— Второй, Второй, почему не отвечаете? — охрипшим от напряжения голосом запрашивал сержант Дремов.

Он знал, каких слов ждал сейчас от него начальник заставы, ощущал, как свое собственное, взвинченное состояние капитана, но не мог сообщить ничего обнадеживающего: тревожная группа будто исчезла куда-то. А без ее сведений застава, перекрывшая линию границы, шла по пути наиболее вероятного направления движения нарушителя как бы на ощупь, вслепую.

Дремов вновь и вновь приникал к микрофону, даже встряхивал рацию, напрасно греша на какой-нибудь отошедший контакт, шевелил в гнезде антенну. Но вопросы по-прежнему безответно летели в пустоту, гасли в тумане, сквозь который еще полчаса назад проступали лысые сумеречные высотки, обрамленные осенними тощими кустами, да чернели обманной глубиной мелкие устья распадков. Надо всем этим неподвижно висел плоский блин тусклого неба.

В низинах, цепляясь за кочки, слоями тянулись длинные полосы тумана, вязли в спутанной жухлой траве, как вязнет табачный дым в грубом ворсе солдатского шинельного сукна. Воздух шел от земли волнами, поднимаясь то теплом, то сыроватой ночной прохладой, потом выровнялся повсюду, и стало зябко. Нависла ночь — плотная, черная, непроглядная.

Пограничники едва шли — обессиленные, продрогшие. Под ногами прогибалась топь, сочилась дурманящей болотной жижей. Шершавые нити паутины-тенетника прилипали к лицу, вызывая неприятные ощущения. Капитан Лагунцов чувствовал, как в душе росло раздражение на холод, густую темень ночи, какую-то неопределенность поиска. Он обернулся к радисту, вновь спросил:

— Есть что от тревожной?

— Молчат, товарищ капитан, — с готовностью ответил сержант и в сердцах добавил: — Что там у них стряслось?

Лагунцов оборвал его на полуслове: с т р я с т и с ь  ничего не могло, здесь не захудалая артель… Но в душе не очень-то верил себе, потому что положение складывалось и впрямь невеселое: не только поиск неизвестного пока что не дал результатов, но и от группы Завьялова не было никаких данных. А ведь она первой должна была выйти на след нарушителя и начать преследование… Теоретически — так. Но на деле складывалось иначе.

С чего же все началось? Когда замполит Завьялов возглавил тревожную группу и вскоре сообщил с границы, что сигнализационная система повреждена, а на контрольно-следовой полосе обнаружены отпечатки, Лагунцов принял обычные в такой обстановке меры. По его расстановке сил и средств рано или поздно пограничники должны были взять нарушителя в тиски, деться ему некуда. Но район поиска сужался, стягиваясь к центру, а нарушитель по-прежнему оставался неуловимым.

Правда, после первого сообщения Завьялова кое-что о нем стало известно. Этот пришелец был кряжист и, по-видимому, силен. Обут в литые резиновые сапоги с мелким рубчиком на подошве — отпечаток на контрольно-следовой полосе по всей стопе был ровным, четким, подошвы и каблуки не стерты. При ходьбе слегка припадал на правую ногу. Но хромота эта, как уверял старший наряда, первым обнаруживший след, не природная, потому что рисунок постава ноги местами шел неодинаково, менялся. Пришелец, видно, был решительным, шел уверенно, без остановок, не петляя… Странным было то, как он мог не заметить, что на цепком деревце облепихи осталась узкая полоска мягкой непромокаемой ткани от его одежды. Лоскут обнаружил Фрам, опытный розыскной пес. Он взял горячий след, с километр безостановочно протащил своего вожатого Новоселова, но потом заюлил, описывая круги, каждый раз возвращаясь к дереву облепихи. Дальше след, ведущий в тыл, затерялся, и Завьялов принял решение идти по пути вероятного движения нарушителя. Других сообщений от тревожной группы не поступало.

Лагунцов со своей группой, заблокировав все входы и выходы из предполагаемого района нахождения нарушителя, прочесывал местность. То, что днем было таким привычным, исхоженным вдоль и поперек, в темноте будто изменило привычный облик, выросло в размерах: кочки с мягкой подстилкой травы казались каменными, и ноги с них не соскальзывали, а срывались, больно отдавая в суставах; прутья облепихи, по-осеннему густо усыпанные переспелыми ягодами, царапали до крови, норовили попасть в глаза; плотной стеной высился какой-то неодолимый кустарник в пене мелких сиренево-лиловых цветов. Луч фонаря, неожиданно резкий в безлунном ночном пространстве, высвечивал серебро налипшей на ветки паутины, искрился в голубоватых тяжелых каплях, при малейшем движении обрывавшихся вниз.

Но не радовала Лагунцова эта красота; отвлеченно, как факт, фиксировалась в сознании паутина, по приметам сулившая долгую теплую осень. Не подбадривало и то, что ночь все-таки шла на убыль, что часа через три могло проклюнуться позднее осеннее солнце… Капитан знал: ребята устали и не меньше его переживают неудачу.

Неожиданно упал Миша Пресняк, шофер. Лагунцов наклонился к нему, помог встать, и простое это физическое усилие на миг вернуло ему привычные ощущения, вытеснив ненужные раздражение и злость.

— Держись, Миша… надо держаться… Ногу не подвернул?

— За кочку зацепился… — смущенно улыбнулся Пресняк. — Понатыкано их тут…

— Да уж на каждую ног не хватит.

— А что, товарищ капитан, — доверяясь теплому участию Лагунцова, понизил голос Пресняк, — дружинники тоже молчат?

— Пока молчат…

Командиру добровольной народной дружины позвонили тотчас, едва на заставу поступило сообщение о нарушении границы. Взаимодействие было отработано четко, и вскоре дружинники выехали по тревоге на машинах сельхозтехники, перекрыли тыловые дороги, ведущие в город. За них Лагунцов мог быть абсолютно спокойным: не подведут…

Миновали изрезанный неровностями распадок. По дну его неясно белели глубокие железобетонные кольца колодцев водопровода, и Лагунцов с надеждой передал по цепи: что там? Ответ пришел незамедлительно: колодцы осмотрены, все чисто.

«Не мог же он провалиться сквозь землю!» — раздраженно подумал капитан.

И вдруг у него возникла мысль — не Завьялов ли дал здесь промашку? А что? Ведь тот еще не в совершенстве знает участок заставы и вполне мог что-то упустить, не предусмотреть…

Завьялов поначалу был странным, непонятным для Лагунцова человеком.

Прибыл он на заставу в конце лета. Сентябрь еще одаривал поздним теплом, не дождило, но жгучие, как в предзимье, ночи подсказывали: холода близки. Утихла на озере за камышами хлопотная жизнь поднявшихся на крыло лебедей, а в прозрачном небе тянулись, плетя невидимый невод, плотные птичьи стаи.

В этом устоявшемся осеннем воздухе издалека была видна приближающаяся к заставе круглая точка, курящаяся пылью, и Лагунцов долго смотрел, как она вырастала, приобретала угловатость и цвет заставского газика.

Завьялов выбрался из газика, глубоко вдохнул островатый, почти без запахов воздух. Представился начальнику заставы, глядя на него темными, по-мальчишески сияющими глазами, в которых ясно читались и доверие и доброта.

— Как говорится, товарищ капитан, принимайте в свою семью, — пробасил простодушно и слегка развел руками, дескать, ничего не попишешь…

«Спешу и падаю от волнения, — едва не сказал вслух Лагунцов, и вся его легкая, поджарая фигурка словно подобралась: Лагунцов чувствовал, как напряглись, окаменели мышцы. — А с чем ты пришел к нам?» — ревниво ощупывая глазами замполита, прикидывал капитан.

— Надеюсь, с желанием ехали сюда? — как можно мягче спросил прибывшего, но все равно вопрос прозвучал въедливо, и замполит, конечно, уловил в тоне начальника заставы настороженность, непонятный пока что вызов.

— Мы, Анатолий Григорьевич, люди с вами военные и службу себе не выбираем. Раз приехал, значит, так надо было.

На щеках замполита румянец горел праздничным кумачом, и налившийся этот цвет совсем скрыл очертания скул, сделал лицо замполита гладким.

— Может, и так. — Лагунцов неловко помялся, взял за околыш фуражку. — Ну, что в отряде? Что говорят о моей заставе?

Тягостной показалась Завьялову их первая встреча. Не зная причин такого недружелюбия, он скупо обронил:

— Ничего особенного. Застава как застава…

— Слева топь, справа топь, снизу земля, сверху небо. Ну а мы как раз посередине, — сглаживая возникшую неловкость, попробовал отшутиться Лагунцов: понравилось, что замполит не вспылил, значит, умеет сдерживаться.

Завьялов шутки не принял, будто не слышал.

Лагунцов, так и не дождавшись ответного слова, неопределенно повел рукой — не то приглашая, не то вынужденно принимая приезд нового офицера.

Подняв глаза к солнцу, Завьялов сощурился и размягченно, словно самому себе, сказал:

— Теплынь-то какая… И загорать можно…

— Загорать не приходится, — с явным превосходством знания местных условий отозвался Лагунцов. — Рад вашему приезду, очень рад… — добавил через силу. — Располагайтесь, как говорят, милости просим. С народом нашим знакомьтесь. Жена с вами, вижу, не приехала.

Завьялов подтвердил: не приехала. Лагунцов спросил с какой-то важностью в голосе:

— Как звать-величать ее?

Завьялов просто назвал:

— Наталья. — Потом поправился: — Наталья Савельевна. Скоро приедет.

— Понятно… — Лагунцов одобрительно кивнул. — Ну, замполит, для начала желаю… и все такое прочее. Мне на службу. — И он, не оглядываясь, зашагал к казарме.

Шел и думал: откуда вдруг в нем эта неприязнь к новому человеку, с которым и словом-то по-настоящему обмолвиться не успел?

«Еще, чего доброго, решит: начальник заставы — молчун…» — ворохнулась неприятная мысль. И тут же улеглась. С запоздалым удовольствием Лагунцов вспоминал рукопожатие замполита: крепок, ухватист, силен, даром что на лицо юноша. Да, сделал вывод, пожалуй, такому все будет даваться легко, все будет по силам…

Лагунцов уважал сильных, наверно, потому, что сам был далеко не атлетом. На дистанции, правда, он бы мало кому уступил… Только бегать взапуски с новым замполитом он не собирался. Сам он всегда воспринимал службу так: трудно, но одолимо. А вот новому замполиту, мнилось, заботы Лагунцова — орешки…

Вечером того же дня ненадолго забежал домой.

— К нам… замполит… новый… — отхлебывая воду прямо из чайника, сообщил раздельно.

— Да уж познакомились, — засмеялась Лена. — В дверях столкнулись, разойтись не могли.

Лагунцову это известие не очень пришлось по душе, но он промолчал.

— Столкнулись и стоим, как Добчинский с Бобчинским, приглашаем друг друга пройти первым, — смеясь продолжила Лена.

Лагунцов не поддержал ее смех, и Лена прижала ладони к щекам, будто стерла улыбку. Осторожно, чтобы ненароком не обидеть мужа, который не переносил, когда вмешивались в его служебные дела, произнесла:

— А в общем-то вы не пара… Завьялов и Лагунцов — Манчестер и Ливерпуль.

Лагунцов тогда спросил Лену — почему это Манчестер и Ливерпуль, а она ответила:

— Так. Одно время мелодия такая по телевидению в программе «Время» звучала, когда погоду передавали. Ох, чует мое сердце, будет тебе с этим замполитом «погода»… Но говорить он умеет, не отнимешь…

Была в словах замполита какая-то притягательная сила. Лагунцов после убеждался в этом не раз. Только взялся Завьялов за дело не с того бока. Сначала убеждал Лагунцова оформить уголок боевой славы: дескать, в отряде настоящий музей создан, а мы что, рыжие? Взялись с Пресняком — шофером и заставским художником, оформили. Можно было сделать перерыв, работа и впрямь отняла много времени и сил, но Завьялов, как бы по обязанности побывав на обоих флангах участка заставы, подступился к Лагунцову с новой идеей — завести на каждого пограничника индивидуальный листок-характеристику, якобы облегчающий воспитательную работу. Тот же Пресняк целую неделю разлиновывал большие листы бумаги на многочисленные графы, хотя, откровенно, Лагунцов и сомневался, что все положительные и отрицательные качества солдат отразили наивные школярские плюсы и минусы, больше похожие на игру «морской бой», чем на серьезное, нужное дело.

«А что дальше? — покуда не вмешиваясь в планы Завьялова, предполагал Лагунцов и по-своему решал: — Пора бы замполиту быть поближе к службе».

Многое для Лагунцова было неясным и неразгаданным в характере замполита: если Завьялов рассказывал о чем-нибудь — заслушаешься; в отношениях с солдатами как будто прост. А вот тяги особой пощупать границу своими руками Лагунцов в замполите пока что не разглядел. Оттого он ревниво и переживал именно эту черту характера замполита, словно она и только она могла служить единственной мерой всех достоинств и недостатков Завьялова.

Лагунцов знал: придет день, когда замполит сам, без подсказки и понуканий, попросится на границу. Не век же им, в самом деле, идти параллельными курсами, как двум кораблям в открытом море! Застава — хочешь ты этого или не хочешь — сближает даже самых неподходящих в иных условиях друг другу, самых разных людей. Пересекутся их пути-дороженьки, придет день!

И такой день пришел. Когда с границы поступил сигнал, Завьялов утвердительно, будто заранее знал ответ, попросил:

— Товарищ капитан, разрешите пойти с тревожной!..

Не мог ему отказать Лагунцов, не мог, и все тут, хотя, откровенно признавался себе, не очень-то охотно дал «добро» возглавить тревожную. Но рассуждать, прикидывать все «за» и «против» тоже было некогда — время не ждало…

В окна канцелярии вливалось расплавленное золото дня, тень от оконного переплета решеткой кроссворда лежала на столе. Откинувшись на спинку стула, Лагунцов отдыхал: сказывалось напряжение минувшей ночи. Завьялов, сидевший рядом, напротив, выглядел бодрым, и на его безмятежном лице бродила сияющая, мечтательная улыбка…

— Ну, что ты обо всем этом думаешь? — освобождаясь от дремотного плена, наконец спросил Лагунцов и выпрямился.

Завьялов небрежно сдвинул на край стола горку конспектов и неожиданно рассмеялся:

— Цирк! Честное слово — цирк! Знаешь, когда мы обнаружили нарушителя, я словно голову потерял: мчался, не разбирая дороги, как мальчик. А ведь я же человек солидный, верно? Вот потому и говорю: ну куда годится этот цирк?

Смеялся замполит густо, свежо, с удовольствием. Когда выпрямлялся, чтобы вобрать в себя побольше воздуха, китель разглаживался на груди, пуговичные петли съезжали влево.

Лагунцов прикусил губы. Беззаботные, восторженные слова замполита вызывали в нем свои эмоции. «Солидный человек, — иронично повторил он вслед за старшим лейтенантом. — М-да, забрало тебя, замполит, и впрямь как мальчишку… Благодари судьбу, тебе нарушитель на первый раз безоружный попался, а то всадил бы пулю в лоб. Мог бы и в самом деле голову потерять, юнец».

А Завьялов между тем вышел из-за стола, и в канцелярии, наполненной его басом, стало как будто теснее.

— Знаешь, о чем я думаю? — небрежно, больше для самого себя, чем для Лагунцова, обронил Завьялов.

— Не знаю, скажи… — усмехнулся капитан.

Но замполит или не заметил его иронии или просто не обратил на нее внимания — продолжал:

— У меня, видать, все-таки объявился, прорезался дар вылавливать нарушителей, нюх, что ли, на это дело…

— Нюх? — Лагунцов поднял брови. — Прорезался? Это что, вроде молочного зуба? То не было такого дара, а то вдруг прорезался? — откровенно язвил Лагунцов. — Не контачит.

— Точно! Не было, не было, да вдруг объявилось. Ведь, как говорит диалектика, все течет и изменяется в лучшую сторону… — по инерции продолжал замполит, хотя по откровенной насмешке Лагунцова вдруг понял и преувеличенность своих эмоций, и избыток, явную фальшь слов, и какую-то сумбурность своего откровения — неожиданного, наверняка не нужного никому…

— Какой штиль! А слог!.. — не утерпел капитан. Хотелось осадить розовощекого замполита, но против воли и сам впал в учительский тон. — М-да… А знаешь, что говорил старик Вольтер в ответ на пылкие речи? «Все это хорошо сказано, мой друг, но надо возделывать свой сад». Да, свой сад! — Лагунцов посмотрел за окно, где вдоль металлических ворот, не обращая внимания на мерно вышагивающего часового, бочком скакал толстый нахохлившийся воробей. — У каждого живого существа свой интерес на земле, свое дело. А мы, люди, не воробьи, у которых и забот-то — свить гнездо, выкормить птенцов да благополучно перезимовать. Да, не воробьи, — повторил Лагунцов, с интересом наблюдая, как серый подвижный комочек юркнул в подворотню и скрылся из виду. — Нам свое дело надо ставить прочно, по науке, чтобы не ждать случайных успехов.

Упомянув про случайный успех, Лагунцов недовольно нахмурился: последнее можно отнести и к нему. Ведь не Завьялов, а он, Лагунцов, не заложил наряда там, где он оказался всего нужнее!..

Завьялов то ли не заметил оговорки начальника заставы, то ли умышленно смолчал, щадя его самолюбие.

— Странный этот нарушитель, — вновь возвращаясь к ночному эпизоду, продолжил замполит. — Ни документов при нем, ни оружия, ни приличной одежды. Может, где спрятал?

Лагунцов на это заулыбался, скрывая за улыбкой неловкость собственной промашки.

— Ты же его поймал, тебе и знать, где оно, оружие… А впрочем, ничего странного. Обыкновенная хитрость, не больше. Если поймают — попробует отговориться. Зато поди теперь уличи его хоть в чем-нибудь: он чист, криминала нет. Ну придумает, что наведался к нам из любопытства — древних памятников, дескать, здесь много… Кто его сюда направлял, наверняка позаботился и о «легенде». Внешне-то и впрямь безобидно: человеку захотелось взглянуть на развалины прошлых эпох — что здесь особенного? А на деле?..

Завьялов молча слушал капитана.

— Будь моя власть, — постучал Лагунцов пальцами по столу, — я бы этих любителей прошлого… ну, сам знаешь, — закончил жестко и зло.

Один такой, как говорит Лагунцов, «древний поминальник» Завьялов однажды приметил среди обметанной лишайной плесенью рощи. Солнце туда почти не проникало, от влаги, нездоровой сырости «поминальник» тоже как бы взялся плесенью, обомшел. Тоскливое это было зрелище, и не понять, о чем свидетельствовало, напоминало из глубины времени несуразное трехгранное сооружение?.. Поодаль от него, отгородившись рекой, торчал из земли мрачный коричневый остов какого-то бывшего замка, и Завьялов, подхватив мысль капитана о памятниках, рассказал, что ради любопытства, еще когда был в отряде, съездил туда однажды, но — вот ведь в чем фокус! — остался равнодушным к древним руинам. Не восхитила его ни мутноватая спокойная река, подковкой огибавшая полуостров с остатками замка, ни сизая прозелень холодных камней бывшего религиозного храма с замурованным, сводчатым входом и проваленной от стены до стены крышей, ни тяжеловесная готика величественных останков… Завьялов не скупился на подробности, и Лагунцов, отложив журнал, в котором принялся расписывать суточный наряд на охрану границы, следовал маршрутом памяти замполита, словно и впрямь ступал по щербатым камням истории, которые не шевельнули в душе Завьялова ничего, кроме любопытства.

Слушая пространные рассуждения Завьялова, Лагунцов мысленно спрашивал себя, почему бы замполиту не проявить свое богатое, прямо-таки неуемное воображение в делах границы, а не в отвлеченных картинах? Странное дело, рассуждал про себя Лагунцов, отчего это лично его не волнует ни, скажем, толщина снежного покрова на Эльбрусе, ни секрет загадочного вещества мумиё, ни прочие, быть может, сами по себе и интересные вещи? Что ему до того, как природа вырабатывает из камня горные слезы — чудесный бальзам мумиё? Что ему до того, лежит ли снег на Эльбрусе или уже начал таять, все круша на пути своими ожившими водами? Просто у него всегда были свои интересы в жизни — жизни, которая немыслима, непостижима без границы, без ее скупого ритма, уловить который на слух ох как не просто!..

Думая так, он уже не мог не смотреть на себя как на человека, посланного Завьялову самой судьбой, и в этот момент чистосердечно считал себя просто обязанным помочь Завьялову, обязанным перед совестью своей и его.

— Ты бы, Николай, о себе все-таки подумал… — поддавшись обаянию откровения, испытывая странное наслаждение от возможности протянуть руку помощи замполиту, сказал Лагунцов. — Спросил бы, если что не знаешь, я же рядом…

— Ты о чем? — насторожился Завьялов, будто с размаху налетел на пень.

— Ну, хотя бы о наряде… — продолжил Лагунцов, не поняв истинной сути вопроса. — На прошлой неделе — помнишь, когда я выезжал в отряд, а ты за меня остался? — куда ты ребят поставил? Не знаешь? А я знаю — у Белого камня. А зачем? Какая необходимость ставить заслон возле Белого камня?

— Ах, это… — Завьялов пожал плечами. — На будущее учту. А спрашивать других… — Он замялся. — Когда я окажусь один на один с нарушителем, что прикажешь делать — ждать твоего совета? Нет уж, уволь: игра «спрашивайте — отвечаем» не по мне, почему-то душа ее не принимает.

— Но ведь ты, согласись, еще не все здесь постиг, а на первых порах у кого и чего не бывает? Спишется по молодости лет…

Завьялов едва не ругнулся: только жалости ему и не хватало! Да ведь не на подмоченных же дрожжах заведен, замешан его характер, как Лагунцов не возьмет в толк такую простую вещь! Будто Завьялов служит первый день!.. Стараясь не обращать внимания на попытку Лагунцова как-то пригасить, сгладить больной для него вопрос, с трудом уняв в себе поднявшуюся вдруг волну раздражения, замполит упрямо сказал:

— Вот ты предлагаешь мне свои услуги. Спасибо. Но я хочу сам все видеть и знать, своими руками перещупать: какова она, жизнь на границе… Извини за откровенность, но много ли я постигну с твоей подсказкой? Опекуны мне не нужны. Мои предшественники в войну свой авторитет в бою добывали.

— Да, но между твоими предшественниками и тобой пока что существует разница, — вовсе уже не думая о милосердии, а лишь удивляясь упрямству Завьялова, возразил Лагунцов. — Это, если сравнить, на пропасть похоже.

— Верно, — живо откликнулся Завьялов, — разница существует. И насчет пропасти, может, ты и прав… Но ее нужно либо преодолеть, либо в нее свалиться. В обход не годится, в обход — себя обманывать…

«Как он, в сущности, еще неискушен и наивен», — сравнивая собственный жизненный опыт с завьяловским и ни секунды не сомневаясь в превосходстве своего, заключил Лагунцов.

Не знал он, что вскоре иной стороной повернется к нему судьба замполита, что переплетутся с ней, станут частью одной истории такие разные судьбы и сержанта Дремова, и солдата Олейникова, в детстве прозванного Огарочком, и его самого, начальника заставы капитана Лагунцова…

Вскоре после памятной ночи Лагунцов поднял заставу по тревоге — не так давно на границу прибыло из отряда молодое пополнение, капитан лично знакомил их с границей и теперь надеялся с помощью интенсивных занятий и учебных тревог как можно быстрее и лучше подготовить людей к самостоятельной службе.

По сигналу с границы старшина Пулатов возглавил тревожную группу, а Лагунцов с заслоном, наполовину состоявшем из молодых, двинулся к рубежу упреждения. Завьялов остался на заставе и поддерживал с ними связь.

Завесой стоял туман, влажность была сверх всякой меры.

— Хоть рубашки стирай, — шепотом сказал рядовой Олейников, впервые поднявшийся по ночной тревоге.

Необычная обстановка, обманчивые в темноте контуры предметов — все, что поначалу вызывало в нем восторг, улеглось в ожидании новых ощущений.

Лагунцов по-своему воспринял реплику солдата: смотри-ка ты, освоился! Уже и шуточки шутит… Вслух же помимо воли высказал:

— Хорошо, когда рубашки стирают со смехом, а не со слезами.

— А мне, товарищ капитан, плакать нечем, я воды мало пью, — тоненько хохотнул солдат.

— Разговоры! — нестрого обрезал его Лагунцов.

Олейников держался, как и приказал капитан, по левую руку Лагунцова. Остальные солдаты чередовались со старослужащими, у которых помимо оружия были и следовые фонари, и сигнальные пистолеты, и рации, и прочие атрибуты пограничной экипировки. Команды не отдавались по двум причинам: чтобы не слышал «нарушитель», пробирающийся в наш тыл, и еще потому, что отдавать их, когда солдаты прочесывают район развернутой цепью и пока что не предполагается других перестроений, так же нелепо, как предлагать сидящему стул…

Лагунцов намеренно изменил тактику заслона, предпочтя скрытной засаде энергичное движение навстречу «врагу». Иногда Лагунцов оглядывался, не отставал ли Олейников. Но тот неизменно скользил в трех шагах от него по левую руку, словно привязанный.

«Хорошо держится. — Капитан мельком взглянул на солдата. — А в тот раз как он лихо… Чудной!..»

Лагунцов припомнил, как шесть лет назад этот дом-утюг поразил его своим мощным, сложенным из грубо обтесанных камней фундаментом, узкими окнами на высоком первом этаже, даже пучком огненно-красной герани, мелькнувшей при небыстрой езде в каком-то проеме, на подоконнике. На фронтоне дома-утюга угадывалась некогда богатая геральдика и дата с тысяча восемьсот «отколотым» годом. Лагунцов, стараясь разглядеть на щите расплывчатые витиеватые цифры, почувствовал, что от дома тянуло холодом, как из подвала.

— Крепость, — сказал тогда Лагунцову офицер штаба.

— С амбразурами? — не удержался от вопроса Лагунцов.

— Ишь, чего захотел, — улыбнулся офицер. — Ты отныне будешь тут хозяином, вот и создавай свою амбразуру…

Через день старшина Пулатов водил Лагунцова по дому, обстоятельно знакомил нового начальника заставы с внутренним убранством старинных помещений. Многочисленные кладовые, арочные галереи, сумрачные холлы с остатками фиолетовых изразцов, закутки и закуточки… Лагунцов, не находивший острой необходимости сию минуту заниматься этой немыслимой архитектурой, в какой-то момент не выдержал, взмолился: «Старшина!..» Пулатов так взглянул на него, что Лагунцов скороговоркой бросил: «Ясно, ясно», — и продолжал безропотно осматривать дом.

За то время, пока старшина «передавал» заставу новому начальнику (прежний, как объяснили в штабе, получил перевод, но незадолго до отъезда попал в госпиталь с аппендицитом), Лагунцов твердо уверовал в серьезный, обстоятельный, деловой тон Пулатова. Поэтому немало удивился, когда старшина, выйдя из комнаты, где раздавался чей-то радостный, срывающийся на писк, шепот, будто засветился изнутри.

— Мои, — кивнув на дверь, пояснил Пулатов. — Жена, детишки.

Затем Пулатов толкнулся в пустующую боковушку с такой же, как и везде, коричневой толстой дверью, гостеприимно и широко провел открытой ладонью над порогом, указывая вовнутрь комнаты: дескать, прошу, проходите и располагайтесь…

«Ну и жилье! — присвистнул Лагунцов. — Ноев ковчег, каменный шалаш с окном в неведомый мир».

Удивился, что еще доставало сил шутить, иронизировать. Но так было легче воспринимать свое, не очень-то веселое положение. Сквозь бойницу окна он посмотрел на крышу соседнего дома в густом частоколе телевизионных антенн и скорее почувствовал, чем увидел, как у старшины собрались в тугую складку припухлые губы.

— В том доме тоже есть свободное жилье, но там меньше удобств. Квартира, — принялся перечислять старшина, — площадь шестнадцать и две десятых метра, печь на дровах, это — на улице…

— Ладно, старшина! — махнул рукой Лагунцов. — Не до выбора. Поживу пока на заставе. Архитектура… Вот назавтра приведу сюда пяток добровольцев из бывших строителей, — вдруг пообещал он, — прорублю окно в полстены, тогда и перееду. Как, старшина, годится?

«С таким начальником можно жить, не капризный», — с удовольствием отметил Пулатов. Весело гмыкнув, он притянул к себе тяжелую дверь, щелкнул ключом и сошел следом за Лагунцовым по толстым лестничным половицам.

На улице занимался бледный солнечный день, и ветер уводил за черепичные крыши отрепья туч. Лагунцов проследил взглядом это унылое движение, оглянулся. Приграничный городок просыпался. Где-то вдалеке с подвывами прошла машина, рассыпая глухой оловянный звон не то пустых молочных фляг, не то еще чего-то пустотелого, тарного. Лагунцов на слух определил: машина марки ГАЗ-69, видимо, не в очень заботливых руках, потому что мотор работал с перебоями… Вот потянуло запахом белого печеного хлеба, выдавая близкое присутствие хлебопекарни. Проехала на велосипеде женщина неопределенных лет — то ли старуха, то ли одетая по-старушечьи неброско и темно, посмотрела в сторону пограничников и умчалась, нажимая на педали. Бежали друг за дружкой два потрепанных кобеля, на ходу выискивая съестное. Белые дымы ввинчивались в небо, и казалось, не будь этих подпорок, небо рухнуло бы на крыши. Словом, приграничный городок оживал, втягивался в дневные заботы.

— Вот история, а? — Лагунцов повернулся к терпеливо ожидавшему Пулатову. — Жена вызова ждет, а о чем я ей сообщу? Что живу в особняке с цветочным газоном? Смешно! Вот, ангидрид твою перекись марганца. Не удивляйся, старшина, это я так ругаюсь. Душе вроде легче. После училища я в других краях службу начал, сразу привык к удобной квартире, а тут…

— Так ребята мигом все заштопают, — облизнув губы и складывая ладони крестом, почти весело заключил старшина. — В комнате глянец навести плевое дело, чего там…

— Да уж как-нибудь и сам не без рук, топор с лопатой не перепутаю, — заверил Лагунцов, на что Пулатов с удовольствием рассмеялся.

Лагунцов тотчас почему-то решил, что у старшины двое детей, непременно девочки, и непременно толстушки. Как-то не вязалось, не шло ему такое понятие — сын…

Прошло несколько дней, но Лагунцов толком так и не узнал, кто же у старшины — мальчики или девочки? Да и некогда было спрашивать, потому что сразу же начал действовать с быстротой освободившейся пружины, и, понятно, хлынуло на него все разом: дела, служба, рекогносцировка местности, инструктажи, списки личного состава, штатное оружие, запчасти к стоящему на приколе трактору, солярка…

Тесно было в старом доме, где размещалась застава. Котельную с двумя прожорливыми котлами и ту загнали в подвал, и кочегар выходил оттуда на свет, словно из преисподней. А если пожар? Перед кем оправдываться, что нет у тебя свободного помещения? Позвонил в горсовет и попросил использовать для нужд заставы соседнюю башню. Сам он уже побывал там, примерился к ней.

— Последние десять лет башней не пользовались ни разу, — добавил он в заключение. — Так объяснил мне Пулатов.

— Это кто, искусствовед? — озадаченно спросили из горсовета.

— Мой старшина, — учтиво, но в то же время и с гордостью поправил Лагунцов. — А уж он в этом толк знает, даром у него ничего не пропадает. Наверно, кое-кто и считает башню картинкой, — сказал он на всякий случай, — но у нас не бывает туристов. К тому же я прошу ее не для украшения. Кому, скажите, нужен красивый пень на дороге? А мне некуда ссыпать на зиму картошку…

На другом конце провода озадаченно переспросили: что подразумевается под картошкой? Лагунцов едва не рассмеялся — так понимающе прозвучал вопрос, словно капитан и впрямь зашифровал своей картошкой боевую технику или боеприпасы.

Излишний напор тоже был ни к чему, он мог привести к обратному результату, и Лагунцов, выдержав для приличия короткую паузу, пояснил про картошку. Раньше, на первой своей заставе, часть урожая картошки Лагунцов с солдатами закапывал в землю. Обыкновенно закапывал в обыкновенную землю, как это всегда делают рачительные хозяева в деревнях. Заранее сколачивали ящики, в земле рыли яму и ссыпали. Часть урожая — в хранилище, а часть — в яму. Польет землю дождь, укроет снег, а к маю выроешь — чудо, а не картошка, будто только что с поля: ни ростка нет на ней, ни вмятинки, сочная, пахнет степью…

Старшина Пулатов, поначалу внимательно вбиравший в себя рассказ Лагунцова, без дипломатии подвел итог: здесь не зароешь. Топь. Снег изредка упадет, и то слой тоньше простыни. Но рассказ старшины не возымел своего действия — Лагунцов уже закончил телефонный разговор и положил трубку.

Башню заставе отдали — просят люди, значит, надо. Самого пригласили зайти, как выкроится свободное время. Время не выкраивалось до тех пор, пока начальник отряда Виктор Петрович Суриков, возвращаясь с соседнего участка границы, не завернул к нему на заставу и не сказал вслед за приветствием:

— Похоже, вписались в местные условия? С обеспечения тыла начали, с картошки. Правильная линия, а?

Вскоре начальник отряда уехал, и Лагунцов решил, что самое время съездить в горсовет, хотя заботы связали его по рукам и ногам, не оставляя свободной минуты, чтобы оглянуться, просто отдохнуть за письмом к жене Леночке, недавно защитившей диплом и гостившей у родственников на Урале…

Когда его машина остановилась на площади перед горсоветом, то Лагунцов, не выходя из нее, с минуту молча рассматривал это современное здание из стекла и бетона, с сияющей табличкой у входа. Он мысленно прокладывал, как радиус от центра круга, тропочку к тому, что ждало его за незнакомыми стенами, прикидывал, что скажет там, чем будет рапортовать, и, пожалуй, впервые твердо, убежденно подумал: нет, не гость он тут, а хозяин. Хозяин потому, что отныне он в ответе за жизнь заставы. За людей. За свой участок границы.

Из-под зеленого газика торчали наружу только подошвы сапог с ободочками желтых гвоздей да слышались тугие завертки гаечного ключа, клацающего по металлу. Оленька подошла поближе, наклоняя головку, присела почти до земли, но никого не признала. Спросила невидимого солдата:

— А ты чего туда забрался? Тебе, что, Лагунцов приказал?

Шофер, Миша Пресняк, сдвинул ноги в сторону, посмотрел из темноты на дочку начальника заставы, улыбнулся:

— Нет, Лагунцов не приказывал. Я сам. Лошадка вот моя расковалась. Надо подковать, а то далеко на ней не ускачешь.

Оленька с сомнением хмыкнула, подождала, пока Пресняк довернул последний болт и выбрался наружу.

Была она в голубеньком клетчатом пальто, желтой вязаной шапочке с помпоном, от холода то и дело шмыгала носиком.

Миша Пресняк протянул к ней испачканные соляркой руки, широко растопырил пальцы.

— Дай-ка я тебе нос закрашу, а то отмерзнет, чем будешь дышать?

Оленька прикрыла нос варежкой, замотала головой — помпон на длинном витом шнуре перекатывался у нее с плеча на плечо, словно юркий цыпленок. Пресняк засмеялся, сухо-насухо вытер руки ветошью, сказал:

— Зима скоро, Оленька. Жалко лета?

— Жалко, — согласилась Оля. — Летом солнышко и тепло.

— А хочешь, я отыщу для тебя лето? Хочешь?

Пресняк оглянулся на окна канцелярии, как бы покрытые мутной слюдой, но ни начальника заставы Лагунцова, ни замполита за ними не разглядел. Отворотил гладкий голыш у чисто подметенной дорожки, извлек из ямки бледно-зеленый росток, протянул травинку Оле.

— И солнышко можно попросить, чтобы выглянуло. Только очень-очень попросить.

Оля запрокинула голову, постояла так, пока не занемела шея, но солнце ниоткуда не показалось. Небо по-прежнему было серым, словно его заштриховали простым карандашом, и жидкий дымок из кухонной трубы над казармой даже отдаленно не напоминал летние веселые облачка, перебегавшие от одного края неба к другому.

Лето ей запомнилось по одному дню.

Оля еще спала, когда отец ушел на службу… В душной канцелярии нечем было дышать, воздух стоял, не колеблясь. Лагунцов распахнул окно.

Стояла удивительная тишина. Слышно было, как басом, словно тяжеловесный бомбардировщик, гудел шмель, карабкался по металлической сетке на дверях солдатской кухни, откуда вытягивало на улицу сладкий запах компота из сухофруктов. За штакетным забором, заглушая въедливый, далеко разносящийся визг циркулярной пилы в рабочем поселке, пиликали свою скрипучую песню кузнечики. Издалека, от леса, доносило редкий, ленивый стук желны, словно там, в чащобе, ленивый плотник вбивал гвозди.

Сморенные усталостью, спали в казарме вернувшиеся из наряда пограничники; высунув языки, дремали в вольерах служебные собаки. Ни одна из них даже не подняла головы, когда через дворик прошел связист Кислов, отправившийся на проверку линии связи. Бодрствовал, обозревая окрестность в мощный бинокль, часовой на вышке перед заставой, да в глубине казармы слышался невнятный телефонный разговор дежурного с пограничными нарядами.

Лагунцов с силой потянулся, отложил в сторону план охраны границы, над которым только что закончил работу. Позвонил домой, жене, спросил:

— Лена, чего Ольгу дома держишь? Пусть погуляет, если позавтракала.

В трубке отдаленно послышалось:

— Оленька, иди, доченька, погуляй. Ирочку тоже позови. День-то какой хороший.

Лагунцов положил трубку на рычаг. С Иришкой, дочерью замполита, Ольга не очень дружила, но других детей, ее ровесниц, не только на заставе, но и в ближайших трех километрах не было, так что выбирать не приходилось Вместе играли, но часто ссорились. Оленька говорила, что Иришка задается и важничает. Тоже еще, усмехнулся на ее слова Лагунцов, уже и свое мнение имеет.

Вскоре под окнами раздался знакомый топоток, но в канцелярию дочь не зашла, хотя в какую-то минуту Лагунцову и захотелось увидеть Ольгу рядом, просто увидеть и погладить ее по льняным волосам. Но Ольга выросла на границе и, несмотря на малый возраст, хорошо усвоила, что застава — не дом, что тут свои, взрослые порядки.

Ирочка тянула за собой пластмассовый кузовок на колесах, видимо, снятый с игрушечного грузовика, осторожно выбирала место, куда шагнуть, чтобы не оступиться. Оленька уже выгребала из карманов стреляные автоматные гильзы, ставила их донышками вниз на пятнистый асфальт и нетерпеливо оглядывалась на подругу.

Лагунцов еще немного понаблюдал за ними, но дело не ждало, и он вернулся к работе. Вновь поднял голову, когда услышал тонкий Олин голос:

— Застава, смирно! Шагом марш!

На асфальте желтели выстроенные наподобие солдатского строя автоматные гильзы, одна — немного впереди. Иришка тоже пыталась поставить рядом с первой гильзой свою, по Оля отводила руку, сердито выговаривала:

— Я начальник заставы, я командую, а ты песню пей строевую, чтобы погромче, и всем весело будет. Поняла?

Она так и сказала — «пей» вместо «пой», и Лагунцов от души рассмеялся.

Иришка не сдавалась, ей тоже хотелось покомандовать латунным строем, хотя бы недолго, но Оля неожиданно заупрямилась, не пустила, и пока она прикрывала ладонями свое металлическое подразделение, гильзы попадали, смешались. А обе девочки заплакали.

На шум из казармы вышел дежурный сержант, неумело хмурясь, спросил, в чем дело, быстро соорудил из гильз два одинаковых квадрата, и девочки сразу успокоились, как ни в чем не бывало продолжили игру.

«В город их свозить, что ли? — задумался Лагунцов. — В зоопарк. Зверей бы хоть посмотрели, мартышек там: разных да птиц. В городе зоопарк отличный. Некогда все, некогда…»

А рука уже потянулась к трубке, и дежурный немедленно соединил его с домом.

— Ленок, — сказал Лагунцов жене, — ты бы в город съездила, что ли? Ребятам бы зоопарк показала. А то они живут у нас, как в лесу. Да и сама бы прогулялась, купила что нужно. Как ты? После обеда Завьялов поедет в политотдел, заодно и подбросит. Вечером с ним же и вернетесь…

Вечером Ольга и за ужином, и в постели все рассказывала и не могла дорассказать, какая толстая шкура у бегемота, что зебра похожа на пограничный шлагбаум у КПП[1], а павлин подарил бы ей свое красивое перо, только оно ему самому нужно, жалко, а то бы отдал… И все перескакивала с одного на другое, торопилась, а глаза у нее горели как угольки…

Такой это был удивительный день.

А потом откуда ни возьмись навалились дожди, у пограничников даже не успевала высыхать одежда, хотя котельную затопили и батареи были огненными, и ни Олю, ни Иришку гулять не пускали, а когда дожди кончились, сменившись сырыми туманами, все вокруг стало серым и похолодало. И даже Миша Пресняк, которого Оля сразу полюбила, потому что он тогда отвозил их в зоопарк и рассказывал про разных зверей и животных, — даже он не мог вернуть лето, потому что оно кончилось, совсем кончилось. И травинок зеленых сейчас не должно быть, им давно пора спать, набирать силы к весне.

Оля положила стебелек обратно в ямку, перекатила в нее камень. Ей хотелось поговорить с Мишей о чем-нибудь еще, но Пресняк куда-то торопился. И тогда она открыла ему самую главную свою тайну. Прижав палец к губам, Оля сообщила тихонько:

— А меня папа обещал взять с собой на границу и увезти далеко-далеко. На стык.

Миша Пресняк не порадовался вместе с ней, как ожидала Оля, только сказал:

— На стык сейчас не проедешь. Там все водой залило и мостик накрыло. Будем делать дренаж.

Олю царапнуло по сердцу неведомое слово «дренаж» и она больше не захотела говорить с Пресняком. А он стоял, молча смотрел ей вслед и думал, что по многим участкам границы сейчас и впрямь не проедешь, хорошо хоть остаются тыловые дороги, а иначе нарядам добираться на службу хоть вплавь…

Его окликнул дежурный: вызывал начальник заставы.

— Машина готова? — спросил капитан Лагунцов шофера.

— Так точно. Работает как часы.

— Хорошо. Будьте готовы, с утра поедем в отряд. Заправьтесь в дорогу.

— Есть! — Пресняк козырнул и вышел.

А Лагунцов еще долго сидел в канцелярии, одну за одной курил едкие «беломорины» и все думал, думал о предстоящем разговоре с начальником отряда, — разговоре, в первую очередь нужного ему, Лагунцову… Спать он пошел, когда настенные часы в форме парусника показывали четверть первого…

Совещание начальников застав прошло оперативно, но у Лагунцова в отряде накопилось немало дел, так что домой, на заставу, он возвращался под вечер.

В низинах по обе стороны от дороги уже копился туман, воровато тек вдоль шоссе. В невидимую щель под брезент крытого газика со свистом втягивался воздух — холодный, остро пахнущий сыростью и болотом. Жидкий поток машин с противотуманными подслеповатыми фарами почти беззвучно скользил по шоссе навстречу, не отвлекая Лагунцова от мыслей.

Молчал и Пресняк, по-своему понимавший озабоченность капитана. Уже за городом, когда позади остались трамваи и померк непривычно яркий свет жилых домов и витрин, он, не глядя, протянул начальнику заставы два пирожка в промасленной бумаге. Как знал, что за всеми делами в отряде капитан наверняка забудет про обед, заранее купил пирожки в солдатской чайной.

Пирожки напоминали о заставе, о доме. И Лагунцов представил, как едва часовой откроет ворота, по городку заставы вспыхнет и пробежит стремительный импульс — сообщение о его приезде. Словно наяву увидел, как сержант Дремов, назначенный дежурным, поправит на рукаве повязку с желтыми привычными буквами, мельком взглянет, закрыты ли пирамиды с оружием, все ли в порядке, и поспешит навстречу с докладом. Еще представил себе, как ночной повар Медынцев появится в амбразуре раздаточной, держа наготове тяжелый подстаканник с горячим чаем, будто с минуты на минуту ждал возвращения капитана…

Когда скрытая от посторонних глаз картина жизни заставы предстала перед капитаном, полная цвета и звуков, он удивился: надо же, как успел соскучиться за день!

Он невольно покосился на спидометр — стрелка почти без колебаний держалась на цифре 60. Пресняк перехватил взгляд капитана, чуть прибавил газу, по-прежнему строго удерживая машину на дорожном полотне.

Наконец в свете фар блеснула рубином звезда на широких въездных воротах городка. Лагунцов выпрыгнул из машины, неловко присел: нога попала на камень. Издалека кто посмотрит — чего доброго за позднего гуляку примет.

«А перед начальником отряда я, должно быть, тоже выглядел нелепо, — некстати припомнилось Лагунцову. — Ладно, с ним еще потолкуем. Я тоже мужик упрямый…»

Начальник отряда полковник Суриков был спокойный, уравновешенный человек. Говорил он мягко и так тихо, что в просторном конференц-зале, где обычно проходили совещания, его голос мог потеряться, если бы не микрофоны… Но наивно было бы судить о характере Сурикова только по его голосу. Если требовалось решить вопрос принципиально, голос Сурикова наполнялся невесть откуда берущейся твердостью и силой. Попробуй такого переубедить…

В этот день, едва офицеры начали расходиться после совещания, начальник отряда сам попросил Лагунцова задержаться. Извлек из папки знакомый лист, ткнул пальцем в рапорт Лагунцова:

— А почему, собственно, вы против отъезда Завьялова на учебу? Есть принципиальные возражения?

Лагунцов совсем не по-военному пожал плечами: да как сказать?..

— Тогда в чем же все-таки дело, Анатолий Григорьевич? — спросил Суриков, глядя на капитана сердито и недоуменно.

Что ж, Лагунцов попробует ответить. Не спеша, сдерживая волнение, начал он делиться наболевшим.

Склонив голову набок, Суриков внимал словам Лагунцова о том, сколько сил и энергии затратил он, начальник заставы, чтобы в Завьялове — человеке по природе кротком, даже застенчивом, умевшем с восторгом говорить о том, что его волновало, — едва наметились задатки настоящего офицера-пограничника, политработника. У него, замполита, здесь только-только прорезался собственный голос в отношениях с подчиненными, в службе, немного приоткрылась душа, характер, и будет просто несправедливо, горячо убеждал Лагунцов, не дать сейчас всему этому вырасти и окрепнуть…

Суриков не перебивал. Привыкший ежедневно решать десятки сложных проблем, неотложных вопросов, он спокойно отыскивал в горячих доводах начальника заставы рациональное зерно, некую центральную точку. Так ученый, отмежевываясь от частностей, докапывается до сути явления. Он полуулыбкой отозвался на запальчивые рассуждения Лагунцова о «душе», «характере», и капитан по едва уловимым признакам читал на лице Сурикова: все это, батенька, эмоции, детали, в общем, лирика, а дело где?

И Лагунцов как бы со стороны, чужими глазами посмотрел на себя и Завьялова: а действительно, где?.. Ему казалось — и при разговоре с Суриковым он лишь сильнее укрепился в этой мысли, — что за участок работы замполита он теперь может быть спокойным. Во всяком случае, мог. Ведь что там ни говори, а есть, есть же в замполите та самая «военная косточка», которую так ценил он, Лагунцов, в офицерах-пограничниках, в Сурикове, например… Пусть начальник заставы с замполитом еще не сработались, когда пятьдесят процентов успеха заставы принадлежат Лагунцову, его умению командовать, вести заставу в передовых, а пятьдесят законных — Завьялову — в умении превратить приказ не просто в железную формулу, а в сознательное, очень гибкое понятие, столь необходимое солдату и в бою, и в быту… Пусть этого пока что не произошло — впереди ведь еще столько времени совместной службы…

Но какого-то самого главного, самого веского довода недоставало рассуждениям Лагунцова, — Суриков хорошо это видел и чувствовал, как видит и чувствует учитель растерянность не приготовившего урок школяра.

— Так каковы все-таки мотивы? — спросил начальник отряда, перехватывая инициативу, беря разговор в свои руки.

— Замполит он еще молодой… Ему бы хоть годик еще побыть на заставе, — наконец сказал капитан, отводя глаза от настырного, всюду настигавшего взгляда Сурикова.

— Почему?

— Зацепиться тут сердцем надо… — ответил Лагунцов, разглядывая какой-то плакат за спиной Сурикова на стене конференц-зала. Зачем-то достал платок, но тут же положил его обратно, торопливо заговорил: — Конечно, я ценю, что к нам Завьялов попросился с другой заставы. Не каждый семейный офицер отважится ехать на отдаленную заставу, как это сделал Завьялов. Мог бы ведь и в отряде остаться, скажем, начальником клуба, ведь должность была свободна. Тут и удобств больше, и другие преимущества… Но… — Капитан, стремясь выразиться точней, поймал на себе пристальный, напряженный взгляд полковника Сурикова и умолк.

— Продолжайте, я слушаю…

А продолжать, собственно, было нечего. Ведь не скажешь Сурикову, что Завьялов нужен прежде всего ему, Лагунцову. Капитан боялся потерять в замполите свою будущую точку опоры, которая — Лагунцов это с горечью понимал и принимал — может ох как скоро ему потребоваться…

— Зацепиться тут ему сердцем надо, — повторил Лагунцов, с трудом отводя глаза от безликого плаката за спиной Сурикова. — Свое место обозначить… Люди-то у нас разные. Да и застава на горячем месте.

— Выходит, Завьялову еще рановато покидать заставу? — быстро и, как показалось Лагунцову, въедливо спросил начальник отряда.

Лагунцов вместо ответа утвердительно кивнул и теперь уже сам неотрывно, пристально вгляделся в темно-ореховые глаза старшего офицера, силясь найти в них то выражение сочувственной теплоты, которое означает если и не согласие, то хотя бы готовность помочь. Именно на такое понимание надеялся Лагунцов. Однако лицо Сурикова не изменилось ни в чем. С обычной деловитостью он уточнил:

— Так вы считаете, что место Завьялова — непременно на заставе? Вы это имели в виду?

— Конечно, товарищ полковник, — обрадовался Лагунцов: кажется, несмотря ни на что, начальник отряда понял его. — Год-два поживет тут, заставу выведем в отличные, а потом я сам отвезу его на учебу. И даже руку пожму.

Суриков усмехнулся «щедрости» капитана.

Лагунцов с жаром хотел еще что-то добавить, пояснить, но вовремя сдержался: разговор и без того затянулся, а Суриков не одобрял пустого многословия. Да и сам разговор, на который Лагунцов отчего-то надеялся, оборачивался невнятицей, потому что капитан, к своему стыду, завяз в собственных куцых доводах, как муха в меду. Да и как, скажите на милость, объяснить Сурикову, что лично он, Лагунцов, привык к своему замполиту? Что сам Лагунцов смотрел на  с в о ю  заставу, как на родной дом, и дальнейшая служба на ней представлялась ему дорогой, у которой есть начало, но нет конца. Только поэтому он заботился, чтобы спутник на этой дороге у него был надежный, обладающий всем тем, чего недоставало Лагунцову… Именно таким человеком, по мнению капитана, и был замполит. Если бы не этот рапорт об отъезде в академию!..

— Ладно, подумаю, — врастяжку, потирая переносицу, произнес Суриков, хотя Лагунцову показалось, будто начальник отряда уже принял решение.

Так оно, по сути, и вышло: Суриков разрешил Завьялову отъезд на учебу. И хотя разговор закончился не в пользу начальника заставы, Лагунцов с удивлением вдруг обнаружил, что испытывает не столько досаду, сколько неподдельное уважение к начальнику отряда. Что ни говори, а Суриков оставался самим собой даже в вопросах, которые не касались службы, не соотносились впрямую с самым святым, главным для него делом — охраной границы.

Часовой, молоденький парнишка, развел створки ворот, громко отдал начальнику заставы рапорт. Видно было, что ему нравилось рапортовать за всю заставу, и потому слова у него лились, словно вода через узкое горлышко сосуда, чуточку взахлеб.

Выйдя из машины, Лагунцов направился к казарме. У входа, освещенного лампой в матовом круглом плафоне, блестела решетка для ног, с шестигранными, как соты, ячейками. Капитан тщательно вытер и без того сухие сапоги, потянул на себя дверь. Сержант Дремов шагнул ему навстречу:

— Товарищ капитан, на участке заставы признаков нарушения государственной границы не обнаружено…

— Все нормально? — Капитан пожал ему руку. — Сработки были? Покажите журнал учета.

Дремов подал капитану пухлую общую тетрадь в коленкоре, не заглядывая в нее, по памяти доложил, что на правом фланге в районе четвертой розетки в 23.45 сработала сигнализационная система. Выезжала тревожная группа, недавно вернулась.

— Что там?

— Кабаны, товарищ капитал, — улыбнулся Дремов.

Что ж, ему можно и улыбаться — последнюю неделю сержант на границе, скоро домой. Должно быть, и «дембельский» чемодан успел уложить.

— Как у вас Кислов осваивается? — спросил капитан, не умея скрыть своего дружеского расположения к сержанту. — А то не отпущу, если что…

— Осваивается… Готов хоть сейчас меня заменить.

— Так уж и заменить?

Зябким утром, пока водитель менял проколотое колесо, Лагунцов бродил по лугу в стороне от дороги. Под ногами ломко хрустели мокрые гнилые сучья кустарника, чавкала сырая дернина. Неразличимые в предрассветную пору травы стояли в пояс, упруго шелестели, словно полны были жизненных соков, как летом. При свете дня тут неожиданно ярко вспыхивал изумруд вереска, просвечивающий сквозь бежевую листву сухостоя, серебрились от постоянной влаги поздние, никем не обобранные ягоды облепихи. Не таежной, посеченной морозами и ветрами дальневосточной облепихи, из которой добывают знаменитое масло, а своей, балтийской, вполне пригодной на кисели и варенья… За облепихой тянулись в рост крепенькие дубки, милые сердцу березы. Изредка среди болотины попадается ольховый колок, во влажной глубине которого без устали суетятся, справляя тризну, десятка два сноровистых птах. Особняком, словно проверяющие на инспекторской проверке, держались серокорые грабы… А дальше, если обогнуть широкий распадок, тянущийся до самой границы, можно наткнуться на пробитую пограничниками тропу и по ней выйти к родниковому озеру, на котором еще весной обосновались и вывели потомство Дуся и Кузя — избалованные, закормленные пограничниками европейские норки, бравшие у солдат рыбу почти из рук…

Тишина и темень окружали то, что на миг привиделось Лагунцову. И теперь, глядя на все это, укрытое предутренней дремой, Лагунцову с трудом верилось, что по календарю в средней полосе России уже зима с белой кутерьмой вьюг, с сухим морозцем. Дышалось тоже не по-зимнему трудно, воздух был влажным; невидимый бус, от которого мокло лицо, сеял и сеял безостановочно.

Странно, редко доводилось вот так спокойно, без суеты оглядываться вокруг, когда замечается самое простое, обыкновенное: темный комок давно покинутого гнезда, застрявшего в голых растопыренных ветвях, медовый мазок — «автограф» какого-то пернатого, оставленный на шершавой рогатке ствола, тугой пласт набухшей влагой фиолетовой низкой тучи над головой… И о службе почему-то думалось, как о старом-старом отрывном календаре: день прошел — листок сорван, еще день — еще лист. И так шесть лет подряд, год за годом… Не заметишь, как и дочь станет невестой, если с утра до ночи то на границе, то в поездах, то на заставе…

«А застава-то мне досталась тяжелая», — вздохнул Лагунцов, отчетливо, как на карте видя перед собой полузакрытую, изрезанную ручьями, оврагами местность. По ним, поднимаясь и опадая, тянулась контрольно-следовая полоса — зеркало границы. В сухую погоду еще ничего, хотя на трудных участках границы приходилось создавать дополнительную песчаную кромку. Хуже в сырую: контрольно-следовую полосу во время дождей заливало. Добротно вспаханная, чтобы на ней был заметен малейший след, она оседала, делалась плоской, как блин, и наряды, выходившие на проверку полосы, докладывали неутешительное. Выход был один — спускать воду через дренажные канавки, а то и вовсе вручную, чуть ли не ведрами, осушать участок, по которому проходил государственный рубеж. А это морока, лишняя трата сил, времени, и без того скупого на границе.

Лагунцов на ощупь сорвал тоненький стебелек, прикусил кончик зубами. От горечи сморщился. Поймал себя на мысли, что на душе не слаще. Все это утро, начавшееся с хлопот, Лагунцов думал то о жене, то о замполите Завьялове, о пролегшей между ними незримой черте, которую оба словно боялись переступить… Хитер Завьялов, все осторожничает, слова лишнего не произнесет, словно они у него на вес золота. Хотя чего он, Лагунцов, так печется о нем? Замполит скоро уедет на учебу в академию, и все то недоговоренное, неразрешенное, что копилось в душе капитана, так и останется с ним тяжким грузом. Похоже, что Завьялов задержался у него на заставе, как скорый поезд на полустанке. Придет час — и его жена Наталья Савельевна, вслух мечтавшая о столице, на прощанье помашет Лагунцову из окна белой ручкой, сияя глазами: «В Москву, в Москву, в Москву…» И, наверно, их толстощекая важничающая Ирочка станет чертить пальчиком по вагонному стеклу замысловатые круги, пока дочь Лагунцова, Оленька, будет смотреть сквозь запотевшее стекло на уезжающую подругу…

— Товарищ капитан! — окликнули его от дороги. — Машина готова.

Лагунцов сел в газик. Водитель включил скорость, и капитана качнуло. Поехали. У соседей Лагунцов надеялся раздобыть десятка два анкерных болтов для новой металлической вышки. Старая, деревянная, уже совсем расшаталась, нижние опоры подгнили, того и гляди, дунет ветерок покрепче и опрокинет. «Надо менять», — накануне решил Лагунцов, когда планировал эту поездку к правофланговому соседу, к Бойко.

Бойко — мужик не жадный, прикидывал в уме капитан возможности начальника соседней заставы. Правда, старшина у него скуповат, но если посулить Бойко изоляторы — а Бойко они нужны позарез, — тот нажмет и на старшину — В конце-концов им не к спеху, запасутся болтами после, у них судоремонтные мастерские, считай, под боком, недаром застава стоит на заливе. Курорт, а не застава, нам бы такую…

За размышлениями время текло быстро. Вот и соседняя застава, маячит впереди ажурный теремок вышки часового, в сером небе зыбкий, невесомый, как мираж. Оставшаяся позади бетонная дорога в обрамлении замшелых лип с побеленными стволами, мелькавшими по всей линии шоссе, уткнулась в ворота.

— Где капитан Бойко? — спросил Лагунцов дежурного, едва машина поравнялась с казармой.

— С расчетом прожекторной установки уехал к заливу, на пост технического наблюдения, — чуть ли не весело отчеканил дежурный и пояснил: — Радиолокационная станция обнаружила цель.

Лагунцов пристально вгляделся в смуглое лицо дежурного: многословен.

— Соедините с ним, — попросил капитан и взял телефонную трубку.

Услышав знакомый голос, Бойко обрадовался:

— Чего заранее не позвонил, сосед? Встретил бы как полагается.

— Да мои мо́лодцы никак твой «Родник» не прозвонят. Встречай так, без приготовлений. Невелик гость.

— Тогда давай прямиком ко мне. Сам к тебе не могу — работа.

Лагунцов все медлил, не опускал трубку на рычаг, словно взвешивал. Умеет Бойко так произнести это немудрящее слово «работа», что твой собственный труд покажется вдруг забавой, приятным необременительным занятием, не больше, а неурочная поездка по важному делу обернется не то туристской экскурсией, не то бесцельным шатанием.

«Ковырнет, обидит — и не поморщится, — с досадой подумал Лагунцов. — Ну, Бойко, дай срок, отыграюсь».

— Пресня-як! — длинно позвал Лагунцов шофера, хотя тот находился рядом, за дверью. — Поехали на залив!

Газик развернулся, облив светом застывшего у крыльца казармы алебастрового лебедя с желтыми дождевыми потеками на крыльях, ходко помчался к берегу, откуда издалека, нарастая, доносился густой татакающий гул двигателя и нежно, словно акварель, голубело небо от невидимого пока что за горкой прожектора.

Бойко стоял на бетонной площадке, лицом к заливу, всем телом облокотившись на железные перильца мостика, нависавшего над водой, и неотрывно следил за лучом. На приезд Лагунцова даже не обернулся: прежде всего работа, «объятия» потом… Что ж, Бойко, один-ноль в твою пользу. Над головой Бойко, рассыпая искры, в зеркальном блюдце прожектора горел электрод, рождая бурю огня и света. Стократно отражаясь в дольках зеркал, свет получал какое-то магниевое, неземное сияние. Луч скользил по спокойной глади, и там, где он соприкасался с маслянистой водой, казалось, закипали буруны. Вот снялась с воды и бешено забила крыльями потревоженная чайка. Толстый, как ствол раскаленной пушки, бело-голубой луч по-прежнему плавно сдвигался влево, метр за метром ощупывал темноту, и темнота заметно сдвигалась, словно была создана из твердого вещества.

Лагунцов стоял на земле неподалеку от мостика. До его слуха отчетливо доносились команды, время от времени подаваемые Бойко. Вот на какой-то миг матово блеснул в луче прожектора силуэт судна, и тотчас послышались звонкие от напряжения голоса наблюдателя и старшего расчета:

— Цель вижу!

«Глазастые хлопцы», — подумал Лагунцов, не без зависти любуясь четкой и впрямь красивой работой.

— Опознать цель! — коротко бросил Бойко. Услышал в ответ, что прямо по лучу — сухогруз, по-видимому, сорванный с якоря, и лишь затем повернулся к Лагунцову: — Ну, здравствуй! — пожал ему руку. — Задал нам хлопот, треклятый… Осмотреть судно!

Моторист заранее спущенного на воду пограничного катера, казалось, только и ждал этой команды. Он резко увеличил обороты двигателя, и катер, взбивая форштевнем сонную воду залива, устремился по световой дорожке к дрейфующему сухогрузу.

Некоторое время было видно, как по палубе призрачно, будто подвешенные в воздухе, блуждали огни аккумуляторных фонарей, потом с сухогруза на берег по рации сообщили: все чисто, ни одной живой души не обнаружено.

— Кистайкин! — зычно позвал Бойко куда-то в темноту. — Свяжитесь с портом. Передайте: обнаружен сухогруз, сносит к берегу. Прожектор на место… Пошли, — Бойко приглашающе кивнул Лагунцову.

Прожектор погас, и предутренняя зыбкая темнота окутала залив. Дизель еще поработал на угасающих оборотах, потом и он смолк, будто захлебнулся. Слышался лишь плеск воды у прибрежной кромки, где днем — Лагунцов об этом знал — у обкатанных камней копится гипюр рыжей морской пены и золотисто светятся янтарные выбросы. Как-то после отлива Лагунцов насобирал их целый ворох — молочных, словно ошкуренных грубой наждачкой, крапчатых, медовых, попался даже один розовый, как барбариска, — высыпал оттянувшее карманы добро в Оленькины подставленные ладони: играй. А Оленька выложила из янтаря крошечный домик, сказала, что это застава, и розовый камешек поместила над крышей, будто государственный флаг… Она к игрушкам-то почти не притрагивалась, пустому патрону сигнальной ракеты радовалась больше, чем кукле, и все порывалась пришить к своему клетчатому пальто вместо перламутровых голубых пуговиц солдатские, со звездой… Помнится, тогда, сидя на корточках возле янтарной заставы, Лагунцов со вздохом погладил дочь по голове: «Тебе не Оленькой бы родиться, а Олегом, чтобы брюки носить да китель…» Подумал так, нахлобучив на Оленькину головку свою офицерскую фуражку, и до конца дня ходил по заставе хмурый, из-за сущих мелочей распекал солдат, те даже начали избегать его, чтобы лишний раз не попадаться на глаза.

Не любил себя Лагунцов в такие моменты, даже презирал за свое неумение затормозить на крутом повороте, как это удавалось Завьялову, но и поделать с собой ничего не мог. Позже, конечно, перекипало, раздражение исчезало бесследно, но перед солдатами было неловко за свою слабость, напрасный крик. Хорошо еще, что в тот раз приехал ветврач из отряда, серьезный, не по годам вдумчивый старший лейтенант, и Лагунцов вместе с ним отправился к вольерам на осмотр служебных собак, постепенно отвлекся, иначе неизвестно, чем бы все это могло кончиться.

Поделись сейчас с Бойко своими переживаниями — наверняка не поймет, еще и посмеется, как над пустяком. Для него, черта толстокожего, костер в собственном доме — еще не пожар, вода по самые уши — далеко не океан. «У меня принцип, — не без гордости поучал он молодых офицеров, — железный принцип: все, что не касается службы — шелуха, семечки, и внимания недостойно. Если командующий сердится, что ему подали слишком холодную или слишком горячую кашу, место ему — в кухне, а не на поле боя». Такой это был человек.

Бойко все еще оглядывался на залив, отороченный с противоположного берега тонкой мигающей ниточкой портовых огней. Лагунцов ничуть не сомневался, что Бойко, хотя стоял вполоборота к воде, наверняка одновременно замечал и возвращающийся катер, и то, как прожекторный расчет закатил под крышу многотонную платформу на рельсах с гигантским шишаком прожектора наверху.

Стукнули плотно сведенные половины металлической двери, и расчет покинул свой пост. Ни слова не говоря, Бойко подождал, пока катер причалил к деревянному пирсу и матросы, закончив швартовку, сошли на берег.

Лагунцов все это время пытался угадать настроение начальника заставы, давнего своего друга, да только угадать было непросто, хотя внешне Бойко выглядел простодушным, до предела понятным любому встречному. Увы, так казалось лишь внешне…

— Ты по делу? — осторожно спросил Бойко, протягивая Анатолию начатую пачку «Шипки».

Лагунцов достал «Беломор», готовясь к «торгу», не спеша закурил.

— А если — да? Что, прогонишь?

— Ты меня обижаешь. — Бойко поднялся по откосу к машине. — Гостям всегда рад. Кстати, как твой Завьялов?

— Обыкновенно, — Лагунцов пожал плечами.

— Суриков не из-за него задержал тебя после совещания?

Лагунцову не хотелось посвящать Бойко в подробности разговора с начальником отряда о замполите. Он неопределенно помахал рукой в воздухе — жест, который понимай как хочешь. В принципе, это их, можно сказать, семейное дело, разберутся сами.

Бойко и не настаивал на пояснениях. Только спросил:

— Ну а с Завьяловым? Сам-то ты с ним говорил?

— О чем? У человека все решено — пусть едет.

— Все-таки… — неуверенно протянул Бойко.

— Все-таки нового на его место пришлют? Пришлют. Будем работать. И хватит об этом. Как у тебя с инженерными сооружениями?

Бойко заметно оживился, облизнул пересохшие губы.

— Большую часть системы отремонтировали. С пропиткой столбов — сущий ад. Я объясняю этим деятелям с пропитки: так, мол, и так, мне надо быстрее. Отвечают, стервецы: быстрее не можем. Представляешь? Я быстрее могу, ты быстрее можешь, а они, видите ли, не могут, как тебе это нравится?

— А ты об ускоренной не договаривался?

— Как об ускоренной? — удивился Бойко, пыхнул дымком сигареты.

Лагунцов равнодушно сообщил:

— Обыкновенно: вместо двух суток пропитки — шесть часов. Комфорт. Потом посвящу в детали. Про себя отметил: «Вот и зацепил я тебя, голубчик! Один-один — ничья».

— К нам-то зачем? — с неожиданной подозрительностью спросил Бойко. Видно было, как трудно ему побороть искушение немедленно расспросить про эти самые «детали», от которых у него, здорового, в иные дни даже зубы ломило: зима на носу, а инженерию и пушкой не прошибешь, погоняй, не погоняй — у них свои планы ремонта заградительных сооружений, свой темп.

Прежде чем ответить, Лагунцов поудобней устроился на сиденье машины, длинно затянулся трескучей своей «беломориной» и лишь затем сквозь клубы дыма спросил:

— Тебе изоляторы нужны?

— Позарез. Строители…

— Знаю. Я, брат, все знаю. Потому и приехал, что друг в беде.

— На что хочешь? — выдохнул Бойко и вроде бы поперхнулся дымом.

Лагунцов подождал, пока он прокашлялся.

— На анкеры. Штук двадцать, — небрежно, как о пустяке, бросил он и отвернулся от Бойко, чтобы не выдать себя улыбкой.

— М-да, однако, — замялся Бойко. — Сам скоро буду ставить вышку. Ту, дальнюю, знаешь? Болотина проклятая, из-за нее все ржа съедает… А сколько, говоришь, болтов? — как бы между прочим спросил Бойко, и по цыганской прикидывающей интонации Лагунцов понял, что так просто со своим дефицитом сосед не расстанется.

Удивительно, с какой быстротой начальники застав приобретают жилку хозяйственников!

— Жизнь, понимаешь, порой бывает жестока, — пряча улыбку, пробасил Бойко, глядя на кислое лицо Лагунцова. — Я эти анкеры сам у технарей добываю.

— По-твоему, я пеку изоляторы, как оладьи? — намеренно озлился Лагунцов. — Мне они тоже с неба не сыплются.

— Ну, не обязательно с неба. Еще откуда-нибудь. Мало ли…

— Из-под земли, на гребешке вулканьей лавы…

Бойко снова затянулся сигаретой. Лагунцов подумал: терпеливей стал Бойко, хитрее, ухо на «торжище» держит востро, боится, как бы не обошли его на вороных. Продолжил, усиленно интригуя, будто ярмарочный зазывала:

— Ну, слушай. Я тоже получил, как и ты, свое по лимиту, да все уже до дна вычерпал. А ждать, когда придет новая разнарядка, — сам знаешь, не по мне. Ждать да догонять хуже всего — это про нас сказано, про пограничников. Вот и приходится прикидывать, как тому цыгану…

Бойко не стал спрашивать, какому цыгану, хотя так и подмывало ковырнуть друга удобным словом.

— Математика, — только и заметил разочарованно. — Кубики-палочки, крестики-нолики…

— Какая, к черту, математика? Игра в песочек… Ну так что, по рукам? — возвращая Бойко к главному, настырно предложил Лагунцов.

— По ногам, — вздохнул Бойко, гася окурок о землю. — Двадцать анкеров! Все состояние Уэльса, как сказал бы сатирик.

— Ну что ж, — покорно соглашаясь, произнес Лагунцов, выбираясь из машины друга. — Отбирать последнее я не привык. Пожалуй, поеду, ну их к лешему, анкеры, у тебя их у самого кот наплакал. Да и технари еще обидятся, скажут: давать — давали, а ты куда подевал?..

Бойко хмыкнул, прекрасно зная цену такой покорности. Да и не мог Лагунцов хорошенечко скрыть, что следит за ним маслеными глазами, наблюдает, как кот за обреченной мышью. Вдруг Лагунцов заметил: что-то изменилось в лице друга.

— Ладно, дам я тебе болты. — Бойко аж зажмурился, давая неожиданно быстрое согласие, будто ему доставляло наслаждение и радость расставание с кровным добром. — Где-то я видел у тебя бесхозные тормозные колодки. Добавишь к тем изоляторам?

— Ну и хитрец же ты! — Лагунцов рассмеялся. — Попал, в самое яблочко попал… Заколодил ты меня крепко, ангидрид твою перекись марганца!

— От тебя перенял науку. — В глазах Бойко блеснули скорые искорки, торжество победителя, когда можно проявить к сопернику покровительственное снисхождение. — Зря, что ли, начальник отряда говорил: «У Лагунцова учитесь, у него хватка цепкая!» Что, станешь возражать?

— Ну какой я хитрец? — Лагунцов отмахнулся. — Ты этот термин адресуй Завьялову.

«Ах, Завьялов, Завьялов, так и вязнешь ты на языке, словно и людей, кроме тебя, вокруг нет».

Лагунцов прижег от «бычка» новую «беломорину», огонек прыгал, подрагивал у него между пальцев, будто малиновый мотылек, стремящийся улететь. Бойко неодобрительно покосился на папиросу, но о чем-то спрашивать, лезть в душу не стал, и Лагунцов был благодарен ему за это, как всегда благодарен был судьбе за то, что свела его с Бойко.

Цыганского обличья, казалось, никогда не ведавший уныния, Бойко получил от щедрот природы все: и непомерный рост, и громкий голос, завидное жизнелюбие и силу. Лагунцов откровенно любовался капитаном. Бойко нравился Анатолию за прямоту, какую-то истовую, даже фанатичную преданность границе. Ему давно предлагали перспективную должность в отряде, но он упорно, хотя и весело отнекивался от штабной работы, говорил, что зачахнет на ней, потому что привык видеть, чувствовать границу на ощупь, живой, а не на картах. И от него отступились, хотя в резерве выдвижения фамилия Бойко по-прежнему числилась первой.

Однажды во время поиска нарушителя газик с тревожной группой, которую возглавлял Бойко, едва не влетел на полном ходу в речку. Накануне целую неделю лили дожди, тощая речушка вспухла, как на дрожжах, подмыла берег, и скрепленные без скоб бревна настила разошлись. Объездного пути не было, время тоже не ждало. Бойко прямо в одежде шагнул в воду, подлез под обрушенный конец бревна, приподнял его вровень с дорожной колеей, и оттуда, словно из-под земли, скомандовал шоферу: «Давай!» Молоденький шофер-первогодок дважды глушил мотор — не мог решиться въехать на человека, чья спина служила опорой для мокрых, отяжелевших бревен. Тогда Бойко заорал снизу благим матом: «Ты у меня с «губы» не вылезешь, понял? Давай!..» В общем, возвращаться в объезд не пришлось, нарушителя задержали, и когда на очередном служебном совещании в отряде полковник Суриков вскользь заметил, что кое-кто пытается повторить подвиги античных героев, Бойко встал и спокойно ответил:

— Понадобится — всю границу вот этими, — показал свои огромные руки, — буду держать.

Собственная любовь Лагунцова к границе была не то чтобы меньше, но вроде бы умеренней, глуше, он стеснялся открытых ее проявлений, потому никто и не слышал от него возвышенных слов о службе и своем отношении к ней. О Бойко же любой, даже посторонний, мог безошибочно сказать, что он кровно связан с границей, как связан с землей крестьянин, с огнем и металлом — сталевар, или о музыкой — композитор.

Прежде Лагунцов никогда не задумывался над подобными определениями, просто для таких размышлений не было ни времени, ни причин, но как-то раз, заглянув по партийным делам в политотдел отряда, услышал, что Бойко и граница — все равно что сиамские близнецы, которых не разлучить, которые друг без друга теряли смысл существования. И это признание совсем не близких Лагунцову или Бойко людей поразило Анатолия своей точностью. Мало того, оно как бы заново, с неожиданной стороны открыло ему в друге своеобразную красоту, которой лично он, Анатолий, не обладал.

Бойко мог ненароком обидеть Лагунцова неосторожным словом, грубоватой шуткой, но они были друзьями, истинными друзьями, и потому многое прощали друг другу. Они и сейчас, вроде бы бесцельно теряя время, праздно сидя в машине на мягких поролоновых сиденьях, наверняка думали об одном и том же — о границе, обо всем, что с ней было связано.

Молчали, считая дело решенным. В распахнутые настежь двери газика видна была овальная дуга побережья залива. Над ним появились первые чайки, в воздухе мельтешили их косые, словно надломленные крылья. Небо еще напоминало промокашку из школьной тетради, но с каждой минутой дальний его край светлел, прояснялся, будто горизонт представлял собой гигантскую сцену, над которой одну за другой поднимали тонкие прозрачные занавеси, скрывавшие даль.

Бойко протянул из машины руку — ладонь осталась сухой. Бус иссяк, заметно похолодало.

— Ну что, по коням? — на правах хозяина предложил он.

— По коням.

Обе машины тотчас сорвались с места, забрались на пригорок и оттуда по наклонной устремились к заставе. Наконец вновь вспыхнул под фарами белый алебастровый лебедь в желтых дождевых разводах. Машины качнулись и стали.

Бойко провел Лагунцова к себе. Пока старшина хлопотал с завтраком, минут десять поговорили о том, о сем. Дружно поругали непогоду, путавшую все планы работы, вспомнили однокурсников, кого куда занесла переменчивая судьба пограничного офицера.

— В отпуск-то собираешься? — спросил Бойко. — Когда отдыхать будешь? Зима скоро.

Лагунцов отмахнулся: какой там отдых, если вся жизнь — как одни нескончаемые пограничные сутки!..

В столовой, когда расторопный повар ставил на стол закуски, Лагунцов ревниво следил за тем, что несли, про себя отмечал: «У нас не хуже. Ей-богу, не хуже. Соленья-варенья есть, мясо свое. Старшина на будущий год и меду к зиме обещал накачать — до вчерашнего дня все строгал доски, пчелиные ульи мастерил. В город уехал, — подумал внезапно, — жена должна рожать. Бредит Пулатов сыном…»

— Чего размечтался? — подтолкнул его Бойко. — Ешь…

Лагунцову вдруг показалось, что он не был на заставе целую вечность. Да и вся неделя выдалась какой-то неспокойной, нервной: то подготовка к совещанию, то сам отъезд… На заставе почти не показывался. Завьялов сам расписывал суточные наряды, распределял на работы свободных от службы пограничников, проводил занятия со специалистами. Ничего, управлялся и не роптал, что давно не брал выходной.

О жене и говорить не приходится. Вчера вернулся домой поздно. Лена обиделась: в кои-то веки собрались вместе посмотреть кинофильм по телевизору — не получилось. Телевизор-то Лена привезла, но к домашнему «кинотеатру» пока не привыкли — некогда. Еще Лена хотела заполнить вдвоем с Анатолием карточки спортлото, а утром отправить их заказным письмом в зональное управление. Вдруг да угадают шесть номеров? Ведь выиграли же когда-то целых четыре рубля!..

В первый раз Анатолий ради забавы согласился играть. Сел за журнальный столик, Оленьку примостил на коленях. Дочь сразу же показала на два первых попавшихся квадратика: тут и тут. Перекрестили. Лена мечтательно назвала фигурное катание и бадминтон.

«А что зачеркнешь ты?» — спросила она тогда у Анатолия.

«Бокс», — ответил он, думая о своем.

Лена сверилась по своим записям, под каким номером у нее значился бокс: игра явно увлекала ее. Зачеркнули бокс.

«А что еще?» — кокетничая, спросила Лена.

«Да бокс же», — снова сказал Анатолий, не решаясь сменить неудобную позу, чтобы не упасть с журнальным столом и дочерью на пол.

И тогда Лена, обиженно поджав нижнюю губку (новый жест, раньше его не было), зачеркнула еще и штангу…

— За столом заботы гнетут — это серьезно, — прервал его мысли Бойко, цепляя вилкой колечко сиреневого лука. Лагунцов не ответил. Неспокойно было на душе, сам не знал отчего…

Позавтракав, водитель Лагунцова Миша Пресняк и приехавший с ним связист Шпунтов прошли вслед за Бойко к гаражу, взяли по связке промасленных анкеров.

Офицеры тоже вышли на улицу. Нежданное, как подарок, солнце выпуталось из облаков, робко брызнуло светом; глядя на него вприщур, выставив подбородок, Бойко блаженно промямлил:

— Жаль, Анатолий, с добром расставаться, ну да для друга, как говорится…

— Ладно, ладно, в обиде тоже не останешься. Присылай своих орлов, я распоряжусь, чтобы им выдали изоляторы.

— И тормозные колодки тоже, — на всякий случай напомнил Бойко.

…Дойдя до центра участка, наряд свернул на правый фланг, двинулся по ластившейся к камышам скользкой тропинке, едва заметной под ногами. Луна над взгорочком лежала почти на земле — была на исходе ночь с долгим поздним рассветом.

Миновали заросли вереска, за которыми Олейникову поначалу, в первые дни службы, всегда чудилось что-то враждебное. Прислушались, остановившись, когда вдалеке, у кромки чистой воды, тяжело ворохнулся оставшийся на зимовку больной лебедь, которого пограничники подкармливали.

Под ногами прогибались доски настила на коротких бревнышках, вросших в топь. Вода, просачиваясь сквозь широкие щели, тонко свистела, как туго натянутая рыболовная леска. Гребешки волн, попадая в лунный отсвет, отливали тяжелым серебром. Блики исчезали, вспыхивали другие.

— Петро! — спрыгивая с досок негромко позвал Дремов. — Чего такой грустный?

— Ничего не грустный. Такой, как всегда…

— Не скажи. Уж я-то тебя изучил!..

— А ты сегодня больно веселый, — осторожно заметил Олейников старшему наряда.

— Эх, Петро, не поймешь ты… Я ведь два года здесь на службу ходил, каждый камешек, каждый кустик вот этими, — показал в темноте на руки, — обшарил. Потому и хочу с границей проститься. Может, завтра придет приказ — и до свидания. Так вот и уехать, не взглянув в последний раз на границу? Шутишь, брат. Я потом бредить службой буду и клясть себя, что не простился.

Они миновали последние метры гати, проложенной посуху, и начали спускаться с пригорочка к дозорной тропе. Дремов продолжал:

— Подыми меня ночью, приведи сюда и спроси: где мы? До метра тебе все определю. Погоди, ты тоже такое узнаешь… На, держи! — И передал Олейникову продолговатый пенал прибора ночного видения. Достал из кармана телефонную трубку с намотанным на шейку шнуром.

— Всё, Петр, пришли. Теперь помолчим. Служба!

Дремов подключил телефон в розетку, доложил дежурному по заставе о прибытии на участок, получил ответное «добро», потом легко миновал скользкий, будто намыленный, скат, спустился вниз по дозорке к контрольно-следовой полосе. Олейников едва поспевал за старшим наряда, боясь потерять положенную дистанцию.

Стоя внизу, Дремов подождал Олейникова, включил фонарь и молча махнул напарнику рукой: пошли.

И странное, непривычное спокойствие тотчас овладело Олейниковым. Смотрел на долговязую фигуру, на слегка повернутую в сторону сопредельного государства голову опытного сержанта и чувствовал, как отпускала обычная на границе настороженность, ослабевало напряжение.

Дремов шагал спокойно, луч мощного аккумуляторного фонаря ровно ложился на контрольно-следовую полосу, не мельтешил, высвечивая между борозд малейшие углубления и вмятины. Под ногами хрустели смерзшиеся комочки земли, потрескивал тонкий ледок. Местами на земле, особенно в низинах, белел редкий в этих краях снег, прихваченный морозцем, и луч фонаря в таких местах осветлялся, рассеивался.

— Год с лишним назад, — останавливаясь, шепотом сказал Дремов, показывая на некогда густое, а теперь голое ивовое дерево, — здесь получил крещение.

Олейников проследил, куда показывал старший наряда. Узкие и темные листики осыпавшейся ивы вмерзли в землю, плотно укрыли ее, сделав пятнистой, как маскхалат.

— Нарушитель здесь в резиновой калоше на одной ноге перескакал КСП. Ушлый попался. Думал, забыли такой старый прием, не разберемся. Вот так-то.

Олейников не мог по голосу понять, доволен ли Дремов. А тот уже смотрел на другое место, далеко впереди себя. Внезапно откинул руку назад, словно искал что-то в воздухе.

Олейников ждал: не выработалось еще в нем удивительное качество опытных пограничников — без слов знать, понимать, чувствовать, что от него требуется.

— Трубу! И погаси фонарь! — Дремов нетерпеливо качнул за спиной ладонью с растопыренными пальцами.

Олейников молниеносно расчехлил прибор ночного видения, на секунду ощутил весомую тяжесть, вложил его в руку Дремова. Тот приник к окуляру, одной рукой регулируя диафрагму. В приборе засветился бледно-желтый, крупнозернистый, как на газетной фотографии, снимок местности.

— Что там? — спросил Олейников, дыша Дремову чуть ли не в затылок.

— Ничего особенного, — чуть помедлив, ответил сержант и возвратил прибор. — Просто послышалось.

Но чем ближе подходили они к подозрительному месту, тем мягче, замедленней становились шаги Дремова. Вот его руки невольно перехватили автомат на изготовку. Олейников повторил вслед за старшим наряда маневр, удивляясь, что Дремов не спешит ориентировать напарника на обстановку, и, когда уже нащупывал пальцем холодный предохранитель, увидел мелькнувшую сбоку тень. Лось? В последнее время их стада разрослись. Наверно, лоси искали новые места обитания, где в изобилии стоит мягкий густой подлесок…

Но сейчас не очень-то похоже на то, что промелькнул лось: слишком мала была тень. К тому же молодняк, как предполагал Олейников, в одиночку не бродит, если это и в самом деле был сосунок. А в общем-то Петр, выросший в большом промышленном городе на Урале, и понятия не имел, когда у лосей появляется потомство, где обитает в глухую пору предзимья.

Пока Олейников размышлял, мягко ступая по узкой дозорной тропе, Дремов вдруг резко передернул затвор автомата и крикнул:

— Стой! Кто идет?

Голос его оказался неожиданно сильным, властным, и Олейников, впервые попавший в парный наряд с Дремовым, вздрогнул. Что-то заныло в груди — сосуще, тягостно, как перед прыжком с высоты.

На оклик никто не отозвался. Сержант подался вперед. Олейников ясно увидел, как к кромке контрольно-следовой полосы, согнувшись, метнулся неизвестный, как оттуда вырвалось острое жало огня. Ноги Олейникова вмиг стали ватными, приросли к земле.

— Ложись! — успел крикнуть Дремов Олейникову, а сам на бегу хлестнул автоматной очередью под откос. И тотчас нарушитель, тяжело подламывая ветки, осел. Дремов бросился к тому месту, куда только что стрелял, сгоряча склонился над неподвижным телом на земле, и в это время совсем близко, метрах в двадцати от распластавшегося врага, раздался выстрел второго…

— Достань его, не дай уйти, — прохрипел Дремов напарнику, неестественно, кулем обрушиваясь на убитого врага, будто находился на стрельбище и занимал положение для стрельбы лежа.

Олейников навскидку ударил очередью туда, где вспыхнул огонь, и не снял пальца со спускового крючка, пока не увидел, как от ели, словно пласт коры, отвалилось чье-то грузное тело.

Он не слышал звуков собственных выстрелов, хотя они рассекли плотную ночную тишину и возвратились к нему многократным эхом. Расширенными глазами он смотрел во враждебную глубину ночи, силясь проникнуть недоуменным взглядом за плотную стену деревьев и кустов, со всех сторон тянувших к нему корявые ветви.

Олейников выждал еще, поводя стволом вправо и влево, но за КСП было тихо. Молчал и Дремов. И тогда сразу встала перед глазами Олейникова фигура сержанта, упавшего на стылую землю.

— Саня, Санька! — Олейников бросился к Дремову, склонился над ним, лихорадочно повторяя: — Ну чего ты? Чего, а? Слышь, нет? Постой-ка, я тебе помогу. Ты тяжелый, а знаю, но я попробую… Надо лицом вверх, чтобы не задохнуться…

Олейников все подхватывал и подхватывал сержанта под мышки, силясь перевернуть его лицом кверху, но ослабевшие руки не слушались, а обмякшее тело Дремова, казалось, было налито свинцом.

— Ну, задело малость, царапнуло, дело ясное, — шептал парнишка. Губы не слушались, их сводило нервной судорогой, язык ворочался словно чужой. — Скоро и с заставы приедут на помощь, вон мы какой тарарам подняли… — Внезапно споткнулся на полуслове: — Са… Санька!

Дремов лежал на спине убитого им врага, распластав в стороны руки, будто из последних сил старался удержать его, не дать ему больше сделать ни шагу. Автомат ткнулся стволом в землю. Тут же лежал на боку фонарь, обмотанный изолентой, и из него, мерцая, струился свет.

Олейникова била крупная дрожь. Сглатывая горячие слезы, он некоторое время сидел без движения. Неимоверным усилием он все-таки заставил себя подняться — надо было обследовать место нарушения границы.

Словно забыв об автомате, держа его на весу за ремень, он все ходил в жуткой тишине по кругу, готовый закричать от малейшего шороха, броситься напролом, не разбирая дороги, через лес, лишь бы уйти подальше от этого места.

Лес был нем. Олейников сжал ладонями виски: в ушах звенело. Придя в себя, успокоившись, он напряг все силы, подхватил сержанта под мышки, перевернул на спину, опасаясь, как бы не причинить Дремову лишнюю боль.

Лицо Дремова, даже залитое кровью, еще хранило сосредоточенное выражение. Так и казалось — сейчас он встанет, оботрет кровь и скажет свое обычное: «Вот так-то». А потом рассмеется и спросит: «Да ты, Петро, никак труханул? Во человек! Не боись, на границе мы хозяева, другим тут делать нечего, пусть они нас боятся». Или еще что-нибудь похожее скажет, не промолчит. А то и просто потреплет по плечу. Ничего, что Дремов — сержант, а Олейников всего-навсего рядовой, да и прослужил на заставе гораздо меньше, — никогда не показывал Дремов своего превосходства ни перед кем и других, если забывались, одергивал. Справедливый человек, побольше бы таких.

Олейников осторожно дотронулся рукой до щеки сержанта, хотел стереть кровь, но она запеклась корочкой, а воды поблизости не было, вот жалость какая…

— Все уже, Сашок, никого нет, уложили мы их обоих, — приговаривал Петр, тоненько всхлипывая и не замечая слез. — Теперь вставать надо, слышишь? Надо идти. Нельзя же так — не вставать, мы к своим должны идти. Ведь тебе же командовать надо, а? Ну хочешь, я местность погляжу? Я сейчас, мигом… — Олейников шарил рукой по земле, не попадая на прибор ночного видения, захватывая в горсть комья холодной, твердой земли, пересохшие, ломкие листья…

Дремов молчал. И Олейников медленно подобрал замершую руку, втянул голову в плечи. Некоторое время он без движения сидел на мерзлой земле, положив голову сержанта себе на колени. Затем, почувствовав холод и озноб, снял с себя шапку, осторожно подсунул под голову Дремову и, шатаясь, поднялся — надо было немедленно сообщить о случившемся на заставу…

На заставе все были на ногах. Кем-то оповещенные, сюда же пришли Наталья Савельевна, Лена. Ни о чем не подозревая, носились, мешаясь у всех под ногами, Ирочка и Оленька — их дети. Заплаканные глаза женщин, их опухшие от слез лица действовали на всех угнетающе, но никто не решался запретить им здесь находиться.

— Немедленно по домам! — распорядился Лагунцов, опасаясь, что нервозность и горе, охватившие женщин, невольно передадутся солдатам. Женщины безропотно повиновались. Но Оля неожиданно закапризничала, заговорила сквозь слезы:

— Да, папочка, сам говорил, что поедешь со мной на стык, а все не едешь и не едешь.

Лагунцов страдальчески поморщился, беспомощно оглянулся на жену:

— Лена, уведи дочь! Нашли время…

Жена взяла Олю за руку, силой повела за собой. Лагунцов проводил их до выхода. В ту же минуту какая-то сила властно потянула его к двери, за которой находился Дремов.

Дремов лежал на сдвинутых столах под красными скатертями в ленинской комнате. Наспех убранные со столов альбомы, в разное время подаренные заставе, лежали стопкой на табуретке, прижав своей тяжестью край откинутой и натянувшейся темной шторы, и Лагунцову эта деталь бросилась в глаза первой.

«Как траурный флаг», — вдруг подумалось капитану.

Пуля прошила сержанта навылет, волосы на затылке спеклись, топорщились в разные стороны скатавшимися сосульками.

— Из отряда выехали? — не оборачиваясь, спросил Лагунцов у Завьялова.

На замполите не было лица: серые запавшие щеки, в красных прожилках глаза, опущенные плечи. Он стоял напротив Лагунцова абсолютно отрешенный, ушедший в себя.

— Сообщили, — не сразу ответил замполит. Голос у него был усталым. — Уже выехали…

Лагунцов вновь поднял на замполита глаза, ни о чем не спрашивая, пристально посмотрел на него. Как ему в эту минуту хотелось сказать: «Держись, Николай, как бы муторно ни было на душе!» Но он ничего не сказал, только боком протиснулся к двери и вышел.

У порога ленинской комнаты, не решаясь войти, толпились солдаты. И Кислов, ближайший друг Дремова, и все остальные смотрели на капитана с надеждой. Каких слов ждали они от него? Бели бы он мог снять с них этот тягостный груз!..

«Как все повзрослели за день!» — подумал о них капитан. Вот тебе и старый-престарый отрывной календарь… Нет, не просто листки, обозначающие ушедший день, опадают с него. Опадает все мелкое, пустое, давая взамен что-то незыблемое, вечное, как жизнь — от ее начала и до конца… В эти минуты Лагунцов особенно ценил в своих подчиненных сдержанность, умение, стиснув зубы, пройти в свои двадцать лет и через такое испытание…

— Где Олейников? — спросил капитан, ни к кому конкретно не обращаясь.

— В беседке, — ответил Кислов. — Спать не идет.

— Не оставляйте его одного, — на всякий случай предупредил капитан, хотя напоминание было излишним. — Пусть кто-нибудь все время находится с ним, слышите?..

Солдаты нехотя поднимались по винтовой лестнице на второй этаж. Их шаги напоминали едва слышную печальную мелодию, и звон дюралевых уголков на ступеньках отдавался в ушах, как скорбный аккомпанемент к ней.

Геннадий Кислов, ближайший друг Дремова, остановился на нижней площадке, молча и, как показалось Лагунцову, требовательно посмотрел в лицо капитану. «Иди! — хотелось крикнуть Лагунцову. — Чего травишь душу? Иди!» Но он лишь тихо сказал:

— Ничего уже не поправишь, Гена… Дремова не вернешь.

Солдат круто развернулся, взбежал по лестнице вслед за остальными. Лагунцов еще немного постоял внизу, обеими руками держась за деревянный брус лестничных перил, потом, стиснув зубы, прошел в дежурную — запрашивала соседняя застава.

Капитан Бойко, вызвавший Лагунцова по рации, в подробный разговор не вдавался. Лагунцов молча выслушал, что если потребуется какая-нибудь помощь, пусть рассчитывает на него, согласно кивнул, словно видел друга перед собой, когда Бойко сказал:

— Трудно тебе, брат, придется…

«Если бы только трудно!.. — подумалось Лагунцову. — Виктор Петрович Суриков, начальник отряда, как-то сказал еще в самом начале службы на этой заставе: «Запомните, Лагунцов, в погранвойсках слово «трудно» употребляется без превосходной степени, и русский язык вовсе тут ни при чем. Трудно — просто трудно, и по-другому — никак».

— И по-другому — никак, — задумчиво повторил Лагунцов, покидая комнату дежурного и выходя в опустевший, странно безлюдный коридор.

Замполит встретил заботу о своем отдыхе покорно, словно это тоже входило в его обязанности. Сначала позвонил домой, предупредил, чтобы не ждали. Пожалуй, впервые не слушая, что скажет жена, положил трубку. Оглядел слезящимися от усталости глазами привычное убранство кабинета: три одинаковых стола — свой, начальника заставы и один на двоих — догуливающего отпуск зама и старшины; графин с коричневым свежим чаем, сквозь который наискосок проходило солнце; репродукция с картины «Парад на Красной площади» на стене, рядом пластмассовые часы в форме остроконечного парусника, стрелки разведены в стороны, будто весла. Напротив — схема участка заставы, задернутая темно-зелеными шторами. За спиной громоздился шкаф со справочниками комсомольского секретаря, политработника, литературой для политзанятий… Все привычное, не останавливающее взгляд, не бередящее душу.

Отчего-то вспомнилось: шефы из Сельхозтехники обещали подарить к Новому году стереорадиолу с набором пластинок современных мелодий. Подумалось: он уже не услышит ни одной из них. Стало на сердце тягостно, пусто. Завьялов придвинул к себе чистый лист, взял ручку и стал писать рапорт на имя начальника отряда полковника Сурикова.

В эту минуту в дверь постучали. Связист Геннадий Кислов, какой-то поникший, стоял на пороге, не решаясь войти. Отрапортовал вяло, без интонации:

— Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться по личному вопросу? — Завьялов кивнул. — Я о матери Дремова. Может, дать ей знать? Еще поспеет на похороны. Сын-то у нее один… А, товарищ старший лейтенант?

— В отряде все сделают, — с усилием произнес Завьялов. Зачем-то добавил: — Не тебе одному тяжело. У меня тоже на душе не сахар… Скажи, мне-то что делать?

Не то укор, не то вызов промелькнул в глазах солдата.

— Тут уж, товарищ старший лейтенант, вы сами. Сами…

Уже не заботясь о почерке, замполит дописал рапорт:

«В настоящее время я не могу уехать с заставы. Поданный мною на Ваше имя рапорт об учебе в академии прошу считать недействительным. Ходатайствую о переводе на другую заставу».

— Вот так, Николай Андреевич, — сказал сам себе невесело, перечитал написанное и размашисто подписался: «Старший лейтенант Н. Завьялов».

Он не заметил, как подошел к ленинской комнате, как очутился перед двумя сдвинутыми столами. Дежурный, получивший приказ начальника заставы никого не впускать, пока работает эксперт, неслышно прикрыл за ним дверь.

В пустой комнате врач-эксперт Белов сидел на табурете перед окном с откинутой шторой, писал предварительное медицинское заключение. Он обернулся на звук открывшейся двери, жестом пригласил Завьялова: прошу — и снова углубился в бумаги.

Замполит остановился перед столами, разглядел, какое у Белова некрасивое, но очень доверчивое лицо. Очки на короткой железной дужке делали его близоруким, беспомощным. На мягком подбородке виднелась неожиданная ямочка.

Завьялов подсел к врачу и, глядя на бисер строк медицинского заключения, несвязно, приглушая голос, сказал:

— Я ведь ему отдавал приказ… Кто мог подумать, что все так обернется?..

— Такая у нас служба, товарищ старший лейтенант. — Белов отодвинул от себя бумаги, поперек положил ручку. — Хотите, я расскажу вам одну историю?

Завьялову не хотелось ни говорить, ни тем более слушать. Только бы сидеть вот так, закрыв глаза, без движения, и ни о чем не думать, а открыть тогда, когда все отступит, уйдет в далекие воспоминания.

Белов между тем продолжал убаюкивающим своим голосом, от которого Завьялову хотелось бежать:

— Я одно время служил в Средней Азии. В дальнем ауле был у меня знакомый старик. Животных любил больше всего на свете. Гюрзу в пустыню ловить ходил, ну и вообще смелым был человеком. И никто не знал, какой камень носил на душе старик.

«К чему все это?» — спросил одними глазами Завьялов, устало потер ладонями лоб.

— Я к тому, замполит, что рано или поздно человек возвращается к своему прошлому, держит перед ним ответ. И тут уже никто не схитрит: как жил, чем жил — все выкладывай начистоту…

Белов замолчал, бездумно принялся катать по столу ладонью свою простенькую шариковую ручку. Потом, чему-то внезапно нахмурившись, продолжил:

— В прошлом году умер старик. Змея укусила аульского мальчонку, вакцины под рукой не оказалось, вот старик и отсосал яд. А у самого были плохие зубы, ну и… Перед смертью сказал: когда-то, в молодости, из-за него погиб в пустыне товарищ — укусила змея, яд быстро проник в кровь… Старик тогда стариком еще не был — крепкий, должно быть, здоровый парень, зубы все целы. А что надо делать — не знал. Или же струсил… Так и умер в песках товарищ. А старика, видишь, всю жизнь совесть мучила, пока не получил у нее прощения…

Белов пристально взглянул на замполита.

— Ты уже наверняка и рапорт настрочил, попросил перевода на другую заставу? Или я ошибаюсь? Эх, молодо-зелено! Взвалил на себя несуществующую вину: казнишь себя понапрасну, как тот старик, переживаешь… К чему? Что это изменит?..

Замполит ушел от него раздосадованным.

Похоронили Дремова с воинскими почестями. Трижды прозвучал в стылом небе прощальный залп. Миша Пресняк отлил из алебастра очень похожий бюст. Поставили его на могилу. А рядом поместили треугольный кусок обыкновенного серого шпата, который принесли от погранзнака молодые пограничники, друзья Дремова — Кислов и Шпунтов.

На заставу возвращались молча. Неожиданно пошел дождь со снегом, особенно жгучий, промозглый в эту пору, и все промокли.

Лагунцов шагал в стороне, по обочине дороги. По щекам его стекали капли. Казалось, он ничего не замечал. Старшина Пулатов подошел к нему, как бы невзначай обронил:

— Мать-то Дремова, видно, где-то на полдороге застряла… А может, телеграмму ие получила.

— Да, погода нелетная… — нехотя отозвался Лагунцов.

— Жаль Дремова, — вновь заговорил Пулатов. — Не хотел я жену свою волновать, в больнице еще все-таки, да как такое не скажешь? Расплакалась она… А сына-то мы назвали Сашей, в честь Дремова…

Помолчали. Хлюпала грязь под ногами, сапоги разъезжались. Потом старшина спросил:

— А правда, наш замполит остается на заставе, никуда не переводится?

— Правда, старшина. Куда же ему ехать? Он, может, впервые ее близко увидел, границу-то, пощупал своими руками… Тут, старшина, все по совести.

В один из дней, под вечер, Лагунцов оставил вместо себя на заставе старшину Пулатова — дом рядом, в случае чего ему позвонят или пришлют дежурного.

В квартире не спеша переоделся в шерстяной спортивный костюм, плеснул в ладони холодной воды из-под крана, с удовольствием, какого давно не испытывал, умылся. Стряхивая капли, радужно блестевшие на свету, вошел в комнату дочери.

Примостившись на коврике у кроватки, лопоча что-то себе под нос, Оленька строила из кубиков игрушечный город, называя его заставой. У арочных деревянных ворот «заставы» стояла, возвышаясь над всем строением, оранжевая пластмассовая собака.

— Тебя, — говорила Оля собаке, — поставили тут, чтобы ты границу охраняла, а ты только гавкать да кусаться умеешь. Вот позову солдата Новоселова, он тебя быстро обучит, тогда будешь знать, как оглядываться по сторонам!

Пластмассовый страж внимал Оленькиным речам, стоя на растопыренных лапах и доверчиво склонив набок большую оранжевую морду, украшенную черной пуговкой носа. Отца Оленька не заметила, и он, улыбнувшись, тихо отступил назад.

Дверь в другую комнату была приоткрыта — клинышек яркого света проникал сквозь щель в коридор. Лагунцов взялся за ручку — дверь чуть скрипнула.

— Толя, ты? — Лена обернулась на звук.

— Я, Ленок. Ты занята? — Он кивнул на тетрадь, куда Лена только что вносила своим торопливым почерком колонки цифр.

— Да, у нас скоро отчет… Тебе нужна моя помощь?

— Если не трудно, сооруди на стол… Чего-нибудь горячего. Водку не ставь. Мне еще ночь дежурить.

— Так Николай тоже не пьет, — напомнила Лена, догадавшись, кого он ждет к себе, но Анатолий лишь молча взглянул на жену, и Лена тотчас встала, пошла на кухню.

Прислонясь к косяку, Анатолий наблюдал за гибкими, сноровистыми движениями жены, за тем, как Лена вынимала из шкафа посуду, и думал: как она похудела! Да и вообще в последнее время Лена сильно переменилась, стала молчаливей, напрочь оставила затею переоборудования квартиры.

Вынув из горки тарелку с бледными васильками по кайме, Лена повернулась к мужу:

— Вчера видела во сне цветы. Ты мне их нарвал целую охапку. К чему бы это?

Анатолий пожал плечами, дескать, сама знаешь, какой из меня прорицатель. Снов он не видел и толковать их не умел. Но мысль его уже наполнилась сутью произнесенного слова. Цветы! Их-то он почти никогда Лене не дарил — как-то и в голову не приходило… И многое другое не приходило. Например, что у Лены может быть своя мечта, свои собственные интересы, вовсе не обязательно связанные с границей. Лагунцов лишь недавно узнал, что все шесть лет, которые он прослужил на этой заставе, Лена мечтала побывать в Риге и попасть на концерт органной музыки в Домском соборе, но каждый раз мужу что-нибудь мешало, и поездка откладывалась на неопределенный срок… Как-то раз, вороша конспекты лекций по минералогии, Лена призналась Анатолию, что хотела бы отыскать следы знаменитой янтарной комнаты.

Лагунцов все смотрел и смотрел на Лену — привычную, понятную, и в чем-то неуловимо другую…

Он вдруг задал себе вопрос: странно, почему именно их двоих — Анатолия и Лену — выбрала и свела судьба? Как вообще люди находят друг друга на этой земле, дарующей им жизнь? Где, например, затерялась, в какую дорогу вошла та тропочка, что когда-то — давным-давно! — привела Анатолия в уральскую деревеньку, пропахшую снегом и соснами? Где, наконец, тот голубой, в крупных проталинах, настовый снег, под шершавый скрип которого Анатолий впервые прошептал вечное, непобедимое слово «люблю»? Растаяв, в какой влился он ручеек, какую наполнил реку, чье поле, засеянное в трудах, напоил на своем пути? А если превратился в пар и пролился дождем, то кому принес долгожданную прохладу? В далеком ли краю вновь упадет он первой снежинкой, и еще одной, и еще, пока не образует собой лыжню, по которой проедут, как много лет назад Анатолий и Лена, двое, никогда еще не говорившие друг другу «люблю»?..

Странным, непостижимым образом связанным между собой было все то, что умещалось в этот момент в сознании Лагунцова: забытая на столе Оленькина яркая пирамидка и звук горна, пробившийся к нему сейчас из его собственного пионерского детства; острые разведенные локотки Лениных рук и прохладный материнский поцелуй в лоб — как напутствие в первый его курсантский год; сизая уральская жимолость, подчас заменявшая обед, и трепещущий луч прожектора над заливом на соседней заставе, у Бойко; никогда не унывающий брат, капитан милицейской службы в Магнитогорске, и крик ночной птицы на границе…

В горячо пульсирующем сознании жил, упорно не забывался голос Саши Дремова; отражалась голубизна вопросительно поднятых глаз Олейникова; чуть вырисовывался контур предстоящего разговора с Завьяловым, ради которого хлопотала на кухне Лена…

— Николай придет один или с женой? — спросила она.

— Один, — возвращаясь к действительности, ответил Анатолий. — У нас мужской разговор. Так что, пожалуйста, уложи Олюшку сама. Хорошо?

Завьялов долго ждать себя не заставил. В незапертую дверь квартиры Лагунцовых влетел так, словно его втолкнули силой: запнулся о порог и недовольно оглянулся, будто кто стоял у него за спиной. Кивнул Лене и сел, вытянув по столу руки. Лена в последний раз обеспокоенно осмотрела стол, все ли подала, наскоро собралась и оставила мужчин одних.

Сбоку из окна был виден узенький серпик ущербной луны, Завьялов смотрел на него неотрывно, словно в нем крылась бог весть какая загадка. Прокашлявшись, угрюмо спросил:

— Звал зачем?

— Да вот подраться с тобой хочу! — засмеялся Лагунцов и добавил, ненужно бодрясь: — Можем ведь мы иногда поговорить, как все нормальные люди?

Завьялов грустно и, как показалось Лагунцову, недовольно усмехнулся:

— Затем и звал?

Лагунцов не ответил, принялся что-то передвигать на столе, менять местами.

— Послушай, Толя. — Завьялов поморщился. — Я тебя прошу: не надо! Давай без дальних заездов…

— Ты прав, — охотно согласился Лагунцов. — Так будет проще: не придется петлять вокруг да около…

Лагунцов примеривался к первому своему слову, но оно не давалось, ускользало. Если бы Завьялов с его прекрасным чутьем сейчас сказал: «Не надо слов! Мы оба знаем, чего хотим друг от друга», — Лагунцов не стал бы настаивать на продолжении разговора.

Но Завьялов, погруженный в собственные невеселые мысли, молчал. И Лагунцов сдержанно спросил:

— Помнишь, Николай, как ты гнался за нарушителем? Тогда, на паровозном кладбище…

— Ну, — не сразу отозвался Завьялов, — помню. И что?

— Скажи, зачем тогда тебе это было надо? — Лагунцов напряженно ждал ответа.

— А тебе? — тут же поставил встречный вопрос Завьялов. — Я видел у тебя на плече шрам от пули. Но ведь ты не задаешь себе таких вопросов, а надо — и снова идешь под пули…

— Да, но у тебя это было первый раз…

— Так что с того? Когда-то ведь я должен был испытать свои силы! Меня и пацаном-то ни разу никто не щелкнул — здоров был с детства…

— Ну и как? — сощурив глаза, спросил Лагунцов.

— Что — как? — не понял Завьялов.

— Испытал?

— Испытал, — горько усмехнулся Завьялов. — Ты же мне первый и поставил «неуд» по поведению. Срезал, как говорят, под корень.

Столько неподдельной горечи было в словах замполита, что Лагунцов, припоминая тогдашний их разговор в канцелярии, вскоре после поимки нарушителя, подумал: пожалуй, и впрямь обошелся с Завьяловым безжалостно, даже круто… Но ведь, казалось, было же, было из-за чего!.. И ирония, как вспомнил теперь Лагунцов, тоже была уместной, хотя наверняка окатила распахнутую душу Завьялова словно ледяной водой.

Хлопнула от ветра форточка. Оба глянули вверх. В темном оконном проеме четко вырисовывалась луна, словно золотая безделушка на вороненом блюде.

Анатолий машинально отодвинул на уголок стола алюминиевую миску, полную соленых помидоров. В мокрой кожице помидоров отражалась радужной точкой кухонная лампочка. Ароматное жаркое бесполезно стыло, подергиваясь жирком.

— Да, Николай, срезал, — не сразу ответил он Завьялову. — И знаешь, почему?

— Понятия не имею…

Не хотелось Лагунцову произносить этих слов, но Завьялов невольно вынуждал капитана сделать это. И Лагунцов решительно сказал:

— Граница любит, чтобы ее понимали…

— Ясно… — Завьялов сжал побелевшими пальцами никелированный черенок вилки. Сказал раздельно, с усилием: — Что ж, спасибо, товарищ капитан…

Дорого бы дал Лагунцов за то, чтобы сейчас перекипел Завьялов, а не оставлял в душе места для обиды, для тягостных и горьких размышлений. Но платы за подобное избавление не существует, а одного желания Лагунцова было слишком мало, поэтому он сказал, смягчая резкость только что произнесенных слов:

— Видишь ли, Николай, до той памятной ночи я совершил одну ошибку… — Завьялов внешне не проявил интереса, не спешил спрашивать, какую именно, и Лагунцов продолжил: — Я долго считал тебя великовозрастным мальчиком… Дескать, подумаешь, приехал на все готовое! Что он знает?.. Но был в том поиске момент, когда мы словно поменялись местами. Помнишь, ты спросил, не подведет ли наряд у паровозов? А ведь наряда-то не было, не заложил я его — черт его знает почему… Ну, выпустил из виду, не до конца учел ситуацию, думал, не попрет туда нарушитель. А вышло-то по-твоему. Я тогда и сказал себе: этот мальчик вовсе не мальчик…

Завьялов вновь грустно усмехнулся.

— Но суть даже не в этом. Главное, я вдруг обрел надежду: все, дескать, захватила тебя граница, теперь ты у нее в плену…

Завьялов сделал было движение, словно собираясь возразить Лагунцову, но капитан остановил его:

— Подожди, дай доскажу… Верно, не чужие мы. Я потому и хотел приручить тебя к границе, что нужен ты мне… Первому тебе говорю — нужен! И у Сурикова настаивал рапорт твой отклонить — тоже все потому же. Чувствую: теперь граница на глазах иной становится, да. Моих одних команд уже не хватает, перерастают меня солдаты. Это я прежде возраста своего не замечал. — Лагунцов жестко провел ладонями по щекам. — А теперь хоть глаза закрою, и то вижу: торможу я сейчас границу, не я ее обслуживаю, а она меня — за старые добрые дела, наверно. Вроде как в милость, что ли…

Он взглянул на Завьялова, словно в ожидании сочувствия, и по этому ищущему взгляду выходило, что, высказав основное, капитан как бы передавал теперь черед Завьялову. И Завьялов начал:

— Скажи, Анатолий, честно: тебе не приходило в голову, что ты слишком много думаешь о себе? «Я сказал», «я приказал», «я считаю»… Даже сейчас — мы с тобой собрались говорить обо мне, а ты и тут снова все свел на себя… Я вижу, тебе это неприятно, но позволь мне быть с тобой столь же откровенным, как и ты со мной. К тому же мы не на службе. Да, так вот, дело в том, что у меня тоже память в порядке, и я тоже помню, как ты однажды сказал мне: «Между твоими предшественниками и тобой — огромная разница». Верно, согласен. И, как видишь, я не пошел в обход, старался преодолеть ее… Но что сделал ты, чем ты помог мне? Чем?

Завьялов пристально, почти требовательно смотрел на капитана. Не ожидавший такого резкого поворота событий, Лагунцов сосредоточенно нахмурился. А Завьялов продолжал:

— Конечно, со стороны вроде все выглядит красиво: ты предан границе, готов служить ей до конца жизни. Никто у тебя твоей любви отнять не может. Но вот тебе захотелось «обратить в веру» границы еще одного офицера, то есть меня. Для чего — пока не говорю. Речь о том, как ты это намеревался сделать? Тыча меня носом в каждый мой недостаток? Предъявляя мне претензии то за Белый камень, то за другие просчеты?

Лагунцов подал было голос, но Завьялов мягко прервал:

— Извини, Анатолий, я терпеливо выслушал тебя. Дай же высказаться и мне! К тому же у нас не служебное совещание, а дружеская беседа. Так по дружбе ты мне и скажи: неужели тебе никогда в голову не приходило, что не только ты один, но и в тебе тоже, в опыте твоем может кто-то нуждаться? Я, например… Это уже к тому, для чего я тебе понадобился.

Завьялов рывком встал, взволнованно заходил по комнате.

— Да, когда-то, наверно, ты искренне, по-настоящему хотел «прописать» меня на границе. И что же? Что случилось потом? Неужели твои личные планы затмили все остальное, и ты забыл, что у меня тоже есть своя собственная душа? А она есть и тоже способна страдать, мучиться от ошибок. Еще как способна!..

Румянец на его щеках разгорелся в полную силу, будто их щедро подкрасили. Николай продолжал вышагивать по комнате, потом резко сел.

— Тут на днях мне дружинники рассказали анекдот. Встречаются незнакомые люди, один и говорит другому: «Земляк, одолжи рубль». «Какой же я тебе земляк?» — спрашивает тот. «Обыкновенный, — говорит, — по одной же земле ходим, значит, земляки». Вот и мы с тобой, — заключил Николай невесело, — ходили, как те «земляки», на разных параллелях, — ты в Саратове, а я в Нарьян-Маре.

— Почему это ты решил, что на разных? — не выдержал Лагунцов.

— На разных, — подтвердил Завьялов. — Теперь-то у меня немного улеглось на сердце… А прежде, когда это случилось, и я не находил себе места? Тогда мне все казалось, что на меня устремлены взгляды, полные укоризны… Или когда я смотрел, как мама Дремова гладила его фонарь, щупала кусок шпата с дозорки, и думал: лучше бы я вместо него!.. Где же ты был в то время? Почему тебя не оказалось рядом со мной? А ведь я очень в тебе нуждался, вспомни!

— Но тогда я был занят другим! — воскликнул Лагунцов. — Ты знаешь, что это было за время…

Быть может, не сообразуясь с желанием и волей мужчин, но постепенно угасло напряжение их беседы, как током задевавшей нервы обоих. То ли совместная служба, как это чаще всего и бывает, за многие месяцы все-таки примирила их, таких несхожих, научила терпеливо относиться друг к другу, то ли жизнь день ото дня упрямо подталкивала и подталкивала их вперед, не давая останавливаться на мелочах, — но они умели брать и брали от вчерашнего дня то, что было в нем самым цепным и необходимым, а ту горечь осадка, что зачерпывалась вместе с добром, выплескивали вон без малейшего сожаления.

Так и в этом мужском разговоре, во многом прояснившем их натянутые, сдержанные отношения, они сумели погасить в себе вспыхнувший было огонь неприязни и вскоре беседовали спокойно, как единомышленники и друзья.

Разговор пошел совсем в ином направлении, когда далеко за полночь, обсуждая текущие дела, Лагунцов упомянул об Олейникове.

— А что такое? — насторожился замполит.

— У Олейникова барьер, — сообщил Лагунцов.

— Какой барьер? — не понял Завьялов.

— Слышал о такой болезни — боязнь границы? Это и есть барьер. Мне докладывал Новоселов: дойдет Олейников до опавшей ивы и встанет. Что-то шепчет себе под нос, дрожит. Как-то признался ему: до сих пор, говорит, как попадаю на это место, выстрелы в ушах звучат. Видишь, какое дело?

— Когда же это заметили? — спросил Завьялов, удивляясь, что он ничего об этом не знал.

— С неделю назад. Олейников давно уже вырос из младших наряда, а я не могу посылать его старшим и назначаю в пару с ним Новоселова, пока у Новоселова болен Фрам. Конечно, в другое время ребята его опекают, заботятся, как няньки. Но все отделение с ним в наряд не пошлешь… — Лагунцов откинулся на спинку стула. — Я все надеялся: пройдет. А вчера он обратился ко мне с просьбой назначить его в наряд только на левый фланг — подальше от памятного места.

— Понятно. Что предлагаешь? — спросил его Николай.

— Если бы я знал, что предложить!

— С парнем нужно сходить в наряд на правый фланг. Именно на место происшествия. Постараться выбить клин клином, — предложил Николай. Вместе подумаем, как это лучше сделать.

«Добро! — вдруг весело подумалось Лагунцову. — Не раскис, молодчага».

— А с учебой думаешь как? — заметил вслух.

— Никак. Обойдется пока с учебой. Да и не обязательно ехать в Москву, можно учиться, как ты, заочно. Наталью свою я уговорил… Ну, пошумела, конечно, — впервые за вечер улыбнулся Завьялов, — но потом ничего, отошла. Она у меня понятливая…

На том и расстались, думая о разговоре, об Олейникове, о завтрашнем дне… К еде даже не прикоснулись.

«Завтрашний» день начался обычно — протарахтел будильник, в ответ на его звон чмокнула со сна губами Иришка, ворохнулась в постели жена — и Завьялов встал.

Серебро влаги, налипшей на окна, подсказывало: с утра прохладно. Но уже тянулись, тянулись по небу светлые нити солнца, ткали узор в клубах серых туч, робко струились на землю.

Завьялов наскоро умылся, перекусил на кухне холодной рыбой, запил водой и вышел на воздух. Пахло осокой, арбузами — действительно, так пахнет весна, хотя до нее еще — недели и недели. Но уже сама мысль о весне, сулящей тепло, несущей с собой надежды на что-то неведомое, но обязательно хорошее, наполняла грудь радостью. Завьялову хотелось пропеть что-нибудь дурашливое, бодрое, но он сдерживал себя, чтобы и впрямь не распеться под окнами казармы.

Не терпелось увидеть Лагунцова. Но Лагунцов — Завьялов об этом знал — после вчерашнего разговора вернулся на заставу, дежурил остаток ночи, и Николай не стал ломиться в канцелярию, чтобы не нарушать его законного отдыха.

Минуя часового, Николай прошел к беседке, опутанной сухими прутьями декоративного винограда. Хотелось подольше насладиться тишиной утра, покоем, и Завьялову поначалу показалось странным такое желание, таким же непривычным и странным, как желание петь.

В общем-то, Завьялов понимал, что тяжесть его настроения помог преодолеть начальник заставы, и не далее как вчера. Но он заставлял себя, как в детстве, не думать об этом: в нем, в нем самом возникла эта простая песня души — от доброго утра, от свежести воздуха, от легкости в груди — от всего того, что невесомо влекло его, как по ветру, к беседке.

В беседке кто-то был — Завьялов почувствовал присутствие в ней человека, еще не заходя туда. С любопытством заглянул: кто это так рано? Качнулся сквозь лозу белый чубчик, мелькнула синева глаз — Олейников.

— Здравия желаю, товарищ старший лейтенант! — Солдат поднялся навстречу.

— Доброе утро, Петр. Чего до подъема встал?

— Так. Солнце в глаза ударило. Подумал: весна.

— Любишь весну? — спросил Завьялов, присаживаясь на скамейку, охватывающую беседку кольцом.

— А кто ее не любит? — задумчиво сказал солдат.

— Это верно, — с готовностью подхватил Завьялов. — Но некоторым осень больше нравится. Пушкин, например, осень любил.

— А чего в ней хорошего, в осени? — спросил Олейников, оживляясь. — Каплет за шиворот, студит, ветром гонит отовсюду.

— Ну, осенью-то, особенно дождливой, больше дома сидят, — протянул Завьялов, будто и впрямь ощутил зябкий холод осени. — Гражданские, конечно, — поправился он. — На границе все по-другому.

— Это кто как, — сказал Олейников. — Тесно в доме-то, не повернешься. Всю душу тоской выполощет. А на улице — дурной дух из тебя вон, и ноги носят без усталости, и вообще хорошо. Простор… — договорил он задумчиво.

— Весна — она надежду дает, — продолжил разговор Завьялов.

— Верно, — согласился Олейников. — Весна на душу теплом ложится, барахло из тебя вытряхивает.

Помолчали. Говорить вроде больше было не о чем. Завьялов все порывался завести нужный ему разговор, раз даже рот открыл, примериваясь к первому подходящему слову, но так и не произнес его — побоялся раньше времени насторожить парня.

Поднялся, расправил складки одежды.

— Ну, Петр, ты тут дыши, а я в казарму пойду, что-то замерз немного.

Шел и знал: Олейников глядит ему вслед — спиной чувствовал взгляд. «Плохо, если догадался, какой у меня к нему разговор», — подумал Завьялов, входя в дежурку. Принял, как положено, рапорт об обстановке на границе, затем направился в ленинскую комнату. Потоптался там, бесцельно глядя на стены уголка боевой славы, когда-то оборудованного им и Мишей Пресняком, полистал тяжелые подарочные альбомы.

«Пора бы Лагунцову и встать», — взглянув на часы, прикинул Завьялов и вышел. Из кухни по коридору дразняще тянуло запахом жаркого — Завьялов пожалел, что утром пожевал холодной рыбы. Прошел коридором до канцелярии, негромко постучал.

— Да, кто там? — тотчас раздалось в ответ.

Лагунцов уже был побрит, свеж, словно отдыхал всю ночь.

— А, это ты, замполит? — встретил его вопросом. — Что нового?

— Все то же. Ты отдежурил ночь, я — с утра прогулялся, а по коридору тянет запахом жаркого, — беззаботно проговорил замполит, и Лагунцов оценил эту фразу, сказанную без усилий, обычно выталкивающих такой «бодрячок». Улыбнулся:

— Есть хочешь?

— Немного. Не раздразнило бы — не почувствовал.

— Понятно, — сказал Лагунцов.

— Ничего тебе не понятно, — внезапно сменил тон Завьялов. — Сейчас в беседке с Олейниковым поговорил… Нет-нет, не удивляйся — о погоде говорили, о весне. Вот и раздразнило…

— Что, сразу хотел кинуться в бой?

— А почему бы и нет? Случай хотя и особый, но не ах какой сложный… Кажется, с утра Олейникову в наряд?

Лагунцов склонился над столом, придвинул к себе расписанный на сутки наряд, провел сверху вниз пальцем до буквы «О». Подтвердил:

— На правый фланг. После завтрака. Думаешь…

— Неплохо бы, — на полуфразе подхватил замполит предложение начальника заставы. — Здесь откладывать ни к чему.

— Кто с ним пойдет?

— Ты, — твердо ответил Завьялов. — Знаешь сам, почему.

— Хорошо, — сразу согласился Лагунцов. — Останешься на заставе за меня. И давай-ка прикинем, когда точно наряд выходит к линейке? Мысль одна есть, надо подсчитать кое-что…

Вдвоем они склонились над бумагой, называя, как школьники, цифры вслух, высчитывая время выхода наряда к дозорке и путь до телефонной розетки напротив ивового дерева. Но вот разобрались с подсчетами, облегченно вздохнули.

— Обязательно будь в эту минуту в дежурке, — предупредил Лагунцов. — И шли вызов…

— Есть! — коротко ответил Завьялов. И добавил, сияя глазами: — Ни пуха ни пера!

— К черту!..

В сумерках на сопредельной территории, далеко за линией границы, протарахтел мотоцикл. В полном затишье низкий и редкий звук работающего мотора, переваливая через многочисленные ложки́ и распадки, постепенно искажался и на расстоянии уже напоминал безобидное пение цикады.

— Похоже, БМВ, — высказал предположение старший наряда, первым уловивший посторонний шум. — Километра два от нас, не меньше. — Слегка хрипловатый голос младшего сержанта не выражал ни озабоченности, ни тревоги.

Первогодок Паршиков, до этого обозревавший в бинокль свой сектор участка границы, тоже насторожил ухо, какое-то время напряженно вслушивался. Потом сказал не очень уверенно — чтобы ненароком не обидеть младшего сержанта:

— А мне кажется, «хорьх».

Гвоздев улыбнулся: понравилась самостоятельность суждения напарника. Знающе пояснил:

— «Хорьх» — машина спортивная, у нее «голос», как у циркулярки, резаный, высокий. А БМВ — что ломовая лошадь. Ему прыть ни к чему, ему нужна мощь, сила. У моего дяди когда-то был такой, с коляской. Трофейный. Он на нем сена чуть не по десять центнеров привозил.

Горожанин Паршиков не знал, много это или мало — десять центнеров сена и можно ли перевезти столько на мотоцикле с коляской, поэтому неопределенно гмыкнул:

— Угу-у…

Помолчали.

Далекий цикадный звук длился еще секунд десять, потом разом иссяк, пропал. Установилась тишина.

На закрытое редколесьем вечернее солнце уже можно было смотреть не щурясь, но широкий малиновый полог в том месте, куда закатывалось светило, все тускнел и тускнел, будто оставленный без заботы костерок, и вскоре вовсе угас. Почти мгновенно стало темно.

От близкой болотины предвестником ночи донесся запах сыри. Жирный туманный клок, вспениваясь высокой гривой, потек к распадку, распространяясь вширь. Дневная живность затаивалась, устроившись на ночлег, а вместо нее давали о себе знать ночные обитатели. Вот где-то внизу недовольно фыркнул барсук — должно быть, учуял своего извечного соперника, енота. Запоздало, уже в темноте, с хорханьем протянули вальдшнепы, штук пять, пронеслись почти над наблюдательной вышкой и канули в безмолвно принявшей их чаще.

— Пора, — сверяясь с часами, сказал Гвоздев, и по этому сигналу Паршиков живо снял с шеи ремешок, уложил порядком надоевший бинокль в футляр из толстой скрипучей кожи. Больше на вышке им делать было нечего. Оставалось доложить дежурному по заставе об окончании службы, и можно трогаться в обратный путь.

Пограничники спустились с вышки — Гвоздев первым, младший наряда, неловко цепляя оружием за металлические поручни, — следом.

Внизу заметнее, резче охватила прохлада. Но после многометровой высоты вышки, после болтанки на ветру ощущение земной тверди было приятным, шагалось легко. Задубевшие от долгого, почти неподвижного стояния мышцы ног вновь обретали упругость, наливаясь силой. Да и дорога к дому, тускло отсвечивая в ночи асфальтом, будто подтекала, стремилась навстречу сама, потому что, как ни говори, застава была им домом, возвращаться в который всегда милей, желанней, чем из него уходить.

Начальник заставы майор Боев принял доклад старшего наряда в канцелярии. Гвоздев скороговоркой, придерживая рукой ремень автомата, заученно отрапортовал:

— Товарищ майор, пограничный наряд в составе младшего сержанта Гвоздева и рядового Паршикова прибыл с охраны границы. За время несения службы признаков нарушения государственной границы не обнаружено.

Паршикову уже виделся, будто наяву, сытный ужин и долгий-долгий, до самого рассвета, сон. Однако Боев не торопился отпускать наряд. Каким-то чутьем угадывая недосказанность, проникая в недосягаемую, в общем-то, глубину памяти старшего наряда, начальник заставы хмуро спросил:

— Все?

Гвоздев помялся: краткий эпизод с неведомым мотоциклом на сопредельной стороне, который к тому же увидеть не удалось, казался ему несущественным, недостойным ни внимания, ни даже краткого доклада.

— Слышали шум мотоцикла, — после некоторого раздумья добавил Гвоздев, не вдаваясь в подробности и при этом, как бы за подтверждением, обращая глаза к Паршикову. Первогодок кивнул, хотя, наверно, этого от него и не требовалось.

Против ожидания Боев заинтересовался сообщением, живо уточнил:

— Тяжелого или спортивного? Далеко?

— Похоже, БМВ. Километрах в двух от линейки. Или около двух. Самой машины не видели: деревья, темно…

Боев не стал соотноситься с картой — знал участок границы заставы на память. Только спросил устыдившегося своей оплошности младшего сержанта:

— Больше ничего не заметили?

Гвоздев односложно ответил: нет.

— Что ж, хорошо, отдыхайте.

Спустя два дня, когда Гвоздев с Паршиковым вновь оказались в парном наряде на том же участке границы, они опять услышали долетевшее с чужой территории знакомое татаканье мотора тяжелой машины. Паршиков невольно подался ближе к старшему наряда, мягкими, осторожными шажками перешел по настилу смотровой площадки на сторону Гвоздева.

— Наблюдайте за своим сектором! — излишне резко остановил его Гвоздев, сам ощутив при первых же звуках мотоциклетных выхлопов проснувшийся в нем охотничий азарт.

Странный мотоцикл до конца наряда не давал ему покоя, мучил, распаляя воображение, именно своей загадочностью.

Облокотившись на перила вышки, чего бы в другой раз делать не стал — не позволяла инструкция, — Гвоздев приставил к глазам бинокль, силясь разглядеть сквозь сильную оптику закрытую лесом даль. Эта даль на всем видимом протяжении была испятнана то тусклыми окнами болот, то ложка́ми, то островками пышной высокорослой травы, мешавшей обзору. До ряби в глазах Гвоздев оглядывал прилегающую к границе местность. Но в окулярах отражалась все та же маловыразительная, сникшая перед близкой уже зимой растительность, давно потерявшая живительный, радующий взор цвет зелени и повсеместно окрасившаяся в серый покорный тон. Оголенно темнели тощие стволики ольхи по краям болот. Моховые кочки бородавками выпирали из земли, словно по ней, некогда ровной и привлекательной, побродило неведомое гигантское чудище, ископытило все вокруг, обезобразило и ушло.

Между тем отчетливо слышимый мотор с подвывом потянул на высокой, все равно басовитой ноте, и форсированная прогазовка уже мало напоминала прежнее ленивое цвирканье одинокой цикады. Похоже, мотоциклист одолевал какой-то крутой подъем или торил путь по бездорожью, среди чащобы, где не было ни жилья, ни более-менее проходимых дорог. Потом мотор разом смолк, как захлебнулся.

Латунные ободки окуляров впились Гвоздеву в надбровные дуги, а он не мог поначалу понять, откуда эта тяжесть, ломота — только смотрел и смотрел вперед. Один раз в перекрестье делений линз попало темное движущееся пятно, которое неясно мелькнуло и тут же скрылось, неузнанное, в подлеске. Гвоздев торопливо и раз и другой прошелся биноклем по тому же месту, вновь нащупал исчезнувшее пятно и облегченно вздохнул: лань. Грациозная, никем не пуганная. Не спеша передвигаясь, лань спокойно выщипывала невидимую отсюда травку, изгибая шелковистую шею с маленькой, как бы точеной головкой.

— Ничего? — с надеждой спросил первогодок Паршиков, которому не терпелось приобщиться к захватывающей истории, уже заполнившей его воображение многообразием ярких, быстро сменяющихся сцен.

— Ничего, — буркнул Гвоздев, отступая от шатких перилец вышки.

Верхом, «грядой», шевеля ветки елей, прошлась куница, четким контуром видимая на фоне посеревшего неба, и заметивший ее Гвоздев невольно чертыхнулся: прыгает себе с ветки на ветку, подстерегает молодых белочек, всего и дел-то, а тут…

Свет мигнул и раз, и другой. Видимо, под свирепым напором ветра провода, где-то соприкасаясь, перетерлись и теперь коротили. Спустя секунду стосвечовая лампочка под потолком канцелярии начальника заставы вновь замигала, просела, но удержалась на полунакале, не погасла.

— Чертова непогода! — Боев на всякий случай переставил с подоконника на край широченного стола следовой фонарь, который обычно брал с собой, когда выезжал на границу по тревоге. Почему-то с давних пор, чуть ли не с детства он не любил темноты, не доверял ей.

Время от времени жалобно тренькало плохо закрепленное стекло в наглухо закрытой фрамуге, да за железной дверью опечатанного сейфа тонким комариным зудом пела в постоянной готовности к работе аппаратура дежурной связи, и от этих однообразных звуков, от завывания ветра на сердце Боева становилось тоскливо.

Он поднялся из-за стола, воткнул в зазор между стеклом и рамой фрамуги обломок спички. Подождал, не повторится ли противное дребезжание, поколупал ногтем кусок окаменевшей замазки. Даже такая простая забота сейчас помогала ему отвлечься от неприятных дум. И все же он не смог погасить в себе растущее с каждой минутой раздражение и тревогу, то и дело без надобности поглядывал на часы.

Стрелки настенных часов показывали всего четверть пятого, немногим за вершину дня, а за окнами, сплошь заляпанными снегом, уже давно клубилась фиолетовая темнота, насквозь выстуженная морозом. «Собственного носа теперь не увидишь, не то что дороги! — с досадой подумал Боев. — Надо же было Ковалеву ехать в такую канитель!..»

Боев перегнулся через стол, дотронулся до ярко-красной клавиши селектора на приставном столике, приник к микрофону.

— Дежурный? Где Ваулин?

Назначенный дежурным сержант Бочарников немедленно отозвался:

— Старший лейтенант Ваулин после лекции проводит медосмотр личного состава.

Боев вновь откинулся на спинку стула. Настраивая себя на работу, придвинул ближе разграфленную тетрадь в коленкоре. Щелкнул было кнопкой шариковой ручки, намереваясь продолжить отложенные записи, но лишь бездумно поглядел на собственные, сейчас вроде бы чужеватые строки, плохо воспринимая их смысл. Не работалось. То ли разгулявшаяся за окном вьюга мешала, то ли непривычная тишина в коридоре казармы, то ли еще что… Уже пора было докладывать в отряд ежедневную сводку: наличие личного состава, обстановку на участке границы, количество прикомандированных и больных, прочие данные. Однако из головы не выходило, мешая сосредоточиться, одно: до сих пор не поступило каких-либо вестей от подполковника Ковалева. Два часа назад начальник отряда выехал с заставским шофером на левый фланг, к соседям — и словно пропал. А ведь уезжал не с чьей-нибудь, а с его, майора Боева, заставы…

Нет, совесть Боева была чиста. Он предупреждал старшего офицера, от души советовал ему переждать непогоду. Но подполковник Ковалев, всего лишь неделю назад вступивший в должность начальника отряда, оказался настырней — настоял на своем. Видимо, с первых дней пребывания на новом месте, утверждаясь в глазах подчиненных ему офицеров застав и штаба, давал им понять, что отменять свои решения, отступаться от них, как в данном случае, не привык.

В слепом, по мнению Боева, желании Ковалева непременно ехать, и непременно теперь, несмотря на пургу, майор усматривал не больше, чем безрассудство, ненужный риск, которые — уж это заранее известно — ни к чему хорошему привести не могут.

Конечно, волю Ковалева он воспринял единственно возможным образом — как должное, как приказ; иначе и быть не могло. Но глубоко в душе осудил напрасную лихость нового начальника отряда и, похоже, был Ковалевым разгадан. Впрочем, Боев о том не жалел ничуть.

Чеботарев узнал о последних событиях на заставе по «сарафанному» радио — от жены. И хотя никто без нужды не стал бы тревожить замполита в его выходной день, он сам, привычно одевшись, вышел из дома. С порога, не рассчитав, ухнул в глубокий намет свежего рыхлого снега и рассмеялся: так же торопился бы он, зная, что начальник отряда еще на заставе?..

Четкий след протекторов начальственной «Волги» тянулся от крыльца казармы к воротам, возле которых чернел под фонарем силуэт часового в огромном, прямо-таки ямщицких размеров тулупе и валенках. По этому следу, как по стежке, Чеботарев добрался до казармы, поднялся на второй этаж, толкнул легкую дверь в канцелярию.

Боев возился у себя за столом со сложенным в несколько раз листком бумаги и на вошедшего замполита едва взглянул. Неумело, выламывая пальцы, майор поочередно загибал твердые бумажные углы, старательно разглаживал их ногтем. Глубокая складка пролегла у него между бровей, выдавая не то недовольство майора, что его застали за таким детским, пустячным занятием, не то усердное стремление выделать какую-то неведомую фигуру.

«Кораблик? — пытался угадать Чеботарев, пока снимал с себя куртку. — Или пепельница?»

Служившая пепельницей стеклянная банка уже не вмещала вороха смятых окурков, от которых по канцелярии распространился тяжелый табачный дух. Чеботарев подхватил банку со стола, вытрусил содержимое в жестяной мусорный ящик у двери. Хотел открыть форточку, но, взглянув на сплошную снежную налипь с внешней стороны, подумал, что вряд ли бы она поддалась: примерзла.

— Кажется, погода налаживается, — пытаясь втянуть Боева в разговор, бодро заметил Чеботарев.

— Конец декабря, ничего не поделаешь, — невпопад ответил майор.

Майор Кулик сразу прошел в канцелярию. Посвященный начальником отряда в суть происшествия, Кулик хотел знать детали. Прямо с дороги, не раздеваясь, наскоро поздоровавшись с офицерами заставы, он сразу потребовал провести его к гаражу.

Какая-то упрямая, заранее решенная мысль ясно читалась на его лице. Боев понимал: еще бы, под выходной день оторвать человека от семьи, вместо отдыха направить на границу, совсем не за праздным делом, да еще в непогоду, — кому такое придется по душе?.. То, что у самого у него давно уже не было положенных выходных, Боеву даже не приходило в голову. Всегда, сколько он себя помнил на службе в войсках, Боев привык распоряжаться собой так, как того требовала граница, и не находил в этом ничего странного, противоестественного.

Внезапно, как озарение, уже по дороге к гаражу, Боеву вспомнилось: немногим меньше года назад, весной, при обработке контрольно-следовой полосы из-за какой-то сущей ерунды встал на прикол заставский трактор-профилировщик. Все сроки инженерно-технического оборудования границы прошли, в отделе службы отряда от Боева требовали отчета, а что он мог туда сообщить? Что нечем восстанавливать КСП? Несерьезно. Смешно… Так и не дождавшись, несмотря на многочисленные просьбы, этой сущей ерунды для профилировщика, Боев вынужден был пожаловаться начальнику отряда на технарей, и майор Кулик получил нагоняй за нерасторопность. Зато трактор ожил в тот же день — почему Боев и запомнил столь отчетливо давний эпизод, примерил его на гостя: не эта ли застарелая обида собрала тугую складку над переносьем Кулика?

После вчерашнего дня пурга слегка успокоилась. Лишь временами густо, внахлест, секли выбеленные снегом дорожки волны колючей крупки. Кулик ежился: обжигающий снег попадал и за воротник. В наметенных сугробах, после того как Кулик по ним проходил, оставались глубокие, как норы, следы. Кулик сетовал, ни к кому конкретно не обращая свой упрек, но метя явно в Боева:

— Можно было бы хоть откидать снег лопатами! Так и под крышу заметет — не заметите.

Боев по опыту знал: в таких случаях благоразумнее отмолчаться, не подливать масла в огонь. Все равно Кулик не поверит, сочтет лишь за оправдание, что и без всяких понуканий, по собственной воле солдаты боролись со стихией, как могли, да не сумели справиться с непрестанно валящим снегом, и вместо полезной работы получался мартышкин труд, нелепое переливание из пустого в порожнее.

Хоздвор заставы был более или менее прибран от снега, по обе стороны от дверей складских помещений тянулись похожие на брустверы, плотно утрамбованные валы.

— В котором машина? — спросил Кулик, указывая пальцем в перчатке на боксы.

Открыли крайние слева ворота; в темную глубину пропахшего бензином бокса хлынул дневной свет.

Увидев ту картину, которую увидеть и ожидал, потому что за минувшую ночь прожектор никак не мог превратиться из разбитого в новый, начальник инженерно-технической службы отряда зацокал языком, закивал головой в новенькой искрящейся дымчато-голубым мехом шапке-ушанке. Почему-то именно шапка больше всего привлекала внимание Боева, словно она сама по себе служила укором, была прямой противоположностью видавшей виды шапке начальника заставы.

— А где водитель обнаружил, что прожектор разбит? — уточнил между тем Кулик.

Ему показали — где. Кулик многозначительно, прохаживаясь туда-сюда по свободному от снега пространству, оглядывал то подъезд к гаражу, то отмеченное место аварии, словно высчитывал между ними точное расстояние. Боев равнодушно наблюдал за всеми этими манипуляциями; зная им истинную цену, усмехался.

— Водитель обнаружил поломку один или были свидетели? — осведомился Кулик у начальника заставы.

— Да, один, — коротко ответил Боев, не считая нужным пускаться в подробные объяснения, пока в них не было никакой нужды.

— Где он? Пойдемте в казарму.

Боев ожидал, что Кулик хотя бы бегло, на ощупь, а не со стороны разъятых ворот осмотрит повреждение. Но этого не произошло. Тогда зачем же Кулику понадобился водитель?

— Солдата сейчас не тревожьте, — попросил Боев. — Ему и без того несладко.

— То есть как это: не тревожьте? Что за нежности, товарищ майор? Честное слово — детский сад! Натворил, так пусть отвечает. Он что, заболел?

— Нет, — ответил Боев, умалчивая о причине своей необычной, так возмутившей Кулика просьбе.

— Так в чем же дело? Странно… Выходит, я даже не могу с ним поговорить!..

Они возвратились в казарму, еще безлюдную в этот неурочный час. Дежурный отдал им честь.

— Вы хотя бы потребовали у водителя объяснительную записку? — спросил Кулик, не дожидаясь, пока они поднимутся в канцелярию и разговор перестанет быть слышным дежурному по заставе.

Боев поморщился:

— Объяснительная записка есть. Только… там все изложено не так, как было на самом деле.

Кулик вскинул брови, молча требуя объяснений.

— Объяснительная Сапрыкина не отражает всей правды. Я убежден, что по какой-то причине солдат умалчивает истину.

— Продолжайте…

— Все. Большего сообщить не могу. Другие данные будут у меня позже, а пока — не располагаю, — сказал — и самому стало противно: «данными», «не располагаю»… Не разговор, а выдержки из протокола следователя. Неужели так на него действовал майор Кулик?..

— Так… — Кулик снял свою дымчато-голубую, отливающую серебром шапку, усеянную микроскопическими капельками оттаявшей влаги, положил ее на край стола начальника заставы, сам, не особо церемонясь, сел на его постоянное место и углубился в чтение записи происшествия. Боев с подобающим видом провинившегося, призванного держать ответ, занял место у батареи. Их пропорции при этом не были уравновешены: Кулик широко, просторно расположился за столом, сидел прочно, будто устроился там навеки; Боев стоял.

— В общем, картина ясна. — Кулик отстегнул ремешок планшетки (Боев еще при встрече обратил внимание, что у Кулика не было с собой даже портфеля с самым необходимым на случай возможной обстановки на границе), извлек из отделения несколько чистых листков форматной бумаги, вынул из целлулоидного кармашка наливную ручку и быстро, без помарок стал набрасывать рапорт.

— Может, чаю попьете, товарищ майор? — предложил ему Боев, и сам ощутив жажду, желание промочить горло. — Я распоряжусь.

— Чаю… — скривился Кулик. — Есть у меня время гонять чаи!

Замполит сочувственно поглядывал на Боева, догадываясь, что Кулик отразит в рапорте и его, начальника заставы, косвенную вину.

— На, ознакомься! — Майор передал Боеву стопку листков. — И дай команду дежурному: мою машину на выезд! После подробно поговорим, в отряде.

Боев бегло, перескакивая через предложения, пробежал глазами густую вязь строк: «…стало возможным, благодаря недостаточному контролю со стороны начальника заставы…», «…отсутствие должного контроля и инструктажа…», «…грубое нарушение правил парковки машин…»

Боев возвратил рапорт. Дальнейшее можно было и не читать: ясно, что львиную долю вины Кулик перекладывал на плечи начальника заставы. Бог с ним, это дело его совести! Боев переживет, его не убудет ни от какого искажения истины или навета, ни от какого загиба в сторону. А чувства… Что ж, на то они и чувства, чтобы помогать человеку видеть окружающее во всей его сложности, во всех противоречиях, и всегда надеяться на торжество единственно могучей, единственно неодолимой силы — силы правды и справедливости.

Не рапорт занимал сейчас Боева, не смещенные в нем акценты и не мимолетная, хотя и горячая обида на Кулика. Всегда, во всех случаях, в любых обстоятельствах он привык, как истинный хозяин добротного дома, заботиться о том, во что целиком, без остатка вложил свое сердце, всего себя. Таким домом, как бы это ни звучало напыщенно, была для него застава, и Боев мог, точно так же, как у себя дома, или радоваться гостю, или воспринимать его присутствие под своей крышей как должное. Кулика он  т е р п е л — не столько по долгу службы, сколько из-за… корысти. Он связывал с приездом Кулика вполне определенные надежды, ждал от него главного — конкретной помощи. «Матерый» пограничник (даром, что ли, столько лет без срывов командовал именной заставой!), тонкий, как ему не раз говорили, практик, Боев как никто другой знал, что нынешняя граница немыслима без использования современных технических средств, что пора керосиновых фонарей и развешанных по кустам нитей с привязанными к ним пустыми консервными банками — всего того, что когда-то применялось в охране границы — давным-давно миновала, невозвратимо ушла, как в свой срок миновала пора дилижансов и пароходных плиц, томной вуали и хрипло шипящих патефонов, чуть ли не целый век назад бывших в таком ходу…

От Кулика ему нужно было совсем немного — новое купольное стекло взамен разбитого.

— Боюсь, что на складе такого стекла сейчас нет, — неопределенно высказался Кулик. — А может, где-нибудь и завалялось. Приеду — посмотрю. Хотя нет… Точно, на прошлой неделе одно отдали на стык — кажется, последнее. Так что надо будет запрашивать округ, давать заявку. Придется ждать…

Хитрил Кулик, словно испытывал терпение Боева. По глазам было видно, что есть у него стекло, и наверняка не одно, да «солил» добро Кулик, не спешил обнадеживать начальника заставы.

«Ну что, мне опять жаловаться командиру? Ведь снова будет волынить, как с трактором. И что за человек?.. — с тоской подумал Боев. — Прежний начальник отряда знал цену Кулику, а как отнесется Ковалев? Еще подумает: склочник Боев, свою печаль на чужие плечи перекладывает! Всякое может быть…»

Боев приник к аппарату связи, распорядился:

— Дежурный! Машину майора Кулика — на выезд!

Видимо, все-таки опасаясь произвести на Боева нежелательное впечатление своим скоротечным визитом, начальник автотракторной службы мимоходом заметил:

— Может, если попросить, временно даст аэропорт? Выручат, что они, не поймут? Но для этого, естественно, надо ехать в город самому. Хотя… что аэропорт? Если нет ни знакомых, ни связей, то нечего туда и соваться. У них своя организация, свои проблемы.

Запасной вариант, с аэропортом, Боев и без того держал в голове, заранее обдумал, как лучше его осуществить. Так что спешно убывавший (Боев давал другое определение — «сбега́вший») в отряд Кулик мог об этом и не говорить.

В субботний день, едва рассвело, сквозь тучи пробилось солнце. Боев воспринял это перед отъездом в город как добрый знак, и всю дорогу до города — несколько десятков километров — у него было отличное настроение. Ничуть не переменилось оно, даже когда миновали дачные коттеджи окраин и втянулись на магистраль. Поток попутных и встречных машин заметно увеличился.

Пока ехали по Ленинскому проспекту, Боев удивлялся необычному скоплению людей на самой магистрали и прилегавших к ней улицах. Насколько позволяла видимость, всюду — и вдоль трамвайных путей, и напротив фирменного магазина «Океан», и неподалеку от эстакады через Преголю — толпился народ.

«Праздник, что ли? — удивлялся Боев, в уединении заставы отвыкший от такого скопления гражданских людей.

Потом на глаза ему попался лозунг с надписью: «Калининградцы! Все на субботник по очистке снега!» — и Боев улыбнулся своей недогадливости.

Небывалый, за многие годы впервые прошедший обильный снегопад начисто скрыл мостовые, завалил трамвайные пути, сделал низенькими торчащие из сугробов газетные киоски, и если бы не грейдеры, освободившие путь, Боеву вряд ли бы удалось пробиться с машиной.

Он наудачу выбрал из множества других массивное здание с темным цоколем, приказал шоферу остановиться. Шарапов по привычке лихача проскочил подъезд и, как нарочно, словно подгадывал, остановился напротив стайки девушек с новенькими, поблескивавшими на солнце алюминиевыми лопатами.

— Девчата, это за нами! — объявила та, что стояла ближе к майору, и немедленно скомандовала остальным: — Пошевеливайся, девчата, залезай!

Боев засмеялся — настолько озорной показалась ему девушка в коротенькой кроличьей шубке и синей вязаной шапочке с козырьком.

— Прокатите, а, товарищ майор! С ветерком…

— Рад, девчата, был бы, да всем места не хватит, — стараясь попасть в тон, ответил Боев и развел руками: мол, уж не обессудьте.

Его обступили, разом, наперебой заговорили:

— А мы не гордые, покатаемся по очереди, до вечера еще долго, успеем.

Не зная, на ком остановить взгляд, Боев поневоле обратился к девушке в приметной шубке:

— Скажите, как мне лучше проехать к АтлантНИРО? Ни разу, понимаете, не бывал.

Девушка прикусила язычок, таинственно подмигнула подругам.

— Ага! Значит вам нужен Атлантический институт рыбного хозяйства и океанографии? Это, знаете ли, сложно. На аналогичный вопрос сестрицы Аленушки о братце Иванушке, если вы помните эту сказочку, молочная речка с кисельными берегами ответила: «Сначала сдвинь в сторону камень, который мешает течь молоку, тогда скажу». Позвольте вручить вам, товарищ майор, универсальный инструмент под названием лопата. — Она дурашливо, с полупоклоном, словно маршальский жезл, протянула Боеву толстый березовый черенок, довольно грубо посаженный на скребок. — Сначала сдвиньте в сторону во-он ту горку снега, а тогда и скажу, как вам отыскать ваше загадочное НИРО.

— Ей-богу, девчата, всей бы душой, да некогда, — смущенно отнекивался Боев, со значением поглядывая на весело ухмылявшуюся физиономию Шарапова, как бы говоря водителю: «Ну, Шарапов, удружил, нашел молоденького, чтобы заигрывать…»

— Тогда… — призадумалась девушка в кроличьей шубке. — Тогда товарищу майору придется искать других провожатых или добираться самостоятельно. Поплута-а-аете…

Майору уже стала надоедать эта затянувшаяся игра, он в растерянности оглянулся. Ну что ты будешь делать: ведь не подчиненный, как солдату приказ не отдашь… Хорошо, что на помощь пришла другая девушка, ненамного старше остальных, но выглядевшая гораздо степенней, серьезней своих подруг. Прежде она держалась в отдалении, и потому Боев ее не заметил.

— Хватит, Оксана! Может, человеку действительно некогда, надо же понимать. — Она повернулась к Боеву. — АтлантНИРО, товарищ майор, рядом, надо только переехать через дорогу. Да-да, вон то здание. Вы уж извините девчат за шутку.

— Ну, пустяки, чего там, — сам смутился Боев, вновь со значением посмотрел через стекло дверцы на Шарапова. — Спасибо вам от души, девушка, не знаю, как вас звать. Будьте здоровы.

Он торопливо, уже не воспользовавшись машиной, стал пересекать улицу.

— А то бы помогли, побросали бы снежок! — не удержавшись, крикнула напоследок Оксана. — Он легкий.

На ходу обернувшись, Боев издалека уже ответил:

— Как-нибудь в другой раз! У самого на заставе этого добра — кидай, не перекидаешь…

В вестибюле института вахтерша поднялась навстречу Боеву, молча подождала, пока не подойдет.

— Мне бы кого-нибудь из руководства или из парткома, — объяснил ей Боев.

— А фамилия-то как, кто нужен?

— Не знаю. Я здесь первый раз. Кого-нибудь.

Мимо них, заталкивая бумаги в кожаный «дипломат», прошел чем-то озабоченный сутуловатый человек в замшевой коричневой курточке. Вахтерша напевно, не по-здешнему, окликнула его:

— Виктор Николаевич, тут к вам военный.

Последнее слово у нее получилось на «ай»: «военнай».

Чем-то Боев пришелся ей по душе — она приникла ближе к майору, доверительно зашептала на ухо:

— Это у них почти что как самый главный. Ух, дока. А умна-ай…

Мужчина наконец справился с ворохом бумаг, щелкнул никелированными замками «дипломата». Особенно заметная без очков близорукость заставила его подойти к майору почти вплотную. Он учтиво спросил:

— Простите, чем обязан?

Не привыкший к такому обращению, Боев не сразу нашел что сказать. Похоже, мужчина понял это, мгновенно поправился, подкупающе улыбнулся, словно они были знакомы много-много лет:

— Что у вас? Не стесняйтесь, выкладывайте.

— Понимаете… — неуверенно начал Боев, — я к вам с большой просьбой.

— Лично ко мне?

Боев откровенно признался:

— Не знаю. Может, и к вам. В общем, мы с солдатами — а я начальник заставы — недавно смотрели по телевизору передачу о вашем институте. Очень интересно, солдатам понравилось. Ну они и просили меня…

— Вероятно, вы хотите, чтобы кто-нибудь из наших товарищей выступил перед пограничниками? — пришел на помощь Виктор Николаевич.

— Совершенно верно. Если можно, конечно. — Боев зачем-то тронул, проверяя, ладно ли сидит, увенчанную кокардой фуражку, надетую специально по случаю выезда в город.

— Отчего же нельзя? Правда, сейчас… в институте почти никого не осталось. Все на расчистке снега. Сами видите, что творится на улицах.

— У нас тоже все дороги, все тропы снегом забило, будь он неладен, — с готовностью подхватил Боев. — Сколько служу, а такого не припомню.

Вдвоем они какое-то время посетовали на поломавшую все планы непогоду, доставившую столько хлопот, потом в унисон, с легко угадываемой в обоих любовью поругали свирепый балтийский ветер, нагнавший стужу, затем обменялись еще десятком ни к чему не обязывающих фраз о прогнозах на лето, щедро сдабривая собственные высказывания улыбками и юмором. Но мало-помалу тема исчерпала себя, и Виктор Николаевич озабоченно вернулся к исходной точке — высказанной Боевым просьбе.

— Так… — принялся он вычислять. — Во вторник у нас ученый совет. Среда и четверг отпадают: в эти дни я читаю курс. А вот пятница, кажется, ничем не занята. Да, пятница у меня пока свободна. — Он поднял глаза на Боева. — Вот разве что через неделю попробуем? Могли бы вы позвонить мне дней этак через пять-семь? Этот срок вас устраивает?

— Вполне, очень даже устраивает! — поспешно согласился Боев. — Я сейчас как раз направляюсь в политотдел — в городе-то я по делам службы, а к вам заехал, так сказать, по собственной инициативе, попутно. Так что предупрежу заранее начальство, что с вами вопрос согласован. А если нужно какое-нибудь отношение, заявка…

— Нет-нет, что вы, какая заявка! — Виктор Николаевич даже замахал руками. — Считайте, мы твердо договорились. Я же понимаю, что такое служба. Ведь солдаты, образно говоря, это наши сыны…

— Я рад, что вы о них… так. — Боев с удовольствием пожал ученому руку. — Значит, до пятницы. Машину за вами вышлем.

Виктор Николаевич церемонно, совсем как в фильмах о старом времени, поклонился:

— До встречи. Всего хорошего!

С самым приятным ощущением Боев вышел на улицу. Знакомых девчат уже не было — наверно, их увезли на каком-нибудь транспорте. Боев отыскал у бровки скрытый деревьями «газик», влез на дерматиновое сиденье и, не глядя на воплощение самой невинности — Шарапова, коротко обронил:

— В отряд!

Но в отряд они тоже попали не сразу. Пьянящая скорость движения, которую Боев особенно любил, только что испытанная удача в АтлантНИРО, даже незначительный, пустяковый эпизод с девчатами — все это расслабило майора, настроило на лирический лад.

— Знаете что, Шарапов, заедемте-ка на минуту в Музей янтаря!

Свернув с главной городской магистрали — Ленинского проспекта — на менее оживленную улицу Черняховского, шофер прибавил было газу, но Боев пригрозил ему пальцем: не зарывайся! Машина мчалась к Литовскому валу, делая порядочный крюк, чтобы в конце концов оказаться у округлого входа-башни в Музей янтаря. Шофер, хитрая бестия, знал, что еще с давних пор майор любил эти крепкие толстостенные форты средневековой крепости, где теперь располагался уникальный музей янтаря. Знал и радовался предоставившейся возможности загладить свою вину за девчат, за неловкое положение, в котором из-за него оказался майор.

Они уже миновали больше половины пути, когда Шарапов услышал неожиданное:

— Отставить музей, Шарапов!

Не сразу разобравшись в приказе, Шарапов мгновенно, как и большинство водителей в переменчивой ситуации, исполнил механический маневр: вовсе застопорил машину, жестко осадил ее чуть ли не посреди дороги.

— Чего остановился, Шарапов? На пень наехал?

Сзади нетерпеливо сигналили, требовали поскорее освободить путь.

— Поворачивай-ка на Московский проспект. Успеется еще с музеем, не горит. Давай сначала к школе милиции. А потом в отряд. Понял, нет? Вот так.

Услыша знакомое майорское присловье: «Понял, нет? Вот так» — служившее для солдат верной приметой хорошего настроения начальника заставы, Шарапов весело откликнулся:

— Есть, на Московский, к школе милиции! — на что Боев только головой покачал: не водитель, а прямо рулевой на мостике боевого корабля…

— Да смотри мне, больше не джигитуй, с машины ссажу, — пообещал нестрого.

В школе милиции царила тишина. Либо курсантов тоже вместе с гражданским населением направили на ликвидацию последствий стихии, либо в аудиториях шли занятия. Боев миновал вежливо козырнувшего ему дежурного, направился к двери с табличкой: «Начальник курса», выделявшейся среди остальных, коротко постучал.

— Входите, открыто! — донеслось из-за двери.

Едва только Боев переступил порог, комнату наполнил радостный бас начальника курса:

— Здравия желаю, товарищ майор! Вот уж не ожидал, так не ожидал…

— Здравствуй, Николай! — Боев нарочито нахмурился, и сразу же к переносью сбежались морщины. — Что ты Трофимов — помню, а вот отчество твое, извини, брат, забыл. Долго помнил, а после запамятовал.

Прикидывался Боев, работал, как он сам говорил «под простака». Он помнил не только отчество Трофимова, мог даже перечислить по памяти имена всех пяти его братьев, однако сейчас, намеренно изображая забывчивого, сверх меры хмурился: казалось, что это придаст ему вес, самому его виду прибавит внушительности и уж непременно в лучшую сторону отразится на предстоящем разговоре.

— Егорович. Николай Егорович, — смущенно подсказал гостю хозяин кабинета.

— Ну, тогда здравствуй, Николай Егорович. — Боев пожал руку старшему лейтенанту в новенькой, ювелирно подогнанной по фигуре милицейской форме. — Как видишь, решил по старой памяти навестить, узнать, какие твои успехи. Давненько не виделись, а? Сколько уж лет прошло…

Старший лейтенант по-прежнему стоял перед майором навытяжку, словно все еще ощущал себя тем солдатом-пограничником, подчиненным Боева, которым был несколько лет назад. Щеки у него порозовели, и весь он как бы светился изнутри.

— Так точно, товарищ майор, давно не виделись.

— А все времени не хватает, — посетовал Боев. — То молодое пополнение, то обстановка, то еще всякие дела. Сплошной круговорот в природе. Да…

— Ума не приложу, товарищ майор, какими судьбами? Неужели просто заехали по пути! Или все же по делу? Ведь знаю — по пустякам разъезжать не станете. Недосуг.

— Да ты погоди о деле… — Майор расстегнул шинель, откинул полу, полез в карман за сигаретами. — Курить-то здесь можно?

— Курите, курите, — поспешно закивал Трофимов, извлек откуда-то из-под батареи тяжелую металлическую штуковину в замысловатых завитках, оказавшуюся пепельницей. — Сам-то я не курю. Не привык.

— И правильно делаешь, — одобрительно, кивнул Боев. — Табак — здоровью враг. Одна капля никотина, знающие люди говорят, намертво валит лошадь. А я вот, как видишь, все еще скачу. — Боев затянулся дымом, хрипловато рассмеялся своей шутке. — Ну, давай по порядку выкладывай, чем живешь-дышишь? Наград небось наполучал видимо-невидимо.

— Да какие там награды? — отмахнулся Трофимов. — Ими оперативных работников награждают, а тут…

Боев заинтересованно спросил:

— Сам-то хоть как живешь?

Трофимов шевельнул на столе горку каких-то тетрадей, смущенно улыбнулся:

— Жаловаться грешно. Живу хорошо. Со службой тоже все в порядке. Учим вот помаленьку курсантов, товарищ майор, смену готовим.

— Зови ты меня, Трофимов, Василием Ивановичем. А то заладил: «товарищ майор» да «товарищ майор»! Здесь тебе не застава, да и ты не мой солдат уж теперь.

— Так ведь привык, товарищ майор. Здесь почти все то же, что в армии: и форма, и звания, и дисциплина…

Трофимов говорил и видел — отчетливо видел, потому что Боев сидел напротив окна, был весь на свету, — как постарел бывший его начальник заставы, которого он в свой срок службы видел в непрерывном движении, бесконечных делах и заботах. Замечал Трофимов и тяжело набрякшие мешки под глазами майора, и задубевшую, в крупных порах кожу лица, его как бы укрупнившийся нос на фоне глубоко залегших морщин. И острая жалость — та жалость, которая у людей со слабыми нервами вышибает слезу, — охватила Трофимова, чувствительно резанула по сердцу. Надо было что-то сказать хорошее этому немолодому уже офицеру, которого, как теперь с особой силой понял Трофимов, он и спустя годы по-своему любил, о котором не раз в трудную минуту вспоминал с молчаливой благодарностью и признанием. Да только как скажешь? Ведь сразу поймет, догадается, хотя и виду не подаст, какое слово произносилось само по себе, а какое — ему в утешение. И где оно, то самое хорошее, самое верное слово, которое помогло бы шире развернуться плечам, сумело бы вернуть нездоровым глазам майора утраченный ими былой блеск? Нет, упорно ускользали слова, как это часто бывает, не находились в нужный момент. Витали неуловимыми обрывками в смятенном сознании Трофимова, щемили сердце ненужной жалостью, а на язык не шли. И тогда Трофимов с грустью, торопясь не столько заполнить возникшую в разговоре паузу, сколько скрыть от майора теперешнее свое состояние, вздохнул:

— Это верно, здесь не застава. Там было одно, а здесь — все совершенно по-другому…

— Жалеешь, что не остался у нас?

Трофимов замялся.

— Да как вам сказать… Иногда жалею. Иногда не очень. А помнится очень многое…

— Ну, добро! — решительно, чтобы тоже не удариться в сантименты, закрыл опасную тему Боев. Сбил с сигареты нагоревший столбик пепла, повертел вправо-влево необычную пепельницу, разглядывая с интересом ее крученые завитки. Сказал без всякого перехода, снова умышленно щурясь, будто от попавшего в глаза дыма: — Помощь мне твоя во как нужна, Трофимов. Потому и приехал, уж не обессудь.

И без того собранный, стройный, Трофимов вытянулся еще больше, весь обратился в слух.

— У тебя связи в городском аэропорту есть?

Трофимов кивнул: найдутся, хотя на самом деле никаких «связей» у него и в помине не было, а говоря так, он поневоле кривил душой и преждевременно обнадеживал майора. Просто Трофимов знал, что ради Боева установит «связь» хоть в преисподней с чертом, хоть на небесах с самим господом богом, — Боев был для него человеком, которому нельзя было ни в чем отказать.

— Понимаешь, дело какое… — Боев помедлил, пытливо глядя старшему лейтенанту в глаза. — Солдатик у меня прожектор расшиб, снес купольное стекло, ну и зеркало тоже слегка зацепило.

— Молодой? — участливо спросил Трофимов, морщась, как от зубной боли.

— То-то и оно, что молодой, из последнего пополнения. И дома, кроме него, трое сестренок-школьниц да еще мать-одиночка. Вот ведь какая оказия…

Трофимов снова задал вопрос:

— Как же это его угораздило? Случайно? И лира тоже полетела? Или цела?

— Да лире-то что сделается? Она железная… А тут — сам знаешь, стекло. Такое попробуй достать. А на аэродроме есть. Ты, Егорыч, — доверительно проговорил Боев, — узнай хорошенько, могут они дать, хоть на время? Взаимообразно, а? Я ведь, в случае чего, и деньги им могу заплатить, как за новое, сколько бы оно там ни стоило…

Веский аргумент, который привел Боев, упомянув про деньги, заставил Трофимова насторожиться: чересчур просительной показалась ему интонация Боева; прежде таких нот в голосе майора Трофимов ни разу не слышал. И ему второй раз за встречу вспомнилось, что Боев и действительно далеко уже не молод.

— А что же отряд? — с болью воскликнул Трофимов, переживая не меньше Боева.

— Отряд выслал замену, — не моргнув глазом, объяснил Боев. — Сразу же отправил, как случилось. Да ты понимаешь, какая штука… Новое-то начали устанавливать, а оно выскользнуло — и вдребезги. На куски. Молодежь, сам понимаешь, слабая, не то что ваш призыв, — сам не зная для чего, польстил Трофимову.

Боев огорченно вздохнул, едва не сунул сигарету обратным, зажженным концом в рот. Посвящать кого бы то ни было, в том числе и Трофимова, в тонкости своих взаимоотношений с Куликом Боев счел лишним: дело тут, можно сказать, семейное, где постороннему присутствовать — ни к чему.

— Конечно, отряд и еще обеспечит стеклом, — убежденно проговорил Боев, на какой-то миг поверив и сам в сочиненную с ходу историю. — Только не сразу, понятно: надо запрашивать округ, чтобы выделили. А мне сейчас закрывать границу надо, сегодня. Вот потому и пришел к тебе, Трофимов Николай свет Егорович. — Боев улыбнулся. — Знаю: братьям своим, пограничникам, не откажешь. Все бросишь, а поможешь, я так полагаю, — добавил, уверенный, что хитрый его прием Трофимов не разгадает.

Некоторое время он молча любовался бывшим своим воспитанником, и глаза его при этом подернулись столь знакомой Трофимову, какой-то почти родственной теплотой, отмякли.

— Фуражку-то свою все хранишь?

— А как же! — Трофимов отпер расписанный под дерево маленький сейф, извлек из него пограничную фуражку с изумрудно-зеленым верхом, бережно провел ладонью по ворсистой ткани. — Всегда тут. Берегу. О службе напоминает. На День пограничника двадцать восьмого мая надену, покрасуюсь и опять спрячу. И так каждый год. Ни разу не забыл!

— То-то. — Довольный Боев придавил сигарету в пепельнице, размял ее тугим твердым пальцем и встал. — Ну, пожалуй, поеду. Пора. Так позвонишь?

— Непременно позвоню, товарищ майор. — Трофимов тоже поднялся.

— Я на тебя крепко надеюсь и очень рассчитываю, — на всякий случай подмаслил обычно скупой на похвалы Боев и, довольный удачно завершенным деловым разговором, тем, что не ошибся в своем питомце, принялся застегивать шинель.

Трофимов проводил его до двери. Наконец, уже у порога, тихо спросил:

— Гай-то еще жив? Бегает?

— Гай-то? А что ему сделается? Постарел, правда. Но пока служит. Хороший пес, ничего не скажешь. Еще бы парочку таких, и можно спать спокойно. — Боев уже взялся за никелированную скобу, намереваясь покинуть кабинет, но в последний момент что-то удержало его у двери. Он повернулся к Трофимову. — Ты бы приехал как-нибудь, посмотрел на заставу, на своего Гая. Мы бы тебе встречу с личным составом организовали. А, Николай?

Трофимов сглотнул набежавшую слюну, отвел глаза, начал сосредоточенно рассматривать крытую зеленой масляной краской стену, словно там таилось бог весть что интересное. Сказал так же тихо, с усилием, но как твердо решенное:

— Нет, товарищ майор, не поеду. Боюсь я возвращаться к старым местам: ничего, кроме тоски, потом не остается. И на заставу… не смогу. Зачем? Бередить душу? Гаю тоже мой приезд ни к чему: сколько у него хозяев после меня перебывало? Да он, пожалуй, меня и забыл: время-то летит…

— Ну как знаешь. — Боев кашлянул в кулак. — Может, ты и прав. Так и тебе, и Гаю будет спокойней. А если когда и надумаешь — приезжай. Всегда будем рады.

Гая привезла на такси женщина лет тридцати. Охранявший заставу часовой в первую минуту удивленно, не зная, что делать, рассматривал сквозь проволочный узор калитки огромную палевую овчарку, которую хозяйка держала на поводке. Пес то и дело перебирал лапами, но выглядел вполне миролюбиво. И все равно часовой предусмотрительно держался от калитки подальше: зверь есть зверь, никто не знает, что у него на уме.

— Мне бы увидеть вашего командира, — попросила женщина часового.

Солдат нажал кнопку вызова дежурного по заставе, и когда тот вскоре прибежал, кивком указал ему на владелицу восточноевропейской овчарки:

— Начальника спрашивает. Зачем — не говорит. Просит лично его.

Боев вышел к незнакомой женщине минут через пятнадцать, извинился за непредвиденную задержку: освободиться раньше не позволяла служба.

— Ничего-ничего, — сдерживая дрожь в голосе, певуче ответила женщина. — Я понимаю.

Собака потянулась к Боеву крупной мордой цвета обожженной головни, сунулась мокрым носом в ладонь.

— Фу, сидеть, — скомандовала хозяйка, и пес мгновенно сел. На груди звякнули медали.

— Как зовут собаку? — спросил Боев, не дожидаясь, когда женщина соберется с духом объяснить, что привело ее на заставу, да еще с овчаркой.

— Гай. Три года. Прекрасная родословная. Родители — аргентинцы. Медалист. Чемпион. — Женщина давала характеристику сухим, отрывистым голосом, не глядя на офицера, но за обилием перечислений Боев их почти не воспринимал.

— Гай — удобное имя, — лишь похвалил он. — Главное — короткое, звучное. Собака ведь воспринимает всего один звук своей клички. А то иногда дадут имя Джульетта или Кардинал. Красиво и глупо. Ведь верно?

— Да. Красиво и глупо, — рассеянно повторила женщина вслед за Боевым и внезапно с отчаянием обратилась к офицеру: — Товарищ… простите…

— Майор Боев.

— Товарищ Боев, помогите мне! Я прошу: возьмите у меня собаку! Всего на четыре месяца. Муж — а он у меня моряк, плавает по загранке на БМРТ — откуда-то привез Гая уже совсем взрослого. Это было давно. Нет, вы не подумайте худого, собака эта прекрасная, прекрасно воспитана, муж даже водил ее на выставки, ей присуждали медали и эти… как их, дипломы. Но… я женщина, у меня, поймите правильно, свой круг интересов, и мне просто физически тяжело, невыносимо ухаживать за таким большим псом.

Слово «псом» она произнесла на особый манер, с долей отрешения, страха и, как показалось Боеву, брезгливости одновременно. Боев лишь покачал на это головой: видимо, решиться на такой шаг, не посоветовавшись с мужем, женщину и впрямь вынудило отчаяние или еще какие-нибудь крайние обстоятельства.

— Чем я-то могу вам помочь? Собаки у нас свои, а сверх штата мне держать не положено. Да и кто мне будет выделять средства на рацион сверх нормы?

— Да, я знаю. Вот, я приготовила за питание Гая, пока что на месяц, потом я приеду еще. — Она вынула из сумочки две новенькие десятирублевые бумажки, с готовностью протянула их Боеву.

Боев денег не принял, Только поинтересовался:

— Скажите, ваш муж…

— Он слишком редко бывает дома, — поспешно, словно боясь, что ее не дослушают или перебьют, подхватила женщина. — Я уже говорила, что он моряк, а вы знаете, каково быть женой моряка. Он постоянно в плавании, а все заботы по дому лежат на мне, и я… я просто не в состоянии ухаживать еще и за собакой. К тому же я прошу — ну что вам стоит? — приютить Гая не насовсем, а всего на четыре месяца, до возвращения мужа. Сами понимаете, кому из соседей навяжешь такую собаку? И знакомые никто брать не хотят: у всех дети, мало ли что…

Гай беспокойно шевельнул ушами, напрягся телом, поднял непередаваемо красивые агатовые глаза на хозяйку, словно воистину понимал человеческую речь, понимал, что сейчас, может быть, решится его судьба.

— Неужели это так сложно — понять и помочь? — в отчаянии спросила женщина.

— Как хотите, а на четыре месяца не возьму, — решительно отрезал Боев. — Вы, наверное, не представляете, что значит для собаки такая смена хозяев, даже временная. Или навсегда, или ни на один день. А дальше решайте сами.

Женщина закусила губу. Похоже, она с трудом сдерживала слезы.

— Не возьму, и не уговаривайте. — Боев слегка отстранился. — Я тоже люблю животных и… не могу. Либо навсегда, либо ни на день. Извините, меня ждут дела.

Через неделю женщина приехала снова. Боев оказался неподалеку от ворот, увидел, как возле них затормозила легковушка и на землю спрыгнула собака. Он подошел.

— Берите навсегда, я согласна. — Женщина покорно вздохнула, прежде чем передать Боеву поводок. — Ваше дело, верить мне или нет, но это, — она указала на Гая, — самое дорогое, что у меня есть. Только я слишком устала и не хочу, чтобы Гай страдал из-за меня… Вот, если желаете, все документы.

Ах, как не хотелось Боеву мучить ее вопросами, растравлять сердце уточнением подробностей! Видно было, что женщина и без того страдала, искренне переживала предстоящую разлуку, и Боев, припомнив детали первого их разговора, усомнился: вряд ли хозяйка привезла Гая только потому, что ей стало невмоготу, физически тяжело ухаживать за собакой.

— Скажите, — осторожно подбирая слова, попросил Боев, — п о ч е м у  вы решили расстаться с Гаем?

— Да-да, я расскажу. Знаете, Гай не любит, просто терпеть не может пьяных. Он совершенно звереет, рычит, рвется с поводка… Как-то раз прямо у подъезда дома он в клочья изодрал на мужчине брюки. Представляете? У-у, какой вокруг всего этого поднялся шум…

Все это время неподалеку от калитки прохаживался часовой и с любопытством, но так, чтобы невзначай не выдать себя, прислушивался к разговору. Боев приказал ему:

— Вызовите ко мне инструктора службы собак.

— Сначала я отвезла Гая к тетке, под Черняховск, та живет в своем доме, — продолжила женщина, машинально поглаживая собаку по шелковистой шее. — Так Гай — я не знаю, что с ним произошло, — вцепился в какого-то бычка и перегрыз ему горло. Жутко, кошмар… Понятно, был суд, я вынуждена была заплатить четыреста восемьдесят рублей за ущерб. Но дело, как вы понимаете, не в деньгах: мой муж достаточно хорошо получает, чтобы подсчитывать каждый рубль. Просто я боюсь, что однажды Гай сорвется, за ним могут приехать люди и… Вы ведь знаете, что я имею в виду. Поэтому мы с Гаем и у вас. Я долго думала, прежде чем решиться, ведь к животному привыкаешь, словно к ребенку. А потом пришло наконец письмо от мужа. Он тоже советует, раз такое дело, отдать Гая вам, и я поняла: лучше, чем на границе, ему не будет нигде.

Подбежал запыхавшийся инструктор службы собак, сержант. Боев указал ему на Гая.

— Отведите собаку в питомник. Карантин.

— Есть! — Сержант принял из рук женщины поводок.

В последний момент, перед тем, как уйти, хозяйка Гая придержала Боева за рукав.

— Я вас прошу только об одном: разрешите мне хоть изредка навещать Гая! Я вас очень прошу. Вы мне обещаете это?

Боев сделал вид, что не расслышал вопроса.

— Прощай, Гай! Будь умницей. — Женщина некоторое время постояла, закрыв глаза, потом несколько раз торопливо поцеловала собаку и, не оглядываясь, пошла от ворот заставы к ожидавшим ее «Жигулям».

Гай дал себя увести, и пока шел, стуча когтями крепких лап по асфальту заставского двора, нет-нет да и поворачивал голову, словно удивляясь, в сторону уже не видной ему за забором хозяйки.

Как ни странно, хозяйка собаки так ни разу больше и не приехала на заставу. Боев не смог бы определенно сказать, что было тому причиной.

Гая поместили в недавно опустевший вольер Доры, погибшей от ножевой раны в схватке с нарушителем. Очевидно, поняв, что отныне он навсегда разлучен с хозяйкой, пес никого к себе не подпускал. Ночью он перемахнул через проволочную сетку вольера, перемахнуть через которую было немыслимо. Но Гай оказался сильным псом, гораздо сильнее тех, которых до этого Боеву приходилось видеть. До рассвета Гай блуждал в поисках хозяйки, на заставу вернулся только к утру. Его пробовали накормить, но безуспешно: Гай ни разу даже не встал, не подошел к своей миске и вовсе не смыкал глаз.

Днем он ушел опять…

На следующее утро, едва подсохла роса, жены Боева и старшины, по обыкновению каждый день делавшие зарядку у офицерского домика, заметили огромную овчарку, приближавшуюся к ним трусцой. Опасливо, зная, что бежать ни в коем случае нельзя, они смотрели на незнакомую собаку, а когда та остановилась рядом и стало ясно, что она не нападет, женщины попробовали ее приласкать. К счастью, кто-то видел эту картину, и на помощь женщинам поспешил инструктор службы собак. Однако Гай встретил его грозным рыком и близко не подпустил. За женщинами же он потянулся, как привязанный, и те, натерпевшись страху, довели-таки его до вольера, закрыли наспех дверцу.

К пище Гай совершенно не притрагивался. Воду тоже не пил, несмотря на то, что пошли уже третьи сутки его одиночества. Правда, и убегать он больше не стремился, может, потому, что чуял: обессиленному забора ему не преодолеть.

Боев подходил к вольеру каждый раз, как выпадала свободная минута. Стоял у сетки, подолгу смотрел на отощавшего Гая. Вспоминал пророчество осматривавшего питомник ветврача отряда, мол, Гай тут не приживется, и начинал поневоле верить в его правоту.

Ему было жаль умное животное, переживавшее, может быть, самую тяжелую трагедию в своей жизни. И надо было что-то срочно предпринимать, чтобы вовсе не потерять породистую собаку.

— Вот что, сержант, — сказал Боев инструктору, — сводите-ка собаку на фланг. Пусть «прогуляется».

Гай позволил надеть на себя ошейник, шагнул вслед за опасливо следившим за ним инструктором, и они вскоре скрылись из виду.

…Обратно Гай шел, едва переставляя ноги. Многие километры пути по дозорной тропе вдоль границы, многочисленные, хотя и не крутые, подъемы и спуски, мостки и речушки, через которые пролегал путь, вымотали его окончательно. Не было сил не то что огрызаться, но и просто стоять.

— Давай, давай, — уже на последних километрах обратной дороги к заставе подбадривал его инструктор. — Это тебе не характер проявлять. Устал, песик? А как же мы-то ходим по стольку километров в день? Учись, браток, надо: теперь это дело твое такое.

В вольере Гай плотно поел — впервые за эти дни. Инструктор сиял, будто новенький полтинник, взахлеб радовался покорности собаки, а значит, и собственной победе над нею. Увидев подошедшего к вольеру Боева, поспешил с радостной вестью:

— Во, уплетает за двоих, только давай! Голод-то, известно, не тетка, пирожка не подаст.

Отдали Гая в школу служебного собаководства, чтобы прошел полный курс наук пограничной собаки. Новым его хозяином, с которым Гая отправили в школу, стал молодой солдат-пограничник первогодок Николай Трофимов. Неизвестно почему, но Гай признал его сразу, и когда однажды, уже на заставе, они вдвоем шли по следу нарушителя, Гай спас Трофимову жизнь: прыгнул на пришельца, закрыл собою инструктора, а сам получил в грудь пулевое ранение навылет. К радости Николая, пуля прошила лишь мягкие ткани, нигде не задев кости…

Старший лейтенант милиции Николай Трофимов до сих пор не мог забыть своего друга, и всякий раз при воспоминании о нем сердце его замирало от волнения и душевной боли… Когда Николай отслужил срочную и пришел срок расставания, он купил Гаю большой торт — шофер военторговской автолавки специально по его просьбе привез торт издалека, из города, — и пока Гай осторожно слизывал непривычное лакомство, Трофимов, не замечая слез, плакал…

Боев читал письмо, когда в канцелярию постучали.

Письмо было из Москвы, от сына.

— Заходите, Василий Иванович, прошу вас! Присаживайтесь.

Начальник отряда мельком взглянул на часы: четверть двенадцатого. Время, которое он и назначил майору Боеву.

— Вы точны, — счел нужным заметить Ковалев, чтобы как-то завязать разговор.

— Точность — вежливость королей… — мгновенно отреагировал Боев.

— И привилегия пограничников.

Боев прищурился, кашлянул в кулак.

— Так говорит мой сын.

— А так говорю я, — в тон Боеву ответил подполковник Ковалев, и оба они враз рассмеялись, по каким-то неуловимым признакам поняв, что смогут достичь по всем вопросам обоюдного, согласия, что непременно поладят.

Боев исподволь наблюдал за Ковалевым. Он впервые видел его хотя и в служебном кабинете, но в неслужебной, полуофициальной обстановке, на которую почти без слов сумел намекнуть Ковалев. Признаться, Боев удивлялся разительной перемене, на глазах происшедшей с начальником отряда. Резковатый на людях, по первому впечатлению жесткий, сухой, теперь он выглядел не то чтобы по-домашнему (форма не позволяла увидеть его таким), но и не тем, каким он представился Боеву в свой памятный приезд на заставу.

Ковалев тоже приглядывался к майору Боеву, о котором успел получить от разных людей отзывы как об одном из лучших офицеров части, и был откровенно рад, что собственное его восприятие Боева во многом, если не во всем, совпадало с оценкой деловых и прочих качеств, данных ему офицерами штаба.

— Ваш сын учится?

— Да. Курсант пограничного училища.

— После окончания пойдет по стопам отца? Надеюсь, попросится в наш отряд?

— Не думаю. У него свой путь. Хочет начать службу в горах, где родился.

Это все еще были «пристрелочные» фразы, совершенно не проявлявшие ни сути вызова Боева в отряд, ни характера предстоящего разговора с Ковалевым.

Собственно, Боев почти догадывался, что явилось причиной вызова. Но где-то глубоко в нем жила надежда, что разговор пойдет по другому руслу, каким-нибудь чудом не коснется щекотливой темы. И на первых порах его надежды оправдались.

Ковалев выбрал из стопы газет на столе одну, с шуршанием развернул ее так, чтобы Боеву видна была вся полоса.

— Вы сегодняшние газеты просматривали?

— Не успел, — извинился Боев. — Почту застава получает позже, я уже был в дороге.

— Это хорошо, — неизвестно чему обрадовался Ковалев и склонился к газете. — Вот здесь написано… Читаю: «Только несведущий, наивный человек полагает, будто границу охраняют, крепко взявшись за руки и растянувшись цепочкой вдоль рубежа. Не наличие живой силы определяет несокрушимость границы, а наличие и грамотное использование современной техники, применение современных методов охраны государственного рубежа, творческого, а не формального подхода ко всему тому, чем живут ныне пограничные войска. Солдатам отводится исключительная роль, но без технических средств бесполезны будут и их стойкость, и стремление к высочайшей бдительности, дисциплине, и характерный молодости энтузиазм…».

Подполковник Ковалев еще раз повторил явно понравившуюся ему фразу:

— «И характерный молодости энтузиазм…». Да, именно так. Ну вот, однако, дальше: «Сегодня в наших войсках немыслим тип человека, который тщательно приходует в реестрах поступающую технику, еще более тщательно, на долгий срок консервирует ее и, доложив по команде об имеющейся в наличии электроники, берется за… дедовскую лопату. Сама жизнь безжалостно удаляет с дороги тех, кто так или иначе препятствует техническому прогрессу в войсках. Так скальпель хирурга, облегчая страдания всего организма, удаляет с тела зловредную, совершенно бесполезную опухоль…»

Ковалев отложил газету, минуту сидел в задумчивости, потом обратил взгляд на Боева.

— Хлестко, ничего не скажешь.

За все время чтения Боев ни разу даже не пошевелился. Он и теперь не знал, как реагировать не последнее замечание Ковалева, с удивлением встрепенулся, когда начальник отряда его спросил:

— Не узнаете? Это же ваше интервью корреспонденту окружной пограничной газеты.

Боев припомнил: действительно примерно месяца три назад на заставе работал корреспондент, дотошно расспрашивал Боева о применении техники в охране границы. Конечно, Боев давно уже забыл подробности своей беседы с корреспондентом, просто не придал им тогда значения, и потому теперь запоздало высказал свое недовольство:

— Очень уж красиво я изъясняюсь.

— Но по сути? — не отступался Ковалев. — По сути-то — правильно?

— В общем, наверно… правильно.

— Значит, согласны? Я так и думал! — Ковалев удовлетворенно пристукнул ребром ладони по столу. — И вы знаете, Василий Иванович, мне нравится эта ваша убежденность, которая прослеживается в статье… Кстати, возьмите газету, она с бо́льшим правом принадлежит вам.

Боев принял газету, свернул ее трубочкой, не зная, куда ее положить, так и держал в руке.

— А знаете, мне до сих пор не дает покоя наш с вами разговор на заставе. Помните, я упомянул об аэросанях? Все-таки есть на участке отряда немало мест, где можно и нужно применять если не аэросани, то хотя бы снегоходы. Например, вдоль залива. Да и тыловые дороги вполне пригодны… А чему вы, собственно, улыбаетесь? — внезапно спросил подполковник. — Я что-нибудь не так сказал?

— Да нет, все так, — поспешил заверить его Боев. — Просто я подумал, что обильный снег здесь — явление редкое, и техника будет только зря простаивать, ржаветь. А мест, конечно, найдется немало.

— А вон вы о чем… Кстати, если уж мы говорим о технике, о передовых методах охраны границы… — Голос начальника отряда построжал. — Почему это вы прибегли, Василий Иванович, к такому странному, я бы даже сказал… подозрительному способу снабжения заставы? Я имею в виду всю эту историю со стеклом. Какая надобность была обращаться в аэропорт? Ведь может создаться совершенно превратное впечатление о войсках, конкретно об отряде. Что мы, нищие — просить помощи на стороне? Не способны обойтись собственными силами? Разве не проще было бы действовать через службу?

Боев вздохнул: вот тебе и повод, по которому он получил вызов к начальнику отряда!

— Можно подумать, у нас своих запчастей не хватает! — сердито насупился Ковалев.

— Но майор Кулик объяснил мне, что сейчас, в данный момент, стекла на складе нет. Я же не мог ждать.

Ковалев тут же нажал на клавишу, отдал распоряжение дежурному офицеру отряда:

— Вызовите ко мне майора Кулика!

Кулик явился запыхавшийся — видимо, бежал издалека.

— Доложите, что с купольным стеклом на складе? — не дав Кулику как следует отдышаться, задал ему Ковалев вопрос.

Кулик метнул красноречивый взгляд на Боева, после небольшой заминки ответил:

— Есть.

— Сколько? — уточнил Ковалев.

— В достаточном количестве.

— В достаточном… Тогда почему же офицер, начальник заставы, вынужден действовать, как обыкновенный попрошайка? — вскипел Ковалев. — Почему, я вас спрашиваю?

— Это его личное дело — добывать стекло на стороне или взять у нас. Спросите у него самого.

— Боев ответит и за ненужную инициативу, излишнюю самодеятельность. А вы отвечайте за себя.

— Майор Боев не обращался ко мне с таким вопросом.

У Боева аж глаза полезли на лоб: вот это поворотик! Вот это кульбит! Как в хоккее: два-ноль, и все в наши ворота…

— Что, вам обязательно нужна персональная просьба? — негодовал Ковалев. — В конце концов, это ваша обязанность — заниматься тем, что определяет ваша должность.

Кулик вскинул голову, ответил дерзко, с вызовом:

— Я должность не выпрашивал. Можете… освобождать. Боев давно рвется на мое место.

«Вон в чем дело!» — только сейчас сообразил Боев, где крылась причина неприязни к нему Кулика.

— Потребуется, я смогу обойтись и без вашего согласия, майор Кулик, — совершенно спокойно произнес начальник отряда. — А чтобы у вас на этот счет не оставалось иллюзий, я вам приказываю: немедленно распорядитесь и сегодня же лично возвратите стекло в аэропорт. Все. Свободны.

Дверь за Куликом хлопнула так, будто он отгораживался ею не только от Ковалева, но и от всего мира.

— А вас, майор Боев, попрошу остаться. Мне хотелось бы обсудить с вами, Василий Иванович, еще несколько вопросов…

Старший научный сотрудник АтлантНИРО Виктор Николаевич Садиков данное пограничникам слово сдержал. Он подтвердил, что готов выступить у солдат с лекцией. Начальник политотдела отряда прислал за ним свою комфортабельную «Волгу», дал в провожатые помощника по комсомольской работе, и Садиков прибыл на заставу к заранее намеченному сроку.

Несмотря на дальнюю дорогу, он наотрез отказался от чая, словно в извинение говоря, что солдаты, по-видимому, уже собрались, ждут, а он не хотел бы злоупотреблять их личным, и без того небогатым, временем.

Пограничники сидели в ленинской комнате. При появлении гражданского человека в сопровождении начальника заставы, замполита и офицера отряда они мгновенно, как по команде, встали, замерли по стойке «смирно».

— Сидите, сидите, товарищи, — воздев ладони кверху, попросил их Садиков, но, к удивлению ученого, солдаты заняли свои места лишь после команды Боева.

Первый ряд, ближе к лектору, занимали Шарапов, Гвоздев, неразлучный с ним Паршиков и Апанасенко. Боев разглядывал аудиторию, но и на задних рядах пустых мест не было.

Садиков вначале с интересом все присматривался к непривычной для него обстановке и неизвестно чему улыбался.

— Мне, к сожалению, в свое время не довелось послужить в армии, не позволило здоровье, — начал он тихим приятным голосом. — Но я помню, как в детстве зачитывался рассказами о подвигах Карацупы, как манила меня граница и все, что на ней происходит. Это, так сказать, к слову. Теперь я живу и работаю в приграничной области. Балтика, друзья мои, удивительный край. Тут уживаются южный каштан и трепетная уральская рябинка, на равных, как братья, соседствуют краснолистый клен и махровый боярышник, нежная магнолия и пирамидальный дуб. А как великолепен весной тот же платан, или древнее дерево гинкго!.. Конечно, я понимаю: сейчас у вас не так уж много свободного времени, чтобы любоваться красотами природы. Но когда-нибудь вы непременно возвратитесь сюда и увидите как бы сторонними глазами, по какой восхитительной местности пролегали ваши дозорные тропы. Одних только озер, прудов, ручьев, рек и речушек вокруг столичного города нашего края — больше ста! И сам город смело можно назвать центром науки, машиностроения, морским центром края… Все это восстановлено, реставрировано, отстроено заново уже после войны. — Голос Садикова понизился. — Страшные следы разрушения оставили после себя гитлеровские захватчики. Они предали огню не только творения человеческих рук, но безжалостно взорвали, уничтожили все, что служило человеку кровом, что давало ему пищу; не пощадили даже зверей из зоопарка… Страшно вспоминать, как эти бедные создания носились среди пожарищ и взывали о помощи, какой чад и зловоние стояло вокруг! Советский солдат спасал их, лечил от ран, когда рядом еще громыхал тяжелый бой… Поистине можно сказать, что наш прекрасный край восстал, словно мифическая птица Феникс.

Садиков мягко, вроде бы застенчиво улыбнулся, полез в карман за платком.

— Поверьте, говорить об этом тяжело. Но иногда это необходимо — оглядываться на наше героическое прошлое. Извините, я человек не военный, но так, мне кажется, лучше видится то, что нашему народу довелось пережить, чего мы достигли за столь короткий срок… Да, я хорошо знаю, какое богатство доверила вам охранять Родина. Одно из таких богатств — море, океан, проблемами изучения которых и занимается наш Атлантический институт рыбного хозяйства и океанографии — АтлантНИРО и Атлантическое отделение Всесоюзного института океанологии Академии наук СССР имени Ширшова. Уверен, — улыбнулся он, — мало кому из вас доводилось спускаться в батискафе в глубь океана. Я был там не раз и заверяю: это только сверху, под солнцем, да еще на школьных картах океан голубой…

На слове «голубой» в коридоре, прямо над дверью ленинской комнаты резко зазуммерило. Усиленный динамиками сигнал, от которого у непосвященных в жилах стыла кровь, гудел и гудел, не переставая.

В комнату не вбежал, а буквально ворвался дежурный, с порога зычно крикнул:

— Застава, в ружье! Тревога!

Каким-то чудом не сбивая друг друга, солдаты устремились на выход. Стучали ножки стульев, грохотали по полу десятки пар ног, даже воздух и тот, как казалось, пришел в движение, вихрился, будто от сквозняка.

Изумленно глядя на всю эту суету, на то, как быстро пустела просторная комната, Садиков растерянно моргал и не мог понять, что вокруг происходит.

— Извините, Виктор Николаевич, но лекцию придется прервать до следующего раза. Так некстати… — Боев нахмурил лоб.

— Тревожная группа — на выезд! — перекрывая остальные голоса и шум в коридоре, прокричал дежурный.

— Заслон — строиться! — вторил ему голос замполита Чеботарева.

— Первое отделение — готово!

— Второе отделение — готово! — посыпались доклады командиров отделений.

Боев успел сказать Садикову, что его проводит к машине лейтенант, помощник начальника политотдела по комсомольской работе, а сам попрощался.

Кажущиеся на первый взгляд бестолковыми суета и неразбериха, царившие в коридоре, на самом деле имели свой, особый, отработанный частыми тренировками порядок. Боев замечал малейшее нарушение слаженного ритма, малейшие задержки по времени.

— Шарапов! — окликнул он водителя. — Чего ждете? Машина давно должна стоять у крыльца. Быстрее, Паршиков! Поправьте оружие! Апанасенко, не задерживайтесь!

Дежурный уже ввел его в курс дела, сообщив, что в семнадцать часов пятьдесят минут с центра участка поступил сигнал о нарушении границы неподалеку от наблюдательной вышки. Парный наряд, следовавший дозором вдоль линии границы, обнаружил следы, ведущие в наш тыл, осмотрел повреждение в сигнализационной системе, осмотрел прилегающую местность и затем начал преследование.

Начальник заставы взглянул на часы. С момента подачи сигнала едва прошло две минуты.

Урча мощным мотором, подрагивал бортовой вездеход, на который садились солдаты заслона. Чеботарев отдавал им последние распоряжения. Из гаража, загородив полнеба округлым шишаком прожектора, выезжала «апээмка», расчету которой Боев приказал выдвинуться на рубеж прикрытия: зимой сумерки наступали быстро и без «апээмки» было не обойтись.

Тревожная группа была наготове, каждый знал свое место. В темноте кузова, отражая свет лампочки, загадочно горели агатовые глаза Гая.

— Вперед! — скомандовал Паршикову начальник заставы. — Шарапов, поехали!

Взвихряя снежную пыль, газик мчался по недавно расчищенной дороге к центру участка, где дозор зафиксировал нарушение границы.

Слева мелькнуло большое, просторное здание новой котельной, пронеслись попеременно восьмигранная солдатская курилка с засыпанными снегом деревянными лавками, рукотворный лесок и вовсе нелепый в глубине участка заставы бетонный указатель дороги на город.

Еще недавно разбавленная желтым электрическим светом, колеблющаяся темнота подступила вплотную, и если бы не снег, отталкивающий от себя раннюю зимнюю мглу, да не расчищенная дорога, да не фары машины, то можно было бы затеряться в этом холодном пространстве и сбиться с пути. Но опытный Шарапов без подсказки знал, куда надо ехать, крутил и крутил баранку, держа предельно возможную скорость.

Пока ехали, Боев прикидывал расстановку сил, мысленно, во всех деталях «проигрывал» в памяти возможный ход поиска. За тыловые подступы он был абсолютно спокоен: там действовал грамотный офицер Чеботарев с приданным ему подвижным постом наблюдения, а уж за Чеботарева начальник заставы мог ручаться, как за самого себя: работали вместе, и потому научились понимать друг друга с полуслова.

Тревогу Боева, как и всегда, вызывало прикрытие границы по рубежу, собственно поиск и преследование нарушителя, точный исход которых никто никогда не может предугадать заранее.

— Свяжитесь с нарядом! — приказал Боев радисту, и почти одновременно с его командой наряд сам вышел на связь.

— След потерян! — доложил старший наряда в некотором замешательстве.

— Доложите подробней! — потребовал Боев.

Перед начальником заставы вырисовывалась такая картина. Сойдя с контрольной лыжни в месте обнаружения следов, наряд устремился в преследование, благо следы была видны отчетливо. Довольно широкие солдатские лыжи увязали в рыхлом снегу, тонули в нем, мешая быстрому продвижению. Нарушитель же двигался на широких плетеных «снегоступах», заметно опережая пограничников, потому что даже не затвердевший как следует наст выдерживал его. Рифленые следы довели пограничников до опушки и тут внезапно пропали, словно прежде их не было вовсе.

Боев выяснил у наряда его местонахождение и, выбрав кратчайшую прямую, сокращавшую первоначальное расстояние чуть ли не втрое, приказал тревожной группе высаживаться.

Двигаясь по целику, на одном дыхании преодолели первые метры, словно летели по воздуху. Подсвеченный фонариком нетронутый снег посверкивал магниевыми вспышками, сухо шуршал, напоминая шелест камышей или травы, колеблемой ветром.

Майор разрешил наряду убыть к месту несения службы, а сам осмотрел сосну, у которой обрывался след, высветил раскидистую крону, вспыхнувшую на свету негорючим изумрудным огнем.

Что за черт?» — удивленно спросил себя Боев, недоумевая, куда же мог деться нарушитель.

— Собаку — на след! — приказал он инструктору, и пока Гай жадно втягивал в себя воздух, никто не тронулся с места.

Утопая в снегу почти по грудь, Гай без промедления ринулся вперед, все время забирая вправо, к дороге, по которой только что прошел газик с тревожной группой.

— Немедленно вызывайте «апээмку» навстречу, — отдал Боев распоряжение радисту.

Не успевшая удалиться слишком далеко, едва занявшая тот рубеж, на который указал расчету Чеботарев, машина тотчас сорвалась с места, завихляла тяжелым кузовом с аппаратурой по длинному, плавно изгибавшемуся дорожному языку.

А поиск шел своим чередом. Старший тревожной группы младший сержант Гвоздев едва поспевал за инструктором с собакой. Следом по пробитой тропе спешили Апанасенко и Паршиков. Оба плотно прижимали к себе автоматы, чтобы не цеплять ими за ветки.

— Быстрей, быстрей, — подгонял Боев, словно не чувствуя ни усталости, от которой и у молодых солдат подкашивались ноги, ни своих лет.

Тревога все убыстряла и убыстряла темп преследования, доводя его почти до невозможного, когда становится нечем дышать и сердце, не выдерживая нагрузки, готово остановиться.

Шли по наиболее вероятному направлению движения нарушителя, уверенные в правильности избранного пути. Да и Гай ни разу не сбился, тянул ровно и ходко.

Как бы в награду за предельное напряжение солдат вскоре следы возобновились. Начало они брали у подножия толстого кряжа.

«Ве́рхом шел, по деревьям! — изумился Боев. — Ловок, ничего не скажешь! Однако и времени потерял тоже много, не очень-то побегаешь, перебрасывая веревку с «кошкой» с сучка на сучок».

Вдали, от заставы, все нарастая, на пограничников накатывался хорошо знакомый звук тяжелой машины, ведомой Сапрыкиным.

Оставалось срастить звенья в одну цепь — обнаружить и обезвредить нарушителя границы.

— Вот он, вижу! — первым воскликнул Гвоздев, указывая Боеву и остальным на непроницаемо-молочный сумрак, затопивший все вокруг, сделавший невидимой простроченную деревьями даль.

Гай буквально душился на поводке, рвался вперед, раньше пограничников уловив близкое присутствие чужака, которого он своим непостижимым собачьим чутьем мог распознать среди десятка подобных и при этом не ошибиться.

— Стой! — вдруг приказал тревожной группе Боев.

Команда прозвучала в момент наивысшего напряжения, когда, казалось, ничто на свете не способно было удержать солдат на месте, но пограничники, отзываясь на знакомый голос, беспрекословно подчинились.

— Всем за деревья и без моей команды не выходить!

Они не знали, даже не догадывались в то мгновение, что повидавший всякое за свою долгую службу на границе начальник заставы сейчас хотел уберечь их, молодых, только-только начинающих жить, от глупой, шальной пули, ибо никто не мог наверняка сказать сейчас, вооружен нарушитель или нет.

— Расчету «апээм», — передал Боев через радиста, — дать луч! — И мгновение спустя добавил: — Осветить цель!

Пронзительно-слепящий, белый, словно раскаленный карающий меч, павший с неба, луч прожектора ударил сквозь кусты и деревья, ослепил нарушителя, одетого во все белое, вынудил его в замешательстве остановиться.

По доброй традиции, издавна укрепившейся на границе, Боев передал исключительное право тому, кто первым обнаружил врага:

— Младший сержант Гвоздев, производите задержание! Апанасенко прикрывает слева, Паршиков справа. Вперед!

Держа автомат наготове, Гвоздев сделал к нарушителю, стоявшему в кругу яркого света, первый шаг. Он шел и чувствовал, как справа от него скользил по снегу цепкий, ухватистый пограничник первого года службы Паршиков, как слева, не давая нарушителю возможности скрыться или применить оружие, двигался Апанасенко, и на душе Гвоздева в эти минуты было сурово и торжественно.

— Руки! — скомандовал Гвоздев пришельцу. — Оружие бросить. Три шага в сторону. Апанасенко, обыщите задержанного.

Но в ту самую минуту, когда Апанасенко готов был выполнить приказ, нарушитель мгновенным гигантским прыжком метнулся в сторону, пробежал десяток шагов, намереваясь выйти из губительной для него полосы света.

— Держать луч! — приказал Боев расчету АПМ.

Пока инструктор торопливо отстегивал карабин на ошейнике собаки, намереваясь пустить Гая в погоню, Апанасенко сам, не дожидаясь команды, бросился нарушителю наперерез. Он едва не плыл по глубокому снегу, но не отставал от нарушителя ни на шаг, и Боев с тревогой наблюдал за этим стремительным бегом: хватит ли у Апанасенко сил, не подведет ли в критический миг слабое здоровье солдата?

Гай уже скакал широким наметом по сугробам, уже близок был к цели, когда Апанасенко в прыжке настиг нарушителя, сбил его с ног и крепко припечатал лицом в снег.

Боев облегченно вздохнул, вытер набежавший из-под шапки пот и посмотрел на часы. Сверкнувшие при свете луча стрелки показывали ровно восемнадцать ноль-ноль. Всего восемь минут прошло с момента объявления тревоги, которые и для него, и для подчиненных ему солдат показались растянутыми чуть ли не в вечность. Но ради этих восьми скоротечных минут стоило без устали работать и бороться за право считать себя человеком, стоило жить в этом огромном и сложном мире, защищать свою Родину, как защищают мать.

— Луч погасить… — расслабленным голосом передал Боев радисту. — Всем — ко мне.

Солдаты с любопытством разглядывали нарушителя, его диковинный белый костюм на молниях, ничего не выражавшее лицо.

— Товарищ майор! — вдруг заволновался Гвоздев. — Товарищ майор! Это — «мотоциклист». Помните, осенью?..

— Разберемся, Гвоздев. Теперь уже разберемся.

— Точно, это он, я его сразу узнал, как увидел. Я его лицо на всю жизнь запомнил, товарищ майор…

— По машинам! — раздалось в заснеженном лесу. — Давайте, Шарапов, на заставу. Людям пора отдыхать.

Уже в канцелярии Боев ненадолго прикрыл глаза. Только сейчас он почувствовал, как устал за последние дни, как ему необходимо просто выспаться, отойти, хоть ненадолго, от всех заставских дел.

«Хорошо бы на день-другой съездить в город, побродить по новым кварталам. Вон как быстро строится, не уследишь… Или взять с собой Трофимова да махнуть куда-нибудь на рыбалку! А еще хорошо бы попасть в музей янтаря, не был там уже тысячу лет, да…»

Он открыл глаза, позвал замполита:

— Чеботарев! Как бы сейчас чайку? Нашего, пограничного, как деготь. А, не против? Ну когда ты был против такого деликатеса? Чай — он нервы успокаивает, опять же глаза после чая видят лучше, и вовсе не тянет курить. Дежурный! — позвал он. — Дежурный, говорю, куда вы запропастились? Принесите-ка нам с замполитом чаю… И масла бы неплохо с черненьким хлебушком. Поняли, нет? Вот так. Самое время нам с тобой, Чеботарев, подкрепиться: чувствую, тот еще будет с задержанным разговор. Ох и не люблю я эту казуистику: допрашивай, сверяй, записывай, а он врет, врет, врет… Ладно, мы тоже не лыком шиты. Верно?

…Освободились они с Чеботаревым только к утру. Завидев сочившийся в окно слабый свет, Боев оторвал на подставке листок календаря, повертел его в руках.

— Ба, Чеботарев, ты гляди! Оказывается, сегодня была самая длинная ночь в году! Вот время летит…

Сам подумал: «Скоро и Новый год. Надо бы заранее попросить лесничество — пусть привезут на заставу елку. Солдаты ее нарядят, наши жены испекут пирогов, глядишь, ребята попразднуют, вроде как дома побывают…»

«…И три дня будешь идти, и три ночи, а все равно не пройдешь. Сорок несчастий, сорок бед встанут у тебя на пути, и ты покоришься, глупый человек. Тебя сомнут горы, засыплют камни, опрокинут в бездонную пропасть, и тело твое разорвет на части злобный зверь. А уцелеешь, не отступишься, все равно не минует тебя кара аллаха. Сгубит тебя, безумец, пустыня, убьет неутолимая жажда, и тогда выклюют твои очи грифы…»

Хаятолла открыл глаза. Вещий голос пропал.

Косая тень от бархана медленно разрасталась, подбираясь к босым ногам Хаятоллы, сплошь иссеченным порезами, сбитым в кровь о камни.

Близкая тень сулила прохладу и облегчение. Однако мальчик, донельзя изнуренный зноем, не двигался, не искал в ней спасения. Неистовое солнце вытянуло из него все соки, иссушило тело и умерило волю.

«…Ты дерзнул, слабый человек, ты не внял голосу разума. Так терпи, несчастный, терпи и страдай. Страдай и терпи…»

Хаятолла терпеливо ждал, пока наползающая закатная тень протянется еще дальше, загустеет и превратится из сумеречно-серой в фиолетовую, ночную. Только тогда, с приходом темноты, немного отдохнув, он сможет, не рискуя встретить кого-нибудь по дороге, войти в свой разоренный, покинутый людьми кишлак в поисках воды и ночлега.

Вяло прислушиваясь к долетавшим до него редким звукам пустыни, Хаятолла молча заклинал ночь, чтобы она наступила скорей…

Дважды за барханами, далеко, почти неразличимо, всплескивали торопливые автоматные очереди. Эхо выстрелов вязло в жарком стоячем воздухе, глохло и исчезало, ничем не удерживаясь в сознании… Хаятолла даже не попытался встать и посмотреть из своего укрытия, что там происходит и с кем: долгий дневной переход лишил его сил, отнял желание шевелиться.

Запрокинув лицо к небу, равнодушный к себе и окружающему, Хаятолла в полудреме лежал на песке между тощих, просвечивающих насквозь, каким-то чудом еще живых кустиков верблюжьей колючки и едва различал, где был бред, мираж, а где явь. И только два слова, два накрепко запомнившихся, как клятва, слова — «Шибирган» и «Олим» — не могли вытравить из его памяти и сознания ни страх погони, ни усталость, ни боль. Он должен был хоть ползком, хоть в бреду, хоть полуживым прийти в Шибирган и непременно должен был разыскать там Олима…

Чалму он давно потерял, даже не помнил где, голову напекло, и в ней сквозь непрерывное гудение и ломоту, сквозь тяжесть нехотя рождались смутные желания и обрывочные мысли, неизменно сводящиеся к воде.

Хаятоллу мучила жажда. Весь день, таясь от людей, он брел по руслу глубокого арыка, надеясь отыскать хоть какую-нибудь лужу, но тщетно: душманы в горах перекрыли поток, отвели воду, и ложе арыка всюду оставалось сухим, знойным, белело галькой сквозь толстые наносы глины. Глина там растрескалась и превратилась в такыр, похожий на множество черепков разбитой и разбросанной как попало посуды.

Хаятолла старался отогнать от себя напоминание о воде, но оно упорно каждый раз возвращалось, лаская слух неумолкающим обманным журчанием и плеском. Благодатный поток лился совсем рядом, до него можно было дотянуться губами, и Хаятолла изо всех сил спешил сделать это, но поток ускользал, истончался, уходил без остатка в песок и вновь объявлялся в другом месте, дразня и мучая Хаятоллу своей недосягаемой близостью. Мальчик пытался вызвать слюну, чтобы смочить горло, но язык, взпухнув и почти не умещаясь во рту, ворочался с трудом…

От бесполезности этой борьбы Хаятолла совсем изнемог, забылся. Едко пахнуло горьковатым, пыльным привкусом верблюжьей колючки, царапавшей щеку одеревенелым шипом, и мальчик вновь закрыл глаза, сожженные солнцем, давая им отдых.

Чей-то пристальный взгляд, направленный в упор, заставил его встрепенуться. В безликом небе низко кружил в ожидании добычи стервятник, а на самом гребне бархана, в двух или трех шагах, медальным профилем застыл пучеглазый варан, пялился на неподвижно лежащего человека и нервно подергивал закрученным хвостом, готовый при малейшей опасности удрать.

Мальчик слабо взмахнул рукой, пошевелился, и варан пропал, будто его не было вовсе. Только струйка песка просеялась сверху, оставляя на склоне бархана тонкую борозду.

«Видишь, как ты слаб и беспомощен? Разве тебе было плохо дома?..»

Хаятолла поднял ладонь к лицу, как бы загораживаясь ею от скрипучего вещего голоса, падающего с небес… Все смешалось, странно перепуталось между собой: мрачно парящие стервятники и автоматные очереди, недосягаемый уездный городок Шибирган на севере страны и безводный арык в хрустящей черепице такыра, боль и солнце, надоедливые москиты и грузовики, бредущая неведомо куда вереница когда-то встретившихся в пути верблюдов с грубо бренчащим колоколом идущего впереди караван-баши, черные шерстяные шатры кочевников-кушанов, веточки арчи с нежными зелеными листьями, глупый безобразный варан и снова стрельба — с раскатом, из танковых пушек, улыбающийся Олим с нацепленной на ремень добротной кожаной кобурой и торчащей оттуда рифленой рукояткой пистолета… Тоненькой-тоненькой струйкой песка просочились сквозь эту кутерьму и неразбериху звуки и запахи дома, поманили к себе, и измученный Хаятолла, не в силах сопротивляться внезапному зову, доверился ему, дал увлечь себя в то утраченное навсегда, безвозвратное время, когда его жизнь принадлежала только отцу и матери, да еще земле, над которой незримо витал дух исчезнувших предков.

Он снова был дома, а не лежал распростертым на песке под хищным и бдительным оком стервятника, и не сушь, а прохладу струили старые его стены, вновь принявшие в объятия усталого путника… Он снова слышал в пустынном безмолвии голоса, долетавшие до него через высокие стены дувала родного кишлака, с удивлением и почти забытой радостью внимал их гортанным и резким звукам…

…И снова к нему подкралась темнота, из которой со всех сторон неласково, угрожающе проступали горы. И снова ветер, не давая забыть о дряхлом волке, тащившемся следом за мальчиком не один час, донес до Хаятоллы мерзкий запах заживо гниющего тела. Старый, немощный уже зверь топтался неподалеку, угрюмо кося из серой мглы пустыми глазами на свою изможденную жертву, ничком распластанную среди камней.

«Как же так? — не верил Хаятолла. — Ведь я же тебя убил! И тебя, и другого твоего товарища. Обоих двумя выстрелами. Я не мог промахнуться!»

Но волк был тот же; даже сумерки не могли изменить его мрачную внешность и сбить Хаятоллу с толку. Клоками, как с паршивой овцы, сползала с его боков неопрятная шерсть, и так же мелко, вожделенно дрожал подтянутый голодный живот, и той же была лысая понурая голова, и тем же тоскливый безжизненный взгляд и, главное, прежним был сиплый глухой голос, когда зверь молил судьбу и небо помочь ему насытиться и не дать умереть.

К волчьей жалобе приплетался другой звук, какое-то жужжание, ровное и усыпляющее. Когда зверь, переводя дух, умолкал, жужжание становилось слышнее, но понять, откуда оно исходит, кому принадлежит и что означает, Хаятолла не сумел. Страх и усталость мешали думать, а темнота уводила в сон. Сопротивляясь ему, Хаятолла ненадолго смыкал веки, но тотчас испуганно встряхивался, едва в мутной пелене глаз исчезали очертания гор и пропадала изломанная тень притаившегося рядом зверя.

Волк шел за ним по пятам, неотвязно держась шагах в двадцати. Время от времени он пропадал, казалось, бесследно исчезал за беспорядочными нагромождениями скал, но каждый раз неизменно возвращался вновь, сообщая о себе тяжким дыханием и неверной, неловкой поступью плохо гнущихся лап.

— Пошел! — отгонял его Хаятолла камнями. — Сгинь, проклятый!

Волк неуклюже уворачивался, терпел. Но иногда броски Хаятоллы достигали цели, и тогда зверь ярился, скалил желтые стесанные клыки. К его присутствию Хаятолла притерпелся, привык, как привык к резким, будто ружейный выстрел, хлопкам куцых крыльев неповоротливых кекликов, вспархивающих из-под ног, как привык и не обращал внимания на крикливые, будто ругань, вскрики горлиц. Только кеклики взлетали и улетали, горлицы тоже оставались позади, а волк не отставал.

— Ну иди, иди сюда, — теряя терпение, призывал зверя Хаятолла, чтобы избавиться, наконец, от своего надоевшего провожатого.

Однако волк оказался на редкость терпеливым и нападать не спешил. Может, он чуял, что и без того конец близок, а может, сил для решительного броска у него уже не было.

«Если усну, мне несдобровать, — с тревогой подумал мальчик и сунул за щеку попавшийся под руку острый обломок камня. Щеку резало, зубы тоже ныли, будто их грубо выламывали щипцами. — Пускай больно, зато не усну».

Чего-то не хватало в ночном мраке, был в нем какой-то ощутимый недостаток, изъян, без которого, собственно, ночь не была ночью, и Хаятолла, наконец, догадался: москиты! Досаждавшие в низинах, почти невидимые глазу, подлые эти твари, от укусов которых зудело тело и разрастались долго не заживающие язвы, сюда, на высокогорье, не забирались; лучше бы уж они терзали лицо и руки, но не давали спать!..

Внезапно волк издал гневный рык, и Хаятолла взметнулся, приготовился к обороне, чтобы заранее упредить угрозу… В неверном свете луны он различил силуэт второго волка, разглядел, как широка у того грудь и огромна лобастая голова.

Старый волк, похоже, не хотел упускать добычу или делить ее с кем-то другим, пришлым. Негодуя, он вздыбил загривок и боком, но шажку, стал приближаться к Хаятолле, хриплым рычанием предупреждая соперника о себе. Но и пришелец не отставал, шумно втягивал носом ночной воздух, суливший ему в случае удачи приятное пиршество.

Теперь зверей и Хаятоллу разделяли каких-то пять-шесть шагов да невысокая гряда, за которой мальчик устроился, чтобы скоротать ночь. И тут Хаятолле, который долго крепился, по-настоящему стало страшно. Он видел, как холодно и неумолимо светились в темноте глаза хищников, ощущал неотвратимую, неминуемую беду в каждом их движении, каждом звуке.

— Алабай! — не помня себя, на высокой ноте выкрикнул он в темноту, вспомнив об увечном щенке как о своем последнем спасении. — Алабай, на помощь, ко мне!

Эхо отнесло отчаянный его крик за гряду, равнодушно отозвалось во многих местах, безответно умерло.

Зверей голос не испугал. Сначала они ненадолго замешкались, остановились, но в следующий миг, тоже подстегнутые отчаянной решимостью, снова упрямо двинулись вперед, и уже ничто не в состоянии было остановить их перед последним броском.

— Мама!..

Собственный крик оборвал его сон, вызволил из липких пут страха, и Хаятолла поскорее открыл глаза. Над ним с тревогой и озабоченностью склонялся Олим, ладонь у него была прохладной и приятно студила лоб.

— Что с тобой, пахлавон? Тебе больно? Ты весь горишь. Может, дать попить?

Неровно дыша и вздрагивая, веря и все еще не веря в свое освобождение, Хаятолла молча повел глазами по незнакомой комнате. Прямо перед ним, на противоположной стене, выкрашенной простой масляной краской, выделялся на лоскуте материи разноцветный герб нового Афганистана и висел стволом вниз довольно потертый, немало послуживший автомат. Мальчик переместил взгляд правее и заметил, что кроме Олима в комнате находился еще один мужчина, явно знакомый Хаятолле.

«Да он же из Департамента газовой промышленности!» — радостно припомнил Хаятолла, с облегчением отделываясь от мрачных картин только что пережитого ужаса. И единственным, что еще связывало его с недавним кошмаром сна, оставался тот же ровный усыпляющий звук, льющийся откуда-то сверху, от окна.

— Ты кричал, Хаятолла, звал маму, — ласково заговорил с ним Олим. — Тебе приснилось что-то дурное? Что-нибудь страшное?

Светловолосый человек из Департамента газовой промышленности улыбался, подбадривал Хаятоллу.

— А вот мы его сейчас накормим как следует борщом, Я все страхи пройдут, как рукой снимет. Ел когда-нибудь настоящий украинский борщ? О, это такое блюдо…

Хаятоллу по-прежнему занимал непонятный звук, манила и зачаровывала его неразгаданная тайна.

— Что это жужжит? — показал он глазами на окно.

— Жужжит? Где? А! Это… — Мужчина замялся, отыскивая на родном для Хаятоллы языке подходящее слово, но, так и не найдя его, пояснил по-своему: — Это такая штука, чтобы в комнате было прохладно. Кондиционер.

— Кондиционер, — твердо повторил Хаятолла, будто пробовал чужое слово на вкус.

У мужчины от удивления высоко поднялись брови. Он оглянулся на Олима и, снова обращаясь к мальчику, по-учительски, с нажимом, произнес:

— Парабеллум!

— Парабеллум, — довольно чисто выговорил Хаятолла, облизывая пересохшие губы.

— Параллелограмм!

Хаятолла немного поразмыслил и уже без прежней уверенности, по слогам повторил:

— Па-рал-лело-грамм…

Олим почему-то встревожился, снова провел ладонью по горячему лбу мальчика, укоризненно покачал головой.

— Ты отдыхай, не напрягайся. Тут твои друзья, и поэтому забудь обо всем.

— Извини, Хаятолла, я не нарочно. — Светловолосый человек виновато улыбнулся. — В самом деле, нечаянно. Удивил ты меня. А меня ты еще не забыл? Помнишь, как приходил к нам с Людочкой в Департамент? Ты еще разыскивал своего дядю… Тогда представиться было недосуг, так что давай знакомиться теперь. Не возражаешь? Я друг Олима, а значит, и твой друг. Зовут Николаем Александровичем. Николай Александрович Березин. Запомнишь?

Какая-то упорная, неотвязная мысль не давала мальчику покоя, мешала думать и говорить. Он беспокойно огляделся, еще раз задержав взгляд на автомате и национальном гербе; морща лоб, силился вспомнить, однако мысль ускользала, и мальчик нервничал.

Олим по-своему воспринял его встревоженность, склонился ниже.

— Может, и впрямь поешь? У меня остался плов, правда, холодный. Так ведь разогреть недолго. Есть еще банка компота из ананасов. Как, Хаятолла? А то хочешь, — усердно исполнял он роль няньки, — позовем Людочку. Она у нас особенная. Красивая.

— Рафик Олим, ты… видел отца?

Олим откинулся на спинку стула, исподлобья взглянул на Николая Александровича, в замешательстве не зная, что отвечать.

— Тебе сейчас вредно волноваться, Хаятолла. И не надо. Лучше постарайся уснуть. Поверь, когда человек спит, силы его прибывают…

— Где мой отец? — перебил его Хаятолла, и болезненная дрожь снова прошла по его маленькому телу. — Что с ним? Бандиты… там было много бандитов. Их перехватили, Олим?

Сквозь смуглую кожу щек мальчика проступил румянец. Глаза, как бы подернутые матовой дымкой истощения и болезни, маслянисто блеснули. Он поскорее отвернулся к стене, где над кроватью висел на гвоздях старенький, с жестким ворсом, коврик. Недетское чувство опасности подсказывали мальчику, что от него что-то скрывают; неизвестность и умолчание Олима все сильнее тяготили его, отдавая во власть тревоги и переживаний.

— Его… убили? — прошелестели, словно невесомые листки бумаги, его губы.

— Нет, Хаятолла, что ты, успокойся. Он жив. — Олим твердо повторил: — Жив. На этот раз банде удалось уйти. Ахмет-хана кто-то предупредил о засаде, и он не стал испытывать судьбу, оставил богатый кишлак почти нетронутым, а сам поскорее удрал на машине. Хорошо, что безвинные дехкане не пострадали. Ведь Ахмет-хан, как ты знаешь, никого, не щадит…

Мягкий бархатный голос Олима, от которого по груди мальчика разливалось блаженное тепло и успокоение, убаюкал Хаятоллу. Он незаметно для себя закрыл глаза, и сон опять подхватил исстрадавшееся, ноющее тело мальчика, словно пушинку ветер, повлек Хаятоллу из прохладной комнаты с кондиционером в иссушенную зноем пустыню, в уже минувшие страдания и ночь… Ему опять пригрезился безлюдный родной кишлак, над которым обреченно, с плачем и стонами, носились стаи летучих мышей и настырно выл чуть ли не под самым дувалом шакал. Опять он искал и не находил у родных стен спасения от неутомимых своих преследователей, от бед, свалившихся на его голову.

«Ничего, скоро настанет утро, и все пройдет», — успокаивал себя мальчик, хотя прекрасно знал, что утра ему не дождаться: рядом бродили его мучители, посланные с гор отцом. Их шаги неотвратимо приближались, были совсем рядом…

«Мама, мне страшно!..» — взмолился Хаятолла.

«Потерпи, сынок, я иду…»

«Мама, мне страшно!» — еще громче сказал мальчик в пустоту, стискивая зубы, чтобы не закричать.

«Я здесь, мой мальчик, не бойся…»

Откуда-то сверху слетал к перепуганному мальчику родной голос, даруя Хаятолле надежду на избавление от мук.

Мама стояла рядом, совсем невидимая в темноте, но ощутимая близко, ласково ворошила его вихры на макушке и успокаивала. Пахло от нее теплом и домом, и Хаятолла прижимался к матери все тесней, чувствуя при этом, как пропадает дрожь.

«Видишь, я с тобой. Теперь я никуда от тебя не уйду. Успокойся, мой мальчик, забудь свои страхи. То ветер скулит во дворе, шарит в щелях. Ты не обращай на него внимания. Просто он решил с кем-нибудь поиграть, ведь и ветру тоже бывает иногда одиноко, вот он и ищет себе товарища…»

«Это не ветер, мама. Ветер не ходит в сапогах и не говорит человеческим голосом. Это они. Они пришли за мной. Это злые люди, мама».

«Полно, сынок. Спи. Хочешь, я спою тебе сказку? Когда-то ты любил мои сказки…»

«Теперь не люблю. Я уже давно вырос».

«Конечно, конечно! Понимаю… Ты стал уже таким взрослым! Совсем-совсем взрослым… Скоро и ты покинешь наш дом, как твои старшие братья, и станешь жить самостоятельно…»

«У нас нет дома, мама, и ты об этом знаешь. У нас уже никогда больше не будет своего дома».

«Нехорошо говоришь, — должно быть, судя по голосу, нахмурилась мама, и Хаятолла снова ее пожалел. — Человек не может без дома. Только у бродяг и безродных не бывает своего дома. Спи и ни о чем больше не думай. А мне пора…»

«Ты уже уходишь? Ты оставляешь меня, мама? Умоляю, побудь со мной еще, не уходи».

Напрасно он ждал ответа. Стиснув зубы, чтобы не выдать себя криком, Хаятолла потянулся вслед уходящей матери. Но вместо шелковых ее одежд руки нащупали жесткий ворс старенького коврика у кровати; зато скрипучий голос ненавистного старика с гор вовсе исчез, сменившись неторопливой беседой двух знакомых Хаятолле людей — Николая Александровича и Олима.

— …Удалось только перехватить их джип с радиостанцией да еще несколько человек, и среди них — личного повара Ахмет-хана, — приглушенным голосом рассказывал Олим. — Не густо, конечно. Главарь держал повара «при дворе», повсюду таскал его за собой, а в этот раз за какую-то провинность оставил в обозе.

— Как же все-таки банде удалось уйти? — недоуменно спросил Березин. — Прости, может, я чего-то недопонимаю, но мы в своем Департаменте далеки от боев, наше дело — работа: газ, трубы… Они что, выскользнули из заблокированного кишлака? Ведь когда проводится такая крупная операция, в ней участвуют и царандой[7], и подразделения ХАД[8], и бойцы отрядов НОФ[9]. Да и банда — не горстка людей, незамеченным не пройдешь.

Жадно ловя каждое слово, Хаятолла старательно делал вид, будто все еще спит. К счастью, мужчины, увлекшись беседой, ничего не замечали. Голоса их звучали спокойно, значит, они не опасались быть кем-то услышанными.

— Да, были там и царандой, и хадовцы, — не сразу отозвался Олим, и стул под ним скрипнул. — Но гонцы Ахмет-хана упредили главаря еще до подхода сорбозов, так что блокировать кишлак не имело смысла: он был пуст.

Олим прополоскал горло остывшим чаем, цокнул языком.

— Ахмет-хан сильный и хитрый противник. Он не доверяет никому и ничему. Тот опальный повар, которого мы прихватили, вряд ли когда вернулся бы к ханскому очагу: попал в немилость, значит, напрочь потерял доверие. У хана еще пять искусных поваров, и все они пробуют пищу, прежде чем подадут ее на хозяйский стол. Сам Ахмет-хан дрожит за свою шкуру и потому никогда не пользуется дважды одним и тем же транспортом. Если вчера он ехал на джипе, то сегодня пересаживается на коня, а завтра разъезжает уже на бронетранспортере или вовсе идет пешком, как все. Когда банда выступает, рядится в самые простые одежды, хотя обожает роскошь и драгоценности, награбленные из древних курганов. И причем держится то в голове колонны, то в середине, а то в хвосте и до последней минуты даже самым близким из своего окружения не объявляет маршрута выступления банды…

Олим досадливо пристукнул ладонью по выгнутой спинке стула.

— Всюду у него свои осведомители, доверенные люди. Есть и резервные кишлаки с подземными ходами, где можно укрыть банду хоть в тысячу сабель… Воображаешь? А в этот раз, когда его крепко прижали, уже висели на хвосте, он приказал взорвать за собой гору. Сам с отрядом, конечно, укрылся в ущелье, где его так просто не взять. Отрезал все подступы. Ну а тех, кто не успел проскочить дорогу до взрыва, кто отстал, он даже не вспомнит. Для него это мусор, дорожная пыль… Жаль, что эти обреченные так и не поняли до конца, что их предали, бросили на произвол судьбы. У одного из них, кстати, бывшего дукандора, оказался гранатомет. Отбивался до последнего и ранил моего друга, начальника пионерского лагеря Зарина. Напрасно пострадал человек, совершенно напрасно. Ведь к предупреждал его: не ходи, не твое это дело. Нет, но послушался…

«Ранен! Рафик Зарин ранен…» — горько вздохнул Хаятолла, живо вспоминая пионерский лагерь под охраной сорбозов и пулеметами в башнях по всем четырем углам высоченного дувала.

— А если не лезть напролом и обойти завал другой дорогой, скажем, по другому склону?.. — с жаром полководца спросил Березин, не замечая при этом, как напрягся, обрел силу его голос.

— Других дорог нет, — терпеливо, как маленькому, объяснил Олим. — Горы. Кругом одни горы. А вертолету там сесть негде.

— Да-а…

Мужчины помолчали, должно быть, закончив разговор или собираясь с мыслями.

«Как это нет? — заерзал Хаятолла. — Еще как есть. Неужели забыли? Или не знают?»

— А джейраны? — наконец, не выдержав искушения, дал о себе знать Хаятолла. От нетерпения и горячки зубы его стучали, а пальцы комкали край одеяла, которым накануне заботливо укутал его Олим.

— Что джейраны? — разом, будто по уговору, спросили мужчины.

— После банды были на горе джейраны? Ну, когда все утихло… Не видели?

Олим пристальнее прежнего вгляделся в лицо мальчика, но было похоже, что Хаятолла находился в ясном уме а не бредил.

— Может, кто и видел. Не знаю. Я не обращал внимания. Тогда было не до животных, сам понимаешь. А почему тебя это интересует, Хаятолла?

— Где ходит джейран, пройдет и человек, А там джейранья тропа, почти над пропастью, Раньше я по ней часто ходил.

— Вот как? Охотился?

— Просто смотрел. Красивые животные. Свободные. Они сами но себе, ими никто не помыкает. А меня они совсем не боялись: привыкли. Когда Мухаммед разболтал про тайну отца, я часто стал приходить на тропу. Я всех ненавидел и хотел превратиться в джейрана…

— Какой Мухаммед? Не тот ли это несчастный чолук из твоего кишлака, что взорвал мину? — Олим выглядел озадаченным. — Постой, постой, а где проходит эта твоя тропа? Ты можешь ее показать?

Он сдвинул на край низкого столика тяжелую пиалу, которой была прижата карта, разгладил сгибы, подсел на кровать к Хаятолле.

— Ну-ка, посмотрим, где это?

Мальчик с удивлением обозревал глянцевую, в некоторых местах помеченную цветными карандашами карту, где множество тонких и толстых линий переплетались менаду собой, будто паутина, и им постепенно овладела растерянность.

— Осел я, баран безмозглый, забыл! — в сердцах ругая себя, наморщил лоб Олим. — Откуда ты можешь знать карту?

Николай Александрович смотрел на мальчика с надеждой: а вдруг…

Хаятолла вскочил на ноги.

— Я могу нарисовать, у меня память хорошая. Хотите? — Он поискал в комнате подходящий предмет, увидел пистолетный шомпол, подхватил его вместе с початой пачкой чая, коробкой сигарет и бруском пахучего мыла в яркой обертке.

— Вот это — ущелье, где прячется со своими людьми Ахмет-хан, — кладя на пол чай, принялся объяснять Хаятолла. — Вот здесь он пробил тропу, видите, где шомпол. А тут, — мальчик поочередно разместил по воображаемым склонам пачку сигарет и мыло, — тут и проходит джейранья тропа. Сразу за валуном и начинается.

Мелкая испарина, выдавшая слабость, покрыла его лоб, лицо побледнело, но глаза Хаятоллы сияли возбуждением и гордостью, что и он может для чего-нибудь пригодиться, чем-то помочь… Однако, к его удивлению, мужчины, ничего не разглядев в его чертеже на дощатом полу, остались безучастны. Тогда Хаятолла принялся их тормошить.

— Да вот тут же, вот где проходит тропа, неужели не видите? — попеременно тыкал он пальцем то в мыльную обертку, то, захваченный азартом, передвигал по полу шомпол. — Я по ней сам ходил, я не вру… Не верите?

Олим легко поднял его с пола, перенес и уложил в постель, напрасно пытаясь подоткнуть одеяло под охваченного ознобом возбуждения Хаятоллу.

— Дело не в том, пойми… — Олим был удручен не меньше Хаятоллы, старательно подбирал слова, чтобы ненароком не обидеть мальчика. — Мы тебе очень верим. Только без карты, настоящей карты, мы как слепые. Ведь горы не для прогулок, душманы контролируют на подходах к своим норам все ущелья, все перевалы. Уверен, по тропе можно пройти. Но еще никто из сорбозов не бывал в лагере Ахмет-хана, а идти туда наугад — значит напрасно терять людей. Теперь ты все понял, рафик?

Хаятолла снова дернулся, скулы его напряглись.

— Не надо карты. Я могу провести по тропе.

Мужчины переглянулись, и Хаятолла, угадывая их сомнение, воспрянул духом.

— Рафик Олим, возьмите меня с собой. Умоляю: возьмите! — Упрямство и решимость были на его лице, губы дрожали. — Без меня все равно вам не обойтись.

Олим грустно покачал головой.

— Я не могу тобой рисковать. Это взрослое дело, мальчик, и оставь его нам. Твоя забота сейчас — учиться. А уж врагов мы как-нибудь одолеем и сами.

Лучше бы он не произносил этих слов!.. Хаятолла враз как-то сник, еще больше насупился и негодующе отвернулся к стене. Ему, пуштуну, не доверяли, оберегали, будто маленького. Позор!

Снова ласково, примирительно заговорил Березин:

— Я слышал, Хаятолла, ты хотел бы стать археологом или дорожным мастером. Это правда?

Мальчик обиженно пожал плечами и не ответил. Лежал, вслушиваясь в металлическое дребезжание вмонтированного вместо форточки кондиционера, и кусал губы.

— Я мог бы тебе помочь, у меня немало друзей среди археологов. Есть и знакомые дорожники. Да и в Департаменте нашлась бы для тебя работа. Как, хочешь?

— Я хочу… — медленно, будто через силу проговорил Хаятолла, — видеть отца. Почему меня не пускают? Я хочу спросить у него, зачем он так сделал? Скажи, Олим, зачем? И почему ты не хочешь взять меня с собой?

Олим и сам нервничал, хотя старался казаться спокойным, не давал воли раздражению.

— С чего ты взял, будто я не хочу? Просто я обязан, пока ты остался один и пока твой отец в банде, заботиться о тебе, опекать. Ты же знаешь, человеку нельзя оставаться одному — пропадет. И не надо упорствовать, иначе я могу рассердиться.

— А Зарин — он что, зря подставлял свою голову? — почти выкрикнул Хаятолла.

— Значит, ты и это слышал? — Олим опустил руки, которыми все еще безуспешно пытался укрыть мальчика потеплей. — Это нехорошо, скверно — подслушивать взрослые разговоры. Я тобой недоволен.

— Ну, Олим…

— Если что-нибудь можно сделать, если мне разрешат, я обещаю, что возьму тебя на операцию. Договорились?

Хаятолла поспешно кивнул, опасаясь, как бы рафик Олим не передумал, под каким-нибудь предлогом не отказался от своих слов.

— Только ты потерпи. Такие дела сгоряча не решают. Ты меня слышишь? Сегодня отдыхай, а к утру что-нибудь прояснится.

Бесконечно тянулись для Хаятоллы остаток дня и долгая-предолгая ночь в тесной комнате Олима, куда сквозь двойные стекла не проникали ни звуки далеких выстрелов, ни ночные песни цикад… Вскоре после разговора, почти насильно накормив Хаятоллу, мужчины ушли, оставив мальчика наедине с его бесконечными, тягостными думами, наедине с самим собой.

Уже перед рассветом Хаятоллу, так и не сомкнувшего глаз, прошиб холодный пот. «Как же это я сразу не вспомнил? — отчаянно ругал он себя. — Ведь тропа заминирована, я сам видел, как бандиты ставили мины, целых пять штук. А без меня их никто не найдет. Олим! Где ты, рафик Олим?..»

Еще медленней, еще невыносимей потянулись минуты, полные горечи и страданий. Порою Хаятолле казалось, что все уже давно ушли расправляться с бандой, а его оставили одного, бросили, чтобы не обременять себя лишней обузой. Ушли, совершенно не ведая, что их ждет на тропе…

Мальчик бросился к двери, но она оказалась запертой, не поддавалась. Он метнулся к окну. Однако оно тоже было запечатано наглухо, и стекла, за которыми виделась пыль и несколько высохших насекомых, слегка звенели от неустанной работы кондиционера, нагнетавшего в жилище Олима живительную прохладу.

— Выпустите меня отсюда! — с криком забарабанил Хаятолла по двери. — Немедленно выпустите меня или я разобью дверь…

Он по-кошачьи, быстро прыгнул назад, к низенькому столику, подхватил его за ножки, намереваясь вышибить им доски, но дверь сама, будто по волшебству, распахнулась, и на пороге, высвеченный солнцем, появился Олим.

— Зачем ты оставил меня одного? Зачем? — с плачем бросился к нему мальчик. — Я думал, вы все ушли…

— Немедленно вытри слезы и перестань хныкать! — не на шутку рассердился Олим. — Тоже мне, пахлавон. Сердце у тебя в груди или глина?

Хаятолла чуть ли не до крови прикусил нижнюю губу, старательно показывая, что слез больше нет и он не плачет.

— Вот и хорошо. Умница. Встречай-ка лучше гостя.

Олим уступил дорогу, и следом за ним в комнату вошел, скрипя новенькими ремнями портупеи и кожей высоких ботинок на шнурках, военный, чем-то неуловимо похожий на Олима. Хаятолла в изумлении открыл рот.

— Салам алейкум! Давай твою руку, герой, — поздоровался вошедший. — Меня зовут Рашидом. Я командир оперативного батальона ХЛД. Наслышан о твоих подвигах. Молодец! Не страшно было?

Храбрясь перед взрослыми, испытывая жгучий стыд за невольные слезы, Хаятолла покруче выпятил грудь, а губы сами собой произнесли:

— Страшно…

— Молодец, что не соврал, — хохотнул довольный Рашид. — Не страшно одному бревну, так как оно деревянное. Ну что, готов идти с нами? Не испугаешься или будешь дрожать, как овечий хвост?

Хаятолла еще только собирался ответить, как Рашид его опередил, весело рассмеялся:

— Ну-ну, будет, не сердись. Я и забыл, что ты пуштун. А пуштуны с рождения ничего не боятся. Ведь верно?

Гордый тем, что с ним разговаривают, как со взрослым, что ему доверяют, мальчик зачарованно, с любовью и благодарностью смотрел то на Олима, то на Рашида. Теперь оп разгадал, какое между ними сходство: во-первых, усы, одинаково черные, густые, а во-вторых, голоса — добрые и правдивые. Уж в чем-чем, а в голосах Хаятолла разбирался не хуже, чем в оружии, и это умение еще ни разу его не подвело.

— Словом, так, — отрезал Рашид, меняясь на глазах. — Времени нельзя терять ни минуты, и поэтому мы решили взять тебя с собой. Если промедлим, Ахмет-хан сменит базу, и установить новое его место будет куда трудней. Тебя, Хаятолла, предупреждаю: никаких глупостей, никакого баловства. С этой минуты ты становишься сыном батальона и потому обязан беспрекословно подчиняться как командиру мне. Ты все понял?

Хаятолла затаил дыхание, молча кивнул, готовый в доказательство немедленно исполнить любое приказание командира. Рашид слегка качнулся на носках своих добротных, оснащенных толстенной подошвой солдатских башмаков.

— Запомни: от меня не отставать ни на шаг. Когда выйдем на банду, сидеть там, где укажу, и носа из укрытия не высовывать. С оружием тоже не шутить, применять только в крайнем случае, при необходимости. Рафик Олим, вручите бойцу оружие…

Олим с улыбкой и одобрением протянул Хаятолле пистолет и две запасные обоймы. Мальчик тотчас узнал в нем свой старый, с изношенной собачкой и сплющенной рукоятью ТТ, с которым еще недавно пробирался в уездный городок Шибирган.

— Спасибо! — вымолвил он, прижимая пистолет к груди.

— Не надо благодарить, — остановил его Олим и торжественно произнес: — Пусть оно служит тебе на пользу революции. Помни: и ты ее защищаешь. Да, вот еще что… — Олим расстегнул ворот рубашки, снял с шеи подаренный Хаятоллой амулет. — Возьми. Теперь он тебе нужнее…

— Да поможет нам аллах! — молитвенно провозгласил Рашид и первым решительно вышел из комнаты.

Внизу, у дома, укрытый в густой тени деревьев губернаторского сада, их ждал наготове джип с широкоскулым, каменнолицым шофером за рулем. Все трое уселись, и машина, выныривая из нежной зелени листвы, помчалась в батальон, вздымая вдоль узкой улочки нещадно летящую пыль.

За металлическими воротами, в которые вскоре уперся пышущий жаром капот, тоже кипело движение и чувствовался общий азарт: под дощатым навесом, кое-как защищавшем от солнца, гремели кости и слышался стук фишек — сорбозы сражались в шеш-беш.

С появлением Рашида бойцы батальона ловко построились в две шеренги, замерли по стойке «смирно» — носки врозь, пальцы цепко держат оружие… И никто из них, только что веселившихся, не усмехнулся, глядя на важно вышагивающего рядом с командиром подростка с торчащим из-под рубашки ТТ, не сказал обидного слова.

Тут же, на площадке перед ослепительно белым зданием, украшенным броским плакатом с витиеватой арабской вязью, ревел мотором и выбрасывал синий удушливый дым обшарпанный бронетранспортер. Подсадив Хаятоллу, Рашид в мгновение ока забрался в люк у башни с пулеметом и махнул водителю рукой: вперед!

Еще не веря, что все произошло так быстро, что его не отвергли, а взяли в настоящую операцию, Хаятолла сидел тихо, смирно, как не сидел даже на уроках муллы, боялся и кашлянуть, чтобы прочистить горло от попавшей пыли. Плечом он упирался в упругое плечо Олима, устало прикрывшего глаза, и блаженно улыбался чему-то, считая себя человеком везучим и безусловно счастливым.

На бездорожье, куда вскоре свернул с накатанного шоссе их БТР, тяжелую машину бросало из стороны в сторону; пыль, и без того густая, теперь и вовсе лезла во все щели, погрузив железное нутро кузова в полумрак. Но одиночества Хаятолла не ощущал: рядом, надвинув каски на брови, покачивались на рытвинах и ухабах бойцы батальона Рашида, и мальчику было спокойно среди них, даже по-особому уютно и надежно. И то, что они не проявляли нетерпения или страха, вселяло в него невиданную прежде уверенность, немалый восторг и безотчетное ликование. Он уже представлял, как, прибыв на место, поведет батальон заповедной, известной только ему джейраньей тропой, как укажет минерам, где запрятан смертоносный груз, как…

«Мины! — вдруг осенило его. — Ведь я же ничего не сказал Рашиду о минах!»

Он встрепенулся, привстал на ящик с гранатами, чтобы от него добраться к люку и предупредить командира. Однако Олим был начеку и ухватил Хаятоллу за ногу, едва тот поднялся.

— Бандиты на троне заложили взрывчатку! — горячо, стараясь перекричать мощный рев двигателя, заговорил он в самое ухо Олима. — Я только сейчас вспомнил про мины. Джейраны обходят их стороной, потому что чуют, а другой кто наступит…

— Сиди и не дергайся, а то тряхнет па колдобине и свернешь себе шею, — прижал его к сиденью Олим. — Это известный прием бандитов, будь уверен, Рашид о нем знает. Потому бандиты и боятся Рашида, что командир он умелый, недаром и назначили за его голову сто тысяч афганей.

Теперь Хаятолла окончательно успокоился и полностью отдался во власть дороги, какой бы неудобной она ни была, И только жажда временами напоминала о себе, но спросить воды Хаятолла постеснялся, чтобы лишний раз не надоедать.

Под колесами тем временем что-то заскрежетало: видимо, БТР наполз днищем на камень, какой-нибудь валун, во множестве устилавших предгорье.

— Приехали! — прокричал с высоты башни Рашид. — Вылезай. Дальше пешком.

Идущие следом машины тоже застопорили ход, из них один за другим выскакивали бойцы, отряхивались от тяжелой лёссовой пыли, сплошь покрывавшей их одежду и лица.

Предусмотрительно, еще в пути, выслав бо́льшую часть бойцов в обход горных склонов, а сам демонстрируя будто бы случайное появление машин на виду у врагов, Рашид не то чтобы не проявлял никаких признаков беспокойства, но, наоборот, был возбужден и весел. Словно проводя обычное ученье, он дождался, когда все построились, и объявил:

— Задача остается прежней: банда должна быть ликвидирована или захвачена в плен. Никто не должен уйти. Ясно всем? Минеры — вперед! Хаятолла, веди.

Мальчик не без труда разглядел со столь далекого расстояния начало звериной тропы у подножья, указал на нее командиру:

— Сразу за валуном — первая мина. Всего их пять.

— Ясно, — кивнул Рашид. — Нас наверняка уже заметили и приготовились, ждут, — обернулся командир к Олиму. — Тем лучше. Сил у нас хватит. Не справимся сами, шурави придут на подмогу, они предупреждены и держат связь. — Для контроля и собственной уверенности Рашид включил портативную рацию, назвал пароль и получил ответный отзыв. — Все в порядке. Держаться за валунами. Пошли!

Растянувшись изломанной цепью, бойцы ринулись в горы, и Хаятолла, не дожидаясь, пока его подстегнет команда, занял место по правую руку Рашида.

Только в первые минуты он ощущал босыми ступнями боль прежних ушибов и ссадин, но едва начался подъем, боль исчезла и забылась. Скорее всего, ее поглотила забота, как бы не отстать от остальных, не потерять из виду командира.

Первое время их выручало, что тропа проходила по крутому, скрытому от посторонних глаз склону горы, поэтому идти можно было без задержки и, главное, не опасаясь пока внезапного огня. А если душманы разгадают их хитрый маневр и выдвинут встречный заслон?.. Думать об этом Хаятолле не приходилось, а мешать своими домыслами и сомнениями командиру он не рискнул — помнил сказанное сердито Олимом: «Сиди и не дергайся». Значит, оставалось одно: пока позволяет тропа и обстановка, пока бойцы батальона идут, двигаться без задержки вперед.

Сознанием мальчик ощущал, что участвует в нешуточном, большом взрослом деле, что сам выступает у них проводником, и это наполняло его сердце и отвагой, и гордостью. И лишь где-то глубоко-глубоко тяжело давила мысль, что, может быть, скоро, через каких-нибудь полчаса, если повезет, он встретит отца, увидит того, кто причинил ему столько страданий и горя…

— Хаятолла, не увлекайся! — сдержал его внезапный бросок вперед пронзительный, резкий голос Рашида.

На остром скальном выступе впереди мальчик заметил грифа. Огромная неопрятная птица сидела нахохлившись, словно была возмущена и недовольна беспорядочным движением людей, с шумом вторгшихся в эти знойные голодные горы и нарушивших ее покой. Прогнать бы ее, чтобы не навлекала несчастий…

— Побереги свою голову, Хаятолла, — снова долетел до мальчика командирский голос. — Она нам еще понадобится. Не забыл, где заложена третья мина?

Еще бы ему не помнить! Именно тут он едва не поплатился за свое любопытство. Уйдя подальше от ханских глаз, от отца, встреч с которым сторонился и избегал, Хаятолла тогда слишком близко придвинулся к краю укрытия, откуда, привлеченный необычной возней бандитов, наблюдал за постановкой мин, и несколько камешков, щелкая о скалы, скатились на джейранью тропу. Один из минеров, наверняка получивший приказ хана заложить мины тайно, почти наугад полоснул автоматной очередью по вершине. Хаятолла вовремя успел пригнуться и пустился наутек. И теперь ему не помнить о третьей мине!..

— Там натягивали какие-то проводки, командир! — стараясь басить, проговорил он, но голос сорвался и выдал нетерпеливое его торжество, что нужен он этим людям с оружием, что они без него — никуда. — Тоненькие такие проводки, почти незаметные.

— Разберемся, малыш. Мы тоже кое-чему научились за эти годы. Верно я говорю, рафик Олим?

Он кивнул, и два немногословных, неулыбчивых минера со щупами в руках отправились к указанному месту, чтобы сделать безопасным проход. Остальные укрылись от возможного взрыва и случайных осколков за валунами, источавшими запах жары и пыли.

Зорко следивший за двумя храбрецами гриф при их приближении медленно, нехотя снялся с насиженного места и поплыл в сером выгоревшем небе, похожий из-за раскинутых в стороны крыльев на черный крест.

Вот минеры справились со своей задачей, показали издалека, что проход свободен, и почти одновременно с их знаком сверху длинно, веером, простучал по наступающей цепи вражеский пулемет.

— Вот шакалы, и поработать как следует не дадут, — сплюнул Рашид набившуюся в рот пыль. — Уже обнаружили. Аулиакуль, — позвал он через плечо, — ответь-ка им, чтобы впредь мешать было неповадно.

Откуда-то, словно из-под земли, выступил вперед хитроглазый дед с немыслимо громадным ружьем, увенчанным раструбом на конце, ахнул из своего древнего орудия так, словно рядом разорвалась граната, и тотчас с гребня скалы, ударяясь о камни, свалилось на тропу обмякшее тело душмана, а еще мгновение спустя, глухо клацнув затворной рамой, упал его пулемет с наполовину расстрелянной лентой.

Наблюдавший за этим поединком Хаятолла не успел не то что испугаться, но и толком все разглядеть.

— Молодец, Аулиакуль, — похвалил Рашид деда. — На зря форму носишь. Одного прихлебая Ахмет-хан уже недосчитается. И до остальных, дай срок, доберемся.

Шальная веселость слышалась в его голосе, и Хаятолла, отныне доверяясь во всем командиру, тоже с готовностью рассмеялся, незаметно погладил рукою увесистый свой ТТ.

— Поспешите, бойцы, — обрывая внезапную задержку в движении, поторопил остальных Рашид. — Там теперь зашевелятся и нам покоя не будет.

Покоя и впрямь не стало. Через минуту еще один пулеметный ствол просунулся в каменную щель наверху, но Рашид, вовремя заметив блеснувший на солнце металл, был начеку и сам, не перепоручая никому, сбил из автомата почти невидимую за укрытием фигуру; убитый душман упал там же, где и лежал, и лишь пулеметный ствол, будто простая коряга, уперся торчком в безликую глубину неба, прямо в белый круг солнца, надолго застрявший над горой.

Пекло уже невыносимо, и жажда снова сделала язык Хаятоллы неповоротливым, толстым, словно подметка солдатского башмака.

— Лови! — чудом догадавшись о сокровенном желании мальчика, бросил ему Олим флягу, и Хаятолла ловко поймал на лету полный сосуд, обтянутый грубым толстым сукном. — Оставь у себя, пригодится.

Дальше, сопровождаемые автоматными очередями высланных раньше бойцов батальона и штурмующих высоту по склонам, пробирались уже осторожней, потому что знали: и у душманов, кроме этой тропы, ничего в запасе нет, а значит, и прорываться, если их зажмут, они будут здесь.

Мало-помалу добрались до четвертой, очень хитро укрытой мины. Теперь отвечать на выстрелы приходилось гораздо чаще: Ахмет-хан, хотя еще не приспело время большой, настоящей схватки, людей не жалел. Верно Олим говорил: для него люди — дорожная пыль, мусор, который не стоит и взгляда… Да и что еще главарю оставалось делать, если главную его надежду — технику, тщательно укрытую в расселинах у подножья, — давно обнаружили и захватили вместе с водителями сорбозы!

Рашид тем временем что-то упорно отыскивал глазами, намечал одному ему ведомую цель. Наконец он нашел то, что искал — ровную площадку, перед которой защитной преградой вставала, заслоняя от душманов, горная гряда.

— Передайте мне мегафон, — приказал Рашид по цепи, и когда снизу, передаваемый через многие руки, проплыл перед глазами Хаятоллы этот загадочный, незнакомый предмет, сверкающий краской и полированным металлом, командир метнулся с ним на плато, притиснулся к самой гряде.

«Вот это да! — изумился Хаятолла, наблюдая, как ловко, змейкой двигался Рашид и совершенно ничего не боялся. — Ведь командир, а ползает по камням, не жалея штанов. Наверно, недаром сулят за его голову такую награду!»

Он пожалел, что в эти минуты нет рядом с ним верного его друга, свихнувшегося от несчастий чолука Мухаммеда. Наверняка позавидовал бы, куда попал и с какими людьми рядом идет сейчас Хаятолла! Позавидовал бы, что его приветил сам Рашид…

Между тем командир, удобно устроившись на плато, приложил мегафон ко рту и громко, отчетливо произнес:

— Ахмет-хан, послушай! Это я с тобой говорю, Рашид. Со мной мои бойцы, а ты наверняка знаешь, как они умеют воевать. Твои машины и бронетранспортер в наших руках, а сам ты окружен и едва ли сумеешь выйти. Будь благоразумен, Ахмет-хан, не проливай напрасно братской крови, не обрекай людей на лишние жертвы, они и без того настрадались достаточно. Прими и объяви решение о добровольной сдаче в плен. Это лучшее, что можно сделать в твоем положении. Новая власть милосердна, в я советую тебе: не осложняй свою жизнь ненужным упорством. Если ты не внемлешь голосу разума, то мне тебя будет искренне жаль…

Рашид выждал какое-то время, видимо, надеясь на ответ. Но мертвая тишина разливалась вокруг, и со стороны ущелья, где засел со своими людьми Ахмет-хан, не последовало ни звука. И тогда — Хаятолла мог поклясться, что не ошибся, не перепутал издалека и не придумал, — Рашид, донельзя довольный, рассмеялся, и только лишь из-за расстояния рокот его голоса не был слышен ему.

— Ахмет-хан! Ты объявил за мою голову награду — сто тысяч афганей. Сумма немалая. Но я, как ты знаешь, щедр. Так что спускайся сюда и возьми причитающийся тебе куш. Если, конечно, сумеешь. Да поторопись, пока у меня хорошее настроение и пока я не передумал. Ты слышишь меня, Ахмет-хан?

Последние слова Рашида потонули в грохоте и огне. Противно пропела над головами мина, промчалась и взорвалась где-то глубоко в пропасти, никому не причинив вреда. Следом за нею, уже гораздо точнее и ближе, прошла вторая, но так же канула в бездонной глубине и там лопнула с шипением и треском.

— Мальчика, укройте мальчика! — напомнил со своего места Рашид. — Олим, позаботься о нем. Остальные — вперед! Не давайте душманам опомниться.

Олим втолкнул Хаятоллу, от страха втянувшего голову в плечи, в узкую длинную щель в скале.

— Сиди тут, — наказал мальчику Олим, а сам, охваченный горячкой начавшейся огненной кутерьмы, смотрел мимо него на то, что происходило на склонах. — Пока тебя не позовут, не вылезай.

Он тотчас исчез, больше не теряя времени на разговоры. Хаятолла остался один.

Стрельба с обеих сторон хотя и медленно, но неотвратимо отдалялась, уходила вверх, и чуткий слух Хаятоллы безошибочно подсказывал ему, как стали развиваться в дальнейшем события.

Но обзор, к великой жалости, оказался у мальчика скудным, главное происходило вне его глаз, и смириться с этим оказалось выше человеческих сил. Вдыхая застоялый, какой-то мертвый запах каменной щели, Хаятолла сдерживал себя, чтобы не высунуться, и терпеливо ждал, когда его позовут. Однако зова все не было, сколько уж минуло времени!..

Уговаривая себя ждать и не вылезать, как приказал Олим, мальчик потихоньку выбирался наружу, держа наготове, стволом вперед, бывший отцовский пистолет. Сновали, рассекая пустое пространство, шальные пули, но, охваченный азартом, мальчик вскоре перестал обращать на них внимание.

Его мучило, сумеют ли минеры без него отыскать последнюю, пятую мину, и это нетерпение окончательно вытолкнуло Хаятоллу из заточившей его щели, вновь открыло мальчику простор дня и рыжие, в дымке, горные перевалы. То, что Хаятолла увидел в следующую минуту, заставило его замереть. Там, где батальонных минеров поджидала последняя, пятая, мина и куда устремился пристальный взгляд Хаятоллы, возник огромный столб огня и пыли, и в этом уродливом облаке, рвано расползавшемся по небу, мелькнули на миг и исчезли две крохотные фигурки, два человека, переставшие быть людьми…

Хаятолла привалился спиною к утесу, беззвучно зарыдал. Его охватила частая дрожь, скулы свело зевотой, неудержимой и ломкой, к горлу подкатил горячий сухой ком, вывернувший наизнанку все его внутренности.

«Звери, шакалы! За что?..»

Обоим минерам, которых мальчик хорошенько успел разглядеть, едва ли сравнялось по двадцать и вряд ли они успели обзавестись собственным очагом и детьми. Крепкие их руки теперь уже ничего не могли сотворить, не могли принести какой-нибудь пользы или совершить мало-мальский труд… От обиды и злости, от собственного бессилия Хаятолла и раз, и другой с остервенением нажал на спусковой крючок своего ТТ. Пули с визгом выбили из валуна белесую пыль, дымком плеснувшую кверху, напоследок сверкнули искрами и унеслись, а Хаятолла опрометью бросился в противоположную сторону, следом за отчаянно штурмовавшими высоту бойцами Рашида.

Теперь звериная тропа стала шире, горы пошли приземистей, и бойцы начали забирать влево, где, как точно знал Хаятолла, открывался вход в подземелье и обиталище главаря.

Очищенная от мин, тропка теперь была свободной. Хаятолла безоглядно кинулся по ней вверх, сбивая ступни и дыша на бегу с натугой и хрипом.

В какой-то момент ему показалось, будто впереди мелькнула кремовая рубашка Олима, и мальчик, заново воспрянув духом, скорее потянулся туда, заметил, где Олим спрыгнул вниз и исчез. Догадавшись, что зов его будет не слышен, Хаятолла точно запомнил место и строго держал на него направление, моля, чтобы какая-нибудь случайность остановила, задержала ненадолго Олима.

Там, куда он стремился, оказалась ниша, глубокая овальная чаша под нависшим над нею шершавым каменным козырьком. Где-то здесь Хаятолла упустил из виду Олима, но сейчас снова встретит его, убедит рафика, что уже не мог дольше вытерпеть в своей щели мучительного ожидания, и Олим наверняка поймет Хаятоллу и простит ему недисциплинированность и своеволие.

В глубине пиши, куда солнце не доставало, сквозь полумрак и впрямь белел за выступом лоскут материи, похожий на рукав. Мальчик поскорее спрыгнул на дно ниши, пролез вперед…

Чья-то потная грубая ладонь зажала ему рот, сдавила голову. Изловчившись, Хаятолла вцепился зубами в толстый палец.

— Шакал! Звереныш…

Мальчик перестал трепыхаться, замер. Ему показалось, будто он услышал голос отца, гулкий в подземелье, странный и все же удивительно похожий.

Ощутив в какой-то момент, что мокрая рука затаившегося в нише соскользнула и хватка ослабла, мальчик рывком освободился, отскочил…

В упор, не мигая, на него смотрели из-под сбившейся чалмы лихорадочно горящие глаза. Хмурый взгляд не обещал ничего хорошего, а ствол автомата был нацелен Хаятолле точно в грудь.

Несколько мгновений двое — мальчик и бандит — разглядывали друг друга, не делая никаких движений и не произнося ни слова.

«Странно, — как о чем-то главном подумал Хаятолла, — где же его халат? Осталась только рубашка, и такая же светлая, как у Олима».

В горле мужчины что-то хрипло булькнуло.

— Хаятолла? Что ты здесь делаешь?

Ноги сами, выполняя отведенное им природой назначение, повлекли мальчика назад. Он сделал несколько мелких, совсем не заметных шагов. Дальше идти было некуда: за спиною высилась почти отвесная, без уступов и трещин, стена.

— Иди сюда, — с надеждой в голосе позвал отец. — Иди, не бойся.

Хаятолла не двигался. Напружиненным, только что готовым к прыжку ногам мальчика после неимоверного напряжения передалась внезапная слабость. Не в силах больше на них удержаться, устоять, Хаятолла опустился па колени, обмяк.

— Ты… один? — настороженно спросил из глубины ниши отец. — За тобой никто больше не придет?

— Один. Никто больше не придет, — вяло повторил мальчик, удивляясь, как быстро его покинула былая решимость и воля, исчезла злость. Испытывая острую горечь разочарования, он разглядывал .отца, будто совершенно чужого, постороннего человека. Ничто не отзывалось радостью в его исстрадавшемся сердце, на душе было пусто…

— Я вижу, у тебя мой пистолет, — усмехнулся отец. — А я ломал голову, куда он мог подеваться. Выходит, это ты его взял?

Только сейчас вспомнив о пистолете, мальчик как за последнее свое спасение ухватился за рукоять.

— Э-эй, не дури! Он ведь может и выстрелить. Слышишь, кому говорят?

— Теперь это мое оружие, и я его никому не отдам, — твердо заявил мальчик.

Не ожидавший такой дерзости, отец скрипнул зубами. Но гнев быстро покинул его, уступив место смирению.

— Конечно, конечно, это твое оружие, сын. Имущество отца всегда, рано или поздно, переходит к наследнику, к сыну. Вот только мало я его накопил, наследства, так что не обессудь. А теперь уж и совсем оно мне ни к чему… — Лихорадочный огонь в глазах отца померк, потускнел. — Да… Значит, ты теперь с ними?

Отец кивнул, указывая взглядом вверх, где отдаленно, будто сквозь войлок, перемежались отзвуки гранатных взрывов, хлестких винтовочных выстрелов и торопливых скороговорок автоматных очередей.

— Жаль. Очень жаль. Я так о многом хотел с тобой переговорить. Вот и выпал случай. Значит, выходит, это судьба. Поговорим?

— О чем? — впервые испытывая к отцу брезгливость, отшатнулся Хаятолла.

Но погруженный в свои думы отец не заметил этого неловкого движения сына, а может, просто не придал ему значения. Он и прежде не очень-то баловал Хаятоллу своим вниманием или лаской, а теперь и подавно: собственный груз тяготил его гораздо сильнее. Он будто разговаривал сам с собой — неслышно и тихо, почти шепотом:

— Когда-то я так мечтал, чтобы ты вырос большим человеком, не в пример мне, стал колоннафаром. Да, видно, моя мольба не дошла до ушей аллаха. Видно, я не так уж усердно молился и мало жертвовал для пророка, если он не внял моей просьбе. И поделом…

Отец опустил автомат, положил его на щебень и больше не обращал на оружие никакого внимания. Плечи его обвисли и казались дряхлыми, старческими, хотя это был еще далеко не старик. Крепкие некогда руки взбухли венами и висели плетьми.

— Видно, всевышний не на шутку рассердился на меня, если уготовил мне встречу с тобой здесь, в этой яме, словно мы и впрямь враги… Да, а куда ты тогда подевался? — вдруг вспомнил он. — Ахмет-хан топал на меня ногами и кричал, что ты шпион и что тебя следует хорошенько наказать… Я тебя всюду искал, даже посылал за тобой людей, отдал им все свои деньги, чтобы они привели тебя ко мне. Но они обманули меня и вернулись ни с чем, сказали, будто ночью их обстрелял в кишлаке какой-то бандит, поднял шум… И после этого я стал хуже бродяги: у меня уже не осталось ничего — ни денег, ни дома, ни сына…

Долго сдерживаемые слезы, такие обильные и жгучие, подступили к глазам Хаятоллы, и мальчик, не выдержав их непомерного груза, безутешно расплакался, разрыдался навзрыд.

— Что ты? Что с тобой? — растерялся отец, встревоженно поднимаясь со своего места, чтобы приласкать или как-то утешить сына.

— Не подходи ко мне! — резким криком остановил его Хаятолла. — Иначе я за себя не ручаюсь. Лучше ответь: зачем ты убил свою жену и мою мать? Что она сделала тебе плохого?

Вновь опустившись на корточки, нечленораздельно мыча, отец какое-то время сидел отрешенно, немо. Потом снова заговорил тише прежнего:

— И ты… ты, мальчик мой, в это поверил? Глупый! Тебя тоже обманули, как и других, заставили, чтобы ты поверил. Но я не убивал. Клянусь аллахом, не убивал…

— Ты думаешь, я поверю! Кто же тогда ее убил, если не ты?

Не замечая, что ворот на груди распахнут, отец запустил грязную руку под рубашку и снова долго молчал, не мигая глядя в одну точку у себя под ногами.

— Когда это случилось, меня в кишлаке уже не было. За мною охотились власти — из-за того, что я будто бы хотел взорвать бомбу в самый разгар джирги. И тогда мне пришлось бросить все и уйти в горы. Но что с того. Худая слава, сынок, как и ложь, бегает на длинных ногах. Меня обесчестили, оклеветали, мое имя покрыли позором, и люди прокляли меня… Только я слишком поздно узнал об этом, слишком поздно понял, что это дело рук лжеца и негодяя. О слепец…

— Кто он?

— Наш мулла, будь он проклят…

— Мулла? — недоверчиво переспросил Хаятолла.

— Он не мог простить, что твоя мать и моя жена разговаривала с русской докторшей. Признаться, мне это тоже пришлось не но нутру. Той злополучной ночью мулла нарочно пришел ко мне в дом, чтобы завести разговор и разжечь во мне злость. О, он своего добился, подлый лис. Ведь это он, мулла, придумал, будто мой брат напоролся на засаду сорбозов. Не было никакой засады! Это мулла выдал моего брата властям, чтобы самому завладеть его имуществом и вволю потешиться с его молодой женой. Это мулла, когда все ушли на джиргу, запер дверь нашего дома и среди бела дня сжег его. Теперь ты все понимаешь, сынок?

Но Хаятолла, внимая торопливому рассказу отца, держался настороже. Слишком многое за последнее время он испытал, чтобы его можно было так легко сбить с толку, в чем-то разубедить, и таким своего сына отец еще не знал.

— Может, ты скажешь, — спросил мальчик, — что и мину ты мне не давал?

— О чем ты болтаешь? Какую мину?

— Ту, которую я повез к дяде в Шибирган, чтобы он вместе с заводом взлетел на воздух! Ту, которую приволок к себе в дом несчастный Мухаммед и после чего лишился ума!

— Клянусь всеми святыми: я ничего об этом не знал! — Вид у отца был жалкий, на подбородок стекала тягучая слюна, руки не находили места. — Ахмет-хан, который, оказывается, не раз встречался с моим братом, попросил, чтобы я передал с тобой коробку под видом сладостей. Хан объяснил, что в посылке — старинное золото и драгоценности из кургана и что с дядей он в выгодной коммерческой связи, а мне за посредничество обещал богатое вознаграждение. Выходит, все было не так…

— Дядя погиб. Он попал под машину.

Отца словно подбросило пружиной.

— Ему подстроили смерть! Конечно, подстроили. Ахмет-хану он был неугоден, и его убрали с пути.

— Нет, это случилось раньше, еще до твоей посылки, которую по дороге выкрал у меня Мухаммед.

— Может, и так. Только сердце подсказывает мне, что я прав. Ты просто не знаешь, на что способен Ахмет-хан. Ведь это он приказал выкрасть тебя из Шибиргана и доставить в горы, чтобы ты не сболтнул лишнего и не навел на след.

Прямо им под ноги выскочила ящерка и тут же испуганно юркнула в щель.

— А ты все время прятался от меня, убегал. Почему? Разве тогда мы не могли бы с тобой объясниться? Поговорить?

— Я боялся тебя, отец. Я всех боялся.

— А теперь?

Хаятолла не ответил, принялся сосредоточенно перебирать серые невзрачные камни на дне каменной ниши. Отец пристально следил за его руками, будто в однообразных движениях сына таился некий особый смысл, какое-то вещее знамение.

— Скажи, отец, — с надеждой поднял глаза Хаятолла, — ты правда ничего не знал о мине? Совсем ничего?

— Ничего. Абсолютно ничего. А ту мину, за которую я попал в немилость властей, перед тем как мне выехать на базар в Акчу, незаметно засунул в наш ковер человек Ахмет-хана. Хан надеялся одним махом разделаться и с заводом, и со мной, чтобы обрубить все концы. Негодяй…

— Ну, хорошо, — одолеваемый сомнениями, выдохнул Хаятолла. — Но раз ты обо всем этом узнал, то почему не покинул Ахмет-хана? Почему терпел его унижения и сносил людской позор? Разве ты не мог от него уйти?

— Я был беден, сын мой, и всегда хотел разбогатеть, чтобы ни от кого не зависеть. А потом уходить было поздно. Не такой Ахмет-хан человек, чтобы так просто упустить свое. Он бы всюду меня достал. Он хуже волка, хуже шакала, уж я-то это отлично знаю. Он повязал меня кровью, и в любом случае наказания мне было не избежать. Я даже сюда спрятался, чтобы не убивать ни в чем не повинных людей. Но так или иначе, меня ждала кара властей, для которых я — никакой не моджахетдин, а обыкновенный враг и преступник, душман.

— На тебе чужая кровь? Ты убивал ни в чем не повинных людей? — Глаза Хаятоллы горели недобро, и отец тотчас разгадал значение этого взгляда.

— Я вынужден был так поступать, рассуди сам, ты уже почти взрослый. Иначе бы расправились со мной самим, а после добрались бы и до тебя. Вот это я и хотел тебе сказать, сын мой. Я знаю: отныне нет мне прощенья. Но теперь совесть моя перед тобой чиста. Перед тобой и перед твоей матерью. А аллах, если он есть, — отец молитвенно воздел руки к небу, — аллах пусть изберет для меня кару сам.

Сверху, с нависшего над каменной чашей козырька, упала на прогретое дно чья-то короткая тень. Хаятолла проворно поднял голову, заслонился ладонью от солнца.

— Я всюду тебя ищу, малыш, — старчески морща лицо и обнажая неровные зубы, улыбнулся Аулиакуль. — Меня послали за тобой Рашид и Олим. Идем. С бандой все уже кончено. Осталось изловить Ахмет-хана и его телохранителей. Но Рашид, я думаю, справится с этим и без меня…

Тут ноздри его раздулись. Звериным каким-то чутьем Аулиакуль различил, что в нише Хаятолла не один, что кто-то там есть еще.

— А ну, выходи! — грозно скомандовал он, вздымая неуклюжее свое ружье с раструбом на конце и направляя его вниз.

В следующую секунду Хаятолла даже не успел толком понять, что произошло. В немыслимом каком-то прыжке отец достиг отвесного края ниши и оказался наверху. Не мешкая он пустился по джейраньей тропе, с каждым шагом отдаляясь от людей все дальше и дальше.

— Стой! — требовательно прокричал ему вслед Аулиакуль, старательно беря на прицел убегающую фигуру.

— Не стреляй! Оставь его, не стреляй, Аулиакуль, — взмолился Хаятолла. — Это мой отец…

Дед с явной неохотой опустил диковинное свое оружие, сочувствуя Хаятолле и явно его жалея. Оба они — старый и малый — смотрели, как неровно, скачками, будто ослепший, двигался человек к вершине, как мелькала между валунов узкая его спина, обтянутая изодранной во многих местах рубашкой…

Внезапно что-то произошло на тропе. Видимо, под ноги бегущего подвернулся камень-перевертыш, и человек, потеряв равновесие, споткнулся. Взмахнув руками, он попытался удержаться на краю пропасти, но снова упал…

Ни мольбы, ни даже крика о помощи не услышали от него. Цепляясь жилистыми руками за выступ, он упрямо сопротивлялся тянущим его в бездну силам, барахтался в безнадежной попытке нащупать ногами хоть какую-нибудь опору…

Молча Хаятолла наблюдал за этой борьбой, но когда сковывавшее его оцепенение схлынуло, отошло, он бросился к ужасному месту, с маху упал перед обрывом на колени, схватил отца за ворот рубашки, помогая ему выкарабкаться из пропасти…

Той же тропой, по-прежнему не произнося ни слова, Нодир, едва придя в себя, медленно стал спускаться к подножию горы, где возле захваченной у душманов техники возбужденно сновали и гортанно переговаривались сорбозы.

Аулиакуль посторонился, давая ему дорогу.

Хаятолла все это время сидел на корточках у края обрыва; плечи его вздрагивали, зубы стучали.

Неслышно, давая мальчику время, чтобы опомниться, хоть немного прийти в себя, доковылял снизу Аулиакуль, погладил Хаятоллу по жестким волосам, замер, не нарушая молчания неуместным в такую минуту словом.

Покачиваясь на коленях, тоненько скуля, Хаятолла размазывал по лицу слезы. С его худенькой шеи соскользнул и повис, качаясь на шнурке, старинный амулет. Хаятолла положил его на ладонь, разглядывая сквозь слезы.

На кроваво-вишневом фоне камня вставала на хвост змея, и поза ее была угрожающей.