нет.

— Когда были в последний раз?

— На прошлой неделе.

— А до этого?

— Давно… не помню.

— Значит, до последнего визита, то есть до прошлой недели ваши отношения с Екатериной Петровной были натянутыми, а во время последнего свидания они изменились к лучшему. Я вас правильно понял?

— Да.

— Теперь, я прошу вас рассказать мне, что побудило вас навестить свекровь после долгого перерыва и в чем выразилось ваше примирение.

Гурова возмущенно развела руками.

— В конце концов это становится смешным. Я все-таки хочу знать, чем вызван такой интерес к моей личной жизни?

— Я вам скажу, но несколько позже. А пока прошу поверить мне, что вопросы, которые я задаю, имеют для нас большое значение.

— Хорошо. Была я у свекрови в среду на прошлой неделе, потому что был день ее рождения. Хотя мы друг друга не любили, но я пришла поздравить ее, чтобы сделать приятное мужу. Характер у Екатерины Петровны крутой. Она ревнует Олега ко мне и я подозревала, что она мечтает о нашем разводе. Отсюда и осложнившиеся отношения… А в этот вечер мы душевно поговорили, она была очень доброй и мы полностью примирились. Вот и все.

— А как ваш муж относился к матери?

— Он ее обожает. Для нее он готов на все. Они всегда жили вместе и только после женитьбы я настояла, и мы разъехались. Но Олег и по сей день большую часть своих личных вещей хранит у нее, чтобы она попрежнему чувствовала себя хозяйкой. Меня это не задевает…

— Не знаете ли вы, кто из близких знакомых бывал у Екатерины Петровны?

— По-моему, близких знакомых у нее вообще нет.

— Может быть, вам известен матрос, который по поручению Олега Константиновича привозил ей летом дрова?

— Не матрос — боцман. Он служил у мужа. Олег писал, что Скоробогатко то ли перевелся, то ли переводится на другой корабль.

— Его фамилия Скоробогатко?

— Да, Владимир Никифорович Скоробогатко. Он иногда, по поручению Олега, заходил к свекрови.

— Других лиц вы припомнить не можете?

— Нет.

— Теперь, Галина Яковлевна, — отодвинул Соколов протокол допроса, — я должен сообщить вам горестную весть. Позавчера ночью Екатерина Петровна была убита в своей квартире.

Тонкие руки женщины стиснули пожелтевшие, вздрогнувшие щеки.

Соколов продолжал говорить нарочито ровным голосом, хотя и не был уверен, что Гурова его слышит.

— Мы послали радиограмму вашему мужу. Он, вероятно, на днях прилетит.

Гурова смотрела в одну точку и покачивала головой.

— Успокойтесь, Галина Яковлевна. Вам нужно набраться мужества. Вы должны помочь и нам. Я вас прошу поехать со мной на Мойку и подсказать, какие именно вещи похищены убийцами.

Несколько раз пришлось Соколову повторить эти слова, прежде чем Гурова его поняла и встала со стула.

3

Квартира 35 не отапливалась уже несколько дней и в маленькой передней было холоднее, чем на улице.

У порога Гурова испуганно остановилась. Соколов вошел первым, включил свет и громко крикнул:

— Входите, пожалуйста, Галина Яковлевна!

Гурова вошла и смотрела на все, как будто впервые попала в эту комнату. Густая пыль запустения уже лежала на каждом предмете.

Соколов открыл шкаф, поднял крышку сундука и стал медленно перебирать платья, белье… Постепенно удалось ему узнать у Гуровой, что отсутствует габардиновый плащ мужа и его же серый неношеный костюм… Увидев целлофановый конверт, она вспомнила, что нет нейлоновых чулок, недавно привезенных мужем. О других вещах она ничего не знала.

— Не было ли у Екатерины Петровны наличных денег или ценностей? — спросил Соколов.

Галина Яковлевна впервые замялась.

— О деньгах ничего не знаю… Были облигации трехпроцентного займа…

— Где они лежали?

— В вазе, — Гурова повернулась к буфету. — Здесь стояла фарфоровая ваза. В ней лежали облигации. Вазы этой не вижу.

Соколов вспомнил вазу, увезенную Прохоровым для исследования, и спросил:

— Покажите, на каком именно месте она стояла?

Гурова сняла с верхней полки несколько бокалов и указала на угол:

— Вот здесь.

— Облигации вы сами видели?

— Да.

— Когда? При каких обстоятельствах?

Гурова неожиданно смутилась.

— На той неделе… Я помогала ставить на стол посуду к чаю… и увидела в вазе пачку облигаций.

Непонятное смущение невестки Бондаревой удивило Соколова. Чувство доверия к ней, появившееся с первых слов допроса, не мирилось с ощущением, что она недоговаривает и что-то скрывает.

— Хорошо, Галина Яковлевна, — сказал Соколов. — Пока нам от вас больше ничего не нужно. Но возможно, что мы вас опять побеспокоим.

— Пожалуйста…

Она могла уже уйти, но не уходила.

— Скажите… Екатерину Петровну уже похоронили?

— Нет еще. О дне похорон вы можете узнать в поликлинике, где она работала. Справьтесь по телефону.

— Да. Конечно. Я позвоню.

Не оглядываясь, Гурова выбежала из квартиры.

Соколов постоял у окна, глядя на удалявшуюся женщину, и подошел к буфету. Он осмотрел бокалы, которые только что передвигала Галина Яковлевна. Один из них хорошо сохранил отпечатки ее пальцев. Соколов завернул бокал в мягкую бумагу и сунул его в карман.

Глеб Сурин долго не мог простить себе нерешительности, проявленной в тот памятный час, когда в райкоме партии решалась его послевоенная судьба. Если бы он выдержал тогда атаку инструктора и твердо заявил бы, что в милицию работать не пойдет, все было бы иначе.

В боевой характеристике старшего сержанта Сурина были отмечены проверенные во многих сражениях качества отличного разведчика, бесстрашие, выносливость, уменье ориентироваться в самой сложной обстановке. Таким он был на войне. Быть другим он тогда не мог и не хотел.

Но почему сейчас, после войны, когда миллионы солдат получили возможность вернуться к мирной работе, ему — Глебу Сурину нужно оставаться разведчиком? Почему именно он должен снова ходить с пистолетом за поясом?

Прошло несколько лет. В глубине души Сурин не только давно примирился со своей беспокойной службой, но даже гордился ею. Порой он испытывал чувство превосходства над своими соседями и знакомыми, занятыми обычным спокойным трудом. Это было чувство бойца, живущего на переднем крае фронта и грудью своей прикрывающего тыл. Старые риторические вопросы «зачем?» и «почему?» возникали у него только в минуты больших огорчений, которые приносила иногда служба в уголовном розыске.

В годы войны Сурин всегда знал, кто его враг и где он находится. Враг был человеком другого мира. Он сидел за проволочными заграждениями, прятался в «лисьих норах», укрывался под накатами дзотов. Ни с кем его невозможно было спутать.

Сейчас лейтенант милиции Сурин воевал на незримом фронте, где все обстояло иначе. Враги здесь были одиночками, вкрапленными в миллионную массу его, Сурина, друзей, соратников, единомышленников. Внешне они ничем не отличались от обыкновенных людей. Враг мог сидеть рядом в трамвае. Он мог пройти мимо и остаться незамеченным.

Военному разведчику пришлось переучиваться. Это было нелегко. Боясь упустить преступника, Глеб преувеличивал значение случайных косвенных улик, шел на риск лобовых атак, отстаивал самые крутые следственные мероприятия. И когда улики рассыпались, подозреваемый оказывался невиновным, а следствие заходило в тупик, Сурин впадал в уныние, становился раздражительным и вспыльчивым.

Вчера Сурин был уверен, что убийство на Мойке будет раскрыто через несколько часов. Сегодня от этой уверенности не осталось и следа. Стало ясно, что предстоит затяжная, кропотливая работа. Расспрашивать людей, сличать документы, копаться в домовых книгах, — нет, не по характеру Глеба было это занятие.

В поликлинике, где работала Бондарева, все уже знали о трагической гибели их сотрудницы. Люди в белых халатах со скорбными лицами рассказывали Сурину о том, какой отличной, добросовестной и дисциплинированной работницей была покойная Екатерина Петровна. Несмотря на свои шестьдесят три года, она училась на вечерних курсах медицинских сестер и сдавала экзамены не хуже молодых.

Но никто из сослуживцев Бондаревой ни разу не был у нее на квартире и не знал круга ее знакомых.

— Не приходил ли к ней кто на службу?

— Нет, никто не приходил.

— Может быть она с кем-нибудь разговаривала по телефону?

— Нет…

Одна из сотрудниц, работавшая в регистратуре, вспомнила, что на прошлой неделе Екатерину Петровну вызывал к телефону мужской голос.

— О чем они говорили, я не знаю, но думаю, что о дровах. Екатерина Петровна сказала: «мне сырых не нужно», и потом еще добавила: «привезите такие же, как в прошлом году». Похоже, что это был шофер, привозивший ей дрова.

— А кто он? Откуда он звонил?

— Не знаю.

— По фамилии она его не называла?

— Нет.

Только скудность сведений, полученных в поликлинике, заставляла Сурина расспрашивать о каком-то шофере. Никаких подозрений этот телефонный разговор вызвать не мог.

Вспомнить о шофере Глебу пришлось в тот же день. Вернувшись в Управление, он застал там Соколова и Филиппова. Они беседовали с плотным, смуглолицым моряком торгового флота. Это был боцман Скоробогатко. На диване лежал раскрытый и, видимо, только что осмотренный чемодан.

Соколов держал листок бумаги, на котором четким мужским почерком было написано несколько строк.

— Эту записку вам передал сын Бондаревой?

— Так точно.

— Почему же вы не вручили ее Екатерине Петровне?

Боцман не отвечал.

— Или вы вручили ей письмо, а потом забрали обратно?.. Чтобы не оставлять следов?

— Каких следов?

— А как же записка снова оказалась у вас?

— Замотался я. Давно в городе не был, всяких дел накопилось много. А к ней зайдешь, скоро не выберешься. В прошлом году дрова ей привозил, замучился. Думал зайти перед уходом в рейс. Сегодня зайду и отдам.

— А по телефону вы ей на службу звонили? — спросил Сурин.

— Нет, я и телефона ее не знаю.

— А откуда вы дрова в прошлом году привозили?

— Из порта, как всегда.

— А шофера помните?

— Помню, шофер портовый.

— Как его фамилия?

— По фамилии не знаю, а зовут Сергеем. Его в гараже все знают.

Соколов перелистывал страницы толстой тетради в клеенчатой обложке.

— Это ваш дневник?

— Мой.

— Вот тут у вас день за днем записаны. Двадцать пятого вы в театре были, двадцать шестого — в Русском музее, а двадцать седьмого пропущено. И двадцать восьмого всего одна строчка: «Пора отдавать концы. Сегодня оформляюсь». Что вы делали двадцать седьмого апреля?

— Целый день в пароходстве прокрутился.

— А вечером?

— Встретил приятеля. Посидели в ресторане, выпили. Потом поехали в один дом, в картишки перебросились.

— Какой это дом?

— Номера не знаю, первый раз там был. Где-то за Нарвскими воротами.

— А кто этот ваш приятель?

— Солодов, судовой механик, вчера в море ушел.

— И долго вы в картишки перебрасывались?

— В третьем часу разошлись.

— Много вас там игроков было?

— Четверо.

— А кто хозяин квартиры?

— Мастер с судоремонтного. Фамилии не знаю. Зовут Матвеем Степановичем, а фамилию запамятовал.

— Так вот, Владимир Никифорович, нужно найти тот дом, где вы провели вечер двадцать седьмого апреля. И людей, которые вас там видели, нужно найти. Сейчас поедете с товарищем Филипповым и найдете…

— На кой мне чорт туда ехать? — рассердился боцман. — С корабля сняли, от дела отрываете, а мне ведь завтра в рейс уходить, работы по горло.

— Ничего не попишешь. Найдите дом, квартиру, где живет этот Матвей Степанович и поедете на корабль.

— Да я не помню, в каком доме был. Там все дома одинаковые.

— Придется поискать. Не найдете, плохо будет, — в рейс завтра не уйдете.

Боцман только фыркнул от негодования и встал со стула.

— А чемодан?

— Пока оставьте здесь.

Филиппов и Скоробогатко вышли из кабинета.

Шофер грузовой машины, привозивший Бондаревой дрова прошлым летом и за несколько дней до происшествия звонивший ей по телефону, по мнению Сурина, не представлял для следствия никакого интереса. Только последовательный и методичный Соколов, одинаково серьезно относившийся ко всем возникавшим версиям, мог так упрямо твердить:

— Нужно найти и побеседовать.

Сурина гораздо больше интересовала Галина Гурова. Протокол ее допроса не мог отразить тех искренних интонации и секунд драматического безмолвия, которые внушили Соколову полное доверие к невестке Бондаревой. В протоколе остались только факты, и они заставили Глеба насторожиться.

Все более раздражаемый иронической улыбкой Соколова, он говорил, подражая полковнику Зубову — ставил вопросы и сам на них отвечал.

— В том, что она старуху не любила, Гурова призналась? Призналась. А раз сама говорит, что не любила, значит ненавидела. Да оно и понятно! Хотела старуха развести ее с сыном? Хотела. Человека, который хочет отнять любимого мужа, можно и возненавидеть. Дальше. Несколько месяцев она к свекрови и глаз не казала, а тут за пять дней до убийства пришла. День рождения? Допустим. Но почему именно в этот день она пошла на примирение? Случайность? Не верю. Примирилась она для того, чтобы сделать естественным другой визит, который она наметила на следующую неделю. Откуда она узнала, что в вазе лежат облигации? Сам ведь говоришь, что правды она не сказала. Смутилась. Ко всем вопросам подготовилась, а этот не учла.

Откинувшись на спинку стула, Соколов с интересом смотрел на Сурина. Было забавно видеть, как одни и те же факты по-разному группируются в разных головах и находят разные логические обоснования. Но образ Галины Гуровой, сложившийся у Глеба, так не походил на живое лицо, стоявшее перед глазами Соколова, что улыбка его под конец стала совсем широкой и ее пришлось прикрыть рукой.

— Чего ты смеешься? — Сурин остановился перед Соколовым и выкатил на него обозленные серые глаза. — Чем искать этого шофера, дай мне сегодня поработать с Гуровой. Я уверен, что тянуть нужно эту нитку.

— Не дам, Глеб, — твердо сказал Соколов. — Она никуда не уйдет, а шофера найти нужно. Вечером доложим Зубову и решим, как быть дальше.

Сурин рубанул воздух кулаком и вышел.

Спустя час после этого разговора, в блокноте Сурина был уже записан адрес водителя грузовой машины Сергея Дмитриевича Челнокова. В гараже ему сообщили, что сегодня Челноков выходной. Глеб поинтересовался путевыми листами и отметил, что в четверг 27 апреля машина Челнокова вышла на работу в 5.30 утра и вернулась в 23.40. Последним рейсом машина шла с лесного склада, что расположен на правом берегу Невы. Выехала она со склада в 19.15 и в пути пробыла четыре с половиной часа!

На квартире Челнокова дверь Сурину открыла полная говорливая женщина. Она назвала себя соседкой Сергея Дмитриевича и, узнав, что Глеб его «старый приятель», сообщила, что Челнокова дома нет, но скоро придет. Словно обрадовавшись неожиданному собеседнику, она пригласила Сурина зайти и посидеть в большой, светлой кухне.

На всех конфорках газовой плиты бурчали кастрюли и шипели сковородки. С удивительной быстротой женщина приподнимала крышки, что-то помешивала, взбивала, рубила. Она походила на музыкального эксцентрика, справляющегося в одиночку с целым шумовым оркестром. При этом она разговаривала, не умолкая ни на одну минуту. Сурину оставалось только изредка подавать короткие реплики, чтобы направить поток ее слов в нужное русло.

Минут через десять Глеб узнал биографию и семейное положение всех жильцов квартиры. О самом Челнокове соседка отозвалась самым похвальным образом, пожурила его за то, что слишком долго выбирает невесту, описала трудности холостой жизни и в качестве примера привела факт: два дня назад она сама видела, как он в ванной стирал свою рубаху. Чем была запачкана рубаха, она не знает, но вода в ванне была ржавой. После наводящего вопроса она точно припомнила, что случилось это два дня назад, в четверг, в первом часу ночи.

У Глеба словно ветром выдуло из головы невестку Бондаревой. Его охватило предчувствие нежданной удачи.

Вскоре щелкнул замок, хлопнула дверь и выглянувшая в коридор соседка объявила Сурину:

— Вот ваш дружок явился.

Челноков — высокий, чуть сутуловатый — озадаченно смотрел на незнакомого человека в демисезонном пальто с широкими плечами.

— Здравствуй, Сергей, — сказал Сурин, — зайдем, поговорить нужно.

Челноков, недоумевая, открыл дверь в свою комнату, прошел вперед и потом пропустил Сурина. Глеб показал свое милицейское удостоверение. Челноков вытащил из кармана смятую пачку «Звездочки» и долго не мог зацепить толстыми пальцами тонкий мундштук папиросы. Закурив, он придвинул поближе пепельницу и простуженным голосом сказал:

— Садитесь. По какому делу?

Сурин опытным глазом оглядел комнату и ее хозяина, стараясь угадать, есть ли у Челнокова оружие и будет ли он сопротивляться. Комната была чистая, уютная. Мебель расставлена аккуратно и удобно. Челноков — узколицый, с рыжеватыми ресницами и бровями — смотрел угрюмо.

— В четверг на машине работал?

— Работал.

— Почему поздно в гараж приехал?

Челноков смял папироску и старательно погасил в пепельнице каждую искру отдельно.

— У переезда долго стоял. Потом два ската менял. Раньше не обернулся.

— Плохо обернулся, Сергей Дмитриевич. — Сурин встал, подошел к маленькой вешалке, прибитой у двери, и приподнял рукав висевшего на ней рабочего пиджака. У самого края расплылось неровное, темное пятно. — Кровь?

— Кровь, — согласился Челноков.

— Откуда?

— Из носа.

— В четверг шла кровь?

— В четверг.

— Одевайся, Сергей Дмитриевич, поедем.

— Куда?

— На Дворцовую. И пиджачок захватим.

Челноков посидел, подумал, потом встал и обеими руками натянул кепку.

В коридоре четвертого этажа Сурин оставил Челнокова на скамье, а сам, стараясь быть сдержанным, прошел к Соколову.

— Привез, мой генерал, — начал он с шутливой официальностью и не удержавшись, подскочил к Соколову, хлопнул его по спине и воскликнул: — Молодец, Виктор! Правильно меня нацелил. В цвет!

Соколов пригладил редкие волосы, скрывавшие молодую лысину, и обрадованно переспросил:

— Верно?

— Точно! В самое яблочко попали!

Сурин рассказал все, что слышал и видел в квартире Челнокова. Соколов еще больше повеселел:

— Давай его сюда.

Заполнив первую страницу протокола общими сведениями, Соколов спросил тоном сочувствия в голосе:

— И часто у вас кровь идет носом?

— Не часто, но бывает.

— К врачу вы ходили по этому поводу?

— Не ходил.

— Что ж вы так небрежно к своему здоровью относитесь? Где же это у вас случилось?

— В машине… Сидел за баранкой, думал пот, — рукавом вытер, вижу кровь. Чистыми концами зажал, голову поднял и остановилось.

— Только рукав пиджака запачкали или еще что?

— Может еще что, — не помню.

Сурин, сидевший напротив Челнокова, подался вперед и, уставив на шофера холодные глаза, нанес подготовленный удар:

— А рубаху почему замывал?

Розовые пятна расплылись по скулам Челнокова.

— Попало и на рубаху.

— Кто с вами еще в машине был?

— Никого.

— А вы припомните.

— И припоминать нечего, — один ехал.

Началась та утомительная стадия допроса, когда следователь старается подвести преступника к признанию еще не названного преступления, а допрашиваемый упрямо настаивает на ложных показаниях, ожидая пока перед ним раскроют все карты.

Соколов круто сменил тему вопросов.

— Скажите, Челноков, вы Бондареву Екатерину Петровну знаете?

Челноков от неожиданности широко раскрыл глаза.

— Знаю… Дрова ей возил.

— Когда вы ее видели в последний раз?

— Прошлым летом.

— А в этом году?

— В этом не видел. По телефону насчет дров разговаривал, а видеть не видел.

— О чем же вы по телефону разговаривали?

— Она хотела, чтобы я на этой неделе дрова привез, а я ей сказал, что сухих сейчас нет. Обещал привезти к концу месяца.

— А в четверг вы зачем к ней заезжали?

Челноков еще больше удивился.

— В четверг? К ней? Да я же говорю, что и в глаза ее не видел.

— Зачем говорите неправду? — вмешался Сурин. — Говорите все как было, вам же лучше будет.

Шофер посмотрел на Сурина, потом на Соколова, вытащил из кармана папиросу и как-то небрежно отрезал:

— Ошибаетесь вы, товарищи начальники.

Открылась дверь и в комнату вошел майор Прохоров. Он что-то шепнул Соколову и положил перед ним несколько листков бумаги.

— Выйдите, Челноков, в коридор, — сказал Соколов, — посидите там.

Шофер вышел и Соколов вполголоса прочел заключение Научно-технического отдела. Следы на фарфоровой вазе принадлежали двум разным лицам. Один из следов совпадал со следом, оставленным на замке сундука, другой… — Соколов перечитал эти строки дважды, — другой был идентичен следу, оставленному на бокале рукой Галины Гуровой.

Майор ушел, оставив Соколова и Сурина в глубоком молчании. Зазвонил телефон. Соколов выслушал какое-то донесение, положил трубку и скучным голосом сказал:

— Сегодня на похоронах Бондаревой Гурова, подойдя к гробу, воскликнула: «мамочка, прости меня!» и упала в обморок.

Сурин вскочил:

— Я поеду, Виктор.

— Куда?

— Привезу невестку.

— Не нужно.

Сурин сел и положил руки на стол.

— Слушаюсь, товарищ старший.

— Ты не горячись, Глеб, — своим возмутительно спокойным голосом посоветовал Соколов. — Давайте разберемся. Эти отпечатки еще ничего не доказывают.

— Какие тебе еще нужны доказательства? Она призналась, что видела в этой вазе облигации? Призналась. Умолчала о том, что брала вазу руками? Умолчала.

— А мы ее об этом и не спрашивали. Может быть, она и сама сказала бы, что трогала вазу.

— А для чего? Ваза стояла в углу, никому не мешала. Зачем она ее брала? Почему рядом с ее пальцами оказались пальцы грабителя? Я еще по протоколу заметил, что она замешана, а ты ее выгораживаешь.

— Полегче на поворотах. Думай о чем говоришь.

— Думаю! Я настаиваю: нужно арестовать Гурову и предъявить ей обвинение. А так только время теряем, даем преступникам возможность замести следы.

— А Челноков?

— Ну и что? Зубов сказал, что там действовало трое, — одна женщина и двое мужчин. Женщина — это она.

— Значит, по твоему, Гурова вошла туда с Челноковым?

— Да. Раз Челноков возил дрова старухе, мог он возить и невестке. Гурова знает боцмана. Боцман знает Челнокова. Так оно и вяжется.

— Значит третьим был…

— Боцман.

Соколов долго молчал. Он аккуратно сложил в папку все бумажки, подравнял их края и встал.

— Пойдем к полковнику.

Ранним утром 28 апреля инспектор Отдела регулирования уличного движения старший лейтенант Жуков, объезжая свой участок на правом берегу Невы, резко затормозил мотоцикл на повороте к Пискаревскому проспекту. Его внимание привлекли жарко сверкнувшие на солнце кусочки стекла. Они валялись на снегу у обочины и опытный глаз Жукова безошибочно узнал в них осколки автомобильной фары.

Глубокий след колес, круто свернувших с проезжей части, и свеже-ободранная кора на стволе толстой липы свидетельствовали о недавней аварии.

Осколки были мелкие, шрам на стволе — глубокий. Значит, удар был сильным. Видимо, машина шла на большой скорости.

Жуков внимательно пригляделся к сугробу, образовавшемуся за зиму около дерева, и нашел то, что искал, — тонкие чешуйки зеленой краски, отвалившейся от помятого крыла. Жуков собрал в бумажку осколки стекла и крупицы краски. Потом он измерил ширину колеи и расстояние от земли до шрама на дереве. Теперь ему было ясно, что беда приключилась с грузовой машиной марки ГАЗ-51.

Чем была вызвана авария? Превышением скорости? Наездом? Неисправностью рулевого управления? Кому принадлежит машина? Кто сидел за ее рулем? Какие последствия аварии? Ответы на эти вопросы требовала безопасность городского движения.

Ни в отделения милиции, ни в ОРУД никаких сообщений об авариях на этом участке не поступало. Должно быть, шофер побитой машины добрался до гаража и никому о происшествии не сообщил.

Проверка ближайших автохозяйств также ни к чему не привела. Пришлось организовать поиски по всему городу. И только к концу второго дня по путевым листам удалось установить гараж, в который поздней ночью 27 апреля вернулась машина с правого берега Невы. Нашлась и машина. Все сомнения отпали после первого же осмотра. Нетрудно было доказать, что стекло правой фары вставлено совсем недавно, а крыло тщательно выправлено и закрашено зеленой краской.

Диспетчер гаража недовольно заметил:

— От вас ведь уже приходили.

— Кто приходил?

— Из милиции, не знаю, кто, в штатской одежде. Тоже машину осматривал и справлялся о Челнокове.

Значит, не просто авария, если уголовный розыск заинтересовался, — решил Жуков. Он вторично, еще внимательней осмотрел машину. В кабине, на спице штурвала и на резиновом коврике Жуков обнаружил маленькие пятнышки засохшей крови.

Водитель машины Челноков оказался выходным и Жуков поехал к нему на квартиру. Говорливая женщина, отворившая ему дверь, сообщила, что Сергея дома нет, что к нему приходил какой-то мужчина, который сначала назвался приятелем, а потом оказалось, что Сергей его вовсе и не знает. Они о чем-то поговорили в комнате, потом вышли и Сергей был очень расстроен и даже не посмотрел в ее сторону.

Жуков отправился докладывать начальству.

Филиппов доехал с боцманом до Нарвской площади. Оттуда они пошли пешком. Вид у боцмана был удрученный и Филиппов проникся к нему сочувствием.

— Вспоминай, — посоветовал он, — по какой стороне шли?

— Вроде как по этой.

— Может какие приметы запомнил, — магазин, аптеку, парикмахерскую, — подсказывал Филиппов.

— Парикмахерская вроде как была, — неуверенно припоминал Скоробогатко. — Помню: дома кругом были одинаковые и сворачивали мы направо, потом опять направо… Поднимались так должно быть до четвертого этажа… Еще на дверях почтовый ящик голубой висел, а на нем наклейка, из газеты вырезана «Водный транспорт».

— Наклейка, — обрадовался Филиппов, — это хорошо! Все-таки примета.

— Да, наклейку точно помню. Я еще Фомичу сказал: «Морская душа, говорю, живет».

Они дошли до кварталов однотипных домов, построенных в двадцатые годы, когда началось преображение старой — булыжной и хибарочной Нарвской заставы.

Боцман остановился и стал оглядываться.

— Где-то здесь, но, пожалуй, подальше.

Прошли несколько домов.

— Будем осматривать, а то мимо пройдем, — сказал Филиппов.

Они переходили из подъезда в подъезд, поднимались и опускались по лестницам, но голубого ящика с газетной наклейкой «Водного транспорта» не было ни на одной двери.

Филиппов заходил в конторы домоуправлений, справлялся у дворников, надеясь на счастливый случай. Всем он задавал один и тот же вопрос:

— Не проживает ли у вас такой Матвей Степанович? Фамилию забыл…

В одном доме нашлись даже два Матвея Степановича — сталевар Кировского завода и студент какого-то института. По настоянию Филиппова зашли к обоим, извинились и ушли.

Домов было много. С каждым подъемом лестницы становились все круче и длиннее. Стемнело. Пошел дождь. Боцман вдруг остановился и, сердито сплюнув, заявил:

— Дальше не пойду. Не помню. Весь город все равно не обойдем. Делайте, что хотите.

Филиппов впервые повысил голос:

— Не дури! Слышишь? Нужно найти! Понятно? Для тебя нужно и для нас. Тебе ведь в рейс уходить. Удостоверимся, что ты в четверг весь вечер был на людях и пойдешь на все четыре стороны.

— А если мы не найдем?

— Значит завтра не уедешь.

— Да что случилось-то? Знать бы хоть из-за чего вся заваруха.

Филиппов словно выпалил в упор:

— Бондареву убили. В четверг ночью. Понятно?

Боцман втянул голову в плечи. Его сильное, крупное лицо стало жалким.

Они пошли молча.

Вот и последний желто-белый дом. Дальше потянулись монументальные корпуса новых послевоенных кварталов. Вышли из последнего подъезда. Скоробогатко стоял, понурив голову. Он долго закуривал, — папиросы мокли под дождем и гасли.

— А ты твердо помнишь, что шли вы по этой стороне? — спросил Филиппов.

— Не помню… Вроде, по этой, а может и по той…

— Ну, если «может», то пошли на ту сторону.

Они перешли на противоположный угол и начали все сначала.

Полковник Зубов рассматривал фотографические отпечатки пальцев и слушал Соколова, потом Сурина, потом опять Соколова. За два дня утвержденный им план расследования претерпел немало изменений. В нем отразилась напряженная работа оперативной группы — ее подвижность и быстрота действий. Папка дела об убийстве на Мойке уже распухла от десятков протоколов, актов и заключений. Круг лиц, представлявших тот или иной интерес для следствия, казалось, был очерчен с достаточной четкостью. Появились улики, позволявшие конкретизировать версию и успешно закончить предварительное следствие.

Логическая схема, сложившаяся у Сурина, имела свое основание. Во-первых, она точно совпадала с картиной последнего чаепития, восстановленной самим Зубовым в день осмотра места происшествия. Три человека, знакомые Бондаревой, — двое мужчин и одна женщина — были названы по именам. Во-вторых, с каждым из этой группы были связаны уличающие их обстоятельства.

И при всем том Зубов видел все слабости этой схемы. Он перелистал дневник боцмана и вновь прочел запись от 26 апреля. Нет, не мог человек накануне злодейского предумышленного убийства написать такие хорошие слова о Русском музее… Боцман мот выпить лишнее, мог провести ночь за картами, но убить старуху, копаться в тряпках, — нет, не мог!

Не могла советская женщина, ничем не запятнанная, только из ненависти к свекрови организовать шайку, заранее продумать, подготовить и совершить убийство. Пусть еще не написан курс психологии человека, сформировавшегося в социалистическом обществе. Полковник Зубов изучил его на практике, всматриваясь и вдумываясь в сердца многих тысяч людей, прошедших перед его столом.

Кто же остается? Шофер? Но если отпадает его связь с боцманом и невесткой, как же он попал за обеденный стол Екатерины Петровны Бондаревой?

Зубов поднял голову и спросил Сурина:

— Челноков в коридоре?

— Так точно.

— Его обувь сравнивали со слепками НТО?

— Нет, товарищ полковник.

— Пусть скинет сапог, покажет Прохорову, а потом занесите ко мне.

Сурин вышел.

Полковник взглянул на часы и спросил Соколова:

— В котором часу Гурова кончает работу?

— В шесть.

Зубов снова углубился в чтение какого-то протокола.

Вернулся Сурин с большим скороходовоким ботинком в руках.

— Со следом на снегу ничего общего не имеет. Этот на два номера больше. Но ботиночек заслуживает внимания, товарищ полковник.

Зубов взял ботинок и повернул его подошвой кверху. На каблуке и носке он увидел стертые до блеска металлические подковки.

— Отдайте, — сказал ой, возвращая ботинок, — пусть обуется и введите ко мне.

Ничто так не льстило самолюбию полковника, как подтверждение правильности его далеких прогнозов. По едва заметным царапинам на тумбе обеденного стола он два дня назад нарисовал внешний облик одного из преступников. Сейчас этот, созданный его воображением длинноногий человек с подковками на ботинках стал реальностью.

Сурин открыл дверь и пропустил вперед Челнокова. Зубов указал шоферу на кресло у стола и приступил к допросу.

Челноков отвечал теми же словами, которые уже слышали Соколов и Сурин. Он видимо не ожидал, что попадет в кабинет начальника с полковничьими погонами и сидел еще более подавленный и оробевший.

— Вы Галину Яковлевну Гурову давно знаете? — спросил Зубов.

— Кого?

— Гурову — невестку Екатерины Петровны Бондаревой.

— Такой не знаю.

— Дрова ей не возили?

— Нет, не знаю такой.

— Можете вы назвать кого-нибудь, кто видел, как у вас пошла кровь из носа?

— Никто не видел.

— А как вы скаты меняли, тоже никто не видал?

— Нет.

— Плохо, Сергей Дмитрич! Лучше уж сразу правду говорить. Все равно мы ее узнаем.

Челноков смотрел в сторону, мял в руках кепку и молчал.

Полковник написал несколько строк на листке бумаги и передал Соколову:

Соколов вышел.

— С боцманом Скоробогатко вы давно знакомы? — возобновил допрос Зубов.

— Это который Скоробогатко?

— Ну что вы прикидываетесь? Тот самый Скоробогатко, с которым вы дрова на Мойку возили.

— А-а, помню. С прошлого года не видел.

— А может вспомните. В четверг с ним не встречались?

Челноков удивленно захлопал рыжими ресницами, будто совсем перестал понимать смысл допроса.

— С прошлого года в глаза не видел, — упрямо повторил он.

Зубов черкнул еще одну записку и передал Сурину:

Полковник остался один. Он вернулся к мыслям, которые занимали его до появления ботинка с подковами. На чем он остановился тогда?.. Если Гурова и боцман отпадают, то странным и необъяснимым становится участие шофера в чаепитии у Бондаревой. Как он мог попасть туда в качестве гостя, да еще в ночное время? С кем он пришел? Какие еще могли быть у него общие знакомые с убитой?

Сурин прав: другой троицы, в состав которой входил бы Челноков, быть не может. И почему собственно исключается участие невестки и боцмана? Психология? Но предвзятые рассуждения о психологии также уязвимы, как и любая умозрительная схема. Еще у Достоевского сказано, что психология — палка о двух концах… Кому, как не ему, Зубову, знать, что в психике людей, даже выросших в условиях социализма, бывают самые чудовищные отклонения от нормы. Разве не приходилось ему видеть в этом же кабинете людей с извращенными инстинктами, людей отравленных гнуснейшими пережитками прошлого?.. Редко? Да, не часто, но бывали…

Вернулся Соколов.

— Разрешите ввести?

— Давай.

Зубов вернулся к столу и разгладил ладонью прищуренное веко.

Галина Яковлевна Гурова была именно такой, какой представлял ее себе полковник по рассказу Соколова. Держалась прямо, лицо — замкнутое. В больших глазах еще незабытая боль.

— Мы хотели уточнить у вас, Галина Яковлевна, некоторые обстоятельства, связанные с пропавшей фарфоровой вазой.

Зубов помедлил. Гурова покраснела, но, не отводя глаз, ждала вопроса.

— Вы говорили, что видели в ней облигации трехпроцентного займа.

— Да.

— Как я себе представляю, ваза стояла в глубине буфета. Что же вас заставило заглянуть в нее?

— Я помогала накрывать стол к чаю. Хотела взять эту вазочку, чтобы положить в нее печенье, но увидела в ней облигации и поставила обратно.

— Вы ее взяли и поставили обратно?

— Да.

— Кто-нибудь еще был в тот вечер у Екатерины Петровны?

— Никого не было, кроме меня.

— Скажите, откуда вам обычно привозили дрова?

Галина Яковлевна искренно удивилась.

— А зачем мне дрова? У нас ведь центральное отопление.

Зубов посмотрел на Соколова, но тот успел нагнуться и подтягивал голенище сапог.

Затянувшуюся паузу прервал телефонный звонок. Зубов взял трубку. Молодой голос звучал по-военному четко.

— Товарищ полковник, докладывает старший лейтенант Жуков из Оруда. У вас находится шофер Челноков Сергей Дмитриевич. Мы его тоже разыскиваем.

— А вам он зачем?

— У него, товарищ полковник, произошла авария…

— Какая? Где?

— В ночь на двадцать восьмое апреля, на Пискаревском проспекте.

— Точнее! Часы?

— От двадцати одного до двадцати трех часов. Авария незначительная, была разбита фара и помято крыло. Но в кабине мы обнаружили кровь, и нам нужно узнать обстоятельства.

Зубов мрачно молчал.

— Вы меня слышите, товарищ полковник?

— Слышу, не кричите. Завтра он к вам придет.

Полковник бросил трубку и протянул руку к Гуровой.

— Дайте ваш пропуск… Прошу извинить за беспокойство. Обращаясь к Соколову, он добавил: — Проводи гражданку Гурову и скажи Сурину, пусть зайдет ко мне с Челноковым.

Шофер снова занял свое место у стола. Его пришибленное лицо вызывало у Зубова еле сдерживаемое раздражение.

— Ну, Сергей Дмитриевич! Все уже известно, — и про аварию, и про фару. Хватит играть в молчанку, рассказывайте.

Челноков несколько раз ощупал свою кепку и заговорил:

— Было такое, товарищ начальник. Вторую смену работал, перед этим всю ночь не спал, отказывался, а диспетчер говорит: «Нужно ехать, перевозка срочная». Поехал, а на обратном рейсе уснул. Очнулся, когда в дерево уперся и нос о баранку разбил. Потом заехал к дружку, быстро все починил, думал сойдет, а вы раскопали…

— Почему же вы сразу не рассказали?

— Боялся — талон отнимут. Стыдно. В гараже я отличным шофером считаюсь. Как с армии пришел, ни одной аварии не было… и бензин экономил…

Челноков замолчал. Все сидели с вытянутыми лицами. Никто сначала не заметил, как вошел Филиппов. Соколов махнул ему рукой, и он уселся в углу.

— Талон, талон! — передразнил шофера Зубов. — Эх ты! Правду, друг, нужно всегда говорить и не путать людей. Иди домой. Завтра зайдешь в Оруд к старшему лейтенанту Жукову, пусть вашего диспетчера взгреет.

— Есть, товарищ полковник.

Челноков неуклюже повернулся и ушел, так и не поняв, какое отношение имели к его аварии старуха Бондарева и ее невестка.

В кабинете никто не прерывал тяжелого молчания.

— Что у тебя? — устало спросил Зубов у Филиппова.

Филиппов вскочил и, просияв, радостно отрапортовал:

— Все в порядке, товарищ полковник!

— Яснее!

— Нашли квартиру, товарищ полковник. И людей нашли. Все подтвердили: как в девять часов вечера сели за стол, так до трех утра и просидели.

Зубов мотнул головой и усмехнувшись повторил:

— Все в порядке…

— Будете с боцманом беседовать, товарищ полковник? — спросил Филиппов.

— Крепко он мне нужен. Верни чемодан — пусть отправляется на свой теплоход. Скажи, что записку Бондарева мы оставили у себя.

— Есть, товарищ полковник.

— Счастливого плавания пожелай, — бросил ему вдогонку Зубов.

Потянулись дни кропотливой, черновой работы. В блокнотах Сурина и Филиппова появились десятки фамилий и адресов. Они опрашивали управхозов и дворников старых домов, где много лет назад проживала Бондарева. Они беседовали со старушками, помнившими Екатерину Петровну девочкой. Вся жизнь Бондаревой восстанавливалась шаг за шагом, год за годом во всем многообразии случайных встреч, знакомств, столкновений. С такой тщательностью поколения литературоведов восстанавливают биографии великих писателей.

На столе Соколова уже громоздились четыре тома дела об убийстве на Мойке. Но от этого само дело отнюдь не стало яснее. Иногда эта груда бумаг казалась Виктору Леонидовичу огромным клубком спутанных, оборванных ниток.

Дни и ночи проводил Соколов в кабинете, сопоставляя имена, даты, факты, стараясь связать воедино события давних лет с происшествием 27 апреля. Но короткие, тонкие нити, даже связанные узлом в одном конце, рвались в другом.

Майским утром прилетел Олег Бондарев. Позвонил он в Управление с аэродрома и уже через час появился в кабинете Соколова. Он действительно был красив, производил впечатление сильного человека. Даже излишняя полнота казалась нормальной при его высоком росте и широких плечах.

Бондарев не скрывал чувства глубокой скорби, мучившей его все последние дни. Когда он задумывался, губы его вздрагивали, как у ребенка, собирающегося плакать.

— Расскажите, как это случилось, — попросил он.

Соколов коротко рассказал ему обстоятельства убийства. Бондарев долго молчал, потом, словно вспомнив, где он находится, спросил:

— Чем я могу вам помочь?

— Я попрошу вас припомнить, не было ли у вашей матери врагов, или просто людей, с которыми она находилась в остром конфликте.

Бондарев решительно качнул головой.

— Нет. Никогда.

— Тогда припомните, по возможности, всех знакомых, с которыми ваша мать поддерживала добрые отношения.

— В последние годы она ни с кем не встречалась. Она работала, училась… Вся ее жизнь сосредоточилась на мне.

— Но есть ведь люди, с которыми она была в более или менее близких отношениях.

— Есть, конечно.

Бондарев перечислил фамилии, уже знакомые Соколову.

Порывшись в папке, Соколов положил перед Бондаревым опись вещей, оставшихся в квартире.

— Пожалуйста, посмотрите повнимательнее этот список. Нам нужно узнать, что именно похищено. Это иногда помогает выйти на след преступников.

Бондарев стал перелистывать опись и губы его снова начали вздрагивать, как у ребенка.

Кроме плаща и костюма, уже названных Гуровой, он отметил отсутствие двух отрезов и золотых серег.

— Серьги? — переспросил Соколов.

— Да, золотые, с крупными рубинами.

— Вы не знаете, где они хранились?

— В такой маленькой зеленой коробочке. Но где она лежала, не знаю… Старинная вещь, подарок деда…

Бондарев отбросил опись и отошел к окну.

Соколов долго не нарушал тишины.

— Я вам больше не нужен? — спросил Бондарев.

— Еще один вопрос. К нам попала ваша записка, адресованная матери. Нас интересуют следующие строки: «Питомцу своему скажи, что матросов дальнего плаванья готовят специальные училища и что неучам на корабле делать нечего». О каком это питомце идет речь?

Бондарев взял записку и перечитал ее.

— Это ответ на вопрос матери. Она как-то писала мне, что один из ее питомцев бросил школу и просит устроить его матросом и обязательно на корабль, совершающий заграничные рейсы. Я рассердился…

— А кто эти «питомцы»?

— Это ребята… В году тридцать шестом или тридцать седьмом мама вела домашнюю группу малышей-дошкольников: гуляла с ними, учила немецкому языку. Потом они выросли и некоторые маму навещали. Она их и называла «питомцами». А о ком идет речь в письме, я не знаю — имени там не было.

— Вы кого-нибудь из них видели в последние годы?

— Я их и раньше не видел. В те годы я в мореходке учился.

— И фамилий не знаете?

— Нет.

— Вы долго пробудете в Ленинграде?

— Дня три. В пути меня задержала погода. Если бы не погода, успел бы на похороны.

— Возможно, вы нам еще понадобитесь, придется вас потревожить…

— Пожалуйста, вызывайте.

Как только за Бондаревым закрылась дверь, Соколов достал пожелтевшую фотографию детской группы. Теперь он по-новому всматривался в лица изображенных на ней мальчиков и девочек.

За этим занятием и застал его Сурин. После неудачи со Шкериной и шофером Глеб осунулся, почернел и стал будто еще меньше ростом. Все эти дни он ездил из конца в конец города, копался в домовых книгах, уточнял адреса и фамилии, разыскивал людей по едва уловимым приметам и часами беседовал с ними, выявляя все новые и новые имена, связанные с именем Бондаревой.

Увидев на столе у Соколова фотографию детей, он протянул к ней руку.

— За ней-то я и приехал.

— Тебе-то она зачем?

— На Васильевском острове я нашел старуху. В тридцатых годах она была у Бондаревой чем-то вроде домработницы. Она вспомнила, что Екатерина Петровна в те времена занималась воспитанием чужих детей. Была у нее целая группа ребятишек, с которыми цацкалась с утра до вечера. У меня сразу всплыла эта фотография. Я подсчитал, если тогда они были малыми детишками, то сейчас им лет по двадцать. Стоит поинтересоваться. Может быть, кто-нибудь из них у Бондаревой бывал.

Соколов не утаил своего восхищения.

— Золотая у тебя голова, Глеб. Движок в ней работает как часы. Там бы еще тормоза завести, тебе бы цены не было.

Сурин хотел было вспылить, но Соколов, поняв, что его друг принял похвалу за издевку, поспешил предупредить вспышку.

— Я не шучу. Верно, ты молодец. Только что я пришел к тому же с другого края.

И он рассказал о разговоре с Бондаревым и о смысле непонятных строк в записке, найденной у боцмана Скоробогатко.

— А что ты надумал делать с фотографией? — спросил он в заключение.

— Повезу моей старухе, пусть посмотрит, может быть хоть одно имя вспомнит. А там уж я всех найду.

— На! Бери этот детский сад и работай.

Старушка с Васильевского острова не отличалась крепкой памятью. Она долго, с умилением рассматривала старый снимок, даже прослезилась, но ни одной фамилии вспомнить не смогла. Только маленькую девочку с кукольными локонами она назвала по имени.

— Ниночкой звали. Они от нас через два дома жили. На Малом проспекте. Я ее раз к маменьке отводила. И после, когда она в школу ходила, встречать доводилось.

— Когда в последний раз вы ее видели?

— Да не так, чтобы давно… Перед самой войной видела.

— А после войны никого из них не встречали?

— Где уж там. Всех война разбросала. Я и Екатерину Петровну разок только в трамвае видела. Да и выхожу редко, ноги старые…

Больше ничего Сурин от нее не добился. Он обошел несколько ближайших домов на Малом проспекте и проверил по домовым книгам всех женщин, прописанных под именем Нина. Таких нашлось немало, но ни одна из них не подходила по возрасту.

Как искать девочку с локонами, лет пятнадцать назад жившую на Васильевском острове и выехавшую не известно куда? Глеб сидел в скверике на Малом проспекте и в десятый раз задавал себе этот вопрос.

Мимо него пробежали две школьницы. Из-под косичек у них выбивались красные огоньки пионерских галстуков. Сурин встал. Как эта мысль не пришла ему в голову раньше? Нина училась в школе. Нужно узнать, какая школа обслуживает этот микрорайон, и там наверно найдутся какие-нибудь следы.

Старенькая заведующая канцелярией помогла установить фамилии четырех Нин, учившихся в сороковом году в первых классах этой школы.

Четыре справки из адресного стола, четыре поездки по городу, и вот, наконец, Сурин сидит у Нины Антроповой, которая звонко хохочет, глядя на тусклую фотографию.

— Неужели это я? Мама, ты посмотри, какая смешная! Локоны одни чего стоят! А юбка! Посмотри, какая юбка!

Между маленькой, пухленькой девочкой, исподлобья глядевшей с фотографии, и худенькой бойкой девушкой, перегнавшей ростом свою маму, действительно, было очень мало общего. И только мать Нины так же умиленно смотрела на девочку с локонами, как и на свою взрослую дочь.

Нина Антропова окончила техникум и работала на машиностроительном заводе. Никого из своих друзей по дошкольной группе она ни разу не видела и даже не помнила их имен. Зато Антропова-старшая назвала фамилию одного из мальчиков.

— Вот этот вихрастый — Леша Петряков. Я отца его, Никиту Ивановича, недавно видела. Он в каком-то институте преподает. А Леша кончает педагогический. Кстати, и снимок этот сам Никита Иванович делал, — он страшно увлекался фотографией. Я думаю, вы у него узнаете фамилии других детей.

В этот день Сурин познакомился и с Лешей Петряковым, и со студенткой консерватории Лялей Андреевой, и с механиком кожевенного завода Сергеем Балашовым. Он увидел, как далеко разными дорогами ушли в большую жизнь ребята со старой фотографии. Оставалось выяснить судьбу еще одного мальчика с тонким лицом и задумчивыми глазами. Его фамилию вспомнил отец Балашова.

— Он в те годы у нас бывал. И мать его заходила. Звали его Владик Кастальский. Живут они сейчас где-то на улице Гоголя.

К вечеру горячность, с которой Сурин начал поиск бывших воспитанников Бондаревой, несколько поостыла. Сказалась сильная физическая усталость. Весь день он провел на ногах. Бутерброды, перехваченные всухомятку между двумя автобусами, не утолили голода. Но главное, он уже чувствовал, что и эта версия заходит в тупик. Прошедшие перед ним юноши и девушки исключали самую мысль об их причастии к убийству. И только привычка, приобретенная в уголовном розыске, — привычка доводить каждое, на вид даже пустяковое, дело до конца, не откладывая на завтра, — заставила Сурина поздним вечером подняться на пятый этаж большого серого дома.

— Да, я мать Владислава Кастальского. Что вам будет угодно?

Сурин представился.

Большая комната была уставлена низкой карликовой мебелью. У коротконогих столиков теснились креслица, пуфики, мягкие скамеечки. Женщина закурила длинную папиросу и опустилась на изогнутый диванчик.

— Я вас слушаю.

В полумраке коридора эта высокая, полная женщина показалась Сурину молодой и красивой. Но сейчас, чем дольше он смотрел на нее, тем она становилась старей и уродливей. Лицо ее было чем-то раскрашено во все оттенки здорового цвета. Тонкие кукольные брови были нарисованы чуть ли не по середине лба. Стойкий запах духов, пудры, помады окружал женщину невидимым облаком.

— Я хотел бы побеседовать с вашим сыном.

— Это довольно трудно сделать. Владислава нет в Ленинграде.

— А где он?

— Уехал на Кольский полуостров с геологической экспедицией.

— Давно?

— Двадцать шестого апреля.

— Двадцать шестого?

— Да.

— Ваш сын по образованию геолог?

— Нет, это его отец устроил в экспедицию. У мальчика еще не определились интересы.

— Он что, окончил десятилетку?

— Почти… Видите ли, у Владислава слабые легкие, и ему пришлось уйти из девятого класса.

— Чем же он занимался эти годы?

— Что значит «чем»? В Ленинграде, слава богу, есть чем заняться молодому, красивому человеку. У него много знакомых.

— Все это довольно неопределенно.

— Более определенно я вам ничего сказать не могу. Я не считаю себя вправе вторгаться в личную жизнь сына. Каждая мать должна обладать известным тактом.

Сурин задавал вопросы, сам понимая их никчемность. Кастальский уехал из города накануне происшествия. Старая фотография не представляла больше никакого интереса для расследования убийства на Мойке. И в то же время внутреннее побуждение разведчика заставляло его все внимательнее вслушиваться в ответы этой размалеванной барыньки.

— Простите, а вы работаете?

— Вы хотите спросить, приходится ли мне зарабатывать на жизнь. Мой бывший муж — отец Владислава — имеет достаточно средств, чтобы я могла целиком посвятить себя воспитанию мальчика.

— Можно посмотреть фотографию вашего сына?

Плавным движением руки она показала на японскую полочку, висевшую над диваном.

— Можете полюбоваться. Справа — мой сын.

На Сурина смотрели лица двух хорошо откормленных парней. Они были разные и в то же время очень похожи, как бывают похожи люди, одетые в униформу. Одинаковые полоски усов. Одинаковые удлиненные и скошенные виски. Одинаковые копны волос, горбами нависшие над затылками. И что особенно их роднило — нагловатый, самовлюбленный взгляд.

— А кто слева?

— Приятель сына — Жорж.

— Как его фамилия?

— Не знаю. Просто — Жорж.

— Чем он занимается?

— Не интересовалась, — зевнула Кастальская, — артист, кажется. Чудесно рассказывает анекдоты и великолепно танцует. Вы долго еще будете меня допрашивать?

— Сейчас уйду… Значит, ваш сын до этой поездки в экспедицию нигде не работал?

— Как раз перед поездкой он работал. Отец его устроил на киностудию каким-то ассистентом. Но Владе там не понравилось, и он уехал.

— Вы твердо помните, что он уехал двадцать шестого?

— Ах, боже мой, вы задаете странные вопросы. В этот день уехала вся экспедиция.

— Извините за беспокойство.

Был один из самых тяжелых дней затянувшегося следствия. Соколов сидел в кабинете полковника Зубова и все чаще, каким-то виноватым жестом приглаживал редкие волосы. Он только что закончил свой неутешительный доклад и ждал грозы. Признаки ее уже появились на горизонте. Полковник стал подчеркнуто вежливым и внимательным. А это никогда не сулило добра.

— Так вы утверждаете, уважаемый Виктор Леонидович, что версия «знакомые» себя исчерпала?

Соколов ничего подобного не утверждал, но словечко «уважаемый» так его ушибло, что он счел за благо промолчать.

— Опрошено сто двадцать восемь человек, — продолжал Зубов. — Проверены все адреса. Вскрыты все связи. Проанализированы все обстоятельства. И вся работа впустую. Я вас правильно понял, товарищ капитан?

— Никак нет, товарищ полковник. Вы меня неправильно поняли.

— Как так неправильно! — загремел Зубов. — Приносите мне кучу бумаг, докладываете о выполнении плана расследования, а вместо мыслей я слышу какое-то бульканье. Да я же по вашему лицу вижу, что вы не верите больше в основную версию. Какого же чорта вы юлите?! «Нет, товарищ полковник», «неправильно, товарищ полковник»… А все почему? Потому что привыкли больше ногами работать, чем головой. Голова, мол, у начальства есть, пусть оно и думает. А мы лучше сбегаем…

Зубов вышел из-за стола, подошел к несгораемому шкафу, проглотил какой-то порошок и, расстегнув пуговицу кителя, помассировал ладонью грудь. Словно тончайшая игла медленно проходила через глубины сердца.

Соколов молчал. Его бледные, втянутые щеки порозовели, а уши стали совсем красными. Зубов смотрел на него со спины подобревшими глазами. Он любил Соколова за скромность и выдержку.

— Давай рассуждать. Предположим, тебе указали квартиру и твердо сказали: «Преступник там, ищи!» Ты ищешь и приходишь ни с чем. Какой вывод нужно делать из этого факта? Одно из двух — либо тебе указали не ту квартиру, либо ты плохо искал. Верно?

— Так точно…

— Брось ты это «так точно»! Говори, верно или нет.

— Верно.

— Третьего быть не может. Испариться преступник не мог. Ду́хи до сих пор убийствами не занимались. Преступник весь из плоти и крови. Каждый его шаг оставляет след на земле. В этом его извечная слабость и наша сила. Он не может от нас уйти. Хоть под землю проваливайся, все равно достанем… К чему это я? А к тому, что нужно больше верить выводам своего рассудка. Если ты твердо убежден, что преступник в квартире спрятался, не уходи оттуда пока не найдешь. Понял?

— Понял.

— Вернемся теперь к нашей версии. Ты считаешь, что она полностью отработана и ничего не дала. Значит, одно из двух — либо версия была ошибочной, либо… ну, договаривай!

— Плохо ее отрабатывали.

— Вот именно. Плохо. Плохо допрашивали, плохо думали. Вот конкретный пример. Фотоснимок детской группы. Ухватились за него правильно? Правильно. Сразу потянули нитку с двух концов. Потянули и оборвали… Когда геологическая экспедиция выехала из Ленинграда?

— Двадцать шестого?

— Проверили?

— Проверили.

— А этот «питомец» тоже с ней уехал?

— Да… мать утверждает.

— А экспедицию ты запрашивал? Есть у тебя документ, подтверждающий показания матери?

— Нет.

— То-то же. Немедленно запроси. Допускаю, что Кастальский действительно уехал накануне происшествия. Значит ли это, что «питомцы» нас больше не интересуют? Не значит. Когда мы ищем знакомых, подозреваемых в преступлении, вовсе не следует ограничиваться прямыми знакомыми. Нельзя упускать из вида и знакомых второго колена. Знакомые знакомых могут оказаться не менее интересными.

— Точно.

— Вот тебе пример. Сурин узнал, что близкий друг уехавшего Кастальского некий лоботряс Жорж. Допускаешь ли такой вариант: к Бондаревой заходил не один Кастальский, а вдвоем с Жоржем. Мог этот Жорж влезть в доверие к старухе и потом придти в гости уже без Кастальского — с другими своими приятелями под любым благовидным предлогом?

— Мог.

— А нашел ты этого Жоржа? Проверил ты его?

— Нет.

— Найди и проверь.

В дверь кабинета постучался и вошел Филиппов. Его лицо лучше всяких слов говорило, что случилось нечто из ряда вон выходящее.

— Разрешите доложить, товарищ полковник. Только что по телефону позвонила женщина и спросила Соколова. Спрашиваю: «Кто говорит?» «Неважно». — отвечает, — «я хочу вам помочь раскрыть убийство на Мойке. Вы не там ищите, где нужно. Старуху убил вахтер, который в ту ночь дежурил в конструкторском бюро. Вещи он сейчас где-то припрятал, но я их сама у него видела». И повесила трубку.

Правый глаз Зубова спрятался под опущенным веком.

— Голос молодой? Приметы есть?

— Чистый голос, звонкий. Только звук «г» произносит ближе к «х», «хде-то»…

Анонимные письма и звонки редко помогали следственной работе. Большей частью они оказывались трусливой попыткой свести личные счеты, скомпрометировать честного человека. Но в данном случае, звонок неизвестной женщины имел особый интерес и вызывал много вопросов. Кто эта женщина? Почему она оказалась в курсе следственной работы? Откуда она узнала фамилию Соколова?

— Мы этого вахтера допрашивали? — повернулся к Соколову полковник.

— Дважды. В первый день, когда он сообщил, что заметил двоих на набережной, и недавно был повторный допрос.

— Вызывали его повесткой?

— Так точно.

Зубов снова обратился к Филиппову.

— Вы запомнили все, что она говорила?

— Записал слово в слово, — протянул Филиппов листок бумаги.

Зубов долго вчитывался в короткую запись телефонного разговора. Вдруг губы его изогнулись в улыбке и он весело посмотрел на своих сотрудников.

— Ну как, понятно?

У Соколова тоже повеселели глаза. Филиппов старательно морщил лоб, но не мог догадаться, чем обрадовала Зубова телефонная анонимка, казалось бы зачеркивающая всю проделанную работу.

— Вижу, что не понимаешь, — сказал Зубов. — Ладно, потом объясню. Сейчас некогда. Поедешь сейчас к этому вахтеру.

— С обыском?

— Никакого обыска. Задача у тебя одна — установить личность женщины, звонившей по телефону. Ищи среди людей, которые могли видеть у вахтера нашу повестку. Фамилию Соколова эта женщина взяла оттуда.

Филиппов уехал. Полковник, придвинув к себе толщенную папку — четвертый том дела, стал быстро перелистывать следственные материалы.

— Теперь, Виктор Леонидович, все силы направляй в одну точку — на версию «питомец». Все остальное сворачивай. Больше терять времени нельзя.

Рука Зубова потянулась к трубке затрезвонившего телефона.

— Пропустите, — оказал он, кого-то выслушав, и веселое выражение, которое Соколов только что видел на лице полковника, сразу улетучилось. Движения его пальцев, опять начавших перелистывать протоколы допросов, стали замедленными, бесцельными, как будто продолжались они только по инерции.

Когда в кабинет робко, почти крадучись вошла Галина Яковлевна Гурова, Соколов с трудом ее узнал. Из-под черного шелкового платка, накинутого на голову, свисали неубранные волосы. Ее лицо выражало отчаяние и мольбу.

Она опустилась в кресло, хотела что-то сказать, но закусила губы и молча достала из сумочки маленькую зеленую коробочку. Дрожащими пальцами, ломая ногти, она отколупнула крышку и, положив коробочку перед Зубовым, прошептала:

— Спасите меня.

Перед полковником лежали большие золотые серьги с крупными рубинами — серьги, похищенные у Екатерины Петровны Бондаревой.

Снова зазвонил телефон. Голос, доносившийся с другого конца провода, звучал громко и четко. Соколов, сидевший неподалеку, ясно слышал, каждое слово.

— Полковник Зубов?.. Говорит Бондарев. Моя жена находится у вас?

— Да.

— Очень хорошо. Я хотел доложить вам, что сейчас еду на аэродром и возвращаюсь к себе на корабль. В Ленинграде мне делать больше нечего… У вас будут ко мне вопросы?

— Они могут возникнуть.

— К сожалению, ждать я не могу. Ищите убийцу. Вы его найдете… Прощайте…

Где-то далеко щелкнул рычаг и послышались короткие, нудные гудки.

В автобусе, шедшем на Выборгскую сторону, Филиппов вытащил из полевой сумки учебник алгебры.

Ему, младшему лейтенанту Юрию Филиппову, приходилось в эти дни куда труднее, чем Соколову и Сурину. Помимо всего другого, он учился еще в школе для взрослых и приближались переходные экзамены в десятый класс.

В школу Филиппов поступил два года назад, как только началась его служба в милиции. Полковник Зубов побеседовал тогда с новым сотрудником и, между прочим, осведомился об его образовании.

— Семилетка, — признался Юра. — Дальше — война. Отец на фронт пошел, а я на завод…

— Тяжело вам будет работать с семью классами, — предупредил Филиппова полковник. — Советую продолжать учебу.

Филиппова приняли в восьмой класс. Общеобразовательная школа помещалась тут же, в нижнем этаже здания Управления. Заниматься было нелегко: оперативная работа не поддавалась согласованию со школьным расписанием. Хотя посещать школу можно было вечером или утром — в зависимости от выполняемого задания, но к урокам частенько приходилось готовиться в автобусе или трамвае.

Сосредоточиться не удавалось. Мысли возвращались к нескольким фразам, торопливо брошенным женщиной по телефону. Полковник, видимо, считает эту женщину причастной к преступлению. Искать ее, сказал Зубов, следует среди людей, близких к вахтеру. Значит, замешан и вахтер. Но вахтера полковник решительно отметает. Какой же смысл женщине, замешанной в убийстве, наводить милицию на свой след?

Юра снова взялся за учебник. «Решение уравнений…» стал он снова вчитываться в алгебраическое правило. И снова отвлекся. Поиски любых неизвестных величин, — подумал он, — в математике куда проще, чем в жизни; ни в какие формулы жизнь не укладывается…

Несколько раз за время расследования убийства на Мойке то у Соколова, то у Сурина и Филиппова возникало чувство уверенности в близком успехе. Но только теперь это чувство проявилось у всех троих. С каждым часом оно становилось прочнее.

Вначале, когда Сурин узнал о неожиданном приходе Гуровой и о появлении серег с рубинами, он вскочил и перебил Соколова.

— Я же говорил, что ее давно следовало посадить!

Соколов переждал вспышку возмущения и спросил:

— Можно продолжать, Глеб Максимович? Так вот, положила она серьги и говорит: «Спасите меня!». Зубов успокаивает ее и просит рассказать, что случилось. Начала она со свекрови. В тот вечер, когда произошло ее примирение с Бондаревой, старушка так растрогалась, что подарила ей эти серьги. «Я их получила от своего отца и мечтала передать своей дочери. Но дочери у меня нет. Ты — моя дочь. Возьми и помни, что у тебя есть мать».

— А почему Гурова раньше молчала?

— С тобой хорошо горчицу есть — ты прямо изо рта хватаешь. Потерпи, все узнаешь. Этот же вопрос задал ей Зубов. Почему, спрашивает, вы не упомянули о серьгах, когда осматривали с Соколовым вещи на квартире? Она отвечает, что разговор тогда шел только о похищенных вещах, а серьги похищены не были. Она и решила, что воспоминание об этом подарке — ее глубоко личное дело, не имеющее для следствия никакого интереса.

— А почему она мямлила, когда речь шла о вазе с ее отпечатками?

— И это объяснила. Коробочка с серьгами лежала в вазе вместе с облигациями. Бондарева велела ей достать вазу и вынуть оттуда коробочку. Потом она поставила вазу на место. Старушка примерила ей серьги и подарила.

— Значит, про печенье она придумала?

— Придумала.

— А чего же она вчера прибежала?

— Вот здесь-то вся трагедия и начинается. Все эти дни муж ее ходил расстроенный. Вчера она пришла со службы, и он встретил ее бледный от ярости. В ее туалете Бондарев нашел эти серьги, держит их в руках и спрашивает: «Откуда?!» Она ему все рассказала. А он не поверил. Можешь себе представить, что там разыгралось?! Кончилось это тем, что муж приказал жене немедленно отнести серьги в милицию, а сам взял чемодан и уехал на аэродром.

— Значит, муж не поверил, а Зубов поверил?

— Да, мы поверили. И не в том дело, что поверили. Просто мы больше знаем, чем ее муж. Зубов ей так и сказал: «Доказать вашу невиновность мы можем только одним путем — найти настоящих убийц. Обещаю вам, что мы их найдем в ближайшие дни. Постарайтесь успокоиться. Мы вернем вам вашего мужа». Отдал ей серьги и на своей машине отправил домой.

— Так и сказал: «в ближайшие дни найдем»?

Соколов понял недоумение Сурина. Им еще никогда не приходилось слышать, чтобы Зубов давал посторонним лицам такие обещания.

— Так и сказал.

— А где их искать, он заодно не сказал?

— Где? Тебе это лучше известно, чем кому бы то ни было. С сегодняшнего дня разрабатываем до победного конца только одну версию: «Владислав Кастальский и его друзья».

Соколов сообщил об анонимном звонке и о последних распоряжениях Зубова.

— Филиппов ищет эту женщину. Он недавно звонил: ее имя и приметы ему уже известны. Ты запроси экспедицию о дне приезда Кастальского и, если нужно, выедешь на место. Я займусь Жоржем.

В осветительном цехе киностудии, где работал Кастальский до отъезда в экспедицию, многие хорошо помнили Владика. Разные люди отвечали Соколову примерно одно и то же:

— Был работничек, не знали, как избавиться. Лодырь. Прогульщик.

Со смехом вспоминали его пиджаки, усики, блатные словечки.

Известен был здесь и Жорж.

— Дружок его? Жора? У проходной его видел, — вспомнил бригадир осветителей. — Два сапога пара…

— Фамилии его не знаете?

— А на кой мне чорт его фамилия?

— Он артист?

Стоявшие кругом рабочие рассмеялись.

— На ножницах играет. Парикмахер он. На Невском работает. Я у него раз был. За десять минут двенадцать рублей с меня стриганул. Я ему говорю, все мои волосы того не стоят, а он уже кричит: «следующий!»

До войны Виктор Леонидович Соколов был безусым юношей. Бриться он начал на фронте. В мешочек полученного им фронтового подарка чьи-то заботливые руки уложили простенький станочек безопасной бритвы. Солдатская бритва продолжала служить ему и после войны. Каждое утро Соколов привычно намыливал щеки и в три минуты сбривал чуть выросшую за сутки бороду.

В этот день он, впервые изменив долголетней привычке, повременил с бритьем до вечера и пришел в парикмахерскую на Невском проспекте.

Ждать пришлось долго. Соколов уже дважды пропустил очередь. Он ждал «своего» мастера. Наконец освободилось третье кресло справа, и Соколов вошел в ярко освещенный зал. Длинноногий парикмахер в белом халате окинул его оценивающим взглядом и, чуть наклонившись, полуутвердительно спросил:

— Будем бриться?

— И стричься, — добавил Соколов.

Так вот он Жорж! Теперь Соколов имел возможность сколько угодно всматриваться в его лицо. Никаких подозрений не мог вызвать у Жоржа такой интерес к его личности. Что еще остается делать человеку, облаченному в простыню и сидящему у зеркала, как не разглядывать своего мастера.

Жирное, самодовольное лицо. Наглость и трусость в маленьких сдвинутых к носу глазах. Неторопливые движения мягких, надушенных рук. Эти руки видела старушка в доме на Мойке… Какое орудие убийства держали они тогда?..

Ни один мускул не дрожит на лице Соколова. Обычный клиент у обычного мастера.

Жорж начал обрабатывать затылок клиента и наклонил его голову. Теперь Соколов видел только выстроившиеся на мраморной доске пузырьки с одеколоном и вежеталем. Прямо перед его глазами чернела надпись на флаконе:

Было в этой надписи что-то от самого Жоржа, от его усиков и наглых глаз.

— Головку помоем?

— Обязательно.

Жорж стал заметно внимательней. Он, видимо, не ожидал ничего путного от клиента в гимнастерке с потертыми рукавами. Неожиданно появилась надежда заработать на дополнительных операциях. Клиент денег не жалел.

— Будете, извиняюсь, приезжие?

— Ленинградец.

— Не горячо?

Жорж щедро поливал редкие волосы Соколова теплой водой и развлекал клиента старыми анекдотами.

— В промкомбинате, извиняюсь, работаете?

Соколов утвердительно мотнул головой. Пальцы Жоржа стали еще мягче. Они ласкали щеки и подбородок Соколова, разглаживая воображаемые морщины. Они порхали, размахивая крылышками белейших салфеток. Чуть поджатые и оттопыренные мизинцы выражали беспредельное уважение к клиенту.

— Головку будем сушить?

— Пожалуй.

Поднимаясь с кресла, Соколов поощрительно сказал:

— Хорошо работаете.

Жорж по-холуйски поклонился и доверительно сообщил:

— Кто хоть раз у меня побывает — к другому не пойдет. Будьте здоровы. Заходите.

— Обязательно.

Соколов стал постоянным клиентом. Он приходил обычно по вечерам, перед закрытием парикмахерской и Жорж встречал его, как старого знакомого:

— Прошу, Виктор Леонидович.

Не задавая лишних вопросов, он по заведенному порядку подстригал, брил, «освежал» и сообщал вчерашние новости.

Только кассирша парикмахерской с неприязнью встречала нового клиента. Она знала его скверную манеру подолгу копаться в карманах, расплачиваться чуть ли не пятаками и по нескольку раз пересчитывать сдачу. Расплатившись, он еще долго закуривал и одевался так медленно, как будто у него болели все кости.

Каждый вечер в парикмахерскую к Жоржу приходили его друзья. Здесь в вестибюле они встречались, болтали, называли друг друга по имени, обменивались телефонами. Пересчитывая медяки у окошечка кассы, Соколов вслушивался в каждое слово, запоминал лица, записывал клички и телефоны. Он высматривал блондинку с родинкой у левого уха. Но Марго не появлялась. Он ждал упоминания о Кастальском и дождался.

Разговор происходил за его спиной. Какая-то женщина говорила свистящим раздраженным шепотом:

— Эти письма начинают меня злить. Зачем он упоминает о старухе? Напиши ему — пусть будет осторожнее.

Несколько монет выпали из рук Соколова и раскатились в разные стороны. Искать их было нелегко. Пришлось отодвигать стулья и заглядывать во все углы.

Разговаривал Жорж с маленькой костлявой шатенкой. Парикмахера не было слышно. Зато девица шипела достаточно внятно.

— О его матери все забыли. Никто больше не приходил и никуда ее не вызывали. Пусть не психует.

Соколов уже стоял к ним лицом. Гардеробщик подавал ему куртку. Шатенка протянула Жоржу тонкую лапку. На синеватой, куриной коже, пониже большого пальца проступали буквы старой татуировки: «Герта Г».

— Завтра в «Люксе».

Жорж кивнул головой.

Соколов вышел раньше и затерялся в толпе прохожих.

Через несколько минут появилась Герта. Ее головка в модной дырявой шляпке, похожей на кухонный дуршлаг, по-воробьиному дернулась вправо, потом влево. Не увидев ничего подозрительного, она быстрыми шагами пошла к Адмиралтейству.

Соколов шел следом и решал новую задачу. Откуда взялась эта красотка? Какова ее роль? Неужели Филиппов напутал со своей Марго?

На шумном, многолюдном проспекте следить за Гертой Г. было легко. Труднее стало, когда она свернула на улицу Герцена. Пришлось перейти на другую сторону. Герта оглянулась и остановилась у витрины магазина. Она подождала, пока прохожие, шедшие сзади, прошли вперед и вбежала в подъезд междугородной телефонной станции.

Нужно было решиться на риск. Соколов поглубже натянул кепку на глаза и тоже пошел на станцию.

Шатенка стояла у стола заказов. Много дал бы Соколов, чтобы услышать, с кем и о чем она будет говорить. Придется потерпеть. Сама расскажет.

Соколов забрался в дальний угол, нашел свободное место и, вытащив из кармана газету, прикрыл ею лицо. Герта уселась неподалеку. Еще несколько мужчин и женщин ожидали своей очереди.

Время от времени из репродуктора вырывался голос телефонистки:

— Новосибирск, третья кабина.

— Кишинев не отвечает.

— Алма-Ата, двенадцатая кабина.

Прошло минут двадцать и репродуктор возвестил:

— Рига, два сорок два, шестая кабина.

Герта вскочила и плотно захлопнула за собой толстую дверь.

Рига? Это что-то новое. Латвийских адресов в материалах следствия еще не было.

Разговор длился пять минут. Герта расплатилась и вышла на улицу. Она больше не оглядывалась. Соколов благополучно дошел с ней до углового дома на Максимилиановском, постоял в подъезде, пока на площадке третьего этажа стихли ее шаги, записал адрес и отправился в Управление.

Ресторан был полон. Только что умолкла музыка и на минуту большой зал стал похож на обыкновенную толкучку. Танцевавшие пары медленно протискивались к своим столикам.

Два человека, остановившиеся у входа, с некоторой растерянностью оглядывали занятые стулья.

Юрий Филиппов нашел, наконец, глазами коротенькую плотную фигурку метрдотеля и напомнил о себе выразительным взглядом. Метрдотель засеменил быстрыми ножками меж столиков, делая вид, что разыскивает свободные места. Так он оказался около углового стола, за которым сидел Жорж со своей костлявой шатенкой.

Метрдотель наклонился и с фамильярностью доброго знакомого прошептал:

— Подсажу к вам молодую пару. Солидные гости. С утра заказали столик, но я совсем упустил из виду.

Ссориться с метрдотелем не полагалось. Жорж великодушно кивнул головой.

— Пусть садятся.

Филиппов горячо поблагодарил Жоржа за любезность и отодвинул стул перед своей дамой.

В стройной сероглазой девушке, небрежно перекинувшей через плечо чернобурую лису, сам Филиппов едва узнавал сотрудницу отдела — Веру Сергеевну, ежедневно приходившую на службу в строгом кителе с погонами младшего лейтенанта.

Жорж, развалившийся с пресыщенным видом ресторанного завсегдатая, подтянулся и заулыбался. Девушка ему понравилась.

Новые гости, видимо, действительно были важными персонами. Опередив занятых официантов, метрдотель поставил перед ними большой графин водки, бутылку вина и закуску. Жорж принял это как вызов и потребовал еще бутылку коньяка.

— А я привык к чистенькой, — говорил Филиппов, отодвигая рюмку и наливая водку в большой фужер. — Ну что же, за вынужденное, но приятное знакомство!

Жорж с восхищением смотрел на соседа. Не поморщившись вытянуть двести с лишним граммов водки и ленивым жестом отломить корочку хлеба, — это нужно уметь! Чтобы оказаться на высоте, Жорж одну за другой опрокинул две рюмки коньяка.

Вера Сергеевна пригубила бокал вина. Герта маленькими глотками пила коньяк.

За столом было весело. Филиппов успел рассказать смешной анекдот и покорить Герту тонким комплиментом. Вера Сергеевна мило смеялась и заинтересованно поглядывала на Жоржа.

Спотыкающимся языком Жорж спросил:

— Вы, извиняюсь, не приезжие?

— Угадали. Геологи. Только что из экспедиции. Приехали с отчетом, а заодно — спустить немного завалявшихся денег.

— Хо! И у нас друг геолог. Вы, извиняюсь, не с Кольского полуострова?

— Точно!

— Может быть, вы его встречали?

— Кого?

— Нашего друга…

В зале погасли люстры. Из разных углов потянулись цветные лучи прожекторов. Зазвучал медленный вальс.

— Позвольте пригласить вашу даму, — обратился Филиппов к Жоржу по всем правилам танцевального этикета.

— Пожа! — обрадовался Жорж. — А я ангажирую на заходик Веру Сергеевну.

С маленькой эстрады донесся вкрадчивый, усиленный репродуктором голос певца.

Филиппову не раз доводилось вступать в схватки с громилами. Он выбивал у них из рук ножи и валил их с ног приемами самбо. Но обнимать преступника ему еще не приходилось. Никто в огромном зале, да и сам Юрий не подозревал, что костлявая, цепкая рука, лежавшая на его плече, раздробила голову старой женщине в доме на Мойке.

Юру смущало другое. Его партнерша танцевала совершенно непристойно. Время от времени она в такт музыке судорожно взбрыкивала и передергивалась всей спиной, изображая приступ сладострастия. Это обезьянье «па», завезенное из каких-то заморских кабаков, привлекало внимание окружающих и вызывало недвусмысленные смешки. Юрий готов был позорно бежать с поля боя, но собрался с духом и сказал:

— Вы чудесно танцуете.

— Стиль «вампир» — остров Мартиника.

— Весело проводите время?

— Хо! Взасос. Компашка подобралась — шик-модерн!

Герта снова передернулась.

— У геологов много валюты? — спросила она и, многозначительно посмотрев на Юрия, объяснила: — Денег, я имею в виду.

— Зарабатываем.

— Можем помочь развлечься.

— Буду очень благодарен. Я первый раз в Ленинграде… Вы только здесь бываете?

— Хо! «Астория», «Европа», — не вылазим. Владьку провожали — сварганили банкетулю на шестнадцать персон.

Певец умолк и раскланялся. Все захлопали. Повторения требовал и Филиппов — медленный вальс оборвался слишком рано. Скрипачи снова подняли смычки.

Вера Сергеевна танцевала с Жоржем в стороне. Парикмахер, нетвердо державшийся на ногах, смотрел на нее покрасневшими глазами и уговаривал бросить геологию, Кольский полуостров и довериться ему — Жоржу. Вера Сергеевна загадочно улыбалась и с наивностью провинциалки расспрашивала его о Ленинграде, о вечеринках и выпивках.

К столу все вернулись еще более оживленные и сблизившиеся. Филиппов снова наполнил свой фужер водкой, помог Жоржу налить коньяку в провозгласил новый тост:

— За скорую встречу!

Жорж грузно покачивался на стуле и по очереди разглядывал своих соседей, будто видел их в первый раз. Филиппов, должно быть тоже охмелевший, отвернулся и что-то нашептывал на ухо Вере Сергеевне. Жорж повернулся к Герте, долго смотрел на нее и, наконец, узнав, погрозил ей пальцем.

— Главное — молчок! — громким шопотом напомнил он. — В случае чего — я тебя не знаю, ты меня не знаешь.

Филиппов подозвал метрдотеля и попросил счет. Жорж встрепенулся.

— Хо! Ты куда?

— Нам пора.

— А как же — встреча?

— Все будет в порядке. Телефон Герты Михайловны у меня записан. Встретимся обязательно в ближайшие дни.

Метрдотель подал счет. Водка в счете не значилась. За кипяченую воду в графине ресторан денег не брал.

На следующий день Соколов завершил свой очередной визит к Жоржу неожиданным приглашением.

— Ты сейчас домой, Жора? — спросил он у парикмахера, убиравшего инструменты.

— Да, кончил.

— Могу подвезти. Меня приятель на своей машине ждет. Если хочешь — прокатимся, погода отличная.

Жора не мог упустить случая «шикануть» на чужой машине. Он заторопился.

— Спасибо, Виктор Леонидович. Одну минутку.

Серая «Победа» полковника стояла у тротуара. Жестянку со служебным номером Соколов на всякий случай сменил на другую — с литерами «ЛЕ»: частная машина.

— Блеск! — сказал Жорж, откидываясь на спинку сиденья.

Соколов сел рядом и спросил:

— Тебе куда?

— На Садовую.

— Если не возражаешь, сделаем круг по набережной.

— Пожа! О чем говорить?!

Машина рванулась прямо по Невскому. Минут через пять она круто свернула под арку и остановилась у Главного штаба.

— Слезай, приехали, — каким-то необычным тоном сказал Соколов.

Парикмахер глянул в боковое стекло и увидел черную вывеску на гранитном цоколе: «Управление милиции».

Наступила заключительная стадия расследования. Жорж, он же Георгий Скуляков, и Герта Гонтарь были арестованы в один и тот же час. На Кольский полуостров еще накануне вылетел Сурин. При обыске на квартире Скулякова были изъяты черное пальто и туфли с металлическими подковами на носках. На квартире Кастальского нашлись туфли, след которых полностью совпал со следами, оставленными на снегу в доме на Мойке. Во всех трех квартирах были найдены фотографии и письма, устанавливавшие тесную связь между членами шайки.

К этой записке, написанной на служебном бланке капитана теплохода, было приложено большое письмо на восьми страницах. Екатерина Петровна Бондарева подробно описывала день своего рождения, примирение с невесткой и вручение ей золотых серег. Показания Галины Гуровой подтверждались во всех деталях. В конце письма стояла дата. Оно было написано 26 апреля, накануне убийства.

Полковник Зубов передал оба письма Соколову и сказал:

— Отошлешь обратно. Сообщи, что следствие закончено и убийцы сознались. — Зубов помолчал и спросил: — Где Кастальская?

— У меня в кабинете.

— Пусть побудет. А сейчас приведи ко мне этого…

Соколов отправился в камеру, где с утра находился Владислав Кастальский, доставленный Суриным из Заполярья.

Следствие было закончено. Оставались формальности. Зубова уже ждали другие дела. Но, как это часто с ним бывало, и на этот раз успешное расследование убийства на Мойке не принесло ему полного удовлетворения. Зубова продолжали тревожить вопросы, казалось бы не имевшие прямого отношения к науке о раскрытии преступлений — криминалистике.

Еще несколько лет назад, готовясь к экзаменам в Университете марксизма-ленинизма, Зубов выписал в особую книжечку, которую всегда держал в столе, две цитаты из работы Ленина «Государство и революция».

И вторую:

С этими цитатами у Зубова было связано много долгих раздумий.

Четверть века прошло с того дня, когда партия послала Зубова на борьбу с преступностью. Со своей необычной позиции он лучше других видел те изменения в сознании людей, которые предвещал Ленин. На его глазах вымирало поколение профессиональных преступников, рожденное капиталистическим строем. Он видел, как исчезают многие виды преступлений, неотделимые от «дикостей, нелепостей, гнусностей капиталистической эксплуатации». Втайне он мечтал дожить до той поры, когда работники уголовного розыска, вместо приемов личного сыска и рукопашного боя, будут изучать только психологию и педагогику.

Но живучие пережитки старого все еще дают себя знать. Корыстолюбие, тунеядство, алкоголизм продолжают толкать людей на преступления. Не обходится без жертв и та ожесточенная борьба, которую ведет советский народ с растленной идеологией империализма. Яд трупного разложения проникает из-за океана через кордоны нового мира и поражает слабых.

«Мы не утописты»… Ленин писал эти строки, заглядывая далеко вперед, характеризуя будущее коммунистическое общество. Долго еще будет бороться человечество с «эксцессами отдельных лиц». Но разве это снимает с работников «особого аппарата принуждения», со всех членов нашего общества ответственность за преступления, которые можно и должно было предупредить?

Снова и снова приходил Зубов к одной и той же мысли: сколько преступлений можно было бы предупредить правильным, зорким и умным воспитанием молодежи, — воспитанием в семье, в комсомоле, на производстве…

Соколов открыл дверь и пропустил вперед Владислава Кастальского. Зубов показал рукой на кресло.

— Садитесь.

Как ни старался Кастальский сохранить выражение полного спокойствия, его выдавали глаза, избегавшие прямого взгляда, намертво сжатые челюсти и непокорные руки. Франтоватый шарфик, холеная полоска усов и зализанные к затылку волосы выглядели на нем, как на манекене.

— Я вас допрашивать не буду, — сказал Зубов. — О том, как вы убивали вашу бывшую воспитательницу, Екатерину Петровну Бондареву, вы расскажете товарищу Соколову.

Судорожно глотая слюну, Кастальский проговорил:

— О чем вы говорите? Я никого не убивал.

— Лжете! Ваши сообщники арестованы и во всем сознались. Отпечатки ваших пальцев найдены на взломанном сундуке. Запирательство ничем вам не поможет. Ваши искренние показания нужны только для того, чтобы уточнить вину каждого из вашей шайки.

Кастальский окостенел от страха и не мог выдавить из себя ни слова.

— Я хочу поговорить с вами о другом, — продолжал Зубов. — Вы жили вдвоем с матерью?

Кастальский кивнул головой.

— Отца своего вы совсем не знаете?

— Знаю. Он ушел от нас, когда мне было пять лет, но я с ним встречался.

— Что это были за встречи? Где? О чем вы разговаривали?

— В разных местах встречались… Я к нему заходил иногда.

— Просили деньги?

— Да.

— Он давал.

— Да.

— И этим ваше общение с ним исчерпывалось?

— Он всегда был очень занят… спешил.

— А когда вы бросили учиться в школе, он вам тоже ничего не сказал?

— Не помню.

— А мать?

— Что?

— Ваша мать следила за вашей учебой, интересовалась вашими успехами?

— Я ей ничего не говорил.

— Вы состояли в школьной пионерской организации?

— Немного.

— Почему немного?

— Не помню уже.

— Мать знала, что вы с седьмого класса начали курить и ходить по ресторанам?

— Знала… Она считала меня взрослым.

— А говорила она когда-нибудь вам, что взрослые люди обязаны трудиться.

— Об этом мы с ней не разговаривали.

— А о чем же вы с ней говорили:

— Как о чем? Обо всем, — о кинокартинах, о знакомых…

— Задумывались вы когда-нибудь о своем будущем? Как вы думали жить на свете? На какие средства? На подачки отца?

— Нет, я собирался поступить на работу.

— Куда? На киностудию?

— Нет, это случайно. Мне там не понравилось.

— А в геологической экспедиции вам понравилось?

— Нет, это тоже не по мне.

— А что же вам по душе?

— Не знаю… Я еще не определился.

— Это в двадцать лет! В ваши годы люди горы ворочают, всенародную славу завоевывают, а вы не определились… Вы читали что-нибудь, книги, газеты?

— Странно, — читал, конечно…

— Что?

— Разное… Не помню сейчас, но читал.

— Ни черта вы не читали. Жили, как клоп за обоями. Потому вы так легко и определились в убийцы… Вы хотите увидеться с матерью?

Кастальский молчал. Зубов кивнул Соколову.

Спустя минуту, на пороге кабинета появилась высокая раскрашенная женщина. Только одно мгновенье она стояла, гордо выпрямившись, как театральная королева. Она увидела Кастальского и с истерическим воплем бросилась к нему.

— Владя! Сынок! Этого не может быть.

— Элеонора Викентьевна, — громко и сурово сказал Зубов, — прошу вас сесть и держать себя в руках. Иначе мне придется прервать свидание.

Облившись слезами, она сразу стала жалкой старой женщиной. Голова ее тряслась. Промокший кружевной платок размазал по лицу краски и оно стало страшным.

— Ваш сын участвовал в убийстве Екатерины Петровны Бондаревой. Его будут судить. Может быть вы пожелаете что-нибудь сказать ему?

Кастальская потянулась к сыну и умоляющим голосом повторяла все тоже:

— Этого не может быть. Владя, скажи! Сынок мой!

Кастальский молчал.

Женщина закрыла лицо руками и уронила голову на стол.

По знаку Зубова Соколов вывел Кастальского из кабинета.

Прошло несколько длинных минут. Зубов подписывал бумаги. Элеонора Викентьевна всхлипывала.

— Я хочу задать вам несколько вопросов, — сказал Зубов. — Вы последние десять лет нигде не работали. Это так?

— Я очень больна.

— Возможно. Но у вас оставалось достаточно времени, чтобы воспитывать своего сына?

— Боже мой! Я посвятила ему всю свою жизнь. Я для него никогда ничего не жалела.

— Знаю. Вы его вкусно кормили, красиво одевали, учили, как сидеть за столом и подавать пальто дамам. Что вы еще для него сделали? Покупали игрушки, когда он был маленьким, и снабжали деньгами, когда он стал большим?

Кастальская качала головой из стороны в сторону и бормотала:

— Боже мой! Боже мой!

— Вы не можете вспомнить. Я вам помогу. Он был в третьем классе и однажды прибежал домой радостный, сияющий. Он доложил вам, что его приняли в пионеры. Как вы его встретили? Что вы ему сказали? «Тебе, Владик, красный галстук не к лицу. Сними». Вы забыли, а в школе этот факт помнят до сих пор.

Два года спустя, к вам пришли школьники-старшеклассники. Они хотели предупредить вас, что ваш сын растет лодырем и хулиганом. Вы не захотели с ними разговаривать и выгнали их.

К вам приходила классная воспитательница. Вы приняли ее в коридоре и жестоко обидели. Не помните?.. Вы никогда не интересовались, с кем дружит ваш сын, кто его приятели, как они учатся. Вас интересовало только, как они одеты.

Напомню вам еще одни эпизод. Его не забыли ваши соседи. Это было два года назад. Сын потребовал у вас денег на очередную попойку. На этот раз вы почему-то отказали ему. И он поднял на вас руку. Он хотел вас ударить. Как вы отнеслись к этому? Вы застыдились перед посторонними людьми, обратили все в шутку и сунули ему двадцать пять рублей.

…Зубов встал, отошел к окну, хотел привычным жестом расстегнуть пуговицу кителя, но опустил руку. Он должен был высказать все, что накипело в больном сердце.

— И самое тяжкое ваше преступление в том, что вы не только не приучили сына к труду, но помогали ему уклоняться от труда, воспитали в нем отвращение к труду. Этим вы нарушили основной закон нашей жизни. Вы родили человека, а вырастили преступника.

Круглые сироты, потерявшие отцов и матерей, более счастливы, чем дети таких родителей, как вы и ваш бывший муж. И мне очень жаль, что я не могу посадить вас на скамью подсудимых рядом с вашим сыном… Вы свободны, можете идти.

Зубов не смотрел вслед уходившей женщине. Когда за ней захлопнулась дверь, он снял трубку телефона и позвонил домой.

— Что слышно, старая?

Жена уловила усталость в его голосе и заговорила с напускной строгостью:

— Ну чего звонишь, молодой? Обещал ведь сегодня пораньше приехать.

— Сейчас еду. Что там Екатерина Ивановна поделывает?

— Тебя дожидается.

— Подсади-ка ее к телефону.

Послышалась какая-то возня: двухлетнюю внучку полковника пристраивали к аппарату. Зубов так ясно представил себе, как маленькую пухленькую ручонку приучают держать тяжелую трубку, что весь сморщился от сдержанного смеха.

Слышно стало, как Екатерина Ивановна сосредоточенно сопит в микрофон, а два женских голоса шопотом подсказывают: «Скажи: деда, приезжай».

— Здравствуй, Катюша! — окликнул Зубов.

Сопенье на мгновенье затихло и возобновилось с новой силой.

— Не хочешь разговаривать? Обиделась? Скажи бабе, что дед выехал.

Зубов положил и вновь поднял трубку. Он вызвал гараж.

— Машину на площадь!