На фуршете в одном московском литературном салоне она достала из кармана черного платья маленькую рюмку, налила туда водки из бутылки, стоявшей на столе, выпила, высоко подняв локоть, и, кротко взглянув на меня, сказала:

— Видишь, Олежа, пью, что Бог пошлет. От этого как-то тревожно. И вечер сегодня душный.

Через полчаса, когда мы ехали на метро в Северное Дегунино, на ее съемную квартиру, она обняла меня за шею и сказала:

— Мы только познакомились, а уже едем спать вместе. Господи, чем это обернется?..

Я промолчал, подумав, что она слишком часто поминает Всевышнего.

В Северном Дегунине мы зашли в маркет за выпивкой, и она сказала:

— Вперед, мой рыцарь, все в твоей власти! Выбирай алкоголь!

Я купил бутылку джина и закусок.

Чуть позже, когда мы лежали, голые, на кровати в ее квартире на третьем этаже, она сказала:

— Ах, Боже мой, Олежа, нам с тобой надо активно делиться впечатлениями от жизни.

Окна были открыты, в темноте на уровне нашего этажа шумела от теплого ветра листва деревьев, а внизу у подъезда пьяные гопники пели под гитару «Владимирский централ, ветер северный».

— Не люблю работать, ах, Боже, как я не люблю работать, — произнесла она, повернулась с живота на спину и попросила еще секса.

Потом я пошел в душ, случайно наступив на ее платье, лежавшее рядом с кроватью, а когда вернулся, то увидел, что в углу комнаты перед какой-то темной иконой горят три лампады.

— Это для профилактики, — сказала она. — Надо креститься на огоньки. Ах, беззаконие, ах, сон разума…

Что на это ответить, я не знал. Не знаю и до сих пор.

И была ночь, и было утро.

— Езжай домой, Олежа, — сказала она утром, — а вечером возвращайся. Мне надо побыть одной, а то я тебя ненароком возненавижу.

Так и началось. В течение двух недель я каждое утро в тяжелом состоянии ехал домой, под вечер преодолевал похмелье и, как зачарованный, возвращался в Северное Дегунино.

Однажды она делала мне массаж спины, сидя на мне верхом, и я спросил, живы ли ее родители и где они.

Она ответила так:

— В детстве мы спрашиваем, где мы и где наши игрушки. А когда взрослеем, то спрашиваем, кто мы и где наши вещи… Так вот, Олежа, когда-то у меня были игрушки в городе Воткинске.

— Где это? — спросил я.

— Это под городом Ижевском.

Я хотел спросить, под чем находится Ижевск, но промолчал, потому что он, судя по всему, находится под тем же безответным небом, под которым расстелились и Сызрань, и Кострома, и благословенный район Северное Дегунино.

На другой день утром она выпила две чашки крепкого кофе, зевнула и томно сказала:

— Друг мой, а не затравить ли нам сегодня вечерком Пастернака?

Я промолчал, и она не стала развивать эту тему.

А еще она однажды предложила:

— Олежа, скорее ущипни меня за зад!

— Зачем? — спросил я.

— И ты увидишь, что вообще ничего не изменится…

Я уже протянул руку — ущипнуть ее, но сдержался, потому, вероятно, что мне все-таки не хотелось лишний раз разочаровываться в возможности неких приятных лирических перемен.

Во время нашей последней встречи, когда я кончил третий раз подряд, она, лежа подо мной и глядя куда-то в сторону, вдруг тихо сказала:

— О, ебаная смерть!

Что на это ответить, я тоже не знал. Не знаю и до сих пор.

Как-то раз я по обыкновению позвонил ей вечером, перед выездом в Северное Дегунино, и она ответила, что приезжать мне не надо. При этом голос ее был так далек, так отстранен, будто Северное Дегунино стало ночами отражать свет солнца, как луна, будто оно превратилось в другую планету, временами видимую, но недоступную.

Я заявил, что все равно приеду сейчас же, что готов дальше делиться с ней впечатлениями от жизни. Но она была непреклонна.

Напоследок она сказала, что ей пора начинать молиться, работать и воздерживаться, а заключила прощальный монолог словами «девки не ждут». Затем положила трубку. И в тот момент я наконец догадался, что она — православная лесбиянка.

Как тосковал я по ней, когда засыпал один, когда сквозь замкнутость суток и годов проглядывается финал всего сущего, я психовал, не зная, как вновь увидеть мою пассию, психовал, вспоминая ее черное платье с белыми кружевными рукавами, ее маленькую карманную рюмку, психовал, представляя, как она где-то там молится и воздерживается — с кем-то другим.

Один парень сказал мне, что недавно видел ее, бледную, почти прозрачную, на Тверском бульваре в компании мужиковатых бабищ, и добавил, что так измотала ее, наверно, любовь.

Другой парень сказал мне, что видел ее — запостившуюся до тщедушия — поющей на клиросе в храме Иоанна Богослова на том же бульваре. Весь август я слонялся вечерами по Тверскому бульвару и заходил в этот храм, надеясь встретить мою лесбийскую красотку, но тщетно. Мобильный телефон ее был наглухо заблокирован, а с квартиры в Северном Дегунине она куда-то съехала.

Февраль, ночь, подмосковный поселок Лествино. Фары моей машины освещают Ивана Денисовича. Я сварил для него кастрюлю пельменей. Учуяв еду, Иван Денисович от радости принялся забегать в свою конуру, гремя цепью, и тут же выскакивать обратно.

Его глаза вспыхивают голодным зеленым огнем. Машина стоит с включенным двигателем, чтобы не разрядился аккумулятор. Вокруг безлюдно. Иду в свете фар с кастрюлей. На морозе от пельменей валит пар, и, не доходя до пса, я опускаю кастрюлю в снег: пусть еда остынет.

Хозяин Ивана Денисовича — мой сосед Андрюха — кормит его редко. В дом не пускает никогда, даже в сорокаградусную стужу. И постоянно держит его на цепи, потому что Иван Денисович может убежать.

Он рвется к кастрюле, тявкает. Наконец, пельмени охлаждены, и я подношу ему кастрюлю. Обхватив ее передними лапами, Иван Денисович жрет. То и дело он отрывается от пельменей и блаженно взглядывает на меня.

Кличку сосед ему дал общеизвестную и безродную: Мухтар. Иной раз я воображаю, что вокруг его будки натянута колючая проволока и стоят маленькие вышки. Этого, в общем, только и не хватает для превращения пространства между домом и сараем, где стоит будка, в одноместную собачью зону.

И я стал называть Ивана Денисовича Иваном Денисовичем. Как одного видного литературного узника. Он откликается.

Этой зимой я регулярно подкармливаю пса. Почти каждые выходные варю ему пельмени, макароны, балую рыбкой. Иван Денисович стал меня любить.

С хозяином его я почти не вижусь, потому что приезжаю из Москвы в ночь с пятницы на субботу или с субботы на воскресенье, когда Андрей, человек пьющий, спит в угаре.

Андрей живет тут постоянно. Он немолод и одинок. Если, конечно, не считать Ивана Денисовича. Но нет, не мог же Андрюха по своей воле стать членом семьи заключенного и начальником лагеря одновременно. Не мог он так изощриться. И нет у него родственных чувств к Ивану Денисовичу.

Моя дача — на окраине поселка, здесь только частные дома, в основном летние, а на той стороне оврага — центр, там типовые серые пятиэтажки. Я приезжаю сюда работать. Здесь удобно: собрана большая библиотека, тихо. Привожу ноутбук.

Я пристрастил Ивана Денисовича к музыке. Точнее к одной композиции одного автора. На другие песни с этого диска он не реагирует. Как, впрочем, и на всю остальную музыку вообще.

Теперь он сыт и ждет развлечения. Я открываю багажник, чтобы лучше было слышно задние колонки и сабвуфер. Нахожу в бардачке диск Бреговича, вставляю его в магнитолу. Выбираю шестую песню, делаю погромче.

Вступление — соло на саксофоне, затем подключаются ударные. Великолепно аранжированная балканская тоска разливается вокруг. Брегович начинает петь. Иван Денисович в экстазе. Он катается по снегу возле будки и, кажется, подвывает. Как и в первый раз, осенью, когда я громко включил Бреговича возле дачи. Что происходит в его душе при звучании песни № 6, что заставляет кувыркаться и подвывать, я не знаю.

Диск с Бреговичем — лицензионный, запись несжатая. Каждая песня — отдельная полноценная дорожка.

В соседних домах сейчас никого нет, громкой музыкой я людей не потревожу.

Но вдруг терраса Андреева дома осветилась изнутри. И Андрей вышел на крыльцо — бледный, в майке и подштанниках. У него смертный зимний запой. Я думал, Брегович его не разбудит.

Выключаю музыку. Иван Денисович перестал кататься по снегу, сел и, высунув язык, уставился на хозяина.

Тихо. Слышно, как Иван Денисович часто дышит.

— Ты, урод, — сказал ему Андрей, — лезь в конуру.

Иван Денисович, гремя цепью, повиновался.

Андрюха повернул взъерошенную голову ко мне:

— Потуши фары, Христа ради! Сил никаких нету.

Я выключил свет, заглушил двигатель. Запер машину и пошел в дом.

Сегодня мне нужно подучить предмет под названием «Русская литература ХХ века», в среду буду принимать экзамен у первого курса. Дисциплина эта для меня тяжела, потому как близка, жизненна. Ведь чем дальше в века, тем проще, там все устаканилось, а тут — сидишь где-нибудь за кружкой пива с поэтом, который отметился в конце ХХ века, и непонятно: то ли он действительно хрестоматийный поэт, то ли жалкий жлоб, который на той неделе сломал нос своей юной жене.

А с покойниками — ясность и благодать. Поэтому, устроившись на кухне под лампой и включив ноутбук, я решил разделить писателей на живых и мертвых и начать с мертвых.

С половины второго ночи до трех я занимаюсь мертвыми поэтами. У меня солидный биографический словарь в электронном виде. Дело идет. Мертвые — они мне уже как родные: вот Тарковский, вот Пастернак. На могиле Пастернака так хорошо в октябре пить с какой-нибудь молодой поэтессой красный крымский портвейн. А если углубиться в это кладбище еще метров на двадцать, там в кустах — черное надгробие Тарковского. Возле него так хорошо в июле пить с какой-нибудь молодой поэтессой сухое белое вино.

Безмерная собачья благодарность духовно излилась на меня во время кормления Ивана Денисовича, и за ноутбук и книги я сел с по-особому окрепшей совестью, как советский фронтовик без высшего образования — на институтскую скамью после победы над фашистской Германией. Но из-за этого Иван Денисович постоянно вертелся в моем сознании, когда я запоминал тексты и биографии. Он безмолвно вступал в полемику с образами авторов, смущая их одним своим видом. Например, я представлял, как поэт Симонов в начале 60-х покупает в московском универмаге жене шубу, и вдруг в меху обнаруживаются два глаза Ивана Денисовича. В них нет ничего, кроме безудержного желания съесть дешевых пельменей из курятины, в глазах его нет осуждения, нет озлобленности, но все равно всем стыдно: поэту, его жене, продавцам. И мне, конечно, не по себе.

С трех до четырех часов я занимаюсь живыми поэтами. Иван Денисович вклинился и в живых. Поэтов Кенжеева и Кибирова я всегда воспринимаю в связке, как парапланеристов в тандеме; и вот — они летят над режимными объектами, им обоим одинаково безразлично то, что там, внизу, их облаивают шинельные иваны денисовичи, которые всерьез мешают только тем, кто идет по земле. Например, поэтам-деревенщикам: их сыновья служат в армии, их дочек соблазняют панки.

В четыре часа я подогреваю на сковороде докторскую колбасу. Запиваю ее крепким чаем. Теперь надо переключаться на прозаиков. С прозой легче. Почти никакого жизнетворчества. Будь хоть последней паскудой, на повести и романы это почти не влияет.

Лучшая повесть мертвого прозаика Владимова наводнена лютыми врагами Ивана Денисовича — собаками, служащими государству.

У живого прозаика Млечина взгляд псовый и скитальческий. Я виделся с ним недавно. Его томит жена, а уйти от нее некуда.

С прозой заканчиваю под утро. Надо отвлечься. Почитать что-нибудь нехудожественное.

Я привез с собой недавно подаренный мне новый литературный альманах. Но его я читать не буду. Он совсем плохой. Зачем привез, не знаю. В какой-то неистовой надежде на лучшую жизнь. Не люблю современные альманахи. Само слово это звучит мохнато и неприкаянно. Если бы не дарственная подпись мне от хорошего человека на титульном листе, я непременно пустил бы альманах на растопку.

Когда приезжаешь сюда в холода, надо протопить печь один раз, после чего тепло поддерживают электрические обогреватели.

Рассвело, пора ехать в Москву. Там отосплюсь.

Я кладу ноутбук в сумку, собираю книги. Обесточиваю дачу — щелкаю рубильником на стене в прихожей. Закрываю дверь. Завожу машину, прогреваю двигатель. Какая-то старуха идет мимо по улочке. Иван Денисович залаял на нее. На темном лице старухи — тоскливая озабоченность. Я стал думать об этой старухе. О том, пережила ли она своего старика, о том, как ее зовут, потом подумал о другом старике — писателе Солженицыне, отце самого главного Ивана Денисовича в литературе. Не так давно я хотел с ним встретиться, поговорить. Но узнал, что попасть к нему невозможно. Он постоянно живет за городом, никого не принимает. Я хотел пойти неофициальным путем, то есть перелезть через забор, пробраться в дом и потребовать у Солженицына благословения. Однако выяснилось, что дача эта охраняется, как зона, что на заборе колючая проволока, а внутри — сторожа́. То есть Солженицын как бы добровольно сидит.

Мне стало жаль его, жаль всех отечественных сидельцев. Я вылез из машины и спустил Ивана Денисовича с цепи.

Пусть новые музыки играет судьба Ивана Денисовича, пусть познает он другие мелкотравчатые университеты. Кончился его срок. И он пошел по Руси. Точнее, сначала он побежал вдоль забора, мимо трансформаторной будки и магазина, а когда устал — пошел.

Удалось договориться. Опер Амосов позвонил в агентство грузоперевозок и заказал машину. Через полтора часа пришли грузчики. Опер Тихонов впустил их в квартиру. Было жарко. Я открыл на кухне окно. У подъезда стоял грузовик. В песочнице возились и орали дети.

Весь план, деньги, две золотые цепочки и серьги жены были отданы еще вчера. Хорошо, что она сейчас в отпуске, в деревне.

Сперва вынесли недавно купленный компьютер. Затем плазменный телевизор и холодильник. Амосов свернул ковры; остался только один, бабушкин, потертый, с тремя богатырями.

Тихонов снял в коридоре хрустальную люстру, бережно обернул ее полотенцами и положил в коробку из-под нового пылесоса. Молодому лейтенанту он велел отнести пылесос в машину, а заодно купить пива. Лейтенант вскоре вернулся.

Тихонов открыл зажигалкой одну бутылку и стал пить из горла. Я тоже захотел пива. Тихонов понял это и предложил мне угоститься. Я угостился.

Грузовой лифт не работал. Грузчики понесли с четырнадцатого этажа по лестнице сервант, кожаные кресла и столик из красного дерева.

Амосов спросил Тихонова, можно ли снять, не повредив, накладные пластиковые панели с потолка в большой комнате. Тот ответил, что нельзя.

Лейтенант нашел на балконе три бутылки дорогого игристого вина, которые я хранил еще с мая.

Грузчики разобрали и вынесли кухонный гарнитур. Один из них уронил микроволновую печь. Печь сломалась.

Амосов часто курит. Я попросил его делать это на балконе. Он, кажется, обиделся… Не люблю, когда курят у меня дома.

Тихонов открыл бутылку игристого. Попробовал, похвалил. Я сказал, что купил вино в фирменном магазине. Он оставил мне одну бутылку.

Теперь я вряд ли смогу купить подержанный пятилетний «Мерседес», а ведь хотел сделать это уже на следующей неделе. Придется устроиться на работу. И ходить туда каждый день. Говорят, можно работать и дома, на телефоне. Но Амосов забрал и сотовый, и оба стационарных аппарата — из коридора и из большой комнаты. Первым делом надо будет достать где-нибудь телефон.

Лейтенант спрятал в свой портфель палку сырокопченой колбасы, килограмма два сосисок, упаковку хорошего французского сыра и две баночки красной икры. Оставшиеся продукты я сложил в большой полиэтиленовый пакет. До конца недели обещали плюс тридцать. Надо все побыстрее съесть, а то пропадет. Однако в таком случае совсем нечем будет питаться до приезда жены. Я бы занял денег у Николая, но он с семьей улетел отдыхать в Турцию. Больше взять в долг не у кого.

Должно быть, консервы дольше сохранятся, если опустить их в бачок унитаза, вода там холодная. Я отнес несколько банок тушенки и рыбы в уборную. Тихонов следил за мной.

Амосов примерил мое пальто. Оно оказалось ему мало.

Лейтенант снял в спальне со стены репродукцию Айвазовского и большие китайские часы. Он немного стесняется меня. Похоже, мы с ним ровесники.

Из окна виден изгиб реки Яузы и железнодорожный мост над ней. Хочется пойти куда-нибудь искупаться. Я бы съездил в Строгино, там хорошо: широкий водоем, а когда стемнеет, красиво светятся высотные дома. Там можно очень душевно покурить теплым июльским вечером. Но денег нет даже на метро. И курить уже нечего.

Интересно, что подумали соседи? Ведь при встрече спросят. Скажу, отвозил, мол, с помощью знакомых ментов ненужные вещи на дачу.

Тихонов вынес из ванной новое зеркало в бронзовой раме. Амосов хотел открутить итальянский смеситель. Он уже перекрыл стояк, но не нашлось разводного ключа.

У грузчиков перекур. Когда отдохнут, понесут диван. Лейтенант аккуратно сложил приглянувшуюся ему одежду в спортивную сумку. Тихонов снял шторы.

Грузчики унесли диван. Амосов перебрал книги. Отложил себе толстые, с золотым тиснением, и откручивает тарелку спутникового телевидения. Лейтенант объясняет ему принцип работы тарелки.

Чтобы хоть как-то заработать, можно сдать одну комнату в квартире. Например, заселить в нее сразу несколько гастарбайтеров. Или сдать всю квартиру, получить аванс, а до приезда жены жить за городом, на даче.

Грузчики с лейтенантом уже спустились вниз и залезли в кузов грузовика.

Опера присели на дорожку, покурили. Тихонов на полном серьезе сказал, чтобы я особо не напрягался и не заморачивался, что все это суета сует, и взял коробку с люстрой.

Когда они ушли, в квартире стало просторно и светло, как в покаявшейся душе. Я разделся, залез в ванну. Затычка подевалась куда-то вместе с цепочкой.

Я сел на сливное отверстие и включил прохладную воду. Откупорил оставшуюся бутылку игристого. Да, теперь я на карандашике.

Пристрастился мять салфетки в заведениях. Сижу где-нибудь с кем-нибудь, пью кофе, иной раз вино (игристое брют), ем и — мну салфетки, превращая их в бесформенные комочки. И не могу остановиться: мну и мну, и получаю от данного процесса такое удовольствие, что его можно назвать эротическим. По этой причине в кафе «Буря в стакане» на Кузнецком мосту официанты стали как бы играючи, ненавязчиво отодвигать от меня подставки с салфетками. Я придвигал их обратно и продолжал мять, переминая все до единой. Тогда официанты вообще прекратили ставить салфетки на стол, за которым я люблю сидеть. В общем, это ничего, все это легко переживаемо, но вот какая вырисовывается проблема: если я когда-нибудь совершу в кафе преступление (допустим, оставлю за собой гору трупов), то меня моментально найдет даже совсем молодой, зеленый, неопытный сыщик, так как на месте преступления почти наверняка будет валяться множество намятых мной салфеток. И что я после этого скажу моему богу? Что я вымолвлю? Какие слова загробный сквозняк сорвет с моих обветренных губ, когда я в новой черной футболке с надписью «исхода нет» подниму правую руку, приветствуя бога? Я скажу: «Господи, вот он я, твой поросеночек, стою перед тобой в этот прекрасный день, и я по уши в крови». Согласитесь, завидовать тут нечему. Так что я, наверно, буду бороться с собой и прекращу мять салфетки. Ну или в крайнем случае буду мять в меру. Немного помну и заставлю себя опомниться, пройдет какое-то время, кто-то за это время станет ближе ко мне, кто-то от меня отдалится, дворник несколько сотен раз уберет рано утром мусор, оставшийся с ночи перед кафе на Кузнецком мосту, кто-то кого-то предаст, кто-то даже закрутит с кем-то порочную любовь, в какой-то момент, может быть, даже свет ненадолго сойдется клином, просто сойдется и всё, люди будут продолжать стареть (господи, пользуясь случаем, напоминаю тебе, что ты зря придумал старость, ну не притерпелся я к этому, у меня от этих миллиардов старостей горячка случается, а оттого, что близкие люди тяжело болеют и потом мрут как мухи, я вообще не могу в себя прийти годами, каждое утро просыпаюсь и начинаю приходить в себя, прихожу и никак не могу прийти, и ноги сами несут меня по кофейням мять салфетки, а мое тело при этом — священный сосуд, священный сосуд!) — так вот, мы остановились перед той первой скобкой — на перечислении: люди будут стареть, пройдет какое-то продолжительное время, человечество породит еще несколько опасных вирусов, московские параноики не раз успеют отчетливо разглядеть в тучах над городом черты своих палачей, особняки в историческом центре осядут еще на долю миллиметра, в государствах Африки начнутся и закончатся две-три войны, а я за все эти серые деньки не сомну ни одной салфетки, потому что научусь вовремя останавливаться, и мир не рухнет, не случится никакого депрессивного отходняка, как от колумбийского кокаина, — его, этого невероятного кокаина, в Москве, господи, появилось последнее время очень много, не то чтобы на каждом углу ко мне пристают негры с предложением купить, как в Амстердаме, но есть такая тенденция, это просто «к сведению», это вообще не жалоба, я не собираюсь распускать сопли и донимать тебя подобными бесцельными, пустыми заметками, я о другом, я говорю, что буду работать над собой, и времени от одного приступа салфеткомятия до другого будет проходить больше, и мир не рухнет, никто не согнется пополам от удара ногой в пах, часовой механизм не будет нарушен, заговоренный амулет по-прежнему будет висеть на моей шее, новые сандалии мои будут поскрипывать, современные деспоты и весельчаки будут нести мне по телевизору чушь, самые недоступные архивы услышат скрип моих сандалий, я вынесу на солнышко много интересных документов, буду продолжать торговать этими секретами: может быть, даже пристрою в какой-нибудь глянцевый журнал фото графини Толстой с обнаженной грудью, найденное в запаснике Дома-музея Максимилиана Волошина, 1915 год, она ничего, эта графиня, ничего такая — если честно, то я, господи, один раз даже вообразил, глядя на фотографию, что вступаю с графиней в интимную близость, как бы условно трахаю ее, абсолютно живую и трепещущую, ведь в этом что-то есть? Есть в этом некая романтика? Есть. Или же не надо продавать графиню в журнал, ведь нехорошо как-то: абсолютно чужой мне человек, а я покажу его голые сиськи нашим дорогим читателям. А с еще одной стороны, это даже получается измена с моей стороны, прости за тавтологию, вроде как сначала трахал ее, а потом вовсе — продал. Да и не складываются у меня отношения последнее время с глянцевыми журналами. В одном таком журнале, куда можно было пристроить графиню, узнали о моей национальности и перекрыли мне кислород, просто как обрезало, как будто упал некий древний топор, как будто что-то грустно аукнулось из глубины тысячелетий, пишу сейчас про тысячелетия, а у меня слезы на глазах, потому что, когда я немного прихожу в себя и начинаю формулировать мысли, мне все время хочется зарыдать, нет, не тупо зарыдать, а с чувством собственного достоинства, я же мужчина, я не какая-нибудь неграмотная дура из Малайзии, хотя какая разница, и в Малайзии все стареют и мрут, так что ничего, ничего, совсем ничего, вот привязалось ко мне слово «ничего». Стало быть, узнали в редакции этого журнала всю правду, всю эту правду-матку, и теперь я у них в опале, не хотят больше покупать у меня фотографии, а нелюбить меня они начали с вранья, долго морочили голову, совершенно заморочили мне мою, страшно сказать, голову: дело дошло до коллективного разглядывания фотопортрета одного йоркширского терьера с фиолетовой печатью на брюшке. И вот он я, твой поросеночек, стою перед тобой. Все-таки надо принимать какие-то меры, как-то выстраивать отношения с реальностью. Салфетки, кстати, я не все люблю, а такие большие красные салфетищи, которые иногда раскладывают на фуршетных столах во время презентаций и открытий выставок, я вообще ненавижу, даже смотреть на них не могу, у меня от их вида сердце начинает колотиться неровно, а это неправильно, ведь люди продолжают активно умирать, и я тоже не могу не зависеть от своего тела. И насчет этой безымянной дурочки из Малайзии: я, пожалуй, зря написал, что она хуже меня и глупее, она, возможно, гораздо лучше меня, гораздо. А может быть, плюнуть, топнуть правой ногой по палубе этого беспутного корабля и продолжать мять салфетки, совсем распоясаться, ни в чем себе не отказывать и мять, мять, глядя правде в глаза? Какая вечность, нет никакой вечности, я не могу, господи, считать заведомой добродетелью разрушение сосудов головного мозга. Это можно, конечно, считать наркозом, но это дурной наркоз. Кстати, пока еще есть время, есть время, я должен сообщить, что заниматься онанизмом в гостях — это абсолютно нормально, мне тут рассказали на днях, что человек пришел в гости 7 марта 2010 года, муж и жена усадили его смотреть с ними эротический фильм, а он, человек, расстегнул ширинку, достал своего слоника и занялся онанизмом. Я сначала его осуждал в своей голове, я молча осуждал этот поступок, а затем меня вдруг осенило: ведь если рассматривать этот поступок как феномен, то есть очень пристально, то нет никакой разницы, где дрочить: в гостях, у себя дома, в здании Совета Федерации Федерального Собрания Российской Федерации, не важно, это пыль и мишура, это дрянная политика, господи, это фальшь, это нас отвлекает, это всех отвлекает, и вот он я, твой поросеночек, стою, поправь очки, ведь что мы можем знать вообще наверняка? Только то, что очки лучше всего протирать туалетной бумагой, что брют вкуснее полусладкого, что ты меня ждешь. Я приглашу тебя в одно кафе в Москве, там варят лучший американский кофе в городе, я встречу тебя в блаженно пустом переулке около Чистых прудов или в каком-нибудь иллюминированном предместье, положу тебе руку на плечо, и это не будет безвкусием и грязным приставанием, я просто положу свою левую руку на твое плечо, потому что мне легче так будет держаться на ногах, а потом пойдем. И вот он я, твой поросеночек, в этот прекрасный день стою перед тобой. И там будут милостивые официанты, там будет прорва бесплатных салфеток, там будет, повторяю, вдосталь мягких салфеток, и эта затея — угостить тебя лучшим американским кофе в городе — это не путь в никуда.

Вначале было бледное вытянутое пятно. Затем сознание быстро сфокусировалось — и стало ясно, что я лежу на диване в московской квартирке и смотрю на свою бледную ступню, высунутую из-под одеяла, что сейчас около одиннадцати утра, что спешить никуда не надо, как обычно за последние годы, — точнее надо, но не настолько, чтоб идти немедленно: можно подремать, а к полудню я проверю электронную почту, начнутся телефонные звонки, проблемы, и по нечеткой логике продолжится моя несуровая жизнь.

Но в этот раз с пробуждением было что-то не так. Левая ступня вдруг показалась мне беззащитной, как дитя, будто бы превратилась в отдельную сущность, в которой заключены к тому же приметы всех моих родственников. Я пошевелил пальцами ноги, и мне стало жаль ступню: так трогательно напряглись жилы, так сиротливо торчали на фалангах волоски. При этом ощущение некой болезненной неразрешимости возрастало, и я подумал, что теперь вряд ли кто-то полюбит меня такого — человека с обособленной частью тела.

В томлении, согласном утренней эрекции, я хотел протянуть руку к смутно возникшей передо мной голой белокурой девушке, но, внезапно догадавшись, что заснул, вздрогнул и открыл глаза. Я приподнялся на локте и, рассеянно глядя на ногу, понял: во всей России с ее фатальными глубинками нет женщины, способной познать мою левую ступню. Не в силах больше смотреть на пальцастую конечность, я прикрыл ногу одеялом и опустил голову на подушку.

Ступня посылала сигналы, которые требовали срочной расшифровки, и я всерьез озадачился, ведь оказалось, что мои интимные наваждения до сих пор полностью зависели от телесной красоты и от рутины обиходных обрядов, и никто не вкусил со мной многомерность плоти, такую, должно быть, когда оба человека одновременно чувствуют, что они — крылатые пламенные ноги, медиумы, связующие свое и чужое, аверс и реверс, воду и твердь.

Но кто это может быть? Кто готов проникнуться моей ступней? Ступней специалиста по русской литературе XX века, агента книжных издательств Бенилюкса, парня, промышляющего чужими текстами? Я зевнул и для начала попробовал определить: а самого меня — что влечет, к чему я склонен? Люблю распродажи в книжных магазинах. Люблю ночью на своей кухне уединенно покурить анаши и съесть низкокалорийный йогуртовый торт. Люблю вязкие животные запахи. Аромат корицы неуловимо переходит в запах псины. Так, о чем это я? О черной собаке, она отрывисто дышит мне в лицо…

Не спать! И я третий раз проснулся этим утром. Некоторое время я хищно прислушивался к ступне и ждал от нее новых импульсов, как охотник ждет уток. Чтобы не было скучно в засаде, я постарался вспомнить какие-нибудь строки из классики, созвучные этому ожиданию. Хмурый фотографический Сэмюэл Беккет, вспомнившийся первым, вежливо уступил место Шолохову, рябь на стремнине встревожила по-над камышами нацелованную бабой волну, казак бережно взял накамышенную бабой речную гальку, послышались голоса на том берегу, поросшем распяленной близ черного яра коловертью…

Не спать! И меня вынесло из печальных донских плавней обратно на диван.

Я опять зевнул и несколько раз глубоко вздохнул, чтобы резко насытить мозг кислородом и взбодриться. Хотелось открыть окно и проветрить комнату, но для этого нужно было встать с дивана, а я твердо решил, что не встану, пока не осмыслю эффект ступни — острый приступ одиночества, граничащего с кровной близостью ко всему живому на планете.

Глубокие вдохи помогли, и я переключился на раздумье о психологии ощущения счастья, надеясь через это понять, какой именно партнер мне нужен, чтобы сладить со ступней. Да, ничего умозрительного нет в моих мечтах, соображал я, впрочем, как и у всех смертных. Разница между людьми здесь лишь в том, насколько быстро воображение сменяет один приятный кадр другим. А что еще я люблю? Очень люблю хинин в малых дозах, он остужает мое пылкое сердце.

Пытаясь подсластить минуты раздумий, я принял самую истомную позу, какую мог: лежа на правом боку, до предела вытянул правую ногу, а левую поджал к животу, обхватив колено левой ладонью; правую же руку, просунув под подушку, свесил с торца дивана. Замерев так, я вспомнил, что часто, засыпая или просыпаясь в какой-нибудь изощренной позе, представляю, что не лежу, а вертикально выставлен нагой скульптурой в галерее, где экспонируюсь только я во множестве вариантов, и под каждым моим несуразно застывшим телом — табличка с датой и условиями принятия позы. Допустим: «2008, август, Алушта, крыша двенадцатиэтажного дома, матрас на ящиках, рассвет, легкое наркотическое опьянение; поза: атлет на состязаниях, собирающийся метнуть диск, но в последний миг понявший, что диска в руке нет». Или — чуть дальше вдоль колонн — такой я, слабее подсвеченный софитом памяти: «2005, февраль, Москва, МХАТ им. Горького, партер, дают что-то феноменально унылое из Педро Кальдерона; поза: паралитик-колясочник на авиационном шоу. Рот приоткрыт». И так далее.

Решив не устанавливать в этот музей забытья свежий образчик неги, зафиксированный в начале предыдущего абзаца, усилием воли я умертвил внутри себя галерейщика-единоличника и переключился с малого на масштабное — стал думать о моей России с ее нерадивыми глубинками, и вот что: пока я лежу, возбуждаемый собственной ступней, и занимаюсь дремотным позерством, то есть делом, по сути, не первостепенным, — в России с ее неуемными глубинками начался процесс культурного оздоровления общества: водители лимузинов учатся уступать дорогу пешеходам, насильники трахают своих жертв уже без садистских штучек, просто трахают и всё…

Чтобы не зацикливаться на культурном оздоровлении общества, я свернул слабую шейку фривольному публицисту внутри себя, оставив его агонизировать рядом с уже холодеющим галерейщиком-единоличником в неуютном углу моей души, похожем на присутственное место, и вновь задумался непосредственно о ступне, накрытой одеялом. Мне стало тревожно от того, что я ее не вижу, как будто, когда увижу, не вынесу ее смысла, и меня озарила догадка: ведь это мужская ступня!

Я потрогал указательным пальцем левой руки свой кадык и сглотнул небольшое количество накопившейся во рту слюны… Я — мужчина. И не разучился этому поражаться. Так неужели мой удел издревле — не возжелать ни жены чужой, ни ослика чужого, и надо идти мне насаждать виноградники и побивать за воротами города всякого, кто совершил мерзость?.. И в итоге у всех всё одинаково, никаких разночтений: «С женою обручишься, и другой будет спать с нею; дом построишь, и не будешь жить в нем; виноградник насадишь, и не будешь пользоваться им»[1].

Я спрятал руку обратно под одеяло и протяжно охнул. Как это бывает в смятенные мгновения половой самоидентификации, мне померещилось, что если я окончательно признаюсь себе в том, что я — мужчина, то провидение сразу же унесет меня, словно муравьишку, в свирепую доисторическую топь, выбраться из которой можно будет только через миллионы лет эволюции.

Этого мне не хотелось. И я спросил себя: так чего надо твоей ступне, Олежа, если не обладания каким-нибудь пассивным человеком, который сызмальства приучен носить платьица и лифчики и трафаретно манерничать, издавая ртом звуки примерно на октаву выше твоего собственного голоса? Может быть, ты хочешь составить личный хор из таких человеков? Или хочешь — за продвижение новейшей российской словесности в Европу — почетную грамоту Министерства культуры? Хочешь метафизической некрофилии? Хочешь вещих соответствий? Или ничего этого не надо?

Я вздохнул и пошевелил левой ногой, ощутив неизменность ступни. Не поеду сегодня на фестиваль русскоязычного хокку, решил я, не поеду на круглый стол по Якову Полонскому, отменю встречу с издателем Томасом Нестеровым, пусть он подождет, а поеду я в Коньково, к одной знакомой малолетке.

В эту минуту еще один Олежа, верующий в незлую правду и распределение труда, в надличностную дружбу и Конституцию РФ, тот Олежа, который корит меня за использование словосочетания «блядская жизнь» в повседневной речи, который то и дело повторяет мантры «ври, да не завирайся», «не задерживай сам себя» и «молчи, веером тумана не разгонишь», в общем, тот, который иногда неисповедимо дает знать о себе совестливыми порывами, он, этот Олежа, очнулся и сказал:

— Воздержись сегодня от поездки в Коньково, зачем тебе малолетка? Середина сентября, тепло, дождя не обещали, сейчас встань, прогуляйся, выпей в каком-нибудь заведении кофе, лучше в «Хлебе насущном» в Камергерском переулке, там миловидная официантка к тебе привыкла, перекуси чего-нибудь и займись делами. И не забудь о Томасе Нестерове, продай ему авторские права на несколько рукописей. Глобальных дел не провернешь, но, может, на душе станет легче. А если отправишься в Коньково, весь день пропадет.

Верующий Олежа умолк, и я внял ему: да, да, моя изящная волоокая малолетка, к сожалению, совсем не подходит для того, чтобы отдаться со мной чарам ступни. К тому же, когда мы последний раз встретились, три дня назад, меня укусила за руку беспородная собачка малолетки (хотел погладить), и я в сердцах сказал ей, что собачку надо усыпить, а из шкуры сшить меховые тапки. Малолетка очень обиделась и наверняка мне это припомнит, если я сегодня к ней приеду… И бриться лень, а когда я небритый и колючий, малолетка психует.

И я передумал ехать в Коньково. Муравей побежал вправо, мыслил я, муравей побежал влево, к чему метаться? Коньково ли, не Коньково ли… Да и очередной незамысловатый секс с малолеткой — это же кощунство перед семантическим полем ступни, перед всем лучшим, что судьба вкладывала в меня, пока я взрослел, изнашивая по свойственным мне тернистым маршрутам кеды, сандалии и ботинки.

Покинув ретроспективный обувной ряд, начало которого грезится где-то на тропинках постсоветского детства в окраинном московском районе, то есть между бедностью, криминалом и диковинками продовольственного импорта, я смущенно подумал, что, пожалуй, истинно близкий мне человек может и не быть женского рода. Разве женщина выдержит антиномии левой ступни? Для этого нужен атлант с божественным газом вместо бренного мозга, и какая уж тут малолетка из Конькова?..

Верующий Олежа забеспокоился, черты его закоснели, и в них неумолимо прорисовалось деятельное гомофобство.

Я перевернул подушку на прохладную сторону и заговорил сам с собой.

— Не заходи слишком далеко, — произнес верующий гомофоб. — Ты потеряешь лицо, недруги украдут твое имя, маскарад кончится, и Господь не благословит тебя иметь потомство.

— Неправда, — возразил я, — теперь каждый честный российский гей, не чуждый культурным инновациям, имеет большую традиционную семью, а в спальне его висит распятие. Впрочем, люди плодят детей в утешение земному богу, а его и без меня есть кому утешить.

Верующего гомофоба это не убедило.

— Много у тебя богов, Олежа, на все случаи жизни, — сказал он. — Нехорошо.

— Ступня шепчет, что богов столько же, сколько и Олеж, — ответил я и перешел в наступление: — По-человечески, чтобы восстановить в России сексуально-историческую справедливость, надо поставить памятник геям, погибшим во время Великой Отечественной войны. Они же не освобождались от призыва.

— Зачем? — изумился верующий гомофоб.

— Потому что памятники натуралам стоят повсюду, а геям — ни одного.

— А Петр Чайковский?

— Петр не воевал, — уточнил я.

— Но памятники-то ему стоят, — гнул свою линию верующий гомофоб. — Пусть кто хочет несет к ним тюльпаны в День Победы, а лишние идолы нам не нужны…

Верующий гомофоб говорил, и полностью отрешиться от меня ему не давала именно ступня, связуя все мои мнительные вариации. Естественно, наши безмолвные реплики чередовались быстрее скорости прочтения, они ложились, как карты во время торопливой игры двух друзей в подкидного дурака, и, конечно, без намека на мухлеж, потому что обманывать самого себя, хоть и раздвоенного, я не мог.

Я замешкался с ответом, и верующий гомофоб выложил свой главный козырь: слово «таинство». Видимо, он надеялся, что я разархивирую это слово согласно тому, как меня учили когда-то в церковно-приходской школе, и оно троянским коньком расстроит изнутри мои скоромные воззрения, но случилось иное. Когда верующий гомофоб медленно произносил «та-ин-ство», уже на слоге «ин» я почувствовал в кончике большого пальца левой ноги слабую боль, укол, который показался мне настолько приятным, похожим на укус за ушко во время любовной игры, будто кусал меня не человек, а воплощение всего того в эротике, что обычно остается за периметром рассудка.

Верующий гомофоб, почуяв неладное, сменил тему беседы, вновь побуждая меня к труду.

— Езжай на фестиваль русскоязычного хокку, Олежа, — занудствовал он, стараясь казаться более спокойным, чем я. — А потом, к шести часам, иди в институт на круглый стол по Якову Полонскому, тебе же выступать не обязательно, надо просто посидеть в президиуме, тебя просил твой научный руководитель, не огорчай старика. И не забудь о Томасе Нестерове.

Я промолчал. В кончике большого пальца еще раз волнующе кольнуло. Я представил, как сегодня на круглом столе по Якову Полонскому выступят докладчики, иногда лукаво интонируя на остроумных местах в своих исследованиях, отчего создастся крайне пошлое ощущение конечности высказывания. И докладчики горды собой, будто небеса априори за что-то должны им — патетическим неряхам, называющим себя актуальными литературоведами. Эти люди что, вечно жить собрались? Как можно столько думать лишь о Якове Полонском, когда они еще не познали даже частей своих тел? Как можно годами писать объемистые книги о Якове Полонском?

— Жалкие формалисты… — простонал я в подушку, и дух ступни загудел, вторя моему негодованию.

Велеречивые бараны, не могут постичь Полонского, продолжал я опять беззвучно, не понимают, что разгадка его текстов лежит на поверхности, и вот он, один ключик: известные строки «Мой костер в тумане светит, искры гаснут на лету…» — это вовсе не о костре, а о механизме мышления: мозг перегрет, поэтому летят искры. А почему перегрет? Потому что проблема со смазкой, природа не оставила в этой тетради место для нот прелюдии, а страсть безмерна, втулки раскалены, и в итоге — что-то там соблазнительно мерцает на исходе позапрошлого века. И круглый стол надо было назвать точнее: «Яков Полонский и работа мозга». И обязать каждого докладчика выдать одну-единственную емкую реплику о грубом нетерпении.

Верующий гомофоб во мне с сомнением покачал головой.

— К тому же что мне делать с этими русскоязычными хоккуистами? — я снова обратился конкретно к нему, к его постнической физиономии. — Их не продашь ни в Европу, ни тем более в Азию, где своих хоккуистов полно. А если отдавать себе отчет в том, что ступня…

— Хватит нянчиться со ступней, — перебил меня верующий гомофоб. — Если ты возлюбишь только свою ступню, то — какая тебе награда?.. Ты ведь агент, Олежа, посети фестиваль хокку. Возможно, там все-таки отыщется новый автор, которого ты сведешь с зарубежным издательством, заработаешь денег.

Но мне не хотелось погружаться в дела, меня страшил грядущий круглый стол по Якову Полонскому. Пусть на эти тщетные столы ходят мужчины, думал я, обстоятельные мужчины, желающие сделать научную карьеру и в пурге действительности утвердить сознание на соломенных словцах «доцент» и «профессор». У большинства таких стремящихся в науку членов социума и тела развиты кстати: отмечена массивная жопа, а я не далее как вчера вечером подошел голый, с бокалом морковного сока, к зеркалу в гостиной, придирчиво рассмотрел свой аккуратный мускулистый зад и еще раз убедился в том, что пора мне отчислиться с кафедры русской литературы XX века в Литературном институте, что с таким задом приличествует спортивно следить за собой и веселиться на хэппенингах, а не каменеть на ученых советах и совещаниях педагогического состава. Да, пора покинуть эту затхлую кафедру, с облегчением повторил я про себя, и не надо мне дописывать кандидатскую диссертацию «Анонимный Анубис в рассказе Ю. Казакова «Вон бежит собака», пусть ее завершит какой-нибудь энтузиаст, а я подкину ему идею для развития темы: у Ю. Казакова по всем рассказам рыщет этот египетский волчок, этот самый, который и сцапал автора в 1982 году.

Покалывания в кончике большого пальца возобновились. Легкая боль — через равные промежутки в несколько секунд — своей ритмичной настойчивостью с привкусом истязания походила на странные фрикции. Вдруг колебания материи стали так искусны, что я застонал и с восторгом почувствовал: ступня всесильно распирает меня изнутри, заставляя мое реальное «я» вычленяться из мифологического.

Мне стало жарко, я скинул с себя одеяло и посмотрел на левую ступню. Мне показалось, будто она источает едва заметный свет, будто в ней тихо звенят серебряные колокольцы, рассеивая смрад и серость, будто вся моя родня глядит на меня сквозь ступню множеством разноцветных глаз, чего-то ожидая, во что-то свято веря. И еще я обнаружил, что ступня умеет улавливать интонации эпохи, как локатор. Достаточно было сосредоточиться на ней, и перед моим мысленным взором возникал коннект с яркой стихией изменчивых образов. Я мысленно же тронул ручку настройки локатора, и отовсюду к ступне протянулись фосфоресцирующие нити: Каир, Порт Морсби, Нил Армстронг, культ молодости, многословная дребедень, не до конца, гарвардская модель, огни печальных деревень, заляпанный объектив, что скажут фемы и дайки, трубы и переплетения труб, отсюда не видно, камедь рожкового дерева, мастер коммента, королева не в курсе, шерстяные носки из Канады, черногорская нимфоманка, зеленые фишки, китайская провинция Юньнань…

Верующий гомофоб во мне уважительно притих от такого разнообразия, наблюдая с высоты птичьего полета, как в дымке между горными хребтами проступают поля, дороги и постройки какого-то района провинции Юньнань.

От утренней эрекции не осталось и напоминания. Секса уже совсем не хотелось. И в тот момент я догадался, что такое китайская эстетика маленькой ступни. Скорее всего, решил я, это боязнь Бога, то есть преуменьшение действительности, судорога перед расширением вселенной. И палками по пяткам в наказание там били, чтобы сразу задеть за живое. Примерно так же, но еще более грубо, работал испанский сапог на ноге еретика. В связи с этим надо бы подумать о просторном валенке славянофильского богословия… С правого бока я повернулся на спину и раскинул руки, не торопясь вставать и трудиться над оставлением следа во прахе.

Настойчиво звонил городской телефон, затем — не менее настойчиво — мобильный. Левая ступня наравне с правой готовилась нести меня в мир.

Балкон его квартиры на первом этаже — не зарешечен. Я стою внизу, в кустах. Жду. Лева не разрешил заходить к нему, сказал, что там — злой старший брат. Леве двадцать шесть лет, он встретил меня сегодня на автобусной остановке — небритый, мятый, высветленные гидропиритом длинные волосы отросли, видны темные корни. Волосы испортились от химии, выпадают, пристают к плечам его черного пиджака, под которым — белая рубашка навыпуск. Скорее всего, у Левы нет никакого брата, он наврал. Он часто врет и при этом верит себе. Однажды мы ехали в метро, было людно; Лева рассказывал, как недавно летал в Сирию на какую-то репетицию, а заодно подзаработал контрабандой попугаев. «Хватит, Лева, сколько можно», — сказал я. «Не веришь? — он обиделся. — Ну и хрен с тобой… Может, ты думаешь, что про маму я тоже вру? Вру, что она в Америке живет?» — «Конечно». — «Гад!» И Лева несильно, но больно ударил меня в нос. Я по инерции двинул ему в зубы, Лева — почему-то с очень удивленным лицом — повалился на сидящих граждан. Поезд в это время остановился, и какие-то мужики вытолкали нас из вагона — его в одну дверь, меня в другую… Да, у него нет старшего брата. И я стою под балконом, гадаю, почему он не пустил меня к себе, почему так долго возится, ища резиновую лодку.

Вчера я позвонил Леве, спросил, где можно достать надувную лодку. Для рыбалки.

Поговорили так:

— Не спишь? — спросил я.

— Что ты, некогда. Работаю, черчу рельеф, скоро съемки, а ничего не готово. Оператором на четвертый канал устроился. Через пару дней — командировка в Липецк, там в молдавском общежитии назревает бунт. — Он говорил шепеляво, часто затягиваясь сигаретой: — Хорошая работа, по знакомству взяли. Потом меня на художественное отделение переведут, буду снимать серьезное кино… Лодка? У меня есть.

— Опять врешь?

— Честно.

— Одолжи до осени, а? — Я понадеялся, что это правда. — Сейчас самый сезон, лещи, щуки пошли, а моя вконец сгнила. Клеил, клеил, бесполезно.

— Забирай.

И на следующий день, вечером, я приехал…

Окраинный район. Раньше я здесь не был. Стою под балконом, жду. Из квартиры доносится истеричный женский голос:

— Куда лодку поволок? Опять к своим наркоманам?

Лева матерится в ответ.

Мне надоело ждать, подтягиваюсь на перилах, смотрю: дверь в комнату приоткрыта, на полу валяются книги и непонятный хлам; ободранная мебель, в углу старый телевизор. У дальней стены — женщина в голубом халате.

— Точно наркоман, — увидев мою голову, говорит она.

Слезаю обратно. Рядом на полоску асфальта между стеной и грязной лестницей, ведущей в подвал, шлепается скомканная резиновая лодка. Следом летят весла и насос.

Лева спрыгивает вниз, и мы запихиваем все это в большой туристский рюкзак.

Голос сверху:

— Левка, скажи хоть, куда намылился?

Это та женщина в халате.

— Не твое собачье дело, сгинь, — огрызается Лева.

— Я-то сгину, а вот ты…

— Исчезни!

Женщина уходит. Скрипит балконная дверь.

— Твоя мама? — спрашиваю.

— Нет, тетка. Мама в Америке, забыл, что ли? Где будем лодку проверять? Ею давно не пользовались.

— Зачем?

— На всякий случай, а то вдруг ты утонешь. Лет десять назад отец ловил с нее бычков и уклеек, с тех пор лежала под кроватью, могла рассохнуться. Нужен контрольный заплыв. Давай испытаем лодку в отстойнике, тут рядом. Или можно на Пироговском водохранилище.

— Лучше в отстойнике, Пирогово далеко, — говорю я. — Ты бы переоделся, зачем пиджак пачкать? У тебя же, например, роба есть.

— Ее кот обоссал, — Лева уныло улыбнулся, — невозможно носить. Хорошая была роба, много с ней связано воспоминаний. Пришлось выбросить. Только ромбик с эмблемой отпорол, оставил.

Когда-то мы вместе устроились на работу, обходчиками водопроводно-канализационной сети в Реутове. Получили фонари, каски, сапоги и стройотрядовские робы. А когда уволились, взяли эти вещи себе.

— Перед испытанием надо в магазин, — говорит Лева.

Я соглашаюсь.

В гастрономе душно, сломался кондиционер. Покупаем две бутылки сухого красного вина и вафельный торт.

Направляемся к водоему. Длинный тихий проулок. Между типовыми девятиэтажными домами впереди — желтый закат. Лева несет рюкзак, я — бутылки с теплым вином. На обочине, рядом с котельной, стоит старый грузовик-фургон с надписью «ХЛЕБ» — белым по голубому борту.

— Раньше в таких машинах людей увозили в тюрьмы, — говорит Лева, глядя на грузовик.

За жилым массивом — большой овраг, на той стороне его — промышленные строения, трубы, бело-серая гряда новостроек, а правее — за эстакадой, где город кончается, — лес.

Внизу в бетонных берегах большой прямоугольный пруд-отстойник.

Спускаемся по склону, по тропе. Здесь уже сумерки.

Неподалеку, за забором, деревянная церковь. Недостроенная колокольня, рядом гусеничный экскаватор с задранным в небо ковшом. По ту сторону забора появляются две большие овчарки, шумно дышат, высунув языки, смотрят на нас.

Лева велит им сердито:

— На место! Пошли вон!

Собаки почему-то послушно уходят.

— Помнишь, Лева, — говорю я, — как ты месяц назад по пьяни звонил мне и так ругал Бога, как будто надеялся на какую-то реакцию?

— Да.

— Чего это тебя тогда понесло?

— Да ничего, просто, наверно, скучно было, — отвечает Лева, перекинув рюкзак на другое плечо.

Располагаемся на пустыре между отстойником и церковным забором.

Пьем вино, жуем торт, присыпанный кокосовой стружкой.

— Я не верю своим чувствам, — вдруг встревоженно говорит Лева, — не могу верить, законы иллюзии непреодолимы, и поэтому — ебись оно конем, пусть все пропадает пропадом, пусть весь мир летит в пизду…

— Тотальный половой акт без любви — это путь в никуда, почти как детский алкоголизм, — отвечаю я.

— Ну да, да… тоже верно, — говорит Лева и опускается на колени перед рюкзаком. — Хорошо, пусть оно не ебется, пусть оно не конем, пусть ничего никуда не летит… Ведь я сам себе не могу казаться. Или могу, если захочу. Или не могу захотеть…

Помолчав, он продолжает бормотать:

— Я все равно сниму кино… Я после Липецка поеду в Грузию на войну, нужно в горах кое-что поснимать… Настоящая творческая работа… Было дело, в Боливии я высунулся из траншеи с камерой и получил тяжелую контузию. Поэтому теперь шепелявлю.

— Может, тебе пора жениться? — Я хочу отвлечь Леву от тяжелых дум, а то он слишком разнервничается.

И мы долго говорим о женщинах. Лева доказывает, что искать их надо не здесь, а в Хабаровском крае или на войне.

— У тебя, вообще, была хорошая женщина? — спрашиваю, жуя торт.

— Ага, как собачка. Бегала за мной. Хорошая была, но совсем безмозглая. Мы однажды поругались, а я так расстроился, что поехал за город. Электричка остановилась на какой-то дачной станции, и я ходил по лесу, думал о буйствах туристов, о шахтах со стратегическими ракетами, о чернике и бруснике… О ягодах, в общем.

— Давай съездим к кому-нибудь на дачу, — предлагаю я. — На выходных, а?

— К кому?

— К Ленке, у нее дом под Подольском. Помнишь Ленку из медучилища?

Лева отвечает, что ни на какую дачу нас никто не возьмет, что не те времена, что дачи тоже не те, а вот если достать профессиональную видеокамеру, то он бы поехал по давно задуманному маршруту, наснимал кина… Ему опять отчего-то томительно — сидит, согнувшись, покачивается, волосы закрыли лицо.

Я откупориваю вторую бутылку, прикладываюсь к ней первым и отпиваю почти половину.

Вспоминаю Левину тетку в комнате. Или — мать. Похоже, это все-таки его мать. Спрашиваю:

— Лева, а где твой отец?

— Помер. Он был зубным техником. Обычным зубным техником. Понимаешь?

— Нет, не понимаю, — отвечаю я. — Все это трудно вот так сразу представить и понять, всю вашу семейную жизнь.

— В отстойнике водятся большие бычки. Много, — говорит Лева. — Отец их на удочку ловил. А вон там, справа, где кусты, в болоте живут гадюки. Теплое болото. Они зимой не спят, тоже ползают. Я там в детстве лазил… Ща, погоди. — Он встает и идет к этим кустам.

— Куда ты?

Не отвечает. Удаляется.

Что-то ищет в темноте.

Вскоре вернулся — весь в грязи. Ботинки чавкают. Допивает вино. Вытряхивает из рюкзака лодку.

Накачиваем ее. Он дует в один сосок, я в другой. У лодки две камеры, для безопасности. Следует надуть получше. От напряжения у меня кружится голова.

Лева несет лодку к воде.

С бетонного берега осторожно залезаем в нее, садимся.

Лева гребет маленькими алюминиевыми веслами.

Останавливаемся на середине пруда.

На дно лодки натекла с Левы грязная жижа, и у меня намокли штаны. Он курит, покашливает. Сбоку, за промзоной, — отдаленный гул шоссе, с другой стороны — призрачно проглядывают сквозь испарения отстойника огни многоэтажек.

Лодка медленно, почти незаметно плывет, поворачивается: над головой Левы и огоньком его сигареты — то край темного неба в стороне, там пригородный лес, то розоватое свечение района. Сонно и незлобно облаивают кого-то на берегу, за оградой, храмовые собаки. Испытание проходит нормально.

Вся братия — четыре человека: глава скита Саныч, Володя, Тоша и я — помощник главы скита. Здесь, в маленькой деревне Горушино на юге Архангельской области, мы спасаемся. Больше людей тут нет, остальные дома пустуют. Саныч живет в отдельной избе, как и Володя, а я с трудным подростком Тошей. Он в общине около года, его к нам привезли на перевоспитание родители. За это время Тоша несколько раз убегал в поселок городского типа, что в нескольких километрах отсюда, и всегда вскоре возвращался — грязный и голодный.

Октябрь. Вечер, пасмурно. Я зашел к Санычу. Мы сидим на застекленной веранде, и я рассказываю ему увиденный накануне сон:

— Меня преследовала огненная коза. Обычная крупная коза, только вся в голубом пламени, как будто в облаке горящего газа. Я бежал от нее по грязной дороге, споткнулся и упал. Коза прыгнула на меня, но вместо жара я почувствовал сильный холод… И проснулся.

— Олежа, молись чаще, — говорит Саныч. — И добавь к вечернему правилу чтение акафиста Ангелу Хранителю… Какие у нас новости?

— Тоша опять в депрессии, — отвечаю я. — Сидит с утра на кровати, молчит. Не ест второй день.

— Ничего, зима придет, тоску метелью заметет, — весело рифмует Саныч. — А что еще у нас происходит?

Теперь мне надо доложить о Володе. Моя обязанность — докладывать Санычу обо всем, что случается в коллективе. Я сообщаю:

— Володя сшил себе подрясник из мешковины.

— Такая глупая одежда нам ни к чему, — Саныч нахмурился. — Похоже, Владимира обуяла гордыня… Материал жалко, нужен для рукоделия. Если так все пожитки растранжирим, никакого благоденствия нам не видать, будем прозябать в дебильной скуке. Надо побеседовать с Владимиром… Хочешь перекусить, Олежа?

Я согласно киваю.

— Вот скоро еще подморозит, стекла узорно покроются инеем, и эта веранда станет похожа на настоящую расписную трапезную, — говорит Саныч. — В холоде проявятся и лики, и василиски…

Мы питаемся в основном рыбными консервами и картошкой. Я люблю аккуратно расставлять консервы в своем погребе. Очень красиво, когда они хранятся там разноцветными рядами.

Саныч достал из шкафа две банки сайры, открывает их консервным ножом.

Я смотрю на пустую, заросшую бурьяном улицу и думаю о приснившейся мне козе, о том, что может означать этот сон. В сумерках бледнеют оконные стекла нежилого дома напротив, и этот дом кажется мне чьей-то неприкаянной душой, в которую можно при желании запустить какую-нибудь инфернальную сущность.

Светильник на стене веранды вдруг погас.

— Опять, наверно, электричества не будет несколько суток, — говорит Саныч. — Вот сволочи… Знают ведь, что в деревне люди живут. Того и гляди — совсем оставят нас без энергии… Надо, Олежа, сегодня устроить коллективную прогулку на ближнюю горку, чего по домам сидеть при свечах.

Я предлагаю пойти к речке, объясняя, что там сейчас интереснее: туман, всплески, крики ночных птиц в бору на той стороне, но Саныч напоминает, что мое дело — послуша́ться, а не давить на ближнего постылой лирикой.

Трапеза окончена. Уже стемнело. Саныч надевает тулуп, берет свою клюку. Сует в карман фонарь. Выходим на улицу.

Я спрашиваю Саныча:

— Может быть, все-таки этот мой сон с козой — вещий?

— Как говорится, Олежа, двум козам не бывать, а одной не миновать. — И, вздохнув, Саныч добавляет: — Я вот, кстати, человек уже немолодой… Вы все вместе меня отмаливайте, если что. Ладно?

— Отмолим, — обещаю я.

К Володе заходим без стука, дверь открыта. Из мебели у него в избе только шкаф посреди комнаты и тумбочка возле кровати. Повсюду разложены деревянные заготовки для сувениров. На полу у нетопленой печи — ящик со столярным инструментом, немытая посуда, валяются пожухлые картофельные очистки и консервные банки из-под обжаренного в масле толстолобика.

Володя — в балахоне из мешковины, напоминающем подрясник, — стоит у окна, перебирает длинные можжевеловые четки, которые сделал сам. Увидев нас, он как-то ехидно спрашивает:

— Ну что, братцы, живы-здоровы?

— Вашими молитвами, — отвечаю я.

— Нашими молитвами далеко пойдете…

— Пока милиция не остановит… — говорит Саныч. — Неформальная у тебя риза, Владимир. Мы же хотели из мешковины наделать оригинальных упаковок для наборов толкушек. Зачем ты мешки из-под картошки не по назначению использовал?

— Олежа, а ты не забыл, что на тебе проклятие? — обращается ко мне Володя, игнорируя главу скита.

Я смотрю на Саныча, ища поддержки. У Володи очередная истерика.

— Всех не перехитришь, Олежа! — Володя повысил голос.

— Окстись, Владимир! Что, вознесся уже? Не ругай Олежу! — сердится Саныч, стучит клюкой по полу. — Глянь на свою постель… Хочешь преобразиться в грязи?! Ведешь себя как моральный урод…

— Да, и впрямь меня колбасит, братья, простите, — уже тихо и кротко отвечает Володя, — что-то с нервами…

Я не злюсь на него. Понимаю, что Володя сейчас просто невольно испытал меня, устроив искушение: разозлюсь ли я на брата?.. С ним такое бывает. Володе иногда мерещится, что я несу в себе какое-то древнее проклятие, и он начинает меня испытывать.

— Ладно, собирайся на прогулку, — говорит ему Саныч.

Володя надевает свои изношенные кеды, и мы выходим во двор. Я спрашиваю Саныча:

— За Тошей сбегать?

— Не надо, — отвечает он. — Пусть сидит один. Эх, плохо у нас Тоша перевоспитывается…

Мы идем к ближней горке. У крайнего дома слева в темноте журчит вода, это источник. Нам хорошо, колодец не нужен: поблизости в роще, на взгорке, — родник, и вода притекает оттуда по вырубленным в бревнах желобам; от родника досюда — тридцать три бревна.

Поле. Дорога здесь из бетонных плит. Володя начинает рассказывать о своих прежних гулянках в миру, таким образом он кается:

— Вот, братья, были у меня южные дела… В городе Краснодаре любил я Ольгу, продавщицу из супермаркета. Она мне готовила такие завтраки, что я с похмелья сразу оживал… Любил я и Нину из Волгограда, служащую банка. Она дома разводила пуделей, а я, грешный, ревновал ее к этим чертовым пуделям кучерявым…

— Володя, ты про северо-восточные дела расскажи, — прошу я; он все свои незамысловатые амурные истории разделяет по сторонам света относительно Москвы, и мне сейчас почему-то хочется послушать северо-восточные.

— Запросто, — соглашается Володя. — Я работал экскаваторщиком на строительстве газопровода под Новым Уренгоем и любил там Рахиль, она приехала с проверкой из Московского института охраны труда… Любил я и Ольгу, собирали с ней ягоды на болотах в Тюменской области…

Мы сворачиваем с дороги в поле. Саныч идет впереди. Он покашливает в кулак и время от времени сшибает клюкой сухие стебли борщевика. Я знаю, что ему не нравится, когда Володя рассказывает о своих любовных похождениях.

Вдруг Саныч останавливается и, тыча клюкой в темноту, говорит:

— Вон, смотрите, человек!

Идем выяснять, кто это. Оказалось — неподалеку из земли торчит погнутый кусок листового железа.

Саныч вынимает из кармана фонарь, и мы видим на ржавчине внизу едва различимую от давности надпись черной краской: «ДМБ-83».

— Вот это да! — восхищается Володя. — Сильно. До мурашек пробирает. Всегда удивляюсь, глядя на такие знаки.

— Ничего удивительного, — говорит Саныч. — Обычное дело. А мурашки у тебя от холода… Я вот тоже, хоть и глава скита, а обманулся: принял металлолом за человека, хотя много раз уже видел этот железный лист.

Володя нагнулся, трогает надпись. В луче света — его длинная растрепанная борода.

— Бережем батарейку, — сказал Саныч и выключил фонарь.

Возвращаемся на дорогу, преодолеваем небольшой подъем. Отсюда, с горки, видны огни поселка городского типа. Они мерцают вдалеке, мне видится в них очертание огненной козы, и я не хочу к этим огням. Но на днях моя очередь идти туда, продавать на федеральной трассе лукошки из ивняка, разделочные доски, четки, деревянных медведей на подставке, бьющих молотками по наковальне, и другие наши поделки.

Пару месяцев назад Тоша ненадолго вышел из депрессии и вы́резал из липовой болванки маленькую куклу с одновременно злыми и блаженными чертами лица. Он назвал ее «Морально подавленный Митрофанушка» и сказал, что таких кукол можно продавать. С помощью резцов по дереву мы наклонировали пробную партию МП-Митрофанушек, и они неожиданно хорошо пошли, особенно активно их почему-то разбирают дальнобойщики. Саныч тогда хвалил Тошу за смекалку.

Володя тоже смотрит вдаль, задумался, хлюпает носом, кутаясь в свой новый балахон.

Ветер шуршит никлой от ночных заморозков травой. Саныч, чтобы мы не забывали о своих душевных пустынях, поучает Владимира:

— Кеды у тебя совсем изорвались, который год не снимая носишь. Чтобы теплее было, надевай на них галоши… Праведник, тоже мне. Зачем Олежу искушаешь? Накладываю на тебя маленькую епитимью: читай каждый день десять раз молитву иеросхимонаха Парфения Киевского. Там есть такие удивительные слова: «Господи, молю Тебя о всех тех, которых я, грешный, опечалил, обидел или соблазнил…» Пойдемте, братья.

На обратном пути Володя опять рассказывает, но уже не про баб, а о том, как работал когда-то в Новосибирске на снегоуборочной машине.

— Расскажи-ка нам лучше еще раз, как ты в рядах ярославских бегунов-безденежников конфликтовал с вологодскими хлыстами, — говорит Саныч Володе.

— С их человеком я встретился в гостиничном номере, — послушно меняет тему Володя. — Полковник госбезопасности хотел, чтобы я подписал соглашение, а я сказал ему: «Бегуны-безденежники никогда не откажутся от нательных хоругвей, потому что презирают и хлыстов, и вашу власть». Да, вот так я сказал, и никто еще мое мнение до сих пор не оспорил.

— Ладно, не назначай себя, Владимир, последней инстанцией, — осаживает его Саныч, — а то вновь перегоришь духом, и на Иларионов день придется тебе воздержаться от икры минтая и разных тефтелей.

Володя умолкает. Он жил со старообрядцами и много знает о них, в частности — о противостоянии бегунов-безденежников и хлыстов, которое случилось в 88-м году.

Возле источника останавливаемся. Надо расходиться по избам.

— С утра будем в бане на пару́ гнуть декоративные коромысла, — говорит Саныч. — Собираемся у Владимира без четверти семь. Олежа, если Тоша не захочет выходить на работу и будет как обычно выпендриваться, побей его, что ли…

На прощание он пожимает мне руку, а Володю легонько стукает клюкой по голове.

Володя оправдывается:

— Простите меня, Саныч, за все. И за мешки… Их ведь еще много осталось…

— Бог простит, — отвечает Саныч.

Я иду к своему дому и думаю о козе из сна, о том, что еще, кроме шаблонного зла, может означать этот рогатый образ.

В комнате темно. Я нащупываю справа на стене маленький рубильник. Свет включился, вновь дали электричество. Тоша по-прежнему сидит на своей кровати, что-то шепчет, вздыхает. Мне становится его жалко.

Я сажусь рядом и говорю:

— Брат мой, хватит страдать. Что ты, родной, а?.. Знаешь, Володя меня сегодня опять искушал. И не зря, наверно… А еще он сшил себе подрясник из мешковины…

Наконец Тоша слегка улыбается чему-то, и я решаю, что мы с ним должны сейчас выйти на середину деревни и во имя любви постучать ломом по обрезку рельсы, много лет назад подвешенному там жителями Горушино к ветви березы. Когда-то он заменял колокол во время чрезвычайных происшествий и обычных собраний.

Я беру лом, и мы идем к березе. Тоша стучит ломом по обрезку рельса и смеется. Вибрирующий чугунный звон разливается в холодном воздухе.

Тоша стучит и не может настучаться, а я думаю о поселке городского типа: о том, что без козы, заключенной в его огнях, не будет вообще никаких ориентиров там, где должен находиться поселок.

На маленьких электронных часах кассового аппарата изумрудные точки сложились в цифры 01:03. Леша работает в ночную смену, сидит за прилавком круглосуточного книжного магазина в подвале старого дома возле метро «Лубянка», продает книги, а вместе с ними — открытки, значки, музыкальные диски и другие подобные вещицы. Он смотрит сквозь очки на время и хочет, чтобы скорее пришла его сменщица Катя, он не спал почти сутки, он молод и днем долго катался с друзьями на роликах по ВДНХ, апрель, сухо, и он не отдыхал бы совсем, постоянно бодрствовал, но так нельзя.

Когда появится Катя, Леша сможет пойти спать в подсобку.

Сегодня люди заходили в магазин по большей части просто полистать книги, узнать о наличии какого-нибудь издания, поговорить с Лешей: кто-то от скуки и одиночества, кто-то в пьяном благодушии. В смежном с магазином помещении — кафе, оттуда доносится музыка в стиле хаус.

Леша давно работает тут, обычно ему нравится общение с публикой, он прочел почти все, что есть на полках магазина, знает, где что лежит, и рад помочь покупателям, особенно женщинам, но в эту смену люди раздражают его: разговаривают слишком много, покупают слишком мало, а от выручки зависит его зарплата. За вечер и начало ночи продано только пять книжек, журнал, кролик из папье-маше и майка с надписью «читаю книги».

По левую руку от Леши — клавиатура компьютера и монитор, на нем открыто окно товароучетной программы. Леша свернул это окно и хочет проверить свой почтовый ящик, но не успевает: у прилавка внезапно появляется посетитель.

Леше интересно, почему человек так тихо приблизился к нему в пустом магазине, словно он обут в тапочки на мягкой подошве. Леша чуть приподнимается со стула, взглянув на ноги посетителя: тапочек нет, он в желтых кожаных ботинках и джинсовом костюме, лет сорока, толст, с черной бородкой и азиатскими, широко разнесенными глазами.

— Ну что, ба-ба-баловень судьбы, — с улыбкой обращается он к Леше, сильно заикаясь. — Есть что-нибудь современное па-пачитать?

Лешу оскорбляет такое обращение: при чем тут «баловень судьбы»? Покупатель нахамил, однако грубить ему в ответ — это неправильно, ситуация некритична, надо оставаться спокойным, и Леша отвечает:

— Что именно интересует? Русская литература?

— Ага, — кивает заика, — са-са-савременная.

Леша, тоже обращаясь к нему на «ты», объясняет, какие из новых книг интересны, не без злорадства думая, что у заики, наверно, при такой внешности проблемы с личной жизнью, от которых он пытается отвлечься с помощью хамского поведения.

Заика подходит к стеллажу и торопливо, одну за другой, просматривает книги. Леша, повернувшись к монитору, проверяет почту.

В магазин заходит девушка лет семнадцати, одетая в длинную зеленую кофту и яркие полосатые чулки. Она останавливается возле небольшой полки с прозой-минус-двести-семьдесят-три-градуса, так Леша называет эту полку, — там панкуха и революционная романтика, там вдоволь протеста, садизма и наркоты.

Дописав в теле письма краткий ответ приятелю из Новосибирска, Леша разглядывает девушку, держа правую руку на компьютерной мыши и поглаживая указательным пальцем левую кнопку на ней с таким усилием, чтобы кнопка нажималась на долю миллиметра, но не щелкнула. Девушка кажется Леше привлекательной.

— Ага, на свежатинку па-па-патянуло? — говорит заика, тоже глядя на нее. — А мне такие телки не нравятся. Не люблю этих ма-ма-манерных молодых телок.

— Почему? — спрашивает Леша.

— Это же система, ячейка ку-культуры, — отвечает заика. — Милый голос, бе-бе-бездушный оптимизм. Хочется вот так взять их и придушить, этих ма-малолетних драных коз.

Девушка, поняв, что говорят о ней, уходит.

— Унылые произведения, — продолжает заика, — ни уму, ни сердцу. Романы ва-васнавном. А все просто, вот тебе, ба-ба-баловень судьбы, рецепт востребованного сейчас романа: пе-первое — проекция экспрессии, второе — контроль над ре-ре-рефлексией, а третье — поклонение объему… Словесность на-надо спасать.

Леша успокаивает себя, думая, что это всего лишь неизбежная часть работы — терпеть темных личностей, и, по-прежнему не подавая виду, что раздражен, спрашивает:

— А как ты хочешь спасти словесность? Ввести цензуру?

— Нет, ба-ба-баловень судьбы, — заика нахмурился. — Не цензуру, а редактуру. Большую. Ты же ничего не имеешь про-против редакторов?

— Ничего, — отвечает Леша, — но не надо искажать значение слова «редактор», это неправильно.

— Тогда что правильно? — не унимается заика. — Правильно, ка-кагда объем повсюду и губит смысл? — Он наугад берет со стеллажа толстую книгу в черной суперобложке и трясет ею. — Вот па-па-пасматри! Теперь каждая сволочь на-на-наравит роман написать!.. В будущем критики назовут бо́льшую часть са-са-савременных писателей «жертвами объема». Понял, ба-баловень судьбы?

Заика ставит книгу обратно, затем, опершись о прилавок и приблизив к Леше румяное курносое лицо, заговорщицки произносит:

— Бороться на-на-надо с объемом.

Леша не может дальше разговаривать с ним, нет сил, и решает, что, если заика еще раз назовет его «баловнем судьбы», то будет послан на хуй, а полезет драться — охранники помогут: попинают заику и выкинут на улицу… Скорее бы пришла сменщица… Леша вдруг вспоминает, что жить в Калуге, где обитает последнее время, невозможно, это страшная дыра, хорошо бы переехать в Москву, поселиться у какой-нибудь девушки. И надо, надо наконец найти такую работу, чтобы платили не как здесь, а хотя бы раз в семь больше, давно пора научиться жить, не залезая в долги…

Догадываясь по выражению лица Леши, что вот-вот будет послан, заика уходит, сказав напоследок:

— Се-сегодня, кстати, день рождения русского интернета. Се-седьмое апреля. Четырнадцать лет. Па-паздравляю.

Леша остается один. Он берет свежую брошюру стихотворений модного московского поэта и пытается читать верлибры, но утомленное сознание не принимает продвинутый обрывочный слог. Леше еще сильнее хочется спать. Он размышляет о том, почему до сих пор нет сменщицы Кати, о том, к какой борьбе призывал заика, зачем, ведь все тексты — и плохие, и отличные — составляют один большой текст, одно вещество, одну данность.

Наконец приходит Катя, и Леша рад этому. Катя приносит из бара две чашки, заварку и кипяток, и они пьют чай, сидя за столом между книжными стеллажами. Покупателей нет.

Катя просматривает литературный еженедельник. Леша переводит взгляд с ее лица на цветную полосу еженедельника, которую, сидя напротив, видит перевернутой, там фото недавно упавшего от ветхости памятника поэтессе Берггольц в Петербурге. Потом Леша смотрит на вход: возле туалета стоит охранник в сером костюме, прислонившись спиной к стене, и курит, выдыхая дым в сторону лестницы наверх.

Леше не нравятся местные охранники. Большинство из них — бывшие милиционеры, тупы и нетактичны. Но он умеет мирно и весело общаться с ними, и охранники приветливы с Лешей, у них можно стрельнуть сигарету, с их помощью можно пресечь кражу книги или унять зашедшего в магазин хулигана, пьяного.

После чаепития Леша идет в подсобку спать. Там он среди упаковок с книгами расстилает на полу свою походную пенку и ложится на нее. Подушка — полиэтиленовый пакет, набитый плюшевыми медвежатами-брелками по сто двадцать рублей штука. Проход в подсобку занавешен пледом.

Засыпая, Леша вновь вспоминает о навязчивом заике, о его словах, и каждое из этих слов соответствует ценнику со штрих-кодом; Леша видит белое пятно на алой поверхности, и это — экспрессия, еще одно пятно рядом — рефлексия на экспрессию. Пятна стремительно набухают и превращаются в тотальный объем, с которым Леше, во сне утратившему рассудочную хватку, вдруг хочется бороться, бороться, хочется что-то доказать неким авторам и выполнить свою миссию вдумчивого книжного сейлера.

Подмосковный пионерлагерь «Красная сосна», лето, ясное утро. Горнист проснулся, как всегда, первым. Застелил кровать, оделся, взял горн. Трубить следовало на площадке посередине лагеря, откуда побудка была хорошо слышна во всех корпусах.

Он подошел к площадке, думая: «Сейчас коллектив проснется, и я опять увижу Верку из четвертого отряда. Все, пора ей признаться в любви. Сегодня же… Нельзя дальше страдать». В июльской смене Верку признали самой красивой девчонкой. Зеленоглазая, бойкая, она многим нравилась.

Горнист поправил галстук и затрубил. Умолкли птицы в ближайшей роще, а небо застило быстро наплывшими с запада тучами. Горнист удивился этому, но побудку доиграл.

Пионеры на зарядку не выбегали, а здания лагеря стали вдруг ветшать: трескались стены, со звоном сыпались стекла. Облез и накренился гипсовый вождь возле столовой, все заросло крапивой и лопухами.

Горн в руках горниста потускнел, будто его не трогали много лет.

Горнист подбежал к двери корпуса четвертого отряда… а там внутри пол местами прогнил, валяются ржавые кровати, тряпье; перегородки в уборной порушены, унитазы разбиты — торчат розовые керамические остовы.

— Есть тут кто? — проговорил горнист, силясь не заплакать. — Вер, Ве-ерка…

Только сквозняк шелестит на полу желтыми страницами рваной политиздатовской книги.

Еще надеясь дозваться кого-нибудь, он крикнул:

— Ребята! Эй, ребята!

Тишина.

Горнист сел на пол, прислонясь к шершавой стене, положил горн рядом и заплакал, но, подумав, что Верка удивится, если узнает о такой его нетвердости (ведь должен быть смелым пионером, а раскис), немного успокоился и понял: надо выбираться из развалин.

С дороги оглянулся на голубые ворота «Красной сосны», утер нос и пошел.

Он помнил, как детей везли в лагерь: автобус свернул с шоссе, потом был поселок, потом лес расступился, и мелькнул кирпичный указатель — совхоз «Восход», а над названием совхоза расходились алые лучи из крашеной арматуры.

Решил идти, пока не встретятся люди, а там спросить, как попасть домой.

Долго шагал по асфальтированной дороге через лес.

Захотел пить. Нашел на обочине прозрачную лужу с темной листвой на дне, встал перед ней на четвереньки и приблизил лицо к воде. Увидев свое отражение, он понял, что повзрослел: лицо огрубело, появилась щетина. К тому же почувствовал, что одежда — шорты и футболка — стали малы. Когда, напившись, поднимался на ноги, шорты немного треснули по шву.

Горнист снял тесные теперь сандалии, стянул гольфы и положил все это возле лужи.

«Расту, — подумал он. — А что толку? Даже до совхоза еще не добрался».

Мыслить горнист начал тоже по-взрослому. Он ощутил, как стремительно умнеет, как сама собой — без усилий — голова его наполняется знаниями. Осмотрелся внимательно, стоя у лужи: что еще неведомо? Сосчитал одинаковые молодые елки на поляне напротив. Получилось восемнадцать штук. Запомнил также расположение елок, их высоту и форму поляны.

Пошел дальше.

У поворота, за которым пустынная дорога снова тянулась до горизонта, в кустах слева послышался треск ветвей.

Горнисту стало страшно. Вдруг — это бандиты? Ведь могут ограбить. В кармане шорт лежат десять рублей одной купюрой, которую родители на всякий случай дали ему, отправляя в лагерь.

Но из кустов на дорогу выбрался мирного вида долговязый парень с каким-то ящиком на ремне через плечо. Он подошел, протянул руку:

— Привет, товарищ, вот и встретились! А чего ты босой?

— Так из сандалий вырос, — сказал горнист и вспомнил, что это Леха, тот самый Леха, вместе в отряде были, дружили. Втайне от вожатых бегали вечерами на реку купаться, покуривали и оба еще в Верку влюбились.

— Леха, а я не узнал сразу! Вон ты какой вымахал, выше меня на голову, — обрадованно сказал горнист. — Сколько лет…

— Прошло, — согласился Леха, настороженно озираясь. — Вот, заплутал я маленько. На болото сунулся, а там торфяные дела, все поделено… Крутился тут, в осиннике, потом… Да ладно, чего там. Пора мне браться за ум, выходить на прямую дорогу… Ты-то здесь какими судьбами?

— Побудку неудачно оттрубил.

— Надо же, — удивился Леха. — А зачем тебе горн теперь?

— Выкинуть жалко, — сказал горнист. — Как там наша Верка, не знаешь?

— В агентстве веб-конференций работает, зарубежным онанистам ласковые слова говорит, — ответил Леха.

Горнист промолчал. И дальше они пошли вместе.

Вскоре лес поредел, и начались поля, на которых в траве повсюду виднелись пни.

— Вон, глянь, — сказал Леха. — Лес тут был основательный, со всеми благами.

— А деревья где? — удивился горнист.

— Не устояли, когда закончилось государственное финансирование. Одно время помогал зарубежный гуманитарный фонд, потом в центровом бору кое-кто гайки начал закручивать, и помощь из-за границы прекратилась. Некоторое время лес рос просто по привычке и дичал. Темные личности в нем появились, мутили шальной бизнес: в одном только сосняке у оврага восемь банков было открыто, принимали деньги под полторы тысячи процентов годовых. Многих деятелей завалили тогда у этого оврага… В общем, пришлось в итоге лес попилить и по большей части сдать в аренду… А сейчас давай-ка остановимся, сигнал передадим.

— Это как?

— Очень просто. — Леха поставил на дорогу свой ящик, оказавшийся военной рацией. — Мы люди ответственные, поэтому должны регулярно посылать сообщения Будущему Контролеру, то есть Оплоту трудящихся.

— А зачем посылать сообщения Будущему Контролеру сейчас, если он Будущий? — не понял горнист.

— Чтобы мировоззренческие установки не столкнулись, — пояснил Леха. — Все следует обстоятельно докладывать, иначе потом такие предпосылки обнаружатся, что хрен разрулишь проблему. А в прошлое вообще лучше не лезть: никаких халявных дивидендов не хватит, чтобы, как говорится, степень родства установить. Ясно?

Горнист кивнул, хотя не все было ясно, и подумал о своих родителях: как они там?

— Свойства памяти, — продолжал Леха, — это лишь для нас закон, а для Оплота они — фуфло, условность. Но ему тоже порой несладко, потому что, например, те кошмарные сны, которые для нас в прошлом, для него — постоянная данность. Значит, Оплот в наших осознанных докладах кровно заинтересован, он с их помощью рассеивает злую скуку.

Леха включил рацию, покрутил ручку настройки и вдруг заорал в микрофон так, что горнист вздрогнул:

— Оплот, меня слышно?! Нормально?! Горниста встретил! Да, с горном! Идет! Да, босиком! Ботинки бы ему выдать… Как кончились?! Да нельзя же так! Надеемся только на вас!

Горнисту стало неловко, не хотелось своей босотой озабочивать Оплота, он жестом показал: и без ботинок, дескать, обойдусь.

Леха не обратил на это внимания и продолжал надрываться:

— Да!.. Да нельзя без обуви! Будет?! Когда? Мертвец?! Отлично! Нет, погоди, тут лес окончательно вырубили… Ага, весь!..

После сеанса связи Леха радостно сообщил:

— Будет обувь! С мертвеца снимем. Ну что ты глядишь? Оплот сказал, покойник там, дальше, будет лежать. Зачем ему сапоги? А тебе и штаны нужны, и что-нибудь вроде пиджака… Оденешься. Крепись, друг.

— Может, не надо с мертвеца сапоги снимать? — засомневался горнист. — У меня деньги есть, купить можем. Вот, смотри, десять рублей.

— Разве это деньги? — хмыкнул Леха. — Поздно на такие отовариваться. Сменили их, понял? Брось свою десятку, не пригодится.

Горнист смял купюру и кинул в траву. Опять вспомнил родителей.

— Знаешь, Леха, я домой хочу… Мама с папой, наверно, волнуются, — сказал он.

— Нет у тебя никакой родни, — глухо отозвался Леха. — Дома у тебя тоже нет. Мы с тобой пойдем дальше, сообщения будем Оплоту отсылать, а там, глядишь, жизнь наладится.

Горнист помрачнел. «Как так — совсем один? А родители? Умерли, что ли? — думал он. — Впрочем, понятно: одни родятся, другие не родятся… А я уже взрослый… Все равно что-то не так… Может, знаний у меня мало?»

— Леха, а я умный? — спросил он. — Только скажи прямо, не крути.

— Все умные, каждый на свой лад, — ответил Леха. — Ты играть умеешь. Давай, сыграй обеденный перерыв, пора.

Горнист протрубил в горн, и Леха достал из-за пазухи пакет с глазированными сырками.

Перекусили. Пошли дальше. Горнист считал кучевые облака и пни в поле, а Леха рассказывал ему, как бродил по пересеченной местности, как женился рано и неудачно, как учился на философском факультете, но не окончил. Рассказал также о выборах Оплота трудящихся. Как трудящиеся люди изнемогли, превозмогли и выдвинули Оплота в Контролеры. Оказалось, Леха и Оплот близко познакомились еще до разгона парламента, заседавшего в Белом бору, когда на какой-то отдаленной просеке они с группой товарищей пытались учредить совместное русско-японское предприятие по освоению новых месторождений клюквы и грибов.

«С Лехой не пропадешь, — думал горнист. — Ну а если пропадешь, то не сразу».

— Друг, а когда мы до совхоза «Восход» дойдем? Пора бы уже, — сказал он.

— Совхоз этот нам больше не светит, — ответил Леха.

В поле показались несколько изб. Подошли к ним. Окна заколочены. Возле одной избы паслась на привязи серая коза. Она перестала жевать траву и уставилась на горниста с Лехой.

Решили зайти в эту избу, узнать, есть ли хозяева, чтобы доложить Оплоту.

Горнист поднялся на крыльцо, постучал.

Никто не ответил. Открыв незапертую дверь, он испугался: в сенях — ногами к порогу — лежал труп мужчины в мундире немецкого офицера времен Отечественной войны.

— Леха, тут мертвец! — крикнул горнист.

Вошел Леха, осмотрел тело. Желто-серое лицо мертвеца выражало отвращение и усталость. Из нагрудного кармана кителя у него торчал листок бумаги, мелко исписанный синими чернилами. Леха взял записку и прочел вслух: «Ты погиб, потому что всю жизнь метался между двух лесов, между Шервудским и Булонским. Змея выползла из-под можжевелового куста и укусила тебя, когда ты польстился на трюфеля, не воспринимая всерьез легенды старой Англии. Какую музыку ты слышал при этом? Ты выронил папку с партитурой, а мы проявили твердость. Теперь восемь тысяч лет тебе суждено есть рябиновые булки в «Макдоналдсе» на погорелой поляне. Страх поможет, страх не поможет. Так говорим мы, рязанские скауты».

— Кто? — не понял горнист.

— Скауты. Это вместо пионеров, — сказал Леха. — Видишь, угробили человека, метафизической арматурой избили, даже следов не осталось. А все почему? Потому что у него свободный культурный миф в жизнь прорвался. А жизнь между двух лесов — это что? Это не просто сбор когнитивных трюфелей, а навязчивая идея, метания, творческий поиск, ритуальные переодевания, большие деньги в конце концов. И вот когда после очередного маскарада занесло его не в ту избу, свернули ему скауты императив… надо доложить Оплоту…

Леха продолжал рассказывать про жуткую боль, которую испытывает человек, когда ему сворачивают императив, а горнист стащил с покойника сапоги и надел их сам. Китель его тоже надел, поверх футболки. Оставалось только треснувшие шорты сменить на штаны, но снять с покойника брюки он не решился.

Изба была пуста. Только в углу комнаты стояла старая швейная машина «Зингер» с педальным приводом, а на полу в сенях, рядом с телом, валялась пустая соломенная корзина. Леха предположил, что в ней были трюфеля, принесенные человеком в мундире, и что скауты забрали их с собой.

— Пойдем, горнист, — сказал он, — у нас впереди много всего, нечего тут с мертвецом сидеть.

Отошли от избы метров на двадцать.

— Э-эй, э-эй, — позвал кто-то сзади.

Оглянулись.

Коза блеет.

Леха вернулся, отвязал козу и угостил ее зеленым яблоком (много чего у него было припасено).

Они шли дальше и старели. Вокруг становилось оживленнее. На пути встречались кооперативные ларьки, деревни и поселки с живыми трудящимися. Дорога пересекалась другими дорогами.

Горнист старался считать и запоминать все, что видел, на всякий случай, для отчета перед Оплотом, а Леха сказал, что так подробно докладывать не нужно.

Люди смотрели на путников с удивлением: вон, мол, ничего себе — фашист идет (горниста в кителе принимали за фашиста), откуда взялся?

Дошли до большого города. Вокруг — высотные дома, множество граждан и автомобилей неизвестных марок.

Сели передохнуть на тротуаре возле какого-то ресторана. Появился охранник, прогнал.

Притащились в парк. Искали там в урнах и вокруг скамеек пустые бутылки. Леха сказал, что их можно сдать, чтобы купить еды и водки.

Когда набрали две сумки бутылок, в парке появились местные оборванцы. «Валите отсюда, — сказали они, — это наш сектор, нечего зариться на чужую стеклотару». Хотели отнять сумки, но Леха отпугнул их, пригрозив, что доложит о бесчинстве Оплоту.

Пришли к приемному пункту сдать бутылки, но опоздали: пункт уже закрылся до завтра. Леха подумал и предложил пойти стрелять деньги у ближайшего метро. С рацией, горном и брякающими сумками долго брели по проспекту к метро. В подземном переходе, у стеклянных дверей на станцию, приставали к гражданам, клянчили мелочь.

Протягивая к людям грязную ладонь, горнист постарел еще, оброс седоватой бородой. Леха тоже оброс.

Набрав немного денег, они сходили в магазин, купили черного хлеба, пакетик майонеза и водки.

Передали сообщение Оплоту о том, что видели. Оплот остался доволен.

Спать полезли в подвал девятиэтажного дома. Леха подзарядил там от сети аккумулятор рации.

Горнист сыграл отбой.

Ночью в подвале свиристели сверчки.

Утром сдали бутылки и постарели сразу лет на десять, ослабли.

Потекли дни, похожие друг на друга. К зиме горнист с Лехой удачно подобрали себе на свалке теплую одежду: пару штанов на вате, пальто и бараний тулуп.

Они всё бомжевали, но исправно выходили на связь с Оплотом, докладывали, как идут дела, пока однажды Оплот не пропал. Леха долго звал его, но без толку.

Горнист сыграл отбой, и Леха выбросил свою военную рацию.

Однажды весной они, напившись дешевого портвейна, сидели в парке под жасминовым кустом. Мимо шли малолетние гопники. Народу вокруг не было, и гопники принялись их избивать. Пинали ногами, отняли у горниста горн.

— Наверно, на помойке, козел, нашел, — сказал один гопник.

— В цветмет сдадим, — отозвался другой.

Гопники исчезли, забрав горн.

Горнист поднялся, утер нос, сплюнул выбитые зубы, помог встать Лехе, и они пошли туда, куда уходят все советские люди.

На север Ярославской области Семен уехал в начале ноября. Он высчитал, что эта станция глушения находится между деревней Рюмино и заброшенной одноколейной железной дорогой.

После нескольких лет исканий в других местах Семен надеялся именно там сделать то, что еще не удавалось ни одному честному отечественному рэперу.

«Мощности подавления и вещания станции хватит на европейскую часть России и половину Сибири, главное, чтобы аккумуляторы не разрядились с тех пор, когда последний раз пользовались аппаратурой…» — объяснял он товарищам на тусовках, но ехать в ярославские дебри никто не хотел.

Семен отправился один.

Станция глушения, понятное дело, не могла быть построена у всех на виду, поэтому Семен лазил по оврагам и продирался через ельники, тревожась: вдруг ее уже давно обнаружили местные? Мужики поломали приборы, растащили, что смогли, по дворам, а бабы и девки теперь время от времени водят вокруг былого величия глумливые хороводы, поют свои песни.

Семен представлял, как рюминцы мародерствуют, и злился на них. Вспоминал, что злиться — грех, и злился уже на себя. Оттого еще больше нервничал и тосковал, когда не станцией оказывалось что-нибудь обнадеживающе показавшееся впереди, например — сплетение деревьев у края поляны, в сумерках похожее на большой ретранслятор.

К вечеру Семен выбирал место, ставил палатку и разводил костер. На привалах, если грустилось, он включал карманный радиоприемник, ловил на средних волнах программу новостей, и даже от тревожных, злых сообщений легчало. Семен ощущал некое единство — ведь частью этого, пусть ущербного, без обратной связи, эфира мог оказаться человек, вместе с которым несказанно счастливее было бы искать станцию.

Потеплело. Несколько суток — не ниже ноля. В перемене погоды (хорошо, не холодно) Семен усмотрел связь с сохранением станции: значит — цела, не превратили ее ни в силосный пункт, ни в овощехранилище, оборудование законсервировано, системы целы; на двери, конечно, надежный замок… Семен взял с собой электролобзик по металлу и титановую монтировку.

Через неделю кружения по чащобам кончилась еда. Пришлось сходить в Рюмино, в магазин.

Однажды рано утром Семен, влекомый странным чувством ритма, вылез из палатки и, глядя в серое рассветное небо, на всякий случай молитвенно произнес:

— Йоу.

— Йоу, — ответил недовольный хриплый голос откуда-то из глубины леса. — Что, ни папки у тебя не имеется, ни мамки?

— Сирота я, дядя, с младенчества. Но это даже хорошо, нет ни к кому привязанности. Ни родственников, ни похорон. — Семен не удивился голосу, но почему-то чувствовал вину перед ним.

— Ты, Семен, смотрю, не лыком шит. — Голос подобрел.

— Мне, вообще, надо только станцию глушения найти, и всё. Я ведь от жизни ничего особенного не требую. Я же не хам, я верующий.

— Похвально. Чего глушить-то собирался с помощью станции? «Голос Америки» или радио «Радонеж»?

— У меня, дядя, исключительно музыкальный интерес. Всех, кто на русском языке под фонограмму поет о любви, я хочу за Можай загнать и подвести под монастырь.

— А когда последний раз был на причастии?

— Уж года два прошло, — признался Семен, смутившись.

— А сколько девок за это время попортил?

— Около восьми, точно не помню.

— Изыди из леса, блудодей! — приказал голос опять сердито и несколько истерично.

Семен понуро кивнул и стал разбирать палатку.

Северо-восточная окраина Москвы, институт-интернат для паралитиков. Лесополоса отделяет его от спального района и завода резиновых изделий «Красный богатырь», за мрачность старых построек прозванного местными «Бухенвальдом». Середина октября. Из окон интерната видны бурые заводские трубы над пожелтевшими верхушками деревьев.

Колясочник Митя поужинал — дали гречневую кашу с кусочком курицы, хлеб и компот — и сидел в столовой у широкого, от потолка до пола, окна, откуда была хорошо видна подъездная дорога.

Митя ждал гостя, вспоминая, как прошлым вечером самостоятельно, на своем инвалидном кресле, ездил в магазин. От интерната — по тропинке через лесополосу, потом — до жилого массива — по обочине шоссе…

У гастронома рядом с метро, припоминая, что надо купить, Митя остановился и достал из-за пазухи деньги, которые дали товарищи-колясочники. «Миша заказал тушенки, три банки. Надо проверить, чтобы была без сои, — соображал он. — Женя заказал пачку презервативов… Роме нужен чай. Опять будет чифирить. Потом на сердце жалуется». И, задумавшись, Митя уронил сторублевку.

Купюру поднял и протянул ему усатый мужчина лет тридцати, почему-то очень легко одетый, несмотря на прохладную погоду: обтягивающие джинсовые шорты, кеды и зеленая, похожая на военную, рубашка.

Митя подумал, что этот мужчина с русыми усами скобкой — похож на инженера-семидесятника: мечтательный взгляд, открытое всем ветрам лицо, какое можно найти в фильмах того времени и на фотографиях из журналов «Наука и религия».

Летом в интернате был ремонт, и рабочие, расчищая подвал, вынесли оттуда кучу старой макулатуры, чтобы сжечь на пустыре. Митя успел тогда спасти пыльную подшивку «Науки и религии», долго и с интересом читал, и временами ему казалось, что прошлое — это один огромный научно-исследовательский институт с бардовскими кострами по вечерам.

— Спасибо, — сказал Митя и спрятал купюру в карман вместе с остальными деньгами.

— Да, друг, не повезло тебе со здоровьем. Что, в аварию попал? — спросил мужчина.

— Нет, врожденное.

— Так ведь операцию надо сделать. Сейчас врачи всё могут. — Незнакомец достал сигареты, закурил. — Починят тебе ноги, будешь бегать. Не бойся, пусть лечат.

— Тут не в ногах дело, — сказал Митя, не понимая, зачем мужик пристал к нему, — в голове проблема. В мозгу что-то не работает. Голову придется резать. А неохота.

Мужчина посмотрел участливо и протянул руку:

— Я Красный Богатырь.

— Дмитрий. — Митя пожал его теплую, сильную ладонь. — А Богатырь — это что, кличка?

— Нет, призвание.

— Какой же ты богатырь? — Митя рассмеялся.

— Красный, — серьезно ответил мужик.

— Что-то хиловат.

— Зато не мерзну.

Митя посмотрел на голые ноги Богатыря, подумал, что незачем больше с ним разговаривать, развернулся и поехал к дверям магазина.

— Дим, подожди, — попросил Богатырь.

— Чего? — Митя остановился.

— Понимаешь, одиноко мне сегодня. Поговори со мной, а?

Красного Богатыря с утра побил ревнивый сожитель, парикмахер Гена. Не так больно, как обидно, и Богатырь решил, что больше к нему не вернется. Но дома — тоже плохо, там допекает мать, дескать, одумайся, дегенерат, живи по-человечески, работай, а не шляйся. И поэтому Богатырь, надеясь познакомиться с кем-нибудь, до вечера околачивался у метро.

— О чем говорить-то будем? — Мите вдруг жаль стало Богатыря.

— О чем хочешь, — обрадовался тот. — Давай заодно прогуляемся, пива попьем?

— Хорошо, — согласился Митя, подумав, что в интернат можно вернуться и позже.

В гастрономе Богатырь купил Мите и себе по банке пива, и они направились к скамейке на бульваре.

— Как, друг, у тебя с любовью? — спросил Богатырь, по пути открывая свою банку.

— Издеваешься? — ответил Митя. — Я же инвалид.

— Это ерунда.

— Так ведь я страшный.

— Нет, — уверенно сказал Богатырь, — ты симпатичный. Преодолей комплексы, будь активнее, и все получится. И надо уметь правильно раскрепощаться.

Богатырь присел на скамейку. Митя остановился рядом. Он начал рассказывать Богатырю о своем интернате, о друзьях, о том, как в прошлом году несчастливо полюбил ходячую девушку-первокурсницу. Красный Богатырь внимательно слушал, вздыхал и советовал забыть любовную неудачу.

Мимо них по бульвару прошла полная девушка в белом плаще.

— Шлюха, — тихо сказал Красный Богатырь, глядя ей вслед. — На шоссе обычно пасется, у супермаркета… Мужчинам, конечно, в этом отношении легче.

Мите отчего-то стало не по себе.

— А шлюхой она стала потому, наверно, что очень толстая, — продолжал Богатырь. — В детстве мальчики внимания не обращали. Известное дело. А ты не грусти, друг, ты же не толстый. Может, купим еще пива? Как у тебя со средствами?

— Есть немного. — Митя, чтобы не показаться жадным, вынул из внутреннего кармана куртки все деньги.

Красный Богатырь заметно повеселел и предложил:

— Тогда давай пойдем в клуб.

— В какой?

— Увидишь. Тут недалеко. Тебе понравится. — И он взялся сзади за ручки Митиной коляски.

Возле бульварного памятника рабочим завода, погибшим на фронте, Богатырь свернул налево в безлюдный проулок и повез Митю вдоль длинного бетонного забора, за которым темнела стройка. С другой стороны проулка были гаражи, а за ними — глухая промзона. Митя забеспокоился.

Когда гаражи кончились, они опять свернули, пересекли пустырь, и впереди за деревьями показались неоновые огни. Подъехав ближе, Митя увидел, что это большой ангар, красочно подсвеченный снаружи, у входа в который стоит охранник и припарковано несколько автомобилей.

— Послушай, там все люди, должно быть, нормальные, красивые, — сказал Митя Богатырю. — Будут на меня пялиться и думать, что вот, мол, урод озабоченный, чего хочет? Может, не пойдем туда? Может, просто погуляем еще?

— Расслабься, — ответил Красный Богатырь, а затем на Митины деньги купил у охранника два билета.

Внутри было людно. Громкая ритмичная музыка и полумрак. Многие танцевали. Богатырь, здороваясь со знакомыми, подкатил Митю к стойке. Мите было страшно, но никто над ним не смеялся.

Богатырь сел рядом с ним на высокий стул у стойки, купил два коктейля — деньги ему дал Митя — и, глядя на отдыхающих, сказал не без гордости:

— Я их всех знаю. Тут заводских много. Вон, видишь, танцует мужик в синей рубашке? Это мастер полиуретанового формования. А вон тот парень у бильярдного стола — Мишка, охранник. Дежурит на проходной «Бухенвальда», сутки через двое. Заводские, конечно, плебеи, но я их люблю, за простоту и работоспособность. На, держи, — и Богатырь подал Мите высокий стакан с розоватой жидкостью, пахнущей химической малиной.

После нескольких глотков этого сладкого коктейля Мите стало ощутимо веселее. «Хорошо-то как, — думал он, — ведь Богатырь — настоящий человек, здоровый, вежливый. И ничего, что с причудами, что называет себя Богатырем. Пускай, если ему так нравится. Разве что — женственный чуть-чуть. Это подозрительно. Да нет, не голубой же он. Видимо, умные люди все такие».

— Поплясать надо, — сказал Красный Богатырь, допил коктейль и подошел на танцполе к лысому парню в спортивном костюме. Парень приобнял его, что-то сказал. Богатырь засмеялся, и Митя потерял их из виду. «Маловато здесь молодежи, — подумал он. — Мужичищи, тетки потрепанные. Даже старуха вон танцует в розовом сарафане. Тоже, наверно, с «Бухенвальда».

Митя вспомнил экскурсию по «Бухенвальду», весной устроенную для инвалидов: после обеда в заводской столовой им показывали цеха, потом склад, а на прощание всем выдали по паре новых резиновых сапог.

Богатырь вскоре вернулся.

Они пили, беседовали. Выслушав еще одну короткую историю о том, как Митя несчастливо влюбился, Красный Богатырь сказал:

— Хочешь, я тебя с кем-нибудь познакомлю? Вон, например, это Андрей Васильевич. На Черкизовском мясокомбинате бухгалтером работает, очень душевный человек.

— Не надо, давай лучше еще выпьем розового коктейля и поговорим о сказочных 70-х, — ответил Митя, мечтательно глядя на Красного Богатыря, на его русые усы скобкой.

Клуб закрылся во втором часу ночи, и Богатырь дворами повез Митю обратно к метро. Пьяный и счастливый, Митя попросил его остановиться возле светлой при луне панельной пятиэтажки, напротив которой темнели невысокие деревья.

— Смотри, — сказал Митя, — ведь это яблони.

— Ну и что? — не понял Богатырь.

— Так ведь они зацветут. Представь — весной, в хорошую погоду, дом — белый, яблони тоже белые. И небо… Всё — как в 70-х. Знаешь, Богатырь, от этого… хочется портвейна и большой любви.

— Да, ты хорошо придумал, — согласился Богатырь.

— Тогда давай купим портвейна! У меня еще пятьдесят рублей осталось… Смотри, огни на трубах завода похожи на созвездие, на красную Большую Медведицу… Богатырь, родной, вези меня к ночному магазину!

Возле метро они пили дешевый портвейн. Митю совсем развезло, но он запомнил, что Красный Богатырь, прощаясь с ним у ворот интерната, пообещал завтра вечером прийти в гости и отдать долг.

Утром инвалиды ругали Митю за растрату, требовали свои деньги, а он, возбужденный с похмелья, рассказывал им, какие интересные есть неподалеку места и люди.

Митя не дождался своего нового друга. В тот день Красный Богатырь вернулся к парикмахеру Гене. Сначала Гена был ласков, а потом, выпивши, надавал Богатырю оплеух и запер его в ванной.

С наследником российского престола я встретился в Москве, в кофейне на Мясницкой улице. Был ясный майский день, мы расположились за столиком у окна. Месяц назад наследник прибыл из Франции, чтобы остаться на исторической родине, но ни в прессе, ни в теленовостях информации об этом не было. Он родился за рубежом и до сих пор посетил Россию только раз: в 1998 году присутствовал на церемонии захоронения останков царской семьи в Петропавловском соборе Санкт-Петербурга.

Я решил побеседовать с ним, чтобы включить это интервью в околополитическую статью для журнала, издаваемого Московской Городской Думой. Статью не опубликовали, однако гонорар заплатили вперед, и возвращать деньги Думе мне не пришлось.

Телефон наследника я нашел, обратившись в Московское дворянское собрание.

Накануне я много думал о предстоящей встрече, а в ночь перед ней увидел сон: будто в саду на ветви дерева, цветущего розовым цветом, сидел наследник, и верхняя половина его тела была, как у толстого бородатого мужика, а нижняя, как у птицы, покрытая зелеными и красными перьями. На ватных ногах, в почтении и страхе, я приблизился к нему и зачем-то спросил, почему перья разного окраса. Наследник ответил, что пестр оттого, что склонен к межвидовому скрещиванию. Затем я взглянул на небо. Оно было черным, хотя вокруг откуда-то равномерно источался яркий свет. И повсюду в этом саду цвели розовые деревья.

Наследник пришел вовремя. Лет тридцати, худощавый, с длинным носом, одетый в черные брюки, сандалии на босу ногу, белую рубашку и галстук с гербом Оксфордского университета. Держался он неманерно, по-русски говорил с акцентом, но почти без ошибок, произнося слова раздельно, как бы с опаской.

Диктофон наследник попросил не включать, и ниже я привожу нашу беседу по памяти, в виде безыскусного чередования фраз, не уснащенных моими ремарками. На многие вопросы наследник не ответил, и здесь их нет, поэтому диалог выглядит несколько эклектично из-за незримых пробелов.

Я заказал стакан яблочного сока, а наследник выбрал две порции блинов со сметаной и большую чашку эспрессо. Когда принесли заказ, он наклонился над тарелкой с блинами, понюхал их, улыбнулся и сказал:

— У нынешней парижской молодежи в ходу поговорка: «В каждом кафе должна быть маленькая черная дыра, в которую можно нырнуть, чтобы не платить, когда поешь и попьешь». В чем-то справедливое выражение…

Я согласился с этим и приступил к интервью:

— Как вы считаете, чего лишена интеллигенция в современной России?

— Выбора. Здесь и сейчас интеллигенту надо быть либо добрым геем, либо злым гением. Третьего не дано.

— Какой вы надеетесь видеть Россию в ближайшем будущем?

— Похожей на древнюю икону — немой и потемневшей, но неистребимо живой в глубине. Иными словами, хочу видеть ее сквозь тонированное стекло лимузина.

— Когда, по вашему мнению, политическая проституция в России перейдет на новый уровень, то есть станет почти незаметной?

— Когда коммуникации станут совершенны. То есть когда прямо в объектах вожделения появятся отверстия для кредитных карт.

— Почему вы решили жить в России? Ведь вы не планируете прийти во власть, либо еще как-то включиться в общественную деятельность.

— Может, это звучит странно, но я хочу здесь расслабиться и ощутить дрожание основ… Россия — это не тривиальный бордель, как многие думают в старой Европе. Россия — это моя бесплатная станция комфорта, ведь, живя во Франции, я всегда ощущал себя… воином в походе.

— С чем вы ассоциируете модернизацию путей Господних в современной России?

— С радикальным попом на экране телевизора.

— Как вы думаете, в России сейчас есть оппозиционеры власти?

— Да, есть. Эти люди больше всего боятся подставить свои задницы власти. Но при этом хотят, чтобы власть их изнасиловала. И мечтают нащупать точку сопротивления: пишут публицистику, выступают в телешоу. После смерти они попадут в рай, и там им будет хуже, чем в аду, потому что в раю нет ни одного насильника.

— Вы были в России более десяти лет назад. На ваш взгляд, простые трудящиеся россияне изменились с тех пор?

— Нет… Например, среди них не стало меньше холов… Или как это по-русски?.. Не холов, а лохов, оговорился, pardonnez-moi[2]… Российские простолюдины слишком индифферентны, из-за этого — столько лохов.

— И что же делать, по вашему мнению?

— Вероятно, чтобы лохи жили дружно, надо прививать им культ положительной брутальности, надо, допустим, показывать им патриотические фильмы.

— Вы верите в священную женственность России, в ее хрупкую тайну?

— Верю, верю… Есть еще румяна на лицах, не оскудела чуткими профурсетками русская земля.

— Вы недавно здесь, но уже успели побывать в нескольких отдаленных российских регионах. Каково ваше общее впечатление от России?

— Россия — это безоблачное небо, похожее на могилу, это ширь, написанная через «ы».

— Как поживает ваша мама — великая княгиня?

— Сейчас она живет в Швейцарии. Когда во время нашей последней встречи я, прощаясь, сказал ей: «Мама, держи поводья, летим к обрыву», она прослезилась и ответила: «Сын, глаза мои застлала пелена, и я не вижу крылатых коней, но слышу их ржание и верю, что Россия восстанет из пепла».

— Чего бы вы хотели сейчас не как наследник, а как рядовой житель столицы?

— Разрядки. Сейчас середина мая, а уже так жарко, воздух такой плотный, что трудно войти в раскрытую дверь.

— Чем, если не секрет, вы занимались сегодня утром?

— Баловался холодными апельсинами, чтобы взбодриться немного. Ночью долго не мог уснуть, было душно, всё грезилась кровавая литургия, мерещились оголтелые лица маргиналов, слышался грохот солдатских сапог в парадной… У меня это бывает. В такие минуты у меня, как говаривают французы, «голова в сумраке, а ноги во мгле». И вот я маялся, бродил по апартаментам, несколько раз включал битловскую песню «Help!» в исполнении группы «Deep Purple», она там звучит медленнее, чем в оригинале, и обычно меня успокаивает, но и музыка в этот раз не помогла. Тогда я прочитал заговор от бессонницы, которому научила бабушка, ныне покойная, и наконец прикорнул ненадолго.

— Какой заговор? Можете поделиться?

— Пожалуйста… Вот… Утренняя заря Марьяна, вечерняя Мария, полуденная, полуночная и ночная Наталья, сними с меня, раба Божьего такого-то, бессонницу, отнеси ее на кустарные места, на сухие леса. Аминь.

— У вас есть домашние животные?

— Да, в моем имении под Парижем живет взрослый тапир, подаренный мне президентом Индонезии. Скоро этого тапира перевезут сюда, в Москву. Знаете, иногда я стараюсь мысленно копировать его повадки. Почувствовать себя тапиром — действенный способ понять, что Всевышний не рад будет в конце времен собраться воедино, ведь если человек человеку — волк, то тапир тапиру — черт знает кто.

Сказав это, наследник съел последний кусок блина и допил кофе. Глаза его вдруг нехорошо заблестели, а лицо приняло такое выражение, будто он хотел заплакать от злости.

— Жало сверну, — проговорил он, дико глядя на меня. — Или я должен быстро уйти… А не то жало сверну напрочь…

— Идите, — ответил я (решив не выяснять, за что он надумал свернуть мне жало) и вспомнил тот сон: розовый сад, яркие перья птичьей половины наследника, — и мне показалось, что если загляну под стол, то увижу — не ноги моего визави, а деревянную перекладину, которую нервно сжали две когтистые лапы.

Прежде чем встать и пойти к дверям он, незаметно для работников кофейни, взял со стола и положил в карман брюк пустой фарфоровый кувшинчик, в котором ему принесли сливки к эспрессо.

Четвертые сутки в дороге. Ночью похолодало. Саша лежал на верхней полке плацкартного вагона лицом к стене. Рюкзак — вместо подушки, одеяла нет — укрыл ноги шинелью. Ноги мерзли, а голове было жарко и болело в груди. Он ворочался, кашлял. Заснуть не получалось. Думал: «Сколько же ехать еще?.. Надо бы съесть таблетку от температуры».

Эшелон «Владивосток — Иркутск» шел медленно, подолгу стоял на узловых станциях, пропускал другие поезда. Обычно отслужившие срочники — матросы и солдаты, — возвращаясь домой, в среднюю полосу России, ехали на военном составе до Хабаровска или Читы, там пересаживались, а в этот раз поезд отправили дальше.

Проводников нет, начальства нет.

Все хорошо, если бы не болезнь. Саша по морозу, не одевшись как следует, сбегал в Биробиджане за водкой. На том вокзале ему еще буфетчица понравилась. Заговорил с девушкой, укладывая бутылки в пакет, хотел попросить адрес, чтобы потом ей написать. Не успел.

В очередной раз он проснулся за полночь. В вагоне тихо. По стене ползут отсветы какой-то станции; перрон кончился, и медленные полосы света погасли, опять — бесконечные темные километры.

Слез с полки, пошел в туалет.

Вернулся, прилег и почувствовал, что рюкзак — под головой — уменьшился. Ценностей там не было, разве что новые флотские клеши. Ненадеванные, мягкие. Парадные. Не всем такие выдавали. Перед отъездом сменял у каптерщика на три банки тушенки и блок хороших сигарет, чтобы щегольнуть на гражданке. «Жаль, если сперли, — подумал он, — не в ча́сти ведь… Уже домой едем. В части — другое дело; захотел, допустим, зубы с утра почистить, а паста кончилась. По-братски взял в соседней тумбочке и не переживаешь, потому как этот тюбик и у тебя вскоре стащат».

Саша развязал рюкзак. Точно, нет клешей.

Трое его соседей по плацкартному отсеку — тоже моряки, служили на крейсерах, а он — на берегу, заведовал подсобным хозяйством.

Верхнюю полку напротив Саши занял Люцик. Невысокий рыжий парень с детским лицом. Люцик — кратко от «Люцифер». «Люцифером» же сослуживцы прозвали из-за фамилии Анциферов. Месяца за два до приказа Люцика перевели с корабля на подхоз… не мог Люцик украсть. Вместе ведь казенный комбикорм продавали и воспитывали молодых матросов… Вместе сидели осенью на гауптвахте: ночами холодно, еле-еле дремлешь на деревянной лежанке, а днем гоняли работать. Помнится, целый день таскали на вершину сопки старые батареи отопления, раскладывали там — делали мишень. Потом начсостав разил чугунные гармоники из автоматов и станкового пулемета. Батареи эффектно крошились.

Люцик забормотал во сне, свесил с полки руку. Под ним спал Лось. В армию Лося забрали после отчисления из института. Он любил поговорить о потоках разума, биополях и прочем подобном, показывал, как медитировать и лепить в ладонях энергетический шарик из воздуха. Лось мучился насморком и спал на спине, с открытым ртом. Глядя на его страдальческое в полумраке лицо, Саша гадал, мог или не мог Лось украсть штаны.

— Лось, — позвал он, — слышь, Ло-ось…

Лось испуганно приподнялся на локте:

— Что надо? А, Шурик… Где у нас вода?

— Кончилась. В титане есть горячая.

— Плохо, — сказал Лось и опять лег.

— Лось, — спросил Саша с притворным безразличием, — ты мои брюки не брал?

— Пошел ты. — Лось отвернулся к стене.

«Сволочь, — подумал Саша, — даже поговорить не хочет».

— Лось, — снова спросил он, — у тебя есть какие-нибудь таблетки от простуды?

Лось не ответил.

Внизу, под Сашей, спал Вова, мордастый здоровяк из Саратова. Коллектив его уважал и побаивался. «Вован не стал бы клеши красть, — размышлял Саша, — для него это мелко, позорно».

Кто-то прошел по вагону. Саша не разглядел лицо. «Наверно, — подумал он, — какой-нибудь матрос идет в тамбур покурить. Хотя… все прямо тут курят. Посмотреть за ним надо».

Саша спрыгнул с полки, пошел следом.

В тамбуре курил парень.

— Откуда ты, братан? — спросил он Сашу.

— Из Подольска.

— Почти Москва, — мечтательно сказал парень. — А я из Калуги. Угощайся. — И протянул пачку «Явы».

— Не, я еще до армии бросил, — ответил Саша, думая: «Наверно, этот калужанин и умыкнул штаны. Вон как глядит нахально. Будет теперь, хитрая рожа, по своей Калуге в клешах рассекать. Вот ему и не спится… Курит, радуется. Или Лось взял? Эх, знать бы».

Он прижался лбом к приятно холодному стеклу двери, закашлялся. В темноте снаружи полз совсем черный край леса, за которым показались в стороне огни города или большого поселка; вспыхнули фары машины, ждущей переезда, мелькнуло желтое окно домика дежурного.

— Как самочувствие? — спросил калужанин.

— Приболел вот, не вовремя.

— По расписанию не болеют.

— Да ну? — Саша обернулся. — Самый умный? Иди ты, вообще, со своей Калугой. Умные все стали.

Парень промолчал, еще пару раз не спеша затянулся, бросил окурок в щель между порогом и дверью и ушел.

С воем загрохотал встречный поезд.

Саша все стоял, смотрел на приближающиеся огни, думал о буфетчице с биробиджанского вокзала, о том, что больше никогда, наверно, ее не встретит.

Подъезжали к станции. Вагон дрожал и покачивался на стрелках. Длинное деревянное здание вокзала походило на барский особняк, темный и пустой. На перроне стояла полная женщина с фонарем, в желтом рабочем жилете поверх ватника.

Проснулся Саша на следующий день к обеду. Майка взмокла, было душно. Кроме температуры появилась еще слабость и ныли суставы. Он приподнялся, посмотрел вниз. Люцик ушел куда-то, Вова сидел, читал газету, Лось лежал на своей полке. За окном густо метелило. Эшелон набрал ход. Звякали пустые бутылки на столике.

— Ты таблетки, что ли, ночью искал? — спросил Лось Сашу. — У меня нет. Не бойся, обыкновенная простуда… Вов, у тебя есть какое-нибудь лекарство?

Вова покачал головой, не отрываясь от газеты.

— Пройдет, — сказал Лось. — Я в детстве много болел, антибиотиками кололи, чуть не сдох. А сейчас, видишь, порядок. Ты, Сань, главное, не настраивай себя на болезнь. Человек зацикливается на своей болезни, поэтому еще больше страдает…

Саша почти не слушал Лося, и так было муторно. И почему-то очень хотелось женщину. Стал соображать, почему. Выходило, что организм ослаб от болезни и выпитого накануне и перед возможной смертью требует продолжения рода. «Вдруг помру прямо сейчас, — подумал Саша. — Ребята решат, что долго сплю, кто-нибудь дотронется…»

— Сосредоточься, — продолжал Лось, — сядь вот так, пальцы вот так на руках сведи. Тебе остыть надо. Это дыхательная гимнастика. Делаешь глубокий вдох, потом медленно выдыхаешь, остужаешь сердце. — Он с умным видом выдохнул, призывно глядя на Сашу. — Давай, попробуй.

Обижать Лося отказом Саша не стал, но на втором глубоком вдохе ослаб и опять лег. Вспомнил симпатичную биробиджанскую буфетчицу.

— Ладно, — сказал Лось, — как завещал Кришна, хорошего понемногу. Чего это Люцик пропал… В тот вагон пошел водки достать и все не возвращается. Слышь, Шурик, там утром драка была. Два шикотанских матроса бились. В тот вагон какая-то девка подсела. Наверно, чтобы билет не покупать, в эшелоне едет. Не поделили ее. Страшная девка. Ваще чудовище. Пробегала тут.

— Ну не совсем отвратная, так… — сказал Вова. — Хотя, конечно, не красавица.

— Плохо, плохо ты ее разглядел, — возразил Лось. — Девка — жуть.

Саша спустился со своей полки.

— Где же Люцик? — опять заволновался Лось. — Может, там забухал? Пойду посмотрю.

— Сиди, что ты дергаешься, — остановил его Вова. — Придет, куда денется.

Вова тоже хотел водки и боялся, что Лось с Люциком выпьют без него.

Лось протянул Саше ломоть хлеба и сырую сосиску. Саша нехотя съел полсосиски. Другую половинку и хлеб положил на стол и заметил, что из висящего на стене рюкзака Лося торчит краешек черной материи. Хотел спросить, что это, но сдержался. Вдруг — не клеши, а другая вещь? Вроде бы случайно, просто так — взялся за краешек и вытянул из рюкзака носок.

— Зачем ты его достал? — спросил Лось.

Саша промолчал.

— Дай сюда. — Лось взял носок, спрятал обратно.

Вова как-то недобро посмотрел на Сашу и опять уткнулся в свою газету.

«Наверно, Вован догадался, что я Лося подозреваю в краже, поэтому смотрит так набыченно, — подумал Саша. — Вообще, пускай смотрит; в случае чего, если драться полезет, двину в нос изо всех сил. Главное — попасть… По-другому с ним не сладить. Если как следует врезать, сломаю нос. Потом ногами…»

Когда надоело представлять драку, Саша вспомнил, что в другом вагоне едет девка, из-за которой утром подрались два матроса. Он встал и пошел туда, посмотреть на эту девку.

В крайний отсек соседнего плацкартного вагона набилось человек двенадцать. Ребята на полках — спят, пьют, говорят, играют в карты.

У окна сидит рыжая бабенка с деревенским лицом, улыбается. Ее приобнял калужанин… умник, с которым ночью в тамбуре… Ага, и Люцик здесь… Шумно. Почти все курят. Саша устроился на нижней полке, между Люциком и усатым прыщавым парнем в спортивном костюме. Калужанин травил анекдоты, и когда рыжая смеялась, у нее колыхались большие груди под синей вязаной кофтой. «Куда она, дура, едет?.. — подумал Саша. — Впрямь страшная, но и хуже бывает».

— Люцик, там тебя наши заждались, — сказал он.

— Ладно, иду…

Саша выпил чуть-чуть водки, и его тут же развезло.

Люцик вскоре вернулся, сел, толкнул Сашу в бок:

— Сань, расскажи пацанам, как ты на подхозе хряков кастрировал.

Все засмеялись, рыжая посмотрела на Сашу. Он смутился: «Зачем Люцик про хряков вспомнил? Нехорошо при женщине». Хотел было отказаться:

— Может, не надо про хряков?

— Надо, не отмазывайся, — сказал толстый матрос с верхней полки.

Ребята притихли, глядя на Сашу. Он заметил, что у калужанина немного припухла нижняя губа… видимо, последствие утренней драки… Рыжая глупо улыбается. «Гады, — подумал Саша, — историю о свиньях ждут, а сами, может, знают, кто мои клеши спер. Говорить надо-таки, ведь не отстанут».

— На подхозе, вообще, нормально служится. Я за коровами смотрел и за другим скотом, — начал Саша. — Потом мичман сказал свиней разводить. Привезли нам молодых свиней, они подросли, а хряки, самцы то есть, росли плохо, потому что у них одно на уме, как бы на свинью залезть. К тому же комбикорма не хватало… Выйду, бывало, на берег с вилами, соберу им водорослей… Ведь комбикорм продать можно.

— У-у, да вы там…

— Шустрые!

— Молодцы, разбазаривали флот.

— Еще как, — продолжал Саша, — не дураки же. Значит, пришел однажды мичман, а хряки не растут. Что делать? Вы, говорит, их кастрируйте… Прикатили мы в свинарник двухсотлитровую бочку из-под китайского кукурузного масла, положили набок, набросали внутрь арбузных корок и другого вкусного. Когда хряк туда влез, подбежали и поставили бочку так, чтобы хряк вверх задом торчал.

— Не задохнулся свин? — спросил калужанин. — Получается ведь, что торчал пятаком в дно.

— Нет. Что с ним будет? — сказал Люцик. — Визжит только, копытами дергает.

Рыжая перестала улыбаться, слушала, по-детски приоткрыв рот. Саша вдохновился ее вниманием:

— Так вот, два матроса растягивают ему ноги веревками, а третий, то есть я, режет, потом засыпает рану антисептиком… Но после операции хряк все равно хочет любить, как будто у него душа есть.

— Сам резал? — удивилась рыжая.

— Конечно, — ответил Саша.

— Я с тобой выпить хочу, — сказала рыжая. — Дайте стакан, матросики. — Она сняла руку калужанина со своей коленки.

— Не суетись, Верка, щас все выпьют по очереди, — остановил ее калужанин. — Ребят, принесите закуски, если есть у кого. А то рукавами будем занюхивать.

— Наш мичман был на подхозе не шакалом, а правильным мужиком, сообразительным, — громко начал Саша, чтоб опять завладеть вниманием рыжей. — Недавно списал старый катер, продал рыбакам. Они ему после этого неделю каждый день на квартиру свежие крабовые клешни носили…

Ребята посмеялись и заговорили кто о чем.

Рыжая подсела к Саше, потрогала его лоб:

— Горячий.

— Приболел.

— Бедный. Плохо?

— С тобой хорошо. — Саша посмотрел на рукав ее кофты. — Красивая кофта.

— Чего в ней хорошего? Старая, бабкина. Сколько раз моль проедала, я здесь и вот тут штопала. Выбросить жалко. Шерсть, теплая. Я к тетке еду, может, денег даст… Куплю вещей… Утром хотела билет брать, а на станции сказали, садись лучше с дембелями, доедешь даром.

— Когда сойдешь?

— Ночью. Или утром.

Саше стало не по себе от взглядов ребят.

— Тебе, милый, горячего чаю надо. Температуришь, — сказала она. — Подожди, сейчас принесу.

Рыжая ушла. Все смотрели ей вслед. Саша выпил еще водки.

— О чем шептались? — спросил его толстый матрос.

— Не твое дело, — ответил за товарища Люцик.

— Нечего болтать втихаря.

— Молчи, — сказал толстому матросу Саша, — не зли меня, пожалуйста.

Матрос выматерился.

Рыжая принесла кипятка в кружке, заварила чайный пакетик, села рядом с захмелевшим Сашей:

— А ты молоденький совсем.

— У тебя, Верка, глазищи синие, — сказал он тихо.

— И зачем я тебе, такая вся старая?

— Не, ты красивая…

Эшелон остановился. Заснеженный перрон. Одноэтажное вокзальное строение. Несколько матросов побежали туда за водкой.

Саша увидел на платформе солдат. Тоже дембелей. Они заходили в вагон, веселые с мороза и от начала пути, бросали рюкзаки на свободные полки, знакомились.

— Весело у вас, — сказал один, заглянув в отсек, где сидел Саша.

— У нас всегда весело… Что-то не разгляжу, ты каких войск?

— Танковые.

— Колян, подвинься. Пусть танкист сядет… Пьешь, боец? Правильно, держи стакан.

— Давно едем, братва?

— Забыли уже. Расскажи о танках, что ли.

Рыжая обняла Сашу, разглядывая новых дембелей. Он пил вторую кружку чая. Захотелось спать. Но Саша пересилил сон, чтобы рыжая не прилипла к кому-то другому.

По вагону ходили местные старухи, продавали пирожки, вяленую рыбу, семечки. Эшелон стоял часа три.

И опять, когда прояснялось, изредка мелькали деревни, полустанки с черными цистернами и бурыми дощатыми вагонами на запасных путях. Казалось, товарные сцепки эти никому не нужны и давно забыты там, в глухомани. Саша заметил на какой-то станции старый паровоз — мертвую громадину в заснеженном тупике.

Люцик вновь ушел. Саша играл с ребятами в карты, рыжая заснула, прижавшись к нему.

Пелена метели снаружи посинела от сумерек.

Рыжая сопела, вздрагивала. Саша гладил ее по голове, по жестким курчавым волосам.

Послышалось пьяное бормотание с верхней полки:

— В одно рыло бабу обхаживает… падла.

Кто-то включил радиоприемник, поймал китайскую волну. Посмеялись над мяуканьем диктора. Танкист взял у кого-то гитару и запел, фальшивя, армейскую песню. Рыжая проснулась, поцеловала Сашу в щеку, шепнула:

— Идем в тамбур.

Выбрались из накуренного отсека.

В тамбуре Саша стал целовать ее сухими, жаркими губами. Рыжая запрокинула голову, подставляя под поцелуи крепкую шею, и хохотала. Саша стал раздевать ее.

— Отвали, — спохватилась она, — холодно здесь любиться.

«Господи, сколько же у нее мужиков было?» — подумал Саша и спросил:

— Верка, ты работаешь где?

— Ага, с полгода, в больнице, за шизанутыми смотрю. Только там почти не платят. На поесть не всегда хватает. Нравится просто работа, и дурики меня любят, ждут, когда на смену заступлю. Один даже влюбился в меня, стихи писал.

Саша закашлялся. Чтоб не было больно, зажал рот ладонью.

— Тебе на холоде стоять нельзя, — сказала рыжая.

— Ничего, нормально…

Саша то и дело закрывал сломанную межвагонную дверь — оттуда грохотало и тянуло морозом. Обняв рыжую, он рассказывал ей о своем доме, о том, как хочет жить после армии.

Она слушала, часто смеялась и, когда Саша опять закашлялся, предложила:

— Пойдем к тебе, матросик…

Лось с Люциком сидели внизу, беседовали о чем-то тихо, чтобы не разбудить Вову.

— Шурик, да ты, я вижу, с мадам? — удивился Лось.

— Сам ты, бля, мадам, а я Верка, — рыжая посмотрела на него насупленно. — Других девок будешь так называть… Погоди, Саша, я за вещами схожу.

Она быстро вернулась, принесла кроличью шубку и сумку.

— Лезь ко мне, вон туда, — сказал ей Саша.

Рыжая забралась наверх. Саша присел на край Вовиной полки, напротив Люцика и Лося.

В вагоне погасло освещение, желтело только несколько тусклых ламп в проходе.

Люцик сделал на всех бутербродов из остатков хлеба и сосисок. Водка кончилась. Снаружи — темень, ни огонька. Снег лепит в стекло.

— Если выпрыгнуть сейчас из вагона, когда поезд сбавит ход, то всё, конец. Замерзнешь, — сказал Люцик.

— Да уж, — согласился Лось. — Длинный перегон, от последней станции часов пять едем… Я слышал, несколько лет назад где-то здесь одного матроса по пьяни в окно выбросили.

— Хватит брехать, — испугалась рыжая.

— Не вру, вот вам крест. — Лось медленно перекрестился.

— За что его выбросили? — спросил Саша.

— Не знаю. Кстати, говорят, если много пить по дороге домой и ночью долго глядеть в окно, белого матроса увидишь. Он стоит на насыпи и белой бескозыркой поезду машет.

Рыжая молчала. Саша посмотрел в окно. Там, как в черном зеркале, сидели размытыми тенями Лось с Люциком и он сам.

— А насчет белого матроса… Такое вполне может происходить в геопатогенных зонах, в этих, как его, местах разломов земной коры. Там концентрируется энергия и аномальные дела, — пояснил Лось.

— Какая энергия? — не понял Саша.

— Всякая. Например, «цинь». Или «янь».

— Лось, а почему, по-твоему, матроса скинули именно в этом месте? — спросил Люцик, залезая на свою полку.

— Недоглядел Кришна. — Лось зевнул и тоже устроился спать.

— Сань, чего сидишь, ложись давай, — задумчиво сказал сверху Люцик.

Когда парни перестали ходить по вагону и утихли голоса, Саша забрался к себе, лег набок, у перегородки, рядом с рыжей.

— Думаешь, наверно, я шлюха какая-нибудь? — тихо спросила она, потягиваясь.

— Не знаю.

— Что-о?

— Все нормально, говорю.

Саша трясущимися руками стянул с рыжей кофту, долго возился с застежкой лифчика.

— Ишь ты, жаркий какой матросище, — шептала она.

Минут через десять Саша опять лежал рядом. Глухо стукала кровь в висках.

Он вдруг с отвращением почувствовал тяжелое дыхание рыжей.

Посмотрел вниз. Там валяются ее джинсы. «Мои-то клеши пропали», — подумал он.

Рыжая заворочалась, и Саша перебрался на полку к Люцику, сел у него в ногах.

— Ты что, Саня? — спросил он.

— Люцик, можно я тут посижу, а?

— Зачем?

— Не знаю, просто.

Помолчали.

— Тогда я туда… тово… — сказал Люцик и, не дождавшись ответа, полез к рыжей.

Саша лег, укрылся шинелью Люцика с головой. Он долго не мог заснуть — прислушивался к биению своего сердца, почему-то казалось, что сердце вот-вот остановится. Шорохи, невнятные голоса. Кто-то захрапел, в тамбуре брякнула дверь…

На следующий день Люцик где-то раздобыл для Саши аспирин. За окнами по-прежнему метелило, будто эшелон перемещался на запад вместе с облаками.

Осиновыми вешками означена в заснеженном поле тропа. Коля и деваха идут от полустанка к даче. Остылое солнце плывет сбоку, невысоко; на ветру покачиваются мерзлые метки-прутья, заботливо указуя путь, и Коле охота скорее оказаться в тепле и тиши дома. Нередко и с удовольствием он уединялся там, благо сродники отдыхать выезжают из города не раньше мая, однако на этот раз решил коротать выходные с девахой. Одному стало тоскливо: накануне его выгнали из Духовной семинарии.

Речку перешли по узкому деревянному мосту — у берегов подмерзла, а посередь парит черной промоиной. От давешних неурядиц и близости хладных вод Коле беспокойно, и деваха, впереди идущая над студью теченья, кажется ему заранее омертвелой. «Надо бы помочь ей, растленной, по-новому жить», — думает Коля.

В доме первым делом он печь затопил. Принес воды из колодца. Сидит на поленьях, курит. Деваха хозяйствует возле электроплиты.

Снега голубеют от ранних сумерек. Яблони сада — голые, черные. Соседние дачи покинуты до весны.

В топке гудит и потрескивает. Заняться пока вроде нечем, и Коля решил оживленье содеять. Десяток уснувших мух перенес с холодного подоконника на стол, под лампу, чтоб отогрелись.

Ужинать сели. Деваха подала яичницу с колбасой и любовно смотрит, как вкушает Коля; но и пища ему не в радость… Прежде не волновало так предстояние за цельность вопреки плоти, а тут будто исчезла завеса слепоты.

Прожевав, он рек:

— Если очиститься, тогда и… тогда уповать не стыдно. Уяснила?

— Хватит, Коль. Отдохнуть же приехали.

— Каждому отдых положен, но только там, где надобности в покое, наверно, нет… Ой, что говорю-то? Тьфу! — Коля набрал в кружку воды из ведра, взял с вешалки девахин шарфик и стал крест-накрест кропить им кухонные углы. — Вот, учись отваживать напасти, — обрызгал деваху.

— Давай как люди будем, а? — Она вытерла капли со щек и лба.

— Даже в лучшие времена не стану я скакать со свирелью по лугам и сатаниновым яружным кущам. — Коля и себя окропил, ликом от этого просветлев, но все равно страдая.

Не поборов соблазна, достал из шкафа припрятанную до случая бутылку перцовки. Налил в кружку, из которой кропил.

— Тоже отравушки охота? — вопросил деваху.

Та отказалась.

Закусил. Чуть полегчало, и Коля решил, что по весне надо будет совсем оставить мирскую маету ради лесного покоя. Сокрыться в чащобе, избушку построить, консервами запастись. Только бы не обмануться соблазном, ведь иногда уйдет человек жить в природную пустошь, познает нужду и, ослабнув, творит себе мелких идолов. Но если вытерпеть такое отшельничество хотя бы полгода, самые свирепые супостатные псы и желтоглазые лешаки побегут от тебя, хвосты поджав.

Все ладно в задумке, но места здесь не столь глухи. Грибники прибредут, уединенье нарушат. Или лесничий, или еще кто. Не унять потом искусительные слухи, что, дескать, затворник объявился. Посему лучше далече направить стопы…

Чтоб отвлечься от извечной заботы духа, Коля мух осмотрел: лежат, будто насовсем усохшие. Спрыснул их водой, и одна — лапкой дрыгнула. Коля призвал деваху порадоваться.

— Оставь мух в покое, — ответила она. — У тебя тут даже телевизора нет, как дикий живешь… скучно.

— Сей словоблудный ящик я недавно потюкал молотком.

Деваха сникла, и Коле от этого немного стало совестно. Впрочем, деваха — не малое дитя, уже понимать должна… И он решился:

— Пойдем.

— Куда? — удивительно ей.

— Погуляем.

— Не хочу, там холодно. И стемнело.

— Вставай, — настойчиво глаголил Коля. — Вместо ботинок валенки надень, вон те, как раз впору должны быть.

— Чего ты пристал со своими валенками? — Деваха посмотрела зло. — Не пойду. Понял?

Колю это обидело. Улыбнулся вяло, молвил:

— Ночью хорошо, сферы видны. — И приблизился, обнял деваху. Ласкается, льнет, небритый, к ее лицу.

— Отстань. Лезешь, как кот… Ну все, все. Ладно.

Деваха неспешно одевается. Коля подкинул дров в печь, сходил в сарай, взял там моток толстой веревки и колун. Ждет на крыльце, покуривает.

За пустующими дачами — черный лес рваной каймой. Небо осеяно созвездиями. Отдаленно — перестук и гудок электрички.

Коля затягивается сигаретой и думает, что порою легко пребывать в потемках человеку, хоть как-то, хоть самую малость утвержденному духом… Если же исподволь, окольно подкралось сомненье, хочется с лукавостью покончить враз и наяву.

Деваха собралась наконец. Спросила:

— Топор зачем?

— Не топор, а колун. Топор меньше и острей.

— Ой, глупый ты у меня. — Деваха взяла Колю под руку, приклонила голову на его плечо. — Дай, что ли, сигарету.

— Ладно, хватит задымляться, бесам кадить. — Он щелчком пульнул окурок в сугроб. — Лучше погляди: луны нема, а светловато. Вон, в лесу, опоры виднеются высоковольтные…

Эта линия электропередачи навевала на Колю лирику, которую никак не выходило уловить в полной мере. И сейчас он представил: там, на просеке, только лишь трава сухая кое-где торчит из-под снеговой намети, а череда металлических опор исчезает во мраке безо всякого трепетного сосредоточия; но такое невольное ограниченье порой успокаивало даже, потому как понимал Коля, что, избывность узнав, попадет туда, где вовек не будет ничего нового.

Совету воздержаться от ядовитой забавы деваха не вняла и за своими сигаретами сходила в дом. Рекла, прикуривши:

— Чё, так и будем стоять? Гулять же собрались.

Коля не ответил, в нощи умом витая.

— Да-а, заучился ты совсем в этой… семинарии. — Не знала она об изгнании обидном; Коля хмуро взглянул на нее и, нащупав в кармане куртки веревку, представил, как переиначится скоро многое.

— Коль, не бери колун. Мало ли — увидят? — просит деваха.

— Окромя зверей и сторожа на горе, в округе никого нет. Про лукавых умолчу, их легионы возле каждой души. — И, запев начало первой кафизмы Псалтыри, он напрямки, увязая в снегу соседского огорода, направился к темной рощице, к реке.

Деваха пошла следом, глядя на согбенного, с колуном на плече Колю, гадая, почему он не хочет в уюте и покое расслабляться, а с пением прет куда-то по сугробам.

Редко и нечаянно, но удавалось ему такое моленье, когда ко всему живому есть причастность и привычная юдоль вдруг отступает. От пения псалма Коле тоже стало вдруг радостно, и он попросил деваху:

— Прости меня. Помрачаюсь порой.

— Может, назад пойдем? А, Коль?

«Так надо ли творить обмыв чужой души? — опять подумал он. — Сам-то ведь терзаем пороками».

— Страшно? — спросил.

— Нормально. — Деваха слабину не выказала.

— И слава Богу, — Коля от ее смелости как-то по-особому обнадежился. — Мы уж добрели почти. Вон, за деревьями берег. Там удобно.

— Что?

Он промолчал. Лесной покой вновь пригрезился… Сейчас-то в чаще морозно и дремуче, а к лету оттеплеют подходящие места.

Позади угловато темнеет крышами поселок и зримы всего два огня: сторожка на горе и, ближе, желтое окно дачи. Свой свет со стороны тоже почему-то чужим показался Коле.

На подходе к реке Которосли, у прибрежных кустов, пролегла лыжня. Коля осторожно перешагнул этот одинокий путик. И деваху понудил:

— Не затопчи.

— Тебе лыжня дороже меня. — Деваха обиделась.

Он очи горе возвел — там звезда долгой зеленой чертой канула за лес слева, где болото.

— Видала? — спросил деваху.

— Нет.

— Да вот же, только сейчас… Зеленая почему-то. — Коля удобнее перехватил колун. Руки зябли. «Надо было рукавицы надеть», — подумал.

Впереди, у брода, речка замерзла во всю ширь, светлела меж дерев ровно оснеженным руслом.

— И зачем мы сюда пришли? — спросила деваха.

— Погоди-ка…

Близ берега Коля разгреб ногами снег, освободив пятачок гладкого черного льда.

Еще малость поразмыслил, глядя на поодаль стоящую деваху. Размахнулся, с плеча хряпнул по льду колуном — в лицо брызги, мелкое крошево. До воды не достал, а под снегом — длинно и глухо хрустнуло.

— Смотри не провались, — остерегла деваха.

Опять ударил: всплеск, и колун чуть было не выскользнул из рук в дыру.

Чтобы расширить отверстие, Коля края обколупал; черная, вязкая от хлада вода струится в проруби.

Отбросил колун. Хотелось быстрее закончить. Нерешительно потоптался и, укорив себя за промедление, деловито молвил:

— Иди сюда.

— Зачем?

— Ты молодая, тебе жить. Быстро все сделаем, и, считай, очистишься. И заново… — Коля, нервничая, сам подошел к девахе, достал веревку. — Снимай одежду. Привяжу тебя, держать буду, чтоб под лед не утянуло. Окунешься, ныне вода целебна: праздник же, Крещение.

Деваха отступила на шаг, но Коля взял ее за руку и потянул к проруби.

— Пусти! — Она хотела вырваться и упала. — Отцепись!

— Чего орать-то? А?! — Коля ухватил деваху за воротник, поволок по снегу. — Уймись, глупая, для тебя же… Не веришь?

Она билась, кричала. Коле неприятно было видеть деваху такой очумелой. Навалился, стащил с нее пальто и свитер, объясняя:

— Крещенская вода непроста. Тут дно чистое, ни стекла, ни топляка, по грудь будет. Да не голоси ты! — Стукнул деваху легонько, для острастки. Та умолкла, но вдруг больно укусила его за запястье и высвободилась…

— Ну и беги! Беги, малодушная! — Коля одышал ладони, замерзшие от возни на снегу, и, стоя у студеного пятна проруби, подумал с досадой: «Не поверила деваха… Э-эх, не смогла».

Укушенная рука ноет. Лес на том берегу непрогляден, а речка — серая снеговая дорога — будто подсвечена изнутри. Коля собрал девахины вещи, взвалил на плечо колун и пошел к дому.

Она заперлась в комнате.

— Открой, — взывал Коля. — Ну открой, слышь?

Деваха не отвечала, плакала.

Усталый, он прилег на кухонный диван. Под гуд мушиный потекла мглистая накипь пережитого, сны потекли, по-обычному морочные; в печи прогорело, и дом отпускал тепло в трубу, понеже запамятовал Коля прикрыть заслонку.

Однажды я залип в московском метро на зеленой ветке и, доехав до конечной станции, услышал:

— Олежа, при выходе из поезда называй вещи своими именами.

А через несколько секунд еще один голос, ближе ко мне, добавил:

— Эй, парень, приехали, «Речной вокзал»!

После этого случая мне захотелось попробовать залипнуть на других ветках и послушать, что будет. И я стал постигать науку залипания в метро. Ее основные правила таковы:

— залипать надо ближе к полуночи, когда в вагоне меньше людей и соответственно посторонних шумов;

— залипать надо за две-три станции до конечной, не позже, тогда успеваешь отключиться как следует;

— залипать надо в одиночестве.

Есть ветки метро, подходящие для залипания, есть — не очень. Например, на конечных станциях желтой и серой веток голоса сквозь сон почти всегда были маленькими откровениями, а на обоих концах салатовой — меня обычно поджидали лишь устойчивые словосочетания и разные неприятности.

Имеет значение, в какой позе ты залип. Следует залипать сидя, и тогда работники метрополитена будят тебя вежливо, если же залип, лежа на сиденье, то — плохо, работники могут проявить грубость. Если сидя и с открытым ртом — тоже неправильно, можно получить пощечину. А если залип, лежа на полу, с открытым ртом, да еще в луже собственной блевотины, то неучтивая побудка тебе обеспечена. В общем, лучше не расслабляться окончательно.

Вот несколько памятных залипаний, положенных на схему линий московского метро, то есть на разноцветные ветки.

Голос наверху красной ветки:

— Олежа, если сослагательное наклонение не применимо к истории, то применимо ли оно к повседневной жизни, к реальности?

Голос внизу голубой ветки:

— При выходе в предопределенность, Олежа, ты должен работать над собой.

Голос наверху малиновой ветки:

— Олежа, ты опять ходил во сне в носках, но без ботинок.

Еще один голос наверху малиновой ветки:

— В самых лучших своих проявлениях человек залипает одноразово, как презерватив.

Еще один голос наверху малиновой ветки:

— Олежа, при выходе…

Ой, что-то я действительно залип на малиновой ветке. Надо переключаться на другие.

Итак, голос внизу зеленой ветки:

— Пассажир, произноси осмысленные звуки, но помни: человек рожден не для того, чтобы вскрикивать «ой» после каждой фрикции.

Голос внизу красной ветки:

— Мама, не бойся, я ослеп.

Голос наверху желтой ветки:

— В такие дни сквозь наши игольные уши идут целые караваны верблюдов, но куда, куда они идут?

Голос наверху серой ветки:

— Они идут обратно.

Со временем я научился вступать с вагонными голосами в диалог.

Голос внизу желтой ветки:

— Олежа, люди жрут не от неизмеримости глубины счастья.

Я:

— Надо также уточнить, что люди жрут спонтанно, но настойчиво.

Голос что-то ответил, и я долго беседовал с ним, уже не помню о чем, но помню, что было поздно, поезда в центр не ходили, денег на такси у меня не хватило, пешком идти домой было далеко, и я дожидался открытия метро, дремля на какой-то скамейке возле станции «Битцевский парк».

Женский голос внизу серой ветки:

— Олежа, при входе на детскую площадку не забудь погулять с малышом хотя бы до половины пятого.

Как-то раз я залип внизу салатовой ветки — из чувства протеста, потому что на ней никогда не слышалось ничего вразумительного, и слова складывались в чепуху, не имеющую отношения к моим проблемам.

Но тогда — одна проблема вдруг оказалась озвучена:

— Олежа, это станция «Зябликово». Не забывай: на твоем лице не стигматы, а побочные явления. Нельзя есть столько мускатных орехов…

Я хотел возразить, что эта сыпь на коже — просто от нехватки света, что мне нужно больше бывать на солнце, — но не успел.

Кто-то проорал мне прямо в ухо:

— Вставай, пидарас!

Я хотел ответить, что я не пидарас, а, возможно, чей-то брат и отец, только не помню чей. Я с трудом открыл глаза и увидел, что передо мной стоит пророк Моисей в сияющих одеждах.

Я вытер пену с губ и спросил его:

— Моисей, а каково важнейшее из качеств Господа?

— Он всегда может залипнуть сразу везде, — ответил Моисей. — А теперь, Олежа, встань и иди, пора тебе покинуть московскую подземку…

С тех пор я стал залипать в самых разных ситуациях: за несколько секунд до оргазма и на гражданской панихиде, перед дождем и после дождя, перед зеркалом и на презентациях книг неизвестных современных поэтов, на расстоянии полета стрелы и наобум, навскидку, напрочь, по образу и подобию.

Сегодня получу деньги за Лидию Чарскую. Я встал пораньше, чтобы к вечеру закончить адаптировать очередной ее роман, пятьдесят девятый том. Издается собрание сочинений. За окном кухни сонное промерзшее Кунцево. На мониторе компьютера текст о страданиях институтки. Сто лет назад Лидия Алексеевна не успевала доделывать свои книги для детей.

Мой работодатель говорит, что Чарскую хорошо покупают. Он имеет со своего маленького издательства неплохую прибыль.

Править Чарскую тяжело. Не потому, что надо думать, а потому, что дикие словесные конструкции угнетают. Однообразно. Но в произведениях Чарской есть религиозная основа, и у меня иногда появляется надежда, что некие маленькие девочки, читая эти книги, не станут в будущем потаскухами.

Мама еще спит. Сегодня воскресенье, ей не надо идти в детский сад. Она работает няней. Мы живем вдвоем.

На завтрак делаю себе бутерброд с котлетой. Запиваю его яблочным соком.

Последнее время я каждый день читаю на разных сайтах новости о космосе. Точнее, о научных исследованиях. Астрофизика, космогония, внегалактическая астрономия. Сейчас, перед тем как заняться Чарской, захожу на английский университетский ресурс. Выложены результаты очередного спектрального анализа марсианского грунта: опять нашли серу и хлор. А за орбитой Нептуна обнаружено несколько новых небесных тел. Составлена цветная карта Плутона…

Все это — от только недавно замеченного астрономами белого карликового мерцания и до версий зарождения Солнечной системы — немыслимо для меня без моей кухни: без заваривания чая, без полуденного лая бездомных собак на улице и тепла батарей, без звука стартера машины внизу, которую кто-то не может завести на морозе.

Нахожу любопытную ссылку: можно послушать звук азотно-метанового ветра планеты Титан, переданный зондом. Скачиваю и включаю, сделав погромче. Настоящая тяжелая музыка, стихия, атмосферный вой. Любой земной звук — музыка эволюции, а этот ветер — прах и убедительный финиш.

Запись кончилась. Слушаю еще раз. Все, пора заняться делом.

Часа два я работаю без перерыва… Можно отдохнуть.

Смотрю, какие сведения есть в поисковой системе о Чарской. Ссылок много. Биографии, статьи, выходные данные книг… Оформить заказ… Играла в Александринском театре…

Кончились страницы со строгим соответствием. Начались Чарские пески… Запасы нефти Северо-Чарского участка… Молочно-зерновой совхоз «Чарский»… Книгу Лидии Чарской «Зеленые Липки» можно купить в магазине «Планета»…

Интересно. Что там еще… Товарищ Чарский не ожидал… Скачать текст… Совет чарских старейшин в мечети… Олекмо-Чарское нагорье, река Чара… Фиолетовый цвет чарующе действует на человека…

От поисков меня отвлекает телефон. Беру трубку.

Это мой друг. Он учится в Литературном институте, а работает продавцом китайских металлических дверей.

Друг слегка взбудоражен, заметно по голосу. Вообще, он нервный.

— Я сейчас посмотрел телевизор, — говорит друг и, не дождавшись моей реакции на это, продолжает: — Ведь что показывают? А что по радио передают? На ультракоротких волнах — сплошной гон… Все эти ночные психиатры…

— Ладно, перестань, ты сам себя накручиваешь, — говорю я. — Что делал вчера? Ты на какую-то вечеринку собирался.

— С одной критикессой пил, аспиранткой. Она, овца, в последний момент уехала на такси.

— Сходи, что ли, купи себе торт, — предлагаю я. — На взбитых сливках… Ты, кстати, обещал до 1 июня не пить.

— Дельный совет, — соглашается друг, чуть успокоившись. — Правильно, надо купить торт. И уже точно не пить до первого числа. Да, я тут посмотрел новый фильм о войне в Чечне. Козлизм феноменальный. Просто невероятный козлизм.

Друг начинает рассказывать о реформах в армии, и я, уже почти не слушая его, только поддакиваю. Щелкаю мышью, сворачивая лишние окна на мониторе.

Месяц назад в новогоднюю ночь я вышел освежиться на балкон с бутылкой мартини. Весь район грохотал и сверкал от фейерверков, и я представил вдруг, что нахожусь не в Москве, а наблюдаю с вершины одной из скал Аргунского ущелья за очередной спецоперацией федералов — жалким подобием проходного эпизода из фильма «Звездные войны»…

Напоследок друг предлагает сходить завтра на литературный вечер в Дом Булгакова, модный дьякон-богослов будет читать там лекцию под названием «Демонизм золотой середины».

— Что мне дьякон? — отвечаю я. — Не пойду, я сам — патриарх на своей кухне. Внутренняя патриархия — интерьер кухни, а внешняя — вид из окна. Не пойду. Что мне Восток и Запад, что культура, что мне ЮНЕСКО, что политика?..

После разговора с другом я поднимаюсь с табуретки и стою, смотрю в окно на проспект. В сторону области едет колонна самосвалов, груженных снегом, убранным с дорог. Я насчитал четырнадцать машин и подумал, что глобальное потепление, судя по всему, как-то связано с пересечением орбиты земли астероидами.

У меня хороший вид из окна. На той стороне проспекта — большая электростанция. Ее полосатые красно-белые трубы в ясную погоду кажутся мне форпостом технологической романтики, а получаемая там из газа энергия — чувственной.

Никак не могу заставить себя снова работать. Я отвлекся и расслабился… Вздыхаю. Гляжу на чайный гриб в трехлитровой банке с выпуклыми буквами «ХОЗ» на боку. Уже года два банка стоит на полке, и никто ее не трогает. Чтобы не засохнуть, гриб затянул себя поверху пленкой. Кто знает, может быть, за это время в слизи гриба зародилось и погибло множество сверхмалых миров.

На мониторе призывно мигает курсор. Надо дальше приводить роман в божеский вид.

Весной я хочу съездить в Петербург. Непременно посещу там могилу Лидии Чарской на Смоленском кладбище. Говорят, у ее надгробия каждый год 21 мая, в день апостола Иоанна Богослова, собираются какие-то институтки-вековуши и поют сочиненный Чарской гимн Южному Майскому Союзу.

Мама пришла на кухню, поставила чайник. Попросила принести ей в большую комнату чашку чая и конфет «Василек». Она на сладкой диете.

Несу конфеты и чай. Мама сидит в кресле, смотрит телик, привычно накрыв ноги розовым пледом.

Осиливаю еще шесть страниц. Хочется удалять текст кусками, ничего не исправляя, но так нельзя. От объема зависит прибыль издательства.

Я навалился на стол, подперев голову левой рукой, закрыл глаза и почти сразу впал в такое дремотное состояние, когда понятно, что не спишь, но при этом не контролируешь сознание: образы плывут в неуловимом порядке… И мне подумалось, что карта звездного неба — это стильная живопись запустения, а вот ночные огни Кунцева, опрокинутого на сто восемьдесят градусов, похожи на высь обетованную… И неплохо было бы мне затеять на эту тему переписку с каким-нибудь продвинутым епископом… Или с академиком… И надо будет выступить с инициативой — предложить создать при каждом храме маленькую обсерваторию… Надпись пасхальными буквами… Синхронизация нимф и белые пелеринки… Одухотворенные рисовые зерна… Преодоление стыда между лунными кратерами Альфонс и Птолемей с помощью монтажного письма…

Я вздрогнул и очнулся от ощущения, что вот-вот окончательно забудусь. Монитор потемнел — компьютер перешел в режим ожидания. У меня затекла рука.

Встаю с табуретки и несколько раз подпрыгиваю, чтобы взбодриться.

Опять сажусь и тупо правлю Чарскую. Время от времени сохраняю документ.

Посмотрел сомнительную статью о сверхновых и переменных звездах. Многие пишут, например, о приливных силах Юпитера, принципах строительства крупных тел и погрешностях в измерении границ между галактиками, но, работая над такими серьезными исследованиями, скатываются в научную фантастику, с которой, в свою очередь, скатываются в бред и паранойю.

Правлю абзац за абзацем и злюсь на Чарскую. Мама — рядом, у плиты, лепит для меня домашние пельмени.

После обеда вспоминаю: надо позвонить моей девушке.

Чтобы мама не слышала разговора, выхожу с телефоном из кухни, закрываю за собой дверь и сажусь в коридоре на ковер.

Девушка сообщает, что вновь накупила французской косметики: кремов, миндального молочка с липидами и грязевой растительный эксфолиант.

— Прочла что-нибудь из списка книг, который я дал? — интересуюсь.

— Времени не было, — отвечает она.

— Опомнись, ты ведь любовь редактора всея Руси! Там восемь авторов всего, два из них еще живы! — говорю я громко и, сдерживаясь, чтобы больше не возмущаться, добавляю тише: — Ты моя…

— Какая? — ее голос сразу становится ласковее, и она дышит в трубку по-другому, ждет.

Я задумался, подбирая слово. Нужно, чтобы оно было женского рода, уменьшительное и нежное, и не повторялось. Но много таких слов я уже израсходовал за три месяца наших отношений, а ничего нового на ум не идет. Были использованы даже «весточка», «заплаточка» и «лампочка». И я говорю навскидку:

— Ты моя петелька.

— Это уже слишком, — усмехается она.

Мне вдруг хочется как-нибудь испытать ее на верность.

— А если я уйду в загул, будешь меня спасать? — спрашиваю в тоскливом предчувствии, что не будет.

— Не буду.

— Но как же взаимовыручка и терпение?

Она молчит, потом произносит раздраженно и на одном дыхании:

— Зачем мне спасать тебя, если ты там где-нибудь в угаре с телками будешь резвиться по клубам и квартирам? С какими-нибудь сучками! Как это уже было! Совсем меня не чувствуешь, совсем…

— Не надо, прекрати, — я решаю поменять тему. — Помнишь тех собак, Белку и Стрелку? Как думаешь, почему именно их запустили на орбиту, а не писателей Даниэля и Синявского, к примеру?

— Знаешь, как я устала вчера на работе.

— Ага… Так вот, есть теория, что душа животного гибнет вместе с телом, а человеческая — нет. Поэтому звери летят.

Она просит подождать и отходит от телефона. Слышен плаксивый голос ее мамы.

Через пару минут она возвращается и спрашивает, встречу ли я ее завтра вечером с работы у метро.

Говорю, что встречу. Прощаемся. Она первая кладет трубку.

После беседы с девушкой мне грустно. Отношу телефон на кухню, иду в свою комнату. На той неделе я, разбираясь в книжном шкафу, нашел шелковые женские трусики с россыпью блесток сбоку, вложенные в большой советский альбом «To the stars».

Летом у меня ночевала любимая подружка. Я, пьяный, снял с нее трусики, спрятал в альбом и забыл про это.

Открываю «To the stars». Трусики — между страницами с фотографиями, на одной из них — два космонавта в белых скафандрах и с одинаковыми чемоданчиками в руках, похожие на антиутопических венедиктов ерофеевых, общаются с журналистами перед стартом; солнечно, поодаль на площадке виден автомобиль «Волга» старой модели.

Вспомнив первые, счастливые дни знакомства с той подружкой, я погладил трусики рукой, закрыл альбом и вернулся на кухню.

Захожу на свой e-mail, посмотреть, кто пишет… Никто. Странно. Удаляю спам.

Кликаю на новости. Теракт в Алжире… Боевики обстреляли военный патруль из ракетного комплекса «Катюша». Перед тем как скрыться, бандиты…

Надо работать. Близится конец романа. Сюжетные нити вот-вот сойдутся в одной точке, где должна разорваться беллетристическая ракета, летящая из прошлого. Вновь и вновь натыкаюсь на аутичные предложения. «Она бурно вскинула на него свои горящие глаза и закричала голосом гневной тревоги…» Что с этим делать?

Исправляю. Но получается почти то же самое, только лаконичнее, и от этого как бы даже с претензией. Я нервничаю, сильнее стучу по клавиатуре.

Полгода назад я корпел над повестью Чарской «Записки сиротки». Лучше бы Лидия Алексеевна написала эту вещь не о бедной девочке, а о нашей планете, было бы правильнее, ведь Земля — главная сирота, все вокруг нее в Солнечной системе — неорганическая химия. И ни одной бактерии.

Вечер. Я закончил править. Ужинаем с мамой. Она рассказывает о садике, о детях, за которыми позже всех приходят родители.

Звонит работодатель, говорит, что заедет ко мне позже, после одиннадцати, привезет деньги и еще два романа Чарской.

Около полуночи — опять звонок, работодатель возле дома. Записываю отредактированный роман на диск и спускаюсь на улицу.

Машина у подъезда. Сажусь в нее. Тепло. В «Мицубиси» хорошая звукоизоляция, двигателя не слышно. Только тихо гудит отопитель.

Обмениваемся с работодателем дисками. Он отсчитывает мелкие купюры, по сотне. Сую пачку в задний карман джинсов.

Работодатель смотрит на меня, довольный. Он ездит на солидной машине, а одет неряшливо, взъерошенный какой-то и все время ерничает. И сейчас спрашивает:

— Не надоело редактировать? — И ухмыляется.

Я отвечаю, что нет, что наоборот — чувствую прилив творческих сил. И спрашиваю, в свою очередь:

— Как думаешь, на том свете Чарской нормально?

— Мы с тобой литературные работники, — он тронул ручку у руля, и щетки смахнули со стекла снежинки, — поэтому вооружены не только голым оптимизмом… Я тебе сейчас отвечу однозначно, а меня потом на том свете, как говорят иудеи, накажут за некошерную конкретику.

И работодатель глядит лукаво. Наверно, он не торопится и хочет еще со мной побеседовать.

Я говорю:

— Если углубиться в психоз Чарской, не обращая внимания на форму, то кажется, что она космическая писательница, жрица хаоса и вспышек. Звезды у нее на небе — золотые, у ее героев из глаз брызжет неземной свет. И ничего, что язык убог, я работаю над этим.

— Да, править ты умеешь. Ладно, поеду, дома волнуются, — отвечает работодатель, улыбаясь, и протягивает мне руку. Жму ее и вылезаю из машины.

«Мицубиси» выезжает из двора через арку. Строго светятся ее круглые задние габариты — красные, похожие на два сопла маленького шаттла с православным издателем на борту.

Надо половину денег отдать маме. А сейчас куплю чего-нибудь в маркете. Тигровых креветок, например. Дорогой рыбы. Сыру с голубой плесенью. Вина. Нет, алкоголь не надо. Лучше возьму пару банок энергетического напитка. И маме — нормальных сладостей вместо унылых конфет «Василек».

Но в маркет идти лень, он в соседнем квартале.

Я просто стою у подъезда. Тихо и холодно. Никого нет.

Здание тепловой подстанции посреди двора — построено не в виде голого куба, как обычно, а со сводчатыми нишами в стенах, и от этого напоминает древнерусский храм, только без башни и купола посередине.

Очки остались дома, и тепловая подстанция будто бы расплывчато нарисована передо мной акварелью. Вообще, мне сейчас без очков хорошо — легко и неустойчиво, словно я с похмелья выпил крепкого кофе.

Мимо идет серый котенок, идет куда-то вбок, во тьму помойки.

Подзываю его, беру на руки. Он урчит. Мне кажется, что вокруг, во всем районе, нет больше живых существ, кроме котенка. Я хочу что-то исследовать, что-то изменить и говорю ему:

— Не погибнешь ты вместе с телом, не бойся.

Пытаясь вообразить загробную жизнь Лидии Чарской, я смотрю на светящиеся окна высотного дома напротив и глажу котенка.

Миновали Лапотково. Отец Николай ведет машину уверенно. Вчера мы купили ее в Москве. Серебристая «Тойота», трехлетка — считай, новая. Вдвоем перегоняем на приход, под Курск. Выехали поздно ночью, так удобнее: из города вырвались без пробок, и шоссе почти пустое. А главное — нет фур, потому как после Серпухова дорога сужается, и днем, если догоняешь грузовик, приходится подолгу ехать за ним, пока не освободится встречная полоса. Если фура идет медленно, можно обойти ее и справа, по обочине: машину трясет, клубится пыль. Отец Николай называет такие обгоны «старорусскими» и «церковнославянскими», шутит.

По-прежнему темно, но уже утро, слева над лесом небо стало бледнеть сквозь тонкие сизые облака.

Отец Николай приходится мне дядей по матери. Он еще молодой священник, только полтора года назад принял сан, но уже сориентировался, как успешно вести приходское хозяйство. Сейчас он благодарен мне: я помог выбрать хорошую машину.

Музыкальные диски, что были с собой, мы прослушали еще по дороге в Москву; столичные частоты в FM-диапазоне уже не ловятся, и мы внимаем орловской радиостанции, передают новости, голос диктора то плохо слышен, то вовсе заглушается шумами.

— Ты рассказывай что-нибудь, а то я усну, — говорит он.

— Ладно, — отвечаю я, — давай обсудим проблему экуменизма на периферии. Или вот, слышишь, передают: к Тайваню движется очередной тайфун.

— Так ведь проблемы такой нет. — Отец Николай снизил скорость перед поворотом. — Мне вот, например, все равно, что живут где-то там на краю земли экуменисты…

Вдруг впереди возникает темная фигура — то ли в плаще, то ли в черной шинели, — бежит, в свете фар мелькнуло бледное лицо.

Отец Николай резко затормозил, но не стал менять курса, чтобы машину не занесло. Человек мелькнул слева и пропал.

— Откуда он взялся?! — нервничает отец Николай. — Кто это, интересно?..

Мелькают знаки, указатели населенных пунктов, белым по синему — названия речек и озер.

В городке Плавске мы решили остановиться — попить чаю, передохнуть. Но дотуда еще километров пятьдесят.

Рассвело, едем быстрее.

На шоссе начались горки: дорога метров сто пятьдесят круто спускается в овраг, там резко поднимается, и в самом начале подъема нас вдавливает в сиденья; отец Николай на таких виражах поддает газу, и мы проходим их, как он говорит, «по-гагарински» — весело и с перегрузками.

Въезжаем в Плавск. Сейчас наконец разомнемся.

Сворачиваем к придорожному кафе. Рядом стоянка фур.

Отец Николай одет в гражданское — майка, джинсы, и только по бороде можно предположить, что он причастен к религии.

Он нарочно поехал без облачения, чтобы не искушаться: когда отец Николай в рясе и с крестом, дорожные инспекторы, бывает, не штрафуют его при нарушениях.

На грунтовой площадке в ряд стоят фуры. Дальнобойщики еще спят.

Подходим к кафе: киоск с окошком; черным маркером на картонке — меню: сосиски, пончики, кофе. В окошке — заспанная девушка.

— Здравствуй, сестра, — говорит ей отец Николай. — Дай, пожалуйста, два чая, покрепче. Завари каждому по паре пакетиков, что ли. И дай два бутерброда с колбасой.

Под навесом — несколько столов, на каждом — по большой банке кетчупа и горчицы. Поодаль молодой парень разводит в мангале огонь.

Мы сидим за крайним столом. Я рассматриваю царапины и забитые грязью трещины на этом столе.

Отец Николай отхлебывает чай, глядя на «Тойоту», она — передом к нам, серебрится на солнце.

Чай очень горячий, и мне не хочется ждать, когда он остынет. Я подхожу к палатке и прошу девушку разбавить его холодной кипяченой водой. Она отвечает, что такой воды нет, и глупо улыбается.

— Тогда дай пива, вот этого, — говорю я.

Сажусь обратно, оставив чай на прилавке перед окошком, открываю бутылку и с удовольствием пью. Хорошее пиво, недорогое и вкусное. Нашего, курского разлива. Закусываю бутербродом.

Мимо кафе прошла тетка с ведром и почему-то неприязненно покосилась на нас.

Вдруг отец Николай, увидев что-то, задумчиво огладил свою русую бороду. Я посмотрел туда же, куда и он. К трансформаторной будке, метрах в двадцати от кафе, подошли две девушки. По-видимому, проститутки. Ждут, когда какой-нибудь дальнобойщик проснется и захочет любви.

— Блудницы, — говорит отец Николай и о чем-то вздыхает, глядя в свой чай.

Он молодой, старше меня всего лет на шесть. Ему тоже, наверно, иногда охота развлечься.

Одна из девушек симпатичная. Вторая пониже ростом и выглядит как обычная деревенская бабенка. Она что-то сказала подруге, прикурила сигарету и направилась к фурам. Симпатичная осталась стоять.

От пива мне хорошеет.

— Да, теперь у тебя солидная машина, отец, — говорю я. — А все благодаря кому?

— Тебе, конечно. — Он кивнул и продолжил шутливо: — Проси чего хочешь.

Я знаю, что если он сказал так, то не откажется от своих слов, и можно действительно что-нибудь попросить. Смотрю на девушку возле трансформатора и говорю:

— Купи мне, отец, вот это чудо. На полчаса. Вот эту тварь Божью.

Я делаю очередной глоток пива и вопросительно смотрю на отца Николая.

— Успокойся, — говорит он.

— Ага, — отвечаю я, — денег пожалел для ближнего? Ты же сам сказал: проси чего хочешь… Ну пожалуйста! Тебе, отец, ничего и делать не надо. Давай тысячу рублей, дожевывай бутерброд и садись за руль, жди, а затем отвезешь нас на природу ненадолго.

И вдруг отец Николай достает деньги. Удивительно. Я и не ожидал.

Я допиваю пиво и подхожу к девушке. Действительно симпатичная и не очень потасканная.

— Сколько? — спрашиваю я.

— Вы вдвоем? — отвечает она приветливо. — Могу Танюху позвать.

— Нет, я один. Пойдем, договоримся. — Я беру ее под руку.

— Куда? — спрашивает она, послушно влекомая к машине.

— В поля, — отвечаю я.

Мы садимся, она сзади, я на свое место справа.

Отец Николай не смотрит на меня — сосредоточен, молчит.

Едем через Плавск. Сразу за городком началось кукурузное поле.

— Вот тут тормози, отец, — говорю я.

Отец Николай остается сидеть в машине. Вообще, странно, что он согласился купить мне проститутку.

Я иду с ней в поле. Кукуруза шуршит от ветра, вокруг покачиваются метелки на концах початков. Метрах в двадцати от дороги я раздеваю девушку, ставлю ее раком (она взялась за толстый кукурузный стебель), стягиваю с себя трусы и вдруг осознаю, что у меня не встает.

Она пытается помочь, но бесполезно.

Мне очень обидно.

Выходим обратно к машине. По пути я сорвал несколько спелых кукурузных початков.

Отец Николай сидит хмурый. Я свалил початки на резиновый коврик под ногами.

Молча отвозим девушку обратно к кафе.

— Счастливого пути, друг, — улыбаясь говорит она мне, хлопает дверью и идет под навес, где за столами уже сидят дальнобойщики и ее подруга.

— А я молился, чтоб у тебя не встал! — вдруг громко говорит отец Николай и, хохотнув, давит на газ. «Тойота» дергается и с визгом набирает скорость. Утренние плавские прохожие озадаченно смотрят нам вслед.

Я поднял с коврика початок и очистил его от кожуры. Кукурузина — зерно к зерну, упругая, налитая. Начинаю ей завидовать.

— Дай-ка сюда. — Отец Николай берет у меня початок и ест, приговаривая: — Ядреная, сладкая; упокой, Господи, раба Твоего Никиту Хрущева.

Солнечно, кое-где дорогу рядами пересекают длинные тени пирамидальных тополей, посаженных, чтобы отгородить поля от трассы.

Долго едем молча. Отец Николай не включает радио.

Стало припекать, вдалеке дорога размыта, над асфальтом мреет жаркая пелена. Я замечаю, что отец Николай устал: слишком напряженно держится за руль, иногда покашливает, взбадривая себя; слишком внимательно смотрит вперед.

К ветровому стеклу с моей стороны вчера прилипло какое-то маленькое белое перо, пушинка. И до сих пор держится.

Проезжаем очередной поселок. Примерно посередине поселка образовался небольшой затор, там блестит мигалка патрульной машины. Наверно, авария. Точно, две легковушки, синяя и черная, столкнулись лоб в лоб. На дороге сидит мужик, ему перебинтовывают голову. Поодаль лежит женщина в коричневом платье, неестественно вывернув кисть правой руки, побелевшие пальцы сложены наподобие старообрядческого двуперстия. Лицо ее закрыто камуфляжной курткой. На обочине возле синей машины — еще одно тело.

За поселком опять набираем скорость, опять сонно тянутся километры, и мне хочется рассказать что-нибудь отцу Николаю. Точнее, мне расхотелось молчать. Я начинаю говорить о первом, что пришло на ум, — о кукурузе.

В то утро, когда Ася вернулась от врача, я сварил кофе в кастрюле. Не потому, что нас было много. Нас было двое: я и она. Просто в этой съемной квартире — на одиннадцатом этаже в доме возле станции метро «Щелковская» — не имелось кофеварки. Накануне мы переехали туда из другого жилья. Деньги у нас были, мы могли не работать еще пару месяцев, до Нового года, подолгу спали, подолгу гуляли где-нибудь и ходили по гостям либо сидели дома, занимаясь готовкой и просмотром фильмов на ноутбуке. У Аси был портфель с коллекцией фильмов, которым она очень дорожила. Портфель с DVD-дисками.

Как только она вошла и сообщила мне, сонному, ту новость, я надел штаны, ботинки, пальто прямо на майку, сказал Асе, что сейчас вернусь, и отправился в маркет рядом с домом. Почему-то именно покупка и варка молотого кофе показались мне тогда началом решения проблемы. Или мне нужно было подумать, пройтись до маркета одному.

Когда я вернулся, она, не сняв куртки и свитера, лежала в комнате на диване.

Минут через десять я сварил кофе. Обернул горячую кастрюлю полотенцем, принес ее из кухни в комнату и поставил на журнальный стол. Затем принес две кружки и сахар.

— Долго говорила с врачом? — спросил я, наливая ей кофе осторожно, чтобы в кружку из кастрюли не попал осадок.

— Нет, — ответила Ася, — эта тетка кратко объяснила, в чем дело, с неприязнью. И все. И показала справку с печатью. И смотрела на меня, как на блядь. — Ася встала с дивана, сняла свою красную спортивную куртку, бросила ее на пол рядом с ноутбуком, затем снова легла, уткнувшись лицом в скомканное одеяло.

Я вынул из нашей большой сумки — еще не разобранной после заезда в квартиру — пол-литровую фляжку с дагестанским коньяком и уговорил Асю выпить. Она сделала несколько глотков. В кофе ей я тоже добавил коньяка.

Глядя на то, как Ася медленно пьет, морщась, из своей кружки, я стал думать о том, что нам не повезло с этой квартирой, что по-хорошему в ней все должно быть наоборот: журнальный стол — не квадратный, а круглый; обои — не загробного серо-зеленого цвета, а повеселей; окна и балкон — не на шоссе и автовокзал, а в тихий двор, — и тогда, возможно, обстановка квартиры не была бы такой неуютной. Но проблема таилась не во всем этом, а в прошлом Аси.

— Послушай, это важно, — сказал я. — Хочу рассказать тебе о России.

— Пока ты сам варишь кофе, Россия не избавится от имиджа страны третьего мира, — ответила она.

Я обрадовался тому, что Ася пыталась шутить. Это означало, что она не впала в бесповоротное уныние.

— Все люди в нашей стране делятся на две группы. Ровно на две: на плотскую и референтную, — сказал я, стараясь казаться веселым и уверенным в том, что говорю. — Плотская — это существа, от которых ничего не зависит, которые слишком активно заботятся о своем теле. И поэтому ими можно манипулировать.

— Хватит, Олежа, — ответила Ася, но по ее смягченному алкоголем взгляду было видно, что она все-таки не против послушать.

— Пойми, — я сделал серьезное лицо, — мы с тобой — не из плотской группы, а из референтной. От нас кое-что зависит. Мы можем влиять на события.

— Зачем ты это говоришь?.. — задумчиво спросила она.

— Ася, — не отступал я, — согласись: ведь мы с тобой не сиротливое дерьмо на обочине истории, да?

Она слегка улыбнулась.

— Мы — референтная группа, наши эмоции летят прямо на небо, — закрепил я эффект. — И уловки системы нам не страшны. На этом основана вся современная гуманистическая мысль, однако гуманизм в отсталых странах — это всегда двойственная вещь. Тебе гарантированы какие-то блага, но при этом ты находишься в системе здравоохранения, которая может признать тебя отработанным материалом. Вот как признала тебя спидозной сегодня. Система сообщила тебе только маленький толчок, а дальше ты сама достраиваешь свою негативную реальность…

Мне захотелось лечь рядом с ней, погладить ее по голове, поцеловать, но я не сделал этого: мне начало казаться, что она уже не телесна по-человечески, а перешла в иное, неприкасаемое состояние ради гиблой научной правды.

— Как выглядела женщина-врач, с которой ты общалась? — спросил я.

— Она была… — Ася прикусила нижнюю губу, вспоминая. — Она похожа на уродливого клоуна. Рыжие крашеные волосы. Ужасно.

— Верно! — сказал я. — Иногда система не может скрыть свое настоящее лицо. Если бы ты подольше пообщалась с этой клоунской теткой, она наверняка завела бы разговор о любви к отечеству: Россия — вперед! Мы опять — впереди планеты всей!.. И прочее в таком роде… Все эти иезуитские матрешки, мемориальный бред. Система навязывает нам свои реалии, и вот тут-то мы приходим к ложному здравоохранению. Правильно?

— Не знаю.

— Так вот, Ася, если сложить наши возрасты, получится сорок пять лет. Мы не дети. И не должны попасться на медицинский крючок. Вообще, зря ты ходила сегодня в исследовательский центр. Мы с тобой не люди этого города, даже не люди мира, а дети вселенной и почти герои…

Ася лежала на диване, а я сидел на стуле. Иногда я вставал, ходил по комнате с кружкой в руке, продолжая говорить, и смотрел в окно на соседние дома под бледно-сизым небом, смотрел на здание Щелковского автовокзала внизу за дорогой. Там стояли рядами автобусы междугородных рейсов, их двигатели работали, и от этого площадь перед автовокзалом была замутнена дизельным выхлопом.

Затем я отнес кастрюлю с остывшим кофе на кухню. Готовил там завтрак и громко рассказывал о системных ведомствах, контролирующих разные сферы жизни граждан. Ася хорошо слышала меня, дверь в комнату была открыта.

Мы поели, и я предложил посмотреть фильм из коллекции Аси. Я сказал, что, раз мы с ней почти герои, фильм следует выбрать веселый и без фантастики. Ася перебралась с дивана на пол, села, скрестив ноги, и открыла свой любимый портфель с дисками. Несколько минут мне можно было молчать.

Почему моя жизнь проходит то в спячке, то в горячке? На этот вопрос я пытался ответить в романе «Розовые кони зари и гнилушки на болоте», который был переведен на голландский язык и опубликован в Нидерландах, где успешно продается. Однако я решил не публиковать роман в России, сомневаясь в том, что российский читатель одобрит его, ведь прослыть у себя в стране автором посредственного романа — это скверно, это несравнимо хуже, нежели, к примеру, автором бестолкового рассказа. Книга «Розовые кони зари и гнилушки на болоте» востребована в Нидерландах потому, вероятно, что повествует (от первого лица) о неведомой там жизни, об этнических дикостях и несуразицах, которые неинтересны россиянам, и так навязчиво окруженным ими в реальности. К тому же с помощью романа мне не удалось внятно ответить на вопрос о спячке и горячке, по-настоящему близкий моим соотечественникам, а не голландцам с их прохладной рассудительностью. И в виде компенсации любопытному российскому читателю за то, что скрыл оригинал романа, я изложу в этом рассказе гораздо более сокровенные поделки воображения, нежели отшлифованные главы «Розовых коней зари и гнилушек на болоте». Это — не включенные в роман зачатки сюжетов, связанные с ним, как, допустим, рыбы-прилипалы — с крупным китом или как орбитальный мусор — с миниатюрной планетой. И еще надо уточнить, что некоторые из них, к сожалению, мной забыты.

Итак, сначала я не собирался писать роман, а всего лишь задумал рассказ под названием:

Эти два слова мой герой (от третьего лица) должен был произнести во время первой встречи с девушкой, которую полюбит. Он средних лет, лейтенант ФСБ, зашел перекусить в ресторан «Макдоналдс» и говорит ей эту фразу. Она — в клетчатой красно-черной рубашке и такой же бейсболке — стоит за кассой. Собственно, «два чиза» — это как-то услышанный мной заказ еды, который в развернутом виде звучит так:

Согласитесь, такое название явно проигрывает предыдущему. Я поместил его в этом тексте не только как простодушный пример банальности, здесь оно также — волшебно становится названием несуществующим и существующим одновременно и прямой речью, которую никто не произнес, но которая произносится на многих языках бессчетное число раз в закусочных по всему миру. Так вот, мои герои знакомятся, и две недели им хорошо вместе, после чего лейтенант вдруг бросает девушку, узнав, что за несколько лет работы за кассой и в кухонном чаду она так и не стала «работником месяца», то есть на ресторанной доске почета ни разу не была помещена ее фотография, потому как девушка время от времени просыпала свои утренние смены.

Создать таких героев в таких обстоятельствах и придумать для рассказа достойный финал — грустный и обаятельный — было бы, конечно, занятно, в итоге моя работница могла бы даже проявить не свойственный ресторанным трудягам креатив: разыскать лейтенанта, окормить его ложными опятами и, одурманенного, удавить длинным шерстяным шарфом, шепча: «Проказник, проказник…» Но этот сюжет я забраковал, потому что помещать в центр повествования ресторан «Макдоналдс» — неправильно. Здесь надо заметить, что мастерами Российской литературной академии недавно был составлен список тем, которых современный российский литератор должен избегать, так как они приводят авторов к той бойкой, но бескровной манере письма, которая даже хуже откровенного графоманства. Под запрет попало и всякое упоминание ресторанов «Макдоналдс». Вот для наглядности еще три опасные темы из этого списка: патриотизм, политика и обычное семейное счастье.

Я давно подумывал написать о том, как одно время зарабатывал тем, что создал ночной экскурсионный маршрут по лесбийским местам Москвы и, когда большинство гетеросексуальных обывателей спали, водил интересующихся к памятнику Есенина на Тверском бульваре, где тусует низшая каста городских розовых, в Дом-музей Марины Цветаевой, где водятся более начитанные и химерические приверженки того же ордена пальца и языка, в некоторые интересные кафе, салоны, альковы и за некоторые бархатные кулисы. Назвать рассказ я хотел так же, как и маршрут:

Но и здесь не сложилось, я вовремя сообразил: хотя лесби такие классные, хотя я их очень люблю и не хочу скрывать эту страсть, но тема все же слишком пикантная, меня можно будет упрекнуть в провокативности, а жаль, ведь развязка рассказа «Розовый галстук» уже грезилась мне во всей своей непредсказуемой красе.

Я стал думать, какие новеллистические цвета могут заменить розовый, и остановился на следующем названии:

Ситуация такова: с подачи путинско-медведевского правительства российские ученые создали маленькую кварковую бомбу, опередив ученых других стран, и минувшей зимой испытали ее на полигоне в Подмосковье. В результате я проснулся у себя на даче рано утром от страшного грохота и чуть позже своими глазами видел, как в поселке выпал снег лимонного цвета, из которого дети принялись лепить снежных баб, видел, как поселковые собаки, нализавшись желтого снега, все передохли к вечеру. А в российских СМИ не было сообщений ни о взрыве, ни о странном снегопаде, потому что путинско-медведевское правительство решило утаить от мировой общественности этот негуманный эксперимент. Такую красочную хронику очевидца можно было легко продать в какой-нибудь гламурно-политический европейский журнал, но я одумался и не стал позорить родину.

Продолжая соотнесение фабул с палитрой, я попробовал применить зеленый гринписовский колер и замыслил рассказ под названием:

Это мог быть рассказ о том, как я ненадолго возглавил новое учреждение — Департамент поддержки и развития велосипедного транспорта города Москвы — и с каким чудовищным непониманием столкнулся, пытаясь убедить москвичей пробудиться от брутального фрейдистского сна и покупать к лету велосипеды вместо больших неэкологичных автомобилей.

Писать об этом я не стал из-за того, пожалуй, что название «Новый департамент» напоминает обычный газетный заголовок, а другого на ум не шло. И вот последнее не пригодившееся мне название, самое громоздкое из всех:

Пояснять не буду, проявке абриса сюжета здесь способствует многословие.

Временами, надеясь, что название подвернется позже, я сочинял первые безымянные предложения. Вот одно из них: «Как все-таки трагична сама суть партизанщины, когда пылкая убежденность…» Окончания не помню, но исправленный вариант был таким: «Любой партизан во все времена — это отщепенец, и не важно, счастлив он, либо всю жизнь его неусыпно преследуют дремучий страх и убожество». Так мог начаться рассказ о какой-нибудь современной российской подпольной партии, но эта тема мне быстро наскучила.

Я написал несколько десятков подобных первых предложений, и самое тупое, к моему стыду, состояло из одного-единственного слова «охренеть», а самое социально-гендерное было таким: «В России до сих пор выгоднее быть сонным мужчиной, нежели бдящей женщиной».

И если первые слова рассказа чередовались долго и тягостно, как сны алкоголика, то финал – универсальный для большинства этих сюжетов – возник сразу после того как я передумал писать от второго лица историю о «Макдоналдсе» и смерти полоумного лейтенанта и походил он на некое «возвращение в кубе»: главный герой Олежа, устав от самого себя, должен был в горячке уехать в австрийский городок Zobern и впасть в спячку размеренной жизни бюргера до конца своих дней. Я отказался от этого финала только когда понял, что буду писать роман, а не рассказ.

Таковы мои разъятые соображения, близ которых сформировался роман «Розовые кони зари и гнилушки на болоте», и теперь они претворены в иные сюжеты, и, повторю: обо всем этом – в романе мало что напоминает.

Что же касается насущного вопроса о спячке и горячке, то здесь мы все-таки видим прогресс: в романе мне не удалось лаконично задать его себе и читателю, там он растянут на четыреста страниц, а в простом рассказе, как видите, я сделал это без труда в первом же предложении, то есть, говоря наукообразно, предельно точно очертил проблематику. При этом в пользу романа добавлю, что я, хоть и не разобрался со спячкой и горячкой, ответил в нем на другой серьезный вопрос: насколько антропоморфен Господь? Суть ответа приблизительно такова: настолько, насколько правдиво физиологична русская присказка «пойдут клочки по закоулочкам».

Под конец этого рассказа надо упомянуть о трудностях перевода. Вот неминуемая проблема: в голландском языке нет аналога слова «гнилушки», что вместе с другими подобными неувязками принудило переводчика к многословию и – местами – муторной нескладности образов, поэтому я не советую российскому читателю, владеющему голландским языком, читать роман на голландском, вместо гнилушек там то ли пеньки, то ли трухлявые доски, а о том, что эти эрзацы могут источать в темноте таинственный бледный свет, — нет и речи. Или такая трудность: слово «девка» заменяет mokkel, означающее «шлюшка», — согласитесь, не одно и то же.

Так что пусть проницательный читатель, если ему интересно, попробует разглядеть в зарисовках, которые я не без трепета и сомнений изложил здесь, очертания самого романа, как угадываются среди звезд – зодиакальные лев или стрелец[3], а в печатных знаках – живое слово, и так могут быть достигнуты по крайней мере две ясные цели: мой российский образ автора сохранит верность комфортному жанру рассказа, а читатель получит гарантию, что не разочаруется в моем романе, ведь полнота картины будет зависеть в основном от его собственного воображения. 

Втор. 28:30.

Простите меня, — фр. Здесь и далее прим авт.

Причем, если сосредоточиться, нет сомнения, что виден лев, а не львица, и в мускулистых руках кентавра различимы лук и стрела.

«На крыльях пророков» — название эссе Яна Волкерса о Библии.

Stil Jericho — так мореплавательно (слово «штиль» заимствовано из голландского) и одновременно сухопутно (через Иерихонскую долину течет Иордан, но река эта столь узка, что среднестатистическая гоголевская птица, летящая над ней перпендикулярно течению на высоте ста метров, может видеть свое отражение на воде не дольше полутора секунд) пишется по-голландски «Тихий Иерихон».

In ‘t Aepjen — «В обезьянке» (голл.). Изначальное название кафе в этом доме ХVI века можно, наверное, отыскать в амстердамских архивах, а нынешнее связано с тем, что одно время моряки получали там выпивку в обмен на обезьян, привозимых ими из голландских колоний.

Но я точно знаю, где заканчивается монастырское пиво, а где начинается стекло кружки.

Читать соборный текст до конца — правило хорошего тона. Так и шампанское, совместимое со спелым и свежим ананасом, должно быть не российское, не молдавское, не венгерское, а однозначно — французское. А не дочитать — это все равно, что не достоять службу в храме, так же некультурно.