У нас странная семья, хотя, впрочем, и в других семьях тоже всякое бывает. Например, у братьев Томашеков родители разошлись, так теперь один брат полгода живет у мамы, другой — у папы, а потом их обменивают. А у Маречека бабушку совсем нельзя оставлять дома одну: бывает, у нее в голове что-то перепутается, вот она вдруг схватит мясо из кастрюли — и в окошко! А у Яновского брат болен, он с детства не ходит, и в хорошую погоду его вывозят погулять в парк — на коляске.

Но в большинстве семей, по крайней мере, все живут вместе. А мы с моим братишкой Кимом целыми днями одни. Если что, нам даже помочь некому. А сейчас у нас такое случилось, что просто невероятно. Ни в одной другой семье такого быть не могло. И что я здесь ни при чем — увы! — не скажешь.

У нас всегда все не как у людей. К примеру, когда мне было четыре года, родители решили отправить меня на лето к дедушке. Но у них не было времени отвезти меня самим, поэтому они посадили меня в Праге на поезд и повязали на шею ленточку с листком бумаги, на котором было написано, куда я еду и на какой остановке меня надо высадить. Дедушке послали телеграмму, но он не получил ее вовремя. В конце концов меня вела к нему со станции какая-то совсем незнакомая женщина. Я помнил только, что у дедушки есть пчелы, иначе бы никто не догадался, чей я.

Мама только один раз довольно долго была дома — это когда родился Ким. Брата назвали так по имени одного скандинавского ученого, который открыл каких-то микробов. Как только Ким начал ползать по полу и писать карандашом на мебели, так его — раз! — в ясли, а меня отправили к дедушке в Олешнице.

Когда мы немного подросли, за нами стала присматривать женщина из нашего дома — пани Паукертова. Мне она никогда не нравилась. Я сам не знаю почему. К нам она относилась хорошо, даже очень хорошо, но она постоянно останавливалась с кем-нибудь на улице или на ступеньках в подъезде и заводила разговор о нас. То она жалела нас, то выдумывала какие-то несусветные глупости.

Как-то она рассказывала такую историю: маленький Ким, мол, уселся рядом с муравейником и ну засовывать муравьев в рот! А я, выходит, должен был стоять около нее и поддакивать: «Вот видите, какой Ким глупый — лопает муравьев!» Но на самом деле все было не так. Да, Ким ловил муравьев: его всегда привлекало все двигающееся. Но даже если он и вправду взял муравья в рот, а я ему ничего не сказал, так это потому, что мне было любопытно, проглотит он муравья или нет. Второго я ни за что не позволил бы взять. Но дело ли об этом болтать с посторонними?! Пани Паукертова вела себя просто неприлично! И маме она раз сто рассказывала об этом. Мама всякий раз как-то принужденно смеялась и прижимала Кима к себе, словно жалела его.

Нет, я недолюбливал пани Паукертову, хотя она часто пекла для нас маленькие медовые прянички и взбивала гоголь-моголь. Но я ни разу не дал ей понять, что она неприятна мне. А вот Ким как раз наоборот. Как любой малыш, он совершенно не умел скрывать свои чувства. И один раз случилось так.

Пани Паукертова опять что-то взбивала. Ким, как всегда, вертелся возле нее. Он не спускал глаз с ее рук, но взгляд у него был какой-то странный, словно у обиженного щенка. Когда мы всё уплели и остались одни, Ким вдруг ни с того ни с сего спрашивает:

— Послушай, почему это наши родители никогда не бывают дома? Где они мотаются? Все ребята с родителями, а наши… Они не хотят с нами быть или просто у нас в семье не всё как у людей?

Я сразу понял, откуда ветер дует.

— Тебе пани Паукертова это нашептала, да?

Он кивнул: пани Паукертова и в самом деле наговорила ему, что наша мама должна больше бывать с нами, дома, а у нее все какие-то опыты да опыты — эта ее работа не для женщины. И мы — бедные и несчастные. Не будь пани Паукертовой, мы так и сидели бы голодные.

Она наболтала Киму бог знает чего, и он не находил себе места. Все повторял: «Мама должна больше бывать с нами, если уж папа работает с утра до ночи».

Когда я все это выслушал, то ужасно рассердился. Целый час вдалбливал я Киму, что он не прав.

— Тебе не кажется, что нашей маме куда проще было бы сидеть дома? А микроскоп? А опыты? У нее даже глаза красные от усталости. Пани Паукертовой хорошо говорить, она не работает, а мама приходит поздно, да еще готовка. Скажи, ходит она в кино? А пани Паукертова не вылезает из кинотеатра. Недавно она рассказывала одной пани фильм, в нем все время искали убийцу, а им оказалась какая-то старуха. Вчера она тоже вспоминала о каком-то фильме. Там главным действующим лицом была сумасшедшая балерина. А неделю назад она смотрела фильм, в котором гонялись за ворами. Пани Паукертовой дома не сидится! В прошлую субботу соорудила себе прическу, как праздничный торт. Да для этого нужно полдня провести в парикмахерской! Думаешь, маме не хочется в кино? А она вместо этого все пишет и чертит какие-то таблицы с цифрами.

Все это я говорил Киму уверенно, и он меня слушал, только уши у него все краснели. И пусть он ничего не отвечал мне, но я знал: мои слова не пропали даром. Правда, я и представить не мог, какой номер он выкинет. Сам я совсем не такой: могу что угодно выслушать и через минуту забыть. А Ким — нет, он все на ус мотает.

Однажды я ему сказал: «Послушай, Ким, ты единственный человек, у которого уши поглощают все звуки, ничего не пропускают» — и при этом заглянул ему в ухо, словно действительно верил в то, что говорил. Конечно, ничего, кроме грязи, в ушах у него не было. Но он действительно умел внимательно слушать — этого у брата не отнимешь.

И вот после моей пламенной речи в защиту мамы приходит пани Паукертова. Она взбила для нас ванильный крем, положила в него черешни и бисквит, а потом, как всегда, стала ждать, когда Ким оближет мешалку, но тот и виду не показывал, что ему хочется слизнуть сладенького. Сидит себе молча и, даже когда она позвала его, отказался — только задумчиво провел пальцем по стене.

Да-а, Ким закусил удила. Я так поступить бы не смог. И упорство его казалось мне просто глупым. Я взял тарелку и направился за ложкой, — зря я начал весь этот разговор.

— Иди сюда, Ким, — позвала пани Паукертова.

А он только качает своей упрямой головой: нет, не хочу и не пойду. Если бы она в ту минуту оставила Кима в покое, то, возможно, ничего бы и не случилось, но не тут-то было. Пани Паукертова, видно, плохо знала Кима — иначе бы сразу поняла, что тут что-то неладно, раз он не стоит около нее и не заглядывает в миску.

— Иди бери, — повторяет она. — Я теперь к вам долго не приду. Мы уезжаем в отпуск к морю. Ваша мама, бедняжка, едва ли приготовит для вас такое.

Черешни в моей тарелке показались мне белехонькими по сравнению с пылающими ушами Кима.

— Если мы попросим, мама сделает нам точно такой же ванильный крем. — Ким так обозлился, что я прыснул бы со смеху, не будь все это так серьезно. — Но мы не станем просить. Мы лучше пойдем купим мороженое. Правда, Мариян?

— Почему же, Ким? — в недоумении спросила пани Паукертова, и глаза ее стали колючими. — Тебе не нравится, как я готовлю?

Я уткнулся носом в тарелку и готов был весь туда спрятаться. Ну нельзя же так говорить — это мне было ясно, а вот Киму ясно было другое: что он не может молчать.

— Нравится, — ответил Ким уверенно и громче, чем обычно. — Даже очень нравится. Но я не стану это есть, если мама не может пойти ни в кино, ни в парикмахерскую. Мы спим, а она все пишет. Она целые дни работает. Поэтому и нам никакой крем не нужен.

Пока Ким говорил это, я заметил, как каменеет лицо пани Паукертовой. Казалось, застыла не только она, но и все вокруг: стол, стулья, кухня. Да и я. Я еще поддел крем ложечкой, но проглотить его уже не мог.

После этого она к нам больше уже не приходила. Не знаю, что сказала пани Паукертова нашим родителям, но только папа с мамой часто вспоминали о ней — какая она хорошая и как заботилась о детях. Может, и хорошая, а вернее всего, нет. Ишь обиделась насмерть из-за слов Кима! Ну и зря! Мало ли что мы иногда наговорим друг другу или ребятам в школе! Не надо придавать этому большое значение! К тому же Ким сказал правду.

Но теперь это уже дело прошлое. Во много раз хуже то, что случилось с Кимом потом и в чем виноват я. Ким сейчас лежит в больнице и даже, может быть, умрет. А ведь ничего бы не случилось, послушайся я Кима. А я не послушался, позвал в виварий своего одноклассника Путика, расхвастался перед ним, а тот шутки ради открыл дверцу клетки и выпустил обезьяну. Путик хотел потом все скрыть, говорил, что он дверцу не открывал, что она была открыта, но это неправда. Клетки всегда закрыты: пан Короус за этим внимательно следит.

Я знаю, нехорошо сваливать вину на Путика. Если бы не я, так он вообще не попал бы в виварий. Да и нам там нечего было делать, ведь строго-настрого запрещено ходить туда одним. Когда папа изредка брал нас с собой, мы всегда стояли у дверей и смотрели, как он проходил между клетками, проверяя, все ли в порядке. Раньше нам разрешалось наблюдать только издалека, но в последнее время мы иногда даже помогали папе. Например, подавали ему бутылочки с вакциной для маленьких обезьянок. Пан Короус держал обезьянок, папа командовал: «Пятую! Шестую! Седьмую!», а мы быстро подавали ему бутылочки с этими номерами.

Папа и мама работают в одном институте. Мама выращивает бациллы в специальном сосуде и испытывает на них разные лекарства. Папа вводит эти бациллы подопытным животным. Иногда они заняты опытами все вечера, и субботы, и воскресенья. А иногда уезжают на несколько дней — делают прививки взрослым и детям.

Мы с Кимом часто вообще не знаем, когда наши родители придут с работы. Иногда вдруг позвонят по телефону, скажут, что вот уже идут, а потом снова звонок: «Появимся не раньше чем через час, ужинайте без нас». А то вдруг заявятся как раз тогда, когда мы ужинаем, и спрашивают, есть ли им что-нибудь перекусить. Если они возвращаются с работы веселые и шутят с нами, значит, опыты удались. В такие минуты родители подписывают наши школьные дневники, даже не заглянув в них. Однажды у Кима было в дневнике замечание, что он уже в третий раз не выучил стихотворение. Ему самому это было очень неприятно. Он много раз повторял стихотворение, но никак не мог вызубрить его. Ким не хотел показывать эту запись родителям: даже если они не рассердятся, ему все равно стыдно. Он был очень расстроен из-за замечания, говорил, что ему ничего не идет в голову и все равно из него ничего путного не получится.

Я протянул дневник Кима маме, а сам специально рассказываю ей что-то — отвлекаю ее. Ким в это время делал на кухне гоголь-моголь. У него было тяжко на душе, он понимал, что мы пытаемся обмануть маму, а это было не по нему.

Дело не в том, что Ким не способен выучить стихотворение. Просто ему трудно запомнить какую-то заумь, непонятное ему. Уж такой он с самого раннего детства: все ему надо понимать. А голова у него хорошая и память будь здоров! Папа убедился в этом, еще когда Ким без конца приставал к нему с магнитофоном.

Папа частенько записывает голоса птиц. Ким всегда вертелся около него, даже когда еще не ходил в школу. Однажды Киму захотелось послушать записи с голосами птиц, но папа куда-то спешил и решил отговориться:

— Знаешь, Ким, послушать не удастся: магнитофон испортился.

Ким взглянул на него с явным недоверием. Папа нажал на какую-то клавишу и сказал:

— Видишь, не крутится. Сначала придется его починить.

И тут Ким без промедления выдал:

— Не крутится, потому что ты не нажал вот на эту, вторую клавишу.

Брат нажал на клавишу, и катушки закрутились.

Папе такая наблюдательность очень понравилась, он сразу же отложил все дела в сторону и прокрутил для нас пленку. Папе было интересно, сможем ли мы различить птиц по голосам. У меня все получалось невпопад, а Ким сразу определял: это фазан, это сойка, а вот это синица, которую дедушка подкармливал зимой салом, подвешивая его на гвоздике.

Однажды на рождество папа купил Киму волнистых попугайчиков, и Ким принялся записывать их голоса на магнитофон. Записал он, как птицы, когда ссорятся, покрикивают друг на друга, словно люди. Вот одна начинает, другая ей вторит, и так до бесконечности. Ким придумал такую шутку. Один голос он стер и включил магнитофон попугайчикам. Вот уж мы насмеялись! Один попугайчик был очень удивлен, а второй отвечал почти так же, как на магнитофонной записи.

Это, пожалуй, самая любимая игра Кима.

У папы и Кима в столе лежат кассеты. Все они пронумерованы и записаны в тетради. Папа говорит, что когда-нибудь он возьмет Кима к себе в помощники. Именно его, потому что, во-первых, Ким аккуратный и, во-вторых, когда что-нибудь засядет ему в голову, он не успокоится до тех пор, пока полностью не разберется. Мама считает, что у Кима нет никакого честолюбия, потому что пятерки у него только по природоведению и математике. У меня, между прочим, по всем предметам. Если кто и пойдет дальше учиться, так это буду именно я.

Я всегда завидовал тому, что папа хотел бы Кима взять к себе в помощники. Иногда я подсаживался к ним — послушать записи голосов птиц, но, если честно, меня это не особенно интересовало.

Однажды мы взяли магнитофон в школу на пионерский сбор. Ким не любит выступать. Он возился с магнитофоном, а я объяснял. Многое я тогда напридумывал. Я рассказал, что наши попугайчики поссорились и не разговаривали несколько дней, потом один пришел к другому просить прощения, а тот, который сердился, никак не хотел мириться и только через какое-то время милостиво согласился на мировую.

Ким пускал ленту, слышался писк птичек, я молол всю эту чепуху, а у Кима от стыда краснели не только уши, но и лицо. Когда до сбора я все это репетировал дома, Ким смеялся, а теперь, перед ребятами, застыдился.

Потом мы включили замедленную запись пения черного дрозда. Казалось, он поет длинную песню или даже арию из оперы. Все были поражены, никто не мог и подумать, что в этом писке заложен какой-то смысл.

Потом ребята задавали вопросы. Например: «Неужели вот эта трель означает законченную фразу?» А я ответил: «Да, наш папа это установил. Вы слышали, как один дрозд звал к себе другого. Но тот делал вид, что не слышит, и не торопился. Мы с папой понимаем, о чем они говорят, их пение — это как иностранная речь, которой можно научиться, и мы наполовину уже научились понимать птичье пение».

Ким очень рассердился на меня за все эти выдумки и даже пожаловался папе. Брат был недоволен тем, что я все напридумывал, да еще ссылался на папу. Мне даже не верилось — как это так? Ведь Ким никогда не ябедничал.

Папа выслушал Кима и только улыбнулся. Тогда рассердился я.

— Ну и что, если я придумал? Что в этом плохого? Да я лучше вас понимаю, о чем говорят птицы.

Отец молчал. Он вставлял кадр микрофильма между двумя стеклышками, которые Ким потом слеплял прозрачной клейкой лентой.

— Пение дрозда означало именно то, что я сказал.

Я готов был расплакаться от обиды. Папа взглянул на меня и предложил:

— Да? Докажи это!

Ким оставил свою работу и тоже напустился на меня:

— Ну, докажи! Ты так думаешь! Это еще не доказательство!

Папа снова улыбнулся. Все время у меня было такое чувство, что они сговорились против меня.

— Да, — завопил я, — чтобы понимать язык птиц, не нужна ни дотошность Кима, ни особые знания, ведь это не клинопись какая-нибудь! В таком деле главное — интуиция.

— Послушай, Мариян, — наконец проговорил отец, — Ким сердится потому, что ты говорил от нашего имени, а не от себя лично.

— Вот именно, — вставил Ким. — Придумывай от себя! А папа никогда ничего такого не говорил.

Это, пожалуй, единственное недоразумение, которое привело к спору. В остальном мы с Кимом живем дружно, и никаких других ребят нам не надо. И дома мы никогда не ссоримся. Мы сами прибираем квартиру, умеем готовить еду и почти все покупаем сами, так что маме не приходится нам напоминать. В специальной тетради всегда лежат деньги, и мы можем взять столько, сколько нам надо. Ким внимательно следит за расходами и записывает их в тетрадь, а внизу на каждой странице делает подсчет. У него все сходится до геллера. Он точно помнит, сколько стоит молоко, хлеб и другие продукты. Однажды он поправил кассиршу, что она обсчитала его на тридцать геллеров. Я никогда не сказал бы ей такое, постеснялся бы. А Ким — нет. И кассирша вернула ему эти тридцать геллеров. Зато в другой раз он вернул ей три кроны, когда она снова ошиблась.

Мы не ссоримся и не деремся. Бывает, мальчишки подерутся так, что у них кровь течет из носа, ходят потом все исцарапанные. Я поколотил Кима всего лишь раз. Это когда он не желал называть меня Марияном. Меня, правда, не так зовут, это я сам придумал. Мое настоящее имя — Ян, по отцу. Вот у Кима — особое имя, такого ни у кого из нас нет, и я завидовал ему.

Когда мы пошли в новую школу — Ким во второй класс, а я в четвертый «Б», где меня никто не знал, — я потребовал от Кима, чтобы он называл меня перед ребятами Марияном.

— Так я тебя звать не буду, потому что ты Ян. Если хочешь, я могу называть тебя Яном, а не Гонзой[1], — возразил мне Ким.

— До чего же ты еще глупый, совсем глупый! — вразумлял я брата. — Каждый человек может изменить свое имя, как ему захочется. Вот, например, писатели часто меняют имена и даже фамилии. Был какой-нибудь Коротышко, а стал Подзвездный.

— Но ведь ты не писатель, — снова возразил мне Ким.

Он был прав. Тогда я снова принялся объяснять:

— Скажи, кому какое дело до моего имени? А я не хочу, чтобы каждый глупый мальчишка мог называть меня Гонзой. Представь себе, если бы тебя так звали.

Он ответил, что ему это было бы безразлично. Но никто не имеет права менять имя, которое дали ему родители. Сначала я только грозился, что побью его, а потом взял и поколотил. А брат был упрям, как осел, которого не сдвинешь с места: плакал, размазывая слезы по лицу, но стоял на своем. Тогда я смочил носовой платок, вытер ему заплаканное лицо и говорю:

— Послушай, Ким, ты думаешь, я какой-нибудь выдумщик или врун? Скажи, как зовут нашу маму?

— Мария, — отвечает он.

— А папу?

— Ян.

— Теперь соедини эти два имени вместе. Что получится? Мария и Ян. Получается Мариян. В некоторых странах такие имена даются довольно часто. Например, какой-нибудь человек к своему имени присоединит имя жены, и все в порядке.

Ким не сразу ответил. Посмотрел на меня как-то неуверенно.

— Но ведь мы живем не за границей… У нас это не принято!

— Да? Откуда ты знаешь? Подумаешь, какой умный!

Ким почувствовал насмешку и неожиданно уступил, добавив только, что нужно было объяснить, а не драться. Почему я сразу не сказал? Да просто в голову не пришло! Ну вот. Ким очень скоро привык к моему новому имени, ни разу не оговорился. Потом и ребята, и учителя стали называть меня Марияном. Теперь уже никто и не называет иначе.

Только сегодня все это совсем не важно. Важно другое: что будет с Кимом.

Папа не хочет даже разговаривать со мной. Как только он вернулся из командировки, я объяснил ему все, что произошло. Он меня выслушал, ничегошеньки не спросил, только смотрел на меня и смотрел. Я снова повторил ему все, да перепутал от страха что-то, а он продолжал молчать. Наконец я не выдержал:

— Папа, ты смотришь на меня так, словно я во всем виноват.

Когда все было повторено не менее трех раз, а он все молчал, я почувствовал, что готов расплакаться:

— Ты мне не веришь? Случилось что-то страшное?

Папа только что вернулся из больницы. Вместо ответа он достал из кармана записную книжку Кима и бросил ее передо мной на стол. Я протянул руку, но отец сказал:

— Подожди, прочитаешь потом. А сейчас посиди и подумай. Ничего другого не делай, только как следует думай. Вдруг что-нибудь еще вспомнишь, тогда можешь зайти ко мне.

С той минуты, как он бросил на стол записную книжку Кима, он больше меня не замечал. Уходит на работу, возвращается, а меня будто и нет. Словно я стенка или предмет какой-нибудь вроде корзинки для мусора. И длится такое вот уже две недели.

Вначале я по десять раз на дню приставал к нему:

— Папа, скажи, что с Кимом, ответь мне, пожалуйста!

Но папа все молчал и только как-то странно посматривал на меня, и я перестал приставать к нему с вопросами.

Вскоре после возвращения из-за границы папа разговаривал с мамой по телефону. Он просидел у аппарата целую субботу и полвоскресенья, прежде чем его соединили. Мама улетела в командировку в Тегеран. Тогда-то все у нас и случилось. Впервые ей посчастливилось отправиться в такую интересную поездку, а теперь придется оторваться от своей группы и вернуться домой намного раньше остальных.

О состоянии Кима я узнал из их разговора. Папа сказал, что ему нельзя двигаться, он говорил о какой-то сыворотке крови, которую надо раздобыть. И все уговаривал маму особенно не расстраиваться, не волноваться, хотя сам он спокоен не был. Положив трубку, папа начал взволнованно ходить по прихожей, где у нас находится телефон, он что-то бормотал себе под нос, и лицо его стало непривычно красным. Он даже не заметил, что я стою в коридоре. Из телефонного разговора я понял: мама приедет только через неделю.

Когда я снова подошел к папе, он, не взглянув на меня, удалился в свою комнату. После этого мне стало очень плохо, меня начало тошнить. Да так сильно, что я чуть не задохнулся. Папа никак не реагировал. Я даже думал, он ничего не слышит, но тут дверь в ванную вдруг открылась и он крикнул:

— Хватит устраивать комедию! Этим делу не поможешь!

Захлопнув дверь, он снова ушел к себе в комнату. Он мне не верил.

Неужели он мог подумать, что мне нисколько не жаль Кима?! Как мне захотелось сейчас же пойти к больнице и просидеть там целую ночь! Пусть я простужусь, заболею, может быть, даже воспалением легких. Но потом я подумал: «Какое же я имею право так поступать, так расстраивать папу? Вот свинство! Тогда пришлось бы заботиться еще и обо мне».

«Да, свинство!» — так я сам себе тогда и сказал.

Конечно, папа сердился на меня из-за Кима. И, конечно, он не разговаривал со мной, желая наказать меня, это понятно. Вообще-то нас никогда не наказывали, никуда не запирали, не говоря уж о том, чтобы лишать чего-либо вкусного. Хотя именно так поступали родители всех моих знакомых мальчишек: чуть не послушаются — их не пускают гулять, а то и поддадут. Мы же всегда должны были сами, своим умом доходить до того, что именно мы сделали неправильно.

Однажды, мы с Кимом были еще маленькие, родители затеяли прогулку за город. Они хотели навестить своих знакомых, а мне не терпелось поехать купаться. Я развопился, что к их знакомым ехать не собираюсь, лучше вообще останусь дома. Папа держался совершенно спокойно. Он только спросил Кима: «А ты?» Ким утвердительно кивнул головой, ему было все равно, куда ехать. Я был уверен, что мама не оставит меня дома, и упрямо повторял: «Не поеду, и все!» Но мама, хоть и с явной неохотой, открыла сумку и отложила еду, взятую в расчете на меня. «Оставляю тебе перекусить», — сказала она.

Папа отделил от своей связки ключей один ключ — тогда у нас с братом еще не было своих ключей — и приказал быть повнимательнее, не потерять его, если я надумаю пойти гулять.

Они собрались и ушли.

Очень хорошо помню, в какую я пришел ярость. Сначала я просто окаменел посередине комнаты, потом не выдержал, бросился за ними, но было уже поздно. Я все еще не верил, что они могли уехать за город без меня. Какое-то время я постоял перед домом и затем решил вернуться в квартиру. Пусть они меня там найдут. Домой! Но домой-то я и не попал. Выскочив, я захлопнул дверь, а папин ключ остался на столе. Там же лежал и пакет с едой. Как же я их ненавидел в это мгновение!

От нечего делать я пошел в сквер, но у меня не было даже пятидесяти геллеров, чтобы выпить воды. Помню, каким мучительно долгим был этот день. Я был голоден как волк, и какая-то женщина с коляской, севшая рядом со мной на скамеечку, предложила мне булочку. Разумеется, я ее взял.

Потом я насочинял, что мои родители с братом уехали за город, а меня не взяли с собой, потому что я им неродной, вот они и рады хоть на денек избавиться от меня. Женщина жалостливо посмотрела на меня, и на ее глаза навернулись слезы. Уходя, она протянула мне две шоколадные конфетки. А я так разошелся, что и впрямь казался себе сироткой из приюта. Но когда тетя ушла, мне стало стыдно. Я не мог понять, зачем взвел такую напраслину на маму и папу. Потом я испугался: а вдруг эта женщина знает моих родителей? Ведь такое вполне возможно, живет-то она где-то близко, раз приходит сюда с коляской. Но даже если она их не знает, все равно: ну можно ли так глупо болтать, тем более что меня уговаривали ехать со всеми вместе. И так я постепенно понял, что сам во всем виноват. Бегал бы сейчас с Кимом по траве, а теперь вот сижу в сквере и не могу попасть домой. Сначала я жалел себя, потом Кима, который был неприятно удивлен, когда я с ними не поехал. И постепенно я дошел до такого состояния, в каком, по-видимому, папа хотел бы меня видеть.

Когда они вернулись, я и виду не показал, что мне было плохо. Притворился, словно ничего не произошло. Спрашивал, как они съездили, и похвастался, что у меня тоже все в порядке.

Разумеется, впоследствии я вел себя так, чтобы подобный случай не повторился.

Папа всегда готов выслушать нас. Нам только надо его убедить, и тогда он обязательно сделает то, о чем мы его просим. Но он не любит, когда кто-нибудь стоит на своем только из упрямства.

Когда папа принес из больницы записную книжку Кима, он меня очень внимательно выслушал. А что я ему, собственно, сказал? Сказал, что Путику очень хотелось видеть наших обезьян, а у папы все равно не было времени отвести нас в виварий, так как он готовился к отъезду, поэтому мы ему ничего и не сказали. Путик и только Путик виноват! Он нас не послушался и потихоньку открыл дверцу клетки. Как же я мог догадаться, что у Кима вовсе не грипп? Как я мог усомниться, если даже папа говорил, что грипп? Я сделал все, чтобы папа поскорее вернулся домой. Так ведь? Я не говорю, что не виноват, но я не врал. Почему же папа теперь со мной не разговаривает? Мог бы он мне, по крайней мере, сказать, как Ким себя чувствует! Он же знает, как я люблю брата, люблю больше всех на свете!

Ким совсем особенный. С раннего детства он играл со мной в любые игры, какие только я знал. Больше всего ему нравится взаправду представлять наши выдумки.

Вот, например, я изображаю из себя владельца ранчо, путешествующего по Европе и как раз приехавшего в Прагу. Мне хотелось бы осмотреть пражские достопримечательности. Ким становится моим гидом. Он должен меня сопровождать и обо всем рассказывать. И вот братишка раздобывает книжки о древних пражских замках и костелах, отмечает на карте Праги их местоположение, мы бродим по городу, и Ким мне рассказывает, рассказывает… Я делаю вид, что немного понимаю по-чешски, специально коверкаю слова, и Ким очень весело смеется.

Это продолжается до тех пор, пока мне все не надоедает. Ким же готов играть до бесконечности. Но стоит мне нарушить правила игры, он сердится и отказывается наотрез дальше играть. К примеру, я скажу, что, к сожалению, вынужден остановиться у каких-нибудь знакомых, потому что в гостинице «Националь», где можно бы поселиться, нет мест. Ким удивляется: почему же там нет мест, если это большое многоэтажное здание с огромным количеством номеров? Он берет телефонную книгу и ищет номер этой гостиницы. Конечно, ищет на букву «н», но, не найдя, начинает искать правильно — на букву «г»: гостиницы. Сначала с ним не желают разговаривать, но потом все же отвечают, что места для иностранных туристов есть.

Такие моменты Ким больше всего любит. Он подходит ко мне и победоносно сообщает, что, во-первых, места в гостинице есть, а во-вторых, у меня, по-видимому, просто нет денег. Тогда какой же я владелец ранчо? Не иначе как просто болтун, поэтому он со мной больше играть не намерен.

Уж если Ким чем-либо заинтересуется, то желает изучить все досконально. С ума можно сойти! В последнее время он решил записывать в свой дневник всякие космические расстояния. Ким без конца спрашивает, сколько нулей в миллионе и в биллионе, сколько на таком-то расстоянии можно разместить Чехословацких Социалистических Республик. Или взять бацилл под микроскопом. Папа ему говорит, что одна капелька на стеклышке под микроскопом — это как Прага, а стеклышко — это как весь земной шар для того микроба, на которого папа навел микроскоп. Больше всего Кима интересуют именно такие глупости.

Я люблю братишку больше всех на свете. Не только когда мы вместе играем, но и вообще. И даже когда он начинает петь, хотя петь он совсем не умеет. В школе Кима никогда не заставляют петь: слишком уж он фальшивит. И в то же время нет у брата лучшей забавы, чем записывать на магнитофон птичьи голоса и затем угадывать, какая птица поет.

Недавно он услышал по радио песенку, где были такие слова: «У моего брата — мировой брат». Он начал подпевать и повторять эти слова. Сначала я думал, что он поет обо мне. Он рассмеялся и, продолжая напевать, проговорил, что нет — он поет сам о себе.

Просто умора смотреть, как Ким стоит около стола, намазывает хлеб маслом и поет. Он не столько поет, сколько пищит, пищит чудно, как-то смешно вытягивая звук «а».

Но вернусь к его записной книжке, которую папа положил на стол. Это уже довольно старая тетрадка, в ней Ким начал делать записи, еще когда я лежал в больнице. Он волновался за меня, и я об этом однажды прочитал, только Ким этого не знает. Теперь в ней наверняка много новых записей.

А как она оказалась у папы? Ведь Ким забрал ее с собой в больницу. Записную книжку, пенал и перочинный нож Ким всегда держал при себе.

Помню, как-то, когда я выписался из больницы (ну, когда я голову себе расшиб), я какое-то время сидел дома. От нечего делать стал я рыться в вещах Кима, тут-то мне и попалась эта его записная книжка. Сначала я пролистал ее просто так, а потом смотрю, стало мелькать мое имя: Мариян да Мариян. Я держал тетрадь в руке и вдруг слышу голос мамы:

— Никогда не ройся в чужих вещах, а если видишь что-либо о себе, то тем более закрой тетрадь и положи на место.

Вот в том-то и дело! Ким послушался бы маму безоговорочно, он скорее закрыл бы глаза, чем прочитал хоть единое слово в чужой тетради. А я поступил как раз наоборот. Стоило мне увидеть свое имя, и я лишился покоя, меня так и подмывало узнать, что Ким написал обо мне. Я не в силах был превозмочь свое любопытство и начал читать.

Ничего особенного я там не нашел. Но в то же время узнал такое, о чем Ким никогда бы не проговорился. Я пролистал записную книжку очень быстро, а когда Ким вернулся домой, то я сделал вид, будто этой тетради никогда в жизни не видел. Родителям я тоже ни словом не обмолвился о записях Кима — это было бы с моей стороны свинством.

Теперь в дневнике наверняка появились какие-то новые записи. Раз папа бросил его на мой стол, прочитаю, что там, и как можно скорее. Но все-таки как он угодил в папины руки? Если Ким держал его от меня в секрете, то папе он и вовсе не дал бы его. Может, дневник лежал у Кима на тумбочке и отец взял его, когда Ким спал? Но Ким ведь такой аккуратный! Не в его правилах бросать дневник где ни попадя. И уж меньше всего он хотел бы, чтобы папа прочитал его записи. Раз они к папе попали, значит, с Кимом плохо, так плохо, что его вещи отдали папе увезти домой. От этой мысли мне стало страшно, очень страшно.

Мариян прыгнул с мостков и расшиб себе голову. Я ему говорил:

— Послушай, Мариян, не делай этого. Ведь ты никогда не прыгал с мостков! Лучше признайся мальчишкам, что нарочно сболтнул. Раз никогда не прыгал, откуда тебе уметь?

Но Мариян ответил:

— С чего ты взял, что я не смогу прыгнуть? Смогу! Я на соревнованиях прыгал с еще большей высоты!

А я ему:

— Болтай об этом ребятам, а не мне!

Пишта, Горжчичка и еще один маленький мальчишка, которого я не знал, все время приставали к Марияну:

— Ты, наверное, так же участвовал в соревнованиях, как мы управляли самолетом?

А Мариян и говорит:

— Если не верите, то пошли, я вам покажу.

— Я тоже никогда не видел, чтобы ты прыгал с мостков, — не выдержал я.

А брат нахмурился:

— Ты просто забыл, Ким. Конечно, забыл! Ну и глупый же ты! Вот придем домой, я покажу тебе значок, серебряный такой, в коробочке.

Значок победителя в соревнованиях по плаванию у нас и вправду дома был, только им наградили маму. Давно, еще в школе. Но этого я мальчишкам не сказал. Они смеялись над Марияном, что он, наверное, нырял в тазу, когда мама его купала, и уговаривали идти к мосткам сейчас же, а то еще до завтра он передумает.

Мариян побежал домой за плавками, а я повторял свое:

— Не ходи, не надо, дедушка предупреждал, что там глубоко.

А брат опять:

— Думаешь, я не умею плавать?

— Умеешь, только мостки очень высокие. С них как-то прыгал один взрослый парень, а мальчишки смотрели, смотрели, да так никто и не решился прыгнуть оттуда.

Для мальчишек есть другие, низкие мостки, но и с них Мариян никогда не прыгал. Он боялся, я знаю, он боялся прыгнуть в воду даже с низких мостков, а тут вдруг отважился с высоких.

И вот Мариян дошел до края мостков, начал приседать, мостки стали раскачиваться, и я видел, как он поглядывал вниз на воду, — ему было страшно, он сильно побледнел. А ребята знай посмеиваются:

— Не больно раскачивайся! Тебе только в тазу нырять, да и то будешь звать на помощь!

Мариян взглянул на меня и понял, что я тоже жду, когда он прыгнет: никаких сил не было слушать эти насмешки. Тут я все же не удержался и снова говорю:

— Не прыгай! Не надо! Пойдем лучше на низкие мостки.

Но он зажал пальцами нос, чтобы не наглотаться воды, и — раз! — головой вниз, в воду. Не прыгнул, а плюхнулся. Ребята смеялись, хлопали себя по ногам, крича, что он упал, как яблоко с дерева. Я не мог сдержать волнения:

— Мариян, выплывай скорей!

А брат не показывался, только пузыри забулькали на поверхности воды. Все смеются — думают, он шутит. Наконец Мариян вынырнул — почти у берега. Лицо бледное, голова в крови. Мы стали тащить его на берег. Как раз в это время мимо проезжал на велосипеде какой-то мужчина, он и помог вытащить Марияна из воды, совсем уже неподвижного, с закрытыми глазами. Мы уж решили нести его домой, но тут он пришел в себя. Велосипедист посадил его на раму, а мы поддерживали с двух сторон.

Мариян разбил голову о камень под мостками — надо было прыгнуть подальше, — и его положили в больницу. Я видел, что ему было страшно, но все же он нырнул. Никто из мальчишек никогда бы такого не сделал. И я бы не нырнул, я бы испугался. А вот Мариян боялся, но прыгнул. Он сказал: «Прыгну» — и прыгнул.

По дороге велосипедист упрекал нас:

— Зачем полезли, если не умеете нырять?!

Я не удержался и возразил:

— Почему не умеем? Умеем! Только Мариян нырнул не туда.

И мальчишки подтвердили мои слова. Они боялись, как бы им не влетело за то, что они подзадоривали Марияна. Потом они тысячу раз всем рассказывали, как Мариян прыгнул и ударился о камень.

И вот Мариян лежит в больнице. При мне ему принесли поднос с кофе, рогаликами, повидлом. Я рассказывал брату, что говорили о нем мальчишки, и он был ужасно рад.

— Вот видишь, какие они глупые, — повеселел брат, — не хотели мне верить, что я умею прыгать с мостков. Я же не знал, что под мостками камень. В следующий раз прыгну лучше.

А я ему:

— В следующий раз ты не будешь нырять с такой высоты.

— Почему не буду? Буду! Только в Подоле, там нет камней.

Точно так же он вел себя и с папой: знай твердит, что умеет прыгать с мостков! Ему, видите ли, камень помешал.

Я уж даже засомневался. Может, и правда он раньше когда-нибудь прыгал в воду? Или опять врет, как в театре, на спектакле «Магистр Ян Гус»?

Помнится, я тогда спросил Марияна:

— Как в театре делается костер? Неужели по правде артиста, который играет Яна Гуса, сжигают на костре?

— Во время каждого спектакля сжигают одного актера, — невозмутимо ответил брат.

— Ну что болтаешь, Мариян? Так никаких артистов не хватит! А иногда в день бывает два представления — утреннее и вечернее.

Он продолжает:

— Когда два представления, так утром сжигают артиста только наполовину, а вечером уже полностью.

— Ну что ты выдумываешь, Мариян? Тех, кто сжигает людей, давно посадили бы в тюрьму.

А Мариян в ответ:

— Артисты идут на смерть добровольно. Раз уж они артисты, то играют свою роль до конца.

— Кому же в таком случае хочется быть артистом? — удивился я.

— Каждый артист, — доказывал мне Мариян, — мечтает сыграть Яна Гуса.

Тогда я спросил об этом папу. Сначала он долго смеялся, а потом сказал:

— Подумай, Ким! — Папа довольно часто говорит нам «подумай». — Представим себе артиста, которого во время представления должны сжечь на костре. Вспомни наш театр и деревянную сцену. Понимаешь? Деревянную! И вот на этой деревянной сцене разводят костер!

— Конечно, загорелся бы весь театр, — отвечаю я.

— Значит, какой же разводят костер, Ким?

— Наверное, не настоящий, — соображаю я.

— Разумеется, — подтверждает папа. — Не настоящий, и никакого артиста не сжигают, это только так кажется.

— Теперь я понял, — обратился я к Марияну, — огонь не настоящий!

— Вот видишь, — засмеялся брат, — какой ты еще глупый, если понял это только теперь!

И мы оба смеялись, потому что я и вправду выглядел дурак дураком, если мог поверить в такую чушь.

С Марияном мне весело. И вообще, иного брата мне не надо. Иногда напридумывает он всякой всячины, а когда я догадаюсь, что все это выдумка, то мы помираем со смеху, возимся, кувыркаемся на траве, и Мариян говорит мне:

— Ну и лопух же ты!

Мариян очень сообразительный, он мечтает писать книги, когда вырастет. Я же буду помогать папе в работе, а для Марияна стану готовить еду.

Однажды Мариян заявляется домой и говорит:

— Я согласился пойти работать на эту должность.

— На какую должность? — удивился я.

— Буду генеральным директором.

Я растерялся:

— Генеральным? Это значит генералом?

Мариян рассмеялся, что я глупый, ничего не понимаю и, кроме того, могу все разболтать. Я поклялся, что никому ничего не скажу. Тогда он мне сообщил, что согласился стать директором завода, утром он там как — раз был. Потом улегся на диван и попросил сделать ему яичницу.

Я в ответ:

— Сам готовь себе яичницу!

А он говорит:

— Сам я готовить ничего не буду. Ты забыл? Я директор!

Вот и пришлось мне приготовить ему яичницу, а он пообещал купить мне велосипед, когда получит первую зарплату. Мне хотелось гоночный, брат согласился, пусть будет гоночный, только сначала он поест — очень уж он голоден. Да, да, их завод выпускает именно гоночные велосипеды. Для меня сделают ультракласс. Я принес ему яичницу, но брат попросил, чтобы со сковородки я переложил ее на тарелку и, кроме того, подал еще салфетку: он как-никак директор. Потом ему понадобилась содовая вода с апельсиновым сиропом. Я опять принес, а он пообещал сделать для меня велосипед с четырьмя передачами.

— Таких велосипедов не существует, — усомнился я.

А он утверждает, что их только начинают выпускать.

— Опять ты болтаешь, Мариян! Велосипедов с четырьмя передачами нет и быть не может, — оборвал его я. — И никакой ты не директор, так что теперь мой сам посуду.

Я знаю, что он не директор. Мы так только играем. Яичницу я приготовил бы ему и без игры. Брат всегда голодный, ему постоянно хочется есть. Мама говорит:

— Покупайте себе все, что хотите, вот вам деньги.

И мы покупаем. Покупаем молоко, варим кашу, сверху посыпаем ее шоколадом, и Мариян с удовольствием все уплетает. Мы едим яйца, салями и очень много маринованных огурцов. Для Марияна я приготовлю все, что он захочет. Когда он вернется из больницы, я спрошу, что вкусненького хочется ему. И если ему захочется торт-мороженое, не поленюсь пойти в самый дальний магазин на площади. Наверное, он вернется завтра или послезавтра, и я скажу ему: «Я верю, что ты умеешь нырять. Это правда. Ребята думали, что ты врешь, а ты говорил правду. Я рад, что ты такой, Мариян».

Вообще-то мама не должна была лететь в Тегеран. Но кто-то в группе не смог поехать, и предложили ей. Там испытывали какую-то новую вакцину, поэтому поездка была рассчитана на несколько недель.

Мама пришла домой и говорит мне:

— Эта командировка сейчас так некстати. У нас как раз эксперимент, без меня его не сделают. И устала я ужасно. Никогда в жизни не чувствовала себя такой уставшей, Мариян.

Она легла на диван, а я сел около нее и стал на нее смотреть. Мы были дома вдвоем. Ким еще не вернулся из школы. Мама лежала с закрытыми глазами, поэтому я смог внимательно ее рассмотреть. Наверное, она действительно очень устала. У нее были опухшие веки и потрескавшиеся губы. Она всегда казалась мне очень молоденькой, почти девочкой, а сейчас вдруг я увидел, что у нее морщинки не только под глазами, но и на шее. И волосы растрепанные. Тут я не удержался:

— Что случится, если ты никуда не поедешь? Не можешь, так останься дома. Никто от этого не умрет.

Именно так я и сказал: «Никто от этого не умрет». Мама ничего не ответила, лежала спокойно, и только по лицу ее пролетела какая-то тень милой улыбки. И сразу лицо ее перестало выглядеть уставшим.

— Мама, не езди никуда, — уговаривал я. — Кончай свои опыты и бери отпуск. Поедем на пароходе по Дые или прихватим рюкзаки да махнем в горы. Вы с папой каждый год нам это обещаете и все откладываете. Обойдутся и без тебя. Мне так хочется, чтобы ты побыла с нами, мама. Другие ребята все время с родителями, а вас не дождешься. Разве без тебя не сделают прививки?

Мама выслушала все, потом говорит:

— Ты прекрасный мальчик, Мариян. Просто замечательный! Других детей не уговоришь поехать куда-нибудь с родителями, а ты об этом мечтаешь. Надо и в самом деле поехать куда-нибудь всем вместе. И будешь ты у нас главным. Я и деньги отдам в твое ведение. Ну как?

— Вот здорово! — обрадовался я и начал мечтать, как мы с мамой бродим по горам, лежим у речки и разговариваем. Я рассказал бы маме, что мечтаю писать книги. Ким в этом ничего не смыслит. И показал бы маме недавно сочиненное стихотворение. Оно начиналось так: «Водоросли снов срывал я с влажных стен…»

Маме это стихотворение наверняка понравилось бы, а Ким, когда я ему прочитал, веселился, что я вырывал водоросли, как стельку из старых ботинок. Он не уловил печали и таинства, заложенных в этих словах.

— Так мне хочется куда-нибудь поехать с тобой, мамочка! — проговорил я. — Не уезжай, останься дома, ведь у нас скоро каникулы.

И вдруг в эту минуту словно упал занавес и все оборвалось: вместо мамы, которая готова была поехать со мной куда угодно, появилась другая. Ее ничуть не трогали мои просьбы.

— Значит, ты и в самом деле думаешь, что мне следовало бы плюнуть на все дела и сказать: «Я беру отпуск!»

Она поднялась с дивана и встала спиной к окну. Глаза ее были прищурены, взгляд устремлен куда-то поверх меня. Такой она бывала всегда, когда устраивала нам разнос. Но я не испугался.

— Да! Я в самом деле так думаю.

— Хорошо, — сказала мама. — Но представь себе, если то же самое сделает еще кто-нибудь из нашей группы, да не один, а два, три человека… Тогда прививку не получит, по крайней мере, тысяча человек. А из тысячи каждые пятеро могут умереть.

— Нет, не может быть, — говорю я. — Так прямо и умрут?

— Почему не может быть? Может! Могут умереть не только пять, но и десять, и сто человек!

— А если сделают прививки, то никто?

— Конечно! — Мама отвечала уже сердито. — Сто или ни одного, этого точно никогда нельзя сказать. Но если я поеду, то сделаю свою работу и мне не в чем будет себя упрекнуть.

Мне было очень горько. Снова мы остаемся без мамы. Закончим занятия в школе, получим дневники с хорошими отметками, начнутся каникулы, а мы с Кимом — опять одни.

— Послушай, мама… — Я все же решил высказаться до конца. — Сколько существует на свете людей, которым не сделаны прививки! Тысячи! Так почему ты так заботишься неизвестно о ком? Я знаю, как ты мне ответишь! Назовешь нас эгоистами, скажешь, что мы думали бы иначе, если бы пережили войну, что человек должен помнить о своих обязанностях. Я хорошо учусь, получше многих из класса, ребята то в футбол гоняют, то бегают в кино, да и дома ни в чем не помогают. Но почему именно наша семья должна постоянно что-то делать во имя общего блага? И делать как можно лучше! Почему именно мы к этому так стремимся? Ну не дураки ли мы, что так стараемся?

Мама молча покачала головой и больше не сказала ни слова, только нежно обняла меня за шею, и глаза ее наполнились слезами.

Как раз в эту минуту заявился Ким. Он бросил сумку и подбежал к маме с другой стороны. Мама стала теребить нам волосы, немножко скрывая, что гладит нас, и пообещала привезти из Тегерана что-нибудь экзотическое.

У Кима не было никаких сомнений в том, ехать маме или нет. Он сказал, что готов отправиться с ней хоть сейчас. Потом стал расспрашивать, сколько стоит дорога, и ужасно разволновался, когда услышал, что несколько тысяч крон, но за все платит мамин институт. Он не отходил от мамы и все время допытывался: как же так? Маме не надо платить ни за дорогу, ни за еду, ни за жилье? И так каждому из их группы?

Потом пришел папа и, когда мама сообщила о предстоящей командировке, тяжело вздохнул:

— Да, вот как бывает… Наш старик профессор должен был ехать на конгресс в Брюссель, но не сможет. Поэтому туда с его докладом придется отправиться мне. Опять наши дети останутся одни.

Я сказал:

— Мы и так все время одни — нам не привыкать.

А папа радовался, какая интересная командировка предстоит маме, и удивлялся, как много денег это стоило бы, если ехать туда по туристической путевке. И мама, только что выглядевшая очень озабоченной и усталой, вдруг улыбнулась и сразу помолодела.

На радостях наши родители снова наобещали нам и поездку по Дые, и поход в горы, а мы с братом сделали вид, будто и вправду надеемся летом ехать отдыхать все вместе. А сами подумали одно и то же: «Как говаривал дедушка: „Ну конечно, ждите…“».

Таким счастливым было начало командировок мамы и папы. И если бы ничего не случилось, то сейчас мы были бы уже у дедушки, купались, играли с ребятами в карьере, забирались поглубже в лес, туда, где мы мечтали когда-нибудь построить с Кимом дом и читать «Трех мушкетеров».

Только я, когда наши родители подолгу запаздывают с работы или уезжают по делам в Моравию, вдруг становлюсь какой-то чудной. Вот и теперь так случилось, стоило только маме уехать в командировку.

Когда я говорю о себе «чудной», то это не значит, что я скучаю или не могу без родителей обойтись. Я говорил уже, что мы с Кимом привыкли управляться одни. Со мной внутри происходит что-то странное. Вроде делаю все то же, что и раньше: занимаюсь, читаю, перебираю струны гитары, — но делаю это без всякого интереса. Единственно, что мне в такие минуты по душе, так это выдумывать какие-нибудь небылицы и плести их Киму. А вот как мне пришла в голову идея насчет обезьян.

Как-то вечером сидели мы дома, мама уже уехала, но письмо от нее еще не пришло, папа закрылся в своей комнате и готовил какие-то бумаги: наутро он отправлялся по делам в Словакию. Ким рисовал. Им задали сделать плакат, который одновременно мог бы быть и рисунком на спичечной коробке, — короче, чушь какую-то. Ким по уши погрузился в это занятие, вовсе не обращал внимания на меня. Сначала он со мной советовался — я горазд всякое выдумывать. Но вместо того чтобы посоветовать брату что-либо толковое, я нарочно стал плести всякую чушь, вроде: «Ешьте спичечные головки, и этим вы укрепите свое здоровье». Или: «Вы хотите, чтобы у вас были белые зубы? Купите искусственные!» Ким хохотал от всей души, он умеет смеяться над всякой ерундой. А потом брат вдруг утих, снова стал смешивать краски и неожиданно решил, что срисует с книжки жирафа и страуса и подпишет: «Посетите зоопарк!»

Братишка увлекся рисованием и уже почти совсем не слушал меня, хотя я все время говорил под руку: «Если сделаешь жирафу короткую шею, то жираф станет похож на козу». Или: «Засунь страусу голову в песок, ее тогда и рисовать не надо». Но Ким меня не слышал, он не реагировал на мои советы, не смеялся. Так бывает всегда: стоит ему чем-либо серьезно заняться, так его уже невозможно отвлечь ни игрой, ни разговорами.

Поняв, что с Кимом каши не сваришь, я пошел к его попугайчикам; сначала сунул им кусочек яблока, а потом открыл клетку. Они удивились и вылетели — прямо в соседнюю комнату, где рисовал Ким. Я думал, он рассердится: Ким не разрешал касаться его птичек.

— Я дал им яблоко, а они вылетели, — объяснил я в надежде, что Ким отзовется на мои слова, а он, не поднимая головы, молча мешал краски, составляя какой-то фантастический цвет.

— Ким, ты слышал, что я тебе сказал? — не удержался я.

— Конечно! — Ким опустил нос в рисунок. — Об этих маленьких паршивцах: Пусть полетают немного.

Даже птицы не могли отвлечь его от рисунка.

Я уселся в большое кресло и совсем скис. И тут у меня вдруг появилась мысль: не сводить ли мне кого-либо из мальчишек в виварий! Можно показать им обезьян!

Но прежде всего я должен объяснить, как мы с Кимом попали в виварий института, где наши родители делают прививки обезьянам и другим подопытным животным, наблюдают за ними и лечат их. Это кролики, крысы, изредка морские свинки, а то и кошки, собаки. Морские свинки стоят дорого. Ким точно знает, сколько стоит крыса, морская свинка или белая мышь. И, работая с ними, ученые стараются беречь их. А самые важные опыты проводятся на обезьянах, ведь их организм больше всего сходен с человеческим. Папа говорит, обезьяны стоят безумных денег!

Интересно, что есть такие бациллы, которые вредны только для человека, а крысе хоть бы что. А бывает, человек переносит болезнь легко, а морская свинка сразу подыхает. Много опытов проводится на обезьянах. Сейчас, например, мама с папой исследуют, что происходит с ними при воспалении мозга.

Виварий обычно не делают в том помещении, где работают ученые. Обезьяны ужасно воняют и к тому же часто пронзительно верещат. Институтский обезьяний питомник расположен в парке, им занимается пан Короус и еще одна тетя, которая убирает в клетках. Когда мы с Кимом по вечерам отправлялись встречать родителей с работы, то иногда заходили в виварий, чтобы послушать смешной обезьяний визг.

Впервые папа взял нас туда с собой, когда Ким принес домой мертвую медяницу и наколол ее на картон — для урока природоведения. Он разрезал медяницу вдоль, хотел посмотреть, есть ли у нее ноги, — тогда это точно не змея. Я посоветовал Киму сделать из нее чучело. Он разорвал газету на маленькие кусочки и набил чучело ящерицы. Потом я привязал к медянице нитку и на перемене подложил ее Ракоснику в парту. Ракосник стал вытаскивать портфель на уроке и как завопит: «Ой, змея!» — и бегом к доске.

А я дернул за нитку и утащил медяницу. Учитель выложил на парту все вещи Ракосника, недоумевая, каким образом змея могла оказаться в парте. Мы с моим соседом Путиком помирали со смеху.

В обезьяньем питомнике очень интересно. Клетки стоят там тесно одна возле другой, есть еще и верхний ряд, а между клетками — узкий проход. Я не помню, как какие обезьяны называются. Там была одна маленькая светлогривая обезьянка, потом еще две, такие же. Они сидели, обняв друг друга за шею, и внимательно поглядывали на каждого, кто проходил мимо. Была там обезьяна с красным задом. Помню, тогда папа в первый раз взял нас в питомник. А одна обезьяна без конца ходила из стороны в сторону, ее явно что-то волновало, другая лежала в углу и часто дышала — наверное, была больна. В соседней клетке мы увидели трех маленьких обезьянок. Они не прыгали по стенке, не раскачивались на веревках, а передвигались по полу словно пьяные, временами даже натыкались друг на друга.

Мы спросили, могут ли обезьяны заразить друг друга, но папа сказал, не могут: вирус должен попасть непосредственно в кровь.

Одна большая обезьяна наблюдала за нами очень недружелюбно. Стоило папе повернуться к ней спиной, как она быстро просунула лапу через прутья клетки — так и норовила схватить папу за рукав. Папа сказал, что в начале болезни некоторые обезьяны бывают очень агрессивны и даже могут напасть на человека.

С тех пор по субботам или воскресеньям, когда папе нужно было делать очередные прививки и ему требовались помощники, мы с Кимом охотно помогали ему. Нашей задачей было подавать папе пузырьки. Мы по очереди протягивали их, а пан Короус крепко держал обезьян. Должен сказать, что я к этой работе относился без особого рвения. Да и обезьянам все это не нравилось. Их мордочки с морщинистым лбом всегда-то кажутся настороженными и печальными, а во время прививок зверюшки от страха совсем безумеют. Так и норовят вырваться да убежать, но не могут.

У меня к обезьянам какое-то отвращение, мне неприятно до них дотрагиваться. А Ким ничего. Он держит пузырьки и без конца успокаивает обезьян, уговаривает их не бояться, минутку потерпеть. Иногда он гладит их по голове, а одной маленькой обезьяне даже вытер ваткой нос.

Но я отвлекся.

Так вот, Ким сидел и рисовал своих зверей, и было видно, что он с головой ушел в это дело. Я подсел к нему и стал разглядывать рисунки. Жираф выглядел ужасно, и страус тоже, но должен признаться, Киму удалось безошибочно ухватить главное.

— Знаешь, что тебе нужно делать, когда вырастешь? Открывай ветеринарную лечебницу для больных черепах, змей и крокодилов из зоопарка. — Я ждал, когда брат оторвется от рисования, чтобы сообщить ему о своем предложении пойти в виварий. — Больничная койка для жирафа растянулась бы на две палаты, а шея торчала бы в дверях. Змеи лежали бы в круглых коробках, похожих на нашу хлебницу.

Ким расхохотался:

— А мыши?

Моя затея ему явно понравилась.

— Мыши сидели бы в выдвижных ящиках стола, жуки спали бы в коробочках от спичек, а блох ты мог бы носить прямо под рубашкой.

Ким так неудержимо смеялся, что даже начал икать. Брат принялся мыть кисточку, и тут я сказал, будто мне только сейчас пришло это в голову:

— Я обещал ребятам показать обезьян.

Брат молча продолжал мыть кисточку. Я уж подумал, что он меня не слышит. Но Ким вдруг ответил:

— Нельзя обещать, если ты не можешь сдержать свое слово. Нам запрещено одним ходить в виварий, а тем более водить туда ребят из школы. Папа уезжает в Словакию, с кем мы туда пойдем?

— Вот и хорошо, пусть себе уезжает, — говорю я. — Мы и одни туда запросто сможем пойти, с папой-то мы там бываем. Ничего не случится! Посмотрим и уйдем. Я предупрежу, как себя вести: не подходить близко к клеткам и ничем не кормить обезьян.

В эту минуту Ким вдруг стал сам не свой. Он знал, что теперь я не отвяжусь от него. А мне он напомнил подопытного кролика, который забился в угол клетки и не дается в руки экспериментатору. Казалось, даже волосы встали у него дыбом. Я уж думал, что он, того и гляди, как кролик, от злости начнет чмокать.

— Это очень рассердит папу, он не желает, чтобы мы одни ходили в виварий. И ты это знаешь. Я без папы туда не пойду и тем более не поведу с собой ребят.

Я промолчал. Потом посмотрел на его дурацкого страуса и говорю:

— И вправду он как живой. Только бы надо подкрасить крылья красной краской и сделать потолще шею, чтобы она не напоминала шнурок от ботинка.

Но Ким больше не смеялся. Он знал, какой я настырный. Окунув кисточку в краску, он принялся подрисовывать страусу шею.

— Мариян, — сказал он как-то очень кротко, — остановись! Ну что ты выдумал? Ведь обезьяны больные. Вдруг кто-нибудь из ребят заразится?

«Уже хорошо, — подумал я. — Наконец-то он сам заговорил об этом».

— Чем заразится? Ведь папа ясно сказал: обезьяны не заразные. Не заразные, Ким, — повторил я, когда он недоверчиво взглянул на меня. — Бациллы должны попасть прямо в кровь. Если мы издалека посмотрим, ничего не случится.

Ким не мог знать истинной причины моей настойчивости. Дело в том, что я уже натрепался ребятам из нашего класса об обезьянах. Чего-чего я им смеха ради не наплел! Например, что я постоянно бываю в виварии и папа разрешает мне самому делать прививки.

А когда мы с мальчишками посмотрели фильм «Планета обезьян», я поспешил раскрыть им «тайну»: наши обезьяны тоже понимают друг друга. Как в фильме. Я загнул Путику, что иногда слышу, как обезьяны потихоньку переговариваются, словно заговорщики. В каникулы мы будем бывать в виварии почаще, вот и попытаемся выяснить их замыслы. Чтобы дело не дошло до бунта. Путик с мальчишками клюнули на это. Поверили главным образом из-за фильма. Конечно! Откуда им было знать, что обезьяны, тем более разных видов, не могут жить вместе.

Ким дорисовал страуса. И тут неожиданно посадил кляксу. Так как полностью смыть пятно не удалось бы, брат размазал краску — получился такой фон, словно это был заход солнца в Бенгалии. Чувствовалось, что Ким сердится. Вдруг он сказал:

— Нет! Пан Короус нас туда не пустит. Да и с нами не пойдет, потому что тогда ему от папы влетит.

— А мы и не будем его спрашивать, — говорю я. — Пойдем к обезьянам вечером. Папа уедет в Словакию, пан Короус в это время ужинает, в питомнике будет только пани Матиашова. Пока она подметает и убирает на втором этаже, мы юркнем в виварий. Нам даже не придется брать папины ключи из стола.

Но Ким все не соглашался.

— Я папе скажу, — пригрозил он мне. — Скажу, чтобы папа приказал пану Короусу хорошенько следить за обезьянами. Пан Короус как-то говорил, что его даже под суд могут отдать, если какой-нибудь зверь пропадет или если человек заразится от него.

— Вспомни, что говорил папа, заразные эти прививки или нет? — нажимал я на Кима.

— Папа говорил, что вакцина должна попасть прямо в кровь. Но папа говорил также, что нам одним там нечего делать. Вот скажу, чего ты надумал.

Я назвал Кима предателем, с которым не хочу иметь ничего общего. Ким молчал, только иногда поднимал лицо от рисунка и слизывал «лапшу» под носом, потому что руки у него были в краске и он не мог достать носовой платок. Он не защищался, не оправдывался, но и не обещал, что ничего не скажет папе.

Я очень разозлился, потому что вообще-то не больно люблю обращаться с просьбами. Взял книжку, хотел читать, но волновался, как бы Ким и в самом деле не наябедничал. Тогда я пообещал ему, что пока ничего не буду говорить нашим мальчишкам или лучше попрошу пана Короуса взять нас с собой. Ким радостно встрепенулся, но, по-видимому, полностью мне не поверил.

Папе он не сказал ни единого слова. Откажись я в эту минуту от своего, ничего бы не случилось. Но меня всегда одолевает желание довести задуманное до конца. Я не в силах ни на чем другом сосредоточиться, пока не осуществлю его.

И вот — уже после занятий — наш класс отправился на экскурсию. Тут я не удержался — начал рассказывать о виварии Путику и Зиме. Между прочим, прихвастнул, что как-нибудь смогу взять их с собой, если они захотят. Путик загорелся, а Зима помялся — сомневался, разрешит ли ему мама. Я посоветовал вообще маме не говорить: уж если мы решим пойти в обезьяний питомник, то сделаем это тайно, как контрабандисты. И никто на целом свете не должен знать о наших планах, даже если нас будут пытать каленым железом.

Всю дорогу я рассказывал им разные истории об обезьянах, благо мы с Кимом немало повидали в зоопарке, потому что часами любили стоять у обезьяньих клеток и наблюдать за животными. Например, я рассказал им об одной обезьяньей семье, где строгому и грозному отцу два детеныша отдавали все лакомства, которыми их угощали посетители, ничего не оставляли себе — боялись отца. Мы как-то сунули маленькой обезьянке конфетку в бумажке. Лапки ее дрожали от страха, и она роняла конфетку. Отец подошел и отобрал у нее конфетку. Тогда малышка стала опять просовывать к нам дрожащую лапку, схватила вторую конфетку и бросилась к маме. Сама она никак не могла развернуть обертку. Обезьяна-мама помогла ей в этом.

Еще там была одна обезьяна, которая все время протягивала лапку, выпрашивая еду. Если посетители ей ничего не давали, она доставала откуда-то монетку, просовывала ее между железными прутьями, как будто просила продать ей чего-нибудь вкусненького.

Еще я натрепал ребятам, как пробовал загипнотизировать одну обезьяну. Она от этого якобы в страхе забивалась в угол. И вообще все обезьяны боятся меня. Настороженно держатся друг за друга и не спускают с меня глаз. Это я, конечно, опять придумал. Откуда ребятам знать, что обезьяны всегда не спускают глаз с того, кто подходит к клетке. И совсем не важно, кто это окажется.

Чего я только не наговорил! Придумал даже, что скоро устроят специальный отлов обезьян и папа обещал взять нас с собой. Я посулил принести карту, где отмечены колонии обезьян, и стал уверять, что в этих колониях обезьяны живут так, как было показано в фильме. Кто знает, может оказаться, что у них в кабале люди-рабы!

Зима от удивления открыл рот и решительно заявил, что обязательно пойдет вместе со мной.

— Ладно, — говорю, — только сначала заглянем в сад, там черешня созрела, вот и полакомимся.

А сам подумал: «Наедимся черешни, и ребятам будет не до питомника».

В назначенный час к нашему дому подошел только Путик. Зиму, наверное, не пустили, и я был рад. Теперь вся эта затея мне уже не казалась такой безобидной, как раньше. Киму я сказал, что мы с ребятами уходим на нашу полянку. Он мне не поверил и решил идти с нами. Если честно, я даже обрадовался. Всего раз ходил я к обезьянам один, и Ким об этом даже не знал. Пан Короус тогда пошел ужинать, и я незаметно юркнул в обезьянник. Я смотрел на обезьян издалека, боясь подойти к ним ближе. Я всегда их боялся. Но Ким об этом не знал. Разберись тут, зачем лезу я в обезьянник, да еще с Путиком, если боюсь обезьян.

Все это верно. Но такая уж у меня натура: боюсь, а все равно иду напролом. Хорошо еще, Ким пошел с нами!

От института в сад ведет узкая тропинка. Люди проходят по улице и не подозревают, что за стеной растут черешни и поднимается густая, высокая трава — прекрасный кусочек сада, который никому не принадлежит. Мы живем около института и в сад попадаем через двор нашего дома и затем через крышу гаража, которая с нашей стороны спускается к самой земле. У стены растут несколько елок и две березы. Под ними широкий пень, к которому мы подтащили две каменных плиты, тут можно даже готовить уроки. Когда погода теплая, мы торчим здесь целыми днями.

Ребят из школы мы в сад не приглашаем. Только однажды я повел туда Ракосника, он зашел ко мне за тетрадками, потому что болел и теперь должен был кое-что списать у меня. Я показывал ему сад, говорил, как мы с Кимом любим здесь бывать, какая тут тишина, а по весне вся земля становится желтой от одуванчиков. Ракосник уставился на меня, как на чудо: чего тут может быть интересного — смотреть на какие-то идиотские цветы? Да лучше пойти в кино!

Ким тоже однажды пригласил какого-то Миклика посмотреть на попугайчиков. Миклик стал выхваляться, что у них в Еванах дача с бассейном, а скоро сделают и настоящий камин. Этот камин особенно произвел впечатление на Кима. Миклик рассказывал, что для камина покупается специальное дерево и что их семья будет теперь сидеть у камина, как у костра.

Потом Миклик пригласил Кима посмотреть их собаку — белого фокстерьера, одетого с головы до пят в какую-то домашнюю одежду: собака часто простужается, вот на нее и надевают пижаму, в которой она и спит. Пижама застегивается на спине, и все это выглядело очень смешно. Снаружи торчали только голова и хвостик. Когда Ким собирался уходить, собака выскочила из двери на улицу и побежала по тротуару. Миклик бросился за ней. Видя их, прохожие останавливались и весело смеялись.

С тех пор Ким был безразличен к каминам. И однажды он даже сказал, что костер в доме — это такая же глупость, как собака в пижаме. И Миклика после этого он больше не приглашал к нам домой.

Когда мы бываем у дедушки, то частенько вместе с ребятами разводим костер. Но его нельзя разводить близко от нашего дома: в саду у дедушки живут пчелы и дым для них вреден. Раньше дедушкины пчелы жили в старом железнодорожном вагоне. Дедушка был когда-то железнодорожником, а его отец — железнодорожным сторожем. Когда-то давно мимо дедушкиного дома ходил поезд и где-то совсем рядом была остановка. Теперь там железнодорожный тупик, куда загоняют старые вагоны.

Во время войны у железной дороги шли бои, и дедушка был ранен в колено. С тех пор нога у него немного кривая и он хромает. Сейчас он живет в своем домике совсем один, но когда приезжаем мы с Кимом, мама и папа, в домике становится тесно. Я никак не могу представить, как тут жил дедушка, когда он был маленький, со своими родителями и четырьмя братьями.

Ким очень любит помогать дедушке доставать из ульев соты. Ульи деревянные и покрашены в разные цвета. Ким совсем не боится пчел, хотя, когда он достает соты, какая-нибудь пчелка обязательно ужалит его.

Костер мы разжигаем у карьера. Вот весело, когда приезжают наши родители и привозят нам сардельки, а иногда мы запекаем просто хлеб. Однажды ребята взяли яйца, разбили несколько штук в кастрюльку и поставили на огонь. Но получилось нечто черное и невкусное, невозможно было есть.

Над карьером поднимается лес, еще выше — вырубка, а над ней на большом раскидистом дереве мы устроили себе смотровую площадку. Мы с Кимом любим туда залезать, когда нам нужно поговорить о серьезных вещах или помечтать. Например, о том, что именно на этом месте мы построим себе дом, когда станем взрослыми. Дом с башней, а в ней две комнаты: одна окнами на восток, другая — на запад. В восточной комнате поселится Ким — будет вставать раненько, слушать, как поутру поют птицы. В комнате с окнами на запад обоснуюсь я, ведь мне до позднего вечера придется писать. На крыше мы построим террасу. Там Ким разложит разный корм для птиц, можно накидать ветви и сучья, чтобы птицы могли вить гнезда, если им понравится. В ствол дерева он вмонтирует микрофон, и тогда можно будет, находясь в комнате и не нарушая спокойствия птиц, записывать их трели. Наверное, я буду зарабатывать больше денег, чем Ким, но это неважно. Ему никогда ничего для себя не нужно. Брат не обращает внимания на то, какой на нем свитер — старый или новый. Он безразличен к еде. Ким мечтает стать учителем природоведения. Это интересней, чем работать в какой-нибудь лаборатории, как папа. Он мог бы жить в Олешнице целый год. А мне приходилось бы несколько недель в году путешествовать — набираться впечатлений. Когда нас будут навещать мама с папой, они смогут гулять по лесу или загорать на верхней террасе.

Только над одним мы пока еще серьезно не задумывались: на какие средства мы построим этот дом. Тут ведь надо много денег накопить, а на это уйдет немало времени. У меня, как правило, из тех денег, что дают нам родители, ничего не остается. А вот у Кима есть коробочка, в которой у него уже насобиралось более пятисот крон, но однажды он взял и купил мне на них спальный мешок. Не знаю, как это пришло ему в голову.

Было это год назад. Наш класс отправлялся в двухдневный поход, а дома у нас был только старый потертый спальный мешок. Я рассердился и в сердцах пожаловался Киму, что у других ребят вещи намного лучше, чем у нас, и потом еще добавил, что наши родители вообще не интересуются, как мы одеты и в чем я буду ночью спать во время похода.

Ким мне на это ответил, что слышал, как мама с папой спорили, нужно ли покупать новый ковер в прихожую. Старый-то сильно потерся, а без ковра нельзя: живо весь паркет испортим. Я был сильно не в духе и сказал Киму, что слышать не хочу ни о каких коврах, раз у меня нет самого необходимого. Спального мешка, например. Мне и в голову не могло прийти, что, наслушавшись моих обид, Ким достанет свои деньги и купит мне к празднику спальный мешок. А родители и вовсе удивились. Они все спрашивали, откуда у него взялись такие деньги.

А Ким только радостно смеялся: он и сам был поражен, когда посчитал, сколько крон накопилось в коробке. Как раз стоимость спального мешка. В этом поступке весь Ким. Он был таким счастливым, когда увидел, как я обрадовался, не мог сдержаться от улыбки и веселого смеха, охотно помогал мне разложить спальный мешок на полу и был безмерно рад, когда я в него залез.

Должен сказать, что мне в эту минуту было не по себе. Я понимал, что Ким купил превосходный спальный мешок, но он был нужен мне всего на одни сутки в году, когда в школе организуется поход. У родителей явно не было лишних денег, если они спорили, стоит ли покупать ковер в прихожую. И ведь Ким заплатил за спальный мешок свои деньги, а мы всегда получали от родителей поровну. А вот совсем недавно брат купил мне сборник песен для гитары и новые цветные карандаши. На себя у него остается очень немного, но он никогда не жалуется.

Да, я еще не досказал о доме в Олешнице, где мы собираемся с Кимом жить, и о себе. Мама частенько повторяет, что из меня, наверное, получится писатель: вечно я что-нибудь сочиняю. Неуемной фантазией объясняет она и мои страхи. Мама считает, что порой я сам себя пугаю, нафантазировав бог знает чего.

Помню, мы с братом впервые отправились к дедушке одни. В то время уборная у деда находилась не в доме, а во дворе. Когда становилось темно, туда вместе со мной всегда ходил Ким. Он стоял у двери и посвистывал, поджидая меня, а потом мы вместе возвращались в дом. Надо сказать, Ким ни разу не посмеялся надо мной. К моим фантазиям он относится, как мама. Но мне было стыдно: шестилетний Ким не боялся темноты, а мне, восьмилетнему, подавай охрану!

Как-то я спросил папу: что он думает, могу я стать писателем? Я ведь люблю фантазировать, и научная работа, стало быть, мне не подходит.

— Ты полагаешь, ученым фантазия не нужна? — удивился папа.

— Конечно! — кивнул я.

— Сомневаюсь! А как же возникли теории о движении Земли и планет, теория земного притяжения, теория о происхождении жизни на Земле? Думаешь, великие ученые, создавшие эти теории, не были великолепными фантастами?

— Да… Но ведь все это давным-давно известно, — возразил я ему.

— Известно теперь, — сказал папа. — А тогда? То, что сегодня кажется нам само собой разумеющимся, должен был кто-то когда-то открыть людям. Тысячи ученых работают над какой-нибудь проблемой, и вдруг кого-то осеняет — и появляется открытие. Думаешь, человек, сделавший открытие, не обладал огромной фантазией? Ведь он не только сумел сконцентрировать в себе все, что знали до той поры люди, но и увидеть это явление совершенно по-новому.

— Ученые — да, — ответил я. — Но ведь писатели выдумывают все из головы. Писатель пишет, что захочется. Наверное, его фантазия немного другая?

— Разумеется. Хотя все не так просто. Писать книги — не значит болтать. У писателя должна быть идея, которую он несет своему читателю. Фантазия — только инструмент, к которому он прибегает и который служит тому, чтобы писатель мог сказать людям правду о них самих. Если он не в силах сделать этого, он плохой писатель.

А я? Смог бы я писать хорошо? Папа только пожал плечами. Мне это было неприятно, и я спросил, почему он так неуверен во мне.

— Знаешь, Мариян, — ответил мне папа, — ведь ты иногда не понимаешь сам себя. Часто уклоняешься от ответа, говоришь неправду или стремишься выглядеть лучше, чем ты есть. Пока ты не разберешься в себе самом, ты не сможешь понимать людей. Как же ты собираешься писать?

— Ты думаешь, Ким мог бы это сделать лучше меня?

Я ждал, что папа скажет: «Отчего же?» А он взглянул на меня, улыбнулся и проговорил:

— Тебе кажется, что Ким слишком рассудителен и у него вообще нет фантазии. Но это не так. Я поражаюсь, какие он иногда высказывает мысли, как он умеет во все вникнуть. Временами мне кажется, что у него не пять, а шесть органов чувств, а без того, шестого, не может обойтись ни одно научное открытие. Думаю, он сумеет и писать, и вести научную работу.

Я не очень хорошо понял, в чем заключается разница между моей фантазией и фантазией Кима, но что правда, то правда: у Кима воображение богаче. Например, когда мы читали «Маленького принца», ему совсем не мешало, что Маленький принц попал к нам с неизвестной планеты.

— Это же вздор, — говорил я. — Неужели тебе это не мешает?

— Нисколько, — отвечал брат. — Сказка есть сказка! Просто я все представил себе. Так же, как когда мы с тобой играем.

И потом я снова перечитал страницы о деловом человеке, который все время считал звезды, а ни на что другое у него уже не оставалось времени, о короле, который приказывал только то, что можно было выполнить, о том, как приручить Лиса. И тут вдруг я понял, что имел в виду папа. Ким знает наизусть целые куски из «Маленького принца», хотя не всегда ему удается быстро вбить в голову стихотворение, что задают нам в школе. Ему очень нравилась картинка с удавом и слоном. Я твердил, что это глупая картинка и вместо нее надо было нарисовать что-либо другое. А Ким не соглашался, называл картинку замечательной, а ящик с барашком нравился ему еще больше.

Может быть, Ким и вправду обладает большей фантазией, чем я. И правильно папа сказал, что иногда я не фантазирую, а просто вру. Ведь и Киму я соврал, что мы с Путиком пойдем только на нашу полянку в саду. Ким сразу понял: пан Короус в это время ужинает, а я твердо надумал идти к обезьянам, но боюсь идти один, без брата. Если бы он ответил: «Хорошо, вот и идите, а я останусь дома», то я извинился бы перед Путиком и не пошел. Но Ким согласился. Он знал, как мне хочется, чтобы он шел с нами. В конце концов Ким всегда уступал мне, даже если это была плохая затея.

Итак, мы направились на полянку все трое. Путик боялся спрыгнуть с крыши гаража, поэтому первым полез я, потом Путик, а за ним Ким. Брат шагал последним и сердито насвистывал мелодию «Бывали чехи…».

Я единственный человек на свете, понимающий, какую мелодию поет или насвистывает Ким. Он шел с каменным лицом, не разговаривал с нами, и его свист напоминал звуки, которые издает плохонькая ореховая свистулька. Было ясно, что Ким намерен пойти с нами и в обезьяний питомник. Теперь мне оставалось наговорить что-нибудь поглупее — например, что обезьяны ждут дальнейших моих приказов или что мы должны повторить с ними некоторые упражнения. Я знал, Ким не станет мешать моей болтовне, что бы я ни нес. Он никогда не мешал мне вешать мальчишкам лапшу на уши. Даже когда я похвастался, что запросто прыгну с высоких мостков в воду. Ким-то знал, что я никогда в жизни не нырял. Он пытался отговаривать меня — только наедине, а при ребятах молчал как рыба.

Это очень порядочно со стороны Кима, он никогда не высмеивал меня перед мальчишками, даже если я затевал что-нибудь совершенно несусветное. Тогда, у мостков, он чувствовал, как я боялся, но в то же время понимал, что я должен прыгнуть, иначе буду выглядеть трусом. Знал он и то, что у меня не было никакого желания лезть в воду, но, раз я набахвалился, ничего не поделаешь. Ким только не знает, что прыгнуть в воду больше всего помог мне он сам: такой печальный стоял он внизу и, казалось, слезно умолял: «Прыгни скорее, кончай наши мучения».

А я здорово ударился о камень! И когда вылезал на берег, не сразу сообразил, где нахожусь. Но в конце концов я рад, что прыгнул с мостков, — зато сумел подавить в себе страх высоты. Ребята в Олешнице до сих пор думают, что я говорил им правду про значок за прыжки в воду. Даже Ким засомневался, и это было для меня особенно приятно. Но когда бы я мог отлучиться от Кима так надолго, чтобы научиться прыгать в воду ласточкой?! Но я все же прыгнул! Значит, считает Ким, из нашей игры не вышел. А не прыгни я, он бы посмеялся надо мной!

Мы подошли к черешням, и Путик скорей бросился к дереву. Я знал, что он, как голодный, набросится на ягоды — такая уж у него натура: только бы урвать для себя. У нас в школе все приносят завтраки, так Путик, если ему приглянулся чужой завтрак, непременно просит дать откусить. А у самого толстенные бутерброды с ветчиной! У него родители работают в столовой на углу. Мы туда иногда по воскресеньям ходим обедать.

Черешня еще не совсем созрела. Еще неделька, и ягоды покраснеют. Но Путик стал прыгать и срывать розовые ягоды. Он хохотал, размахивая сломанными веточками. Ким не удержался:

— Зачем ты рвешь ветки и листья? Не надо. Если ты хочешь поесть ягод, я залезу на дерево и нарву тебе спелых.

Поведение Путика рассердило его: нельзя так обращаться с деревьями. Мы с Кимом никогда не ломаем деревья или кустарники, не собираем огромные букеты цветов, не уничтожаем муравьев. И дело вовсе не в запрете родителей. Мы сами не хотим так делать.

Но я доскажу о Путике. Он не послушался Кима. Если бы брат сказал: «Смотри, идет сторож!» — то Путик, наверное, испугался бы и перестал рвать листья. Ему и в голову не приходило, что он губит деревья.

— Они что, твои? — недоуменно спросил он Кима.

— Не мои. Но обламывать их не надо. Сам должен понимать, — проговорил Ким.

Но Путик продолжал гоготать, хватая ветки одну за другой.

— Раз они не твои, так нечего тебе о них и беспокоиться, — отрезал Путик.

Ким с упреком взглянул на меня: дескать, сделай что-нибудь, ведь это твой гость. Но я вообще не умею командовать ребятами, а тут вроде сам пригласил, да еще хочу похвастаться. Поэтому, вместо того чтобы поддержать Кима, я сказал:

— Пошли скорее в питомник, а то не попадем. Пан Короус обычно за ужином долго не задерживается.

Я сказал Путику, что мы идем в виварий тайно, поэтому, как только посмотрим на обезьян, он должен уходить. Мы можем показаться пану Короусу, а он — нет. Впрочем, нас с Кимом пан Короус тоже не должен видеть в виварии.

Ким в последний раз попытался отговорить нас: давайте, мол, сегодня не пойдем, лучше как-нибудь в другой раз, сейчас уже поздно и вообще пора идти домой. Но Путик заупрямился, назвал меня вруном, который видел обезьян разве что в зоопарке, а может, вообще видел только обезьянье чучело.

— Значит, обезьянам никаких прививок не делают, — сказал он, — иначе бы нам говорили об этом в школе.

Путик дразнился, а сам, подпрыгивая, обламывал ветку за веткой.

Тогда я не выдержал:

— Раз не веришь, пошли. Будешь прятаться за меня и за Кима. Но только заметишь пожилого человека в рабочем халате, беги что есть сил домой вот по этой тропинке, потому что пан Короус обязан применить оружие, если увидит в питомнике кого-нибудь постороннего, даже если это мальчишка.

Оружия Путик испугался больше всего, хотя я это, как обычно, просто-напросто выдумал. Он сразу же угомонился, и мы отправились.

Я стал плутать по кустарнику вокруг обезьяньего питомника, как наш прославленный полководец Ян Жижка со своим войском. Мне хотелось, чтобы Путик слышал, как обезьяны визжат, почувствовал их запах. Я шагал из конца в конец сада, в глубине души надеясь: вдруг появится пан Короус и нам придется бежать. Тогда Путик поверил бы мне. Идти в питомник мне уже совсем не хотелось. Про себя я молил пана Короуса скорей появиться и прислушивался, не раздастся ли вдалеке позвякивание его ключей или хриплое покашливание. Но было тихо, а Ким, я чувствовал, волнуется все больше. Он не мог понять, почему я медлю. И как это часто бывает, когда отступить невозможно, взял все в свои руки. Ким такой. Приходит минута, и он перестает колебаться — идет как танк.

Братишка огляделся по сторонам и решительно направился к входу. Я шагал немного поодаль, а сзади плелся Путик, уже начинавший дрожать от страха. Мы прижались к стене, а Ким пошел проверить замок. Он оказался не заперт. Ручка поддалась, и дверь открылась. Мы вошли в коридор, там было сумрачно, ведь уже вечер, половина восьмого. Зажечь свет мы не решились, он сразу бы бросился в глаза пану Короусу. Я нарочно еще больше запугал Путика, сказав, что однажды дверь в питомник нам открыла огромная обезьяна. Путик задрожал как осиновый лист и подвинулся поближе ко мне. Тогда я добавил, что это был орангутан, здоровенный и злой, но стоило мне прикрикнуть на него, как он робко сжался и поплелся в свою клетку. Ким через плечо взглянул на меня и скривил губы: ему изрядно надоела моя трепотня.

Когда мы подошли к той части вивария, где находились клетки обезьян, то увидели, что перегородка заперта. Ким знал, где висит маленький ключик от замка. Он отпер дверь перегородки и вошел первым, надеясь, что обезьяны не испугаются, ведь они давно привыкли к нему. Но обезьяны вели себя как-то странно. Их, конечно, уже покормили, и вроде бы они должны спокойно сидеть или весело прыгать по железным прутьям стенки. А они нервно бегали по клетке, дергались из стороны в сторону как сумасшедшие.

Слева в углу стояла клетка, где жили светло-коричневые обезьянки. Обыкновенно они сидели, обнявшись, парами. И сейчас в углу я увидел четверых, а остальные беспокойно носились по клетке и довольно зло поглядывали на нас. Я подозвал Путика к себе и шепнул, что он, верно, сглазил обезьян, вот они и ходят такие сердитые и настороженные. Наклонившись к Путику поближе, я тихо, чтобы Ким не слышал, прошептал:

— Теперь веришь, что обезьяны готовят заговор? Или все еще думаешь, что я вру?

Услышь это Ким, он обязательно сказал бы: «Мариян! Охота тебе болтать всякие глупости!»

Сначала Путик оторопел, ни на шаг не отходил от меня и все время кивал головой, как бы поддакивая. Но мне было совсем не по себе: я чувствовал, с обезьянами что-то не то. Когда мы приходили сюда с папой, все было не так: обезьяны, эти хитрые зверушки, были смешными и очень похожими на людей. Теперь им, по-видимому, плохо. Они стали еще больше походить на людей, но только на злых людей. Может, они недовольны тем, что мы пришли одни, без взрослых? Да, какие-то они другие, и я боялся этих обезьян.

В прошлый раз пятеро или шестеро молодых обезьянок в клетке качались на перекладине, прыгали, играли, а сейчас, увидев нас, забились в угол, обняли друг друга, и этот клубок уставился на нас дикими глазами. Некоторые из обезьян тяжело дышали.

Между тем Путик осмелел. Он подошел ближе к клетке и щелкнул пальцами. Одна обезьянка вскочила и бросилась прочь. Но как! Голова ее истомленно болталась, как у матерчатой куклы. Обезьяна качалась из стороны в сторону и даже ударилась головой о железные прутья, словно их не видела. Другие зверушки пытались вытянуть шеи, но головы их бессильно упали. Прямо как в восточном танце.

Я видел, Киму жаль зверей. Заметив, что они часто дышат и у них открыты рты, он отвернул кран и пустил им воду. Они поползли к воде и лакали ее. А одна никак не могла удержаться на ногах, зашаталась и упала. Тогда другая обезьянка положила ей свою лапу на брюхо, но та не двигалась. Казалось, она вот-вот умрет.

Мы стояли с Кимом у клетки и не знали, как быть. Этих маленьких обезьянок мы очень любили. Ким чуть не плакал. Я сразу понял это: голос у него стал гнусавым, будто на Кима напал насморк.

— Неужели она умрет? — разволновался он. — Папа же говорил, что так не бывает. Прививки для того и делают, чтобы избежать гибели. Но почему обезьяны так странно передвигаются? А вон та даже встать не может…

Ким был так расстроен, что забыл обо всем на свете. Он не мог оторвать взгляд от обезьянок, словно лихорадочно соображал, как бы им помочь. Особенно той, которая совсем не может подняться. Дать ей водички?

— Не знаю, что и делать, — сказал я. — Да и уходить пора. Может, завтра зайти к пану Короусу и спросить невзначай, как обезьянки себя чувствуют? Он, конечно, скажет, что неважно, и мы скорей попросим его им помочь. А сейчас что мы можем?

Путик уже совсем осмелел и двинулся дальше. Думает небось, что в зоопарк попал. Вдруг он начал дразнить большую обезьяну, которая когда-то хотела схватить папу за рукав. Обезьяна от злости брызгала слюной, а Путик хохотал, будто на кинокомедию попал. Это продолжалось недолго, всего на какую-то минуту мы с Кимом выпустили Путика из поля зрения. Чтобы подойти к большой обезьяне, он должен был пройти мимо клетки с зелеными обезьянами. Они мне совсем не нравятся: морды глупые, только и умеют, что пялить глаза да шевелить губами, будто тараторят что-то. Мне они напоминали девчонок-зубрил: знай зубрят, а что — толком не соображают.

Когда Путик оказался у угловой клетки с большой обезьяной, произошло страшное. Мы с Кимом никак такого не ожидали. Одна из зеленых обезьян прыгнула на дверь, и дверь начала медленно открываться. Я это увидел первым и скорей бросился запереть ее на задвижку. Путик, видно, отодвинул ее. Но тут мне показалось, что обезьяна прыгает прямо на меня, я испугался и шагнул назад. Ким крикнул:

— Гони ее, скорее гони!

Но я замер от страха и прижался к прутьям противоположной, пустой клетки. Обезьяна воспользовалась этим, юркнула мимо и по прутьям забралась к самому потолку. И давай разгуливать поверху.

Путику все это по-прежнему казалось невыносимо смешным. Я не удержался и крикнул, чтобы он перестал гоготать, иначе получит по шее. А он в ответ:

— Ты же говорил, что умеешь гипнотизировать обезьян. Вот и прикажи ей! Пусть идет за тобой, как послушная собака.

Ким подбежал и захлопнул дверь клетки, которую отпер Путик, но было уже поздно: обезьяна-то убежала! Мы пытались подкрасться к ней, чтобы схватить, но она шмыгала в сторону. И главное, при этом ее заносило в сторону так же, как маленьких обезьянок.

Наконец до Путика дошло, что все это не шутки. Он перестал смеяться и начал вместе с нами ловить обезьяну, но легко сказать — поймай ее! Чуть только подкрадешься к ней, а она прыг в сторону! Мы с Кимом чуть не ревели. Того и гляди, в виварий вернется пан Короус, да и темнело на дворе. Тут нам под руку попалась длинная палка с крюком, ею обычно пододвигают животным миски с едой, и Ким пошел на другую сторону клетки, чтобы согнать обезьяну в проход, ко мне.

Сначала обезьяна испугалась палки и стала прижиматься к стенке. Ким решил лезть за ней наверх. Но тут испугался я: во-первых, обезьяны, которые сидели в клетке, могли броситься на Кима, а во-вторых, большая обезьяна тоже так просто не дастся ему в руки. Тогда я сам взял палку, тем более что я выше Кима, и стал ею размахивать. Обезьяна испугалась и спрыгнула в проход между клетками. Я бросился к ней, схватил за шею и крикнул Киму, чтобы он скорее открыл дверцу клетки. В этот-то момент обезьяна и вырвалась у меня из рук! Я нагнулся, чтобы схватить ее снова, а она как вцепится мне в волосы! Вцепилась что было сил!

Меня так и передернуло. Даже не от страха, уж очень было противно. Своими омерзительно холодными лапами обезьяна тянула меня за волосы, словно пытаясь напрочь вырвать их. Я мотнул головой, но она вцепилась еще крепче. От ужаса я закричал:

— Помоги, помоги!

В ту же секунду подскочил Ким и начал бить обезьяну по холодным лапам:

— Подлая обезьяна, отпусти его, отпусти! Слышишь, отпусти!

И она отпустила меня. То ли потому, что Ким колотил ее кулаком по лапе, то ли потому, что в этот момент зажегся свет и к нам бросился пан Короус. Он схватил обезьяну и сунул ее в клетку. Лицо его было бледным. Потом он сразу же вывел нас из вивария и спросил, не укусила ли кого из нас эта обезьяна.

Не успели мы выйти, Путик дунул домой. Пан Короус даже засмеялся:

— А это что еще за герой?

Но нам с Кимом было не до смеха. Мы знали: пан Короус сердится и нам еще придется отвечать. Поэтому я стал говорить, как мы шли мимо, услышали странный обезьяний визг и поэтому решили зайти — посмотреть, что тут происходит. И увидели обезьяну, которая ходила по клеткам под потолком.

— Дверь, наверное, сама открылась, — повторил я несколько раз.

Пан Короус сначала молчал, а потом, когда я сказал то же самое, наверное, в сотый раз — ничего умнее придумать я не мог, — проговорил:

— Дверь в клетке сама не откроется. Единственно, кто мог это сделать, так это вы. Вот уж не мог подумать, что вы способны на такое. Как теперь посмотрите в глаза отцу? Он верит вам, приводит вас сюда, а вы что вытворяете? Придется мне на вас жаловаться, это ведь не шутки. Меня за такое дело с работы уволят.

Я замолчал. А Ким, красный, с опущенными глазами, умолял пана Короуса ничего не говорить папе: тот нас не простит и никогда больше не возьмет с собой в питомник. Ким честно признался, что мы хотели показать Путику обезьян, а он вел себя гадко. Ким сказал пану Короусу всю правду и пообещал, что это никогда больше не повторится.

Пан Короус любит Кима больше меня. Пока говорил я, он нас ругал. Но стоило заговорить Киму, и он перестал сердиться. Потом внимательно осмотрел нас, все ли в порядке, и вдруг заметил на руке Кима какую-то царапину и кровь.

— Это у тебя откуда? — испугался он. — Поцарапался или обезьяна прихватила?

— Да нет, — быстро ответил Ким. — Поцарапался, когда мы перелезали через гараж. — И моментально спрятал руку за спину.

Пан Короус заволновался, точно ли так, но Ким опять успокоил его.

Поскольку Ким так быстро замял вопрос, я тоже не подумал ни о чем плохом. Правда, мне было любопытно взглянуть на ранку, и в то же время я почему-то боялся увидеть ее. Теперь, когда я вспоминаю те минуты, удивляюсь, чего было бояться. На руке у Кима всего лишь краснела полоска. Но я совсем не был уверен, что царапина появилась, когда мы лезли по крыше гаража. Что-то подсказывало мне: надо бы эту ранку хорошенько обработать. Правда, поспешить с этим следует лишь в том случае, если Ким получил ее от обезьяны. А Ким отрицал это. Что же мне тогда настаивать?! Короче, струсил я!

Пан Короус поверил Киму, больше на нас не сердился и даже пообещал, что ничего не скажет папе. Ким обрадовался этому и тотчас вспомнил о маленькой обезьянке, которой было очень плохо. Мы даже вернулись обратно в питомник, и Ким успокоился только тогда, когда услышал, что в болезни обезьянки нет ничего страшного и что папа, конечно, сделает все, чтобы она выздоровела.

По дороге домой я все никак не мог успокоиться:

— Скажи, ты и впрямь поцарапал руку на крыше?

Давно стемнело, и я был рад, что в сумерках не видно ни лица, ни руки Кима.

— А вдруг тебя цапнула обезьяна? — не удержавшись, спросил я напрямик. И со страхом ждал ответа.

Стоило Киму признаться в этом, нам сразу следовало бы обратиться к врачу, и тогда уж от папы ничего не скроешь. Ким ответил:

— А если и укусила, что из того? Ты же сам говорил, что они незаразные. Правильно?

— Ясное дело, незаразные, и папа так говорил. Не укусила? Правда, Ким? — не успокаивался я, и он, должно быть, почувствовал овладевавший мною страх.

— Сам знаешь, что нет, — буркнул братишка. — Я поцарапал руку о стену. Сейчас помажу йодом, и все заживет.

От всего случившегося мне целый вечер было не по себе, хотя сердиться, собственно, было не на кого: Ким на меня не наябедничал и даже упросил пана Короуса держать все в секрете. Потом я вспомнил, как брат колошматил обезьяну, вцепившуюся мне в волосы. Вот уж не думал, что Ким способен на такое. Помню, он как-то наступил кошке на лапу, так огорчения хватило на целый день. Братишка сделал кошке повязку, полдня носил ее под рубашкой, да еще насыпал в подогретое молоко что-то из болеутоляющего.

Вечером я присел к Киму на кровать:

— Ты на меня не сердишься? Скажи! Отругай меня хоть сто раз, называй воображалой, но только не сердись. Ты был прав. И если бы ты даже решил никогда больше со мной не разговаривать, это было бы справедливо.

Я говорил и говорил, а Ким вел себя так, словно ему и дела нет до моих слов. Он терпеть не может, когда кто-нибудь перед ним унижается. Наконец он глухо ответил:

— Чего мне сердиться? Я не сержусь. И не бойся, папе я ничего не скажу.

Ким почувствовал: именно это мне хотелось услышать. Ему было стыдно, что я винился перед ним, и неприятно, что я лукавлю — не говорю прямо насчет папы. Он прекрасно знал: мне за такое дело здорово бы влетело. Какая глупость — выбрать для забавы обезьяний питомник! Да еще выставляться там перед этим дураком Путиком!

А знаете, что сказал мне на следующий день Путик? Я набросился на него: как же он мог так поступить — отпереть дверцу клетки, хотя знал, что обезьянам сделаны прививки и они больны! А он ответил мне:

— Ты же говорил, что орангутан сам открывает дверь. Вот и не ври впредь, что обезьяны умеют это делать. Я просто хотел узнать, правду ты говоришь или нет.

Трудно придумать объяснение глупее. Если он мне не верил, так тем более незачем было отодвигать задвижку. Но что тут скажешь?! Моя болтовня вернулась ко мне, как бумеранг. Если бы Путик соображал, он бы догадался: клетки заперты на задвижки и обезьяны, конечно, не умеют их отодвигать. Значит, не сообразил, иначе не напомнил бы мне мои слова об орангутане.

Путик убежал, но потом я убедился, что он не такой уж и плохой. На следующий день в школе он признался, что всю ночь не спал — такой страх за Кима на него напал. Он таки видел, что вытворяла обезьяна, когда Ким бросился мне на помощь. Я-то упустил этот момент. Путик говорит, Ким держал обезьяну за одну лапу, а она хлестала его другой.

Слушал я это, слушал, и с каждой минутой мне становилось все страшнее.

Потом приехал папа, и все, казалось, вошло в свою колею. Одно только плохо: маленькая обезьянка все же подохла. Ким горько плакал. Он все расспрашивал папу, какие прививки делают обезьянам, как получается, что они заболевают менингитом, почему они так странно двигаются и заразна ли их болезнь.

Папу это не удивляло — Ким всегда был любознателен. И папа стал рассказывать, что вирус должен попасть непосредственно в кровь, только тогда начнется воспаление оболочек мозга. В сыворотке, которой потом лечат, имеются антитела, их должно быть определенное количество… и так далее.

Я был не в силах все это слушать. В какой-то момент я даже подумал, уж не решил ли Ким специально помучить меня этими разговорами, но потом отказался от такой мысли: Ким на подобное не способен. Просто он хотел что-то выяснить для себя, а что — никому не говорил.

И снова у меня из головы не выходила эта его царапина. Теперь я твердо знал: она появилась вовсе не после гаража, иначе кровь на руке давно бы засохла, а эта ранка все еще кровоточила.

Но потом я начал убеждать себя в обратном. Ким никогда не врет; раз сказал, что поцарапал руку о стену, значит, так оно и есть. Этому я хотел верить, и это меня успокаивало.

Есть у меня такая особенность: я люблю представлять себя кем-нибудь, и папа знает об этом. Однажды я вообразил себя неким странником, прирожденным путешественником. И вот — это было в позапрошлом году — мы с Кимом надумали пойти в горы. Родители без долгих колебаний согласились нас отпустить. Мне хотелось, чтобы с нами пошли еще два мальчика — Мирек и Зима. Но родители их не отпустили, сказали, что без взрослых им разрешат только через два-три года. А наш папа — пожалуйста!

— Почему бы вам, действительно, не отправиться в горы? Идите. И я мальчишкой ходил на Высочину.

Мама тоже не возражала. Но, заметила она, нам следует быть осторожными, взять с собой еду — в горах-то магазинов нет.

— Деньги не жалейте, Ким. Если Мариян захочет сладкого, не отговаривай его. Покупайте шоколад. В горах всегда есть хочется.

Только я тогда не очень вникал в советы родителей, потому что весь был во власти одного замечательного фильма. Герой фильма, паренек, был путешественником. В нарядной, спускающейся фалдами накидке, которая ему очень шла, он то поднимался высоко в горы, то спускался в долины, то отдыхал на опушке леса и любовался пробегающими мимо косулями, то просыпался ранним утром от пения птиц. И вся эта красота на экране сопровождалась нежной, приятной музыкой.

Когда этот паренек появлялся среди людей, то оказывалось, что все ему всегда рады. Он умел найти тему для разговора с кем угодно, и незнакомые люди гостеприимно угощали его. Паренек сидел у костра с цыганами, играл им на дудочке, а потом подарил эту дудочку цыганскому мальчику, взамен же получил коня. На этом коне он скакал по лесу. Прекрасный фильм!

Мне тоже захотелось отправиться в путешествие по родному краю. Я решил никаких вещей с собой не брать. Умываться станем в горной речке, зубы вычистим, когда вернемся домой. Пойдем налегке. Я уговорил Кима надеть не ботинки, а кеды. Сначала Ким отказывался, говорил, что в новых кедах мы сотрем ноги, потом согласился. Но на рюкзаке все-таки настоял: без рюкзака в поход не ходят. Я заявил, что четыре дня могу просуществовать без еды. Вот без воды человек действительно не может жить, так у нас на пути будут тысячи горных речек. А спать будем в стоге сена.

Ким рассмеялся:

— Какой стог сена? Ведь сейчас конец июня. Разве что найдем кучку травы. На нее не очень-то уляжешься, будешь всю ночь трястись от холода. Да еще сено залезет под рубашку, так и проворочаешься всю ночь.

Но я стоял на своем. Сказал, что запросто могу внушить себе, будто мне тепло, мне и в самом деле станет тепло. Мы долго спорили с Кимом о том, что с собой брать, и наконец я заявил:

— Можешь брать хоть сундук, а я пойду без всего. Вовсе не собираюсь выглядеть навьюченным ишаком.

После этого Ким перестал со мной спорить и стал набивать свой рюкзачок всякой всячиной. Засунул в него свернутое рулоном одеяло, в карманы рюкзака распихал баночки паштета и сгущенного молока, а сверху к рюкзаку привязал котелок. Вдобавок прихватил старую маленькую палатку — раньше мы ее ставили в саду у дедушки.

Я решил идти в одной рубашке, но тут Ким не сдержался и назвал меня дураком: насмотрелся, мол, на киношного героя и теперь готов отправиться в горы раздетым.

— Не сомневайся, того артиста наверняка раздевали в горах только на минутку, пока снимали, а остальное время он сиднем сидел в машине, да еще небось в шубу кутался.

Тут я уступил брату, и мы решили взять куртки. Летние, разумеется.

С раннего детства Ким любил рассматривать географические карты. Поэтому и сейчас он наметил маршрут, узнал, каким поездом удобнее ехать.

Мы вышли на какой-то маленькой станции, и Ким предупредил, что привал у нас будет в местечке Кралики. Надо будет только внимательней следить за дорогой, чтобы не уйти в сторону от шоссе. Когда он разложил карту на каменной тумбе, я не выдержал и рассмеялся:

— Запланированный поход меня не устраивает. Я, например, пойду куда глаза глядят.

Поначалу все шло очень хорошо. Но потом от усталости ноги у меня начали заплетаться. Да и кровавые мозоли натер себе. Мы сели у речки, сняли кеды и опустили ноги в воду. Я взглянул на Кима и ужаснулся: у него на ногах были такие же кровавые мозоли, но он не канючил, держался как ни в чем не бывало.

Я специально выставил ноги так, чтобы Ким увидел мои мозоли, раз своих не замечал, но он не отрываясь смотрел в карту.

— Ким, давай здесь остановимся на ночевку. Тут не хуже, чем у киношного паренька. А завтра двинемся дальше!

Ким вытаращил глаза:

— Во-первых, мы не прошли намеченные семь километров, во-вторых, и в последних, у нас нет хлеба. Я хотел прихватить из дома, а ты сказал, купим по дороге.

— В таком случае пошли, — согласился я. — Купим в первой же деревне. Но дальше я уж не пойду, вон какие у меня мозоли! Помнишь, в прошлом году у меня нарывала нога? Как я тогда болел!

На это Ким ответил, что в прошлом году нога нарывала не из-за мозоли, а из-за гвоздя, на который я напоролся. А вот с хлебом дело обстоит похуже — до ближайшей деревни, по его расчетам, восемь километров.

Я лег на траву и говорю:

— В таком случае не нужно нам никакого хлеба. Обойдемся паштетом и сгущенкой.

Ким, натягивая кеды, с любопытством взглянул на меня:

— Если говорить откровенно, то у тебя нет ни молока, ни паштета. Ты ведь великий путешественник, а я обыкновенный ишак, который тащит поклажу, поэтому у меня есть и то и другое. Только наши запасы предназначены вовсе не для того, чтобы мы сейчас же их слопали.

Ким настаивал идти дальше и ночевать в Краликах. Я снова надел кеды, и настроение у меня испортилось вконец. Не знаю, почему я уперся с этими кедами. Да еще натянул старые носки, которые наскоро зашил Ким, потому что все остальные были грязные. Ким только затянул дыру, и теперь жесткий шов ужасно тер мне ногу. Я отругал брата:

— Нечего было браться, раз не умеешь. Лучше бы я попросил маму.

Ким промолчал, потом снова опустился на траву, снял свои носки и протянул мне. Но носки были малы мне и сдавливали большой палец.

Теперь я уже вообще не был похож на путешественника. Я едва волочил ноги, а когда легла вечерняя роса, то почувствовал, что ноги замерзают. Не знаю, как у кого, но у меня, стоит замерзнуть ногам, коченеет все тело. Я стучал зубами от холода и угрюмо молчал.

Тут-то я понял, что спать в сырой траве было бы еще хуже, чем тащиться до этих неведомых Краликов.

Наконец мы добрались до турбазы, но там оказалось все занято. Правда, одну кровать нам предложили, одну на двоих.

Эту ночь я никогда не забуду. Соседи наши ни на минуту не прилегли. Они все время пели и каждую минуту спрашивали нас, куда мы идем. В отличие от киношного парнишки, у меня не было ни малейшего желания разговаривать с ними. Ким показал на карте турбазу, где мы собирались ночевать завтра. Но один мужчина сказал, что там уже нет никакой турбазы: дом перестраивают. Киму оставалось только поблагодарить его за предупреждение.

Едва Ким положил голову на подушку, как моментально уснул. Я же не мог заснуть до самого утра. У меня болели ноги, мне неприятно было лежать под одеялом без пододеяльника. Кроме того, в одеяле, вероятно, водились блохи, так как кто-то время от времени кусал меня. Мне было холодно и хотелось есть. Пока мы добрались сюда, магазины закрылись, и нам ничего не удалось купить, а гуляш в кафе мы есть не стали. У нас с Кимом было одно одеяло, и я все время натягивал его на себя: у меня мерзли ноги. Брат, казалось, был безразличен ко всему, он ни разу не повернулся и, похоже, мог спать вообще без одеяла. Я лежал и думал, какой Ким выносливый, а ведь он меньше меня. Не помню, как я уснул.

Утром мы развели костер, и Ким сварил в котелке гороховый суп. На веточки мы насаживали кусочки хлеба и пекли его на огне. Ну и вкуснятина! Никогда такого не ел!

После этого я признался Киму, что считаю его настоящим путешественником. Ким согласился, что путешественники налегке бывают только в фильмах. К вечеру мы оказались перед выбором: либо успеть дойти до следующей турбазы — до нее еще два холма, — либо переночевать на старом сеновале, куда надо было лезть по сломанной лестнице. Сначала я предложил поставить палатку, в ней нам было бы хорошо, но Ким не согласился: а вдруг ночью пойдет дождь? Тогда мы вымокнем и озябнем. И он оказался прав. Ночью стало так холодно, что не только у меня, но и у Кима зуб на зуб не попадал. Мы лежали, прижавшись друг к другу, и не могли дождаться-утра. Не сломайся карманный фонарик, мы так бы и пошли в кромешной тьме, лишь бы согреться.

Едва рассвело, мы поднялись — скорее развести костер. Ноги у нас закоченели и руки тоже. Мы с трудом насобирали сучьев. Наконец запылало пламя костра, и нам стало тепло.

— Ты греешься у костра, потому что тебе посчастливилось отправиться в путешествие с ишаком, — проговорил Ким. — Отправься ты один, разжечь костер тебе помог бы разве что светлячок. Ведь вы, великие путешественники, спичек с собой не носите.

Днем мы тащились как сонные мухи. На вырубке не выдержали: грохнулись наземь и заснули как убитые. Проснувшись, вдоволь наелись земляники и двинулись дальше. В этот день нам повезло. Нас угостили хлебом со шкварками, потом простоквашей, а потом еще творожными сырками. Мы снова ночевали на турбазе — в гостиницу нас не пустили. Но мы заранее купили в кафе еду и даже наслаждались тишиной: кроме нас, в доме никого не было. Так выглядел этот наш поход, и Ким таскал ношу за двоих.

С тех пор Ким иногда, смеясь, спрашивает меня:

— Когда мы снова отправимся в поход, как «великие путешественники»?

Какой я путешественник! А как мне для школьного похода всего на одну ночь потребовалось иметь самый дорогой спальный мешок?! Ну и глупо же, что я называл себя «великим путешественником»!

Вот кто настоящий путешественник, так это наш преподаватель физкультуры. Еще студентом он ездил в Скандинавию и путешествовал там совершенно один. У него с собой никаких вещей не было. Все остальные студенты жили в городе, а он уехал к морю и один бродил по побережью. Как-то вечером он подошел к угасающему костру и увидел кожуру от картошки — совсем недавно кто-то ее здесь пек. Ему уж пора возвращаться в город, но на море было так чудесно, что уезжать не хотелось, а еды с собой не было. Тогда он собрал всю кожуру от картошки и съел. Он говорил, что кожура была необычайно вкусной, ничего подобного в своей жизни он больше не ел. И сделал он это не из-за отсутствия денег. Он вполне мог бы жить вместе со всеми студентами в городе и питаться так же, как они, но он выбрал то, что представлялось ему наиболее интересным.

Я тоже с удовольствием совершил бы такую поездку, но, если говорить откровенно, одному мне никуда ехать не хочется. Вот с Кимом — с превеликим удовольствием! Мама всегда говорила, что наш Ким рассудителен и никогда не теряет голову. Он готов помочь в трудную минуту, и можно быть уверенным, он никогда не скажет: не хочу или не пойду. Рядом с ним я могу выдержать все, даже такой холод, как тогда на сеновале, а без Кима, один, я бы просто сошел с ума.

Впрочем, я совсем отвлекся от своего рассказа, от того, что же случилось с Кимом. И вспомнил все это я только из-за папы. Он протянул мне записную книжку Кима и сказал:

— Подумай обо всем. Ты все время стремишься выглядеть лучше, чем ты есть. И иногда тебе это удается. Но окружающие люди рано или поздно поймут, какой ты есть на самом деле.

Папа сердился на меня: почему я ничего не сказал ему о случившемся с нами, когда он вернулся из Словакии и Ким заболел «гриппом»? Я тогда жутко испугался. Было так. Вечером Ким вдруг весь раскраснелся, у него разболелась голова и поднялась температура. Вдобавок у него потекло из носа и покраснело горло. Папа решил:

— Ничего особенного, это грипп.

Сначала я места себе не находил — сразу же вспомнил об обезьяне. Я несколько раз спрашивал Кима, как его рука. А сам думал: вдруг температура подскочила от укуса? Тогда надо сказать папе и лечить ранку. А Ким был такой сонный, на мои вопросы почти не отвечал, ему хотелось лежать в тишине, и только.

Папа снова уверил нас, что это обыкновенная простуда. Киму нужно хорошенько лечиться и быстрее поправляться, тогда на следующей неделе мы поедем провожать папу в аэропорт, когда он полетит на съезд в Брюссель. Меня все это успокоило. Я подумал, папе лучше знать, что такое грипп. У обезьян-то не было никаких признаков гриппа! К тому же грипп обычно проходит через несколько дней. И действительно, Киму через два дня стало лучше, настолько лучше, что в воскресенье мы смогли поехать к дедушке. Папин знакомый повез нас туда на машине. Заодно мы прихватили то, что собирались взять с собой к дедушке на лето: большую клетку с попугайчиками — летом-то в городе о них некому будет позаботиться, — крупу для птичек, магнитофон (папа решил отдать его нам), детские книжки — Ким обещал их одному мальчику. Еще взяли гитару — буду бренчать на ней летом. Ким положил в машину целую корзинку картофеля, чтобы сразу, как приедем, не мчаться за ним через все Олешнице. Еще он погрузил в машину одеяла и всякую мелочь.

А через неделю у нас кончились занятия в школе. Оставалось всего ничего: рюкзаки на плечи, сесть в поезд — и вот она, деревня!

Ким и вправду чувствовал себя хорошо. Вместе с папой и паном Балоуном он ходил на тетеревов, потом носился по саду с Сомеком — собакой лесника. На улице было тепло, и мы выкупались в пруду. Ким бросал палку Сомеку, потом плыл около него по-собачьи и смеялся, что у него не получается так быстро грести руками, как это делал пес своими лапами.

Я не спускал глаз с Кима, но не замечал ни малейшего признака болезни. Мне и в голову не приходило, что такое состояние может быть обманчивым.

Вот папа потом, рассердившись, и выговорил мне:

— Тебе уже четырнадцать лет, дома ты постоянно слышишь разговоры об инфекционных заболеваниях, так неужели ты не сообразил, что у Кима мог быть инкубационный период — сначала температура и только потом болезнь?

Тогда я об этом не подумал, а вот сейчас отчетливо вспоминаю, как папа рассказывал нам, что болезнь подопытных обезьян можно изобразить волнообразной кривой, у которой два горба, как у двугорбого верблюда, а не один, как у одногорбого. Ким это даже записал куда-то чернильным карандашом и на том же листочке нарисовал два горба.

И все же я не могу сказать, что я был беспечен. Во-первых, с утра до вечера я наблюдал за Кимом. Я постоянно ловил себя на мысли, что рад видеть его бегающим, прыгающим — здоровым. Разве в другое время я думал об этом? Например, вижу, он несет картошку, и сразу говорю:

— Дай-ка мне корзинку, Ким! Ты ведь после болезни.

Или в Олешнице. Я не хотел, чтобы он долго купался: после болезни нельзя сильно охлаждаться. Теперь я и сам вижу, что на душе у меня было тогда неспокойно. Но всей серьезности случившегося я все-таки не понимал. Я изо всех сил гнал от себя мысли об опасности. Будь Ким на моем месте, он не выдержал бы такой неопределенности и не успокоился бы до тех пор, пока все не выяснил. Особенно если речь шла о здоровье его брата. Он бы не стал молчать. А я опять струсил и опять промолчал.

Мне хотелось бы знать, в самом ли деле догадался Мариян, что обезьяна меня укусила. Думаю, догадался. Пан Короус тогда спросил:

— Ким, что это у тебя на руке? Кровь!

Я ответил:

— Это ссадина. Поцарапал руку, когда лез через гараж.

Пан Короус без очков плохо видит. У Марияна зрение будь здоров, но мою царапину ему явно не хотелось замечать. Папа сразу бы осмотрел руку под лампой, да еще взял бы лупу, как в конце концов сделал я сам. Папа посмотрел бы и сказал: «Не знал я, Ким, что ты умеешь лгать. Это не царапина. Видишь следы от зубов? От передних обезьяньих зубов».

Мариян боится крови, прививок — вообще всего такого.

А еще он боится, как бы папа не узнал, что мы с Путиком залезли в обезьяний питомник. Поэтому он предпочел сделать вид, что знать не знает, откуда у меня кровь на руке. Будь он уверен, что я и в самом деле поцарапал руку на гараже, поспешил бы заставить меня смазать ее йодом. А он этого не сделал, я сам уж потом взял йод.

И все же он догадывался… Как он перепугался, когда у меня подскочила температура! Сразу вспомнил о моей руке! Но я тогда притворился спящим. А ранка на руке оставалась красной и болела. Мариян видел, что она все такая же красная, чего уж тут спрашивать?

Если бы папа узнал, что случилось, он ни за что не поехал бы на съезд в Брюссель. Папа и в самом деле не раз говорил, что нельзя заразиться от обезьян, но мог ли он подумать, что обезьяны укусят кого-либо из нас?

Если у обезьяны, которая меня укусила, во рту микробы, то почему они не могут попасть ко мне в кровь? Ведь это то же самое, как если бы мне сделали укол.

Когда маленькая обезьянка умерла, пан Короус сказал:

— Малышка получила столько же бацилл, сколько и большие обезьяны, и этого для нее оказалось чересчур много. У всех остальных температура уже упала. Воспаление мозга у них начнется приблизительно через три недели.

Он имел в виду тех обезьян, к клеткам которых были прикреплены белые листочки. Остальным прививки сделали раньше, и сейчас они уже были больны менингитом. Внешне это проявлялось в том, что они выглядели как пьяные. Если я заразился, то это станет явным лишь через три недели, а тут как раз вернется папа, сделает мне уколы, и все будет в порядке.

Сейчас не стоит ему ничего говорить. Он только рассердится на Марияна и на пана Короуса. Помню, папа ему как-то сказал:

— Пан Короус, не оставляйте за шкафом ключ. Мало ли кто вздумает им воспользоваться!

На это пан Короус ответил:

— О том, что он здесь висит, никто не знает, пан доктор. — И продолжал его там оставлять, к папиному совету не прислушался.

А нам папа сто раз говорил:

— Одни в виварий не ходите. Как бы обезьяна не укусила!

Но и мы папу не послушались, да еще притащили с собой Путика.

Мариян не спускает с меня глаз, волнуется. У дедушки мы как-то играли на лугу, и я, ради шутки, завопил:

— Спасите! Спасите, умираю!

Мариян вмиг изменился в лице, бросился ко мне, закричал:

— Что с тобой? Что?

Мне стало жалко его:

— Ничего! Я просто так.

Он не виноват, что боится всего на свете больше, чем я. Мама говорит, что так бывает. Одни до смерти боятся муравьев, другие так и трясутся, что рухнет их дом, хотя он стоит как крепость. Наш Мариян тоже очень чувствителен ко всему и многого боится.

Окажись я на его месте, я сразу пошел бы к папе: «Папа, так получилось, что я пригласил в питомник глупого Путика. Он открыл засов, обезьяна выскочила и укусила Кима. С ним ничего не может случиться? Я знаю, ты строго-настрого запретил нам ходить туда. Прости нас, это больше никогда не повторится».

Но Мариян боится признаться, хотя нас никогда не колотят и не наказывают. Сначала Мариян придумывает самые невероятные вещи, на которые я просто не мог бы отважиться, а потом боится сознаться в том, что натворил. А то вдруг начнет капризничать! Так было в походе. Он без конца жаловался, что стер пятки и у него болят ноги, что на турбазах его кусают блохи, требовал, чтобы мы сняли в гостинице комнату и немного отдохнули. Я не соглашался. Тогда Мариян заупрямился: он чувствует себя плохо и хочет хорошенько выспаться. Мы направились к гостинице, но служащий, вышедший нам навстречу, прогнал нас, заявив при этом, что нам следовало бы ходить в поход вместе с родителями, и вообще интересно, откуда у нас могут взяться деньги на гостиницу.

Но если Мариян не слишком уставал от ходьбы, он был очень хороший. Когда мы ночевали на последней турбазе, где были одни, Мариян, вымыв ноги и сразу почувствовав великое облегчение, принялся играть на губной гармошке. Люди выходят из кафе — и к нам! Все стали петь. Какой-то мужчина подарил Марияну нож — очень красивый, с перламутровой отделкой. Только Мариян на следующий день его потерял. Ему было очень жаль этот нож, он его из рук не выпускал: то и дело открывал и закрывал его и даже успел вырезать из трухлявого дерева лодочку. Не потеряй Мариян нож, осталась бы добрая память о походе.

Если Мариян захочет, он может быть просто золотым. Как-то мы зашли в первый попавшийся деревенский дом попросить воды. Но хозяйка угостила нас еще и хлебом с салом. Мариян разговорился с ней и очень хвалил их деревню, сказал, что ничего лучшего он в жизни не видел. После этого женщина угостила нас еще молоком и творожными сырками. Тут уж Мариян совсем разошелся: наболтал, что нам некуда ехать летом, вот и бродим без единого геллера в кармане из одной деревни в другую. Пани расчувствовалась и предложила нам пожить денек-другой у нее — в дедушкиной комнате. Но Мариян поблагодарил и отказался: настоящие путешественники все время находятся в пути. Когда мы двинулись дальше, он признался:

— Да я здесь не смог бы прожить и дня! Ну и воняет же навозом!

Я удивился:

— Зачем же тогда говорить, что здесь так прекрасно?

А Мариян в ответ:

— Почему бы не похвалить, если это доставляет радость женщине?

Когда Мариян играл на губной гармошке и разговаривал с людьми на турбазе, он мне очень напоминал парнишку из недавно увиденного фильма. Даже внешне. Я сказал брату об этом и сразу понял, как ему это приятно. У меня внешность совсем заурядная, а вот Мариян — другое дело. Он любит, чтобы все вещи хорошо на нем сидели, а когда надевает полупальто с мехом внутри, выглядит совсем взрослым. Мама посмотрит на него и скажет:

— Какой ты у меня красивый! С тобой пройтись по улице — одно удовольствие.

Мариян никогда не наденет рваные носки, не стоит даже пытаться доказывать ему, что дырку на пальце не видно. Может быть, он и вправду станет артистом, когда вырастет. А сколько он знает наизусть стихотворений! Однажды он прочитал ребятам «Балладу о моряке» Иржи Волькера, и все пришли в дикий восторг. Это было летом у дедушки. Мы сидели у костра, уже начинало темнеть. Когда Мариян читал эту балладу, у меня на глаза навернулись слезы, но никто не заметил — было уже совсем темно, когда брат кончил.

Конечно, о том, что Мариян позвал в виварий Путика, я никому не скажу, и прежде всего папе, потому что он всегда строг к брату. Мариян ведь никак не думал, что меня укусит обезьяна. Мама часто говорит мне, когда они с папой куда-нибудь уходят: «Ким, дорогой, Марияну иногда приходят в голову сумасбродные мысли, так ты его от них отговаривай». Или: «У твоего брата такой беспокойный характер, никогда не знаешь, когда и что на него найдет». И просит, чтобы я Марияна от его затей отговаривал, потому что я могу на него повлиять.

Иногда Мариян со мной считается, а иногда и нет, как получилось, например, с обезьянами. Но преднамеренно Он никогда не делает ничего плохого. Не все всегда хорошо получается, это да, но обижать людей он не любит. Мариян и муху-то вытащит из молока, да еще обсушит ее. И слепня сгонит, а не прихлопнет. И мальчикам раздал все жвачки, которые папа однажды привез нам. Мама тоже считает, что он у нас очень добрый. Иногда она так говорит: «Дорогие мои, ведь таких детей ни у кого нет! Вы заботитесь друг о друге, как взрослые. И в магазин-то сами ходите! Ну что за жизнь у меня!»

Иногда я готовлю дома кнедлики из полуфабрикатов. Залью их яичками, а Мариян подносит блюдо к столу, как официант: «Что желаете, господа?» Мама с папой смеются, говорят, что побывали в кафе «У двух братьев».

Мне другого брата не надо. Никто не умеет выдумывать так, как Мариян. В школе все мальчишки тянутся к нему. Но когда Мариян надумает куда-нибудь идти с ребятами, он всегда спрашивает: «Где Ким? Я без него не пойду!»

И у дедушки он ведет себя точно так же. Мы никогда не жалуемся друг на друга. Никогда!

Папа уезжал в понедельник. Это было как раз через неделю после «гриппа» у Кима. Мы поехали в аэропорт, там такой прекрасный новый зал для пассажиров международных рейсов. Папа купил нам апельсиновый сок и шоколадные кошачьи язычки. Он был молчалив. Смотрит вроде на нас, а сам где-то далеко-далеко. И вдруг он спохватился:

— Боже мой, неужели я забыл диапозитивы?

Но Ким успокоил его: диапозитивы завернуты в промокашку и лежат в коробочке. Папа с облегчением вздохнул:

— Вот видите, мальчики, какая у меня голова.

Он весь был поглощен будущим докладом. На конгрессе много иностранцев, и весь свой доклад папа подготовил по-английски, даже записывал его на магнитофонную ленту, чтобы отработать произношение. Сейчас папа был молчаливым и выглядел невыспавшимся.

Ким нарушил длительное молчание:

— У тебя в кармашке чемодана лежит маленькая белая губка. Это для стирки рубашки. Мама сказала, выстираешь хотя бы воротничок, если не захочется стирать всю рубашку.

Тогда папа вдруг рассмеялся:

— Я буду не я, если этим летом мы все вместе куда-нибудь не поедем! Вот вернется мама, заберем ее — и айда! А то что это за жизнь!

Он оставил нам свой адрес в Брюсселе и попросил написать маме — пусть не скучает. Мы обещали написать, но уже от дедушки. Туда мы собирались ехать на следующий день.

Вот папа попрощался с нами и шагнул за перегородку, где оформляют пассажиров, а мы поднялись наверх и стали дожидаться вылета самолета. Ждали мы довольно долго, пока, наконец, на летное поле не вышла группа людей, и среди них наш папа. Он уже без чемодана, а через руку было переброшено пальто. Папа обернулся, помахал нам и вместе с остальными пассажирами зашагал к самолету, к которому уже подкатил трап. На самолете был нарисован черно-желто-красный флаг. Затем все стали подниматься по трапу, и через некоторое время мы увидели, как у окошка над крылом замелькала чья-то рука. Я сказал, что это наверняка наш папа, и Ким этому поверил, хотя полной уверенности у нас быть не могло.

Наконец взревел мотор, самолет понемногу начал разворачиваться, а мы махали и махали и все время смотрели на окошко. Но вот самолет отъехал далеко, а потом вдруг с огромной скоростью разогнался и взлетел. Все провожающие разошлись, только мы стояли с поднятыми вверх головами. Я думал: «Если бы я тоже был сейчас в самолете!» И Ким, наверное, мечтал об этом. Потом я сказал:

— Ну, пошли, Ким! Тебе тоже хотелось бы полететь, правда?

— Еще бы! — ответил Ким, повернулся, но, сделав шаг, вдруг пошатнулся и схватился за мою руку. — Что-то у меня занемела шея и закружилась голова, — тихо проговорил он.

Но я не придал этому никакого значения. Мы спускались по лестнице вниз, и брат все время держался за меня. Тогда я удивился:

— Что с тобой?

Он отпустил мою руку и дальше шел, уже не касаясь меня.

Вечером мы уложили вещи в рюкзаки и легли спать пораньше, потому что поезд отправлялся рано утром. Но ночью я проснулся от какого-то шума. Включаю свет и вижу Кима, идущего со стаканом воды. Споткнулся он, что ли? Вода из стакана так и расплескивалась по полу.

— Мне очень хочется пить, — объяснил он.

— Но из-за этого не следует разводить болото на паркете, — заметил я.

Ким как-то странно засмеялся и сказал, что у него перед глазами два стакана, вот он и не знает, какой из них держать. И все почему-то качается.

Я страшно испугался. В своей старенькой пижаме со штанишками чуть пониже колен он шагал по комнате, слегка расставив ноги. И я почему-то сразу вспомнил больную обезьяну, которая выскочила из клетки и бегала под потолком.

Я вскочил с кровати:

— Ким, тебя обезьяна укусила? Признайся, укусила!

Я еще надеялся, что он скажет «нет», что обезьяна его не тронула. От страха я едва переводил дыхание. Ким кивнул:

— Да, укусила.

— Почему же ты не признался сразу? Почему промолчал, когда папа был дома?

Брат ничего не ответил, только как-то странно посмотрел на меня и махнул рукой, как пьяный, которому не подчиняются руки. Ким был бледен.

— Меня сейчас, наверное, будет тошнить, — проговорил он.

Дотащив его до кровати, я побежал за ведерком. Его вырвало, и сразу стало чуть лучше. Я принес термометр и сунул ему под мышку, через минуту взглянул и вижу — тридцать восемь с чем-то. Страх охватил меня.

— У тебя высокая температура, Ким, что будем делать?

А он отвечает:

— Что тут делать? Иди спать, мне к утру станет лучше.

При этом у него как-то странно заплетался язык, и я подумал: «Бежать мне за доктором или подождать до утра?» Одного братишку мне не хотелось оставлять, и я убедил себя, что пока следует подождать, а если Киму не полегчает, буду звонить папе в Брюссель. Адрес у меня есть, так что дозвонюсь.

Но я так и не уснул. Все прислушивался, как Ким дышит, вставал и укрывал его, а он все время сбрасывал одеяло.

Утром мне показалось, что братишка спит спокойно, и я его не стал будить, подумал, пусть выспится, а про себя решил: поедем к дедушке после обеда. Но он все спал и спал и никак не просыпался, а было уже почти десять часов. Тогда я растормошил его и спрашиваю, не хочется ли ему чаю. Ким согласился, и я пошел приготовить чай. А когда он хотел взять чашку, то оказался не в силах даже поднять руку. Ким пробовал сгибать и распрямлять пальцы, а они у него совсем онемели. Пришлось мне держать чашку, и я все думал: «Может, за доктором сбегать? Хотя врач из поликлиники наверняка о таком — полученном от обезьяны — заболевании ничего не знает. Он начнет расспрашивать, и все равно придется обратиться в папин институт. А это папе наверняка будет неприятно. Поэтому лучше позвонить в Брюссель и сказать папе всю правду. Пусть посоветует, что делать».

Взял я справочник и начал искать номер телефона международной связи. Телефонистка пообещала соединить меня, но прошло уже полчаса — и ни звука. Потом наконец раздался звонок. Я к этому времени уже почти ревел! Я стал объяснять, что братишка сильно заболел, мы дома одни и мне нужно срочно поговорить с папой, уехавшим в Брюссель.

— Хорошо, — ответила телефонистка, — но позвони также доктору или кому-нибудь из родственников.

На это я ей сказал, что родственников у нас здесь нет, а болезнь брата неизвестная и только папа может сказать, что нам делать.

Ким на минутку поднялся с постели, и, когда я сказал, что, вероятно, ему придется лечь в больницу, он нисколько не удивился и даже как будто обрадовался. Он заковылял к своему письменному столу, а я стал собирать ему белье. Ким достал пенал, записную книжку и сунул их в чемоданчик. Выглядел братишка очень слабым, даже разговаривать не мог, и руки у него становились все непослушней.

Когда я сказал, что звоню папе, он кивнул, сразу немного оживился — обрадовался, видно. Потом снова уснул. Я же не находил себе места. Лицо Кима стало красным, а вокруг рта побелело. Телефон все молчал и молчал, я не мог даже выбежать из дома за доктором.

Но потом вдруг снова отозвался тот же женский голос с международной и сообщил, что соединяет меня с Брюсселем. Я закричал:

— Папа! Это ты, папа?

И услышал, как кто-то неустанно повторял в трубку:

— Whom do you call? Whom do you call?[2]

Я никак не ожидал, что у телефона будет кто-то чужой и к тому же заговорит по-английски. Я думал, что умею говорить по-английски, но произносил, заикаясь, вместо целых предложений только несколько слов, которые без конца повторял:

— My father… Congress… My brother is ill…[3]

И называл папино имя. В конце концов меня все же поняли и сказали:

— No present.[4]

И все. Что-то пискнуло в трубке. Я опустился на стул и горько заплакал. К счастью, в этот момент опять позвонила телефонистка. Она спросила, поговорил ли я с папой. Я сказал, что поговорить не удалось, папы не оказалось в гостинице, и попросил помочь найти папу. Она пообещала. И через некоторое время позвонила снова: папа будет в гостинице в середине дня и меня с ним соединят.

Я не мог придумать ничего лучшего, как пойти к пану Короусу. Оставаться одному с Кимом мне было невыносимо. Пан Короус сидел в виварии и ел сырки. Сначала он меня не понял, когда я начал, задыхаясь, говорить о случившемся. Но потом сразу вскочил, и мы помчались к нам домой. Он так летел, что я диву давался, — обычно пан Короус на второй-то этаж поднимается сто лет!

Когда он увидел Кима, то окаменел, но лишь на минуту. Затем схватил телефон, позвонил сначала в больницу, потом в «Скорую помощь», и через полчаса мы уже были в пути. Ким, пан Короус и я.

В больнице нас встретил доктор, папин знакомый. Пан Короус рассказал ему все, и я был очень доволен: в эту минуту я ничего не смог бы из себя выдавить. Доктор осмотрел Кима и заявил, что оставляет Кима в больнице. На брате была лишь короткая пижама, мне и в голову не пришло переодеть его. Но медсестра успокоила меня: ему выдадут больничную одежду. И повела Кима с собой по длинному мрачному коридору, облицованному кафелем.

— Ким! — Я чувствовал себя совершенно несчастным. — Ким!

Он обернулся и слабо улыбнулся — ему было трудно даже улыбаться. Такой маленький в этом длинном кафельном коридоре. И пошел дальше за сестрой, которая несла его вещи. Вскоре они исчезли в конце коридора.

Мне так хотелось крикнуть, когда он уходил: «Ким, не сердись! Это я виноват, это из-за меня ты попал в больницу, и кто знает, на сколько», но я не мог произнести ни слова. Потом я заплакал, а пан Короус продолжал твердить:

— Почему вы ничего не сказали? Нужно было сообщить о случившемся еще до папиного отъезда.

Я оправдывался тем, что до сегодняшнего утра не знал об укусе, только сегодня Ким признался в этом, только сегодня ему стало плохо.

И вот, наконец, меня соединили с папой. А я только и мог выдавить из себя, что Ким попал в больницу. Сначала папа вообще ничего не понял: какая больница? какая обезьяна? почему укусила? когда? А я мычал, что не знаю, не знаю и что Ким, возможно, заболел не от укуса, а в больницу его помог устроить пан Короус.

Папа рассердился на это мое «не знаю», закричал на меня, чтобы я вразумительней говорил. Тогда я стал твердить, что обезьяна укусила Кима еще до того, как у него в первый раз поднялась температура, но я тогда ничего не знал, Ким признался мне во всем только сегодня.

В конце концов папа приказал мне позвонить одному его знакомому доктору и объяснить все, а он прилетит завтра. И еще я должен попросить этого доктора поехать к Киму в больницу — осмотреть моего братишку.

Я и представить не мог, что папа будет так рассержен. Он все повторял, чтобы я нашел этого его знакомого любой ценой; если не застану его на работе — позвонить ему домой. Под конец голос папы как-то странно оборвался — наш разговор закончился. Я был совершенно убит.

На следующий день папа приехал. Он спокойно со мной разговаривал, пока все не выяснил. Но чем больше я выдавливал из себя, тем сердитее становилось его лицо.

— Так вы пошли в обезьяний питомник с Путиком? Он открыл клетку?

Я рассказал, как обезьяна цапнула меня за волосы, а Ким ее колотил, но о том, что она укусила Кима, я якобы не догадывался. Папа покачал головой:

— Почему ты ничего не сказал, когда мы думали, что у Кима грипп?

— Да мне и в голову это прийти не могло! К тому же Ким и сам мог сказать!

Потом папа спросил, чья это была затея — пойти в питомник, и, когда я вынужден был признаться, что моя, горестно вздохнул:

— Да мне, собственно, и не надо было спрашивать, Ким на такое не способен.

Папа ни на секунду не сомневался, что Ким не хотел меня выдавать, поэтому и промолчал об укусе. Но папа еще не знал всего, он еще не понял, как я труслив.

Потом папа уехал в больницу и вернулся с совершенно белым лицом. На меня он даже не взглянул. Говорил по телефону сначала с мамой, просил ее приехать как можно скорее. Однако ничего определенного он ей не сказал. Потом позвонил дедушке и с ним говорил довольно долго. Я слышал только: «Очень плохо, совсем не знаю, чем это кончится».

Я знаю, что с Кимом плохо. С того момента, как папа вернулся из больницы и принес с собой записную книжку Кима, он со мной совсем не разговаривает. Только дал мне деньги, чтобы днем я ходил обедать в кафе. Каждый раз я покупаю там что-нибудь к ужину, раскладываю на две тарелки и жду папу. А он иногда вечером не приходит, и колбаса или сыр так и остаются на тарелке. Иногда он сидит, держа перед собой книгу и делая вид, что читает. А сам уставится глазами в одну точку и, видно, думает совсем о другом. И так это длится уже третью неделю. Хоть бы мама скорее приехала! Я снова сбегал к пану Короусу:

— Скажите, ведь от этой болезни есть лекарство, правда?

Пан Короус в ответ объяснил, что у людей эта опасная болезнь протекает иначе, поэтому их надо лечить другими лекарствами, а таких лекарств пока нет. Впрочем, если бы опытную вакцину ввели Киму сразу, возможно, все обошлось бы.

Когда же я спрашиваю папу, поправляется ли Ким, он не отвечает. Пан Короус тоже пожимает плечами, и все. Был я несколько раз у самой больницы. Взрослые с улицы кричат что-то детям. В окнах множество детских голов, но Кима не видно. Я попробовал позвонить в больницу, в инфекционное отделение. Ответил какой-то женский голос, но стоило мне спросить о Киме, как мне сказали, что по телефону таких справок не дают.

Вот уже несколько дней я вообще не вижу папу. Может, у него новые опыты, а может, он просто не хочет меня видеть. Ребят из моего класса уже нет в Праге, да мне сейчас и не до них. Иногда я хожу на нашу полянку. Там уже скошена трава, жарко даже под деревьями. Представляю себе больного Кима. Вдруг он не сможет двигать руками или не будет ходить, как брат Яновского? Но и это ничего, лишь бы Ким был жив! А вдруг он уже умер, а нам не говорят?!

Однажды я читал в газете, в разделе происшествий, как в автомобильной катастрофе погиб ребенок. Говорят, отец ребенка, который в этой аварии совсем не был виноват, но вел машину, от потрясения умер.

А наша классная руководительница рассказывала, как какая-то ее одноклассница, еще когда они учились в школе, взяла отцовский служебный пистолет и, играя, стала целиться в маленькую сестричку. Дома говорили, что пистолет не заряжен, а там, оказывается, был патрон. И она застрелила сестренку.

— Представляете, — говорила наша классная руководительница, — как она мучилась потом всю жизнь?

Я поднял руку и сказал:

— Но ведь она не виновата! Как мог отец оставить пистолет заряженным? Девочка была уверена, что пистолет не заряжен.

Классная руководительница ответила:

— Да, разумеется, произошел несчастный случай, но тем не менее бедную женщину всю жизнь преследуют кошмары.

А с Кимом, конечно, даже не несчастный случай произошел. Это мне втемяшилось побывать в виварии с Путиком. И то, что Путик открыл клетку, тоже не случайность. Ведь перед этим я болтал об обезьяне, которая якобы сама открывала клетку, вот Путик и решил: подумаешь, какое дело, если одна из обезьян выбежит из клетки! И то, что папа не узнал об этом вовремя, тоже не случайность. Я же подозревал, что обезьяна укусила Кима, но боялся убедиться в этом. На самом деле было нетрудно обо всем догадаться. Так где же здесь цепь непредвиденных случайностей, как старался все представить папе пан Короус, выгораживая меня? Никакая не случайность, а только моя вина.

— Путик сам до такого не додумался бы, — сказал папа, выслушав меня. — В виварий он пришел впервые. А вас я туда водил, и вы знали, что обезьяны после прививок бывают злые. Поэтому ты на него не сваливай. И Ким наверняка отговаривал тебя.

Я доказывал папе, что ничего не знал об укусе и даже не догадывался, что такое могло произойти.

— Клянусь, я об этом не знал, — повторял я, но папа прочел записную книжку Кима и понял, что мой братишка думал об этом совсем по-другому.

Ким был почти уверен в том, что я заметил укус. Видимо, он ждал, что я сам скажу об этом папе. Он даже написал, что после «гриппа» болезнь у него проявится приблизительно недели через три. Ким мог это высчитать, он знал о болезни больше меня.

В конце концов папа понял, что об укусе я ничего не хотел знать из малодушия. Другой на моем месте не успокоился бы до тех пор, пока не разобрался бы во всем. Тем более что речь шла о здоровье брата. Я ведь не уставал твердить, что люблю его больше всех на свете.

Да, мне ясно, что я должен был делать. Надо было рассказать все папе, как только он вернулся из Словакии, а там будь что будет. Ким знал, что может произойти с ним, и все же на меня не пожаловался, промолчал, потому что обещал мне. А я все это время дрожал от страха, боясь получить нагоняй от папы.

А вот если бы обезьяна укусила меня? Да я сразу бы побежал к папе и все ему рассказал. Я боюсь любой болезни, даже насморка. Мне так и кажется: а вдруг я от него умру?

Папа был прав, когда говорил, что даже по отношению к самому себе я неискренен и хочу казаться лучше. Я всегда считал, что папа ко мне несправедлив: что плохого в моих выдумках? Но теперь я многое понял, и мне частенько приходят на память всякие истории.

Однажды, например, мы с братом рассказывали маме, как в Олешнице с дерева упало гнездо.

Было это как раз на том месте, где мы с Кимом мечтали строить дом. Сначала мы сидели вверху на дереве и наблюдали, как низко над землей летает и кричит зяблик, а потом прилетела вторая птичка и тоже начала летать и кричать.

— Знаешь, Ким, что произошло? — принялся я сочинять. — Самочка говорит самцу, что с детьми случилась беда. Куда они делись? А вдруг их какой-нибудь зверь сожрал?

— Почему ты решил, что они говорят именно об этом? — заволновался Ким.

— Я понимаю их язык, — ответил я. — Вот! Он говорит: «Ах ты глупая гусыня! Что же ты так плохо смотрела за птенцами? Плевать мне на все! Не буду я больше ловить мух, если ты тут без толку сидишь и не смотришь за детьми!»

Вот так я и болтал до тех пор, пока Ким не слез с дерева и не начал искать что-то в траве. Но в упавшем гнезде были не птенчики, а яички. Ким аккуратно поднял гнездо, залез на дерево и ловко прикрепил его на ветви. Мы ушли, зяблики вернулись в гнездо, и вскоре там появились птенчики.

Все это я рассказывал маме, она смеялась: вот это да, так понимать птичий язык!

А еще был случай с бельем. Отправились мы с Кимом в гладильню. Я и говорю:

— Ким! Охота тащить это белье?! Давай пустим корзину по лестнице, а внизу ее поймаем!

Так мы и сделали. Только корзина перевернулась, и белье немного запачкалось. Да еще у корзины отломился кусочек дна.

А маме я рассказал, что, когда мы несли белье, нас толкнул какой-то мальчик, вот мы и уронили корзину. Мама удивилась:

— Неужели при этом могло сломаться донышко?

Ким покраснел и сразу признался, как все было на самом деле, а мама потом долго сердилась на меня за ложь. Когда же она перестала сердиться, я спросил:

— Мама, почему ты не ругала меня, когда я рассказал тебе о зябликах, и рассердилась из-за белья?

Мама удивилась:

— Неужели ты не понимаешь? Ну что ж, скажу. С зябликами твои выдумки были безобидны. А с корзинкой белья ты не только солгал, но и пытался свалить свою вину на другого.

Такой же случай был у нас, когда мы жили у деда.

Однажды почтальон дал нам письмо для пана Зиберта, он живет неподалеку от дедушки. Я обещал занести письмо к пану Зиберту, но забыл, и дедушке вдруг попалось на глаза это письмо — оно целых три дня провалялось на окне.

Я сказал дедушке:

— Ничего особенного! Отнесу письмо в полдень, будто почтальон только сейчас его принес. Все равно дочь пана Зиберта пишет отцу только о погоде. Какая разница, когда он его получит?

— Ну нет, Мариян, так нельзя, — рассердился дедушка. — Ты забыл one дать письмо сразу, теперь живо отправляйся к пану Зиберту и не забудь извиниться.

Я упирался, но дедушка настаивал на своем. Он был непоколебим, хотя дед у нас удивительно добрый. В конце концов Ким решил пойти со мной и извиниться за меня. Правда, все оказалось так, как я и думал. Письмо в самом деле было от дочери, и пан Зиберт повторял: «Да ведь ничего не случилось, не беспокойтесь!» И дал нам с собой целую плетенку груш.

Дедушка после говорил:

— Я бы вам дал пару подзатыльников, а не груш, безобразники!

С папой у меня тоже была история. Я увидел, как Ким, помогая папе, уронил на пол стеклышко с кровью морской свинки или кого-то еще. Папа расстроился:

— Жаль, одним результатом будет меньше.

Кима это очень огорчило, и он все время повторял, что стеклышко нечаянно выскользнуло из рук.

Я увидел, как они оба огорчены, и предложил:

— Да напишите там то, что получится в большинстве опытов, и дело с концом!

Что тут было! Папа ужасно разозлился! Как только могла прийти в голову такая мысль?! Ведь это было бы грубой фальсификацией результатов опытов!

— Ну и что? Подумаешь, на одно стеклышко меньше, — не унимался я. — Думаешь, об этом кто-нибудь узнает?

— Нет, не узнает, и дело не в этом, — ответил папа. — Вот ты покупаешь кусок колбасы и сразу видишь, правильно ли тебе ее взвесили. Или возьмем какую-нибудь деталь к машине. Ее проверяют на контроле. Но в моей работе меня никто не контролирует. Люди верят, что я результаты опытов не подтасовываю.

А еще он сказал, что даже одно-единственное стеклышко может повлиять на окончательный результат. И тогда можно повредить людям, которым будут делать прививки. Если бы такое случилось, папе пришлось бы расстаться со своей работой навсегда, ему перестали бы верить. А раз у меня такие взгляды, то мне лучше никогда не заниматься научной работой, она требует от исследователя в первую очередь честности и точности.

— А ты говорил, что для научной работы прежде всего нужно шестое чувство! — заметил я.

— Да, говорил, — ответил папа, — но не оно главное. Шестое чувство необходимо, но еще важней иметь огромное терпение. У тебя, Мариян, его, к сожалению, совсем нет.

Папа меня просто изничтожил. Впрочем, это бывало и раньше.

Дальше все было так. Пришла телеграмма от мамы: она уже в пути и будет дома послезавтра. Я знал, что телеграмма пришла, но папа мне не сказал, что в ней. Он прочитал ее у меня на глазах и не проронил ни слова. Это было вечером. Потом он взял телеграмму с кухонного стола и унес к себе в комнату.

Сегодня утром папа ушел рано, я его даже не видел. Встав, я сразу же пошел к нему в кабинет и начал искать эту телеграмму. Долго не мог найти, но потом приподнял какую-то книгу на столе — папа, вероятно, читал ее вечером — и увидел.

Разумеется, я несказанно обрадовался. Но тут же на меня напал страх. Мама приедет, и что потом? А если Ким не вернется?! Сможет мама когда-нибудь опять полюбить меня? Она приедет, а квартира пустая. Папа совсем не бывает дома.

Когда вчера вечером он направился к себе в комнату, я спросил:

— Папа, а когда приедет мама? Я что-нибудь приготовлю для нее.

Он взглянул на меня и с минуту рассматривал, словно видел впервые, а глаза у него холодные, чужие. Я даже испугался, и сердце билось, как птичка в клетке. Когда папа закрыл за собой дверь, я бросился на диван, молотил по нему кулаками и плакал:

— Зачем ты меня так мучаешь? Убегу, лучше убегу из дома! Разве я хотел, чтобы Ким заболел?

Но потом я успокоился, и мне стало очень стыдно. Я сказал себе: «Приберу-ка лучше квартиру и маме что-нибудь приготовлю. Она вернется уставшая, какие уж тут домашние дела!»

Я никак не мог собрать пылесос — это всегда делал Ким. Но потом у меня все получилось, и я пропылесосил ковер. Заодно и пыль вытер. Пока управлялся с пылесосом, я чувствовал себя хорошо, но едва начал вытирать пыль со стола Кима, чуть не расплакался.

У него всегда все аккуратно сложено. Стопкой лежали тетради, которые нам раздали в последний день в школе, и табель успеваемости. У Кима четверки только по пению и по чешскому языку: он все сочинения писал телеграфно-короткими фразами. А остальные — пятерки. Это, конечно, порадует маму.

На подносике лежали цветные карандаши, они всегда остро заточены. Ким больше всего любил затачивать их перочинным ножом, он его прихватил с собой даже в больницу. Смотрю я на его стол, и не могу удержаться от слез. Вещи Кима вызывали у меня двойное чувство. С одной стороны, мне хотелось убежать от этого стола, а с другой, меня тянуло открывать ящички и заглядывать в них.

В первом ящичке лежало множество маленьких коробочек, которые Ким собирал. В одной коробочке, побольше, были конопляные семечки для попугайчиков. В другой — несколько лесных орехов, оставшихся с рождества, в третьей — шоколадная фигурка с елки. Вспомнил я, как мы всегда делили оставшиеся после елки сладости и я свои всякий раз тотчас же съедал. А Ким нет. Он прятал их и время от времени вынимал какую-нибудь из фигурок — рыбу, или зайчика, или шоколадную букашку — и давал сначала откусить мне шоколадную головку и только потом остальное съедал сам. А если я смотрел на него умоляющими глазами, то угощал еще. Я своими фигурками никогда не делился, а братишка со мной — даже крохами.

В другом ящичке лежала бумага. С одной стороны листки были исписаны. Это папа давал Киму испорченные страницы, когда печатал свои статьи. Ким разрезал эти листки пополам и делал из них черновики для домашних заданий. Некоторые он уже исписал, многое на них зачеркнуто, но на одном листке я прочитал: «Мой папа». Может, это школьное сочинение?

«Мой папа — научный работник. Он исследует на животных разные заболевания, чтобы найти способ их лечения. Ему приходится работать и вечерами, и по воскресеньям. Хотя животные болеют и при этом мучаются (это было зачеркнуто и сверху написано: „Хотя животным больно, когда им делают прививки“), но без этого нельзя открыть способ лечения болезни у людей». И все. Больше ничего не было написано.

Еще я нашел тетрадочку с нашими расходами. Я туда ничего не вписывал с тех пор, как Ким попал в больницу. Не могу заставить себя писать. А Ким записывал все, даже самые мелочи: например, две булочки и один рогалик — 85 геллеров. На каждой странице подведен итог. На предпоследней странице у него что-то все время не сходилось: сначала там было 46 крон 80 геллеров, потом 80 переделано на 65, а потом все это было перечеркнуто и вновь написано 80 геллеров. Как будто так уж важны эти несколько геллеров! Потом из этой суммы он вычел 6 крон за сданные бутылки из-под лимонада. Мне бы и в голову это не пришло! Вычитать из общей суммы 6 крон!

У последнего подсчета была приколота квитанция из химчистки, и над ней надпись: «Мариян! Квитанция от маминого светлого пальто. Не забудь его получить». Слова эти были написаны карандашом, большими буквами, которые плясали по странице, и я понял, что Ким выводил эти каракули, когда собирался в больницу. Почерк такой, словно рука была совсем непослушной.

Вот этот маленький листочек из химчистки больше всего задел меня за живое. Я опустил руки и уже ничего не видел перед собой, да и не желал видеть, хотелось только плакать да плакать.

Зазвонил телефон. Я тотчас схватил карандаш. Когда звонят маме или папе, мы должны записывать, кто звонит, номер телефона и что передать.

Я снял трубку. Долго ничего не было слышно, только какой-то треск и шум. Я кричу:

— Алло, алло!

Может, мама звонит с дороги и ее плохо слышно? Но вдруг в трубке отозвалось нечто писклявое, смешное и такое совершенно невероятное, что у меня затряслись колени, и я опустился на ковер. Я изо всех сил прижимаю трубку к уху. Держу ее, и смеюсь, и слышу дорогие слова:

— У моего брата — мировой бр-а-а-ат.

Смеюсь, а говорить не могу, только слушаю этот удивительный голосок Кима, прекраснее которого нет ничего на свете!

— Ты дома? — спрашивает мой братишка. — Мне строго-настрого запретили тебе звонить. Это тебе наказание! Понимаешь? Я уже почти здоров! Сегодня вернусь домой, но придется еще немного полежать в постели.

— Ким, я так рад! Так счастлив! — кричу я, а Ким мне в ответ: он не глухой, слышит, только долго разговаривать не может, потому что потихоньку пробрался в комнату дежурных сестер, и если кто-нибудь придет, то…

Я услышал щелчок, и в трубке зазвучали короткие сигналы. Мне стало ясно: кто-то вошел в комнату и Ким моментально положил трубку. Теперь, наверное, выдумывает, как он оказался в комнате, где, кроме сестер, никто не имеет права быть.

Трижды перекувырнувшись на ковре, сделав стойку, я побежал покупать всякие продукты, и в первую очередь шоколадные конфеты. Ким их любит больше всего! Потом я включил радио, прыгал под музыку, как козленок, и постепенно привыкал к мысли, что все обошлось. Но главное теперь — не показать папе и виду, что я это знаю, а то еще Киму достанется!

Папа пришел домой днем. Я боялся, что он поедет за Кимом прямо с работы и тогда я не смогу ему даже сказать, что я понял все свои ошибки и прошу его больше на меня не сердиться.

Папа вошел в гостиную, остановился и опять без единого слова уставился на меня. А я смотрю на него и едва сдерживаюсь, чтобы не только не захохотать от радости, а даже не улыбнуться. Это я умею, недаром обо мне говорят, что хоть сейчас могу играть в театре.

Но у папы глаза вдруг сделались удивленными и — веселыми. И он сказал:

— Этот негодник все-таки позвонил тебе?!

А я подумал: «Значит, уже можно смеяться!» Но вместо этого вдруг заплакал, как маленький, а потом уж ревел так, что никак не мог остановиться.

Папа подошел ко мне, обнял за плечи и говорит:

— Когда ты перестанешь быть маленьким, Мариян? — Он смотрел на меня ласково, потом вынул большой клетчатый носовой платок и протянул его мне: — Вытирай нос — и поедем за Кимом!