Сражения за то, чтобы стяжать поместья как можно больше числом и землею, тоже имели

своих героев. Одним из них в нашем уезде был грек, я путаю всегда его фамилию, что-то с

...опулос на конце.

   Он поселился здесь совсем ещё молодым человеком. Трудолюбивый и не знающий устали,

богатый, на редкость смышлёный и необычайно смелый, он мало-помалу перешёл от аренды к

собственности, нажил в согласии с законом имение свыше ста тысяч погонов[8] в сердце

Олтении, земли мягкой, чёрной и жирной, как икра. Шею поместья украшало ожерелье озёр и

реки, кишевшие рыбой, затылок обвивала широкая лента лесов белой акации, преграждавших

путь нашествию дюн со стороны Дуная, плечи его были расшиты виноградом — гордостью

этих мест, посаженным по руслам пересохших рек, которые были куплены вместе с деревнями

и всем прочим, стан стягивал пояс пастбищ, на котором откармливалось несметное множество

отменных коров. Райский край! Людей не пугали богатства грека, и никто на него не сердился.

Напротив, все смотрели на его дела как на увлекательное состязание, помещику аплодировали,

ценили его смелость, благословляли победы, хвалили за доблесть, ожидая при этом, когда он

свернёт себе шею. Но грек знал, что он делает. Его жадность не преступала рамки закона. Он

не грабил, не лгал, не обманывал. Он бил честно. Его противники другие землевладельцы, из

чьих рук он вырывал поместья, признавали, что он брал их по праву: неоплаченные долги,

опротестованные векселя, аукционы, банкротства, нерадивые наследники... и многие другие

обстоятельства, благоприятствовавшие яростному вояке в его борьбе за богатство; но

карточные выигрыши — ни в коем разе.

   В атаках столь славных битв за добро ни он сам, ни окружающие не заметили, как ему

стукнуло семьдесят. Для себя и для людей он оставался всё тем же; рослым, сухощавым, но

крепким, красивая голова с вьющимися чёрными волосами, высокий лоб над карими глазами,

властная линия носа, шелковистые усы, под которыми улыбался тонкий рот и смеялись

сохранившиеся в целости зубы; и всё лицо обрамляла могучая подкова бороды...

   Он был так занят, что и не помышлял о женитьбе. По большей части жил он в деревне, в доме,

похожем на замок, и оттуда правил своей империей: вначале пешком или верхом в

сопровождении управляющих, потом в двухколесном экипаже, позднее в жёлтом кабриолете и,

наконец, в пролётке с мягкими венскими рессорами. Хозяйство его обычно вела любовница,

иной раз хорошенькая жёнушка какого-нибудь управляющего, которую он вскоре заменял

другой, иногда просто служанка, тщательно отобранная, которая в свою очередь уступала

место очаровательной официантке или барыньке, взятой вместе с новым куском поместья.

   Как-то раз приютил он певичку из кафешантана. Этой удалось продержаться подольше, почти

два года. Он избавился от неё с трудом благодаря другу, бедному адвокату, который за

несколько тысяч лей подрядился свести её с ума и бежать вместе с ней к черту на рога.

   С тех пор он поумнел и держался всегда ступенькой ниже: то были экономки, горничные,

служанки, кастелянши, самое большее — белошвейки из города, которые сменялись у него

каждые два-три месяца, обновив и приведя в порядок его бельё. Долгое время, в разгар борьбы

за землю, он редко ездил в город, где был у него большой дом, разве что ради процессов в

трибунал — из-за купчих, политических собраний или выборов. Тогда открывался его дом,

устраивались приемы и давалось несколько великолепных обедов для властей, префекта,

городского головы, высших должностных лиц, парламентариев и других сановников, а

также друзей, оказавших услуги в покупке имений, и адвокатов-кутил.

   За обедом прислуживала его очередная экономка, привезённая из деревни. И это не случайно;

никто его не осуждал, никто не был задет. Все протискивались к нему, обнимали его,

досаждали ему и воздавали ему почести. И какое им было дело до маленькой невидимой тени

— любовницы, раз герой был так велик: верных сто тысяч погонов земли, а то и более.

   Потом он хотя и не насытился, но поизрасходовался и потому не мог уже прикупать землю,

и стал наезжать в город, в особенности зимой, когда там гастролировали театральные труппы или

какой-нибудь цирк. Делал он это не столько из любви к искусству, сколько для того, чтобы

выбрать себе актрису, которую фрахтовал на сезон: он запирал её в имении, где она жила до

весны, когда начинались работы, тут он её отпускал и брал другую, посвежее, на следующую

зиму; с актрисами затруднений не было — этим перелётным птичкам он делал крылья из

банкнот, и они радостно улетали в освещённый и роскошный Бухарест, сытые по горло скукой

в имении и непролазной деревенской грязью.

   Город, в восторге от его мужских подвигов, галдел

— Нет, вы видели — вот чертов грек! Совсем не стареет!

— Молодец! Так и нужно жить. Не как мы — под каблуком у жён...

— Всё ещё держится ...опулос!

   Что же ему не держаться: еда хорошая, воздух свежий, деревенский, движение, размеренная

жизнь, прогулки, охота, развлечения... (Примерно так они представляли себе жизнь

деятельного помещика, которому досаждают заботы с утра до ночи.

— Эта у него пятнадцатая...— подсчитал кто-то.

— Оставь он всех их при себе, был бы у него целый гарем.

— Ну и здоров же он! В его-то возрасте... Ведь ему за семьдесят, и всё ещё не угомонится.

— Что ты хочешь! Седина в бороду — бес в ребро...

   И другие похвалы, ещё покрепче и пооткровеннее.

   А ...опулос был всё так же статен, моложав и силен, старела только его метрика, которую он,

впрочем, давно выбросил. Он же был по-прежнему неутомим: вставал на заре и был в

движении постоянном — пешком, верхом или в пролетке; он отдавал поручения, покупал,

продавал, жил то в поместье, то в городе; менял любовниц. Пока в один прекрасный день

не попался.

   Как раз посредине его владений чудом уцелело именьице — грек называл его осколком.

Именьице принадлежало одному обедневшему помещику, который ни под каким видом не

соглашался продать его. Хотя они и были друзья с господином Михаем и ...опулос многие годы

обхаживал помещика, всё же ни деньгами, ни обманом не удалось ему выманить старика из его

гнезда.

— Господин Михай, может, поладим? У меня два дома в Бухаресте, один из них настоящий

дворец с парком, как Чишмиджиу[9]. Я отдаю их тебе; и ещё сверх того пятьдесят тысяч лей.

   Глуховатый боярин вместо ответа брал протянутую для сделки руку, тряс её на прощание и

говорил своим тихим голосом: «До свидания, до свидания», и при этом церемонно кланялся.

   И так сотни раз ...опулос ел у него варенье и пил холодную воду[10] на святого ли архангела

Михаила и на Гавриила или на пасху, рождество, во время сева, жатвы, молотьбы или пахоты.

Ибо ...опулос, проезжая свои владения из конца в конец, непременно заглядывал к боярину, чье

поместьице было по дороге. Тот встречал его всякий раз своей обычной упрямой улыбкой,

приглашал на террасу, а если было лето, Анджелика, дочь господина Михая, за которой

следовала горничная с подносом, угощала его традиционным абрикосовым вареньем и кофе со

сливками.

   Грек появился, когда девочка — ей исполнилось всего пять лет — потеряла мать. Он был такой

высокий, что почти не видел её — она копошилась где-то внизу, у ног. Потом незаметно

девочка выросла, была послана в пансион в Бухарест, стала барышней и принимала его каждое

лето, когда приезжала на каникулы, а следом за нею шла всё та же горничная с тем же

подносом. Гость смотрел на неё и не видел ни того, как она растёт, ни как становятся длиннее

её платья, ни как округляются её груди. Со своего высокого стула он лишь оглядывал

именьице, окружавшее усадьбу со службами.

   И вот однажды, в середине июля, господина Михая прямо на току разбил удар. Сразу побежали

к ...опулосу. Он нашёл в доме полный кавардак и бедную Анджелику, беспомощную, в руках

управляющих, ростовщиков. Он энергично вмешался, взял на себя все хлопоты по хозяйству,

устроил господину Михаю пышные похороны, приласкал девушку, ободрил её... и занялся

делами наследства. Кроме неё, других наследников не было. Поместье, опустошённое долгами,

что зуб с дуплом. Кредиторы налетели словно волки. Анджелика испугалась, заплакала... и

отдалась в руки своего избавителя ...опулоса. Тот, как честный человек, позвал должностных

лиц, дабы они ввели её в права наследства, и принялся разбираться в делах. Прежде всего он

преградил путь своре кредиторов, тащивших векселя и заложные письма, проверил вместе с

Анджеликой её ценные бумаги. Он предотвратил наложение секвестра на урожай, скот и службы

и противостоял ненасытным банкам. Но не было никакой возможности покрыть долги, и именьице

должно было пойти с молотка. Это был единственный выход. Тут уж ...опулос вырвался на простор,

он прямо грыз удила и в этих бегах оставил далеко позади всех участников, купив поместье с

барышней Анджеликой в придачу.

   Ибо что было делать девушке? Куда идти? Она осталась в усадьбе, но у неё не было никакой

поддержки, кроме ...опулоса, которого она знала с детства и благородную душу и твёрдую руку

которого почувствовала в достаточной мере.

   А как было поступить ...опулосу? Выбросить её на улицу? Сделать любовницей? Он был честный

человек, и он на ней женился.

   До тех пор люди не только одобряли его холостяцкую жизнь с бесчисленными любовницами, но

и восхищались и прославляли его за это. Но тут, как только он женился, все недовольно надули

губы и даже стали над ним издеваться. Люди отказались верить в те достоинства, которыми

сами же до тех пор его наделяли. Они уже не видели, что он всё так же прям, высок и статен,

по-прежнему крепок и полон мужества, как и до женитьбы; они почитали его хуже кастрата, что

ходит по городским ярмаркам с подносом, полным пряников.

   И пошли сплетни.

— Слышал, старикашка-то как расхорохорился!

— Человеку за семьдесят, и не стыдно над девочкой-то издеваться!

— Что ты хочешь, покуролесил в своё время, и хватит! А теперь вырастут у него рога.

— Он ведь в отцы ей годится, отказал бы ей именьице в приданое да выдал бы её замуж за

подходящего молодого человека.

   И другие оскорбления, какие говорят по этому случаю.

   Но аппетит приходит во время еды, а любовь жены — в постели. Грек, как все восточные

люди, был неотразим. И скоро признательность Анджелики перешла в любовь.

   ...опулос знал своё дело. Не прошло и года, как жена родила ему девочку.

   В городе и в деревнях его поместья — большая тревога, возмущение, сплетни, пена у рта.

   Особенно негодуют женщины.

— Ну не говорила ли я тебе?! Она прижила ребёнка с управляющим. У ребёнка глаза точь-

в-точь, как у того, голубые. (Голубые глаза были у Анджелики, но клеветники не хотели этого

видеть.)

   Всё это жужжали в уши и ...опулосу, и он огорчался, расстраивалась и его жена. Но в конце

концов всё обошлось. Только управляющего взяли да выгнали — так, ни с того ни с сего.

   Грек, чтобы развлечь жену и чтобы лучше было дочурке, переехал в город. С одобрения жены он

открыл двери дома и стал устраивать каждую неделю пышные приёмы. Цвет города во главе с

важными чиновниками заполнял его салоны. Грек воображал, что, выставляя свою жизнь

напоказ всему городу, обезопасил себя от любых подозрений, до некоторой степени

простительных, пока он оставался в глуши, в деревне.

   И он опять взялся за свое: не прошло и полутора лет — маленькую Фульгулицу не успели

отлучить от груди,— как жена родила ему ещё девочку. Имя ей дали чисто греческое —

Ламбра, Ламбрица. Ярость горожан теперь просто клокотала.

— Подумайте, привёз её как раз куда надо, — говорили о госпоже Анджелике, — в город, где

стадами ходят мужчины.

— Он что, ослеп?! Не видит, как мужчины точно мухи липнут к его жене? В особенности

старший инженер.

— Какой старший инженер? Она прижила её с прокурором: у девочки чёрные глаза, ну

точь-в-точь он! (Чёрные глаза были и у ...опулоса.)

   И теперь уже не жужжанье, а страшное гудение у самых ушей, набатный колокол — всё что

хотите.

   ...опулос и его жена страдали, скрежетали зубами, но молчали — они были воспитанные люди.

И снова всё прошло как град, не причинив особых убытков... На этом выиграл только

прокурор, которого перевели повышением в Бухарест: на самом деле, греку, великому

специалисту по выборам, депутату коллегии, стоило только замолвить слово там, наверху, и

чиновник взлетел выше.

   В это время стараниями префекта в город был введен кавалерийский полк, чтобы оживить

жизнь и экономику. Улицы пестрели красными мундирами и золотыми эполетами. Сабли

звенели о мостовую, задиристые шпоры цеплялись за платья и сердца вышедших на прогулку.

В городском саду — приводящие в трепет вспышки фанфар...

   Балы, адюльтеры, разводы, женитьбы, попытки самоубийств, бегства из дому...

   В этом вихре супруга ...опулоса родила ещё одну девочку, третью по счёту. Грек снова не

разрешил дать ей вульгарное имя — какая-нибудь Иоана или там Мария, но окрестил её

Дианой. Диана — как богиня его предков.

   И на сей раз раздался оглушительный вой оскорбленной морали общества.

— Послушай, дорогая... И этот слепец не видит!

— Что ему видеть, ма шер... Он искупает свои грехи!

— Так не пойдет! Следовало бы больше не переступать его порога.

— Как же, оторвешь этих голодающих от грековой еды и питья!

— А последнюю она от кого прижила?

— Ты что же, не знаешь?! От лейтенанта, который каждое утро проходил мимо их ворот.

У ребёнка его карие глаза.

   На самом деле никто не знал, какие глаза у офицера, а у девочки цвет их ещё не

определился.

   Лейтенант ежедневно направлялся в казарму, путь его проходил мимо их дома. За ним

постоянно следовал ординарец.

   Город и деревни шумели, а души ...опулоса и госпожи Анджелики были повержены в смятение.

Они закрыли двери дома; больше там никого не принимали.

   Госпожа Анджелика уже никуда не выходила. Она похоронила себя дома, посвятив детям. Грек

в ярости перевернул вверх дном столицу и добился того, что кавалерийский полк перевели к

чёртовой бабушке. Это дало новую пищу сплетням.

— Он поступает точно так, как еврей с диваном... — говорили одни.

— Если б она не была виновата, какое ему было бы дело, он держал бы высоко голову,—

уверяли другие.

   И долгое время пересуды висели в воздухе, точно удушливая пыль, поднятая на дороге

колесами несущейся телеги. Потом, постепенно просеявшись, пыль опустилась на

семейство ...опулосов.

   И вот бедняга подумал: чтобы избавить жену от гонений, надо спрятать её от мира. Он отвёз её

летом вначале на море, потом, в сезон, отправил её на воды, куда и сам наведывался. Осенью

он поселил её в горах, в Синае, и, разумеется, всегда и везде её сопровождали три дочки и няня.

Покончив с полевыми работами, он выхлопотал паспорт, и все они поехали в Брашов, откуда

вернулись только к рождеству.

   Более чем на пять месяцев вырвались они из когтей зверя...

   Прошло немного времени после возвращения, и госпожа Анджелика поняла, что снова

беременна. И на седьмой год замужества родила ...опулосу четвертую девочку; окрестили её

тоже греческим именем — Афродита.

   Поднялся адский вой: пена, слюна, ярость, пересуды. Тем более что теперь дом был заперт

наглухо, никого уже не принимали.

— А эту с каким чёртом она, прости господи, прижила?

— Эх! Мало ли вертопрахов и хлыщей бродит по белу свету. И ведь именно ими кишат воды.

Люди достойные сидят дома и делают себе ванны из орехового листа и серы.

— Ты прав... Конечно, с каким-нибудь фатом...

— Каким, дорогуша, фатом!

— Повитуха говорит, что девочка курносая, с золотистыми волосами и кричит басом.

— Ух ты, всё ясно: это он! Так вот почему его не видать было этой осенью, все говорили ещё, что

он в отпуске.

— Кто, дорогуша?

— Как это кто? Ты не знаешь? Да молодой поп из собора... Как его... Этот курносый, белокурый и

басовитый...

— Поп Андроне? Который, как запоёт, кажется, бык мычит, даже стены дрожат?

— Да, он самый... Только его грек и принимает по первым числам[11], зовёт на крестины. Он их

исповедовал и причащал... Она от него без ума.

— Поп, поп, а такой верзила, что ему и трёх женщин зараз не хватит! А попадья-то выдра, он на

неё и не смотрит...

   ...опулос почувствовал, что оплёван с ног до головы. Отчаявшись, он оставил попа в покое и

договорился с женой не иметь больше детей. Тем более что все рождались девочки, а у

докторов уже были безопасные средства предохранения.

   Они терпеливо выдержали лавину непристойностей и проклятий.

   Но сплетники не унимались. Косые взгляды всего города провожали их, когда он с женой и

детьми проезжал на пролетке. Их только что не били камнями. Окружавшая грека злоба

отравляла ему жизнь... Он потерял душевный покой. Он чувствовал, что его разрядили, как

разряжают лейденскую банку, когда дотронутся до неё пальцем. А здесь это были не пальцы, а

грязные руки, нечистые рты. Всё пошло у него вверх дном; засуха сожгла посевы, град побил

виноградники, амбары пылали, скот подыхал... Больше того, чувствуя его внутреннюю

слабость, которая всем бросалась в глаза, в его поместье восстали крестьяне; управляющие

потешались над ним, слуги смотрели дерзко, принуждая его опустить взгляд.

   В общем, настоящее бедствие. Ждать было нечего. Когда меньшей девочке, Афродите,

исполнилось восемь месяцев, он решился. Он втайне договорился с господином Сотиром,

хозяином самого большого кафе (впрочем, единственного) на проспекте, как раз в центре

города, что на полдня арендует длинную и широкую, как комната, витрину, выходящую на

улицу, где нежились пирожные, украшенные мухами. Вечером девятого мая шторы, как

гноящиеся веки, опустились на высокие окна.

— Сотир готовит свою витрину к завтрашнему дню,— говорили люди.— Обновляет пирожные,

которые кисли здесь вот уж больше двух недель. Сам увидел, что в них развелись черви.

   И город с любопытством ожидал новой витрины.

   На другой день было Десятое мая[12]. С раннего утра в пыльный и мрачный городок из пышной

равнины проникла весна со своей командой мастеров-декораторов; она засыпала дворы

липовым цветом и гроздьями белой акации, закрыла пустыри праздничным бурьяном,

окаймила вырвавшейся из-под мостовой травою улицы, по которым не проезжали пролётки. И

раскрасила своим великолепием скудость города, поднявшего трёхцветные линялые флаги —

один на примарии, другой на префектуре.

   Но какое всё это могло иметь значение, когда в небе над всем городом солнце развернуло на

лазури своё гигантское знамя света?

   И начался парад: толпы людей на улицах, шествие школьников, знати, пожарников, делегатов

от села — крестьян с трёхцветными лентами на кечулах, поток людей на главной улице...

   И вдруг в самый разгар патриотического энтузиазма, потихоньку-полегоньку, как занавес

алтаря, штора витрины в кафе Сотира в самом центре городка раздвинулась и внутри, за

вымытым окном, как в панораме, показались на креслах ...опулос в середине, а по бокам — по

две девочки, всего пять человек.

   Мадам ...опулос была оставлена дома.

   Остолбенение... открытые рты... шум, расходящийся кругами волн, как от камня, брошенного в

пруд.

   Люди позабыли про парад и шествие. Школьники смешали колонны, пожарные расстроили

ряды, горожане покинули священнодействие — все толпились, давились, толкались, чтобы

увидеть... Что? Господина ...опулоса и четырёх его дочерей — Фульгулицу, Диану, Ламбрицу и

маленькую Афродиту, хорошо всем известных, которые развалились в пяти креслах, одетые в

самые дорогие, праздничные платья... А кода присмотрелись, увидели — у всех пятерых правая

нога необутая, совершенно голая.

   Сперва не поняли. Решили, что ...опулос сошёл с ума.

   О чём другом можно было подумать? Старый сифилитик, импотент, развратник,

предававшийся скрытым порокам... Этого и следовало ожидать.

   Но человек на витрине, не переставая, жестикулировал и кричал, всё время показывая на

пальцы своей голой ноги — Он шевелил ими, то и дело их растопыривал,— и на ноги своих

дочерей, которые проделывали то же самое... И при этом громким голосом отец считал пальцы

— без роздыху, без передышки, каждой группе зевак: один, два, три, четыре, пять, шесть. У

него на правой ноге было шесть. Потом у дочерей — один, два, три, четыре, пять, шесть... Черт

возьми! У детей тоже было по шесть, и тоже на правой ноге; он считал их громовым голосом во

всеуслышание и на виду у всего городка и всего уезда, собравшихся на праздник Десятого

мая, который превратился в триумф ног семейства ...опулос. А люди не могли на них наглядеться.

Злые языки онемели.

   Чтобы примарю, префекту и знати можно было добраться до витрины, потребовалось

вмешательство полиции, эвакуировавшей часть улицы. Потом опять толкучка точно в комедии,

давка, потасовки и обмороки, пока снова не вмешалась полиция, чтобы навести порядок и

заставить толпу двигаться в одном направлении, как обычно проходят перед королевской

трибуной, дабы увидеть воочию доказанное отцовство ...опулоса, который не уставал

демонстрировать его каждому по очереди. Между тем Афродита несколько раз намочила

пеленки, ревела, и нянька из кофейни поднялась переменить их, успокоила её соской и осталась

в витрине, чтобы раскрыть её и показать её шесть пальчиков, похожих на розовых червячков.

   Никогда ещё у господина Сотира не было такой бойкой торговли, как утром того памятного

дня Десятого мая. Посетители штурмом брали кафе, были съедены все пирожные, но люди

продолжали толкаться, чтобы увидеть представление хотя бы сзади.

   Толпа, жадная до зрелищ, не хотела расходиться, блокировала улицу и не двинулась с места до

ночи.

   Но ...опулос дал приказание, и шторы закрыли витрину.

   И снова нужна была полиция, чтобы дать ему возможность пройти сквозь исполненную

энтузиазма толпу; он двигался к дому торжественно вместе с четырьмя дочерьми. Настоящая

праздничная процессия в честь Десятого мая была потом перед его домом.

   ...опулос с женой и отпрысками вынужден был выйти на балкон.

   Ведь иначе, боже избави, мог произойти мятеж... Попробуй свяжись с толпою!

Трудно припомнить, когда ещё Дунай, вздувшийся от дождей и ледохода, разливался так

неудержимо, как в ту весну. Река была сплошной грядой накатывающихся холмов, которые

обрушивались на берега сумасшедшими потоками, они толкались, давились в брюхах затонов,

плясали по глади степи, во всех ручьях и рукавах, раздираемых остервенелыми водами.

   Они принесли с собой множество рыб всех сортов и величин — от карпов и сомов, размером с

телёнка, до плотвы не больше букашки. Их било о льдины, оглушало илом, вертело в

водоворотах, бросало волнами, и они в поисках пристанища у берегов неслись как попало по

воле вод во всех затонах, озерах, окрестных заводях и рукавах.

   Пора рыбной ловли никак не наступала. О Дунае и говорить нечего. Но даже и в затонах,

постоянно содрогавшихся от напора вод, нельзя было закинуть сеть или невод: они

превращались в лохмотья. Рыбы мрачно держались в глубине, у дна, в тине и в ямах. Воду

заволакивали пищащие стаи чаек, понапрасну надеясь поживиться у бесплодных волы. Сонмы

бесприютных уток, толпы согнанных с мест лысух, отчаявшиеся гуси, несчастные дрофы,

растерявшиеся цапли, недовольные пеликаны, надутые бакланы метались повсюду в поисках

укромного места, где бы можно было высидеть птенцов. Все — люди и звери — ждали,

созерцая этот разгул вод.

   Наконец к середине апреля Дунай угомонился. Погруженная дотоле в пучину дельта вышла из

хаоса. С сел, напоминавших крепости, осаждённые ордами вод, была снята осада. Пустыня

затонов стала оживляться. Из лиманов, из-за поворотов выплыли барки, направляясь к местам

рыбной ловли.

   И в большой заводи Назыу тоже объявились люди. Рыбаки с бригадиром во главе на барках

поплыли из деревни в направлении Дуная. Конец заводи соединялся с рекой гирлом, рукавом,

длиной в несколько километров, но узким — всего каких-нибудь десять саженей шириной. Это

Почовелиштя, старое русло, местами очень глубокое. Через этот рукав наводнение заносит в

затон сонм рыб. И через него же они ускользают назад, когда Дунай, опадая, отсасывает свои

воды.

   И вот когда рыба возвращается, рыбаки должны перерезать ей путь, чтоб она не скрылась в

реке, куда зовут её неумолимые законы природы. Первыми чувствуют подходящий миг сомы...

Они подают сигнал и отправляются в путь, увлекая карпов и других дунайских рыб в эту

фантастическую миграцию. Рыбаки узнают об этом по стародавним приметам и не дают рыбам

воли. Они задолго в подходящем месте устраивают запруду и там, расставив садки, караулят

рыбу.

   Как и каждую весну, жители Почовелиштя проникли в рукав и прошли его больше чем

наполовину. В одном месте гирло сужается, но тут же вода прорывает русло глубже и шире,

образуя бурлящий водоворот, а потом, сдавленная с двух сторон, изливается в омут, в заросшее

тиной озеро, через которое течет дальше. Здесь знаменитый брод, где ловят рыбу, и запруда

Почовелиштя. Два ряда столбов, вбитые друг напротив друга поперёк рукава, преграждают путь

воде. Один ряд со стороны омута, другой обращён к Дунаю. Между ними — тинистая яма

омута.

   Чёрные сваи, выглядывающие из воды наподобие мачт,— скелет запруды,— стоят там

незыблемо десятки лет. Только изгородь, их соединяющую, каждую весну привозят из деревни.

   Люди вытащили здесь лодки на берег, чтобы разгрузить материал для запруды. Бригадир

мелькал то тут, то там, отдавая приказания шиворот-навыворот; эдакий тупица, черномазый и

губастый, которого недавно сделали бригадиром. Чванливый болтун, он страшно пыжился,

чтобы прослыть умником. А на самом деле был просто дурак дураком.

— Амин,— приказывал он, видя, что люди совсем его не слушаются,— Амин, давай сюда!

   Рослый рыбак отделился от группы товарищей и последовал за бригадиром. Взобравшись на

перекладину, соединяющую столбы с одного берега до другого чем-то вроде моста, они

осмотрели каждую сваю, побили её со всех сторон, попробовали, не качается ли... Под ними,

сумрачная, быстрая и суровая, текла вода; она пробивалась из Дуная к омуту между чёрными

столбами, ударяясь о них с тяжелым, приглушённым воем, и глубинные подземные толчки

отдавались в сваях, сотрясая их.

   Они сошли вниз.

— Не беспокойтесь,— заверил людей бригадир.— Столбы ещё тысячу лет продержатся... Ну,

ударим разок-другой молотком — только так, для смеха. Тыквы! Эй, где же тыквы? — кипятился

он.

   Двое прыгнули в лодку, подъехали к ближайшему столбу и попытались привязать к нему

пустую тыкву. Течение рвало её из рук, как ураган бумажного змея. Потом вторую привязали к

средней опоре и третью — к столбу у противоположного берега. Все три нацелились, словно

стрелы, на озеро. Прочные верёвки гудели, натянутые, точно проволока.

— Хм! Здорово несёт к озеру. Если верить тыквам, вода не спадет и за неделю. Как ты думаешь, Амин?

— Да брось ты свои глупости... Что знают эти сухие головы? Ты на поверхность не смотри: вода

идёт теперь глубиной. Сперва там меняется. Сила вся под низом.

— Ну а ты как думаешь? Когда?

   Амин ничего не ответил. Раздетый, он вошёл в воду, держась за кустарник. Но вода не

стерпела. С силой ударив Амина по ногам, она повалила его... Пришлось, чтобы вернуться назад,

плыть до столба и за него ухватиться.

— Сегодня не скажу, только послезавтра,— решил он и отошёл в сторону, чтобы разжечь

костёр.

   Потом они дни и ночи по очереди не спускали глаз с тыкв, прислушиваясь к завыванию вод,

выслеживая перемены.

   На третий день вечером Амин снова вошёл в омут. Он с трудом добрался до первого столба. Вода

была ему по горло, она бурлила и захлестывала его пеной. Каждая часть его тела — грудь,

руки, ноги — гудела по-своему, в зависимости от глубины, на которой находилась в воде; подобно

антенне, он определял быстроту течения, силу ударов воды — точно твёрдого предмета — на

разных уровнях его тела и делал выводы. Особенно чутки были ступни — они брали пробы,

измеряли, принимали сигналы о мыслях вод на глубине, где носились рыбы. Несколько раз он

окунулся с головой и, посидев под водой, решительно вынырнул.

— От сегодняшнего через три дня надо кончить запруду.

   Товарищи глядели на него вопрошающе.

— У берегов вода стала спокойнее. Теперь ждать недолго, она будет возвращаться.

— А в середине?

И бригадир показал на перекладину посреди реки: она тревожно дергалась, и от этого дрожали

столбы.

— И у середины нет уже прежней силы... Я против неё выстоял. Скоро ветер выдует озеро

в Дунай.

   Он сказал это так, будто видел, как оно изрыгает воду.

— Да ты что, не замечаешь, вода и не думает спадать. На Дунае она всё такая же высокая,—

дразнил его бригадир.

— А я разве говорю, что она спала? Только я опустил руки в воду... и течение их не сносит.

Посмотри, оно дало мне даже утащить вот это.

   И он разжал кулаки, полные песка.

— Песок песком, а вот как рыбы? Речь о них — заплывают они ещё из Дуная?

   И грозный бригадир хмуро на него глянул.

— Пока я перебирал воду, ни одна не проплыла. Ты ведь знаешь, Дунай отлучил их от

груди.

— Тогда что же они делают?

   Амин улыбнулся.

— Они в заводи, собрались, как воины, и ждут приказа от своего императора, какого-

нибудь мудрого сома, чтобы уйти у нас из-под носа, пока мы здесь разговариваем, вместо

того чтобы взяться за дело... Ну пошли, ребята!

   И он схватил кусок запруды и вошёл в воду.

   Работали все вместе целую ночь при свете звёзд, работали последующе дни — голые, в

холодной, обжигающей воде, обследуя дно, чтобы приспособить клапаны, связать куски

запруды между столбами; длинноволосые, бородатые, точно боги вод, они погружались сотни

раз, задыхаясь, выходили на берег, чтобы передохнуть. Тревожные воды бурлили, проносясь

над ними, но не могли им помешать. К трём часам утра весь омут — снизу доверху на высоту

человеческого роста — был отгорожен двумя запрудами из планок и тростника, сквозь которые

проникала вода. Последними в садок были вделаны клапаны.

Это были гибкие двери, которые открывались очень хитро, только при нажиме извне, со

стороны гирла — как в мышеловках.

   Когда вода из заводи возвращалась в Дунай рыбы, которых она с собой несла, толкали клапаны

и оказывались в ловушке, в садке... И не могли уже вернуться... Всё, что туда ни попадало,

назад не уходило. Вторая, задняя запруда неумолимо стояла на пути.

Мы говорили о многом. Но возможно ли такое где-нибудь, кроме как на охоте?

   Отрезанные чудовищной вьюгой пять горожан, мы оказались в деревне П., куда отправились

однажды утром на крещение, срочно призванные местным судьей. Там, в излучине Бузэу,

появились дикие утки.

   Дикие утки в горах!.. Для нас, привыкших довольствоваться жалкими пригородными зайцами,

это означало охоту почти экзотическую, настоящее событие.

   Действительно, случай это довольно необычный: только страшные метели, гуляющие по

болотам, выгоняют укрывшихся там на зимовку уток. Тогда они поднимаются, подхваченные

вихрем, до самой дальней вышины и ищут другого пристанища. Жалко смотреть на них —

стаями они вертятся, сбитые с толку ветром. Часть из них направляется вверх по долинам, к

горам и опускается у рек. Именно такое убежище предоставила бедным изгнанницам излучина

Бузэу у села П., куда, казалось, привёл их горестный опыт далеких предков.

   Здесь они незамедлительно привлекают внимание лоботрясов наподобие нас, которые в погоне

за редкой охотой кидаются за ними вслед на машине. К счастью, как только уткам чудится

опасность, они тут же взлетают в воздух и снижаются далеко у другой излучины, и мы добрых

полдня бежим за ними, но тут они вспархивают у нас из-под носа и летят назад.

   На этот раз нам не пришлось играть с ними в жмурки на белых болотах, ибо как раз к обеду нас

настигла и захватила вьюга, гнавшая и преследовавшая уток. Мы уж думали, что и не

доберемся до ночлега. Ураган чуть не вырвал из земли, чуть не унес с собой холмы вместе с

деревней и со всем, что там было.

   И на три дня нас заковали снега — пятерых горожан и шестого — судью, говоривших обо всем.

Говорили и пили так бесконечно много, что рты, принуждённые служить для обоих этих

занятий, в конце концов перестали различать их.

   Как-то в полночь обсуждение дошло до книги «L'homme, cet inconnu»[17]. Один из друзей,

перелистав записную книжку, спросил, знаем ли мы, что такое бихевиоризм. Он встретил это

слово в упомянутом труде, не помнит, на какой странице, не понял его смысла, но записал, чтобы выяснить.

   Бихевиоризм? Я, признаться, не знал. Остальные, казалось, тоже. И мы поспешили перейти к

другому, к разным безделицам, когда друг наш Эрмил, преподаватель философии, наведя на

нас наподобие пистолета свой гигантский указательный палец, пригвоздил нас к месту.

Бихевиоризм? Не знаем? Он нам разъяснит.

   И стал что-то бормотать о теории одного американца — я позабыл его имя,— занимавшегося

так называемым поведением индивида в группе людей, попавшей в опасность... Или реакцией

каждого индивидуума в отдельности в условиях одного и того же тяжкого испытания. Мы мало

что поняли. А профессор Эрмил опять взялся за своё — поведение, реакции, и отношения, и

всякая такая галиматья.

   В отчаянии мы попросили у него конкретных примеров; тогда, собравшись с мыслями, он

предложил нам следующее: катастрофа на железной дороге, и мы должны представить себе,

как поведёт себя каждый пострадавший от этого несчастья. Один, как безумный, бежит в поле,

другой спокойно ищет свой багаж, третий принимается собирать чужие вещи, в то время как

четвёртый, не обращая внимания на свои собственные раны, спасает попавших под вагоны,

всем помогает; и тут же, рядом с ним, кто-то, может быть, наклонясь над трупом, ворует деньги

и драгоценности.

   Ну, теперь мы начали понимать, на каком мы свете.

— Если так, то я расскажу вам самое что ни на есть бих... как это называется?

— ...евиористское,— закончили мы.

— Бихевиористское приключение,— вмешался самый ревностный говорун.— Подлинное,—

продолжал он,— не вымышленное, как у нашего друга.

   И, уж не дожидаясь разрешения, примарь города, дядюшка Тасе, до некоторой степени наш

староста,— он вёз нас на машине — большой любитель всяких историй, начал:

— Ну, вы знаете, что я из хорошего рода и по отцу и с материнской стороны. Чего ты, чёрт,

смеёшься? Хочешь, я покажу тебе свою родословную, и тогда тебе придётся просить у меня

извинения.

— Так ведь, дядюшка Тасе, что общего между вашим происхождением и бихевиоризмом?..—

отважился заметить получивший взбучку.

— А вот то и общее... Слушай и не прерывай...

Со стороны матери мы происходим из семьи Водяса[18], отпрыски старого княжеского рода, в

котором младших девочек посылали в монастыри, чтобы не дробить состояние и чтоб было

кому замаливать родительские грехи.

   Но не во всякий монастырь посылали, а в скит Водяса, основанный нашими предками по

женской линии из семьи воеводы, матерью и дочерью, обе девы, жёны и вдовы господарей.

— Как же так, дядюшка, и девы, и супруги, и вдовы одновременно?! — подзадорил его один из

нас.

— Ну, значит, мать — Анка — была супругой Велику-водэ, а дочь их, княжна Драгомира, вышла

замуж за Хрынку-водэ.

— В допотопные времена,— пробурчал насмешник. Но примарь бросил на него такой свирепый

взгляд, что тот осекся.

— Супруги воевод,— продолжал примарь,— овдовев — их мужья были убиты турками,— обе

отправились, мать и дочь вместе, в горы и основали там на скале скит, защищённый, как

крепость, и до того дня, когда он был разрушен землетрясением, игуменьями в нем были

только девицы из их рода. И я тоже, будучи ребенком, провёл несколько недель в ските Водяса,

когда последней игуменьей там была сестра Теофана, моя тётушка. Тогда-то я и услышал из её

уст рассказ об этом приключении, хранившийся в анналах скита... Из него вы поймёте, что

такое это самое поведение. Но начнём по порядку.

   Скит был основан во имя божьей матери. И было строго-настрого заказано ступать туда

любому существу мужского пола — будь то мужчина, петух, кот, бык или скакун... всё равно...

Скит предназначался для существ женского рода, то есть, кроме женщин, туда могли войти

кошки, куры, коровы, овцы и так далее.

— Дядя Тасе,— попытались прервать его...

— Все вопросы потом, когда я кончу... Сейчас не смей, чёртов сын! Хочешь сбить меня с толку...

— И рассказчик продолжал: — Вот почему, кроме отвесных скал, защищавших скит с трёх

сторон, он был окружен ещё крепкими высокими стенами с зубцами железных шипов и

глубокими рвами у основания. Проникнуть в него можно было через три ряда прочных,

кованных железом ворот, задвинутых на толстые, как бревно, засовы, замкнутые на замки,

величиной с миску.

   Ко времени этого происшествия там было что-то около двадцати монахинь, удалившихся от

мира по доброй воле. Некоторые — молодые. Большинство старых. Были среди них и такие,

которые уже стояли на пороге иного мира.

   Порядок жизни был заведён, как полагается у отшельников, а послушание — почти воинское,

рука у моей прабабки, унаследовавшей престол и традиции Водяса, была железная. Одна

монахиня состояла при коровах, другая — при овцах, третья — в саду, ещё две сменялись на

посту у ворот...

— Прости меня, дядюшка,— сказал я.

   Дядюшка Тасе буравил меня злыми глазами.

— Вопросы потом.

— Прости меня, дядюшка, не могу утерпеть...

— Говори.— разрешил он.

— А когда им нужно было яйцо? Ведь мы знаем, что яйцо без участия петуха невозможно...

Потом, им молоко нужно было. Между тем коровы без быков...

— Ну, слушай, и потешные же вы! Они посылали вниз, в деревни, монахинь, что помоложе; одну

— с курами, другую — с коровами — к петуху, к быку, куда надо! Будто трудно было

сообразить, вместо того чтобы меня перебивать... И потом что же,— продолжал он,— думаешь,

в святом скиту куры не могут нестись без петуха, а коровы...

— Не могут, дядюшка, хоть лопни,— не могут куры нестись без петуха. Это закон.

— Ну, прекрати в конце концов...— сердито накинулся он на меня.— Ты разве не знаешь, что на

Святой Горе и теперь стоит монастырь, куда не только не ступает нога существа мужского

пола, но даже дикие птицы, пролетая над ним, разделяются: мужчины, значит, самцы,

поворачивают налево и огибают его далеко стороной. Они не решаются ни крылом, ни глазом

осквернить воздух монастыря Святой Девы.

   И дядюшка Тасе торжествующе огляделся.

— Однажды, примерно на рождество, в буран, вроде сегодняшнего, когда сугробы навалило, что

копны сена, и люди сидели в заточении по своим берлогам почти с обеда, в ворота скита кто-то

постучал...

   Мать привратница в своей келье под колокольней, притворившись глухой, несколько раз

осенила себя крестным знамением и не двинулась от очага. Иной раз нечистый уклонится с

дороги, чтобы сыграть шутку над доброй христианкой.

   Но вскоре стали стучать так чудовищно громко, что двор скита загудел сильнее, чем от

большого клепала. Послышались чьи-то грубые голоса. Монахиня и тут не сдвинулась с места.

Кто знает, может, пронесёт и это. Есть искушения, которые нельзя побороть иначе, чем не

обращая на них внимания. Но тотчас же град ударов обрушился снова на ворота, ещё более

неистовый, вперемежку с воплями: «Откройте, откройте!» — так что мать привратница,

закутавшись в шубу, вышла спросить, кто это. Ветер вырвал вопрос у неё изо рта и перебросил

его через стену.

— Люди добрые,— был ответ.

— Какие люди? — поинтересовалась монахиня.

— Люди добрые, откройте, мы больше не можем ждать.

— Мужчины или женщины? — выпытывала монахиня, хотя по голосам можно было подумать,

что это буйволы.

— Смешанно,— принес ответ ветер.

— Как это смешанно?

— И мужчины и женщины.

— Как и мужчины и женщины?! — возмутилась монахиня, подозревая нечистое.

— Вот увидите... Только откройте. Мы вам всё скажем...

— Нельзя. Мы не откроем,— решила благоразумная привратница и хотела было снова войти в

тепло кельи.

   Но тут поднялся такой грохот и такие чудовищные понеслись крики, что привратница дёрнула

за верёвку и зазвонила в колокола. Через несколько мгновений весь скит был уже на ногах.

   Перепуганные монахини, накинув шубы, одна за одной выползли, как лисы из нор, и

сгрудились возле привратницы.

— Что такое, матушка?

— Что случилось, сестрица?

   Они пришли кто с топорами, кто с вилами, малыми и большими, а иные и с пистолетами,

набросились, как стая ворон, на привратницу и клевали её вопросами: «Что такое? Пожар?

Мятеж? Землетрясение?»

   Между тем стук в ворота прекратился, видно, стоявшие там молчаливо ждали.

   Но вот быстрым шагом вышла игуменья, бесстрашная и готовая противостоять любой

опасности.

   А там, за воротами, как будто её увидели. Стук и крики понеслись ещё пуще.

— Откройте! Откройте! Не то разобьём ворота.

   Игуменья шла торопливо, мелкими шагами.

— Что такое, сестра Феврония? — спросила она растерявшуюся привратницу.

— Не знаю, мать игуменья.

— Как не знаешь? Тогда на что ж ты здесь? Спроси!

   И монахиня снова спросила ветер:

− Кто там?

— Мы!

— Кто мы?

— Мы, люди добрые. Откройте!

— Слышишь, мать игуменья,— согнулась в поклоне Феврония к уху старухи. — Будто люди

добрые.

— Спроси их, чего хотят! — приказала хозяйка.

— Чего хотите? — повторила Феврония эхом слова матери игуменьи.

— Приюта, мы умираем. Приюта,— добросил ответ ветер.

— Слышишь, мол, хотят приюта, будто умирают, − перевела привратница для заржавевшего слуха

начальницы.

— Скажи им, что сюда мужчинам нет входа, − закончила беседу игуменья.

   Привратница в точности сообщила решение.

— Откройте, не то разобьём ворота! С нами три обмороженные женщины.

— Слышишь, мать игуменья, с ними, мол, три обмороженные женщины.

— Где они? — приказано было спросить.

   Женщины были в санках, которые везли мужчины. Они обморожены и, если ещё помедлить,

умрут там на улице.

— Как нам в этом убедиться? — продолжался диалог между монастырем и теми, кто был за

воротами.

   Последовало растерянное молчание.

— Разрешите нам войти,— предложил грубый голос — Мы оставим женщин на ваше попечение,

а сами тут же уйдём.

   Можно ли было колебаться и откладывать? Несколько человеческих существ погибали там зря

на морозе. А они ещё торговались...

   Игуменья всё же была озабочена.

   А вдруг это ловушка? Чего только на свете не случается!.. Она снова велела спросить, как они

здесь оказались.

— Мы заблудились,— донёс ветер.— Отправились искать скотину, на которую напали волки, да

вьюга закружила. Не знаем, где мы и куда нам идти.

   Замешательство игуменьи росло. Что делать?

   Тогда худенькая монахиня, недавно пришедшая из другого монастыря, на которую до сих пор

не обращали внимания, выступила вперёд.

— Я взберусь на колокольню и посмотрю, кто там!

   Дело было, надо сказать, что ни на есть простое. Но другим, перепуганным насмерть, оно

показалось чудесным откровением.

— Иди, сестра, − радостно одобрила её игуменья,— да рассмотри повнимательнее. Благослови

тебя господь!

   В мгновение ока монахиня была уже на колокольне и сразу — назад.

— Там двое мужчин, впряжённые в санки.

— А в санках? — забеспокоилась игуменья.

— Что в санках, разобрать нельзя. Какая-то куча, поверх — одёжка, кафтаны. Больше ничего.

— Не можем их впустить,— был приговор хозяйки.

   Адский грохот и вопли понеслись в ответ на отказ... Стоявшие за воротами стучали и кричали

как сумасшедшие.

— Откройте, не то разобьём ворота! У нас женщины замёрзли, помирают...

   Но воротам не было дело до этих угроз. Они стояли себе в три ряда, кованные железом.

— Наши ворота нельзя разбить. Их охраняют ангелы,— был гордый ответ игуменьи, переданный

Февронией.

— Тогда мы подожжём их и всё равно войдем! — крикнули из-за ворот.— Принеси соломы,

Констандин, да зажги огниво.

   Монахини, услыхав о такой невиданной подлости, побледнели и стали перешёптываться. Так и

есть! Дерево горит! Даже ангелы не помешают ему сгореть. Игуменья судорожно искала выхода

из положения и не находила его. Она тихонько помолилась, подождала... Вьюга почти что

кончилась. Только большие снежинки, насев друг на друга, пригоршнями рассыпались в

воздухе и в изобилии падали на землю. Испуганные монахини дрожали всем телом, ожидая, что

на мать игуменью снизойдет откровение. Но оно не снисходило. Только из-за ворот ветерок

доносил дым и запах паленой тряпки.

— Я вот как думаю, мать игуменья,— произнесли басом верзила монахиня.— Разрешим им

входить, только по одному мужчине за раз. Как первый войдет, я его схвачу и не выпущу. Из

моих рук,— и она скрестила свои обрубки, одетые в перчатки,— его не вырвет даже сам Иисус

Христос.

— А потом? — спросила игуменья.

— Потом впустим в ворота второго. Как только он появится, его схватит мать Агапия, прямо

здесь, я её знаю, мы с ней боролись в горах, когда коров пасли. И я никакими силами не могла

повалить ее.

   Мать Агапия, толстая, как колода, смиренно потупилась, прежде чем принять поручение.

— Ну а потом? — недовольно произнесла игуменья.

— Пока мы будем держать их, как в тисках, кто-нибудь — другие монахини — втащит сани с

женщинами во двор. И мы тут же выбросим мужчин вместе с санками и со всем их добром

назад за ворота.

   Мать игуменья положилась на куриные мозги Агапии и сказала «добро».

— Добро! — крикнула Феврония за ворота, повторяя согласие госпожи.

— Что? — прилетел из-за ворот вопрос.

— Пусть войдёт сперва один мужчина.

   Короткое молчание. Люди советовались.

— Откройте. Мы сделаем всё, что вы хотите, лишь бы спасти женщин. Чёрт возьми, ведь вы

христианки.

   Привратница и две атлетки прыгнули к воротам, точно пришпоренные, и быстро открыли два

внутренних ряда. Когда же дошли до третьего, открывавшегося наружу, Феврония крикнула:

— Пусть войдёт первый!

   И чуть-чуть приоткрыла створку, так что в щель с трудом мог пролезть ребенок, да и то

бочком. И кроме того, мать Агапия вцепилась своими обрубками в обе створки да ещё уперлась

покрепче пятками, чтобы стоявшие за воротами не вздумали открыть их пошире.

   Первый из мужчин с трудом протиснулся, он вышел из щели ворот, как из материнской

утробы, и незамедлительно попал в акушерские щипцы рук Агапии, которые быстро

перенесли его во двор, где великое множество монахинь насели на него, точно воробьи

на дымовую трубу. Ворота захлопнулись...

— Второй по очереди! — скомандовала Феврония, едва приоткрыв створки, словно

впускала мышь.

   И второй, детина с молодого буйвола, смеясь, угодил в клещи Филотеи...

   Ворота снова захлопнулись.

— Бывает, и волка съест ягнёнок,— пошутил он, подчинившись рукам монахини.

— Агнец божий,— добавила монахиня, гордая своею силой.

   Теперь оба мужчины стояли смирно в объятиях двух амазонок, улыбались и просили

привезти санки с замёрзшими женщинами, которые нуждались в срочной помощи.

   Игуменья дала разрешение. Стайка монахинь поспешила за ворота, впряглась в санки и

подтащила их к двум товарищам.

— Бедняжечки! — запричитали монахини над женщинами в санях.— А ну давайте мы их

вытащим. Их сколько?

— Три,— весело ответил тот, который уткнулся носом между грудями Агапии.

— Отведите их в гостиницу, там тепло,— приказала хозяйка.

   Но не успели монахини до них дотронуться, как войлочные одежды и сермяги

зашевелились и из-под них встали три дюжих разбойника с мушкетами наперевес,

пистолетами у пояса и ножами в зубах.

— Руки прочь! — рявкнули они злобно.

   И железные руки Агапии и Филотеи превратились в мамалыгу. Теперь пять

разбойников с ружьями и пистолетами окружили стайку монахинь, которые жались

друг к другу, как овечки, когда их гонит волк. Мать Феврония, только что закрывшая

последние ворота, упала в кустарник и была при помощи тумаков доставлена к

остальным.

— Сколько вас всего? — спросил атаман, смуглый детина в шапке величиной с ведро и с

усами, закрученными под самые уши.—Да не вздумайте врать, чёрт вас подери!

— Двадцать,— с достоинством ответила игуменья.

— Кто ты такая, чтоб отвечать?

— Я игуменья,— отважилась моя прабабка.

— Ага! Так ты и есть игуменья! Значит, выходит, нам будет с кого требовать богатства...

— Нет здесь никаких богатств, батюшка. Скит бедный...

— Цыц!.. Это господарский скит, основанный на вклад воеводы... Я знаю. И не врите.

Вынимайте золото, пока я не начал вас пытать, Каркалет и ты, Влайку, входите в

церковь и грузите сокровища, всё золото и серебро. Да не забудьте чаши, ищите

повсюду, всё обшарьте. Где подвал? — спросил он.

   Погреб был как раз под комнатами для гостей.

— В подвал их! — мрачно приказал бандит.— Но прежде мы их пересчитаем...

   Пересчитали: было только семнадцать.

— Куда вы спрятали трёх? — рявкнул он.

   Их не прятали. Они лежали по своим кельям больные или старые. Атаман приказал

двум бандитам разыскать и притащить их сюда.

— Кто пойдёт показать нам дорогу?

   И тут же добровольно объявилась та самая монашка, что залезала на колокольню.

— Что ты делаешь, сестра Пелагия? — стала выговаривать ей игуменья.

— Я хорошо делаю. И не стану отдавать вам отчёт,— ответила та с большой дерзостью.

   И тут же вернулась, волоча трёх старух.

— В подвал их,— был приказ.

   Игуменья попыталась было воспротивиться, но от двух ударов упала в снег, откуда её с

трудом подняли монахини. Процессия двинулась медленно, монахини были ни живы

ни мертвы. И это послушное стадо было брошено в люк подвала только после того,

когда разбойники убедились, что другого выхода оттуда нету. Там их и закрыли.

— Тудор, ты возьмешь ключи от ворот,— приказал атаман.— Где ключи?

— У меня,— произнесла Пелагия, которая до тех пор стояла за спинами у

разбойников. — Возьмите.

   И она протянула кольцо с ключами, величиной с топорище.

— Ты была здесь? Чего тебе надо? — набросился на неё разбойник.—Отправляйся

на место, к остальным... Буду вытаскивать вас по очереди, чтоб признавались в своих

грехах и богатствах.

   Пелагия не двигалась.

— А ну, пошла в подвал! Чего ждешь? — прикрикнул на неё грабитель.

— Тебя жду, Чопалэ!

   Разбойник вытаращил глаза и схватился за оружие.

— Стой! — властно остановила его монахиня.

— Откуда ты меня знаешь? — удивлённо произнес Чопалэ.

— Я знаю тебя потому, что столько раз пела тебе в заезжих дворах. Погляди хорошенько,

ты меня не узнаешь?

   И она стала напевать:

         Лист зелёный, цветик алый,

         Берегись смотри, Чопалэ!

         Пусть тебя укроют скалы!

         Люди о тебе судачат,

         За тобой погоня скачет

         И тебя в тюрьму упрячут.

— Это ты, Пэуна?

— Я.

— Чего тебе здесь надо?

— Того же, что тебе. Только ты меня обскакал. Если бы не ты, я бы весною открыла

ворота этой крепости. Ограбила бы скит. Теперь же разделю с тобой добычу. Как,

согласен?

   Бандит, игриво глянув на нее, сказал:

— Ладно, Пэуна. Только уж начистоту, выдашь все, что спрятано у этих ворон. Не

вздумай утаить деньги или драгоценности, чтобы потом за ними вернуться.

   Пелагия обещала.

— Я вот что думаю, Чопалэ.— И монахиня прижалась к бедру грабителя.—Здесь много

надо перерыть да поискать. Надо полы поднять в кельях, перевернуть все сундуки и

ящики, размуровать замурованные ниши. Для этого нужно время и тишина. Скоро

ночь, больно уж вы припозднились из-за торговли у ворот. Сегодня возьмем только то,

что в церкви, зажжём толстые свечи в подсвечниках и в люстре... А с кельями сейчас

трудно, послушайся меня.

   Чопалэ стоял в раздумье. Он смотрел на неё из-под кустистых бровей, нависавших над

зелёными глазами наподобие второй пары усов.

— Я здесь не буду прохлаждаться. Уйду сегодня же...

— Как хочешь... Но тогда уйдём с пустыми руками.

— Почему уйдём? — спросил бандит.

— Потому что и я с тобой... вместе.

— А если я останусь?

— Тогда я приму тебя, как епископа, и угощу тебя и всех твоих так, словно я игуменья.

— Хорошо, я остаюсь.

— Тогда прикажи немедля освободить из подвала пять молодых монахинь по моему

выбору.

— На что они тебе?

— Помогут у печки испечь хлеб, потому что тесто уже подошло, зарезать и зажарить в

духовке гусей, испечь вам слоёных пирогов... монахини будут прислуживать за столом.

И потом, на ночь каждому из вас будет по хрупкому женскому телу — это тоже не

помешает!

— Хорошо,— подумав, сказал бандит.— Давай четырёх, мне не нужна.

— Как угодно...

   И Пелагия пожала плечами. Один разбойник проводил её в подвал, где она тщательно

отобрала четырёх монашек...

   Бедняжки заливались слезами и шли, как на заклание. Они приносили себя в жертву

бандитам. У Пелагии едва хватило времени шепнуть им на ухо несколько слов.

   Церковь сияла всеми зажжёнными свечами, как во время службы на пасху, бандиты

грабили алтарь, срывали оклады, хватали чаши, вырывали дорогие кресты, сдирали с

шеи Пречистой ожерелья и медальоны, выковыривали кинжалами драгоценности из

нимбов святых, подаренных некогда господарями. А сверху, с купола, нарисованный

всевышний равнодушно благословлял тех, кто осквернял его дом и его агнцев.

   В зале монастырской гостиницы в подсвечниках тоже горели свечи, с руку толщиной.

При свете их две монашки ставили на стол самые дорогие приборы игуменьи,

полученные ею от дедов и прадедов. Две другие, обливаясь потом у горящей печки,

следили за тем, как жарятся гуси. И все вертелись волчком, выполняя приказания

Пелагии под присмотром одного из бандитов, который не сводил с них глаз и не

разрешал им ступить ни шагу в сторону.

   Когда поздно вечером в дверях объявился Чопалэ с мешком, набитым золотом и

драгоценностями, Пелагия вышла вперёд.

— Теперь пойдём поищем в доме игуменьи. Знаю я все её тайники, потому что

подглядывала за нею множество раз.

   Разбойник долго, испытующе смотрел на нее, его недоверие, хоть и глубоко

спрятанное, сказывалось в том, с какой медлительностью и каким трудом принимал он

решения.

— Ты со мной боишься? Тогда оставь до завтра,— произнесла Пелагия.—Я только дам

тебе план, и ты сам пойдешь.

— Совсем я не боюсь,— спокойно сказал Чопалэ.— Пошли...

— Девушки, поторопитесь с угощением,— приказала предательница и отправилась

с разбойником.

   Часом позже они возвратились с другим раздутым мешком драгоценностей и с

эмалированной серебряной курильницей, набитой золотыми.

— И всё-таки остался ещё один необследованный угол,— вздохнула Пелагия.—

Если хочешь, после угощения... Поищем и Евангелие в золотом окладе, украшенном

изумрудами.

— Посмотрим...— коротко и всё так же мрачно сказал Чопалэ.

— Готово, девушки? — по-хозяйски крикнула монашка.

— Готово, сестрица,— поспешили ответить помощницы.

— Пожалуйте, можно начинать... Садитесь,— приглашала Пелагия пятерых

разбойников, собравшихся вокруг стола.

   Рядом с Чопалэ и четырьмя бродягами, высокими и сильными, монашки выглядели

куропатками, на которых нацелились ястребы. Но те покамест пожирали взглядами

стол, принюхивались к богатой пище, громоздящейся на белой скатерти, у них потекли

слюнки. Запах свежевыпеченного хлеба наполнил комнаты. А аромат, исходящий от

подрумяненного гуся, ввёл бы во искушение и святого. Но все ожидали знака Чопалэ,

который обводил глазами помещение и медлил.

— Ты что-нибудь ищешь? — предупредительно спросила Пелагия.

— Попробуй вначале всё сама,— приказал он хозяйке, глядя на неё из-под взъерошенных

бровей.

— Давайте, девушки,— просто сказала Пелагия.

   И монашки стали пробовать еду из каждой посудины и пить.

— Как, вы забыли соленья!? И бутыль водки. Сбегай, сестра Макрина! Чопалэ, пошли

человека помочь ей открыть крышку бочки с капустой. Хотите, я вам немного капусты

потушу? Беги, сестра Рахира, поставь на огонь сковороду с маслом. Да смотри, чтоб

мамалыга вышла не слишком густая.

   Вскоре на столе появилась капуста, водка, от которой по очереди вкусили Пелагия и

другие женщины.

   Наконец, когда Чопалэ разрешил им, его сообщники накинулись на угощение. Рядом с

каждым была расторопная монашка, чтобы прислуживать.

   Утолив голод и жажду, четыре разбойника стали поглядывать на женщин, сидевших

тут же, и принялись ласкать их. Пелагия сорвала с монахинь клобуки, и длинные,

волнистые волосы рассыпались по плечам. Она силой сняла с них чёрные рясы, и,

освобождённые, вздыбились их груди.

   Чопалэ только и съел что кусочек хлеба, ножку птицы да выпил стакан вина. Он сидел

во главе стола, насупившись, насторожённый, и приглядывался ко всему и ко всем.

   Пелагия пила, ела и пела вместе с другими, как в корчме.

— Ешь, Чопалэ,—угощала она,—завтра будем поститься.

— Ничего, я то, что останется, сложу в мешок,— отвечал он.— Это ты пей и ешь, тебе

пригодится.— И усы его дрогнули от коварной улыбки.— Мне в этом нет нужды,—

добавил он.

   От усталости, от холода, а главным образом от обильной пищи и питья у разбойников

слипались глаза.

— Теперь спать,— приказал атаман.— Завтра на заре очистим весь скит. А в обед

мы должны быть отсюда далеко.

   Но его сообщникам теперь нужны были женщины, и нельзя их было оторвать от

нежных тел монашек.

   Пелагия предложила, чтобы каждая из них повела мужчину в свою келью,— пускай

там и спят в тепле. Надо и монашкам отведать сладость давно желанных мужских

объятий. А мужчины завтра почувствуют себя легче, будут прилежнее и трезвее, и

потому нельзя мешать этому заслуженному удовольствию.

   Чопалэ искоса посмотрел на Пелагию, но разрешил.

— А ты, Пэуна, что будешь делать?

— Я останусь с тобой, чтобы ты не скучал, Чопалэ.

— Нет, мне не надо. Иди с Констандином.— И он указал на красивого верзилу, едва

державшегося на ногах.

— Констандин, позаботься о ней. Чтобы была довольна.

— Положись на меня!—заплетающимся языком проговорил Констандин.— В таком разе

у меня получаются две...—ухмыльнулся он, обхватив другой рукой Пелагию.

— Нет, пятая останется здесь заложницей, будет мне топить печь и приглядывать за

свечами. Потому что я не буду спать. Я буду сидеть и ждать, пока вы насытитесь и

протрезвитесь.

   И Чопалэ стал мрачно по очереди у одного за другим отнимать пистолеты, ножи,

мушкеты и складывать их штабелем в углу у двери; при этом он ласково влеплял

каждому по затрещине и отправлял:

— Теперь можешь идти...

   И, дав каждому в пару по монашке, пошёл вслед за ними с пятой, которой вцепился в

руку и потащил её за собою. Через некоторое время они остановились.

— Вот моя келья,— сказала Пелагия.

— Входи туда с Констандином,— приказал разбойник.— А вы стойте здесь и меня ждите, —

обратился он к трём другим парам.

   Чопалэ втолкнул в комнату Пелагию и Констандина и сам вошёл вслед за ними, волоча

за собой монахиню. Там он всё подробно обыскал и взял себе нож и топорик,

попробовал решетки на окнах и, выйдя, запер дверь на два поворота, оставив под

замком Пелагию с разбойником. Ключ же взял с собой.

— Зачем ты это делаешь? Боишься? — крикнула с издёвкой Пелагия.

— Нет, не боюсь. Просто хочу тебя завтра утром застать дома. Ведь Констандин будет

спать без задних ног и ты, окажись у тебя нож, могла бы его зарезать.

   Так Чопалэ развёл по кельям все пары, тщательно обыскал их, чтоб не осталось у

женщин оружия, и запер, а ключи взял с собою. Ибо хорошо знал, что пьяные

разбойники будут спать как убитые.

   Потом вместе со своею спутницей вернулся в монастырскую гостиницу, заставил её

подбросить дров в печку, принести ему воды и уложил её на диван, что стоял у стены.

   А сам снова сел во главе стола, напротив двери, поставил нож острием вверх, под

самый подбородок, чтобы в случае, если начнет клевать носом, уколоться; таким

образом приготовился он бодрствовать. И мысли унесли его далеко.

   Монашка заснула или притворилась спящей. Разбойник же сторожил всю ночь, и перед

ним стоял кувшин воды. Лишь несколько раз он зевнул так угрожающе, что бедная

женщина испуганно вскочила. Но, увидев его всё на том же месте, снова свернулась

калачиком.

   Наконец белая копоть заиграла на окнах, освещённых снегом. Заря... Лестница

заскрипела под чьими-то торопливыми шагами, дверь открылась, и Констандин вошел

в комнату — красная накидка, остроконечная меховая шапка надвинута на лоб, усы

закручены...

   Чопалэ взглянул на него исподлобья и прикрикнул:

— Эй ты, как посмел без разрешения выйти? Как удалось тебе ускользнуть?

   Но товарищ ему не ответил, а направился прямо к горе оружия, схватил мушкет и,

прежде чем Чопалэ успел вытащить из-за пояса пистолет, поднял оружие и разрядил

его прямо в грудь разбойнику. Чопалэ, согнувшись, упал на стол.

— Собака! Обскакал меня,— промычал он.— Ещё бы час, и я отправил бы тебя на

тот свет... Ах, подлец!

   И бессильной рукой он тщетно пытался вскинуть пистолет, нацелить его на врага. Тот

сбросил накидку, сорвал шапку и усы... Из-под них поднялась тоненькая, гибкая сестра

Пелагия — как некогда на ярмарках, где она пела балладу.

— Пёс! — кинула она ему в лицо.— Думаешь, я не знала, что ждало меня сегодня?

Я тебя опередила.

   Монашка с испуганным воплем спрыгнула с дивана. Разбойник подобно раненому

быку бился, силясь встать.

   Пелагия крикнула женщине, чтобы та помогла ей. Она кинулась к Чопалэ, повалила его

на стул, прислонила к высокой спинке его тело и заставила монашку держать его,

притянув за волосы к стулу, так что шея его легла на край спинки, как на колоду. А

сама, схватив обеими руками наточенный ятаган разбойника, двумя ударами

перерубила ему шею.

   Голова упала, закатив глаза. Из горла фонтаном хлынула кровь,

взвившись до самого потолка. На дворе уже был день, и свет залил окна... Только одна

свеча продолжала гореть на столе.

   Пелагия сделала знак монашке, и они вдвоем потащили труп вон из покоев, по

лестнице вниз, и бросили его на двор... Снег принял его, одев белым мягким саваном.

Рядом с телом бросили потом и голову с застывшей усмешкой, растянувшей одну

только левую сторону лица. Труп обыскали, вынули ключи, и обе монашки побежали в

кельи, где запертые Чопалэ пары спали, ни о чем и не подозревая. Связали крепко-

накрепко верёвками и ремнями руки и ноги разбойникам и вытащили их по очереди во

двор, в снег, двух по одну сторону от атамана и двух — по другую. Потом освободили

из-под замка испуганное стадо монашек. Одна из них умерла... Игуменья малость

рехнулась от переживаний и так никогда и не поняла подвига Пелагии, оставшейся в ее

глазах великой злодейкой... Но для всего скита Пелагия была теперь больше чем

идолом.

— Вот,— заключил дядя Тасе,— поведение бедной женщины, к тому же монашки,

которая подверглась суровому испытанию! Разве это не бихе... как

вы там его назвали... и настоящий, наш, не выдуманный американскими философами.

   Мы все с большим удовольствием выслушали историю нашего друга. Однако так

забавно было донимать его возражениями, он так искренне огорчался!..

— Хорошо, дядя Тасе, пусть история подлинная, но...

— Что но, черти вы полосатые!.. Мне её рассказала сама моя тётушка именно так, как она

сохранилась в анналах скита...

— Погоди, погоди... откуда знала игуменья, что всевышний во время грабежа с купола

церкви смотрел равнодушно на разбойников?

— Как откуда знала? Что она, не знала свою церковь?

— Да, но во время грабежа она была заперта в погребе.

— Вот придиры!.. Ей сказала сестра Пелагия...

— Которая готовила угощение в покоях...— прибавил я. И продолжил: — Почему

разбойники выбрали вьюжный день, как вот сейчас?

— Это уж на их совести. Пойдите спросите их... Более серьёзные возражения у вас есть? —

бросил нам вызов, как на ринге, дядя Тасе.

— Дядя Тасе, как Пелагия вышла из кельи, куда её запер Чопалэ?

— Ну, слушайте, и чудаки же вы! Влезьте в её шкуру. То есть подумайте, как она могла

поступить, согласуясь с поведением, пример которого она до тех пор являла!

— Вот потому-то мы и недоумеваем... Дверь закрыта, окно зарешёчено... И никакого

инструмента, чтобы разбить дверь или согнуть прутья решетки... Чопалэ позаботился о

том, чтобы отнять всё, что могло бы помочь Пелагии, которой он не верил, отомстить

за себя...

— Именно это выше понимания? — накинулся на нас дядя Тасе.— Тогда поглядите

вокруг, как это сделала Пелагия, припертая к стенке опасностью... Ну, давайте...

Посмотрим, как вы будете себя вести... Ну, пришпорьте своё воображение...

   Мы не нашли решения.

— Ну, ладно, нескладёхи эдакие, я вам помогу. Что вы видите там?

— Печку, дядя Тасе,— ответили все хором.

— А над печкой?

— Над печкой? Ничего, дядя Тасе.

— Как ничего? А труба?

— Правильно, труба!

— А куда ведёт труба, нескладёхи?

— На чердак, дядя Тэсикэ.

— Ну и увальни же вы! При всем вашем уме, натренированном в школах и на трибунах,

бедная монашка даст вам десять очков вперёд.

— Как так, дядюшка Тасе?!

— Ну, разбейте же трубу...

— Чем, дядя Тасе? Ведь Чопалэ всё взял...

— Кулаками... Погодите! Гляньте туда, у дверцы лежат несколько поленьев. Стучите,

долбите поленом по трубе, пока не вылетит кирпич. Этого достаточно. Потом все

развалятся. Хоть руками вынимай. И что остается, ну же, придурки?

— Большая дырка, дядя Тасе.

— Ну вот, тогда — вперёд! Дырка ведёт на чердак, чердак — на крышу, и вы с лёгкостью

— прыг вниз, во двор...

— А Констандин? — продолжали мы его поддразнивать.

— Констандина Пелагия во сне крепко-накрепко связала его же собственными поясами —

по рукам и по ногам,— перед тем как разбить трубу. Впрочем, у Констандина было

лучшее занятие. Он спал как убитый в изнеможении от усталости и от любовных утех.

Ибо сестра Пелагия не сдалась, пока не довела его до изнеможения.

— А другие разбойники, дядя Тасе? — продолжали мы донимать его.

— Ну, значит, теперь вам нужен эпилог. Молва о подвиге Пелагии достигла столицы, куда

было приказано перевезти разбойников. Их трупы подняли на вилы и поставили на

площади в центре города — двух справа и двух слева от Чопалэ, которого повесили за

подмышки, поставив голову ему на место при помощи кола, заострённого с двух

сторон,— на один конец насадили голову, другой вогнали в туловище.

— Дядя Тасе, разреши мне тоже спросить...

— Спрашивай, птенчик, сколько угодно. Я сотру тебя в порошок.

— Как же тебя-то принимали монашки в скиту? Ведь всё равно то, что ты носил тогда,

называлось брюками, пусть даже они были очень коротки...

— Эх, чтоб вам,— произнес он, и лицо его посветлело,— задурили вы

мне голову своими глупостями, и я совсем позабыл презабавную часть этой истории.

   Монахини, убоявшись ещё одного нападения, а в особенности мести других

разбойников, обратились с нижайшей просьбой к епископу — освободить их от зарока

и разрешить взять себе мужчин, ибо они больше не могут оставаться одни.

   Епископ, испугавшись, переслал прошение в резиденцию митрополита, митрополит,

чтобы снять с себя ответственность, переслал её патриарху в Константинополь,

мотивируя столь смелую просьбу понятным испугом монахинь, их женской слабостью,

пустынностью тех мест и отсутствием защиты.

   Патриарх ответил монашкам. Он проклинал их за распутство и угрожал анафемой...

Что погрузило скит в немалую печаль.

   Впоследствии оказалось, что все, начиная с епископа, поняли ходатайство превратно,

то есть будто матушки просили разрешения взять мужчин себе в мужья! А они,

бедняжки, только и молили прислать работников для охраны и защиты монастыря. Что,

как скоро это выяснилось, и было сделано.

   И с тех пор древние законы и запреты исчезли.

   Во времена, когда я приехал в монастырь, там были не только петухи, коты и

работники, но и мужчины, выполнявшие при иных монашках службу, которую с

проклятиями запретил им патриарх Византии.

— Ну, строгого ж поведения была твоя прабабка игуменья! — пошутил один из нас.

— И многие в вашем роду на неё похожи?

   Дядя Тасе помрачнел на этот раз не на шутку.

— Помолчи, щенок... Не цепляйся к предкам, а то тебе несдобровать...— И,

повернувшись к окну, переменил разговор: — А посмотрите-ка, ребята, не кончилась

ли вьюга и наконец не двинуться ли нам в путь. Ведь мы всё на свете провороним из-за

этих несчастных уток, к тому же ещё диких.

   Мы были сыты по горло охотничьими рассказами, в которых доблесть каждого из

повествователей намного превосходила подвиги легендарных героев-охотников

древних времен и обычно вообще не имела пределов.

— А другого вы ничего не знаете? — прервал нас новичок, только что присоединившийся

к нашему кружку,

— Другого? Чего?

— Разве с вами, охотниками, когда вы не охотитесь, ничего не случается? — произнес он

вкрадчиво.

   Мы удивлённо переглянулись. Что за вопрос! Какие ещё события могут происходить в

мире, кроме тех, где действуют зайцы, волки, медведи, кабаны и олени?

— У вас не бывает мёртвого сезона? — продолжал досаждать нам возмутитель

спокойствия.

   Мы все сникли при воспоминании о времени, когда охота запрещена, о мёртвых

сезонах, с которыми приходится сталкиваться охотнику.

— Вот я вам расскажу — как бы это назвать? — происшествие. Собственно, это случилось

не со мной, а с моим другом,— внезапно поднял брошенную перчатку доктор Икс, врач

и поэт в свободное время, которого у него, слава тебе господи, было вдоволь...

— Только тот, кто разлучён с любимой,— начал он,— в состоянии понять муки,

переживаемые настоящим охотником в «мёртвый сезон», как выразился здесь коллега.

В это время охотнику жизнь не в жизнь, и еда ему не впрок, словом, всё — ничто по

сравнению с моральными пытками, какие переживает этот несчастный, пробираясь

через ту жестокую Сахару, имя которой — «мёртвый сезон».

   Сквозь такую вот пустыню шёл и я несколько лет тому назад знойным летом в

покинутом всеми Бухаресте. Не знаю, как это случилось, что я остался один, не

получив ни единого приглашения, не договорившись ни с кем. Я маялся — пресные

дни, бессонные ночи, карманы, полные веронала,— и не находил себе места.

   Генерал Б., который некогда, бывало, заезжал за мной на машине, и мы заглушали

охотничью тоску, бродя по лесам вокруг столицы или обследуя арендованные места

охоты у Обилештов,— этот генерал уехал за границу. Место для стрельбы среди

платановых аллей и зелёных холмов уже не существовало. Здание спортивной

ассоциации с залами и тиром было на ремонте. Будка, в которой помещался тир с

девизом «Меткий глаз, рука тверда — ими родина горда», куда мы частенько хаживали

после обеда—извлечь из-за ширмы маленькую невесту, разбить трубку во рту у старика

или запустить мельницу,— а потом в сумерки заглядывали в «Повозку с пивом», что

находится сзади,—эта будка исчезла с пустыря на углу бывшей префектуры Ильфов, и

мы не могли больше напасть на её след. Майская ярмарка была закрыта.

   В отчаянии я бросился к лесу Бэняса, на опушке которого стояла старая машина для

метания в воздух дисков и глиняных голубей. Когда-то я скрежетал зубами, наблюдая

за состязаниями любителей стрелять дублетом по злосчастным дискам,— диски

печально охали, подброшенные над навесом двумя пружинными руками, которыми

незаметно управлял льстивый слуга. Я не мог выносить этого удовольствия больше

часа. И то ради друзей. Мне чудилось, что все черепки, разбитые там, под небесами,

обрушиваются мне на голову, и я бежал, проклиная эту комедию под названием

«павильон»... Теперь бы я, кажется, простоял там целый день. Но механизм испортился,

и павильон был похож на заброшенную мельницу. Клубы были закрыты на каникулы.

В карты не играли нигде. Все девочки, разведённые жены и вдовы отправились искать

счастья в горах или на море. Я пропадал от тоски, от сплина.

   Я только что испытал, как говорят французы, avant goût[19] самоубийства, свесившись

над балюстрадой одного из мостов через пересохшую Дымбовицу, когда кто-то потряс

меня за плечо.

— Что ты здесь делаешь? Неужели не чувствуешь, какая снизу идёт вонь?

   Это был мой друг Шарль, потомок одного старинного французского рода, давно

осевшего в нашей стране; и не успел я открыть рот, как он оттащил меня на несколько

шагов, за пределы вонючего пространства.

   Я оторопело на него смотрел.

— Скажи, как ты поживаешь?

   Я равнодушно пожал плечами.

   Приятель участливо взглянул мне в глаза и понял.

— Ты свободен?

— Да.

— Поехали со мной.— Он посмотрел на часы,— Сейчас половина двенадцатого. —

Без одной минуты час уходит поезд. Бери чемодан с самыми необходимыми вещами, да

не забудь зубную пасту, и приходи на вокзал. Без четверти час я буду на перроне у скорого

на Плоешти. Билеты куплю я.

   И как во сне я очутился в тот же день пополудни на маленьком вокзале, после того как

поезд, гудя, пролетел мост через Яломицу. Там нас ждала бричка. Под приглушённый

стук копыт по тихим просёлочным дорогам, где пыль лежит в три вершка, мы

миновали несколько белых сел, погребённых в молчании, пересекли Яломицу в

обратном направлении и ступили в прохладную ванну лесов.

   Друг мой, человек молчаливый, за всё время не проронил ни слова; он давал мне

возможность самому помаленьку прийти в себя. Да и я не спрашивал, куда мы едем и

что будем делать. Я просто отдался на волю волн.

   После восхитительного путешествия по дороге, устланной бархатной тенью деревьев,

мы к вечеру подъехали к лужайке, что виднелась в конце аллеи, где окружённое

колючей проволокой находилось жилище моего друга.

   Нас встретил мрачный слуга по имени Симион. Друг тут же оставил меня и направился

влево, где был встречен разноголосым писком, кудахтаньем и хлопаньем крыльев.

Вскоре он, однако, вернулся ко мне — я всё ещё стоял посреди двора, ошалевший от

тряски и опьянённый свежим воздухом,— и подтолкнул меня к землянке; я спустился

на три ступени вниз и утонул, как ладья, зачерпнувшая воду.

   Он предложил мне потом холодное жаркое и бокал доброго вина, после чего дал в руки

зубную щетку и указал на жестяной таз и кружку с водой в углу помещения. Пока я

умывался, он разложил походную кровать, постелил простыню и одеяло и вышел из

землянки. Я лёг и проспал до утра.

   Проснулся я от непонятной тревоги. Когда я высунул голову из землянки, то увидел

Шарля — он двигался по двору, осаждённый целым войском цыплят, только что

вылупившихся и побольше, кур, клушек, петушков и петухов, которые ходили за ним

стаей и пищали, чирикали, кудахтали, прыгали ему на голову, садились на плечи,

клевали его туфли, щипали за ноги, тянули за брюки, доставали до его рук.

Это было колыхание живых волн сотни цветов и оттенков: королевский блеск пуха,

перьев, крыльев, плюмажа и хвостов один одного пышнее и надменнее. Везде в

неистовом смешении брызгами искрились золото и лазурь, зелень и райская голубизна,

красный цвет и осенняя ржавчина.

— Ну, что скажешь? — спросил, направляясь ко мне, Шарль.

   Тотчас и я был окружен наводнившим двор и обрушившимся на нас валом несметного

множества живых существ. И тогда меня осенило, что это были фазаны, сотни фазанов

всех сортов и возрастов, всех величин и цветов; они дрались, разбегались и сбегались,

возились у наших ног рядом с курами и цыплятами, с которыми вместе росли,— и все

просили еды у моего приятеля, а он, подобно богу, широкими жестами разбрасывал им

зерно. Я понял. Мы находились в фазаньем питомнике, расположенном в глубине леса,

и я возрадовался, как дитя. Друг улыбался мне. Когда птица немного успокоилась, он

передал миску с зерном слуге, и мы вышли из этого мятущегося круговорота, но тут и

фазаны разбрелись, согласно сортам и симпатиям, к открытым вольерам: молодняк —

под достойным водительством старшего сержанта наседок, а взрослые — хлопая по

воздуху крыльями в своем земном полете.

— Вот видишь,— сказал мой друг.— Эти живые существа надо оберегать и

защищать день и ночь. Иначе они погибнут все до единого меньше чем за неделю.

Отовсюду каждую минуту их подстерегают враги, видимые и невидимые.

   Очевидно, я сделал какой-то жест или недоверчиво улыбнулся, считая, что друг мой

преувеличивает.

— Нет, нет,— произнёс он,—я не шучу. Здесь охота не запрещена ни на секунду и не

прекращается никогда. Это состязание между хищными зверями и смертью, с которой

они сталкиваются, поскольку, как ни старайся, почти никогда не удаётся оградить птиц

от опасности.

   Говоря это, он поднял ружьё, которое я не заметил, и подбил сороку, опустившуюся на

ближайший тополь.

   С тех пор началась для меня новая охотничья жизнь. Была она и в самом деле мелкая,

жалкая, без славы и перипетий, но отнюдь не лишённая очарования и неожиданностей.

Этот фазаний питомник посреди леса распространял свои сверхъестественные чары

очень далеко. Чаща бурлила, безумствовала от восторга. Волны и эманации,

излучаемые столь многочисленными живыми существами, долетали до хищников и в

чащобах дремучего леса и самой выси небесной. Возбуждённые, они парили, летели,

бежали, крались, пробирались через все кордоны, через все преграды, через все

препятствия сюда за вожделенной добычей. Огромный очаг жизни и вкусной пищи,

зажжённый моим приятелем, пробуждал аппетиты и постоянно звал, притягивал

глубинными своими токами прожорливые рты и животы. Взбудораженные хищники

двигались стаями, они нападали в определенные часы, и мы должны были поджидать

их, встречать и противостоять каждому в соответствии с его нравом.

   По утрам, на заре, появлялись сороки с белыми невинными грудками. Хотя деревья

вокруг были подстрижены, чтобы им негде было скрыться, они всё же находили способ

приблизиться. Они подстерегали из-за всех углов, таились подо всеми ветками, под

заборами и в воздухе. Их не пугали ни чучела на шестах, ни трещотки, которые

заставлял говорить ветер, ни ястребы, распятые на поперечных планках высоко в

воздухе. Они нагло опускались на стаю цыплят и хватали того, кто подворачивался.

Приходилось целиться в них очень тщательно, чтобы не попасть в наседок. Подстрелив

сороку, мы отрезали ей правый коготь и вешали его как трофей рядом с другими,

нанизанными на проволоку. За один месяц мы собрали сто тридцать семь таких когтей.

   Вскоре после этого появлялись тюбики и сразу за ними насупленные соколы, за

которыми тянулись ястребы; чёрные или пестрые, они летали над лужайкой,

постепенно уменьшая круги, опускаясь всё ниже и ниже. И вдруг один из них нырял

оторопело, сражённый на лету пулей. Если бы только у него были целы крылья, он

сцепился бы с нами и мы с трудом уберегли бы руки от его страшных когтей. Им мы

вели счёт отдельно. Восемьдесят три чешуйчатые лапы — жёлтые, лиловые, синие —

висели на почетном месте.

   В полдень над нами кружились кобчики с зубчатыми крыльями, алчные и гордые;

геральдические орлы и беркуты маячили в небесной выси, привлечённые запахами,—

бог знает с какой высоты они чуяли их своим сверхъестественным нюхом. Орлы

шпионили за нами из поднебесья, но редко какой из них спускался ниже, и потому нам

не удавалось их подбить.

   И в это же время надо всем мелькали расшитыми серыми платками галки, жуликоватые

вороны, сойки-клеветницы, глазастые дятлы и опять говорливые сороки — они

акробатически ткали свои летучие узоры над фазаньим заповедником и не спускали с

него глаз, ни на минуту не ослабляя своего надзора. Ибо, по правде говоря, мы были их

дичью.

   После полудня возникали другие хищники, голод преследовал их, и каким-то

таинственным путем они получили сведения об этой сокровищнице мяса в сердце

чащобы. Нам предстояло встретить осаду галок — любительниц сырых яиц, они

подступали смиренные, как монашки, дербников, поддерживаемых ветром,

молниеносных тюбиков.

   Мы принуждены были пораньше отправлять в вольеры стаи фазанов, потому что к

вечеру выходили из дупел сирины, предвещающие беду, лупоглазые сычи, совы с

хохолками у ушей — все любители беспомощных цыплят, хищники, с которыми

гораздо труднее было сладить в игре теней, принесённых сумерками.

   Тут начиналась другая война — с миром тьмы и ночной суеты, с дикими зверями,

привлечёнными обаянием того волшебства, которым веяло от вулкана жизни,

уснувшего за колючей проволокой. В жажде сырого мяса прибывали стаи

изнемогающих хищников. Лисы на войлочных лапах, позабыв об осторожности,

выходили из зарослей и описывали круги около вольеров. Заметив их следы, мы не

успокаивались, пока не истребляли всех до девятого колена. Бобры, о которых идет

молва как о ленивцах с речных берегов, оставляли на нашем заборе свои шкурки. Пегие

ласки, известные своим ядовитым укусом, пытались прошмыгнуть сквозь железный

забор. Бесстыжие хорьки рыли землю под забором. Крысы, мыши, хомяки,

лупоглазые сипухи, хохочущие филины и сколько ещё другого неизвестного

зверья кралось, шло, словно это было паломничество к святым местам, к

радостному, манящему пиршеству. Из глубин чащи проскальзывали дикие кошки —

дымчатые, в чёрную полоску, с большими круглыми головами.

   Ещё более горячий бой дали мы бродячим собакам, убежавшим из деревень, которые

укрылись в лесах, где и разбойничали, ловя зайцев и гоняясь за тяжелыми на подъём

фазанами. Мы не успокоились, пока не уничтожили их всех до единой. Мужчины дни и

ночи держали псов на цепях, а женщины замыкали в комнатах кошек. Иначе на долгое

время в округе не осталось бы и духу этих животных.

   Ибо всех их ожидали наши недремлющие ружья и расставленные капканы. Мы

снимали с них шкуру или отрезали лапы и бросали в кучу, как поступали фараоны с

рабами, взятыми на войне...

   Мы смотрели рассказчику в рот, очарованные его пылом, когда кто-то вдруг вставил:

— И что же вы делали с такой уймой падали? Наверно, запах там был хуже, чем на

скотобойне.,.

— Бросьте, сударь, ну что за интерес? — оборвали мы его.

— Он прав,— согласился рассказчик.—Это была проблема, которую Шарль разрешил

изобретательно и практично. И в самом деле, всю эту мертвечину надо было собирать и

быстро вывозить или закапывать. Иначе она бы ещё больше увеличила безумие и без

того ожесточённого леса. Горы падали звали на новый приступ воронов, любителей

мертвечины и предпочитающих гниль стервятников, до которых ветер доносил

зловоние, сизоворонок со спинами, отдававшими синевой.

   Дело в том, что, поскольку исчезли дождевые черви, муравьиные яйца, да и личинок не

хватало для сотен птиц, жаждавших живой белковой витаминной пищи, мой друг

распорядился рубить на мелкие куски дичину и давать её прямо сырой птицам.

— И они ели?

— Её сушили... Иной раз угощался и Азор какой-нибудь ножкой, поджаренной

специально для него. Кости прокаливали в печке и толкли. Потом смешивали с кормом,

чтоб цыплята вырастали здоровые. А куры и фазанихи от этого несли яйца с более

крепкой скорлупой.

   Иногда, бывало, ночью, крадучись, пробегал ёжик, охочий до цыпленка. Его с пылом

выслеживал сам Азор и злобно облаивал до тех пор, пока не приходил кто-нибудь из

нас.

   Они стояли нос к носу. Комок шипов — с одной стороны и нерешительно поднятая,

осторожная лапа — с другой. Едва завидев нас, пёс с отвращением опорожнял свой

мочевой пузырь над живностью, которая притворялась мёртвой и, опровергая легенду,

не шевелилась даже в ответ на это высшее оскорбление. Ежи были в ведении Симиона;

он обливал их нефтью и поджигал. Мы уходили прежде, чем начинало пахнуть

горелым салом.

   Но особенно полезна была собака в охоте на змей, которых она отыскивала, я бы

сказал, с бесподобной интуицией. Змеи, когда им это удаётся, едят птенцов, заглатывая

их живьём. К нам приползали в жажде полакомиться этими хрупкими недотёпами, о

которых распространилась уже молва, чёрные лесные змеи, зелёные садовые, в синюю

полоску,— ползли они со всего света, и надо было вовремя их поймать и уничтожить.

Я много раз бродил по лесу с Азором, чтобы отыскать их гнезда и убить на месте, не

ожидая очередного их визита.

   Когда мы убивали змей из ружья, слуга сдирал с них кожу и натягивал её на палку.

Мышцы змеи, пахнущие чесноком, долгое время ещё извивались под укусами

одолевавших их муравьев. Так собрались у нас самые разные цветные палки.

Дошло до того, что и жабы прослышали о чудесном, взращённом в лесу мясе и тоже

его возжаждали. Мы об этом не знали и не приняли мер, пока однажды я не услышал

испуганный писк: большая глазастая жаба с жадностью схватила цыпленка и силилась

его проглотить, чудовищно разевая рот и раздувая зоб.

   Таким образом, питомник стал гигантским магнитом, но одновременно и огромным

капканом для всех живых существ, обитавших в воздухе, на земле и под землею; все

они роились вокруг него, подобно бабочкам, привлечённым светом, и приходили

умирать под огнем нашего оружия.

   На нескольких погонах луга я наблюдал отчаянную битву — скрещение аппетитов и

вожделений, сплетение жестокости и хитрости, атак и защит, борьбу не на жизнь, а на

смерть, и всё это было поучительно, как тысяча книг, собранных воедино.

   Не помню, говорил ли я, что в наших экспедициях в лес, как и в охране питомника, нам

помогал Симион? Правда, в охране больше действовал Азор, и о нём я должен еще

рассказать, ибо он играл важную роль в событии, о котором я только сейчас вспомнил

и намерен о нем повести речь.

   Азор — великолепная немецкая овчарка. Стройная, с широкой грудью, выступающей,

как подводная часть корабля, с подтянутым животом, сильными лапами и хвостом,

поднятым гордо, как трофей, и слегка, как полагается, закрученным влево. С самого

первого дня я, пытаясь завоевать его симпатии, попробовал играть с ним. Но собака,

хоть и молодая — всего трёх лет,— приняла меня холодно и смотрела на меня сверху

вниз, как бы говоря: «Будьте серьёзны, сударь».

   Я тут же понял, что это степенный и хорошо воспитанный пёс. Пёс благородный, у

которого стиль поведения соответствовал вкусу хозяина. Сказать, что Шарль был

высокомерен или чванлив? Упаси боже! Но он тем не менее всегда держал тебя на

расстоянии — своим молчанием, сдержанностью и вежливостью, которая

чувствовалась во всём. Он сознавал свою «породу» и старался сохранить её

неприкосновенность. Хороший друг, однако всегда холодноватый... И это меня

восхищало, потому что я сам против фамильярности даже между близкими друзьями.

Этим всё можно испортить. Шарлю нравились охота, одиночество, чтение, люди с

изысканными манерами. Он был сдержан, умерен и уравновешен во всем.

Обоняние у него было очень тонкое, и бледное лицо его кривилось, когда приближался

Симион, от которого разило чесноком и спиртом. Вот почему Шарль сам на примусе

готовил себе пищу. Он говорил, что все грязнухи, и не давал никому стелить свою

постель.

   Жену Симиона, которая приходила каждые два-три дня с кукурузой, молоком и сменой

белья, он не принимал в землянке. И даже не смотрел в её сторону. В питомник и то с

трудом её пускал. Говорил, что от неё дурно пахнет, что она воровка, что она крадёт

фазаньи яйца, что потерявшиеся ложку и нож она, должно быть, взяла себе.

Только я один не раз привечал её, беседовал с ней, шутил. Насколько угрюм и

необходителен был муж, настолько же оживлённой и привлекательной оказалась жена.

   Её нельзя было назвать красавицей или, пожалуй, и можно бы, кабы ей малость

пополнеть. Потому что худоба её была следствием недоедания и тяжкого житья.

Женщина прятала свои светлые кудри под синей косынкой; глаза у неё были

зелёные, широко расставленные, удлинённые, полоска бровей прочерчена прямо, без

изгиба и взгляд внимательный, немигающий; кожа бледная, но чистая, лицо

немного скуластое, тонкий прямой нос, острый подбородок и пухлый рот; когда она

смеялась, у неё приподнималась верхняя губа, что придавало её обычно печальному

лицу особое очарование.

   Фигурой же она хоть и была худощава, но изящна; полная, округлая грудь, маленькие

белые ноги, длинные и стройные. Платье на ней, всегда чистое, пахло свежестью и

сухими цветами. Я тщательно её рассматривал, сам того не замечая, не желая и не

стремясь к этому. У меня ведь были другие мысли и занятия. С утреннего кофе,

который Шарль приносил мне на заре и ставил на столик позади вольера, и до ужина в

землянке, после чего я, измученный, падал на кровать, я не знал отдыха. Закрываясь с

головой одеялом, я ожидал с минуты на минуту, что меня разбудят. Друг мой спал под

открытым небом насторожённо. Собака, не привязанная, спала во дворе. Слуга ложился

где-нибудь прямо на кожухе, готовый вскочить по первой тревоге.

   Надо сказать, Шарль никогда бы не разрешил отклонения от монашеских правил,

которым мы подчинялись. Он жил целомудренно, как схимник. Такой режим я принял

тотчас же и без большой жертвы. О женщинах у нас ни разу не заходила речь.

И собака, которая вела себя столь же достойно, как и её хозяин, не выказывала никаких

признаков легкомыслия или неблагоразумия, ни тени скуки и не помышляла о

бродяжничестве в поисках приключений. Весь день она подавала нам сигналы. Когда

она лаяла отрывисто, мы знали, что где-то поблизости сорока. Если она бегала,

производя большой шум,— значит, кружится ястреб. Коли приглушённо фыркала —

учуяла хорька. На лис она тоже реагировала по-особому. На змей и ежей заливалась

почти до хрипоты. Это было животное необычайно умное и понятливое. Ни на час она

не оставляла вверенного ей питомника.

   Однажды утром после дождя — дело было в начале августа — я нашёл петляющие

лисьи следы вокруг вольеров, Азор был спокоен. Я заставил его понюхать следы, я

тыкал его носом, но пес лишь вилял хвостом и весело лаял, как на старого знакомца.

Нам оставалось только удивиться и насторожиться. Пес весь день лежал, устало

положив морду на лапы. Я пощупал его нос. Тепловатый. Я решил, что он болен и дал

ему миску молока. Он к ней не притронулся. И вечером не показался... Я кликнул его.

Он не пришёл. Куда-то исчез. Два дня мы прождали его понапрасну. Он не появлялся.

Мы оба почувствовали тогда, особенно Шарль, такую боль утраты, будто потеряли

брата. Я высказал предположение, что пёс спрятался где-нибудь подальше, чтобы

умереть,— так обычно делают животные, почуя конец. Друг мой, который знал его

лучше, стоял на том, что Азор умер бы у его ног. Шарль боялся другого. Как бы не

пустился пёс на опасную охоту — на зубастого волка либо на другого зверя — и не

заплутался бы. Или не случилось бы с ним в лесу чего ещё хуже. Может, его убил

какой браконьер.

   На третий день вечером, когда вышла огромная луна, мы, закрыв на замки питомник,

отправились все втроём наугад обследовать лес. Это были величественные остатки

древней Власии: гордые кроны дубов, перемешанные с буком, ясенем и вязом. Среди

них виднелись и липы. То здесь, то там — непролазная чаща, заросли, звериные норы,

которые мы обшарили в поисках трупа Азора.

   К полуночи мы остановились на прекрасной поляне и простояли там долго: луна была в

зените. Вдруг послышался отдалённый лай. Шарль посвистел условным свистом, на

который пес всегда прибегал. Напрасно. Лай повторился... Мы устроили засаду. Луна,

стоявшая прямо над головой, изливала на нас свою пьянящую магию.

   Прошло немало времени, и вот на поляне появились два зверя. Они прыгали в траве;

впереди — Азор, он резвился как мог, а за ним, тонкая и боязливая, следовала его

рыжая подруга...

— Лиса! — закричал один из слушателей.

— Точно! Это была лиса,— подтвердил рассказчик.

— Такого не бывает! — бурно запротестовал кто-то.

— Чего? — спросил доктор.

— Собаки никогда не спариваются с лисами.

— А, собственно, почему? — вмешался раздражённо другой.— Есть обстоятельства,

когда...

— Вы слышали когда-нибудь, чтобы спаривались кошки с зайцами? — обрушился на них

четвертый.—

— Я...

— Невозможно! Мало ли что болтают в народе! — крикнул первый.—

Здравомыслящий человек не может утверждать ничего подобного.

Ну просто-напросто сука прибежала из деревни.

— Думайте, как знаете, но это была лиса,— стояли намертво противники.

   И начался спор — кто за, кто против лисы, а рассказчик, скрестив руки и презрительно

улыбаясь, ждал, когда всё затихнет.

   Наконец препирательство кончилось, и доктор по нашей просьбе продолжал рассказ.

— Было почти смешно видеть эту игру: степенный и серьёзный Азор, припав на

передние лапы, подскакивает, выделывает всяческие коленца, виляет хвостом, бегает

вокруг лисы, а она дичится и обороняется от его ласк.

   Симион вскинул ружьё. Но Шарль ударил его по рукам, и ружьё опустилось.

— Тс-с...— прошептал он укоризненно.

Симион был отправлен назад в питомник и, послушно подчинившись, ушёл на

цыпочках. А мы остались. Друг мой долго жадным взглядом наблюдал за любовными

играми зверей, завершившимися в конце концов спариванием. То была поистине

сказочная свадьба — луна над головой, деревья вокруг поляны и мы — свидетели и

гости.

   Всё вокруг источало запахи — запахи зрелости, предвещающие осень. Легкой грустью

веяло от деревьев, сбрасывавших порою увядший лист. Задумчивое дуновение ветра

нечаянно приносило шум из заглохших лесов и заснувших деревень, где бодрствовали

одни лишь любовники. И немое томление исходило от щекотавших наши лица,

набухших, никогда не кошенных трав, готовых стряхнуть с себя колосья, отягчённые

плодоносными семенами. Ото всего этого по телу пробегал какой-то озноб, какой-то

спазм, всё толкало к завершающему воплощению, без которого жизнь не имела бы

смысла.

   И друг мой никак не мог наглядеться, наслушаться, нанюхаться; странная улыбка

застыла на его губах, а глаза излучали дикий свет. Я решил, что он радуется счастью

собаки, и не трогал его, пока собака с лисой не углубились в лес. Тогда я вернул его к

действительности. Точнее, попытался, но мне это не удалось. Он был словно во хмелю

и даже слегка покачивался. На обратном пути он, обычно молчальник, проговорил всю

дорогу о мощной силе воспроизводства, о великом зачатии мира; он возносил гимны

любви, которая достигает полюсов и растапливает ненависть родов и рас, превращая

их, подобно алхимику, в любовь. Он защищал Азора, чьим вкусом — более чем

сомнительным — я выразил неудовольствие. И метал громы и молнии против

слуги, посмевшего поднять оружие; при этом он рассказал мне притчу из

«Метаморфоз» Овидия о каком-то юноше, которого покарала Афродита за то, что он

разлучил двух сплетённых змей. Я насилу успокоил его и уложил в постель. На другой

день он не произнёс ни слова и был упрямо сосредоточен, как воин накануне битвы.

Азор вернулся, но слуга посадил его на цепь, и пёс покорно дремал. Ведь он не спал

столько ночей.

   К обеду пришла жена Симиона. Шарль точно ждал её: кинулся встречать, как только она

появилась, просил зайти в вольер за курами, заставил осматривать гнёзда, проводил до

землянки, где дал чинить разорванную простыню, и, когда она собралась домой, прошёл

с ней несколько шагов по дороге. Уж не знаю почему, но всё это невольно напомнило

мне, как ластился к лисе Азор...

   Потом мой друг забрался в постель и пролежал на спине почти до самого вечера;

вечером же он встал и объявил, что немедленно отправляется в Бухарест на процесс, о

котором позабыл и который должен происходить как раз на следующий день. Напрасно

я пытался убедить его, чтобы он послал Симиона за бричкой. Ему, говорил он, известна

тропинка, которая более чем в половину сокращает путь и прямо лесом выводит к

вокзалу, где он будет в полночь, когда и отходит поезд. Фазаний питомник он оставлял

на моё попечение. Взяв с собой только ружьё да в карман несколько патронов, он исчез

в чаще.

   Я накормил с помощью Симиона и угомонил птиц, а потом собрался дать еду Азору.

Но собака порвала цепь и убежала.

   Нас обоих вдруг разобрала злость, тлевшая подспудно ещё с прошлой ночи и в

особенности после внезапного и непонятного отъезда Шарля. И не долго думая, по

молчаливому соглашению мы взяли карабины, дождались, пока луна взошла повыше, и

отправились по следу, оставленному волочившейся собачьей цепью. Вскоре мы его

потеряли, и я хотел вернуться. Но Симион твёрдо решил убить лису. И я с этим тут же

согласился. Тогда медленно, окольными путями, неуверенно двинулись мы в чащу

леса. И там блуждали несколько часов, обходя опушки, поляны, пересекая просеки,

пока, наконец, не добрались до лужайки, к которой лунный свет стекался как к пруду.

Я едва не заснул, как вдруг до моего слуха внезапно донесся шорох. Верно, лань. Или,

может, лиса... Мы навострили уши и всмотрелись. Из-под косматых деревьев лёгкими

шагами выбежала дичь... но нет, то был силуэт женщины. Теперь её хорошо видно.

Белая рубаха, как парус, плыла к середине поляны.

    С противоположной стороны от ствола отделился другой силуэт, тоже человек; он

бежал, вытянув руки, навстречу женщине. Это был Шарль. Луна освещала его лицо.

Женщина приникла к его груди. Он поцеловал её долгим поцелуем, потом схватил,

поднял вверх, как добычу, понес к дубу и упал в его тень, так и не разжав объятий.

Все это произошло за несколько мгновений. Когда я обернулся, Симион уже поднял

ружьё и целился. Я едва успел ударить по нему снизу; залп был долгий, дробь

посыпала дерево, под которым в экстазе метались любовники.

    В одно мгновение Шарль вскочил и выстрелил. Я успел всё же повалить Симиона и сам

броситься на землю. Подняв глаза, я увидел женщину, убегавшую подобно

привидению; слуга, который лежал рядом со мной, исчез...

    Я подбежал к Шарлю, крича, чтобы он не стрелял, что это я, доктор... Он прислонился

к дереву и смотрел на дым, всё ещё поднимавшийся от ружья.

    Я взял его за руки и, успокаивая, повёл домой. Он не сопротивлялся, но всю дорогу

городил какую-то ерунду; вынул из кармана бумажник и дал мне пачку денег по тысяче

лей, приказав тут же пойти в деревню и выкупить у Симиона жену: «Я дам ему,

сколько он скажет». Потом просил поехать в Бухарест и купить целое приданое — от

рубашки до бального платья. И всякие другие бредни...

    Я утихомирил его только сильным снотворным и холодными компрессами на голову,

которые часто сменял. Думаю, у него сделался — как бы это лучше выразить —

лунный удар...

— Что вы сказали? — переспросил я.

— Лунный удар... Его мозг попал под слишком сильное воздействие луны. Так же, как у

иных бывает солнечный удар, есть люди, чувствительные к значительно более

магнетическим лучам луны...

    Когда он успокоился, я повёл его в землянку, уложил на кровать, накрыл одеялом и

ушёл, удостоверившись, что он спит без задних ног. Караульный пост у землянки занял

я. Впрочем, мне всё равно было не до сна. Вскоре какая-то зеленоватая рябь, точно

вода, стала просачиваться за кулисы горизонта. Звёзды становились всё ближе и

больше, и Венера, с кулак величиной, поднялась на востоке, чтобы посмотреть на эту

феерию...

    Луна зашла.

    И мало-помалу тьма рассеялась — так в концентрированном растворе от нескольких

капель реактива выпадает осадок. Мир и вещи начали обретать плотность, оседать одна

за другой на дно, на землю — вначале верхушки деревьев, потом крыши вольеров, за

ними столбы, ограды, землянка, низкий кустарник вдали...

    Я вдруг решительно отогнал овладевшие мною видения и почти бегом бросился в

деревню. Я вышел из лесу, вброд перешёл Яломицу и побежал к дому Симиона. Было

совсем светло, и лучи солнца, которое ещё не появилось, торчали из-за горизонта,

точно шпаги.

    С бьющимся сердцем постучал я в ворота. Он вышел из-за дома. В руках его была коса.

Мы обменялись приветствиями, я заплатил ему жалованье за три месяца вперёд и

попросил вернуть взятое ружьё. Он молча принял деньги и вынес ружьё, в котором не

хватало двух патронов. Я оторопел и стал сбивчиво спрашивать его о жене. Он кликнул

её, и она тут же вышла, держа в одной руке веник. Завидев меня, она глянула мне

прямо в глаза. На лице у неё были синяки, а одно веко оплыло. Когда я собрался

уходить, то заметил свежую шкуру рыжей лисы, натянутую на заборе.

— Сюда и пошли пули,— заметил один из слушателей.

— Я тоже так подумал,— согласился рассказчик,— и облегчённо вздохнул. На обратном

пути я зашёл к леснику и попросил его прийти помочь нам, пока мы не найдем

работника, поскольку у Симиона много дома дел и он больше у нас служить не может.

Человек с радостью согласился, и мы с ним тут же двинулись в питомник.

    Когда мы пришли, тревога и суета были в самом разгаре. Птицы громогласно

требовали пищи и едва нас не съели. Азор вернулся и с новым рвением лаял на ястреба.

    Шарль по-прежнему спал в землянке.

    Проснувшись после полудня, он выглядел таким же невозмутимым и здоровым, как

прежде. И всё так же с достоинством, спокойно принялся за дела. У него не дрожала

рука, и он убивал всякий раз, как стрелял. Собака неукоснительно сидела на страже и

больше не убегала. Я с беспокойством ждал ночи. Шарль, как обычно, лёг спать под

открытым небом. На следующий день он проснулся первым, покормил птиц и принялся

обихаживать питомник.

    Я пробыл там, пока не началась охота, то есть ещё немногим больше недели, и мы не

проронили ни слова о случившемся, как будто ничего и не было. Иногда мне казалось,

что я видел всё это во сне.

    Пришло время, и мы расстались так же внезапно и спокойно, как встретились.

Потом уж виделись и вовсе редко... Я позаботился о том, чтобы не оставаться в

одиночестве на время мёртвого сезона.

— В конце концов, как же вы объясняете случай с вашим приятелем и всё это ночное

приключение? — спросил кто-то.

— Я не психолог и тем более не фрейдист,— извинился рассказчик.— И я не искал

объяснения тому, как вспыхнуло в Шарле человеческое чувство, победив все

условности.

    Что побудило его на этот мезальянс, на любовь к крестьянке, которую он до того

презирал,— влияние ли луны, или пример собаки, или долгое воздержание, на которое

он себя обрёк,— не хочу знать. Для меня его приключение было естественным; с

любым человеком, более легкомысленным, то есть нормальным, это могло случиться

гораздо раньше.

Только характер и идеи Шарля придали странный поворот этому в общем очень

банальному эпизоду.

Конечно, мой друг ничего не потерял в моих глазах. Да и Азор, который впоследствии

сделался так же холоден, благопристоен и серьёзен, как и до своего морганатического

брака,— закончил доктор Икс своё повествование.

В те времена я был одним из самых видных, может быть, единственным в своем роде

кинооператором страны. Я основал первую службу кинематографии при министерстве

внутренних дел и едва справлялся с заказами, которые получал от министра — начиная

от самых неприметных введений в должность и торжественных встреч и кончая

самыми дурацкими банкетами или другими проявлениями общественного тщеславия.

   Хотя наряду с многочисленными соперниками и конкурентами я подготовил себе и

несколько учеников, мне приходилось самому наблюдать за всей постановкой, в

особенности когда на сцене появлялись выдающиеся личности. Иначе было

рискованно. Кто-то выходил кривым или вдруг оказывался на втором плане, что могло

не только вызвать неудовольствие и упреки, но и сократить мой скромный заработок,

при помощи которого мне удавалось сохранить, несмотря на тысячу трудностей, свое

маленькое заведение, хотя многие считали его паразитическим. Но, будучи

энтузиастом, я радовался, что нашёл поле для своей кинематографической

деятельности в этих краях, и рыл носом землю, чтобы все остались довольны. Однако

нужны были новые, усовершенствованные аппараты, умелые помощники, а главное —

деньги. Ради этого я носился с премьер-министром как курица с яйцом — лишь бы он

одобрил мои притязания, которые другим казались безумными.

   Впрочем, он, видимо, меня ценил и почти что мне протежировал.

   Однажды я был срочно вызван в его кабинет. — Дорогой мой,— обратился он ко мне,

выгнав предварительно из комнаты всех посторонних.— Мне нужна ваша помощь в

одном крайне конфиденциальном деле.

   Он пригласил меня сесть.

   Разумеется, я продолжал стоять, вся моя фигура выражала преданность и напряжённое

ожидание, глазами я пожирал очки его превосходительства, огромные, как у лошади,

везущей погребальные дроги, в чёрных оглоблях оправы толщиной с палец.

— Мне нужен,— продолжал он весьма доверительно,— грандиозный фильм.

   Я напрягся, насколько был в силах, погрузившись в ещё более тягостное ожидание.

— Фильм,— произнёс он задумчиво,— фильм... о глухарях.

   Я изо всех сил держался, чтобы не вздрогнуть и таким образом не испортить своей

серьёзной мины.

— Мне это абсолютно необходимо, то есть, вы понимаете, конечно, стране, ради

международных связей для одной иностранной особы из высшего дипломатического

круга, которая обожает охоту на глухарей.

   Я отважился лишь ещё пуще вытаращить глаза...

— Понимаете, этот фильм, который вы будете снимать в горах, на натуре,

послужит приманкой, чтобы привезти эту особу к нам. Мы наверняка завоюем её на

нашу сторону. Успех, однако, зависит от вас.

   Плечи мои опустились под тяжестью огромной ответственности, которая на них легла,

но жестом я показал, что абсолютно уверен в успехе.

— Вы поняли? — повторил он настойчиво.

— Да, ваше превосходительство,— ответил я твёрдо, пытаясь поскорее прийти в себя и

вспомнить хотя бы, что такое глухари.

— Отправляйтесь немедленно. Я отдам все необходимые распоряжения.

   И он позвонил начальнику канцелярии, приказав ему безотлагательно договориться: с

министерством внутренних дел, чтобы оно дало указание префектам быть в моём

распоряжении; с директором железных дорог — обеспечить мне столько вагонов,

сколько потребуется... Я был подавлен.

— Ничего не жалейте, лишь бы получилось как можно лучше,— подбадривал он меня.

— Но относительно расходов, ваше превосходительство...

— Ах, да... Конечно, вам понадобятся деньги; Отправляйтесь в министерскую кассу и

возьмите под расписку. Сколько вам потребуется?

— Не могу знать,— ответил я смущённо,— я не подсчитывал...

— Это не должно помешать вам уехать как можно скорее. Возьмите в счёт приказа,

который выйдет позже, несколько тысяч лей... Наконец, если не хватит,

телеграфируйте, вышлем еще. На месте будет видно...

   И он обязал начальника канцелярии проводить меня до кассы, чтобы дать мне

«маленький аванс».

   Потом он отпустил меня, крепко пожав мою обмякшую руку.

Директор департамента охоты принял меня холоднее всех.

— Вы слишком легко согласились, и не знаю, как вы справитесь с этой задачей.

— А что было делать?

— Надо было сразу отказаться. Ну где я сейчас найду вам глухарей?

— Как где? — нервно произнес я.— Конечно, в горах!

— Разве вы не знаете, что сейчас конец мая?

— Знаю.

— Так откуда, чёрт подери, я их достану?!

— А разве эти глухари — перелётные? — спросил я наивно.

   Директор изумлённо уставился на меня:

— Вы даже этого не знаете? И беретесь снимать фильм?

— Так как же? — продолжал я, не теряя самообладания.— Улетают они или нет?

— Кто, сударь?

— Ваши глухари. Они, как бекасы, только пролетом или коренные жители?

   Эти вопросы обрушили на мою голову целую лекцию о «самой превосходной и

трудной охоте в Карпатах», как назвал её директор, и о поре любви (у птиц, не у

директора), которая уже прошла, и глухари рассеялись по лесным тайникам.

— Это ничего. Я отправлюсь за ними и их найду,— продолжал я бодриться.— Вы

только объясните мне, где они и кто может помочь найти их...

   Потом я отправился в министерство внутренних дел, где мне не чинили никаких

трудностей, после чего отбыл.

   И вот от начальника к начальнику, от префектуры к субпрефектуре, от примарии к

примарии — из рук в руки, поездом, на телеге, верхом я добрался до гор; моими

проводниками были знаменитые охотники, меня сопровождал помощник и

обслуживали шесть лесников в шляпах, украшенных веточками ели. Вся аппаратура и

тюки с продовольствием, навьюченные на горных лошадок, тряслись сзади. Я вёз с

собой два штатива, кинокамеры и кучу коробок с пленками. Я хотел во что бы то ни

стало быть на высоте возложенного на меня поручения. И мне не было дела, что горцы

дивились — какой скарб я тащу за собой?

   Глядя на бедных животных, которые пыхтели под тяжестью моих жестянок, я

спрашивал себя, что со всем этим буду делать... Но «на месте будет видно», тут же

подумал я, повторяя формулу его превосходительства.

   Мы поднимались по долине, плотно укутанной войлоком тумана. В Бухаресте было

почти лето. Здесь же мы застали конец упрямой зимы, с трудом отступавшей к

вершинам. Очевидно, я в слишком сильных выражениях обнаружил неудовольствие

тем, как враждебно меня принимают горы, потому что один из местных жителей

немедля поставил меня на место.

— Так ведь и у нас ещё недавно было солнце и хорошая погода,— сказал он и

поглядел на меня подозрительно, словно бы я привёз им всю эту мерзость.

   Я проглотил это и с тех пор поднимался молча, покорно следуя за группой проворных

горцев. На середине дороги мы погрузились в непроглядную тьму, глухой мрак,

плотный и удушливый, преградил нам путь. Мы принуждены были остановиться.

— Это зовется у нас мга,— пояснил с какой-то хозяйской гордостью один из

проводников.— Что поделаешь, у гор тоже свои привычки,— пытался он меня

утешить.— Но ничего, это пройдет!..

   Я впервые услышал про мгу — и всё это было совсем неутешительно; меня тревожило

не столько опоздание, сколько жестокий холод и гнусная сырость, проникавшая,

казалось, даже под кожу. Слепой туман вперемежку с клоками белого пара и

моросящим дождем, вдруг сменяющийся мелким градом, обступили нас со всех сторон

непроницаемой стеной. Невозможно было сделать и шагу, ни вперёд, ни назад, ни в

стороны — везде вас подстерегали пропасти. Мы были пленены более чем на два часа,

пока туман не поднялся ещё выше. Когда всё уже можно было разглядеть как сквозь

сито, мы двинулись в путь. Но тут потеряли дорогу и заплутались...

Мы уткнулись носом во что-то вроде стеклянных стен, высоких, до самого неба, глядя

на которые у нас кружилась голова. Счастье еще, что откуда-то взялся местный житель

и вывел нас по одному на свист, точно овец. Сквозь цепенящий туман человек маячил

перед нами гигантским призраком, и мы с трудом его угадывали.

   Его голос вёл нас, как колокольчики стада, пока мы не добрались до хорошей дороги;

тут он исчез.

   После долгих плутаний — я то скользил и падал, то меня вели под мышки, а иногда

тащили почти на закорках (верхом я ехать боялся), ночью мы добрались до

охотничьего домика на горе, славящейся своими глухарями, и я упал без сил.

   Здесь ужасная погода долго не унималась — вьюги, снег с ветром, задувавшим с сотни

сторон одновременно. Барометр неуклонно стоял на буре. После нескольких

потерянных дней охотники, поглядев на взъерошенные вершины, поспешили покинуть

меня. Без сомнения, я приносил несчастье! Со мною остались только лесники, с

которыми мне удалось объясниться. Они поняли, что я любой ценой должен

запечатлеть глухарей, а главное — снять их знаменитые свадебные игры. Но и они,

степенно улыбаясь из-под усов и указывая на мои аппараты, спрашивали:

— Вы что же это, барин, хотите с этими зверями подойти к глухарям?

   И объясняли мне, какие трудности испытывает даже закалённый охотник, столь же

ловкий и гибкий, как рысь или лисица, прежде чем подкрасться к этой самой чуткой и

подозрительной птице.

   Едва лишь тучи рассеялись и можно было двигаться, как я назначил операцию.

   И вот ни свет ни заря я ощупью плутаю по лесу, и ботинки мои чавкают от воды, а

брюки мокры по самые колени; передо мной между деревьями крадутся лесники,

прислушиваясь, не раздаётся ли знаменитое токование.

   Так несколько дней подряд мы, сонные и дрожащие, безрезультатно колесили по всей

округе вплоть до верхних лиственниц, что у полян, где мы установили незаряженные,

похожие на пушки аппараты. Кто-то один оставался держать бедных лошадей, чтобы те

не вздумали тронуть с места или заржать — надо было хватать их за морды и чуть не

душить. Постепенно лиловый свет заскользил сквозь плети елей, и блёклая заря

обиженно глянула на нас. День вставал сумрачный, сморщившись от холода, и нам

следовало возвращаться... Час глухариного тока снова миновал, и мы с жалостью

поглядели друг на друга — на мокрые носы и глаза, красные от бессонницы. Да что там

говорить! То ли из-за хмурой погоды, то ли срок свадьбы прошел, только глухарей

никакими силами не удавалось обнаружить.

   В конце концов мои сопровождающие — многие из них были взяты по принуждению,

— измученные и голодные, попросились домой: кто на службу, кто к своим

хозяйствам...

   Я отблагодарил их деньгами и отпустил с миром, как и своего помощника, тщедушного

юношу, которого разобрал такой насморк, что он ни на минуту не переставал чихать и

тем самым огорчал меня, поскольку мог спугнуть глухарей.

  Сам я упрямо решил остаться. Невозможно было обмануть доверие премьера.

   Добросердечные лесники отдали мне лошадь и покинули на другой стороне горы на

попечение пастухов, расположившихся здесь со стадом на летнем пастбище. И на

пороге утра, грязного, как щелочной раствор, я оказался один и провожал долгим

взглядом счастливцев, которые поспешно спускались к теплу, еде и отдыху.

   Стадо, державшееся у старой седловины, состояло более чем из ста коров и быков-

производителей. Днем оно бродило по горам в поисках пищи под присмотром

пастухов. Вечером же собиралось в поместительном загоне, огороженном березовыми

горбылями, которые сцепляли крепкие петли. Пастухи отдыхали в отсеке из плохо

пригнанных бревен; туда задувал ветер и ел глаза смолистый дым от очагов без труб,

на которых варилась в чугунных котелках мамалыга. Было среди них и несколько

женщин — одни помогали пастухам, другие пришли снизу со своими коровами.

   Люди приняли меня с недоумением, но благожелательно. Долго дивились на моё

«оружие», считая, что аппараты — нечто вроде пулеметов для охоты. А потом

изумились ещё более, когда узнали, на что они мне, в особенности когда услышали о

приказе начальства, приведшем меня в горы... Поскольку охота не была их профессией,

они долго советовались, что со мною делать. Глухарей там решительно не было. Один

из них говорил, будто дичь вроде бы водилась ниже, в болотах. Другой — будто она

улетела выше, к бурелому. Большинство же никогда её не встречали, сколько ни

бродили по ущельям.

   Чтобы разрешить это недоумение, один старый чабан предложил позвать Бодуна,

старосту всей лесной живности. Все равно тому нечего делать. Другие ополчились на

него: зачем приводить сюда этого негодяя? И разгорелась перебранка, в которой

приняли участие и женщины — они были на стороне неизвестного старосты и

восхваляли его сообразительность и ловкость.

   Несмотря на охватившую меня дремоту, я понял всё же, что в этих краях существовал

кто-то, кому нравилось жить на свободе и кого не касались законы и установления

общества. Он не был женат, но в доме его укрывались по три-четыре любовницы сразу,

и они служили ему верой-правдой, как паше, и жили друг с другом в мире, пока их не

прогоняла его мать; тогда он приводил новых. Он совсем не работал. Женщины

трудились за него, с избытком запасая в его логове мясо и другие продукты.

— Все вы его поносите и завидуете ему, но никто из вас не решится с ним связаться,—

бросил им старик.— А женщины дерутся за то, чтобы поступить ему в услужение.

Разве не видите? Они поднимаются к его владениям со всех сторон, как в Недейю на

горе Гэина[20].

   Пастухи молчали, с отвращением сплёвывая.

— Лучше бы сказал, как коровы к нашему пятнистому быку,— проворчал седой

чабан.

— Да, вот и молодец он! — продолжал старик.— Поумнее нас будет. Нас-то небось

обкрутят в церкви и потом подпишем купчую в примарии на всю жизнь с одной

женщиной, и та злющая. А этот — мужчина. Он сразу десять взнуздывает!..

— Не взнуздывает он их, греховодник,— накинулась на старика его жена, похожая

на медведицу, подняв палку, которой она мешала мамалыгу.— Они к нему липнут,

потому что там им хорошо живётся и опять же утешаются... Он держит их всех оттого,

что, слава тебе господи, у него всего вдоволь, не как у тебя...

   Другие женщины захихикали, подталкивая друг друга локтем.

   В конце концов вышло по-дедову. Решено было послать за Бодуном с просьбой, чтобы

он поднялся к стойбищу, поскольку один боярин из Бухареста просит проводить его в

горы.

— Заплачу, сколько он спросит,— вмешался я.

— Ты только не говори ему об охоте и не упоминай про деньги, а то не пойдёт,— сказал

старик.

   И постановили отрядить посланца, придурковатого парнишку с зобом — что головка

палки, на которую он опирался.

   Я бросился на охапку сосновых веток и съёжился в комок. Сквозь беспокойную

дремоту ожидания я слышал крики пастухов, всё удаляющееся звяканье колокольчиков

и песню женщин, похожую на плач.

   К обеду зобатый вернулся с ответом, что «дядя Бодун прийти не хочет, говорит, у него

дела»...

— Должно, чёрт тебя попутал назвать его Бодуном! — допытывался у парнишки чабан.

— Ыгы,— простодушно ответил зобатый и махнул дубинкой в знак того, что так

оно и было.

— Холера тебя разбери, ты что же, не знаешь, он сердится.

   И, обернувшись ко мне, пояснил:

— Это его прозвище, так люди его прозвали. Он просто лопается от злости, когда

слышит.

— Бодун? Он не прав. Прекрасное имя,— возмутился я, раздосадованный, что после

стольких препятствий и неудач приходится страдать ещё из-за привередства какого-то

лесника.

— Видишь ли, его настоящее имя Бужор.— И, хитро улыбаясь, старик добавил, глядя на

товарищей, повернувшихся к нему спиной: — Люди прозвали его так, потому что он

охоч до женщин. Что с них взять, с дураков-то?

   Я не очень-то понял, что он хочет сказать. До меня дошло только, что парнишка

совершил глупость, которую я не должен повторить.

   Пастухи стали расходиться, им не было дела до моих бед. И я вдруг оказался таким

одиноким и заброшенным и настолько не знал, куда мне деваться, что какая-то

женщина, пожалев меня, поспешно сказала:

— Ничего, сударь, я провожу вас...

— Правильно сделаешь, Иляна. Попытайся задобрить Бодуна,— поощрил её не без

издёвки старик.

   Но женщину это ничуть не тревожило. Она знала что делала. Поручив чабанам на

горных пастбищах своих коров, она теперь возвращалась домой.

   Я оставил в залог на стойбище свою лошадь и весь скарб вместе с киноаппаратом и тут

же отбыл с женщиной, шустрой и болтливой вдовушкой, от которой, пока мы

спускались в долину, я многое узнал о горных поселениях, о чабанах, а главное — о

Бужоре, с ним она была из одной деревни.

   Бужор, рассказывала она, живёт тихо в своем доме, где он сам себе хозяин. Одну

только матушку слушается. Весь честной мир любит его и подчиняется ему по доброй

воле — животные и пчелы, звери и женщины. Потому что он никому не причиняет

вреда.

   После скоропостижной смерти отца мать дала зарок постричь сына в монахи и еще

мальчиком отвезла его в один скит. Однако монахи держали мальчика слугой при

конюшнях, и она оттуда его взяла домой, но, дабы не изменить слову, данному господу,

дом свой превратила в нечто вроде скита. Вот почему здесь находили приют бедные

женщины, из-за которых шла дурная молва о Бужоре. Жены, обиженные мужьями,

бедные беспомощные старухи, женщины без кола и двора приходили к Бужорихе.

Здесь им оказывали помощь, давали совет, успокаивали. Те, которым некуда было

деться, селились в одной из келий дома, пока не находили себе пристанища. Таким

образом, в усадьбе Бужоров всегда жили человека три-четыре, но хозяйство их, вместо

того чтобы беднеть от лишних ртов, процветало.

   Я внимал этому рассказу как сказке и даже не пытался вообразить себе то, что слышал.

Слова жужжали у ушей, а я следом за женщиной ступал по крутым скользким откосам.

Время от времени она останавливалась и срезала ветку, и тогда я её догонял. А то вдруг

она запевала короткую песню. От всего её существа, скованного бедностью,

изувеченного вдовством, измученного несчастьями, исходила тем не менее такая

непобедимая сила, от которой и я понемножку словно стал возвращаться к жизни.

Сперва я шел, опустивши голову, а тут стал разглядывать всё окрест. Мрачные тучи и

мгла остались позади... Мы шли теперь по прозрачным долинам и ласковым

плоскогорьям, где трава отливала светом. Купол туманного неба растрескался, из-под

него поблескивала голубая майолика... Мы вошли в другой мир. К вечеру мы оказались

у просеки букового леса, пролезли через лаз и попали в огороженный сад. Я не поверил

глазам своим. Заходящее солнце играло на побеленных известью стволах яблонь и

груш и на сочной зелени листьев. Узкая тропинка огибала холм, а у его подножия на

поляне расположились дом и службы усадьбы Бужоров.

   Моё удивление перешло почти в оторопь. Сколько дней я видел только туманы и

дождь, спал на скотных дворах, дрожал от холода, а тут — что это? Сказочное царство?

Мы остановились у дома. Собаки почуяли нас.

   И сразу же появилась статная старуха в благочестивом горском одеянии и спросила,

кто мы такие. Иляна подбежала и смиренно приложилась к ручке. Хозяйка,

наклонившись, дотронулась губами до её лба.

   Сказка о святой Пятнице из подземного мира воплощалась в жизнь. Женщины о чем-то

поговорили, потом я был приглашен наверх, в дом, где на ларях и сундуках кипами

лежали домотканые ковры и шелк-сырец, и старуха послала за сыном.

   Открылась дверь, как по волшебству на пол упали косые лучи солнца, которого я не

видел уже неделями, и вместе с ними, точно выхваченный их светом, появился Бужор.

На несколько мгновений мною завладело ощущение чуда. Должно быть, это можно

объяснить переутомлением и недоеданием, давшим что-то вроде лихорадки. Лицо моё

пылало, и меня бил озноб. Но и сегодня такое объяснение кажется мне

недостаточным.

   Это было так неожиданно, что я вытаращил глаза и застыл. Режиссер во мне ошалел.

Ничего более удачного для появления в фильме-феерии молодого чудо-героя нельзя

было и придумать. К нам шёл солнечный юноша — статный молодец, высокий и

гибкий, волосы кольцами ниспадали ему на плечи, руки длинные, белые рукава,

выглядывающие из-под накинутой на плечи крестьянской куртки. Тонкий стан,

опоясанный широким поясом, усыпанным, словно звёздами, сверкающими гвоздиками,

подчёркивал в нем совершенную гармонию мужества и красоты. Я забыл все свои

злоключения. Я ждал: вот сейчас начнется сказка, и, как в бреду, мне казалось, что я

должен его снимать.

— Это тот барин, о котором тебе сообщал старший чабан,— представила меня

женщина и робко отступила в тень.

   Юноша сказал мне «добро пожаловать» и прежде всего справился о здоровье. Барин не

очень хорошо выглядит...

   Я ответил, что измучен и простудился. Он поспешно предложил мне заночевать у него.

Об остальном поговорим на следующий день.

   Несколько стаканчиков водки из дикой черешни, немного горячей мамалыги с

творогом и вареные яйца снова привели меня в нормальное состояние, так что к травам

старухи я не притронулся — в них не было больше нужды.

   На другой день Бужор показался мне ещё более статным и сильным, чем все горцы,

которых я встречал ранее, но вместе с тем обыкновенным человеком. Лицо у него

было бело-розовое, продолговатое, на щеках ямочки, которые при улыбке

превращались в неглубокие складки, подчеркивавшие ещё рельефнее выступающие

скулы. Большие чёрно-зелёные глаза, точно яшма, под взлетающей линией темных

бровей, маленький рот защищен чёрными тонкими усами, мясистый подбородок,

аккуратно вылепленный вокруг ямочки, напоминающей сердцевину плода,— все

говорило о мужестве и о необычном целомудрии. И главное — всё его

существо излучало доброту. Не размягчённую, кроткую, обычную, но доброту

мужественную и твёрдую, я бы сказал стальную. Мы вышли на двор. Он приласкал собак,

успокоил скот, отправлявшийся на пастбища. Заставил снять с телят намордники с

заклепками, которые мешали им сосать в промежутках между доением, и потом мы

отправились на лесную пасеку, напоенную жужжанием, где отцветающие яблони

отряхивали последние лепестки.

— А ведь я вас знаю,— начал он.

— Откуда? — удивился я.

— С гор. Помните, под Скалой духов.

   Я не понял.

— Где вы заблудились неделю назад. Я вывел вас, я был вашим проводником.

   Я обрадовался, что не совсем для него незнаком...

   Он сразу же понял мою просьбу и выразил удовлетворение, что я не собираюсь

охотиться с оружием, а только с аппаратами для съемки. Он не убивал зверей и не

выносил, когда другие их преследовали.

   Сговорились легко. Бужор обязался вместе со мной облазить горы в поисках глухарей,

хотя было слишком поздно. Токование уже кончилось, и птицы выводили птенцов. Но

чтобы совсем меня не огорчать, он подал мне надежду, что, быть может, нам повезет и

мы застанем какое-нибудь запоздалое сражение за самку. Иногда молодые и более

слабые петушки, которых отогнали сильные соперники, уходят в тайники и, появляясь

позже, призывают одиноких самок, а те в поисках приключений откликаются на их

горячий зов. Тут я высказал опасение, как бы дурная погода не застала нас в горах и

нам не помешала бы. Он поглядел на горы, прозрачные и безмятежные, как дитя, и

заверил меня, что беспокоиться не о чем: пока я с ним, погода будет хорошая и ни за

что не переменится. На меня произвела впечатление эта его уверенность.... И

любопытно: я ни минуты не сомневался. И не задумывался, основано ли его пророчество

на приметах таинственной метеорологии зверей или людей, непосредственно

соприкасающихся с природой. Или он сам, мастер на все руки, подряжался совершить

чудо и протягивал его мне с той простотой и уверенностью, с какой обещают стакан

воды из вырытого в саду колодца.

   Он был не против, чтобы я взял с собой киноаппарат, оставшийся при стаде, хотя не

понимал, каким образом я подойду с ним к дичи. Для этого путешествия он

посоветовал взять на службу на всё время, пока мы бродим по горам, ту женщину,

которая меня сюда привела. Пускай она несет домашнюю утварь и поджидает нас по

вечерам на условленном месте. То есть чтобы она находилась поблизости, готовая

прийти нам на помощь.

   Иляна согласилась и ушла, распевая от радости, унося на спине перемётную суму,

набитую провиантом, несколько пушистых шерстяных одеял и сарику. Бужор дал ей

напутствие — сперва зайти туда, где осталось стадо, взять мою лошадь и аппарат и

вечером ждать нас у костра на условленном месте, где мы устроим привал. Мы вышли

позже с ранцами, наполненными снедью. К моему удивлению и огорчению, парень не

захватил с собой никакого оружия. Он только прицепил к поясу ножны с тремя

ножами, а в руки взял тесак... У меня не было даже револьвера. Но я ничего не сказал...

   Бужор с удовольствием пощупал моё кожаное пальто на меховой подкладке,

непромокаемые ботфорты на толстом каучуке, и мы отправились. Поднявшись по

склону, мы оказались над холмом, и хутор был под нами, разбросанный по долине;

потом мы вошли в освоенный лес, упорядоченный человеческой рукою, и, пройдя

сквозь него, поднялись к зелёному плоскогорью. Надо было добраться до гребня, чтобы

перейти по седловине горы на другую её сторону, к юго-востоку, где светило солнце и

где останавливались глухари со своими гаремами в поисках семян, почек и ранних

букашек.

   Погода исправилась, словно по волшебству. Зима, до той поры меня преследовавшая,

скрылась, сбросив в ущельях свои белые лохмотья. Всего за несколько часов я вступил

в новую весну. Тот год был мне памятен — год с двумя веснами. Под водительством

Бужора мы днем бродили по лесам с золотистыми лужайками в поисках глухарей, их

гнезд и токовищ.

   Вечером Иляна, приходившая другими тропками, встречала нас в

условленном месте. Ещё до нашего прихода она вбивала несколько кольев, срезала

охапки гибких прутьев и сооружала нам хижину, перед которой пылал костер. Вся

утварь была уже разложена, одеяла постелены, мамалыга сварена. О привале

договаривались заранее, чтобы от него было близко до лужайки, окруженной

пихтами или березами, где на рассвете собираются порезвиться глухари.

   Вечером мы осмотрели лужайку, с большой осторожностью, установили на штативе

аппарат, приготовленный для съёмок. Бужор качал головой, но предоставлял мне

действовать. Спать ложились рано, в одежде и среди ночи были уже на ногах и

отправлялись в засаду. Я вырвал у Бужора, всегда молчавшего, кое-какие разъяснения

о том, как глухарь падает на сучок и как тяжело он бьёт крыльями. Как поёт, или,

вернее, бормочет он свою песню, в которой три части, отделённые короткими паузами —

птица будто захлёбывается, икает, и как во время тока можно подойти к ней

незаметно, потому что на эти мгновения она глуха.

   Я знал по книгам о соперничестве между глухарями и о последующих схватках перед

зрительницами-самками, располагавшимися, как на спектакле. Однако мне не довелось

присутствовать на этом представлении. Глухари угомонились и, разбредясь по лесным

тайникам, занимались только тем, что ели. Лишь изредка мы вспугивали какую-нибудь

самку или тревожили лань с сосавшим её детенышем, который путался у неё между

ног. Мы открыли горы костей и среди них попадались козьи рога — остатки зимних

пиршеств волков.

   После ещё нескольких дней напрасного кружения с одного склона горы на другой я

решил отказаться от особого поручения и вернуться домой...

   Здесь кое-кто из слушателей зевнул... Говоривший остановился и смущённо поглядел

на нас.

— Мне кажется, я напрасно утомляю вас рассказами о своих скитаниях за мифическими

глухарями. Я не сообщил вам ничего существенного.

— Но зато у вас очень красочные описания гор,— успокаивали мы его.

— Полноте, я знаю, моя история — точно политый снаружи глазурью, но пустой горшок.

Внутри — ничего, ни единого кусочка...

— После встречи с твоим героем мы и впрямь ожидали чудесных подвигов.

— А я?! После столь блестящего появления Бужора я думал, что горы бросят к его ногам

все свои чудеса. Козочки выйдут нам навстречу рассказать о своих тревогах; медведи

будут кланяться и лизать нам руки, а глухари — ходить за нами стаями, точно крысы за

волшебной дудочкой Крысолова.

   Но вы видели: ничего подобного. Магия Бужора распространялась только на то, что

было вокруг меня,— на небе весь день светило солнце, а ночь была звёздная, и воздух

настолько теплый, что я наконец перестал дрожать.

   Но и этого было немало после того ада, через который мне пришлось пройти. И я был

признателен Бужору, хотя он неизменно сохранял сдержанность. Он не был ворчлив.

Но молчал... Он молчал, как горы, как деревья, как звери, которые выдают свои тайны

лишь в заветный час.

   Я выпытывал у него тайны о жизни леса, о подспудном существовании живых

существ, над которыми, как говорили люди, он имел королевскую власть. Он

отвечал коротко. Всего несколько незначительных слов. Когда я был слишком

настойчив, он делал вид, что завязывает ремешки на постолах, и я отставал. На время

привалов он обычно исчезал. Возвращался через час, и лицо его сияло нездешним

покоем и радостью. Иляна говорила, что он нарочно уединяется, чтобы помолиться.

Должно быть, у него в этих краях есть свои старые деревья, святые пещеры, которые

служат ему церковью... Видно, он встречается тут и с какими-то зверями,

приносящими ему донесения,— своего рода местными стражниками и

управляющими...

   Бужор сдержал данное мне слово: было солнечно и тепло. Он даже заставил вылезти из

земли цветы, и женщина, стеснявшаяся меня меньше, чем его, собирала мне букеты.

Перед Бужором она выказывала смирение, как перед святым, и, прислуживая ему,

закрывала подбородок и в особенности рот уголком платка, дабы его не касалось ее

греховное дыхание... Впрочем, кто знает почему?

   Однажды в отсутствие Бужора Иляна — видно, и она устала от скитаний — отважилась

поучить меня:

— Почему вы не попросите, чтобы он сам поймал вам глухарей? Надо же когда-нибудь

отсюда выбраться...

— Значит, он может! — воскликнул я.

— Может, а то как же?.. Он дома в клетке их держит.

— Дома? Что-то не видел. Почему ты мне не показала?

— Да сейчас выпустил. Он только зимой их держит.

— Должно быть, при курах вместо петухов,— пошутил я.

— Какое! Они ведь дикие. А перья на хвосте — все двенадцать — одно другого красивее.

Только Бужор теперь не хочет.

— Не хочет?

— Нет... Он их жалеет. Он детеныша лани держит в конюшие, только пока тот не

подрастет.

— Капканом ловит? — спросил я.

— Капканом? Бужор? Что вы!.. Он собирает по лесам и дает приют всем убогим зверям,

пока они не окрепнут. Тогда он их отпускает.

— Выходит, у него что-то вроде скита для немощных. Зверей привечает, как его матушка

убогих женщин,— заметил я.

— Правильно, именно скит,— обрадовалась моим словам Иляна.— Он долго не мог

отделаться от одного медвежонка, тот гостил у него несколько месяцев... Избаловался

зверь от хорошей пищи да человеческой ласки. Несколько раз уходил в чащу. А как

соскучится — возвращается к логову Бужора. Собаки уж знали его и не лаяли. Точно

околдованный был.

— А теперь больше не приходит?

— Нет... Видно, нашёл себе пару, завёл семью и жена не пускает.

— Чья?

— Жена медведя...

   Иляна говорила всё это о зверях с той естественностью и уверенностью, с какой

говорят об односельчанах, о ближайших соседях...

— Не иначе как он посвящённый,— заключила она.

   Когда появился Бужор, я попросил его поймать мне несколько глухарей, как он это

делает для себя.

— Я узнал о ваших чарах и вашей силе,— пытался я польстить ему, разжечь его

честолюбие и тщеславие.

   Бужор, как обычно, отмалчивался.

   Тогда я стал напоминать ему обо всех медведях и козочках, о которых мне прожужжала

уши Иляна. Он задержал на ней укоризненный взгляд.

— Никакое это не колдовство, сударь.

— Не колдовство? — вспылил я.— Как же так, мы здесь почти три недели, облазили все

горы и не нашли даже следа глухарей, а вы, оказывается, стаями их держите у себя в

клетке? Вы это могли бы мне объяснить?

— Очень просто. Зимой, когда их засыпает снегом, глухари, как кроты, прорывают в

сугробах длинные ходы и, свернувшись в клубок, ждут конца снегопадов. Многие

погибают там с голоду и холоду или попадаются лисам и рысям, которые умеют их

откапывать. Найдя такие тайники, я глубоко засовываю в них руку и вытаскиваю этих

закоченелых бедняг. Потом я приношу их домой и не выпускаю до оттепели... Дольше

я их не задерживаю — мне нечего с ними делать.

— А козочки? — недовольно воскликнул я.

— Козочки? Несчастные! Я беру козлят, которые потерялись, когда волки преследовали

их мамаш. Искусанные хищниками козочки, увечные, измученные голодом лани...

Звери сами идут к тебе, ищут защиты. Достаточно поманить их пучком свежего сена.

Их приручают несчастье и суровый климат.

   Глаза Бужора смягчились, и язык развязался при воспоминаниях о лесных драмах.

— Когда не можешь нести их на руках и на ногах они не держатся,— продолжал

Бужор, как будто рассказывая не о себе,— то кладёшь их на носилки

из еловых веток и волочишь до дому. Они не шелохнутся! А поднимаешь их — они

утыкаются холодным носом в твою руку.

   И Бужор снова замолчал, поглаживая, точно дикого барашка, снятую кэчулу. Я

растерянно слушал его, и в моём воображении, точно мираж, вставал миф, сотканный

вокруг этого человека.

   В конце концов мы решили уйти. В последнюю ночь Бужор предпринял отчаянную

попытку. Мы поднялись выше, в молодой лесок, и выбрали для засады полянку,

окружённую хрупкими березками, в центре которой стояла старая ветвистая пихта. До

того как забрезжила заря, мы пробрались туда сквозь темноту леса. Я остался на

опушке у киноаппарата. Бужор змеёй прополз до пихты и словно слился с нею,

растворился у её ствола. Как ни таращил я глаза, было невозможно понять, где он. И

вдруг сквозь мёртвую тишину прорвался магический ток глухаря. Лес принял его с

изумлением и отослал далеко в уснувшую темноту.

   Второй, третий раз птица со всеми подробностями повторила своё колдовство —

щелкая, бормоча, запинаясь и, наконец, издав звук пронзительно-острый, словно

точили на бруске косу. Потом замолчала.

   И вот из кустарника вспорхнула дрожащая тень и опустилась на ветку дерева. Но

ничего не было видно. Можно было скорее угадывать. Чёрное подвижное пятно

покачивалось среди ветвей на фоне зари. Что это — призрак знаменитой птицы?

Сердце моё замерло, я затаил дыхание.

   Всё вокруг меня застыло в упрямом ожидании.

   Через несколько мгновений тень разрослась и будто удлинилась, и оттуда снова

донеслось пение. Один раз, два и три, птица оттачивала горло, точно косу о камень, и

вдруг захлопали крепкие невидимые крылья... Но я всё ещё не мог снимать. Ведь нужна

была вспышка магния или яркая электрическая лампа, а об этом я и не подумал. Я был

уверен, что зрелище продлится до рассвета. Пронзительная песня прозвучала еще

несколько раз. Но безответно.

   Звёзды надо мной задрожали, казалось, они вот-вот осыплются, повиснув серой

паутиной на лепке потолка сосновых вершин. Свет тлел ещё в готовой разорваться

оболочке ночи.

   Я больше не мог терпеть. Я сделал необдуманное движение. Призрак птицы с сухим

шумом оторвался от ветки и, шурша, пролетел надо мной, растаяв в дальней слепоте

леса.

   Я так сосредоточенно наблюдал за ней, что Бужор, вышедший из-за дерева, заставил

меня вздрогнуть.

   Я страшно рассердился, что Бужор скрывал до сих пор своё искусство имитировать ток

глухаря. «Почему?» — спросил я его. Он не дал мне никакого ответа. Ни в чём не

преуспев, вернулся я к привалу. Тогда я поверил рассказам людей и Иляны о том, что

Бужор знает много чудес леса и его живых существ, но поклялся держать их за семью

печатями. Он не мог открыть их мне, пришельцу.

   Заря поспешно пробуждалась. Нити — белые и золотые — ткались между ветками,

повсюду.

   Так ничего и не добившись, мы снялись с места и перешли через перевал назад к

стойбищу, где оставалась часть моего багажа. Там я должен был распроститься с

Бужором.

   Когда мы поднялись на лысую вершину горы, заря у горизонта была точно кипящая

молочная пена, готовая расплескаться на огонь.

   Мы прибыли перед полдником. Стадо разбрелось по седловине горы до самого леса и

гуляло под надзором орла, кружившего над ним в небесной лазури. Чабаны от мала до

велика собрались внизу у котла в ожидании мамалыги.

   Чтобы не уезжать в Бухарест с пустою лентой, я решил быстро, пока готовится еда,

снять фильм с пастухами, лачугами и горным видом, украшенным стадами, которые

выглядели весьма живописно в окружении альпийских вершин.

   И вот я скликал отовсюду чабанов; они подошли, выстроились в линейку, опираясь на

свои отполированные палки. Бужор стоял в отдалении, стараясь остаться

незамеченным. Он не хотел сниматься и ждал только момента, чтобы уйти. Теперь,

разлучённый со своим лесом, он казался обыкновенным, незаметным, почти

банальным. Чабаны, теснившиеся вокруг меня, здоровые и плечистые верзилы, шутили

наперебой, но время от времени всё же искоса поглядывали в его сторону. Я не

обращал на него внимания... Бужор же, как всегда скромно молчавший, старался

сжаться, исчезнуть.

   И вдруг до нашего слуха долетел приглушённый топот — точно издалека спешил

верховой. Мы посмотрели вдаль. Стадо за оврагом перестало жевать, коровы подняли

головы, и вдруг из-за опушки леса, вниз по склону прокатилось устрашающее мычание.

Прямо на нас во весь опор — так что под ней гудела земля — неслась корова, вскинув

вверх хвост и раскачивая рогами. Пастухи испуганно расступились,

— Бешеная,— произнёс кто-то.

 — В такое время не может быть бешеной. Что-то другое.

   Корова, как громадная скала, катилась сквозь ряды своих соплеменниц, и те яростно

фыркали, бодали рогами землю, готовые последовать за нею. Крики и мычание

наполнили котел долины. Быки ревели так, точно их резали.

   Внезапно пастух, взобравшийся на пень, крикнул: «Медведь!» Все сгрудились по краям

загона, у скотных дворов. Корова была уже в каких-нибудь десяти саженях — здоровая,

белая, она бежала в смертельном испуге, ища защиты у чабанов.

— Медведь! — крикнул и другой чабан.

   Я всё ещё стоял посреди двора и искал глазами зверя, преследовавшего корову, когда в

воротах загона показалось нечто чудовищное... Бужор, который возник рядом со мной

как из-под земли, едва успел оттащить меня и втолкнуть на скотный двор.

   Сперва я не понял, в чем дело. На меня бежали сросшиеся два зверя. Только когда они

молнией пролетели мимо, мне стало ясно: корова несла на спине вцепившегося в нее

медведя. Он впился когтями ей в затылок и пригибался, пытаясь прокусить корове

шею. Но это ему не удавалось. И голова медведя кружилась от быстрого бега и от

судорог жертвы. Корова была очень сильная, с невероятным упорством она

напряжением своих железных мышц стряхивала с себя голову зверя.

   Слабость медведя проистекала ещё и из другого. Он пытался вскочить на корову как

всадник, но ему не удалось подпрыгнуть настолько, чтобы сесть на неё верхом, а потом

вытянуться на ней как следует. Он так и висел, вцепившись в шею, а задние лапы его

болтались из стороны в сторону от толчков коровы, которая брыкалась что было силы

и, казалось, готова была перевернуться через голову,

   И всё же медведь не выпускал из когтей своей добычи.

   Всё это я осознал позже. А тогда я видел лишь чудовищные гонки и слышал страшный

рёв и мычание. Корова сделала на наших глазах круг — точно бык на арене — и начала

второй. Никто не тронулся с места. Чабаны застыли по сторонам и ждали, когда

животное, прибежавшее к ним за помощью, исчезнет, унося на спине в ущелье своего

дикого седока.

   В страшном шуме можно было различить вопли какой-то женщины. Она узнала свою

корову и принялась оплакивать её, звать по имени, рвать на себе волосы.

   Тогда вдруг Бужор кинулся вперёд и быстро закрыл ворота. И как раз вовремя.

Подобно всё сметающему потоку, разъярённое стадо, наклонив головы, ринулось,

чтобы атаковать медведя. Двинься они на нас, они стёрли бы и нас в порошок вместе с

амбарами и всем прочим. Поток, остановившись у закрытых ворот, разделился надвое,

обтек загон снаружи, с грохотом направляясь в глубь долины.

   Корова совершала теперь третий круг. Бужор подстерегал её с толстым колом в руках.

Едва корова оказалась перед ним, он молниеносно выскочил вперёд и кинул ей под

ноги палку. Животное споткнулось, упало, некоторое время продолжая ползти, потом

уткнулось мордой в землю и затихло.

   Бужор отошёл на два шага в сторону и остановился в ожидании, опираясь на топорик.

   Корова по-прежнему не двигалась, только втягивала окровавленными ноздрями пыль.

   Медведь пришёл в себя. Он выпустил из когтей корову и встал на задние лапы. Он был

выше человеческого роста. Сперва он огляделся, точно собираясь бежать. Но, заметив

Бужора, пошёл на него. Человек сделал шаг назад и вдруг, поднявшись на цыпочки,

вскинул двумя руками тесак и с глубоким стоном быстро опустил его на голову

медведя. Удар — и зверь осел на четвереньки, протянув передние лапы к врагу,

который повис на тесаке, вонзённом в череп, что топор в колоду.

   Люди, продолжая держаться поодаль, смотрели как зачарованные. Бужор выдернул

тесак из черепа медведя и позвал на помощь.

   Все кинулись к нему; медведя положили рядом с коровой. Это была гигантская

медведица с медово-жёлтой шерстью.

— Долгонько будут ждать её медвежата,— произнес старший чабан, ощупывая медведицу

и глядя на неё с сожалением.

— У неё малые медвежата? — спросил я.

— Да...

— Откуда вы знаете?

— Видно по набухшим соскам. Она для них еду добывала.

   Бужор помрачнел; я посмотрел ему в глаза. Он, видно, прочитал в моём взгляде упрёк.

— Если бы она на меня не кинулась, я б не убил её,—ответил он вслух на мои мысли.—

Дал бы ей перепрыгнуть через частокол — пускай шла бы себе с миром.

— А почему ты не побежал к нам в укрытие?

— Она кинулась бы за мной и догнала бы. Или, что ещё хуже, набросилась бы на

другого... И потом — чем эта несчастная виновата?

   И он показал на распростёртую на земле корову, по изодранной в клочья туше которой

всё ещё пробегала дрожь; женщина, на коленях перед ней, плакала.

   Уходя, он вытер о шерсть медведицы свой топор, шкуру же подарил мне. Я подарок

принял, но был неутешен, что, имея под рукой всё кинематографическое снаряжение,

при свете дня упустил случай снять свой коронный фильм — своеобразную охоту в

Карпатах. Вместо глухарей я мог бы привести в дар министру медведя...

   При расставании я вынул из кармана часы и протянул их Бужору. Он улыбнулся,

показал на солнце и вернул мне подарок... Я понял, что он прав. За всё время, что мы

провели вместе, часы нам ни разу не понадобились. Время определялось по другим

знакам и приметам. И часы, забытые в тайнике кармана, остановились.

   Когда наконец я вернулся в Бухарест, выяснилось, что правительство давно пало.

Бывший премьер, мой покровитель, находился за границей... Я побежал в

министерство. Меня уже выгнали за то, что я без причины покинул службу, и заменили

самым остервенелым моим конкурентом. К тому же мне вменялось в вину, что я взял, не

оформив, материальную часть, и предлагалось вернуть сумму, истраченную без

оправдательных документов. Я заплатил всё и умыл руки — бросил кинематографию,

ушёл в нефтяное дело. Вот почему, дорогие мои, я теперь среди вас,— окончил свою

исповедь инженер Петку из «Румынского горючего», уже в десятый раз протягивая

бокал, чтобы мы его наполнили.

Прошли обильные кровавые дожди, и времена настали алые и неспокойные. В

беспорядке превращений сгинули великие охотники, любители бессмысленного риска,

мастера загнать зверя в самые недра гор. Владельцы земель, которым как-никак

пристало защищать свои леса и луга от дикого зверя, исчезли. У местных жителей

отняли даже самое завалящее ружьё, даже самый захудалый пистолет. И в сумятице

изначальных лет зверей развелось видимо-невидимо.

   Горы кишели хищниками. Оголтелые волки опустошали летние пастбища, медведи

совершали набеги на стада коров. Пастушьи дубинки были им нипочём! Пройдут

сквозь них, схватят молодых волов и — поминай как звали.

   За неимением оружия из-под сугроба времен стали поднимать головы древние

практики, первобытные мастера защиты.

   Тем более что появились и другие угрозы. Из-за туманных пиков гор встали

фантастические видения. Тени гигантов шагали по мягкой сутолоке облаков. Они

выходили из чёрной мглы, заполоняя долины, и, вдруг расплывшись туманом,

накрывали стада, приводили в смятение чабанов, а взбираясь назад, брали с собой как

добычу две-три заблудившиеся коровы.

   В конце концов надо было позвать на помощь духов и обратиться к тайным силам.

Семь сел у горной цепи Стура озабоченно советовались, вороша воспоминания.

   Сверху, с летних пастбищ, долетали вести одна другой хуже. Не проходило и недели,

чтоб не пропала тёлка или не нашли задранного в клочья быка.

   Особливо выделялся грабитель-медведь, чудовище, пристрастившееся к говядине и тем

смертельно огорчавшее скотоводов. Это был просто сам Нечистый. Он унюхивал

западни, обходил капканы, проникал никем не замеченный и выскакивал — точно

подкатывал на санях — как раз, когда никто его не ожидал. Он являлся или в туман,

или во время обеда, или когда все спали; преспокойно хватал корову и уходил с ней в

глушь под носом одураченных чабанов, а вслед за ним неслись крики и бессильный

лай.

   С ним бы не сладили и бояре из Бухареста, а уж о пастухах, вооружённых одной только

палкой, и говорить нечего.

   Здесь, видно, нужен был совсем другой подход. Перетормошили всех бывалых людей,

проникли в лачуги к древним старцам и наконец на одном отдалённом, забытом хуторе

обнаружился какой-то мужичок, без возраста, без имени, сохранивший в памяти

старинную ворожбу. Он почти ни с кем не якшался. Его загнали попы, преследовали

учителя, врачи затаскали его по судам, и, порицаемый молодежью, чтобы избавиться от

всех проклятий, он похоронил себя заживо в ущелье, где, позабыв своё имя, жил

отшельником вместе с овцами, коровой и несколькими курами. Умение своё он

скрывал с особым тщанием.

   Немногие, кто ещё знал его, называли, его Дед Вязаная Шапка.

   Только и известно было о нём, что летом и зимой он носил какое-то подобие

остроконечного ночного колпака, связанного вроде чулка из грубых шерстяных ниток.

— Я получил его в наследство от своих предков,— отвечал он тем, кто прозвал его Дед

Вязаная Шапка.— В давние времена, о которых я помянул, только видные люди эдакие

носили. Теперь такой почёт мне одному.

   И он нахлобучивал свой чудо-колпак, точно гибкую кольчугу, и было ему невдомёк,

что своё происхождение колпак ведёт от священной шапки, поверх которой языческие

жрецы, древние маги, надевали митры, а короли — короны. Это была знаменитая

шапка шапок, знак свободных и родовитых людей, из которых выбирались правители

целых народов.

   Посланцы застали его в трудах и подступились к нему смиренно.

   Старик, уверенный, что колесо истории повернулось вспять и пришло его время,

выслушав жалобы, вышел из скорлупы благоразумия. Старое тщеславие — что он

знает и может всё — снова его захлестнуло. И, не раздумывая ни о чём, он тут же

пообещал очистить горы от скверны. Колдовство для него было как высокий боярский

сан — оно налагало особые обязательства. Поклонение смиренной толпы, умолявшей о

помощи и о спасении, давало власть, стремление к которой втайне давно в нём тлело.

   И вдруг... он весь преобразился. Изменение было так неожиданно и так разительно, что

походило на перевоплощение. Поблекшие глаза его помолодели, их выцветшая

голубизна теперь отдавала тёмной сталью. Щёки разрумянились, лицо расправилось.

Он потряс головою, и седые волосы упали ему на плечи. Хилое тело его распрямилось,

и грудь выпятилась вперёд.

   Подавленные глубинные силы, прорвавшись наружу, сквозили в его взгляде,

движениях, в голосе. И из высохшего старичка возник хозяин с твёрдой рукой,

требовавший подчинения и послушания.

   Люди только удивлённо моргали глазами и бессознательно опускали их долу. Он

настолько одушевился, что, казалось, от него просто исходил жар.

   Но это длилось недолго. Вскоре он сник и погас.

   Испуганные селяне пытали его, какую он возьмет плату, боясь, как бы он не попросил у

них взамен их души.

— Ничего мне не нужно,— ответствовал он. И осведомился лишь, сколько

пастухов в стаде.

— Семеро.

— Хорошо.

   Ему нужна ещё помощь. Впрочем, он сам выберет себе помощницу.

— Женщины там есть?

— Ни единой.

— Это тоже хорошо.

   Так пусть же ни одна и не посмеет туда подняться, пока он там будет.

   Потом, как хозяин, он отпустил людей, и они ушли от него в сомнении: ведь если не

возьмёт денег, то и не свершит чуда. Он же принялся за дело. Обшарил свою лачугу,

повесил на плечо котомку, набитую скарбом, за пояс заткнул флюер[21], на спину, как

переметную суму, повесил чимпой[22] и двинулся в путь.

   Он зашёл только в несколько стоявших на отшибе домов, покричал что-то, поговорил с

кем-то у забора. И отправился своею дорогой.

   Через час после него какое-то существо, закутанное, чтобы никто его не узнал, с

головы до пят, вышло на цыпочках и, озираясь по сторонам, направилось в горы. Ещё

через час по другим тропкам прокралось другое существо.

Старик так всё устроил, что они друг о друге ничего не подозревали и не встретились.

Каждому были даны поручения и каждый знал, где и когда старика найти.

   Прибытие колдуна вывело стадо из оцепенения.

   Первое дело было загасить огонь в загоне — новый огонь, зажжённый огнивом или

спичкой.

   Он раздул древний, живой огонь, единственный, угодный духам. Искра, от которой он

зарождается, подобно ребёнку, должна брызнуть, точно живое семя, из кубаря крепкого

дерева, если потереть его о другое, более мягкое.

   Потом был отдан приказ — убрать из загона все предметы и инструменты из железа

или любого другого металла — топоры, ножи, котелки. Даже таганки и те отнял,

молоко подогревали теперь только на очагах с каменными нишами и только в

деревянных чанах. Сняли колокольчики с коров. Но оставили бубенцы из сплава

металлов, куда входило серебро — благоприятствующее колдовству. Он отобрал у

людей перочинные ножи и огнива, снял с них широкие пояса с латунными застёжками,

кольца с рук. Одному чуть не разорвал мочку уха, вытаскивая серьгу, которую вдела

ему мать с самого рождения. Старик запрятал всё это далеко в ущелье, под осыпью

камней.

   Жители гор вернулись назад к веку дерева и к возрасту камня.

   Потом он взялся за пастухов, погрязших в лени и злости.

   Им лишь бы целый день есть да спать, а в голове всё женщины, что оставались там, в

деревне; ради баб они и стадо, бывает, бросят. Бесстыжие, непослушные, друг с другом

на ножах; с великим трудом дед приучил их к повиновению, необходимому, чтобы

поддаться чарам.

   Сперва они все отшучивались, потешались над стариком да развлекались — ни веры не

было, ни понимания важности дела. Но в конце концов колдун их осилил и так

подчинил своей воле, что они слились в единое тело и единый дух. Подобно

вышколенному войску, они были подвластны его приказам. Когда он так их

преобразил, началось нечто вроде посвящения в таинство каждого в отдельности.

Каждый из них был по секрету обучен, что делать и как себя вести. Нужно соблюдать себя

в чистоте, не браниться, не поминать дьявола, не дотрагиваться до водки и табака и —

упаси бог! — не осквернить какое-нибудь животное из стада. Но главное — молчать.

Что бы ни случилось, не промолвить ни слова всё время, пока находишься в плену чар.

   Иногда он собирал травы и корни в ущелье: змеиную траву, солянник, медвежий

коготь, волчью лепешку... Из них составлял он чудотворное зелье, которое придавало

мужества и обеспечивало победу. Он сливал его в маленькую кадку за дверью амбара.

   Когда всё было готово, он собрал пастухов и сделал несколько проб, представляя себе,

как будет происходить самый обряд колдовства.

   Но всё было как нарочно: никогда ещё медведь не причинял столько убытков, как в то

время, пока старик готовил своё колдовство. Можно было подумать, будто зверь знал,

что его ожидало, и прощался со стадом.

  И вот в одну безлунную ночь, подходящую для медведя, старичок пустил в ход свои

чары. В совершенной тьме он вошёл в глинобитный амбар, куда никто, кроме него, не

имел права ступить. Чабаны ели и спали под открытым небом. Там он раздул огонь,

тлевший в левом очаге. У самой стены в глубине амбара он потайно сделал ясли,

покрытые белой коровьей шкурой, под которой что-то шевелилось. Старик разложил

шкуру на яслях рогами наружу.

   Потом он вышел, чтобы привести по одному всех семерых пастухов. Они выстроились

молча — трое с одной стороны двери, трое с другой, двумя крыльями по бокам седьмого,

старшего, чабана.

   По знаку парни повернулись на каблуках и воткнули свои прямые дубинки у стен.

Потом снова возвратились на место и легли, каждый против своей палки, лицом к

яслям. Распростёртые на земле, они образовали теперь полукруг, разомкнутый со

стороны яслей, и семь дубинок сторожили их, словно копья.

   Из загона доносилось сопение встревоженного скота. Колокольчик на шее одной из

коров подавал сигнал тревоги. Дрожь звуков, упавшая в белую тень стада, расходилась

всё расширяющимися кругами звона. И все потревоженные бубенцы отозвались в

ночной тьме.

   В амбаре угасал огонь. Чабаны притворялись, будто спят тяжелым сном, стонали и

храпели. Колдун, надев вязаную шапку, ворожил стоя. Сквозь дверь, в проёме которой

подмигивали звёзды, прокралось на четвереньках, останавливаясь и озираясь, какое-то

чёрное страшилище. Казалось, оно ступает неслышно на войлочных подошвах. Оно

двинулось вправо, на цыпочках проскользнуло мимо полукруга лежащих людей и

подкралось к яслям. Там оно встало и, протянув лапы, хищно кинулось вперёд. Из-под

корчащейся шкуры понеслось устрашающее мычанье. Пастухи проснулись, сели и

протёрли заспанные глаза. Костёр вспыхнул. Колдун опрокинул в него какую-то смесь,

и языки пламени пугливо взметнулись. Тут пастухи вскочили на ноги. Чудовище,

которое распознали, пыталось отпрянуть назад. Было видно, что это человек, одетый в

медвежью шкуру, как в шинель, у которой зашили рукава. Голова зверя с оскаленными

клыками сидела на макушке. Лицо человека под ней было закрыто чёрной маской.

   Старикашка вытащил из-за пояса флюер и заиграл песни. Пастухи закружились в

хороводе вокруг зверя. Они так и не притронулись к дубинкам. В руках у них было

всего лишь по прутику. И вот начался танец с прыжками. Они кружились вокруг

чудовища-медведя, то расширяя, то сжимая кольцо в ритм песни. Они смело подходили

к зверю и тут же испуганно отступали. Чудовище в центре круга набрасывалось по

очереди на каждого. Атакованный пастух ударял его прутом, прут переламывался.

Волшебная игра заключалась в том, что медведь не должен был быть побеждён

человеком. Раззадоренный зверь не только защищался, но, сломив хворостину, нападал

на чабанов и умудрялся даже схватить некоторых когтями лап, в которые были всунуты

руки. Медведь мог взаправду рвать человека, что он и делал. В то время как пастухи

должны были лишь спасаться. Их тонкие хворостины изображали дубинки, но ещё не

заколдованные. Из ноги одного пастуха потекла кровь. На руке другого зияла глубокая

рана. Вот почему человек в медвежьей шкуре должен был оставаться неизвестным.

Иначе внизу, в деревне, его ждала месть.

   Кровь была сигналом конца игры. Голова в вязаной шапке поднялась от флюера.

Хоровод разорвался. Пастухи, отступив к двери, кинулись бежать, оставив свои

дубинки. Борьба с незаколдованными людьми закончилась. Медведь-победитель

кичливо смотрел по сторонам, страшно рычал, обнюхивал следы беглецов, а потом

вышел из амбара вслед за ними.

  Колдун влил в костёр другую смесь — масла с благовониями, набросав в костёр кучу

сухой березовой коры и хвои, которая ярко разгорелась, вспыхивая, как фейерверк.

   Окружённый искрами, старикашка призывал на помощь дух великого быка гор, старого

архибыка, предка сегодняшних, чтобы тот одарил силой своих потомков.

  В это время чёрное чудище снова вошло в помещение. Оно надменно вскинуло голову,

отряхнулось и, двинувшись на четвереньках, смело подползло к яслям и запустило туда

когти. Из-под шкуры снова вырвалось испуганное мычание. Услышав его, в дверь

ввалились семь рогатых чудовищ, завернутых в гигантские коровьи шкуры.

   У шестерых из них за кушаками были засунуты пучки травы, а по бокам позвякивали

копыта. При каждом движении хвосты их били воздух. У седьмого, самого мощного,

под животом висел член быка — кусок дерева, выкрашенный в красный цвет,— и

подпрыгивали, прицепленные к нему, два чёрных клубка.

   У входа они напились из ведра, как коровы, волшебного варева — три стояли с одной

стороны, три — с другой, и во главе — готовый к бою бык.

   Дед подбросил в костёр пучки медвежьей и волчьей шерсти, которая вылечивала

боязнь и одаряла сердца мужеством. Он кончил заклинание, поднес ко рту чимпой, и

дикое бульканье, вырвавшееся из него, прозвучало подобно призыву. Чудовища,

стоявшие до тех пор неподвижно, ожили, и начался магический танец. Бык бежал с

ревом, роя землю. Остальные — от него по обе стороны. Медведь, как и в первый раз,

направился было к двери. Но стадо волшебных коров отважно его атаковало.

Разъярённые коровы терзали его со всех сторон, совершая ритмические движения,

потом его окружили тесным кольцом. Оно то растягивалось, то сжималось, стадо

изводило зверя прерывистым мычанием, и старикашка управлял им при помощи

чимпоя, который то раздувался, то опадал.

   Медведь огрызался, а его бодали, били копытами, бросали из стороны в сторону.

Когда чимпой замолчал, бык вонзил рога медведю в бок, и тот повалился наземь. Из-

под шкуры выполз на четвереньках человек в маске и мигом исчез в дверях. Посреди

амбара осталась огромная неподвижная шкура с раскоряченными лапами, похожая на

чёрную лужу в изменчивом свете неусыпного пламени.

   Вокруг трофея разгорелось теперь другое, праздничное действо. Изображавшие коров в

ритме танца попирали тушу зверя, они, пятясь, топтали ее, проходили перед ней,

менялись местами и равномерно бодали её, наклонив голову, точно в глубоком

поклоне, рогами касаясь земли... Потом разбегались, с мычанием неслись вокруг

помещения и снова возвращались, сходились над зверем, донимали его победным

мычанием и гиканьем.

   В конце концов бык поддел рогами шкуру и кинул её к ногам колдуна.

   Старик остановил их. Они подчинились и выстроились снова. Все шестеро, они

образовали круг, но на этот раз стояли спиной к яслям. Седьмой бык, который погубил

медведя, остался среди них, но стоял лицом к мифическим яслям.

Старик разрешил им короткую передышку — в это время он собрал в охапку дубинки и

прислонил их к двери. Потом он заиграл другую песню — нежную, призывную.

   Бык отделился от своих неподвижных спутников, втянул в себя воздух и протяжно

замычал. Из яслей ему ответило другое, расслабленное мычание. Сено зашевелилось, и

из-под него явилось белое видение, женщина, завернутая в юбки и шарфы, с лицом,

закрытым фатой невесты. За спиной у неё колыхалась шкура, под которой она была до

тех пор скрыта. Два изящных рога, точно месяц, сияли у неё на голове.

   Амбар заволокло одуряющим дымом, пахло тяжело — палёной шерстью и сыромятной

кожей, пахло кровью и неудовлетворённым желанием, как бывает в интернатах, в

казармах или в кельях некоторых монахов.

   Колдун быстро сменил дойну на свадебную песню, и чимпой радостно взвыл. Бык и

девушка шли друг другу навстречу и, сойдясь, остановились, потянулись друг к другу,

подошли ближе. Он ласкал ее, нежно лизал ей шею.

   Огонь вдруг погас. Испуганная девушка выбежала через прорыв в кругу коров, бык с

мычанием ринулся за ней, и они исчезли в ночной темноте. На ходу он схватил у двери

охапку дубинок и унес их с собой.

   Порядок был таков, что бык-победитель соединяется с освобождённой девушкой в

ущелье, где дед приготовил им постель. Их соединение происходило тоже молча и

втайне. После этого они сразу и навсегда расставались. Никому из них не разрешалось

снимать ни звериную шкуру, ни маску. Женщина оставалась неопознанной, как и

мужчина, переодетый медведем. Месть ожидала того, кто попытается открыть эту

тайну.

   На свадебной постели бык раскладывает семь пастушьих дубинок, дабы они обрели

такую же крепость, как член быка-преследователя. Зачатый младенец должен без

промаха убивать зверя, и, так как он заколдован, ни одни зверь его не тронет.

   Шестеро оставшихся у яслей в изнеможении скинули шкуры, сняли с головы рога и

задремали, не понимая, почему покинул их старший чабан и какую роль исполняет

дальше бык. Каждый знал лишь то, что касалось его, и ровно настолько, насколько

научил его дед, который исчез вместе с быком, предварительно заперев их в амбаре.

   Когда заря постучалась в дверь и коровы замычали, призывая подоить их, знахарь

появился в сопровождении старшего чабана, который нес заговорённые дубинки.

Шестеро чабанов с трудом проснулись от их криков.

— А ну, вставайте,— будил их дед, и это было знаком, что и им разрешается говорить.

— Только дьяволы и бояре встают поздно. Добрые люди, что ангелы, поднимаются

поутру, чтобы взяться за дела.

   Последний акт церемонии совершился под открытым небом при свете дня под

радостные крики.

   Пастухи получили из рук колдуна заговорённые дубинки, натёртые колдовским

маслом. Каждый по очереди поднял дубинку, и в пламени зари блестящее дерево

пылало, как факел; потом пастух размахивал ею на все четыре стороны света,

поклонялся горам, грозил туманам, и все ударяли по медвежьей шкуре, распростёртой

на земле.

   Теперь оставалось только, чтобы дух и твёрдость быка перешли в настоящего бугая.

Пастухи направились к стаду. Одни открывали загоны, другие с криками выводили

животных. Они разделялись сами. Поток быков и яловых коров рассыпался по

пастбищу. Дойные коровы расположились по другую сторону.

   По наущению деда самого сильного быка с большим трудом отделили от стада и увели

в сторону вместе с шестью белыми коровами, у которых отняли телят и которых давно

не доили. Понуканиями и дубинками их гнали к узкой долине, а затем по бывшему

руслу реки, поднимающемуся отвесно в гору и заканчивающемуся широким

амфитеатром, ограждённым со всех сторон стенами скал. Там — ни воды, ни травы.

Одни только валуны, которые скатились в засохшее ложе реки, устремившееся к небу.

   Семь животных, недоумевающие, погоняемые со всех сторон, вбежали в эту западню и

оказались в тупике. Они повернули головы к гнавшим их людям, помычали, обращаясь

к стаду, с которым их разлучили.

   Вдруг внизу, в том месте долины, где она превращается в щель всего в несколько шагов

шириной, старик быстро всадил кол, завернутый в шкуру медведя: голова шлемом

сидела на острие кола, а лапы на двух палках были угрожающе простерты к

окаменевшим от ужаса животным.

   Чтобы спуститься вниз, к водопою, к пище, им надо было встретиться с медведем,

заслонившим путь назад. Пастухи, взобравшись на скалы, смотрели на них с вершин.

   Изгнанные животные притихли и долго стояли неподвижно.

   Потом коровы легли; набрякшие, разгорячённые вымена опустились на мокрые камни,

охлаждённые росой. Издалека коровы казались белыми глыбами, пережёвывающими

одиночество. Успокоенные, они лежали будто в загоне, ожидая, когда их по

заведённому обычаю позовут доить.

   Только бык по-прежнему стоял и беспокойно глядел вниз, в долину, подкарауливая

опасность. Людей уже не было видно. Осталось одно лишь пугало. Бык повернулся и в

неистовстве промычал несколько раз, обращаясь к прозрачной как стекло пропасти.

Ему ответило его же мычание, усиленное эхом. Он осторожно обошёл свой

застенок, с шумом обнюхал скользкие утесы, втянул горный воздух и погрозил

синеве, как врагу, рогами. Потом вытаращил покрасневшие глаза на ястреба, который

упорно над ним кружил и спускался всё ниже и ниже, дабы удостовериться, что это не

падаль.

   Проходило время.

   То ли ветер не дул и до быка не доносился медвежий запах, то ли шкура была

слишком старая и уже не пахла.

   Пастух прошёл по гребню и, подобравшись к долине позади стада, сбросил вниз камни;

они покатились, с грохотом ударяясь о скалы, и доскакали до животных, выгоняя их из

ловушки.

   Коровы точно оцепенели. Они не понимали, что случилось. И чабан перестал

сбрасывать камни — их грохочущий поток мог раздавить животных.

   Дед пошёл на другие ухищрения: внизу, у входа в долину, раздалось призывное

мычание. Знахарь держал между коленками кадушку, отверстие которой было закрыто

кожей. В кадушке был натянут конский волос. Когда человек проводил жирными

пальцами по волосу, кадушка издавала жалобное мычание голодного телёнка или

боевой клич быка — в зависимости от того, как управляла ею рука.

   Коровы навострили уши и поднялись на ноги. Бык подался вперёд, вытянул шею,

прислушался, глядя на неподвижное пугало, и вернулся на место. Он разгадал обман.

Шутки с ним не удавались.

   После завтрака чабаны, которые пришли к долине вместе со стадами, принялись

кричать, гикать, звать, щелкать бичами, как они обычно делали, собирая стада из

ущелий. Вопли их сталкивались, отскакивали от скал, ограждавших долины, и долины

клокотали в безумии, как во время великой битвы.

   Этим добились только того, что упрямые животные отступили ещё глубже.

   Но у старика хватало терпения. Он знал, что голод и жажда всё победят. К обеду

загнанные животные двинулись сами, пришло время второй дойки и напомнило

коровам о ласковой руке скотоводов, успокаивавшей их набрякшее вымя. Снизу

доносился звон колокольчиков и тихое мычание телят, зовущих своих матерей. Быки,

оставшиеся на свободе, взывали к отсутствующему вожаку. Животные потихоньку

двинулись к теснине, вход в которую загораживало пугало. Спуск начали подгоняемые'

голодом коровы: бык не двинулся с места и яростно ревел, обращаясь к пастуху,

стоявшему в дозоре, а глаза его сверкали пламенем. Коровы дошли до середины русла,

на секунду остановились, уставившись на чудище, потом, не колеблясь, ринулись к

быку, под его защиту. Они окружили его и, глядя назад вытаращенными глазами,

словно указывали, откуда грозит опасность. Побуждаемый их испугом, он гордой

поступью направился вниз, спустился немного к неподвижному медведю, издал

нутряной крик, с шумом втянул воздух, поскреб землю копытом, призывно взревел,

размахивая зобом, вытянул вверх шею и поглядел на врага. Тот не принял вызова. Он

стоял, точно мёртвое дерево. Бык снова издал боевой клич и принялся свирепо бить о

камни копытом; он затряс рогами, сердито взметнул на спину хвост. Пугало, как и

прежде, застыв, стояло перед ним.

   И так повторилось несколько раз.

   Бык недоумённо повернул к своим коровам и встал поперек дороги на стражу.

Пускай враг сам подойдёт к нему.

   Тогда решили использовать другие средства.

   Разгорячённую корову-двухлетку подвели сзади к медведю, и она замычала, призывая

быка. Запах её раздразнил ноздри быков из стада, они замычали в ответ.

   Бык на горе остался равнодушен к приманке. Он только сморщил мокрый нос, раздул

ноздри и вздёрнул верхнюю губу, обнажив в зловещем оскале широкие зубы.

   Теперь доблести его следовало пробудиться от заколдованного зелья, выпитого ночью

быком, поборовшим супостатов.

   Отважный старикашка нахлобучил вязаную шапку, пробрался между скал, поднялся

выше медведя с полным ведром воды и поставил его на виду у быка. И пока бык,

окаменевший от бешенства, пришёл в себя, старик в два прыжка скрылся из виду.

   Бугай, мучимый жаждой, охрипший от мычания, должен был, по расчётам колдуна,

выпить заговорённую воду, которая пробудит в нем храбрость, рассеет осторожность и

заставит действовать.

   Если он набросится на чучело, опрокинет его и затопчет, то сколько бы раз медведь ни

встретился на его пути, бык никогда уже не отступит. Он бесстрашно набросится на

зверя. Таков неколебимый закон ворожбы.

   И дед вместе с пастухами ждал, что заколдованное зелье сделает то, чего не добился он

ни одним из своих ухищрений.

   Бык размеренными шагами подошёл к ведру и с подозрением обследовал его, шумно

понюхал, склонил сильную шею, словно собираясь пить, и, поддев на рог, одним

рывком сбросил со скалы. Ведро расплющилось в лепешку, а жидкость, как дождь,

посыпалась крупными каплями на сожжённые солнцем камни и мгновенно высохла.

Остался только тяжелый, навязчивый запах.

   Упрямый бык, ещё больше помрачнев, вернулся назад.

   Приближался вечер. Все способы были использованы. Больше делать было нечего.

Растерянные чабаны глядели на колдуна и озабоченно ждали.

   Он нахмурился и опустил глаза. Потом, будто ожидая подспорья, посмотрел на

вершины.

   Суровые горы грозно воззрились на него всеми своими пиками. В их жесткой

прозрачности колдун увидел приказ и будто упрек.

   Может, он в чем-нибудь ошибся? Он стал себя проверять. Как слабый луч

просачивается сквозь скважину двери, так он проник в заветные тайники своей души.

Мастерство он унаследовал от древних предков вместе с людской завистью и злобой,

предопределёнными для всех, кто поднялся на одну ступень выше окружающих.

Может, он что-нибудь п о з а б ы л ? Он вёл свою родословную от отца, Беревоя-

младшего, знаменитого знахаря и колдуна, который за многочисленные на него жалобы

— будто он останавливал дождь, наводил порчу на коров, подбрасывал наговорный

нож — был принужден скрываться в Трансильвании, где и погиб.

   Или он пренебрёг о б ы ч а е м?

   Он дошёл до своего деда, Великого Беревоя, прорицателя и звездочета, которому

служил дух, запрятанный в бутылке; тот был убит господарем за предсказание, будто

вместо него на трон взойдет один боярин, что впоследствии и исполнилось.

   Или нарушил у с т а н о в л е н н ы й порядок? Он двинулся дальше, по следу горения

древнего духа, он погрузился в глубины воспоминаний и дошёл по цепочке рода до

самых древних предков.

   Может, он не в ы п о л н и л  с в о е г о  д о л г а ? И в горячем порыве он потревожил сон

предков в таких же, как у него, вязаных шапках, самые храбрые из которых некогда

бросались голой грудью на пики и несли богам весть от живых, если несчастья

обрушивались на род. Что забыл он? Чего не исполнил?

   Но Беревои, все от века мученики ворожбы, печально проходили мимо и не

ответствовали. И их боль проникла в его душу.

   Тогда, словно ворота, распахнулась туманная завеса его души. И возник вдруг великий

бык былых времен. Не тот, одураченный чучелом, а другой, с рогами, покрасневшими

от крови, И потом ему явился трагический медведь древности, который умирал,

поделившись с ним тайной. Магия погибла в человеке. Силы её переместились в

железо и сталь. Горы ждали охотников с пугающим оружием, а не старикашку,

плетущегося в хвосте века. И все они звали его туда, к себе.

   Туманная завеса снова заволокла его душу.

   Он пробудился. Теперь он знал. Магическому быку было нужно настоящее мужество,

живой супостат, а не чучело. Старик посмотрел вокруг. Пастухи его покинули.

Помощника, рядившегося медведем, он отпустил. Он остался один.

   Законы ворожбы запрещали ему иметь дело с животными. Он только как хозяин сверху

управлял их судьбой. Но теперь уж ничто ему не помешает. Он решился. Он был

свободен, словно десять цепей свалились с его рук и ног, десять цепей, которые он до

тех пор волочил за собой.

   Просветлённый, он снова вышел из-за скал. Он бросил вызывающий взгляд на горы и

решительно двинулся к чучелу. Быстро сняв медвежью шкуру с кола, он надел её в

рукава, смело вышел над тесниной на виду всей долины и остановился.

   Бык заметил его. Он лишь повернулся на месте, согнул передние ноги, сгорбил спину,

выгнул шею и, не двигаясь с места, вперил свои злые дьявольские глаза в зверя.

   Прошло несколько минут. Старикашка продолжал, не дрогнув, стоять на месте. Бык

потряс головой, точно отгоняя какую-то мысль, и зловещий, яростный взгляд его

смягчился. Только хвост, как змея, бил по ногам да согнутые колени были напряжены.

   Дед, недовольный, прошелся на четырёх лапах. Потом, осмелев, несколько раз

подпрыгнул, зарычал, как медведь, и стал размахивать протянутыми лапами. Бык

задрожал и весь сжался, готовый кинуться. Колдун сделал несколько шагов назад и

вниз, дошёл до кола и к нему прислонился — спокойный медведь, вставший на задние

лапы, чтобы посмотреть на гигантские соты гор, из которых, подобно каменному меду,

сочился свет.

   Человек ждал.

   Он томился в тяжелой шкуре и, призвав на помощь все свои душевные

силы, решился. На этот раз горы улыбнулись ему, ободряя его и поощряя. Он

успокоился и стал снимать шкуру прямо на виду у быка, он бросил её к ногам и остался

стоять, раскинувши руки, словно распятый.

   Чабаны за скалой оцепенели. Только взгляды их метались от человека к быку и

обратно. Крик ужаса застыл у них в горле. Что будет? Чего хочет старец? А знахарь

мечтал, и мысли его парили. Он медлил. Разве правда, что магия умерла? И в человеке

и в. звере? Может быть. Но это последнее колдовство во что бы то ни стало должно

было свершиться. Бык должен победить любой ценою. А потом сгинет и он, ненужный

знахарь со своею старомодной ворожбою.

   Он напряг все силы, направил волю и начал другoe заклятье. Не дымом и не огнем... а

мыслью, вонзённой прямо между рогами бугая, без всякого посредника.

   И снова в нем зажглось что-то, зажглось и излилось наружу. Он почти светился. Бык

слегка застонал. Знахарь угас. И старикашка в нем вновь пустился в воспоминания.

Была ли его вина в том, что не получилось?

  Вот он стоит, готовый дать отчет и заплатить то, что с него причитается. Но он пойдет,

живой, туда, куда надо, посланец тех, кто не достиг цели, кого нет, кто погиб,

проситель за тех, кто покинут внизу, на земле.

  И, взяв шкуру, он свернул её и с силой бросил в быка, рога которого искушали его

подобно двум копьям.

   Зверь не стерпел.

   Он молнией пересек разделявшие их несколько саженей, растоптал в прах шкуру,

поддел человека, с грозным хрипом поднял его на пики рогов и стал победно

спускаться вниз.

   Разъярённое стадо обрушило следом за ним свой поток.

   В мгновение ока процессия валом выкатилась из теснины и с безумным грохотом

двинулась по плоскогорью. Там старикашка отделился от выси рогов и упал на

пастбище. Над ним с топотом пронесся поток стада, возбуждённые кровью животные

бежали за своим вожаком.

   Беспорядочный вал остановился далеко от места атаки, лишь у края пропасти.

Там бык помахал висящей на роге вязаной шапкой, сорванной с головы колдуна, с

гордостью показав её горам, дабы те знали, что впредь никто не сможет ему

противостоять.

   И, величественный, он протрубил в свою стальную глотку на все четыре стороны, что

он, бык Стура, победил самого страшного зверя, человека-медведя, защитника

животных, последнего Беревоя.

III

   Когда мы вернулись из своего странствия, было уже время обеда, а дома нас никто не

ждал. Мы накормили Онишора продуктами, оставшимися от дороги, и угостили вволю

вином. Потом, придя в доброе расположение духа, он с большим интересом принял

участие в разгрузке сундука. Мой друг вынул из него и разложил на столе и на лавках

мыло, иголки, нитки, конфеты, карамель, косметику, косынки, платки, трубки, пакеты

табака и сигарет, спичечные коробки, ножи, маленькие молитвенники, картинки и

многое другое — арсенал, которым он искушает добрую волю даже самых упрямых

носителей фольклорных богатств. Онишор очень удивился спиртовой кофеварке, долго

гладил бутылки рома и коньяка, развлекался электрическим фонариком и был счастлив,

когда мы сказали, что, уезжая, оставим ему керосиновую лампу, свечи и спички.

   С этого мой друг торжественно начал свой опрос. То был капкан, который он расставил

Онишору, дабы выведать, не знает ли тот какого-нибудь колдовства, не помнит ли

какой сказки или старинной песни. Онишор глубоко вздохнул и явно помрачнел и

забеспокоился. Мы взбаламутили тину его глубокой боли.

— Да что сказать, господа, заговоры моя жена — Царствие ей небесное! — унесла с

собой в могилу, она, покойница, знала их... Колдовство же разбежалось по сторонам

вместе с дочками, они колдовали, чтоб поскорее выйти замуж, и песни тоже ушли из

моего дома с тех пор, как я потерял сыновей.

— Ну, зачем ты так говоришь?.. Один будет вечно жить, как герой. Другой в армии,

служит родине,— утешали мы его.

— Да какое!.. Это я так сказал, чтобы позор скрыть. Он не в армии... В каземате он.

— В каземате?

— Да, заколол парня, который приставал к его жене, моей снохе...

   Мы промолчали.

— Только и то сказать,— продолжал Онишор,— есть у меня своя ворожба.

   И он вдруг предложил поделиться с нами своей тайной, которую не открывал даже

сыну, а нам вот выдаст, потому что мы, как большие люди и писатели книг, должны её

знать. Только для этого надобно тут же пойти с ним. Потому что на следующий день он

собирается в горы за снохой.

— Нам нужна женская рука, иначе помрем мы с голоду.

   Он накинул на плечи куртку, взял в руки топор, и мы отправились.

   Поднявшись выше, мы вступили в широкую полосу лесов, из-за которых вся деревня

вот уж полтора века судилась с разными господами, продававшими их друг другу,

подделывая документы и таким образом оттягивая справедливое решение вопроса.

— Теперь мы нашли путь. Взяли адвоката, который за нас постоит,— закончил

Онишор энергично.

   Миновав зелёную прохладу леса, мы вышли на открытое место к водоразделу. Вдали

открывались гигантские амфитеатры и ледниковые кратеры, охраняемые скалами с

причудливыми очертаниями. Я искал уединения, и меня встречали здесь не одно, а

тысячи уединённых мест... Я с удовольствием бы здесь задержался... Но наш хозяин

шёл не останавливаясь. Мы быстро спустились по другому склону горы, у подножия

которой текла полноводная река,— видно, истоки её были далеко. Прямо под нами она

проложила излучину, похожую на заводь, где волны улеглись и вода тихо плескалась о

песок, просвечивавший со дна. Мы продрались сквозь кусты ивняка и сквозь бурьян...

— Увидите, судари, мою ловушку. Не пожалеете об усталости. Я ставлю её четыре

раза с весны до осени и почти всегда снимаю полную.

   Я думал, что речь идёт о новой сети, неизвестной доселе в этнографии. Я подошёл с

ним к самой воде. Сперва Онишор огляделся по сторонам. Он снял рубаху, стянул свои

узкие белые брюки, вошёл в реку, поискал оставленные им знаки — белые камни — и

остановился в водной глади. Потом, опустив руки, стал шарить под водой... Вытащил

колышек, затем другой, всего шесть штук; что-то выдернул, скатал и поднял с большим

тщанием толстый сверток, который выжал и сунул под мышку. Потом побродил ещё

вдоль и поперек русла, опустив руки в воду. Но больше ничего не вынул и вернулся на

берег.

— Я четыре ставил,— говорил он, казалось, сам с собой.—Три унесла, река. Что

поделаешь, это её доля...

   Он затащил нас в укромный уголок прибрежной рощи, развернул сверток и разложил

на траве на солнцепёке. Это была большая, косматая шкура барана. Мы ничего не

понимали.

— Где же рыба? — удивился мой друг, держа наготове блокнот.

— Так ведь это не для рыбы. Это капкан для чего другого, что подороже. А пока

шкура сохнет, мы и рыбки наловим.

   Он неторопливо порылся в котомке и вытащил леску, крючки, насадку, срезал три

гибких прута и соорудил на скорую руку удочки, с которыми мы, недоумевая, уселись

удить. Время от времени он вставал, чтобы посмотреть шкуру, которая быстро сохла.

   Найдя, что всё готово, он снова свернул её, положил в котомку, и мы двинулись назад.

   Домой пришли к ужину, хозяин снова был нашим гостем. Он ничего не говорил.

Отведывал понемножку еды, пил вино и улыбался из-под усов, а мы с трудом

сдерживали любопытство.

— Погодите! Вот увидите. Пускай сначала все куры в селе уснут,— шутил он.

   Когда порядком стемнело, он взял подслеповатый фонарь, вынул из сундука толстую

грубошерстную ткань, закрыл ею окна и замкнул двери на засовы. Потом натянул

холст, взял шкуру и, держа её за рог над холстом, шерстью вниз, стал выколачивать

прутиком. Из завитков шкуры посыпалась какая-то пыль, какой-то порошок вроде

песка. Человек проделывал эту операцию искусно, методично колотя прутиком шкуру

сверху вниз, каждый кусочек, не торопясь и очень скрупулезно. Пыль, извлечённая из

тайников, жёлтой блестящей пленкой покрыла поверхность холста. Иногда она

сверкала при свете лампы, как блёстки, которыми вышивают крестьянские блузки.

   Было такое чувство, будто Онишор колдует.

   Пройдясь прутом по шкуре, он принялся бить её в обратном направлении, уже против

шерсти. Шкура истощила свои богатства. Он вытряхнул последние и тут снова свернул

её и забросил за печь. Потом кисточкой собрал на середину холста кучку пыли.

   По временам он останавливался, щупал пыль и покачивал головой.

— Пожалуйте, господа,— весело приглашал он нас,— протяните руки и попробуйте.

   Мы сеяли сквозь пальцы собранный песок, ничего не понимали и удивлённо смотрели

на него.

— Это золото, господа, чистое золото.

   Друг мой потянулся за блокнотом.

— Золото? Как? Откуда?

— Из речного песка. Воды реки, стекая с гор, несут золотую пыль,— сказал

Онишор просто.

   Мы попросили объяснений. Мой друг был в восторге.

— Воды выгрызают его из скал и смешивают со своим песком. К этому

прибавляется то, что остается от работы в шахтах,—разъяснил Онишор.— Во времена,

когда ещё не было шахт, наши предки караулили золото внизу и собирали вот так же

косматыми шкурами.

— Не слышал и никогда не читал о такой практике,— удивлённо обратился ко мне

приятель.

   И я ни о чем подобном не слыхал.

— Это древний секрет, который потерян,— объяснил Онишор.— Его узнал ещё

мои отец и оставил мне его в наследство. А я, может быть, оставлю его

сыну, если он будет достоин.— И он горько добавил: — Если он распутается с этой

женщиной. Иначе я унесу его в могилу,— и, глядя на моего друга, который читал по

складам свой блокнот, продолжил: — Потому что из ваших книг секрет этот не

вернется сюда назад.

— Да как это, батенька, получается? — недоумевал мой друг.

— Значит, получается так. Кладешь шкуру в реку мехом вверх и закрепляешь её на

песке колышками. Вода просачивается сквозь ворс, как сквозь ситечко, и течёт дальше,

унося с собою ненужный песок. Золото, которое ленивее, тяжелее, двигается

медленнее, опускается вниз, запутывается в шкуре и остаётся там в её ворсе.

Как говорится, попадает в капкан. Приходишь через месяц, два, вытаскиваешь шкуру,

как вы сами видели, с золотом.

   И, рассказывая это, он ссыпал драгоценную пыль в бычий рог, в котором обычно

хранил порох. Должно быть, около трёх-четырёх граммов.

— И сколько так можно собрать? — спросили мы.

— Напалок-два за год, оно тяжелое. И это за пять месяцев.

— Почему? — спросили мы.

— Значит, с поздней осени до начала весны с водой не столкуешься. Уж очень зла.

— Только один напёрсток? — огорчились мы.

— Значит, этого предостаточно, потому что, как говорится, безо всякого труда. Только что

можешь потерять несколько шкур, вода унесет. Так ведь чем маяться в шахтах, заживо

себя гноить, как в темнице, лучше здесь, на просторе, на галечке.

— Это не может быть золото,— сказал я по-французски другу.— Скорее это

слюдяная пыль, которой много во всех камнях. Когда мы были детьми, то

точно так же обманывались и собирали камни, полагая, что в них — золотые прожилки.

   По тону, по выражению моего лица, человек понял, что я не верю.

— Да что там, золото это, и ещё отборное.

— А откуда ты знаешь? — спросил я его.

— Значит, не я знаю, а торговцы в городе. Потому я спускаюсь с этой пылью вниз и

меняю её на кукурузу и на муку. Меняла пробует её, как он умеет, тяжелой водой и

очень радуется. Потому это хорошее золото, вымытое и очищенное всеми горными

водами. Только что мало его. Можно бы и больше собрать, если бы река не брала себе

пошлину. Да я с радостью ей отдаю.

   И человек спрятал на дно сундука знаменитую пыль, собранную из золотого руна, за

которым герои античного мира доезжали до Колхиды. Но откуда было знать это Иону

Онишору?

   Он поднялся и пожелал нам спокойной ночи.

   Некоторое время мы ошеломлённо молчали, размышляя, пытаясь понять.

— Не надо сомневаться,— сказал наконец мой друг.— Мы этого не застали, но когда-то, и

не так уж это было давно, на наших реках было полно цыган-золотоискателей, которые

промывали песок и собирали золото. Я встретил как-то в книге рисунок, кажется

Раффе, точно не помню, — путешественник начала девятнадцатого века, поражённый

тем, что он видел, нарисовал подобную сцену: золотоискатель перебирает песок в

поисках золота.

— Почему же тогда забросили этот промысел? — спросил я скептически.

— Наверное,— ответил, немного подумав, мой друг,— потому, что было уничтожено

рабство. Рабочие руки стали редки и дороги. Золото, собранное таким способом, стоило

бы слишком дорого, намного дороже, чем добытое в копях.

   Мы так и не могли понять, почему наш хозяин решил открыть тайну нам, чужакам.

Единственным объяснением было то, что человеку этому, огорчённому историей с

сыном, раздосадованному, обиженному на невестку, было легче почувствовать

слабость к незнакомцам, к первым встречным. Это было всё равно, как забросить

несчастья в Лету.

   Стало холодно, как бывает в горах. Тут-то я и оценил «барахло» своего друга, у

которого я разжился пледом, свитером, простыней и свечкой. И мы легли спать,

каждый в своей комнате.

   Пpocтo беда с отцом Евтихием... Был бы он украшением монашества, кабы не страдал

столь жестоко от искушений...

Когда приступ их был полегче, то начинался он к вечерне и длился обычно с

передышками до полуночи, не давая отцу Евтихию посетить храм... Блаженный

боролся всеми орудиями духа: молитвой, коленопреклонением, земными поклонами...

Весы победы не склонялись ни на сторону дьявола, ни на сторону его преподобия.

Кризис кончался своего рода перемирием — каждый из противников отходил на свои

позиции дня на два, на три до новой схватки.

    В тяжелых случаях, поскольку молитвы и другие смиренные способы оказались

недостаточными, отец Евтихий принуждён был обращать против нечистых сил вопли и

проклятия, сопровождая их неистовыми поклонами, самоистязанием, падением

наземь... И ему удавалось таким образом оттолкнуть сатану ровно настолько, чтобы

немного вздохнуть. Свора демонов, однако, продолжала кружиться вокруг него роем и

досаждать ему всячески.

    После пения петухов гонимые проклятиями демоны напоследок пытались взять его

яростным приступом. Келья превращалась в поле беспощадного боя. Измученный, весь

мокрый от пота, отец Евтихий в случае подобного бедствия принужден был прибегать

к самым сильным и беспроигрышным средствам...

    Начинал он с изобретённого святым Сисинием и использованного святой мученицей

Мариной: с била[25]. Вышеупомянутые святые, если удавалось им поймать какого-нибудь

дьявола, им досаждавшего, колотили его молотком, пока не забивали вовсе. Нечистый,

наученный таким образом уму-разуму, впредь обходил их за версту... Но отец Евтихий,

имея дело не с одним, а с сотней чертей, как хороший стратег, видоизменил этот

слишком простой способ своих предтечей, улучшил его и приспособил к своим

нуждам. Он хватал за ручку медный таз, в котором совершал омовение перед

причастием и который стоял у него за дверью, брал также железный молоток, всегда

находившийся у него под рукою, за поясом, и принимался так свирепо бить своей

колотушкой в тулумбасы, что такой атаке ничто и никто, одарённый ушами, на земле

или в аду, не мог противостоять. Знали бы об этом бояре, у кого были большие

виноградники, то уж непременно приспособили бы отца Евтихия прогонять тучи,

чтобы град не побил их плантации. Блаженный весь с головы до пят превращался

тогда в яростный грохот набата. Старательно избивая окружавших его со всех сторон

чертей, он ударял не только по тазу и по воздуху; его лбу, бёдрам и рёбрам тоже

хватало колотушек.

    Так одетый в кольчугу звуков, вёл он наступление и кидался в бой, поражая нечистую

силу своим оружием. Бесы, оглушённые и испуганные, спасались бегством — кто через

дверь, кто через окно — и останавливались лишь во дворе, чтобы прийти в себя. Но

победителю этого было мало. Он кидался за ними и безжалостно преследовал их везде,

где они пытались укрыться — от порога одной кельи до двери другой, вокруг

монастыря,— пока они не сбегались к покоям игумена, где словно бы получали приют,

ибо там исчезали, ввиду чего игумен награждался адовой серенадой.

Несмотря на весь этот шум, сотрясавший воздух далеко за пределами святой обители,

никто из монахов не подавал признаков жизни. Ибо все знали, что отец Евтихий

страждет, ведя борьбу с нечистым, и если бы кто из них дерзнул выйти, то был бы

принят за дьявола и, глядишь, молоток спасения огрел бы его по голове, каковое и

случалось вначале с иными неразумными.

    Другим, более страшным способом борьбы, самым жестоким способом, к которому

прибегал отец Евтихий лишь в крайних случаях, был пистолет. Монах держал их

четыре штуки — пара арабских с серебряной инкрустацией, кругленьких телом и со

ртом воронкой, они всегда висели скрещённые на стене, уже заряженные, наготове;

другая пара была поменьше и поудобнее, с ними отец Евтихий никогда не расставался,

они всегда были при нём, где бы монах ни находился — в келье или в церкви, в пути, в

лесу или в городе. Он прятал их в кобуру, ловко вшитую в ботфорты, которые не имел

привычки снимать ни днем, ни ночью, разве только если купался по случаю

причащения. Длинные полы монашеской рясы совершенно скрывали ботфорты от

посторонних глаз.

    Когда натиск нечистой силы во главе с самим сатаной, казалось, приводил к их победе

над молотком и грозил сломить сопротивление таза, опрокинув всю

линию обороны, блаженный, в которого вот-вот могли вцепиться когти, хватался за

оружие и разряжал его в свору дьяволов, то есть куда ни попадя. Пистолеты пугали

дьяволов намного более, чем крест; изрешечённые пулями, они разбегались, исчезая в

змеиных норах ада. При подобных обстоятельствах опасность для братии была еще

большая,— впрочем, монахам нечего было делать в этот час за пределами келий. Ибо

все жестокие избиения, все эти войны с участием армий и оружия происходили не

иначе как поздно ночью.

    Но подобные неприятности отчасти искупались для общества тем, что в такие ночи

монастырь спал — если можно тут говорить о сне! — не боясь разбойников. Над ним,

словно провидение, бдели грохот таза и шум выстрелов.

   Победитель же после этой гигантской битвы спал без задних ног целый день и всю

следующую ночь и вставал потом ещё более воодушевлённый и рачительный.

   Но таз и пистолеты пускались в ход редко — раз или самое большее два в году, в

середине великих постов и воздержаний, соблюдаемых Евтихием с большим тщанием.

Другие же, мелкие или средние искушения — всего лишь дьявольские щипки и пинки,

— случались очень часто, иной раз ни с того ни с сего, а иной раз и вызванные самим

чудаком-монахом. Но поскольку их было невпроворот, то монастырь не обращал на

них внимания.

Ибо блаженный не только не избегал искушений, но призывал их нарочно всеми

возможными способами.

— Это грешная леность,— говорил он братьям,— наслаждаться спокойствием в

монастырской тиши... Монах должен быть всегда в борьбе, постоянно начеку и

неусыпно стоять супротив врага своего дьявола. Иначе ты доказываешь, что живёшь в

мире и добром согласий с сатаной... И поскольку вы оба идете рядом и по одной

дороге, то он поставит тебя на четвереньки, когда ты этого и не ожидаешь, и

покатишься ты прямо в геенну огненную.

— Но зачем нам самим накликать на себя искушения и бороться со страстями,

вызванными нами же без особой нужды? — спрашивали иные братья.

— Потому что это и есть истинное дело монаха, не кухня, не помешивание мамалыги

и не дремота на клиросе, как иные полагают,— выговаривал им блаженный.

— Не прав ты, отец Евтихий.— воспротивились, кто позубастее.— Это означало бы, что

мы искушаем долготерпение божие, а господь сам посылает нам, как Иову и другим

святым, испытания, когда на то есть его воля. Но забегать вперёд и призывать самим

искушения нам представляется высокомерием, ибо таким образом мы считаем себя

сильнее, чем есть на самом деле, а это грех.

— Полноте! Если помыслить глубже, то поймешь, что невведение во искушение тоже есть

испытание. И ещё более тяжкое: всевышний оставляет тебя, дабы посмотреть, что делаешь

ты наедине с самим собою. Ибо пресыщение тишиной и душевным покоем есть такой же,

если не больший, грех, как пресыщение пищей или питьем. Должно всегда, неусыпно

противостоять искушениям, ибо если бы не искушения и страсти, не были бы увенчаны

и добродетели, как говорит святой Антоний, чьему великому примеру нам следует подражать.

И, сказав так, он затыкал им рот.

    Следуя по этому пути, он окружил себя всем, что толкало в объятия греха. Войдя в

его келью, братья неизменно таращили глаза при виде выстроившихся в ряд штофов,

коими были уставлены полки шкафа, открытого наподобие еврейской лавчонки.

— Брат Евтихий, что это за бутылки? — спрашивали они его с притворным недоумением,

хотя доподлинно всё знали, и у них текли слюнки.

— То не бутыли, то бесы, меня, грешника, искушающие...— отвечал отец Евтихий со

смиренной гордостью.

— Как бесы?! — продолжали они разговор в надежде, что он откроет им одну из

бутылей.

— Бесы, запертые и закрытые пробками.

    И он хмурился.

    Ибо отец Евтихий всегда держал перед глазами вина, водку, наливки и другие

подобные напитки и пользовался ими с таким расчётом, чтобы они постоянно

возбуждали его воображение... Когда приходило искушение, бутыли оживали и

посылали ему улыбки и восхитительные запахи, волновавшие его ноздри. Мысль

монаха возгоралась, жажда спускалась от пересохшей глотки до самого живота,

возжигая в нём пламя. Тогда он бросался к бутылям. Но вместо того, чтобы припасть к

ним, он опускался на колени, метался, борясь с собой, пока не побеждал искушения.

После чего засыпал... Другой раз, коли чувствовал, что опасность близка и готова

победить его, то брал штофы, сгружал их в корзинку, садился в лодку и грёб к середине

реки, к плавню, где вода была не меньше двух саженей глубиною. Там, одну за одной,

бросал он бутыли, и они с бульканьем уходили на дно.

— На тебе, дьявол! — кричал он бутылям.— На!.. Иди на дно морское, где ты,

проклятый, пребудешь в нетях тысячу лет!

    И, успокоенный, возвращался в келыо. Монахи обнаружили этот дьявольский омут

отца Евтихия.. И после полудня, когда монастырь спал, обвязывали одного из братьев

верёвкой, давали ему в руки тяжёлый булыжник и опускали в воду. Погружающийся с

шумом уходил на дно и шарил там по всем ямам, пока не натыкался на штоф,

нежившийся в тине наподобие сонного рака. Тогда он дёргал за верёвку — сигнал, чтоб

его тащили наверх... И так несколько раз: они не успокаивались, пока не избавляли от

проклятия хотя бы несколько бесов блаженного.

    Равным образом было и с искушением чревоугодием— блаженный не знал поражений,

хотя чердак над его кельей был полон припасов, и сам он неустанно заботился, чтобы

там всегда висели на балках ветчина и сало, копчёное мясо, сухие говяжьи колбасы, а

также другое скоромное. Кое-что, правда, малость протухло от столь долгого хранения,

но, как бы то ни было, Евтихий ни к чему не притрагивался не только в дни

воздержания, но даже и когда поста не было, и по большим праздникам. С тех пор как

постригся в монахи, он мяса в рот не брал. Время от времени спускал он копчёности в

свою келью, раскладывал их среди штофов, смотрел на них, нюхал а потом падал ниц и

бился как очумелый. Черти просто лопались от злости, напрасно пытаясь заставить его

хоть раз отведать чего-нибудь скоромного. Одержав очередную победу, он,

успокоенный, взгромождал колбасы на место, точно атлетические гири, с помощью

которых упражнялся, дабы всегда были крепкими и напряжёнными духовные мышцы

воли и воздержания.

    В наше время его бы уж непременно причислили к сумасшедшим, определив у него бог

знает какой психоз с галлюцинациями или эпилепсию с бредом. Но в начале прошлого

века, когда Евтихий ушёл в монастырь Черника, говорили, что, мол, есть такой

известный и достойный монах, который следует знаменитому отшельнику, великому

Антонию, в своей борьбе с искушениями. И ещё много подобных ему схимников

процветали тогда в скитах Востока. С той большою, однако, разницей, что у Антония и

других искушения были всего лишь пустыми соблазнами воображения, рождёнными в

их разгорячённом мозгу желаниями и страстями. Тогда как заслуги и слава Евтихия

были тем большими, что искушения его были осязаемые, доподлинные — мясо и вино,

как сказали бы мы, настоящие. И, сверх того, Евтихий жил не под укрытием пустыни,

куда не ступала нога человеческая или нога женщины, но в монастыре, славившемся

своим достатком, благами и льготами, от коих жирели собратья благочестивого. Да к

тому же расположен был монастырь неподалёку от Бухареста, изобиловавшего

корчмами и трактирами, которые не только, казалось, подмигивали, но тянули за

рукава и за полы рясы,

    В великом его рвении побороть врага нашего дьявола одно только жестоко

печалило отца Евтихия: для доподлинной войны с демоном похоти не было у него под

рукой женщины. И из-за того чувствовал он себя убогим, вроде как об одном крыле.

Должно было довольствоваться лишь тем, что измышляли бесы, которые тешили

воображение острыми соблазнами, искушали его глаза и щекотали над животом;

соблазны эти все разрастались, оживали, обретали плоть, выставляли напоказ груди,

открывали икры, протягивали розовые руки — как он видел когда-то на картинках,

найденных в часослове одного монаха. Он получал некоторое удовлетворение от того,

что все-таки познал обольщение враждебного пола падшей Евы, с которой горел

желанием помериться силами по-настоящему, а не так, просто в видениях. Сказать по

правде — и это служит к его чести — он просил у игумена позволения привести в

келью молодую прелестную женщину, ту, что частенько приходила по делам и без

оных и околачивалась в монастыре. С её помощью намеревался он представить

доказательство своего воздержания.

— Отец игумен,— горячо просил он,— испытайте меня. Оставьте её у меня хоть на

три ночи, и вы убедитесь своими глазами. Ваше высокопреподобие будете стоять у

окна и сами увидите, что я не впаду во искушение.

— А как ты это сделаешь? — интересовался игумен.

— Стало быть, уложу её голую на постель, а сам хоть лопну, но не приближусь.

Только буду смотреть на неё и молить бога, дабы даровал он мне победу над врагами,

которые, высунув языки, будут осаждать меня со всех сторон.

— Под конец они потащат тебя к ней за волосы,— предрек старец, который кое в

чём разбирался.

— Для этого случая есть у меня миро с гроба господня и я весь им намажусь: когти

рогатого соскользнут, не задевая меня даже на постели у ног её, - нашёл выход отец

Евтихий.

— Так ты что же думаешь, у меня станет времени и здоровья дрожать под твоим

окном три ночи подряд вместе с дьяволом, дабы над тобою бдеть?

— Тогда входите и сидите в келье на стуле или даже на постели у ног её, — нашёл

выход отец Евтихий.

— Полно, полно! Чуди себе вдосталь вне монастырских стен...

   И непонятливый игумен остался неумолим. Евтихий же надулся и, ворча, вышел от

игумена; особливо задел его выговор за чудачество, напомнив о борьбе с искушениями,

завершившейся не столь блистательно...

   Несколькими месяцами ранее, попав в Бухарест по монастырским делам, блаженный

набрел на харчевню у моста Калинин, которую содержала знаменитая гречанка

Валенца. Харчевня называлась «У Михая Храброго[26], и перед входом в неё на наружной

стене нёс стражу нарисованный на белом коне гордый герой Кэлугэреней с грозным

бердышем в левой руке. Хозяйка харчевни приняла отца Евтихия с почётом,

пригласила к столу, поднесла ему стаканчик цуйки и закуски. Монах поблагодарил,

однако ни к чему не прикоснулся.

   На любезную настойчивость хозяйки он принуждён был прямо признаться, что забыл

уже вкус мяса и спиртного.

— И давно? — спросила хозяйка.

— С тех пор как надел эту одежду схимника...

— А женщин?— не унималась она, улыбаясь по-лисьи.

— Никогда в жизни!.. Упаси меня господь...— отрёкся благочестивый.

   Женщина покорно поникла головой, опустила глаза, но воровато поглядывала на него

из-под ресниц: в длинной и пышной одежде он выглядел сильным и ещё молодым...

Слово за слово, то по-гречески, то по-румынски, и они быстро стали друзьями, ибо

женщина была весьма расположена к духовным лицам, которые, как о них говорят,

отдохнув вдосталь и будучи хорошо кормленными, показывают себя сильнее в тех

делах, до коих женщины особо охочи.

— Сколько вам лет, отец? — допытывалась Валенца.

— Сорок один, сорок второй пошел.

— Жалко,— промолвила она огорчённо.

— Почему? — удивился Евтихий.

— Вы ещё мужчина в соку...

   И, сказав так, она вздохнула.

   Валенца, молодая и красивая вдовушка, была словно с тех картинок, что Евтихий

нашёл в часослове монаха: высокая, в теле, кожа белая, овальное лицо, большие, как

два чёрных жука, красные, всегда улыбающиеся пухлые губы и ямочки на щеках.

Волосы чёрные, как вороново крыло, кудрями ложились на плечи, локонами завивались

на висках и у ушей. Она ходила в шёлковой рубахе без рукавов, скроенной таким

образом, что под мышками виднелись кусты волос и выдавались вперёд

просвечивающие сквозь тонкую ткань налитые груди. Монах нескромно опустил глаза

ниже её талии, дабы разглядеть в подробностях чудо ляжек и другие сладостные

женские прелести, спрятанные под юбкой, пожалуй узковатой, из-под которой

виднелись тонкие белые лодыжки.

   Женщина была само искушение, целый омут обольщений; с эдаким вражеским

наваждением стоило помериться силами.

   Евтихий, ободрённый ухищрениями Валенцы, застенчиво поведал ей свою заботу,

вернее, рассказал о страстном нетерпении аскета, не находящего случая подвергнуть

испытанию своё тело.

— Может ли такое быть, отец, чтобы не нашлось женщины, готовой помочь вам в этом

почетном деле,— возмущалась вдохновлённая Валенца.

   Тогда благочестивый осмелился смиренно просить у неё обещания выполнить вдвоем

это богоугодное дело, которое и её увенчает добродетелью.

   Женщина коварно улыбнулась и, притворясь, что ему сочувствует, согласилась пустить

его на ночь в спальню, где она будет служить ему ради славной победы над дьяволом

похоти. Мысленно же она не уставала удивляться искусному лицемерию и коварству

монаха. Слушая, она взвешивала и оценивала на глаз; ей нравился его воинственный

вид, широкий насупленный лоб, нос прямой и тонкий с изящными ноздрями, глубоко

посаженные, обведённые тенями горящие глаза, худое лицо, сожжённое внутренним

огнем. Он был похож на героя, красовавшегося на стене у входа в её харчевню, и она

хотела быть взнузданной наподобие коня, послушного его шпорам.

   Она закрыла харчевню пораньше, отправила слуг спать и пустила блаженного через

заднюю дверь в свои покои, где их ожидал богатый стол с разнообразными кушаньями,

фруктами и напитками. Монах ни к чему не притронулся, несмотря на приглашения и

пример хозяйки, которая ела и пила с большой невоздержанностью.

    «Чертов чернец,— думала она,— умеет притворяться!»

   Блаженный терпеливо ждал.

   Она у него на глазах не спеша разделась. Освобождённая от корсажа синяя юбка упала

к ногам, и из её лепестков женщина вышла как сердцевина гигантского цветка. Рубаха,

стянутая через голову, полетела в сторону, рукава её вспорхнули, как крылья... И нагая

женщина, подложив руки под голову, гордо растянулась на тахте.

   Евтихий отскочил к двери, встал на колени и уставился на неё, вытаращив глаза; его

бил озноб, но он не шевелился, только быстро повторял в уме молитвы, защищавшие от

опасностей, и призывал спасителя, всё чаще ударяясь лбом о пол.

   Валенца переменила позу: она оперлась на локоть, повернулась к нему лицом и

некоторое время терпеливо его разглядывала, потягивая кофе из чашки, стоявшей на

маленьком столике.

— Подойди, отец, ко мне поближе,— сюсюкала она, маня его отливающей

перламутром рукой.— После помолишься...

   Евтихий поднял глаза, слепо поморгал и двинулся к выходу, одежды вздулись на нем,

готовые улететь чёрными бабочками на свет... Но тут же снова упал на колени и стал

бить поклоны, касаясь лбом пола и крестясь ещё поспешнее.

   Женщина немного подождала. Потом спросила неясным голосом:

— Как ты хочешь, чтобы я лежала? Так не лучше? Посмотри-ка...

   И она повернулась на спину...

   Тело, сперва натянутое, как струна, готовая зазвучать, утратило напряжённость в

таинственном изгибе поясницы, но не обмякло.

   В лёгкой дрожи пылали, точно хотели улететь, вздыбленные груди... и в голове

Евтихия засветилась строка из «Песни песней»: «Груди твои, как два белых голубя».

   Евтихий глухо застонал, забился, зубы его застучали, пена выступила в углах рта. Но

он не сдвинулся с места.

   Валенца, всё более и более удивлённая неожиданным поведением монаха, снова

повернулась к нему, ослепив его своим голым телом с тайником, где расселина между

ляжек завершалась чёрной родинкой под животом, напоминающим округлостью вал,

остановленный в своем движении.

— Или тебе больше нравится так?

И она раздвинула ноги и неестественно расхохоталась, а потом, с трудом

остановившись, сердито сказала:

— Ты что же это, отец, так нечестно...

   Монах прислушался.

— Чтобы это была настоящая борьба с искушением, надо тебе раздеться и подойти

сюда поближе. Вот тогда ты докажешь свою стойкость... А так... Ты ведь убегаешь...

   Евтихий испуганно стянул на себе одежды — словно его вдруг пронзил холод — и

пощупал свой молоточек.

— Ну, иди же, я помогу тебе снять эту тяжёлую рясу!

   И её руки белым капканом протянулись ему навстречу. Блаженному они показались

змеями. И, подобно заворожённой птице, он пополз им навстречу. Женщина

подскочила, чтобы схватить его. Но он с нутряным ревом, став на четвереньки,

отпрянул назад и дополз до двери...

   Этого она не стерпела... Разъярённая, она кинулась к нему и, смеясь и плача, повисла на

нем, заключила его в кольцо своих рук, притянула к груди и с жаром принялась

целовать. Он оборонялся изо всех сил — кинулся наземь, лицом вниз, как борец на

арене, увлекая её за собою. Но Валенца подсунула руки под его торс, и, как он ни

прижимался телом и руками к полу, изловчилась и перевернула его лицом вверх; она

обвила его руками, закрыв ему рот пламенными поцелуями. И так он, поверженный,

принуждён был лежать, не двигаясь. Он едва дышал. Валенца воспользовалась случаем

— вытащив из-под него свою правую руку, она стала шарить под его одеждой,

откинула рясу, подрясник, пока не наткнулась на что-то необыкновенно твёрдое... на

молоточек... Она растерялась. Евтихий воспользовался передышкой, он рванулся, как

безумец, откинул её в сторону... Валенца в неистовстве принялась плевать на него,

царапать, осыпать его пощечинами. Точно сам разнузданный дьявол обрушился на

блаженного. С распущенными волосами, задыхаясь и скрежеща зубами, она дала ему

подножку и снова повалила.

   Теперь он откатился дальше и, с ужасом увидев, что она снова к нему кидается, едва

успел вытащить из голенища пистолет... и прицелился.

— Стреляю! — крикнул он.

   Валенца застыла. Потом, быстро придя в себя, сообразила: он не был вором. Всё было

так, как он говорил, а она не верила; это ведь просто полоумный. Уж если ей не

суждено победить его, то, чтобы не остаться в дураках, надо заставить слуг его

побить... И она принялась вопить, будя весь дом. Хорошо, что ключ был в двери.

Евтихий повернул его, вышел, пятясь, и потерялся в темноте улицы, сопровождаемый

гиканьем работников, оставив в залог клобук и молоточек.

   Он сохранил, однако, воспоминание об этом случае, как об испытании, посланном ему

свыше, впрочем, слегка согретом тёплым ветерком удовольствия,

   На следующий день блаженный снова смиренно предстал перед хозяйкой харчевни,

ясный и невинный, как младенец.

— Чего тебе ещё надо? — накинулась на него женщина.

— Я пришел, чтобы ты не гневалась и простила, если я огорчил тебя,— молвил он.

— Не хочешь ли испытать всё с самого начала?!— крикнула она, пронзая его взглядом..

— По велению господа бога, когда будет возможно и как будет возможно. Теперь я

только прошу прощения, ибо отбываю в монастырь и послезавтра причащаюсь. Однако

я не могу причаститься святых тайн, коли не помирюсь с теми, кого каким-нибудь

образом огорчил. Сам господь бог нам это запрещает...

   Валенца слушала его оторопело.

— Так что смилуйся, сестрица, и даруй мне прощение, дабы я мог причаститься.

   Женщина всё ещё не понимала.

— Иначе,— продолжал блаженный,— мы оба впадаем в самый большой грех,

препятствуя святому причастию...

   Удивлённая нежданным возвращением и смирением монаха, его страхом перед

прегрешением, в который она начала верить, женщина смягчилась в своей задетой

гордости и, сказав слова прощения, улыбнулась.

   Евтихий благословил её и собрался уходить.

— Погоди, я принесу тебе клобук,— окликнула она монаха.— Молоточек пока

оставлю, может, он пригодится тебе, когда ты придёшь ещё раз.

   Но взгляд её был как скрежет зубовный — взгляд глаз, наводящих порчу.

   Однако монах не встревожился и ушёл успокоенный.

— Всё равно ты заплатишь мне когда-нибудь! — прошептала ему вслед Валенца, снова

став самой собою.

   Таков был блаженный Евтихий, правда, лишь отчасти; монахи не

знали других его ипостасей. Они слушали его с притворной доброжелательностью и

оставляли наедине с его страстями. Никто из великих иерархов Иерусалима и Святой

горы, где он жил доселе и где приобрёл известность, не потрудился разобраться в

этом смешении святости с неутомимой погоней за страстями, в его ангельской

чистоте, в беспрестанной дружбе — вражде с демонами, в его великом

самоуничижении и в тщеславии вечной борьбы с искушениями; в

бесконечной любви к братьям, соединённой с язвительным бичеванием и

насмешками; в его душевной глубине и в удивительной детскости, а также во

многих других вызывавших недоумение нитях из того таинственного клубка, где все

это сплеталось со злосчастным человеческим ничтожеством, также присущим

блаженному отцу Евтихию. В нем ещё не разлучились как следует день и ночь,

новые времена и средние века. Тело его, лишённое радостей, печальная оболочка,

бренная плоть, бедная и суровая, как грубая домотканая шерсть, было подкладкой его

духа — великолепного пурпура того необузданного воображения, какое бывает только

у великих поэтов.

II

   Евтихий с малолетства очутился в келье при митрополичьих покоях в Бухаресте, куда

был приведён своим дядюшкой, старшим еклесиархом митрополичьего собора.

Воспитанный в строгости, по всем монашеским правилам, он постригся ещё до того,

как переступил порог молодости, и принял имя Евтихий. Тогда же он усвоил всю

богословскую премудрость, какой располагали у нас в те времена, и, сверх того,

выучил греческий язык у псаломщика, бежавшего из Царьграда, который прожужжал

ему уши всякими сказками о святой стране и Иерусалиме.

   Когда еклесиарх решил в третий раз совершить паломничество ко гробу господню,

Евтихию было нетрудно убедить дядюшку взять его с собой. Но едва они добрались,

нагруженные дарами, до места, как старик умер. Маленький монах-сирота получил

приют в греческом монастыре, где и гостил, ожидая случая, чтобы вернуться на

родину. Однако в конце концов он так привязался к тамошним местам и людям, что

уже и не помышлял о возвращении.

   Потом из-за одного убийства, о котором Евтихий иногда рассказывал, он бежал в

Мизир, который зовется также Египтом, где, воодушевлённый деяниями великого

подвижника Антония, на семь лет избрал себе местом покаяния скит Фивский; там и

жил он отшельником на могилах древних египтян. С воображением, зажжённым

солнцем пустыни, он одно за одним испытал все искушения святого, чьей жизни и

борениям с призраками грехов стремился в точности следовать. День за днем, ночь за

ночью он жил лишь среди осаждавших его видений, то прекрасных, то уродливых, от

царицы Савской или Авестийской до дьяволиц с головою свиньи. И уже не мыслил он

без них своего существования.

   После покаяния он отправился дальше и бесстрашно поднял из камышей Нила

библейского левиафана, крокодила. Он останавливался среди руин, служивших ему

убежищем, где испуганные аспиды скользили по его ногам. Он прошёл страну Нубию и

святой город Аксум. Путешествовал к монастырю без ворот, тому, что стоит на

вершине Синая, куда можно проникнуть, лишь перебравшись через стену в корзине,

которую тянут на верёвках. Прошёл Сирию, Ливан с его кедрами Соломона,

присутствовал на службе в церкви маронитов, задержался у древних коптов... Из всего

этого он вышел не только обогащённый умом, но и отягчённый открывшимися ему

тайнами, традициями, легендами, чудачествами, ересями, которые воспринимал

глубоко и с жадностью. Он вернулся в Иерусалим, но его исступлённый аскетизм,

борьба с искушениями и другие непереносимые привычки, привезённые из глубин

Африки, кололи глаза высшему православному духовенству, чья жизнь во Христе

была исполнена расслабленной ожиревшей лени,— хотя сперва Евтихий был

обласкан, как герой.

   Чтобы избавиться от Евтихия, не задев тех, кто почитал его святым, патриархия

Иерусалима отправила его на родину с высшими полномочиями в отношении

монастырей и скитов во имя гроба господня. Так вернулся Евтихий к молитвам и

чёткам, к которым была привержена митрополия Бухареста, где принял он постриг.

   Здесь ему не понравилось; он, с его исступлённым аскетизмом, с покаяниями, которые

волочил за собою повсюду, был тут так же не ко двору, как и среди лавров Иерусалима.

Приведя все дела в порядок, он удалился на берег озера, в Чернику — обитель, где пять

лет подряд возмущал спокойствие монашества своею одержимостью и терзаниями, от

которых братья тщились его отучить.

— Откуда у тебя,— спросил его однажды игумен, захмелев от бессонной ночи, на

протяжении коей под окном его били в таз,— откуда у тебя эти ужасные привычки,

отнюдь не духовные?

— Какие, ваше высокопреподобие? — смиренно недоумевал Евтихий.

— Битьё по тазу и выстрелы,— с досадой пояснил настоятель.— Не хватает ещё труб!..

   И он вздохнул.

— Их вы тоже услышите на Страшном суде, однако тогда будет поздно,— не

остался в долгу блаженный.

— Ладно, ладно... Не станем говорить о том, что будет там, на небе... Я спрашиваю

тебя о том, что ты творишь здесь, в наших стенах.

— Сколько побродишь, столько и увидишь,— ответил уязвлённый судимый.

— Стало быть, что видишь и слышишь, то и принимаешь? — досаждал ему игумен.

— Если это хорошо или полезно, то конечно,— невинно ответствовал Евтихий.

— Не вижу, чем это может быть полезно,— жалобно сказал старик.— Разъясни мне.

— Так вот,— начал блаженный,— я побывал в глубине Мизира, в старой лавре

коптских монахов, которые крестили арапов с губами толстыми, как пальцы вашего

высокопреподобия.

   Тут настоятель, смущённый взглядом Евтихия, который не отрываясь смотрел на его

пальцы, похожие на сардельки, спрятал их в рукава рясы...

— А как вы полагаете, ваше высокопреподобие, чем разогнали они этих оборотней,

которые поедали их луну, а также других досаждавших им демонов?

— Молитвами,— вздохнул игумен.

— Какое!.. Молитвами ничего им было не добиться. Они вышли с барабанами из

человечьей кожи.

   Тут игумен покраснел точно рак, опасаясь, как бы Евтихию в один прекрасный день не

пришла охота содрать кожу с кого-нибудь из братьев и натянуть её на барабан.

   И игумен поневоле смягчился.

— Во всяком случае, барабаны звучат мягче, чем твой таз.

— Полноте! Вы их просто не слышали. Даже черти их не выдерживают, не то что ваше

высокопреподобие... Потому что в них бьют с гиканьем и воем, пока не изойдут потом.

— Кто? — растерянно спросил старец.

— Арапы,— разъяснил Евтихий,— ибо бесы бывают побиты и убегают. При любой

попытке нечистых благочестивые арапы пускали в ход барабаны, и победа всегда

оставалась за ними.

— Ладно, ладно,— замахал руками старец,— но выстрелы? — И он снова пригорюнился.

   По этому случаю отец Евтихий начал другой рассказ — про бедуинов в пустыне Сирии,

где он ходил с караванами.

— Этих варваров,— говорил он,— одолевают злые духи пустыни, особливо

лунными ночами. Бесы толпами собираются вокруг их лагеря, скулят, не

дают им ни минуты покоя.

— Это ночные звери тех краев,— пытался поправить его слушатель.

— Может быть, и так! Но среди зверей затесались приняв их обличье, демоны, они-то и

науськивали на нас зверей,— заверил Евтихий.— Тут уж только ружейным огнём можно

было их утихомирить и разогнать. Иначе они сыграли бы с нами бог знает какие шутки:

перевернули бы палатки, угнали бы верблюдов...

— Хорошо,— остановил его игумен,— я понимаю, там, среди этих людоедов, этих

колдунов и язычников. Но здесь, на православной, благословенной земле?.. И даже в

святом монастыре?.. Ведь бесы пустыни остались там, нечистый же...

— Что ж, значит, я должен учить, ваше высокопреподобие,— рассердился Евтихий,— что

бесы всюду одинаковые? Какая разница, что здесь Черника? Здесь свои бесы — ведь не

потащатся же те, из пустыни, сюда, чтобы мне досаждать?

— Вижу я, ты, отец Евтихий, всё время живёшь среди них,— гневался игумен.

— Лучше так, отец игумен. Я провожу в битвах с дьяволом мою короткую земную жизнь.

Вас же они оседлают на всю вечную жизнь, загробную... И знайте,— заключил он,—

что большое гнездо чертей там, наверху, где вы блаженствуете, ваше

высокопреподобие, там они прячутся, когда я хватаю их; и дивлюсь я, как вы ещё

терпите их и дышите с ними одним воздухом,..

— Все это твои бредни,— рассвирепел старик, потеряв терпение.

— Только ведь они, когда входят, забираются в сундуки под кроватью, где вы

держите золотые, там что-то блестит, а вы и не знаете: золото или глаза их.

   Разъярённый игумен смягчился, подумав о том влиянии, которое имел этот безумец на

митрополита в Иерусалиме. Ворча, он повернулся к нему спиной и стал подниматься на

галерею, где его ожидала пиала кофе по-турецки и трубка со сладким янтарным

мундштуком,

III

   Уж на что он был строптив и непереносим, а в иных делах большая происходила от

него польза. Игумен одного его посылал в Бухарест, когда случались сложные дела,

суды, челобитные, а особливо денежные сделки. Он непременно уж их распутает, и

наилучшим образом. Двери митрополита были для него открыты, он имел доступ в

диван, говорил по-гречески и по-турецки, а значит, обладал теми двумя ключами,

которыми открывались в ту пору все ящики правления, но главное — была в нём

дерзость святого.

   При подобных обстоятельствах с людьми обыкновенными, с коими он должен был

вступать в деловые отношения, Евтихий забывал о суровости отшельника, покидал

всех бесов, отбрасывал в сторону искушения и выказывал знание человеческой

сущности, всепонимание и душевную тонкость. Он — по его слову — выворачивался

наизнанку. Так входил он в мир больших дел, тёрся среди высшего боярства, великих

духовных особ и именитых фанариотов, коих не смущала его смелость духа.

   У боярина Черники он познакомился с цветом боярства, которое наперебой

приглашало его и привечало, интересуясь его скитаниями и рассказами. Он вразумлял

их как умный наставник наподобие великого Антония, который был не токмо

украшением скита, но и всей крепости Александрия, где доходил он с проповедью и

примером до дворцов язычников и спален куртизанок.

   Пользу делили пополам: между теми, кто слушал его с радостью, и отцом Евтихием,

коий видом стольких поганых мирских соблазнов уснащал свой запас желаний,

страстей и искушений, которые заносил с собою в келью. Дамы с оголёнными белыми

грудями, мягкие кушетки, вкусная пища, вина в золотых и серебряных чашах, одежды,

расшитые золотом и драгоценными камнями,— всё это намного превосходило его

бедное воображение. Даже цыганки-рабыни оказались более сладострастны, чем

королевы, посылавшие к нему чертей.

   К этой жизни апостола в миру блаженный готовился с тщанием, как посланец божий.

Не говоря уже о грязи, оставляемой им в тазу, он отрекался от дикости,

приличествовавшей мученику, холил бороду и усы; до того даже доходил, что тер зубы

золой и солью в боязни, как бы речи его не были осквернены дурным запахом изо рта.

   Как-то вечером игумен спустился к нему с просьбой отправиться к митрополиту, дабы

привезти монахам жалованье за шесть месяцев, а также деньги на ремонт монастыря...

Одновременно надо было съездить к боярину Чернике, основателю монастыря, и

получить плату за монастырское сено, равно как и деньги на молебны, поминовения,

сорокоусты, лампадное масло, свечи, а также другие пожертвования. Но особливо —

получить с купцов на рынке деньги за монастырский товар: мёд, воск, фрукты, вина,

рыбу и другое, что было предоставлено им для распродажи. Дело трудное —

перелистать реестры, погашенные счета, разобрать склоки и путаницу — у старого

игумена для этого и голова и ноги плохи. В отца же Евтихия он верил свято: тот был

человек грамотный и никто его не мог сбить с толку. И ни за что на свете к копейке

чужой не притронется.

— А сами вы почему не едете, ваше высокопреподобие? Мне ведь опять мыться, да

причёсываться, да платье менять.

— Немощен я, потому прости меня, что снова утруждаю тебя, блаженный. А потом,

сказать по правде, когда речь идёт о монастырских деньгах, уж не знаю как, только

всегда я их путаю со своими. Точно к пальцам они у меня прилипают.

— Как так? — по-детски удивился Евтихий.

— Да и сам не знаю. Забывчив я, и не помню, куда их кладу. То смешаю со своими,

а потом и не различу, так у меня и остаются. То в разорванный карман положу — в

подкладку провалятся, там и потеряю... вот грех-то.

— Добро, когда вы сами их привозите, ваше высокопреподобие. А если я привожу,

и вы их, скомкав, суете в полу — пачки монастырских денег да ещё и те, что для братьев?

— Это уж другой расчёт... и называется он львиной долей,— шутил сам над собою

игумен, но Евтихию не хотелось ему поддакивать.

   На другой день на заре блаженный в городской одежде, с пистолетами, засунутыми в

ботфорты, вошёл в лес, тянувшийся от большой Власии до пределов Бухареста. Он

отправился по тропинке прямиком через чащу, сократив наполовину путь, который

иначе ему пришлось бы проделать на развалющей монастырской телеге, запряжённой

клячами.

   Чёрно-зелёная лесная чаща походила на глубь моря, в которой то тут, то там, словно

золотые рыбки, играли пятна зари. И вдруг просветом открывался лиман поляны,

благоухающей медом, который не собирали с тех пор, как стоит земля. А дальше лес

обволакивали сумерки алтаря, сводами которого служили гигантские гривы

вечнозелёных дубов; здесь и птицы не отваживались петь. Но монах не обратил бы

внимания, даже если бы заливались все соловьи весны,— мысли его бились в тенетах

духовных терзаний.

   Восход солнца застал его в соборе, где он отстоял службу, пока не проснулся, уже

поздно, митрополит. Монаха позвали наверх — он с поклоном поцеловал руку его

высокопреосвященства, лежавшую на посохе, и был приглашен к столу. Там собрались

почётные гости, высшее духовенство, архиепископы, епископы, греческие богословы и

другие персоны, приближенные к митрополиту.

   Ещё за мастикой и маслинами Воло началась болтовня о святых местах, о

иерусалимских службах, о ссорах вокруг гроба господня.

— Отец Евтихий, как было с тем латином? — вызывал его на разговор митрополит.—

Потому что, видишь ли, ни владыка Неофит, ни владыка Антим не знают об этой истории.

   Блаженный поднял глаза от своего серебряного блюда с особой постной пищей.

— Стало быть, ваше высокопреосвященство, я продолжаю верить, что это был не

латинский поп, а всё тот же сатана, который, проникнув на порог церкви гроба

господня, мог воспрепятствовать нам, православным, свершить светлую пасхальную

службу согласно канону. Ибо дьявол латинян жалует.

— Как такое возможно — дьявол в храме господнем? - рассердился один владыка.

— Оставь его, владыка, не перебивай.— И митрополит сделал знак Евтихию

продолжать.

   Но Евтихий только того и ждал — он напустился на неопытного владыку.

— Стало быть, вы даже того не знаете, что черти — это падшие ангелы, ангелами они и

остались... даром, что теперь чёрные. Разве нет у них крыльев? Да разве не был сатана

самым старшим архангелом? Разве не поднимался он иногда на небо, чтобы поговорить

с господом богом — например, когда Иов подвергся испытанию?

— Как это одно с другим связано? — продолжал негодовать владыка ко всеобщей

радости.

— Связано! Ибо всевышний разрешает им входить в церкви, дабы испытать веру и

преданность слуг своих... Думаете, сатана не видел, как вы, ваше преосвященство, на

днях дома, в одиночестве съели целиком жареного цыпленка, а потом вошли в алтарь и

бормотали литургию? Это он вас попутал... И он же вас отметил.

   Владыка покраснел как рак.

— Это неправда! — крикнул он.

— Ладно, ладно, не спорьте, и со мною иногда такое случается...— примирительно

сознался митрополит.

— Да откуда он знает? — негодовал порицаемый.

— Ну, тоже от чертей... Они ему сказывали, он ведь всё время с ними ведётся. А

теперь продолжай, отец Евтихий...

   Но тот не сдавался.

— Говорите, что дьяволы не входят в церковь? А знаете, что существует лавра под

названием лавра демона?

— Погоди,—остановил его митрополит.— Кончи сперва с латином.

— Стало быть, все, ваше высокопреосвященство, латин этот во главе своры

католических еретиков, из тех, что бреют бороду и усы, как наши расстриги, встал в

дверях церкви гроба господня, намереваясь нам воспрепятствовать, хотя была наша

очередь, православных, отслужить пасхальную божественную литургию. Мы получили

это право от паши, турецкого правителя крепости, ценою больших чаевых. Ибо мы, то

есть греки, когда речь идёт о правах господних, умеем найти и прямые и окольные

пути.

   И, сказав это последнее слово, Евтихий кашлянул... Митрополит, услышав, замигал и

посмотрел в сторону.

— Латин же этот,— продолжал Евтихий, прочищая голос,— видно, какое высокое

духовное лицо или ихний епископ, более драчливый, чем другие, принялся нас толкать.

Посмел даже протянуть руку и пихнуть самого святейшего патриарха. Наши чернецы

отпрянули назад. Тогда я выскочил, схватил его, почитая за посланца сатаны, и, дабы

испытать его, вытащил молоток, с которым не расстаюсь, и — бах! бах! — ударял его

по голове — он не носил клобука,— пока он не упал.

— Вы его убили? — прошептал один из гостей.

— Какое! Видели вы когда-нибудь мёртвого черта? Его сотоварищи вопили, будто я убил

его, чтобы турки мне голову отрезали. Но пока пришли янычары, дабы предотвратить

схватку с еретиками, я скрылся и направился в Египет. Однако церковь осталась всё же

нашей. Турки дали нам разрешение. И жгут, потертый о плиту, под которой покоилось

тело господне, ни в одну ночь не зажигался в руках патриарха легче, и никогда так не

колыхалось над ним пламя: знак, что там лопнул черт.

— Но рука всевышнего была и здесь,— продолжал Евтихий.— Я направился к Фивам, к

святому Антонию, и там предпринял решительную битву с Лукавым.

   Митрополит и его гости в знак благодарности снова подняли бокалы за победу правоверных

и новые подвиги отца Евтихия. И дабы заполнить паузу в ожидании третьей чашки кофе и

вишнёвки, попросили его рассказать им историю, которую он было начал — о лавре демона.

— Стало быть, это лавра на острове, расположенном на Ниле эфиопском за

большими водоворотами, которые они зовут порогами; там кишат ещё сонмы туземных

нечистых, оставшихся от фараонов. Некоторые из них дважды окаменели, ростом —

что две колокольни нашего святого митрополичьего собора, губастые и ушастые, подобно

всем шайтанам пустыни. Понапрасну мы разбивали им носы и отрезали лапы — они тут же

отрастали. В лавре святого Меркурия — того, что с двумя саблями,— которому поклоняются

одинаково и турки и христиане, всегда на светлом празднике пасхи появлялась тень с

собачьей мордой, рогами и крыльями летучей мыши; тень садилась перед архимандритом,

выходившим со свечою, чтобы зажечь свет, и принималась бить крыльями, пытаясь потушить её.

   Слушатели испуганно протянули руки к стаканам, дабы понабраться смелости.

— Вы видели его, ваше преподобие, вы его знали? — с сомнением произнес один

владыка.

— Как вас сейчас вижу и знал, как вас!

   Его преподобию не слишком-то понравилось такое сравнение.

— А иначе я и говорить бы не стал! — сердился Евтихий.

— Оставьте его в покое,— приказал высокий хозяин, охотник до побасенок и сказок.

— Но,— продолжал Евтихий,— вся толпа — монахи и народ, не отличали чёрта от других

теней в церкви. Иначе со страху они бы друг друга подавили, кинувшись бежать к

двери.

— Тогда кто же его видел?

— Только мы, отмеченные благодатью божьей, только те, кто знал его приметы,—

открылся благочестивый.

— И что вы сделали?

— То, что следовало: самый главный слуга божий огрел его по голове крестом, который

держал в левой руке, сунул ему в глаза зажжённую свечу и наступил на ноги,

бесстрашно прошёл на середину храма, а мы, менее высокопоставленные

священнослужители — за ним, и плевали в него, что было силы.

— Как? Вы в него плевали? Прямо в дьявола?

— Плевали не прямо в него, а куда ни попадя. Иной раз и друг в друга, но это не беда.

Однако чёрт скрылся среди наших ног... И всё же помнил до следующей пасхи.

— И откуда такая смелость со стороны лукавого — размножаться прямо в церкви? —

недоумевали слушатели.

— Сказывают,— продолжал свою повесть Евтихий,— будто благочестивый монах,

построивший эту церковь, схимник и ученик святого Пахомия (потом он тоже стал

святым, добавил Евтихий), схватил какого-то островного черта, который дремал,

укрывшись за одним из этих гигантских идолов. Строителю только того и было нужно:

поскольку у него под рукой не было другой живности, он обмерил камышом тень злого

духа и замуровал её в основание святого храма ради вящей его прочности. С тех пор

и остался дьявол в лавре.

   Гости подивились и снова чокнулись.

— А вы не удивляйтесь,— успокоил их Евтихий.— В Византии есть церковь, где заперт

ангел, её раб до скончания века.

— Расскажите и об этом,— попросили духовные особы, дабы продолжить трапезу и

беседу.

— Поздно сейчас,— защищался блаженный.— А потом поглядите, как клюет носом его

высокопреосвященство: не хуже того, чью тень замуровал ученик святого Пахомия.

   Митрополит вздрогнул, криво усмехнулся и встал из-за стола.

— Где ты намерен почивать эту ночь, блаженный? — спросил он, смягчив свой обычно

резкий голос.

— Не могу сказать, ваше преосвященство, со мною много денег, и я не хочу, чтобы

был известен мой хозяин.

   И, молвя так, он обвёл глазами, точно воров, всех сидевших за столом прелатов.

   Когда митрополит вышел в дверь, ведущую в опочивальню, прохладную,

благоухающую камфорой и лавандой, гости разошлись, горько сетуя:

— Какая жалость, что этот Евтихий, уж на что видал виды и на Священном писании

собаку съел, а всё такой же остался неотесанный...

— Зовите его кладезем гадости,— заключил владыка, тот, что был обвинен Евтихием в

съедении жареного цыплёнка.

   Покончив все расчёты с митрополичьим казначеем, Евтихий отправился к боярину

Чернике, где проспал ночь в комнате с зарешёченными дверями и окнами. Наутро он

прежде всего пошёл в трактир к Валенце. Михай Храбрый встретил его бердышем,

хозяйка — улыбкой.

— Добро пожаловать, блаженный!

   Она выскочила ему навстречу, щебеча по-гречески:

— А я думала, ты меня позабыл совсем...

— Как мне тебя позабыть. Я всегда поминаю тебя в своих молитвах.

   И отец Евтихий благословил её тоже по-гречески.

   Он вошёл со свету и в полутьме трактира не увидел в самом дальнем углу двух

посетителей, которые сидели за столом перед большой бутылью вина.

— Садись, пожалуйста, батюшка,— пригласила его трактирщица, придвигая стул.—

Сейчас я принесу закуску...

— Я ничего не могу в рот взять,— извинился он.— ещё не был в церкви. Зашёл

только, чтобы отдать тебе этот серебряный крестик с частицей древа от святого

креста. Носи его на груди, как амулет.

   И он протянул ей дар. Женщина томно улыбнулась.

— И прошу тебя, приготовь мне на завтра к отъезду, два штофа водки...

— Водки?—удивилась она.— Значит, в монастыре ты пьёшь? А у меня не хотел...

— Нет, я не прикасаюсь,— подтвердил он.— Я держу её для гостей.

   И вынул деньги, чтобы заплатить.

— Оставь,— оттолкнула она его руку.— У нас с тобой свои счёты. Приходи с

миром завтра.

   Монах поклонился, приложив правую руку к сердцу, и вышел, благословляя Валенцу.

Она проводила его до ворот, потом торопливо вернулась и о чём-то таинственно

заговорила с посетителями; те встали; это были разбойники; они быстро пошли следом

за Евтихием, догнали его и уже не упускали из виду, пока он ходил по базарной

толкучке, по лавкам и погребкам, где собирал у торговцев деньги, которые те

задолжали монастырю. До обеда он и это дело выполнил. Боярин Черника ждал его к

столу, где других именитых гостей угощал духовной пищей отца Евтихия, блиставшего

россыпями наставлений, поучений и рассказов.

   Вечером, после того как монах получил от хозяина ещё золотые — за аренду, службы и

поминовения,— они заперлись в комнате, уставленной книгами, и начались их давние и

тайные разговоры о получении золота. Черника был уверен, что Евтихий владеет

секретом этого чуда — столько он повидал на свете и столько знает. Стали снова

обсуждать подвиг святого Спиридона.

— И вы говорите, ваше преподобие, что только змея может превратиться в золото? —

пыхтя, спросил боярин; он был полный и страдал одышкой.

— Только змея,— подтвердил Евтихий.— Так сказано в житиях о святом Спиридоне.

— Я читал и перечитывало чуде,— пытал монаха Черника.— Вон там книга, но в ней не

сказано, что святой обратил змею в золото, а только золото в змею, которая тут же

скрылась в своей земляной норе. Вы, ваше преподобие, будто бы делали обратное? Вы

так, кажется, говорили...

— Я не говорил, что могу. Пытаюсь лишь с моей змеёю, ращу её и за ней хожу, как вы

знаете, вот уж два года. Эту зиму я держал её под кроватью в горшке. Если угодно

богу, с помощью молитвы святого Спиридона, на её месте будет гора золота, которое

нужно, чтобы построить — раз я дал зарок — церковь. Больше оно мне ни на что не

надобно...

   И он троекратно осенил себя крестным знамением после чего заперся на засов в своей

комнате.

   На рассвете, произнося полагающиеся молитвы, сопроводив их земными поклонами,

Евтихий сложил монастырские деньги в кошель, привязал его шнурком к шее и

опустил глубоко за пазуху, под рубаху у самого тела. Застёгнутый до горла подрясник

и просторная ряса скрывали его тайник. Свои же деньги, частично дарованные

боярином, частично полученные за крестики и коробочки со святыми мощами, которые

он привёз торговцам, он рассовал по разным карманам.

   Боярский дом спал. Проснулись только слуги и, ступая неслышными шагами,

принялись за работу. Монах ещё с вечера простился с хозяином и потому не

задерживался.

   На улице воздух и свет хлестнули его, словно бичом... Восток потихоньку загорался

зарёю... Купола на высоких колокольнях церквей, пока ещё темные, бодрствовали,

поджидая своего часа, чтобы зажечься огнём. Только далеко в воздухе сквозь

гигантский сапфир сверкало золотое пламя.

   Дойдя до центра пустого города, Евтихий остановился, оглядел богатую улицу и

глубоко вздохнул. Он был свободен, он сам себе хозяин... И вдруг три великих

искушения загорелись в нем, призванные усердным стремлением к битве.

   Сперва на него обрушился дьявол денег, Маммона. Почему не принадлежало ему

богатство, которое он нес с собою? Он мог бы присвоить его, если бы убежал в

дальние страны и там спрятался... Разве не знал он как свои пять пальцев Восток? И

золото толкало его, жгло ему тело. Но немедля другое искушение, вспыхнувшее там

же, захлестнуло его и слилося с первым: искушение похоти... Белое тело Валенцы

плясало у него перед глазами и тащило его к мосту Калинин. Он купит гречанку,

сведёт её с ума, заставит бежать в дальние страны... Он кружил около трактира; было

слишком рано, даже слуги не встали. Хозяйка спала, и ему наяву померещилась голая

гречанка: она раскинула по простыне ноги, а он осыпал её золотым дождем... И

искушение похоти покрыло и превзошло искушение. денег.

   Третье искушение излилось ему во чрево... Все яства скоромной пищи, придающие

вкус жизни, представились ему, он почувствовал их запахи, и рот его наполнился слюною.

Женщина раскладывала их перед Евтихием, маня рукою цвета слоновой кости...

Воздержание было уже невозможно. Дьяволы толкали его в сени трактира, он готов

был стучать в ставни. Растерянный, он поднял глаза: на побеленной известью

стене, вспыхнувшей в первых солнечных лучах, грозно бодрствовал на белом коне не

Михай, но архангел. Ужаснувшись, Евтихий отпрянул назад и бросился бежать,

нащупывая свой молоточек. Некоторое время он плутал наугад, как в бреду, пока ему

не встретилась на пути церковь, в притворе которой он и нашёл приют. Упав ниц, он

обратил глаза свои на стену с изображением Страшного суда, и тут только

успокоился. Всходило солнце, и яркий свет омыл его. Он встал и поспешил в

монастырь. Прошёл через рынок, мимо дровяных складов, мимо мастерских —

ткацких, сапожных, кожевенных и других всевозможных лавчонок, где мальчики

на побегушках вывешивали под навесами кэчулы, сапоги, шаровары, платки, пояса,

войлочные накидки, пелерины... От запаха сложенных в штабеля еловых досок, от

пестрых ситцев у него разбежались глаза и смешались мысли. При выходе он

остановился перед трактиром, вспомнив про водку, заказанную Валенце. Он вошёл,

купил два штофа и всунул их в карманы рясы — их тяжесть с двух сторон

восстановила его равновесие — и он двинулся дальше.

   Дорога, ещё устланная росою, спускалась в топкую долину, где пасся скот Гикулештов,

чей дворец сверкал своими крышами сквозь листву парка. Он не спешил. Дойдя до

тропки, которая вела вправо, он вступил под шатёр леса... Власия его поглотила.

Искушение женщиной пронеслось, как буря. Но здесь, в лесу, возродилось другое —

искушение золотом. Что, если он больше не вернется в монастырь? Зачем нужна

этому вонючему игумену такая масса денег? В то время как он с лёгкостью может

отправиться в Галац и оттуда, на корабле, к Афинам или Иерусалиму. Но у дьявола не

было уже сил обрушиться на него, как вначале, и блаженный с лёгкостью его поборол:

в конце концов, что делать с золотом? Как строить — даже святой дом — на деньги,

добытые грехом? А куда ещё их тратить, он не знал... Лучше уж подождать: змея в

келье должна обратиться в золото. Если ему удастся уйти от тех, что его преследуют...

От этих быстрых шагов...

   Он как раз добрался примерно до центра Власии, до одной полянки, когда кто-то сзади

рявкнул:

— Стой!

   Из-за ствола вечнозелёного дуба выскочили два разбойника с мушкетами наперевес...

   «Бесы»,— подумал Евтихий, остановился и стал креститься.

— Руки вверх! — приказал один из них.

   «Это, пожалуй, не черти, а разбойники»,— подумал, отрезвев, блаженный.

Приходилось ему страдать и от них, когда он ходил по арабским пустыням.

   Сопротивляться значило получить пулю в грудь. И он поднял руки. Грабители

зловеще приближались.

   Отец Евтихий распознал их с первого взгляда: слева, кажется, был начальник,

атаман; он выше, плечистее, сильнее и неповоротливее, лицо загорелое, скуластое,

злые глаза, чёрные, как мазут, толстые губы. Другой похудее, погибче, но жилистый,

хотя и не выглядел сильным, бледнолицый и не такой мрачный. Оба горделиво

подкручивали длинные усы, торчавшие почти до ушей. Разбойники были в белых

рубахах, коротких безрукавках из грубой белой шерсти, расшитых чёрным; на

роскошных шевелюрах сидели тюбетейки, украшенные серебром и слегка

сдвинутые набок. Штаны, широкие сверху, сужались к щиколоткам, на ногах —

остроносая крестьянская обувь; у пояса пистолеты и ножи.

— Что вам от меня надо, братья? — жалобно заныл блаженный, притворившись

более трусливым, чем он был на самом деле.

— Деньги, чернец.— И они, как клешнями, сжали ему руки.

— Деньги монастырские,— пролепетал Евтихий.

— Молчи, не то убью! Где они? Вынимай! Монах уже не колебался.

— Пустите меня, иначе я не могу их достать.

   Бандиты разжали руки, но не спускали с него глаз. Тот, который молчал,

вытащил из-за пояса нож и схватил его зубами, чтобы быть наготове.

Мушкеты были теперь ни к чему.

   Евтихий поспешно вытащил из-за пазухи кошель с деньгами и пытался отвязать его от

шеи. Но нетерпеливый грабитель схватил кошель и дёрнул что было силы. Шея монаха

согнулась, посинела, он задыхался. По счастью, шнурок не выдержал. Но на том месте,

где он был привязан, осталась красная полоска.

— Ладно, эти сойдут... А больше нету? Да не вздумай врать нам, попадёшь чёрту в лапы...

Вы, монахи, погрязли в грехах хуже, чем мы...

— У меня немного своих деньжат, есть так, мелочь...

— Hу и давай их сюда, чего ждёшь...

   Евтихий порылся в карманах и высыпал в руки бандиту несколько ирмиликов[27],

несколько пфеннигов, несколько серебряных монет и ещё кое-какие турецкие деньги.

— И всё? Давай ещё вытаскивай... Я знаю, у тебя набиты карманы.

— Нет у меня, братья,— жалобно сказал благочестивый.

— Так ведь вы, попы, самые и есть разбойники. Сейчас тебя обыщем. Здесь у тебя что?

   Они нащупали в рясе бутылки.

— Это водка для игумена,— соврал блаженный.

— Да ты, чёртов монах, небось, сам налижешься у себя в келье?! А ну, подавай

сюда. Возьми её, Георге... Не то я сейчас его раздену, чтобы как следует

обыскать.

   «Значит, одного из них зовут Георге»,— отметил про себя Евтихий.

   Раздетый, в одном только исподнем — рубахе и подштанниках — он застыдился...

— Ну, так ты больше похож на человека! — съязвил бандит.

   Другой, которому атаман бросил рясу и подрясник, стоял молча, держа их и не

выпуская изо рта нож.

— Эй, ты, обыщи вещи, чего стоишь без толку,— приказал атаман.— Выверни их

наизнанку, осмотри подкладку — эти прохвосты умеют прятать деньги...

   Георге выворотил одежду, потряс её, помахал ею в воздухе, вывернул карманы: ничего

не упало.

   Другой безжалостно обыскивал блаженного, расстегнул ему пояс, чтобы убедиться, что

к ногам не привязан мешочек с деньгами. Евтихий стоял неподвижно. Главной его

заботой было, чтобы разбойники не нашли пистолетов в ботфортах. Потому он сам с

радостью спустил подштанники пониже... Его зелёные, до тех пор вялые глаза, со

зрачками, величиной с булавочную головку, расширились, загорелись, перебегая с

одного бандита на другого. Потом взгляд их остановился на лбу вора, он стал быстро

отыскивать его глаза, вперился в них... И мысленно приказал ему остановиться.

Грабитель прекратил обыск и провёл рукой по лицу — казалось, он хотел стереть нечто

ему мешавшее.

— Хм... как будто больше ничего нет,— подтвердил он, вставая во весь рост. Он

был на голову выше монаха.— Что теперь с тобою делать? Убить? — И он

ухмыльнулся.

— К нему тебе понапрасну обременять себя самым страшным грехом? — смиренно

заговорил Евтихий.— Я на тебя не держу зла, деньги были монастырские. И я не знаю,

кто ты такой, иди себе с миром... Мы больше не встретимся. Мне же разреши пойти

своею дорогой. И мы разойдемся примирённые...

— Пусть будет так,— согласился вор.

— Позволь теперь мне надеть подрясник,— попросил монах.—А то я себя чувствую как

будто голым.

— Одевайся,— разрешил грабитель.— Я тебе ничего не сделаю. Только... почему предала

тебя эта женщина?

   Евтихий вздрогнул.

— Какая?

— Ну, какая! Гречанка, Валенца, с которой ты вчера разговаривал... Она твоя

любовница?

— Да,— соврал монах, всё понимая.

— Женщина всегда иуда,— пробормотал про себя разбойник. Потом вслух добавил: — Не

попадайся ей больше... А теперь давай угостимся. Небось, ты изрядно струсил. Глоток

водки тебя подбодрит.— И он кинулся на землю в тень вечнозелёного дуба.— Георге, а

ну, сверни ему горло...

   Евтихий вздрогнул. Но бандит просто протянул помощнику штоф.

   Только тут Георге вспомнил про нож и, вынув его изо рта, проткнул им пробку и,

запрокинув голову, выпил залпом четверть штофа.

— Стой, ты мне оставь!..

— Не оставлю... У тебя другой есть... И он так и не расстался со штофом. Атаман открыл

другой тем же способом и, напившись вдоволь, великодушно протянул его

блаженному.

— На, попробуй и ты: так тоже идет, на пустой желудок... У тебя нет с собой какого

кусочка просфоры?

   И он криво усмехнулся...

Евтихий трижды перекрестился, мысленно попросил убога прощения, заткнул языком

горлышко бутыли, повернулся в сторону, делая вид, будто пьёт залпом.

— Довольно!— крикнул вор.—Давай назад...

   Верзилы быстро захмелели и уселись по-турецки, положив мушкеты на колени.

   Тем временем Евтихий лихорадочно думал, как ему быть дальше. И вдруг он

вспомнил подобную историю, которая случилась с одним монахом и рассказ о которой

обошёл монастыри Востока. И решил он попробовать сделать, как и тот.

— Прошу тебя, брат,— обратился он с глубоким поклоном к атаману,— разреши мне

надеть рясу...

— Нет! Она слишком хороша. Останется у меня... Зимой сделаю себе шубу.

— Отдай ему, Думитру,— вмешался другой.— Мы ведь его ограбили, зачем ещё

раздевать?..

   «Ага,— подумал Евтихий,— этого зовут Думитру».

— Ну, ладно,— согласился вор.

   Евтихий поблагодарил, сделал шаг назад и поднял с земли рясу.

— И ещё я вас попрошу,— и он как ни в чем не бывало повернулся к бандитам,— в

монастыре братия и игумен, как бы я ни клялся, мне не поверят. Скажут, что я

припрятал деньги, а вину свалил на грабителей. А потому придется мне поехать в

Бухарест в аджию, где меня заставят признаться в том, что я знаю и чего не знаю.

   Воры вопросительно на него посмотрели, не поняв, куда он клонит.

— Потому я прошу вас, сделайте милость, прострелите мою рясу: пробитая

пулями, она будет лучшим доказательством.

— Ну и молодчина, поп, умник, здорово придумал! — весело закричал Думитру.

   Он встал, но сильно пошатнулся. Он еле держался на ногах.

   Монах — точно это была игра — повесил рясу на деревцо, которое подальше, растянув

полы, как крылья, в разные стороны.

— Погоди немного, сейчас стукнем эти пустые бутылки,—сказал Георге.

   И два штофа были брошены с силой, ударились о деревья и разлетелись вдребезги.

Потом бандиты повернулись к рясе.

— Пожалуйста, постарайтесь попасть в полы,— просил Евтихий,— чтобы спина у

меня осталась целая — зимой носить.

   Разбойники с грехом пополам расставили ноги, приложили ружья к плечу,

прицелились и выстрелили. Залп взорвал глухоту леса... Свинцовый дождь изрешетил

всю рясу и забарабанил по листве.

— Добро! — подбадривал их монах.— Ловко же вы стреляете! Ой-ой-ой, клобук-то

у меня целый...— И он положил клобук на пень.— Сделайте милость, прострелите и

его!..

   Верзилы, помирая со смеху, вытащили из-за пояса пистолеты — по пистолету в каждой

руке. Четыре выстрела, слившись в один, прокатились по тишине леса. Клобук упал,

как простреленная чёрная птица.

— Ну, теперь ты доволен? — ухмыльнулся главарь, пытаясь снова всунуть за пояс

разряженные пистолеты.

— Весьма доволен... А сейчас посмотрим, будете ли вы довольны,— произнес Евтихий.

Он нагнулся и, мгновенно вытащив из ботфортов пистолеты, приставил их к груди

бандитов. Они не успели опомниться. И прежде чем бандиты потянулись за ножами,

монах предупредил:

— Не двигайтесь, стрелять буду...

   Разбойники застыли; они смотрели на него с испугом - он весь переменился:

святость, отрешённость исчезли, уступив место страшной силе...

— Отстегните ремни...

Всё ещё не осознав этого превращения, они заколебались.

— А ну, живо! Дважды повторять не стану, уложу на месте...

Деваться было некуда — они расстегнули ремни.

— Теперь штаны вниз!

Воры не поняли и растерянно на него смотрели.

— Расстегните ремни брюк!

Разбойники, всё более теряясь, подчинились.

— Спустите штаны.

Бандиты вытаращили глаза. Они снова не поняли.

— Как вы делаете, когда выходите по нужде.

Воры подчинились — пояса были отстегнуты.

— Не так... Ниже, спустите их ниже, до пяток! — кричал неумолимый Евтихий.

Только тут они поняли: штаны стягивали лодыжки, как кандалы... Теперь не убежишь.

Разбойники едва передвигали ноги; и то только вбок, как закованные в цепи.

— Теперь вынимайте мушкеты, ножи, пистолеты, бросайте их сюда, в кучу... Ты,

Думитру, береги кошель, как зеницу ока... Куда ты его спрятал?

И мою мелочь тоже, Георге! — приказал блаженный.

   Разбойник вытаращил глаза, удивляясь, откуда монах знает его имя...

— Связывай Думитру руки за спиной да хорошенько стяни,— приказывал он,

наблюдая за работой,— не жалей: он всё равно не дал бы тебе ни

гроша из украденных денег.

   Атаман был связан по рукам и ногам.

— Ой, батюшка, мы тебе поклонимся в ноги, мы деньги тебе назад отдадим, всё отдадим,

что есть — мушкеты, пистолеты, одежду, — только отпусти нас, хотя голыми.

— А, черномазый, скулишь теперь?!— бранил его монах.

— Ой, не веди ты нас в аджию, в Бухарест - нас повесят,— плакался Георге.

— Зачем мне аджия? — спокойно сказал монах.— Я поведу вас в монастырь: вы будете

монастырскими рабами. Пошли, пошевеливайтесь! И не пытайтесь свернуть с

тропинки, не то уложу вас на месте.

   И он повёл их к Чернику, приставив пистолеты им к спинам. Шли медленно. Воры еле

двигались, кандалы штанов не давали им шагать шире. Они тащились по тропинке,

едва переступая ногами, как стреноженные животные, и не могли не только убежать, но

даже сойти с тропинки.

   К вечеру процессия, которую возглавлял Георге и заключал Евтихий, вошла в ворота

монастыря.

   Привратник ударил в сполошный колокол. Рой монахов окружил их. Пришёл и игумен.

Блаженный рассказал о своем подвиге, развязал руки Думитру и приказал вручить отцу

игумену кошель, взял назад свои деньги и передал разбойников под надзор настоятеля,

уговорившись, что на другой день кто-нибудь доставит оружие, брошенное в лесу.

IV

   Разбойники были заперты в погреб, куда обычно заключали цыган, осуждённых за

побег или неповиновение. Три дня и три ночи без воды и без пищи они просидели тихо,

отыскивая дыру, через которую можно было бы убежать. Потом, подстрекаемые

голодом, начали волноваться, выть, кричать.

— Так укрощают диких зверей,— объяснил игумен.— Льва и тигра ничто другое не

сломит и не подчинит, только голод и жажда. Теперь ступай к ним, отец Евтихий,—

тебя они почитают за хозяина, ибо ты их схватил.

   Евтихий, сопровождаемый другими братьями, спустился в подвал, открыл ставень

зарешёченного окошечка погреба, где находились воры, и громким голосом кликнул их

по именам:

— Думитру, Георге, покажите свои грешные лица..! Негодяи высунули в окошечко

свои всклокоченные головы.

— Вот, нате вам воды и хлеба.

И блаженный опустил на крючки их протянутых рук по ломтю пресного хлеба и по

кувшину с водой.

— Покайтесь... Оставлю вам этот подслеповатый свет, чтобы вы мимо

рта не пронесли.

   И он не закрыл ставень.

   На другой день было то же, на третий он беседовал с разбойниками подольше, и они

смиренно слушали, сгрудившись у трещины в стене, откуда доносился голос их

укротителя. Две недели подряд блаженный, движимый состраданием, с новым пылом и

всё более пламенным усердием исповедовал их сквозь решётку, читал им молитвы,

рассказывал о догматах христианской веры, разъяснял им ужас их деяний, жестокие

наказания, их ожидающие на этом и на том свете,— геенна огненная и адская смола и

сера. После чего утешал благами покаяния и венцом добродетели.

   Разбойники совсем смягчились. Они исповедовались сквозь прутья решетки,

признавались в преступлениях, слово за словом повторяли за отцом Евтихием молитвы

попроще.

— Помните их,— наказывал блаженный,— и повторяйте всё время. А когда достигнет

и ваших грешных ушей колокольный звон, становитесь на колени и молитесь.

   Теперь они ожидали благочестивого с жестоким нетерпением, они ждали его прихода,

который означал для них еду и питье. Они слушали спасительные молитвы и акафисты,

принимали сквозь решетку темницы миро, смешивая его с хлебом и водою.

Духовник верил, что тьма их душ рассеивается, и он видел в исправлении этих

грешников свой высокий долг; движимый провидением, он обрёк их на это телесное

рабство, дабы иметь возможность самому освободить от рабство духовного.

— Вы не жалуйтесь на этот тёмный погреб, где пребываете теперь... Господь был к вам

милостив и позаботился ещё на земле показать вам, каков ад — он в тысячу раз более

жесток, чем это. А потому возблагодарите господа за страдания, которые

претерпеваете, ибо, покаявшись и ведомые мною, грешным, вы заслужите светлый рай.

   Наверху, у игумена, долгое время спорили об их судьбе. Игумен стоял на том, что надо

отправить разбойников великому aгe[28], в Бухарест, дабы тот сделал с ними что

пожелает, то есть согласно закону повесил.

   Некоторые из братьев предлагали оставить их как рабов, заковать в кандалы и днем

посылать на работы. Ночью же снова заключать в темницу. Другие, более человечные,

считали, что, поскольку они не причинили ущерба ни монастырю, ни Евтихию, следует

отпустить их на милость бога, единственного, кто волен судить и осуждать.

— Чтобы они вернулись к нам, когда им вздумается, — напомнил им игумен.

— Отец игумен, братья,— сказал в заключение блаженный Евтихий, смиренно

скрестив на груди руки.— Правильно, что эти негодяи должны принадлежать

монастырю, силу которому дал сам господь бог. Но и у монастыря есть долг по

отношению к любой человеческой душе, как бы низко она ни пала. Так попытаемся же

исполнить его. Посему, если вы доверяете мне, недостойному, я не только буду

наблюдать за ними, чтобы не сбежали, но сделаю всё возможное, дабы словом,

примером и молитвой их, воров и разбойников, превратить в людей добродетельных,

угодных господу.

— Ты берешь на себя это опасное бремя? — предостерёг его игумен.— Имей в виду,

блаженный, очень мне боязно, что и сюда вмешались хвосты всё тех же твоих

искусителей.

— Искушения от века пребывают в нас и для нас, вы это всё знаете, хотя и скрываете.

При их помощи всемогущий бог испытывает нас и просветляет.

И помните, отец игумен: когда они не будут уже нам ниспосланы, это будет знак

того, что мы пали в глазах всевышнего.

— Так, мы тебя выслушали. Не знаю, читал ли ты православном «Добротолюбии» —

если у тебя нет его, я дам,— что пишет блаженный Нил: «Говорю вам это не для

того, чтоб заказать иным дороги к спасению и воспрепятствовать им наставить

некоторых юношей на путь благочестия. Но да не примутся они за сии подвиги

необдуманно, памятуя лишь о приятной стороне их, о служении во имя учеников своих,

о мирской славе, и да помыслят о сопряжённых с ними опасностях».

— От опасностей защитит нас лишь господь бог. Что до славы и служения, то это вы

сами увидите,— возразил Евтихий, обращаясь к братьям.

— Хорошо. Что касается меня, то я скажу: возьми их, они твои, ты добыл их там,

в лесу, хитростью и храбростью... Только если будет на то воля братии.

   Таким образом, отец Евтихий стал хозяином этих негодяев. Тогда же, едва лишь

разошлось собрание, он спустился к ним и сообщил решение братии.

— Согласны вы со мной или не согласны? — спросил он их.— Или предпочтёте,

чтобы мы отправили вас в Бухарест на суд главного начальника полиции? Вы вольны

выбирать...

   И голос его дрожал.

   Разбойники на коленях умоляли оставить их в монастыре послушными рабами на всю

жизнь... Тут Евтихий пролил обильную слезу и, вместо того чтобы выбранить, обнял их

и с любовью расцеловал.

— Бог вразумил вас, услышав мою молитву! — радовался он.

   И принялся вместе с ними чистить погреб от зловонных нечистот, которые скопились

там, и помог им вытащить всё наружу. Это послужило ему поводом для поучения.

— Вот видите, так и тело ваше подобно этому подземелью, в нём томится душа

ваша, испачканная нечистотами. Но коли вы будете внимать моим советам, я

постараюсь очистить ваши сердца от мерзостей, дабы вы вышли к свету небесному, как

теперь я вывожу вас на дневной свет.

   Негодяи молча кинулись целовать ему ноги, что исполнило монаха жалости,

смешанной с удовлетворением.

   Он вывел их из погреба и, не снимая с них кандалов, повёл к озеру, где раздел, помыл и

счистил с них коросту, подвергнув своего рода новому крещению.

— У нас все рыбы передохнут от этой мерзкой грязи,— вслух говорили монахи,

собравшиеся посмотреть на них, точно на диковинку.

— Рыбы подохнут, дабы воскресли люди! — смело бросил им Евтихий.— Ибо более

похвально и угодно богу спасти грешную душу, нежели всю жизнь понапрасну бить

земные поклоны, как это делают некоторые.

— В вас говорят надменность и гордыня, отец,— крикнул, задетый, один из братьев.

— Оставьте мне усилия надменности, а себе сохраните лень унижения,— съязвил

Евтихий.

   И продолжал заниматься своим делом. Потом он привёл разбойников в свою келью и

приютил на лето у себя на крыльце, дабы иметь их неотступно перед глазами. С утра до

ночи он только об них и пёкся, ими держался и занимался. Стремление доказать свою

правоту, победить недоверие, его окружавшее, тяготило его, но и поднимало в

собственных глазах.

   Разбойники, голодные, одуревшие от мрака подземелья, выглядели вялыми и

послушными, как младенцы. Они похудели и казались теперь сухопарыми, скулы их

выпирали, а глаза ввалились; чёрные бороды, которыми они обросли в подвале,

смешались с обвисшими усами и патлами. Евтихий относился к ним любовно, но не

избавлял от бесчисленных духовных усилий. Работать не заставлял, они и соломинки

не подняли. Но кормил почти одними наставлениями и молитвами.

— Дети мои,—учил он,—духовная пища — основа жизни. Другая, материальная,

нужна нам разве что раз в день, в полдень.

   И он сам приносил им пищу. Даже воды всего два раза в день, по кружке между

восходом и заходом солнца. Но зато молитвы, земные поклоны, исповеди, этого

было вволю — на крыльце или в церкви. Теперь блаженный всегда бывал на службах,

не то что раньше. Он приходил со своими духовными сыновьями — «телками» отца

Евтихия, как называли их некоторые,— они становились на колени, не впереди, а

сразу у входа, в тёмной глубине церкви, как грешники, ищущие милосердия и

сострадания всевышнего. Даже самые неприметные призывы колокола, скажем,

после полуночи, заставали их, всех троих, «с зажжёнными светильниками и

горящими сердцами», как говорится в Евангелии.

   Георге, более сообразительный, выучил «Отче наш», «Святый боже», читал, запинаясь

на каждом шагу, «Верую». Тупой Думитру не мог усвоить ничего, даже «Господи,

помилуй»... Существо дикое, он уходил под тёмный, прохладный свод церкви, как в

лес. Здесь он чувствовал себя свободным от неусыпных наблюдений и наставлений

Евтихия. Монах, занятый молитвой, ослаблял свой надзор, следил за ним только во

время службы. Думитру стоял на коленях за столбом, словно таился в лесной засаде, за

деревом, ожидая посвиста сообщников, стороживших по дороге купцов. Зажжённые

над головой лампады напоминали звёзды, и оттого на душе у него становилось светлее.

Он ощупывал пояс без оружия... Но тут его пробуждал колокол. Потом и он попал под

ярмо Евтихия. Однако где-то внутри, куда не проникали отмычки духовника, всё же

ещё оставались затворы.

   Но трудности лишь усиливали рвение блаженного. Никогда и нигде его возбуждённый

дух не обретал такого успокоения, как теперь, в обществе этих бандитов, сознание

которых ненамного поднялось над сознанием скота. Превеликие его страдания, сила

его духа, некогда наводнявшие всё его существо, коих умиротворение он находил в

искушениях и в воображении,— обрели наконец своё русло и текли теперь спокойно во

имя спасения дорогих ему грешников, которых он усыновил. В трудах ради нужд

других Евтихий забывал о себе.

— Вы теперь единственные мои искушения,— говорил им блаженный.— Двое

мерзавцев, из которых я, точно искру из кремня, должен высечь во

славу божию чистых, как свет, людей. Уж не сердитесь, что я бьюсь над вами, подобно

крепкому oгниву.

   Блаженный не знал, что искры вылетают не из камня, а из ударяющей по нему стали —

значит, из него.

   Вскоре он с большим рвением впрягся и в другое дело: пристроить к своей келье

другую для своих дорогих негодяев.

— Я не брошу вас зимой как собак на крыльце,— успокаивал их Евтихий.

   В часы, свободные от молитв, они все трое оплетали камышом и мятликом,

принесёнными с озера, тонкие шесты и стволы деревьев, срубленных в лесу. Ученики

были счастливы. Их слабые умы избежали одури молитв и наставлений. Запах зелёного

дерева, свежий сок, сочащийся из него, опьяняли их, точно кровь — единственная,

какую они могли ещё пролить.

— Как ты даешь топор в такие руки? — бранили Евтихия братья, пришедшие

посмотреть на новую выдумку блаженного.

— Надобно подвергать их и трудам искушений,— отвечал он,— не только отдыху

молитв: я знаю, и мне ведомо, что они мысленно сейчас меня убивают. Пока они

довольны и этим. Но они непременно пожалеют о том, что могли бы совершить, будь

они свободны, и это останавливает их перед тем, чтобы перейти когда-нибудь к

действию. Ибо они видят, как я им полезен — какой гнев на них обрушился бы, если

бы я не стал их больше защищать, и потому они привыкли щадить меня. И они даже

прощают мне и начинают любить меня, как я их.

   Бандиты, которых вывели на чистую воду, обнаружив их чёрные мысли, глядели

испуганно. Что было с их стороны более чем признанием. Хотя им и мешали кандалы,

но работали они без устали и постепенно была сооружена лачуга, где можно было

укрыться от суровой зимы.

   Так с душой, жаждущей благочестия, умиротворённые трудом, подошли они все трое к

рождественскому посту. Евтихий решил причастить своих сыновей по воле божьей как

раз в день рождества Христова. И он удвоил своё усердие.

— Как очищает золото огонь (слово «золото» молнией поразило обоих учеников), так и

нам, недостойным, следует очиститься,— сказал благочестивый, ставя себя в один ряд

с ними,— очиститься хотя бы на пять недель в пламени воздержания, бдения и молитв,

дабы стать достойными вкусить от сверкающих чаш крови и тела Христа.

   Бандиты не поняли, что это такое, но терпеливо вынесли — ибо деваться было некуда,

— всё изнуряющие приготовления к причастию в течение всего поста, после которых

стали похожи на мучеников.

   Наконец вымытые, во всем чистом, расчесав бороды и патлы, они смиренно вкусили

перед алтарём в день рождества святое причастие, которое поминали всуе столько раз...

Их духовный отец дрожал от счастья и снова пролил слезу.

   И тут же, прямо в церкви, к ним пришла неожиданная награда: перед лицом всей

братии Евтихий расковал им кандалы на ногах; они были теперь по-настоящему

вольными людьми. Потом их снова заставили встать на колени на клиросе, где под

епитрахилью священника оба они поклялись на кресте и Евангелии, что будут верными

сыновьями обители до самой смерти.

   Церемония закончилась новым коленопреклонением на клиросе перед игуменом и

целованием рук у монахов. Все отвечали им братским поцелуем в лоб.

   Так, окроплённые святой водою, посвящённые, причащённые, поклявшиеся страшной

клятвой, они стали равными с братьями монахами и одеты были в рясы.

   Радость отца Евтихия не знала иных границ, кроме неба. Особливо потому, что игумен

пригласил их за большой стол в трапезной вместе с другими монахами. После того как

были поданы различные закуски и супы, игумен приказал громким голосом:

— Налейте вина и новым братьям во Христе, выпьем за их здоровье и трудолюбие, как

и за духовного отца их. Знаю, что отец Евтихий не пьёт. Посмотрим, как ученики.

   И перед учениками расцвели, как два высоких красных цветка, два бокала вина цвета

бычьей крови. Не успел блаженный Евтихий мрачно уставиться на них, как Думитру

опрокинул свой бокал. Георге застыл, держа его на полпути ко рту. Он заколебался,

потом опустил бокал вниз... но не мог оторвать от него взгляда.

— Не сердись, блаженный Евтихий,— пошутил игумен.— Тот, кто опорожнил бокал

целиком, был послушен, как монах: он выполнил приказ своего старшего, игумена

монастыря. А теперь — на здоровье, отправляйтесь отдыхать, как положено после

причастия.

   И он подал знак ученикам уходить. Угощение только тут набирало силу, приносили

поросят и жареных петухов, пирожки на сметане, слоеные пироги с орехами, вина,

вишневки, кофе... Евтихий униженно встал и повёл их, как добрый пастырь барашков.

Игумен его не задерживал.

   Погода словно приветствовала обращение учеников отца Евтихия из разбойников в

монахов. Рождество стояло бесснежное, было тепло и сыро — что-то вроде длинного

хвоста осени,— и от этого люди чувствовали вялость, их всё время клонило ко сну. И

поскольку день был на редкость утомительный — нескончаемые службы в церкви,

непрерывное стояние на коленях,— то неофиты тут же заснули. Евтихий с трудом

добудился их в полночь к ранней обедне, после чего они снова легли и заснули.

   На другой день блаженный, войдя будить их к заутрене, нашёл одного только брата

Георге, который страшно храпел —то басом, то фальцетом,— точно ржал королевский

жеребенок. Думитру отсутствовал. С трудом растолкал Евтихий спящего, чтобы

спросить о его товарище. Тот глядел ошалело и ничего не понимал. Он прыгнул в сон,

как с обрыва в реку. Вышли из кельи, кричали, искали... Тщетно. Наконец, были

найдены на коле у ворот клобук и ряса — она висела, точно на одном плече. Знак того,

что брат Думитру отказался от монашества и отбыл в широкий мир, оставив вместо

себя столб. Он унёс, однако, с собой некоторые воспоминания: на стене кельи отца

Евтихия не хватало четырёх пистолетов и ещё нескольких бутылок водки и трёх

серебряных крестов, усыпанных драгоценными камнями — даров от иерархов тех мест,

куда совершал паломничество блаженный.

   Игумен, когда узнал об этом, сказал только:

— Эти двое настоящие бесы Евтихия. Хорошо, что один скрылся... Вот если бы ещё и

другой поскорее сгинул!..

   Кинжал постыдной неудачи пронзил блаженного до самого сердца, но он пережил это с

бесконечным смирением. Дьявол сыграл с ним злую шутку; но не всё ещё было

кончено; у него остался другой ученик.

— Ну, что ты скажешь, Георге? — спросил он в сомнении.

   Георге послал вслед беглецу страшное ругательство, поминая, как в старые добрые

времена, всех святых. Духовник вытаращил глаза: он не поверил ушам своим... но не

стал бранить ученика, а проглотил огорчение молча.

— Уж не хочешь ли и ты уйти? — спросил он кротко.— Ты только не беги. Лучше скажи

мне, я отпущу тебя с миром...

   Но ученик тут же опамятовался, встал на колени, попросил прощения и, целуя руки

Евтихию, поклялся, что он останется верен монастырю и возлюбит его за двоих.

   Евтихий поблагодарил бога и утешился: неверный бежал — тем легче ему будет.

Теперь блаженный не будет делить свои усилия, что до сих пор сильно задерживало

духовное развитие учеников. Ибо Думитру, тяжелодум и наглец, не понимал, отставал,

следил за мухами, ползающими по стене, и это заставляло блаженного всё время

возвращаться и подгонять его хлыстом учения. Теперь вся забота и рвение падали на

Георге.

— Хочешь, сын мой, обучаться грамоте?

— Если ваше преподобие считает это нужным...—смиренно ответил бородатый сын.

   И Евтихий стал обучать его буквам и мучить дни и ночи чтением по слогам Часослова.

Он всё больше привязывался к ученику. Рядом с ним Евтихий молодел, вспоминал

времена своего послушничества, откровения тех лет, и это наполняло его нежностью и

усердием, отчего чаяния его претворялись полнее, нежели от былых волнений и

терзаний.

   Стремление к совершенству, ревность о боге не призывали его более к борьбе над

чудовищем искушений. Все сосредоточилось теперь на усилии превратить разбойника

в монаха, похожего как две капли воды на Евтихия.

   Он зачаровывал разбойника рассказами.

— А знаешь, как я купался в Иордане? — спрашивал он.— Как раз в том месте, где

крестился Спаситель. И мне показалось тогда, что и для меня отверзлось небо.

   Георге слушал молча, а взгляд его блуждал далеко, где-то за головой учителя. Теперь

Евтихий осмеливался посвящать его в более глубокие тайны, говорил ему о силе

нашего духа, об огне, который скрывается в наших сердцах — неведомый и

остающийся втуне — и понапрасну расточается на грешные чувства.

— Однако если бы мы умели извлекать его из глубин и сосредоточивать в нашей

воле и молитвах, то с помощью этой тайной силы мы, подобно святым, совершали бы

чудеса, — говорил он.

   Однажды в сильный, жестокий мороз он обломил сосульку с крыши и дал её ученику.

— Держи её клещами, Георге, не дотрагивайся тёплой рукой.

   Ученик исполнил в точности. Блаженный приблизился и вперил в сосульку взгляд. Так

он смотрел не мигая, как бы весь сжавшись в комок воли, столько времени, сколько

нужно, чтобы десять раз повторить «Отче наш». Рука ученика начала затекать. И вдруг

там, на улице, на страшном морозе, с сосульки стали капать слезы и, капля за каплей,

лёд стал таять.

   Георге поднял глаза: под крышей на другой стрехе ещё одна сосулька продолжала

висеть, твёрдая, как стекло.

— Вот так, сын мой, следует применять внутренний огонь наших страстей.

Растапливать с их помощью лёд сердца, превращая его в любовь к добродетели и

господу богу.

   В конце января снова пришёл срок ехать за жалованьем монахам и за деньгами на

другие монастырские нужды. Евтихий решил ехать в Бухарест в сопровождении одного

лишь брата Георге. Игумен всячески выказывал своё неодобрение, но блаженный

притворился, что и не заметил:

— Запряги коней в бричку, Георге, а то через лес не проберемся — съедят волки.

— А мы никого не возьмем больше, отец Евтихий?

— Нет, поедем вдвоем, только мы с тобой, ты будешь править лошадьми, а я —

читать вслух молитвы.

   На другой день они вернулись. И Евтихий положил игумену на колени кошель, полный

золота. Это напомнило ему, что для путешествий, к которым он готовился, нужны

деньги, в особенности золото, ценившееся превыше всего.

   С тех пор Евтихий и его ученик стали всё чаще разглядывать свою змею, заметили,

куда она вползает и откуда выползает, с какими именно знаками появляется, уж не

приносит ли она на голове или на хвосте ниточку золота из гнезда, где она прячется?

Ибо постоянно тварь кралась к келье игумена и там исчезала. Евтихий раскрыл

причину: настоятель держал в сундуках груды золота, на которые не только что

церковь — целую лавру можно построить.

— Но, с другой стороны, золото губит людей,— замял этот разговор блаженный, глядя

на ученика.— Если будет нужда, мы пойдем пешком, подобно апостолам; корабли

обычно берут странников и бесплатно.

   На святого Георгия отец Евтихий решил постричь сына в монахи окончательно. Не

знал он только, какое дать ему имя. И колебался между Геронтием, Геннадием и

Германом. Потом выбрал имя Гедеона, великого судьи Израилева и мужа, угодного

господу. Он с волнением ожидал этого события, как высокой ступени на трудном пути

восхождения обоих, учителя и ученика, к спасению. Он был безжалостен и не избегал

тяжких испытаний приготовления: бессонных ночей, полного поста, мучений и молитв,

которыми истязал и себя и ученика.

— После этого мы отправимся сперва на Святую гору, куда дойти легче; потом в

Иерусалим, а затем двинемся в пустыню Египта, где нашли себе пристанище отцы

наши Антоний, Макарий и Пахомий. Стар я становлюсь и не хочу оставить свои кости

здесь, во Власии, гнить рядом с костями игумена. Ты похоронишь меня рядом с ними в

песках, освященных их шагами. И быть может, ты сам обоснуешься там,— говорил он

просительно.

   Георге загадочно улыбался, и мысли его были далеко.

   Но игумен не разрешил постриг ученика.

— Слишком рано, отец Евтихий, для этого он ещё не созрел: сколько времени он

проходит послух?

— Почти девять месяцев, ваше высокопреподобие.

— Вот видишь, даже меньше, чем находится плод во чреве матери. А это взрослый

человек и к тому же разбойник.

— Ну и что ж? — вопросительно поднял брови Евтихий.

— Значит, он должен ещё побыть во чреве твоего послуха по меньшей мере в девять раз

больше. Иначе получится выкидыш.

— Какое отношение имеет женская утроба к благодати и духовному спасению? —

рассердился Евтихий.

— Очень даже имеет... потому что это тоже рождение, как говорит господь в Евангелии:

«Если вы не возродитесь вновь» и так далее...

— Это ошибочное толкование вашего высокопреподобия,— возмутился Евтихий.—

Разбойнику, которому бог разверз небеса и которого взял в рай, надо было всего лишь

одно мгновение, дабы покаяться.

— А ты что, Спаситель? — гневался игумен.

— Нет,— сердился порицаемый.— Но и мы идем следом за ним. И не дал ли он нам,

своим апостолам, власть соединять и разъединять землю, и небо, и все, что мы найдем

нужным?

— С тобой не сговоришься,— нахмурился игумен.— Теперь ты произвёл себя в

апостолы!.. Вот тебе моё решение: ты хорошо знаешь, что не слишком держишься за

мой монастырь. Ты здесь только добровольный гость. Твой дом — у митрополита, где

ты принял постриг. Отправляйся туда и попроси разрешения. Или ещё лучше: пусть

твой ученик пострижется там, ибо для вас обоих это родной дом.

   Евтихий уже не гневался. Напротив, он возрадовался.

— Все это козни сатаны. Это он ставит препятствия. Рогатый не хочет добром

выпускать из своих когтей душу Георге... Но я одолею и на этот раз.

   И он предстал перед митрополитом, держа за руку свою живую жалобу — Георге.

— Нет, вы только послушайте, — разъярился митрополит.— Отнеси этому дураку

от меня приказ постричь его. Если не подчинится, я сниму с него игуменский сан и

сошлю в лес, в скит Баламуки.

   И он послал указ, чтобы воля блаженного Евтихия выполнялась в точности и

беспрекословно. Игумену делать было нечего, и он подчинился.

   Между тем у весны окрепли крылья. Великий пост уже кончался. Пасха в тот год была

поздняя, после Георгия Победоносца. Кукушка в полнолистном лесу уже выкрикивала

своё имя. В небесах белыми косынками колыхались аисты. Пролетали, жалуясь,

журавли. Под крышами келий хозяйничали ласточки... И тёплый ветерок дул с юга, где,

по словам отца Евтихия, простиралось то синее море, которое опоясывает стан земли...

   Однажды утром, когда блаженный вместе с учеником отправлялись в церковь, кукушка

прокуковала трижды как раз за его кельей.

— Кукушка прокуковала у нас за спиной,— заметил Евтихий.

   Георге только навострил уши.

   В полдень кукушка прокуковала снова, как раз когда они с мисками отправлялись за

едою. Но у ученика вдруг схватило живот, и он ушёл в кустарник, где обыкновенно

справлял нужду... Евтихий ждал. Ученик не задержался, а вернувшись, спокойно

принялся за дело. Птица замолчала.

   Монахи готовились встретить молитвами, псалмами и хвалами господу богу праздник

Георгия Победоносца. Сердце блаженного учащённо билось. Завтра ученик, которого

вверил ему бог, будет отцом Гедеоном, монахом.

   После ранней обедни он благословил его отдохнуть с тем, чтобы на другой день тот

был бодр и силён. Сам он положил голову на жёсткое изголовье и впал в мучительное

оцепенение, как человек, у которого на душе тяжкая забота. Так продремал он

примерно час, в течение которого ему показалось — или приснилось — будто

скрипнуло окно соседней кельи. Потом его стал мучить кошмар: два существа с

чёрными лицами наклонились, чтобы задушить его. «Бесы»,— подумал он и напрягся,

дабы вырваться из когтей страшного сна. Он вскочил. Привидения окружали его со

всех сторон. Жестокое искушение, какого давно уж он не испытывал, надвинулось на

него как-то вдруг, и все грехи, начиная с Валенцы, его обступили. Он забыл об

ученике и о постриге.

   Он был застигнут врасплох, у него перехватило дыхание, и всё же по привычке

он вынул свой молоток, схватил таз и, подстрекаемый кольцом теснивших его

чертей, выскочил во двор и ударил в набат. Ученику был заранее дан приказ в

подобных случаях не двигаться. С большим трудом Евтихию удалось отогнать

свору нечистых к келье игумена, где бесы и исчезли под левым окном... Была еще

ночь, но вдали, как сквозь полотно, просвечивал утренний туман. Он поднял

глаза: окно было распахнуто и двое чертей висели там, в узком проёме. Блаженный

помахал перед ними молотком. Увидев, что им угрожают, черти спрыгнули вниз,

будто собираясь на него кинуться. Евтихий наклонился, вынул пистолеты. И бесы

отступили — они повернули к нему спины и бросились прочь. Но разозлённый

Евтихий выстрелил им вслед... Это тотчас же его успокоило — он вернулся в келью и,

обессиленный, уснул...

   На другой день — праздник Георгия Победоносца: в церкви зажжены все свечи, братия

в полном составе, служба — в самом разгаре. Ждали только игумена, который

запаздывал.

— Должно быть, неважно себя чувствует,— сказал кто-то.

— У него поясница болела, — подтвердил брат милосердия.— Он призвал меня

вчера вечером, я растирал его спиртом.

   Игумен выражал желание немного задержаться. Но такого опоздания не ждали.

— Я поднимусь с братом милосердия, и мы посмотрим, что случилось,— предложил

один монах,— чтобы не потревожить архиерея, который спит в задней келье.

   Монахи поднялись на лестницу, толкнули переднюю дверь — закрыта. Спустились,

обогнули здание: задняя дверь тоже заперта. Стучали, кричали, трясли щеколду:

ничего. Подошли к окну: оно открыто и разбито стекло. Они растерялись. Позвали

монаха, который понимал в слесарном деле, и он открыл дверь. Они вошли на

цыпочках, чтобы не потревожить больного, постучали в дверь и прислушались: опять

ничего. Они, робея, её приотворили, потом распахнули и всунули головы.

   Трое монахов закричали так, что из церкви, где проходила служба, вся братия

высыпала наружу. Посреди комнаты в луже крови лежал игумен... На шее у него

чернела страшная ножевая рана: его зарезали, как быка. Везде разбросаны вещи,

кровать перевернута, а постельное бельё раскидано, сундуки вытащены, взломаны,

перерыты.

   В другой комнате из угла на них глядел труп архиерея, глаза его налились кровью,

вылезли из орбит, а красно-сизая голова распухла. Он был задушен сильными руками.

В нескольких шагах от монастырских ворот нашли другой труп, с лицом, измазанным

сажей; это был брат Георге, ученик отца Евтихия. Пуля попала ему в левый бок, и он с

трудом дотащился сюда; за пазухой у него нашли три кошеля с золотом игумена Иоила.

   А отец Евтихий спал у себя в келье сном младенца, успокоенный блестящей победой

над самыми страшными искушениями, какие ему суждено было испытать.