Отрывок из романа «Амалия и золотой век», готовящегося к изданию.
1.0 — создание файла — Pretenders
— Элистер, Элистер! Ты пропустишь потрясающее зрелище. И не встретишь старых друзей.
— Что, нельзя провести весь день с тобой в постели? Дьявол, ведь надо идти к британскому консулу и слать от него, по твоему подстрекательству, кучу срочных запросов в Токио. Может, вообще не надо их ловить, твоих японских шпионов?
— Мне постоянно здесь приходила в голову такая мысль. Тут и без них здорово. Да и карнавал не совсем для того, чтобы их ловить. Он важнее.
— Хорошо, но так или иначе — к консулу. Я просто должен, даже без твоих бумаг. Акт вежливости.
— Нет-нет, сначала на крышу. Бритым, позавтракавшим…
— Мои старые друзья, которых ты мне обещаешь, живут здесь на крыше?
— В данный момент они даже выше. И приближаются.
— Тогда они оттуда, сверху, не увидят, бритый я или нет.
Как кит в воздухе, толстое белое создание почти срезало крышу отеля с ее садом для прогулок, урча, сделало круг над заливом, ниже, ниже. Отсюда, сверху, были хорошо видны фонтаны воды — он что, утонул? Нет, вот качается на волне, вижу буквы — о, это уже не «Чайна клипер», это его брат, «Манила клипер», катер медленно буксирует его в сторону Кавите. Через двадцать минут вся компания вылезет через крышу, погрузится на катер и будет здесь — как раз дойдем, сохраняя достоинство.
— Моя дорогая! Не говори мне, что ты купила это чудовище и теперь испытываешь с его помощью людей. На предмет «кого чаще будет рвать в воздухе». Последний перелет — пятнадцать часов без перерыва, представляешь?
Я стараюсь не плакать. Магда — в широких снежно-белых брюках, с лицом, напудренным, как у Пьеро, какая же страшная маска… и с громадными кровавыми губами, глаза, к счастью, не видны за очками, но я же вижу все остальное, как это грустно, а еще… трость.
— Не смотри на эту клюку. Это не моя. Вон заказанные тобой ребята ведут под руки известного тебе старого пса, а он всего-то дважды выпил немножко виски. Эта клюка — его любимая подпорка, он доверил ее мне. А в целом я выгляжу потрясающе. Как мартини после шейкера.
И я вижу старого пса Тони с полностью седой бородкой, с отчасти сознательными глазами — он вяло машет нам с Элистером рукой, блаженно улыбается и марширует в отель под эскортом с пристани (той самой пристани, где была зеленая лапу-лапу). Разговаривать он, видимо, начнет позже, возможно завтра.
А те самые заказанные мною ребята, числом чуть не в дюжину, подают руки тому, который постарше, выдергивая его со ступеней на пристань… я думала, такая встреча в моей жизни никогда не произойдет.
Может быть, я ее наконец заслужила?
— Пока ты пожираешь нашу звезду глазами, дай-ка я потрогаю твоего замечательного мужа: боже, как он у тебя хорош! Элистер, зачем ты красишь виски пероксидом? Это модно?
Я бы лягнула ее по лодыжке за эти чересчур тесные объятия и за совсем другие их объятия, которые были давно-давно, когда мы с Элистером еще не общались с зелеными гадюками в пенангском храме и не катались по городу на весьма специфических рикшах.
Но я вообще не смотрю на них, двух голубков. Я жду, когда ко мне подойдет этот человек.
А за моей спиной тысячи манильцев. Они машут цветами, вот сейчас будут бросать ему букеты, констебулярия мужественно расправляет плечи, готовясь сдерживать толпу. Они там, за кордоном из канатов, не сводят глаз с человека, который закрыл от меня солнце, ноя все равно вижу, что это и правда он: рыжие волнистые волосы, темные веснушки, нахальные глаза. И я слышу его очень-очень вежливый голос. Тот самый голос, звучавший все эти годы из тысяч окон и дверей, плывший над моим миром и делавший его прекрасным. Лучший из сладких голосов Америки.
Руди Вэлли смотрит мне в глаза, я подаю ему руку. Он знает, кто платит за его приезд сюда, и очень сдержанно это показывает, а я знаю, что отдала бы за эти мгновения хоть половину своих денег, пусть купит себе небоскреб и яхту, банк и железную дорогу, что угодно и все сразу — как иначе отблагодарить его за то, что он сделал для моей жизни?
— Жизнь — это всего лишь миска черешни! — начинают хором петь манильцы, лицо Руди передергивается: как же он ненавидит эту свою песню!
— Хелло, Руди, я тебя предупреждала, — бросает ему через плечо Магда, уводящая моего мужа к отелю. — Я устрою тебе как-нибудь поездку в Африку, к людоедам, может, они этой песни не знают. А в остальном мире — терпи. Амалия, детка, а признайся, как тебе вообще пришла в голову такая мысль — выдернуть нас сюда не как приличных людей, а вот так, по небу?
— Ваш пилот, — говорю я, продолжая поглядывать на Руди, настоящего, живого.
— Он проклятый садист.
— Его имя. Я прочитала в газете его имя, когда он прилетал сюда осенью. И тогда ко мне пришла вся идея в целом.
— И что?
— Его зовут Мьюзик. Капитан Мьюзик.
— Это, чтоб он сдох, не оправдание!..
Через несколько часов, когда Элистера и Эшендена увезло к британскому консулу тяжелое горбатое авто, мы сидим с Магдой в каком-то из неведомых мне ранее обшарпанных залов на задворках отеля, Руди и его бэнд раскладывают инструменты (репетиция!), Тони отдыхает наверху, а я начинаю понимать, что такое сегодня Магда. И готовлюсь заплакать уже по другим причинам.
— Все начиналось, когда я сговорилась с Ланой Росс за чайником виски и мы пошли с ней к Мэри. А это сейчас главная мегера Голливуда, — объясняет мне Магда. — Если она скажет слово, к нему прислушиваются. Такая у нее сегодня роль. Сниматься перестала. Почему — черт же ее, карлицу, знает.
Я хочу зажать руками уши, но ведь все уже сказано. Так нельзя говорить: Мэри Пикфорд — мегера? А Магда благодаря ей оказывается партнером в пустяковом, копеечном музыкальном фильме, который по каким-то странным причинам… Дальше все понятно.
Боже мой, Магда общается с Мэри Пикфорд.
Магда — продюсер.
И ведь если бы я не отпустила ее в Америку пять лет назад и не дала бы денег на дорогу…
А Тони вправду, как и мечтал, дважды в год выезжает в Уэст-Пойнт преподавать, он отзывается на кличку «профессор» и пьет только в особых случаях. Вот как сейчас.
А слушать сегодня надо кроме оркестра братьев Дорси еще вот кого…
Но зачем мне братья Дорси с их гениальным аранжировщиком Гленом как его там — я слушаю нечто совсем другое.
— Ребята, цирк приехал в город. И это мы. С цирка и начнем. Который в Лондоне.
— Вот прямо так сразу — с Life Begins at Oxford Circus? И все поем?
— А где пиво? Улучшает голос. Руди, что там с громкоговорителями? Или снова будешь петь в мегафон, как в доброе старое?..
— Поехали, парни! Марш для разогрева.
И так в гремящем раю прошло полчаса, Магда оставила меня на стуле, я пропустила ланч, молотки плотников от Пуэрта Исабель, где пройдет мой карнавал, были слышны даже сюда и сбивали ударника…
Как вдруг я заметила, что происходит какая-то ерунда. Женщина весьма средних лет, вульгарная — ну, не совсем, но что такое англичанка, если она родом из какого-то Ист-Энда или хуже, говорит на кокни и пытается изображать из себя настоящую леди, раз уж попала в колонии, неважно чьи? И еще испытывает трепет, зайдя в «Манила-отель» после той дыры, где разместилась.
Вот такая, в общем, тетка проникла на репетицию, вычислила того, кто здесь главный, или главная.
И накрепко зацапала Магду за белый широкий рукав, Магда сейчас ее разорвет на части. Руди… Руди с иронией наблюдает за происходящим. А рядом с Руди стоит девочка, страшненькая, тощая, носатая, голубоглазая, лет восемнадцати, ей смешно и неудобно, а Руди чувствует себя королем — да нет, он просто сегодня добрый. Что происходит?
— Госпожа Ван Хален, — британская тетка не дает Магде вставить слово, — Вера, вот эта моя девочка, поет в рабочих клубах, перед сеансами синема, очень, очень хороша, поет с детства и…
Она что, эта сумасшедшая, хочет уговорить Магду — Магду! — дать кому угодно спеть, пусть и на репетиции, с самим Руди Вэлли и его бэндом, чтобы потом хвастаться перед подругами и вставлять соответствующую строчку в программки? Она с ума сошла, она не понимает, с кем сейчас имеет дело и что с ней будет?
Магда набирает воздуха в легкие, а я смотрю на девочку, и в моей голове что-то происходит.
То же, что было, когда я видела наяву этих страшных птиц, атакующих линкоры. То же, что виделось мне совсем недавно — багровые всполохи над серыми крышами какого-то китайского города, «не ездите в Шанхай, Верт, не ездите». И так еще несколько раз в моей жизни.
Я, оказывается, уже стою рядом с ними всеми, смотрю в лицо Руди Вэлли — он готов, раз репетиция, дать спеть со своим бэндом кому угодно — и беру Магду за свободную руку.
— Да пусть споет, — говорю ей я. — Ну, пару песенок. Ребята разомнутся, они сегодня добрые.
Тут мой голос начинает странно звенеть, и я повторяю:
— Магда. Магда, пусть она поет.
— Ну, — мрачно говорит Магда и шествует к стульям.
А девочка Вера остается одна с Руди Вэлли и ведь, кажется, не боится его, это же надо — не боится Руди Вэлли! — и о чем-то договаривается.
— Ребята, Faraway Places, — командует он и подмигивает Вере.
Я сижу рядом с Магдой, я думаю о том, что будет завтра. А вдруг тот человек, что мне нужен, не придет в последний момент. Хотя консул Кимура, как мне уже сказали, заявил, что прийти на карнавал — дело чести для каждого из видных японцев. А вдруг он вытащит свой револьвер — тут надо поговорить… наверное, с Тони. Это по его части. И не дать этому человеку уйти, сесть в какую-нибудь лодку…
А веселые ребята с трубами, тромбонами и всем прочим откровенно веселятся, наигрывая Faraway Places, а хрупкая Вера поет — как бы вполголоса, ну, понятно, надо распеться, — и поет то самое, что должна ощущать на ее месте каждая, оказавшись в странах, где над головой качаются пальмы:
Да, это хороший голосок, хотя немного странный. Но что не так?
Голос звучит все увереннее, и вдруг я чувствую, что со мной рядом происходит непонятное.
Магда, как старая охотничья собака, делает стойку — сидит абсолютно прямо, поля ее шляпы застыли неподвижно.
Магда встает. И кладет мне руку на плечо. Она сейчас оставит у меня там синяки своими когтями.
Что это — да ведь девочка поет без громкоговорителя? И без всякого труда? И еще как бы дирижирует бэндом?
Ребята, чьи инструменты смолкли, начинают болтать с ней, она робко… хотя совсем не так робко улыбается. И показывает что-то ладошкой на уровне своего пояса.
Руди высоко поднимает брови и тоже вытягивает руку ладонью вниз: что, вот так?
Вера поворачивается к нему, захлебываясь от счастливого смеха… боже ты мой, да в профиль ее вообще все равно что нет, один лишь нос совершенно несуразных размеров; тетушка, или мама, или бабушка — вот эта — плохо ее кормит? А Вера тем временем приседает и показывает что-то ладошкой у самого пола.
Руди с наигранным страхом качает головой, его парни издают несколько квакающих звуков, Руди щелкает пальцами. Что они играют?
Магда так и стоит. И мы с ней вместе слышим то, что происходит дальше. Без всякого громкоговорителя эта тростинка перекрывает медный бэнд, ее голос уверенно ведет очень медленный вальс:
Боже ты мой. Девочка, которая поет басом. Да еще каким!
И я опять вижу небо — синее, грозовое — и поблескивающие крыльями аэропланы, рядами, не страшные, бесконечно прекрасные. Над ними — кажется, из облаков — звучит вот этот голос.
Музыка прекращается. Руди и все прочие трясут Вере руку, кажется, они обмениваются адресами, к ним подходит гордо улыбающаяся мама или тетушка.
— Ты знала? — с подозрением бормочет мне Магда. Я яростно трясу головой.
— А, опять эти твои видения, — мрачно говорит она. — Чутье. Ну, знаешь что. А эти англичашки на что-то еще годятся. Не надо их списывать, в них что-то есть. Извини, конечно, ты замужем за одним из них. Если бы они все были как он… Но вот этот зяблик, знаешь ли…
Вера уже выпорхнула из дверей, помахав нам с Магдой рукой, а тетка в очередной раз пожимает руки Руди и прочим, они кричат ей вслед:
— Телеграфируйте нам, если соберетесь в Америку, госпожа Линн..