Мастер Чэнь — псевдоним вполне русского человека Дмитрия Косырева. Он опубликовал под ним пять романов и сборник рассказов, сейчас готовит к изданию новый роман, где действие будет происходить где угодно, только не в Азии. Дмитрий Косырев — востоковед, выпускник Института стран Азии и Африки при МГУ, в качестве журналиста и в иных качествах работал в Китае, Индии, странах Юго-Восточной Азии и продолжает навещать их с завидной регулярностью. Однако, как видно по этому рассказу, не так уж плохо знаком и с Европой.
1.0 — создание файла — Pretenders
— А когда мы вернемся, то все вместе пойдем искать дом предков, ты слышал? — грозно сказала Анна. — То есть послезавтра. Не может такого быть, чтобы никто его не знал. Что за секреты такие.
Дальше процедура развивалась по отработанной схеме. Они обычно это делают так: старшая, Анна, имеет дело со мной и представляет смету путешествия. Только необходимое. А именно, на метро от станции «Кавур» до «Терминатора», или, как его там, в общем — до вокзала. Оттуда на скоростном поезде до Флоренции и обратно. Скромный обед. Два музея (цены были вытащены из интернета накануне). Скромная чашка кофе. Умножить на два. В общем, под это все клянчатся деньги. Младшая, Настя, тем временем идет к маме Алисе и клянчит деньги у нее, но другие. На дополнительные удовольствия. Например, на ведьму, одетую в лоскуты, юную, с дерзким лицом, в черной профессиональной шляпе — я в данном случае говорю о том, что на самом деле было привезено двумя нашими девицами из Флоренции.
Мы с Алисой их поделили, вернее, это за нас сделала природа. Старшая, очень высокая, темноглазая и темноволосая — моя. Так странно, но я иногда смущаюсь, глядя на нее, мне кажется, что передо мной — зеркало, но неправильное. Таким бы я был, если бы родился женщиной — пугающе, до жути красивым. Но я не такой. А она… как же она хороша и сама этого не понимает.
Младшая же, Настя, в данный момент проходящая под ником «Ричард», — наоборот, совсем невысокая, светловолосая, с глазами цвета моря, с хрупким и нежным лицом — это же зеркало Алисы. («Не та Алиса, которая в Стране чудес, а лиса Алиса, которая с котом Базилио в Стране дураков», поясняла обычно она.)
А друг на друга эти наши с Алисой девицы вообще не похожи.
И всем хорошо.
Утром они долго собирались и уходили, делая вид, что двигаются на цыпочках и нас не будят. Но вот ухнула, хлопнула мощная дверь квартиры, и стало тихо.
Очень тихо.
И мы снова заснули, спали долго, зная, что в квартиру никто на свете не войдет и что нам очень нужно спать, спать и спать.
А потом я проснулся и потянулся к мобильному. Да нет же, он все это время был включен.
— Никто не позвонит, — сказала Алиса строгим и заботливым голосом. — И тебе этого не надо. У тебя и так все хорошо.
— Да, — согласился я.
— Ты в Риме, — напомнила она. — У самого Форума. На улице… как?
— Сант Агата деи Готи. Вместо «а» в слове «санта» ставится хвостик, — терпеливо напомнил я.
— Спасибо. Потрясающая улица. Слушай, ты ведь можешь меня тут оставить. Ты же не словил мой вирус. Я буду лежать, спать, читать. Мне не надо никуда идти. Я уже в центре Рима. Хочешь, пойди и купи себе хоть всего Паваротти. Ну, вот купи его. Ты наверняка знаешь где.
— Вниз, к кварталу с рыцарями и мостиком, пройдя под мостиком — к фонтанам Тревии, мимо фонтанов по узкой улице влево к большому стеклянному пассажу, там тоже влево, на втором этаже, — сообщил я.
— Так. И это называется — ты впервые в жизни в Риме. Потрясающе. Ты дашь когда-нибудь своей голове отдых? Потом, когда все снова будет хорошо, тебе все будут звонить. А сейчас Новый год.
— Он.
— Слушай, пойди в любой хороший отель. Спроси, где палаццо твоих предков. Найди его. Оно же где-то здесь, в этих переулках, все так говорили.
— И никто не знал точно.
— А ты узнаешь. На обратном пути принеси мне пиццу, ясно, откуда. И не спеши. Сделай себе хорошо. Ты заслужил.
Пауза.
— Ты из-за меня не поехал во Флоренцию. И мне даже не стыдно.
— К черту Флоренцию. Я уже в самом центре Рима и ничего не делаю. И не хочу.
— А ты понимаешь, что рискуешь в этот раз вообще не найти это палаццо? Ты же всю жизнь мечтал.
— Зато я спокойно посижу с тобой. Предки бы поняли. Они такие вещи отлично понимали.
Идея заказать себе не две комнаты в отеле, а квартиру оказалась гениальной. Потому что улица Агаты — чудо, это узкая щель, на дно которой не проникает солнце. Какого она века? А невозможно сказать. Крыши и деревянные ставни наверху — ну, допустим, начала двадцатого. Камень стен под штукатуркой — может быть, девятнадцатого. А те нижние камни, которых мы касались руками, возвращаясь после очередного похода по городу, — глыбы с прозеленью, наклонной стеной уходящие вверх, — а это могло быть что угодно. Фундаменты замков, возведенных друг против друга в молчаливом противостоянии? Да почти наверняка. И не средневековых. А более ранних.
Если пройти по булыжнику влево и снова влево, то там будет такая же наклонная стена, напротив нее тот самый квартал, с рыцарской лавкой (доспехи, мечи), двумя ресторанами, канцелярским магазинчиком… И дальше, через десять минут, у огрызка башни, ставшего музеем, возникал спуск на Форум с его падшими колоннами. Древнее места не бывает. Мы живем прямо над Форумом, просто его отсюда не видно. Мы на холме, а он — там, внизу.
Но еще лучше выйти из подъезда (по гулкой лестнице до громадных ворот, в которых калитка на улицу) и двинуться по скользкому булыжнику в противоположную сторону, вправо и вниз. По Агате. На площадь, где фонтанчик, церковь и целых четыре ресторана. Включая «Чикко ди грано». То есть «пшеничное зерно».
Это знаменитая на весь город пиццерия, с печью пятнадцатого века, и мы просто пытались перепробовать там все пиццы, которые есть в меню.
А дальше, от площади и фонтанчика, начиналась улица «Машаколизей». Потому что именно там из-за угла выскочил большой, очевидно, русский и находившийся в состоянии взволнованности потный дядя, изобразил руками мельницу и заорал на всю площадь:
— Маша! Там Колизей!
И он именно там и был, и есть, как перегородившая улицу вдалеке призрачная аппликация из сине-серой бумаги. Розовое золото январского солнца прорывается сквозь двойной ряд полукруглых арок, нелогично огромных даже на таком расстоянии.
— Послушайте, — сказал я человеку с лопатой, когда у Алисы пришло время обеда, и я двинулся, как обещал, к «Чикко». — Вы говорите, эта печь пятнадцатого века. При всем уважении — дом все же восемнадцатого, ну максимум конца семнадцатого…
— Дом? — удивился человек с лопатой. — Возможно. Но печка точно пятнадцатого. Вы что думаете, ее при перестройках дома кто-то бы тронул хоть пальцем?
Я улыбнулся теплому алому пламени среди почерневших кирпичей.
— А вот вы мне скажите, синьор, — проговорил он, поглядывая туда же, на мою пиццу на раскаленном камне, — вы, как говорят в Америке, человек шести футов?
— Понятия не имею, — отвечал я чуть раздраженно, — что такое фут. Один метр девяносто четыре сантиметра — это я точно знаю.
— Самый высокий наш клиент за последнее время, — удовлетворенно сказал он. — Оп-па. Готово. И девочки у вас очень красивые. Обе. И жена.
Единственное, чем оказалась плоха идея с квартирой в обычном доме вместо отеля, — тут не было гостиничного дежурного, который со стопроцентной гарантией нашел бы (позвонил, вычислил по карте) палаццо Колонна.
В квартире были только мы, а соседи знали, что палаццо где-то совсем рядом, но… В итоге начало создаваться впечатление, что таких палаццо в Риме минимум два. А то и три, в общем, они везде. И если знать историю рода, то ничего удивительного в этом нет.
Нашему семейству объясняли туда дорогу из самых разных точек города. И мы шли. Но что-то все время мешало. Кошак на спускавшейся к площади Венеции лестнице, которого следовало сфотографировать. Припадок голода и общие усилия по борьбе с ним. Алиса, которая схватила вирус еще дома, уничтожала его таблетками и проходила в день по два десятка километров вместе с нами.
— Болеть я буду дома, — упрямо сообщала нам она, — поскольку в Риме у нас всего-то…
Но когда дочери твердо сообщили, что хотят еще и во Флоренцию, и едут прямо завтра, она сдалась:
— Вот я и буду болеть дома. На Агате. Один день. Езжайте в свою Флоренцию, оставьте только еды. Мне будет хорошо.
Остался, вместо еды, я с обещанием добывать ее по первому сигналу.
— Значит, так, — сказала мне Анна за день до отъезда. — Еще раз и медленно, пожалуйста. Кардиналы из рода Колонна? Кондотьеры? Римские папы?
— А родство с Борджиа не хочешь, моя дорогая? А с римскими цезарями?
— А наследство когда берем?
— Ну, как ни странно, это возможно. Наследник титула жив, хотя сегодня это не принц, а всего лишь граф. Надо пойти к нему, принести документы. А дальше за дело возьмутся итальянские адвокаты. Допустим, лет через сто пятьдесят… максимум сто шестьдесят… формальности будут завершены. Они тут вот так работают.
— Ага, ну, ясно. А документы насчет нашей, российской ветви рода есть?
— Да сколько угодно. Вообще про Колонна — у Макиавелли. У Данте. Ну, а наша ветвь особая, она отсюда сбежала, и бежала, бежала… Возникли проблемы из-за альбигойцев, а поэтому — сначала на юг Франции, к будущим гугенотам, оттуда в Швецию, к протестантам, а из нее — к матушке Елизавете Петровне на военную службу. Никаких проблем у меня с документами. Все-таки самая известная семья в Риме. Да и в России не такая уж маленькая. С одной специфической генетической проблемой. По большей части рождались девочки.
— И это правильно. Ты бы, папашка, хоть меморандум составил, для потомства. А то хожу как последняя…
— Вот сейчас вернусь и составлю. Времени будет сколько угодно.
— И насчет самого интересного. Что там с Монтекки?
— А почему именно Монтекки? Это есть персонажи чисто мифические. Шекспировские. Не было таких семей, и дело было не в Вероне. Ну, да, кроме семьи Колонна в Риме была… то есть и остается… семья Сфорца. Честно говоря, всю жизнь, когда слышу имя «Сфорца», возникает странное чувство. Кровь бросается в голову. Вот так мы и воевали пару столетий. Из поколения в поколение. Превратили Рим в две крепости. Булыжную мостовую у нас на Агате видела? Может быть, там и убили Меркуцио и Тибальта.
— До сих пор валяются, — беспощадно сказала Настя, она же Ричард.
— Но, видишь ли, похоже, что такие семейки дрались тогда по всей Италии. Вот есть книга — «Джульетта» Энн Фортье, там говорится, что на самом деле все было в Сиенне. И до сего дня тайно продолжается. Это вообще-то детектив и боевик.
— Ричард, интернет — фас, Энн Фортье, будем тырить и читать, — распорядилась Анна. — Но если все-таки это было в Риме… Падре мио, но раз ты — Колонна, то ты чей потомок, Ромео или Джульетты?
— Ты самого главного никак не можешь понять, дорогая. Что значит — я чей потомок? Посмотри на себя в зеркало. Выбирай себе кого больше нравится — Монтекки или Капулетти. Они твои по крови. Ты хоть понимаешь, что это для тебя означает?
— Это значит — ответственность большая, — сообщила сестре Ричард. — За честь рода.
— И тебя это тоже касается, дорогая, — на всякий случай напомнил ей я.
— А ты не возникай насчет ответственности, — сказала сестре Анна. — Сейчас мы с тобой будем ответственно маму лечить. А то она с нами завтра во Флоренцию не поедет.
— Ну-ка вы двое, длинные, — предложила, подумав, младшая. — Лучше давайте так. Анна будет Монтекки, а я Капулетти. И мы будем друг друга троллить. Еще можно ролевую игру придумать — а если ребята помогут, я компьютерную игру напишу, не очень сложную. Называться будет «убить Тибальта».
— Ну, ты просто Сфорца какая-то, — не одобрила ее Анна.
Лечение мамы не помогло, и мы остались в Риме. За толстыми стенами средневекового дома было очень тихо. После пиццы мы поспали еще немного.
И телефон молчал — ну, не считая доклада из Флоренции о том, что все идет хорошо.
И он молчал и молчал.
— Слушай, — сказала, наконец, Алиса. — Ты это прекрати, а? Ты вот скажи, ты чего боишься? Деньги у нас есть. Сколько угодно денег. Мы же вот отправились в Рим. И еще сюда поедем. И куда угодно. Мы заработали. Хочешь купить себе эту настоящую шляпу «Борсалино»? Есть деньги. Дети уже почти большие. Мы вообще можем никогда не работать, и все будет хорошо. Более-менее.
— Да, — проговорил я. — Знаю. А тогда, если не работать, то это как — уже все? И еще. Почему в России как только что-то хорошее сделаешь, то обязательно кто-то придет и все испоганит, причем даже без пользы для себя?
— А, — споткнулась она. — Почему же только в России? Ну-ка, напомни мне. Что сделали в конце концов в Риме с этими твоими Колонна?
— Когда… А, тогда. Выгнали из города. Потому что их было слишком много, и слишком…
— Да-да. Потому что они были лучше всех. И выше всех. И ты тоже. У тебя же миллион талантов. Понял, да? И знаешь, что еще…
Это самое «еще» было просто великолепной новостью. Потому что Алиса вытащила градусник, сказала «хм».
Температура ушла. И она поняла, что через полчаса-час всерьез захочет есть. И никакой больше пиццы. Есть в этот раз надо по-настоящему. Хотя и в постели.
— Только скажи! Пармская ветчина! Три сорта ветчины! Лучший хлеб! Оливки! Я знаю где.
— А вот чего я вдруг захотела… Маленькую бутылочку очень хорошего вина. Не кьянти, а что-то из Пьемонта, сильное. Ага?
— И это знаю! За углом и наискосок от того самого мостика над головой!
И я легким шагом в незастегнутом пальто вышел на нежный январский холодок — градуса три в плюсе. Спустился вниз от Агаты, к тому самому кварталу, мимо которого мы всем семейством проходили минимум дважды в день, то есть утром из дома и вечером к дому.
Прошел под мостиком над головой — он изгибался на уровне второго этажа, по нему обитателям квартала можно было пройти в маленький парк, находившийся на холмике напротив, а на вершине холмика, над парком, — там какой-то очередной дворец.
Да, так вот — я прошел под мостиком, потом углубился в узкую улицу, а дальше шумят фонтаны Тревии, сладкая жизнь — она здесь, в одной из узких улочек, выходящих к фонтанам. Подносы с белыми сырами, плавающими в тягучем полупрозрачном рассоле. Окорока всех видов и вкусов. И настоящий хлеб, его надо поднести к лицу, даже поцеловать. А на пути обратно, в магазинчике почти у самой Агаты, — потрясающий мир, из которого я вышел с бутылочкой «Брикко Азили», нервного, пахнущего ночными цветами, мягкого, как черный бархат.
И вот там, в магазине…
И вот там мне пришло в голову спросить у продавца все о том же; может быть, потому, что в винных магазинах и не продавцы вовсе, а умные, многое знающие люди.
И я спросил его.
— Палаццо Колонна? — удивился он. — Конечно, знаю. Но это не то, что вы думаете, синьор. Это не совсем палаццо. В смысле не дом и не дворец. Это нечто другое.
И он вышел со мной на улицу, он начал водить по городскому пейзажу рукой:
— Вот что такое палаццо Колонна. Вот отсюда. И дотуда. И в глубину.
— Да, — сказал я, потрясенный. — Спасибо. Отличное вино. Еще раз спасибо.
Я сделал несколько шагов, держа в руках пакеты.
Это, конечно, не дом и не дворец.
Это квартал.
Примерно пятьсот на семьсот метров. Тот самый квартал. Одна его сторона — лавка с рыцарями, канцелярский магазин, ресторанчики. Другая — та, где мостик над головой, ведущий в маленький парк. Каждый день, каждый чертов день мы ходили здесь, обходя квартал моих предков то справа, то слева.
А на третьей и четвертой его стороне — громадные церкви с двойными башнями, фасады, фронтоны…
Ну конечно же это была крепость семьи Колонна — квартал, целый кусок города, где можно было закрыться и выдержать любую осаду. А потом части его выгрызались, в это место вставлялись дома поновее, становясь частью квартала, а еще прилеплялись новые украшения из каменного кружева.
Я шел по зернистому булыжнику вокруг палаццо. А что еще оставалось делать — идти; ну, может быть, зайти внутрь.
— Внутрь? — сказал продавец магазина с рыцарями. — Трудно. Вот туда. Но — карабиньери…
Конечно, «карабиньери». Там были громадные ворота чугунного кружева, полосатый шлагбаум, охранник в мундире (тот самый «карабиньеро»), а во дворе с пальмами — видимо, их штаб-квартира. Множество автомобилей с мигалками на крыше, люди при оружии.
И — среди пустоты двора — одинокая колонна за оградой.
Я стоял со своими пакетами и смотрел на нее. На буквы, опоясывавшие верхушку. Sempre… — прочее уходило полукругом за стройные грани.
— Синьор, — повернулся я к карабинеру на часах. — Вы знаете, что это за надпись?
— О, как это… Плохо английский. Жила великая семья. Ее… лозунг. Да, девиз.
— Прекрасно, но что он значит? Что это за слова?
— Sempre alto… Очень просто, это значит… Всегда…
Он приподнял руку с вытянутой ладошкой на уровне моей головы.
— Всегда… в смысле — быть высоким, синьор, выше всех. Всегда высоким.