Я почти ничего не помню. Очень болит голова. При малейшей попытке сосредоточиться к горлу подкатывает тошнота.

— Ваши фамилия, имя, отчество.

Не могу произнести в ответ ни слова.

— Год рождения, род занятий.

Я пытаюсь что-то сказать, но мне удается выдавить лишь:

— Восемь… Восемедес-сы…

— Выпейте это.

Сидящий напротив меня человек в черной водолазке — подполковник Курамшин. Он — офицер ГАБ и выглядит ровно так, как должен выглядеть офицер ГАБ. У него квадратный подбородок, надменно сложенные губы и колючий взор.

Задача подполковника Курамшина — получить возможно более полную информацию о моей личности и о целях моего пребывания в системе Вольф 359. Он, возможно, человек незлой и вообще хороший, но служебная необходимость заставляет его обращаться со мной как с врагом.

Увы, голова моя гудит и раскалывается. Я никак не могу выстроить для себя все эти немудрящие факты: офицер ГАБ, на работе, служебная необходимость… Мне кажется, что Курамшину просто нравится мучить меня бессмысленными вопросами, от каждого из которых мой мозг тонет в потоках боли.

Подполковник протягивает мне граненый стакан с зеленоватой пузырящейся жидкостью. Но мне так плохо, что я не могу заставить свою правую руку даже шевельнуться.

— Надо пить, — с какой-то научно-популярной назидательностью говорит Курамшин.

Теперь от его тона мне становится смешно. Я хихикаю.

— Ваши фамилия, имя, отчество.

— Бе… Бекетов моя фам-м…

— Имя.

— Бекетов.

— Ваше имя.

— Костя… Конст. Константин.

— Отчество.

— Сергеевич.

— Год рождения.

— Восемь… Восемьдест… Два пять восемь…

— Выпейте, — в руке полковника граненый стакан с зеленой жидкостью. По стеклу бегут пузырьки. В комнате для допросов так тихо, что слышно жужжание — это очередная порция пузырьков лопается, достигнув поверхности.

С третьего раза мне удается взять стакан. Пью.

Меня бьет сильная дрожь — я осознаю это, услышав громкую дробь: зубы стучат по стеклу стакана.

— Год рождения.

— Да прекратите вы! Всё вы знаете! Зачем эти вопросы?!

— Мы-то знаем. А вот знаете ли вы?

— Ваши фамилия, имя, отчество, год рождения, род занятий.

— Бекетов Константин… Константин Сергеевич. Две тысячи пятьсот восемьдесят четвертый. Репортер.

— Место работы?

— Еженедельник «Русский аргумент». Столица, архипелаг Фиджи.

— Вы человек?

— В смысле?

— Отвечайте на вопрос. Вы человек?

— Да.

— Вы принадлежите к виду Homo sapiens variosus?

— Вариозус?

— Отвечайте на вопрос.

— Д-да.

— Как вы появились в системе звезды Вольф 359?

— Прилетел.

— Вы прилетели на серебряном каноэ?

— Вы издеваетесь?

— Отвечайте на вопрос.

— Нет.

— Вы прилетели на сверхсветовом Алькубьерре-звездолете?

— Дайте воды.

— Вы прилетели на сверхсветовом Алькубьерре-звездолете?

— Мне… нужно… воды.

— Ваши фамилия, имя, отчество, год рождения, род занятий.

— Бекетов Константин Сергеевич. Две тысячи пятьсот восемьдесят четвертый. Репортер еженедельника «Русский аргумент».

— Вы человек?

— Да.

— Вы принадлежите к виду Homo sapiens variosus?

— Да.

— Вы чоруг?

— Г-господи… Нет!

— Как вы появились в системе звезды Вольф 359?

— Прилетел.

— Вы прилетели на серебряном каноэ?

— Я не знаю что это такое. Но нет.

— Вы прилетели на сверхсветовом Алькубьерре-звездолете?

— Я не знаю что это такое.

— Отвечайте на вопрос.

— Нет.

— На чем вы прилетели?

— На звездолете. Обычном. Человеческом. С Х-двигателем.

— Как назывался звездолет?

— Н-не помню.

— Не помните?

— Не помню.

— Надо вспомнить.

— «Волопас».

— «Волопасом» вы прилетели на Ружену. Системы Вольф 359 вы достигли на борту другого корабля. Как ваша раса называет такие корабли?

— Моя… раса?

— Ваша разумная внеземная раса.

— О Господи… Я же сказал: я человек! Такой же, как вы!!!

— Итак, товарищ Бекетов…

А вот это уже кое-что новое. Впервые за десять раз (я вообще-то сбился со счета, может, допросов было двенадцать, а то и пятнадцать) в комнату вошел не Курамшин.

Мой новый дознаватель был моложе подполковника. Но не сказать чтобы симпатичней — скорее даже наоборот: редкие брови, исчезающе тонкие белесые ресницы, красные глаза. То ли классический земной альбинос, то ли уроженец одной из многочисленных наших колоний. Далеких колоний под чужими солнцами, где сотни мелких (и, как правило, безобидных) мутаций расширяют фенотип классического Homo sapiens до понятия Homo sapiens variosus — которым и принято в наши дни официально именовать род человеческий в галактическом масштабе.

При дознавателе был броский красный планшет с золотым двуглавым орлом, а его тон и манера держаться выгодно отличались от курамшинских.

Я не сомневался в том, что передо мной тот самый «ревизор», о прибытии которого в систему Вольф 359 говорил Бирман на борту «Казарки» за несколько минут до того, как ожил найденный нами инопланетянин.

— …наконец-то ваши медицинские показатели вошли в норму. Или, как говорят мои коллеги, «вышли на плато». А это уже прекрасная новость и для нас, и для вас — поскольку, скажу откровенно, стопроцентной уверенности в этом не было…

Пока он говорил, я исподволь изучал его. Такая же черная водолазка (форменная? часть какого-нибудь там «полевого повседневного комплекта № 2»?), как на подполковнике Курамшине. Но если на одежде подполковника не было вообще никаких знаков различия, то водолазку моего визави украшал серебристый значок.

Значок был невелик, а у меня то и дело слезились глаза. Поэтому я не мог толком разглядеть, что же на значке изображено.

«Ой, ладно, велика важность. Да что там может быть! Небось, что-то вроде „Ста парашютных прыжков“ или „Стрелка-снайпера“…»

— …Процессы могли зайти далеко, — продолжал дознаватель, — очень далеко, стать необратимыми… Дело в том, что вы подверглись воздействию композиции газа «Бриз-8» вкупе со штурмовым нейропаралитическим инфразвуком. Это не только привело к частичной амнезии и серьезной интоксикации, но также расстроило некоторые важные функции мезокортекса. В частности, у вас нарушилось восприятие таких категорий как истина, время, цвет, долг, вера. Вот, например, сколько, по-вашему, вы здесь находитесь?

Я прикинул, что Курамшин провел, наверное, не менее десяти допросов.

— Неделю?

— Двадцать шесть часов. А какого цвета был антидот, которым вас поил подполковник?

— Зеленый?

Вместо ответа мой собеседник жестом фокусника извлек откуда-то из тумбы стола и поставил передо мной уже знакомый мне стакан с пузырящейся жидкостью.

Синей жидкостью.

Я почувствовал укол страха. Что-то тут не то…

Точнее так: у меня не было оснований не верить своему собеседнику насчет «Бриза-8», двадцати шести часов и сбоя в восприятии цвета. Но вот только к чему он вёл? Не намеревался ли выстроить на фундаменте этой частной правды какую-то глобальную, вселенскую кривду?

— Впечатляет, — сухо сказал я.

Моя замкнутость от него не укрылась (внимательный, черт!). Он тоже построжел:

— Так вот, товарищ Бекетов, я очень рад, что вы оправились от воздействия наших спецсредств. В числе прочего это означает, что вы, наконец, уже способны адекватно воспринимать услышанное и, соответственно, адекватно отвечать на вопросы. А я здесь, как и мой коллега Курамшин, ровно для того, чтобы получить на свои вопросы правдивые и подробные ответы.

— Даже все описанные вами… психотропные… страсти… — выговорил я, тщательно подбирая слова, — не помешали мне дать… вашему Курамшину именно правдивые и подробные ответы.

— Возможно. Возможно. Но — не будем спешить. Для начала я хотел бы вместе с вами просмотреть одну запись.

Не делая паузы, чтобы предоставить мне возможность сказать что-нибудь светское вроде «О да, конечно, горю нетерпением!», мой собеседник (который, замечу, так и не удосужился представиться, а потому я был вынужден закрепить за ним кличку Ревизор) перевел свой планшет в режим проектора, и я увидел… свою перепуганную, нервную физиономию.

За моей спиной угадывался спартанский интерьер кубрика ракетоплана «Казарка», а съемка велась, как легко было догадаться, моим собственным планшетом!

Я, вообще-то, люблю нормальные полноценные записки буквами. И не терплю оставлять вместо них всякие там видеозаписи. Вот и в тот раз диктовал своему планшету текст, а не видеообращение. Однако по умолчанию в таких случаях у большинства планшетов автоматически включается полный видеопротокол. Не составил исключения и мой старый добрый «Айдар».

Я на видеозаписи наконец-то перестал швыряться в планшет чеканными формулировками и перевел дух.

Второй я — тот, что сидел сейчас в допросной вместе с анонимным офицером ГАБ, которому я дал прозвище Ревизор, — был от себя в восторге. Нет, только не смейтесь, правда, в восторге!

Дело в том, что после воздействия «Бриза-8» я уже абсолютно не помнил этого недавнего эпизода своей жизни: ни что именно я там говорил в планшет, ни даже самого факта составления памятной записки!

Поэтому — хоть это и не скромно — я восхитился собой. Надо же! Оказывается, в минуты стресса, перед лицом захвата осназом ГАБ, мои мозги основательно прочищаются, и я начинаю формулировать протокол для истории, что твоя госкомиссия!

Однако, нечто меня там, на видеозаписи, кажется, отвлекло.

Ага, со спины ко мне подплыл (невесомость однако!) Смагин. Что именно он сказал, слышно толком не было, я разобрал лишь «Бирман говорит… на подлете…»

Но моя видеокопия отмахнулась от него, повернулась к планшету и продолжила.

Теперь я говорил уже торопливо и сбивчиво.

И снова меня отвлекли! Я отвернулся от планшета.

Планшет некоторое время показывал мою спину, плавно переходящую в то, что пониже спины. Из соседнего отсека лились звуки, как если бы там увлеченно жарили шипящую яичницу.

Потом я закашлялся.

Спустя пару секунд перед камерой планшета промелькнул влетевший в отсек Бирман. Он торопливо натягивал на голову «дышарик» — маску индивидуального дыхательного прибора. Еще одну маску он протянул мне…

Но Бирман не успел. Моя обездвиженная, раскоряченная тушка всплыла вдруг откуда-то с пола. Остекленевшие глаза не выражали ничего, лицо одеревенело…

— «Бриз-8» пошел? — Догадался я.

— Он самый, — удовлетворенно кивнул Ревизор. — А вот сейчас… сейчас будет… инфразвук.

При этих его словах видеозапись бесстрастно отразила мучения Бирмана… Да, и маска его не спасла.

И тогда я сказал то, что волновало меня больше всего, но о чем я запрещал себе всё это время спрашивать и у злого следователя Курамшина, и у доброго следователя, который представиться не удосужился.

— Они… живы?

— Мы не убийцы… В данном сюжете, по крайней мере.

— Интересно, что же вы собирались предпринять, — задумчиво произнес Ревизор, глядя куда-то мимо меня. — Напечатать тысячу экземпляров своего послания, рассовать по всем уголкам ракетоплана? Вышвырнуть их в открытый космос? Передать факсимильно в эфир? Кому? Как? Может, использовать станцию «Дромадер» в качестве ретранслятора?

— Не помню точно, — честно признался я. — Кажется, первое: напечатать как можно больше.

— А зачем?

— Что значит зачем? Я — репортер, мое дело — устанавливать истину и нести ее людям.

— Антидот в вашем стакане был зеленого цвета. Это — истина?

— Не надо софистики.

— Хорошо. Давайте в самом деле без софистики и без лекций о важности сохранения государственной тайны. С вас как с репортера в начале вашей деятельности, конечно же, брали соответствующие подписки. И если вы подмахнули документы не читая — это ваша личная беда, не моя…

Я хотел отпустить какую-нибудь ответную колкость, даже набрал в легкие воздуху, но потом решил, что чем быстрее Ревизор проведет допрос, тем скорее я отправлюсь спать. Теперь я знал главное — мои друзья живы, и хотел только одного: нормально выспаться. А потому счел за лучшее промолчать.

— Меня же — к слову, точно как и вас — интересует в первую голову местонахождение других ракетопланов Четвертой Межзвездной и, главное, корабля «Звезда». То есть, позволю себе процитировать вас, — Ревизор скосил глаза в распечатку моего послания потомкам, — «исчерпывающее расследование обстоятельств гибели Четвертой Межзвездной Экспедиции» и «установление места пребывания тел всех космонавтов — как с борта корабля „Восход“, так и с борта корабля „Звезда“».

Признаться, такое заявление меня ошеломило. Уж не знаю почему, но к тому времени я уверился, что государевым людям местонахождение «Звезды» точно ведомо.

— Не верите? Думаете, мы «Звезду» давно нашли, но прячем от народа правду?

— Думаю, да.

— Неправильно думаете. Мы прячем от народа правду про «Восход». А вот «Звезда» исчезла бесследно. Как и большая часть ее экипажа. Как и капитан Надежин. И нам очень хотелось бы их найти.

— Очень интересно: а что же там все-таки с «Восходом»? Многое пришлось выбросить из отчета госкомиссии?

— Да практически всё, — с этакой легкостью, даже веселым озорством ответил Ревизор. И — абсолютно неожиданно — выстрелил вопросом в упор:

— Так где «Звезда», Костя?

От такого оборота разговора я испытал новый прилив страха.

— «Звезда»? Я не знаю.

— Ну вот… Где «Казарка» ты знал. А где «Звезда» — нет?

— Нет.

— По-моему, ты еще не понял, в чем нерв нашей драмы. Я объясню. Подполковника Курамшина я бы не назвал глупым человеком. Даже наоборот. Курамшин умный офицер, настоящий интеллектуал, виртуоз сыска. Он в своей жизни поймал трех настоящих шпионов. Причем один из них был инопланетянином. Вдумайся: три шпиона, из них один — не человек. О таком «Русский репортер» почему-то не пишет. Хотя это тебе не какое-нибудь открытие памятника звездопроходцам на Ружене, а кое-что поинтереснее, да?

— Да уж.

— Поэтому подполковник Курамшин видит в тебе и твоих поде… э-э-э… спутниках кого? Группу опасных типов, предположительно — инопланетян. Согласись, его версия имеет право на существование, ведь один из задержанных на борту «Казарки» и впрямь инопланетянин! Поэтому программа Курамшина: трясти и колоть. И колоть он будет грубо, уж поверь. А единственный человек во Вселенной, который сейчас стоит между тобой и Курамшиным — это я.

— Но почему? Почему?! Что за паранойя? Неужели поиски останков экспедиции, погибшей в двадцать втором веке — это такое тяжелое преступление? Столь серьезная угроза безопасности России?

— Это ты говоришь, что ищешь останки какой-то там экспедиции. А вот, например, Курамшин считает, что ты используешь «басни про Четвертую Межзвездную» как прикрытие. И что на самом деле твой интерес — терраформирующий лазер HOPAL на геостационаре Беллоны.

— Ой, можно подумать! Неужели, работай я на альдебаранскую разведку, меня бы интересовал какой-то там лазер?

— Интересовал бы. Потому что это самый мощный из всех лазеров, когда-либо созданных Великорасой. И он, само собой, двухцелевой. С его помощью можно проводить терраформирующие операции, а можно и сжигать сверхзащищенные цели.

— Да чушь всё равно.

— Чушь, конечно, — легко согласился Ревизор. — Но то, что вы раскопали зонд с борта «Восхода» — реальность. Найденная вами «Казарка» — реальность. И инопланетянин — тоже реальность! И вот что я думаю: инопланетянин знает, где «Звезда». И где d-компонент, он же так называемая «четвертая планета системы Вольф 359», он же его родная планета Сильвана, ваш инопланетянин тоже знает. Вы первым делом спросили у него про «Звезду» и про Сильвану, а он рассказал вам. А теперь ты расскажешь мне…

Ха-ха. Да если бы! Ни черта содержательного командор Эр нам не поведал! Можно сказать: не успел. А можно сказать по-военному: плохо кололи.

Как ни скажи — суть не изменится: мы слишком мало времени провели вместе. Потому что коварная группа захвата, которую мы ждали лишь через сутки, свалилась нам как снег на голову ровно на двадцать три часа быстрее!

Другой вопрос: а почему, собственно, я должен этому Ревизору вот так непрерывно рубить правду-матку? А может, выгоднее с ним поиграть? Авось и выиграю чего-нибудь.

Я соорудил по возможности двусмысленное выражение лица и осведомился:

— Знаете, чего я не понимаю? Насчет «Звезды» и четвертой планеты?

Ревизор жестом поощрил меня продолжать.

— Если четвертая планета и впрямь была, то куда же она делась? Ведь даже если она, положим, взорвалась, что-то от нее должно было остаться! Пояс обломков вокруг Вольфа 359, кольцо пыли… А если она, скажем, упала на Вольф 359, то разве не должна была такая маленькая звезда взорваться от столкновения?

Ревизор нахмурился.

— Все-таки не хочешь ты идти на сотрудничество, Костя. Не готов пока…

Сказав это, он огляделся по углам допросной с таким видом, точно искал предмет потяжелее, чтобы как следует навернуть меня по башке. Я, конечно, понимал, что такой оборот дел невозможен, совершенно невозможен между двумя русскими людьми, но непроизвольно вжал голову плечи.

Не знаю, до чего бы мы договорились, но в этот момент командирские часы на руке Ревизора тихонько пискнули. Я успел заметить, что стрелки показывают ровно шесть часов.

— Что ж, в отличие от Курамшина я не вижу причин нарушать законодательство Российской Директории о формах и длительности бесед в ходе предварительного дознания, — сказал Ревизор, не выказав ни малейших признаков досады. — А кроме того, мой рабочий день закончен. Продолжим завтра.

Он направился к двери, но остановился, не дойдя одного шага, и обернулся.

— И вот что. Хотя ты пока не идешь на сотрудничество, я сделаю жест доброй воли. Тебя переведут в более комфортные апартаменты. Давно заметил, что стоит человеку хорошо выспаться — и он преображается.

И Ревизор широко улыбнулся.

«Комфортные апартаменты…»

Почище и поаккуратней — это да. В остальном — такой же тесный узкий гроб, как и предыдущая камера.

Вообще, мне больше по натуре узилища, оборудованные по всем канонам тюремного романтизма: чтобы стены в плесени, баланда в окошко и сырость с потолка капала на обритую макушку.

Все-таки какая-никакая, но жизнь, и ее броуновское движение налицо. А в камере-купе, сплошь из пластика и кожзама, куда меня перевели с санкции Ревизора, я враз почувствовал себя мотыльком, которого взяли да и прикололи очередным экземпляром в коллекцию, предварительно усыпив эфиром.

Эфирная метафора усиливалась тем, что сознание мое пребывало в сумерках, и даже после лошадиных доз антидота им владели хорошо если две тусклых эмоции: досада по поводу скудости обеда да сожаление в связи с упущенной — никак не меньше! — Государственной Премией в области естествознания. Теперь-то уж точно Курамшин с Ревизором всё повернут так, что лавры первооткрывателей неизвестного земной науке разумного вида инопланетян в лице «ледяного короля» достанутся им, а не нам!

Ну, а из чувственных восприятий доминировала химическая горечь во рту. Этой хиной я был обязан всё тому же «Бризу-8».

До сих пор не знаю, как и когда осназ сумел подобраться к нашему «Сому» и через какое отверстие проник внутрь. Об этом, надо думать, знал коварный Бирман, судя по видеозаписи моего планшета. У него ведь точно по волшебству откуда-то взялась кислородная маска, которую он и не преминул нацепить, едва лишь «Казарку» начал заполнять бесцветный тошнотворный газ!

Причем, надо отдать трапперу должное, вторую маску он захватил для меня. Но — тщетно, тщетно…

Оставалось изучить мое новое узилище.

Как и в прежнем — ни намека на окно. В качестве санузла переносные биотуалет и умывальник какого-то умопомрачительно военно-космического дизайна.

Зато имелась кое-какая мебель: хлипкий столик и еще более хлипкий стульчик. Оба — не прикручены к полу.

Я не специалист, но, по-моему, оба эти обстоятельства серьезно нарушали правила содержания арестантов. Какие выводы надлежало сделать? Что я с юридической точки зрения не арестован?

Как показал краткий обмен мнениями, местонахождение старины Бирмана им обоим — Тайне и Федору — неизвестно.

— В общем так, — я решил взять инициативу в свои руки. — На базу совершено нападение. Вот этими… существами, — я гадливо шевельнул носком резинового тапка обугленную кучу. — «Король» это существо как-то сжег.

Само собой, друзья не удержались от вопросов.

— Как? — Вскинул брови Смагин.

— Они… враждебны? — Поинтересовалась Тайна.

Вопрос Смагина я проигнорировал, Тайне же ответил.

— Враждебны. А лучше бы нам иметь таких в союзниках. Глядишь, под шумок и сумели бы выбраться за периметр. Но ничего еще не потеряно: судя по всему, этих колючих слизняков здесь не два и даже не десять. Слышите как гремит?

К характерному треску теперь добавились короткие тяжелые удары и низкое, басовитое гудение.

Голосов охраны, ведущей бой на территории базы, слышно не было, и вовсе не из-за толщины стен. Как и подобает профессионалам, бойцы осназ облачились в маски дыхательных приборов и вели переговоры через встроенные рации. Так что даже самые их экспрессивные выкрики полностью поглощались герметичными масками.

Неожиданно подал голос «ледяной король»:

— Когда мы выйти наружу, надо остерегаться таких «союзников», — произнес он. — Это — смерть.

И не дожидаясь расспросов, одним движением расправил свою широченную перепонку на мезоподе. Та была необычного, интенсивно розового цвета. Пылала, можно сказать, красками земного рассвета. К чему бы это?!

Еще на «Казарке» я узнал, что «король» способен транслировать на свою перепонку визуальную информацию. Собственно, именно из-за этой особенности экипаж «Звезды» и назвал «королей» рефлексорами…

А, вы еще не знаете? Ну да, я сильно забегаю вперед…

Ладно, объясню сразу. «Ледяные короли» при первой встрече с человеком считают то ли вежливым, то ли необходимым закрыть перепонкой мезоподы собственное лицо и как можно более точно изобразить на ней за счет хемолюминисценции и прочих свето-цветовых штучек физиономию этого человека. Так и возникло их первое научное название — рефлексоры, от латинского слова reflexio, отражение.

Название это было присвоено им членами экипажа «Звезды». Я в день нападения на базу таинственных монстров термина «рефлексор» еще не знал, так что я и впредь при описании событий в Периметре Рубрука буду называть нашего инопланетянина «ледяным королем».

Также наш «король» обладал способностями, которые я назвал бы «обратными телепатическими». Может ли инопланетянин прочесть мысли человека — вопрос мутный, но ему то и дело как-то удавалось внушить собеседнику последовательность достаточно внятных мыслеобразов.

Позднее выяснилось, что «короли» способны это делать, лишь находясь в особенном психофизическом состоянии, которое можно определить как «пролонгированный стресс». Но достаточно сказать, что в состоянии такого стресса они могут пребывать неделями, а то и месяцами, чтобы вы поняли, насколько это странные, иначе организованные природой существа нежели мы.

В то же время, при встрече с Тайной и Смагиным «король» действовал как человек. А именно, будучи более осведомленной персоной, он первым делом ознакомил нас с критически важной информацией о нашем враге.

Если угодно — устроил нам демонстрацию слайдов под атомной бомбежкой…

Интересно, что ключ к драматическим событиям в Периметре Рубрука у нас с Тайной и Смагиным имелся. Надо было просто пошевелить мозгами.

Ключ этот нам сперва показал еще старина Шадрин, когда мы пользовались гостеприимством Пятого Отдельного инженерно-строительного полка войск связи. А потом и Минералов — из космоса, с борта орбитальной станции «Дромадер».

Да-да, всему виной тут была работа сверхмощного терраформирующего лазера!

Когда пять тераджоулей зажгли небеса планеты, вскипятив ледяной покров и вечную мерзлоту, сотни тысяч тонн плазмы, еще недавно бывшей грунтом, снегом и базальтом, прожгли протяженную и глубокую ложбину. Ложбина эта — своеобразный «малый Байкал» — протянулась вдоль Афанасьевского кряжа и быстро заполнилась горячей водой.

Получилось искусственное озеро длиной семьдесят два километра и глубиной до сорока метров. Чтобы оно не замерзло слишком быстро, — а руководство «Геостроя» просто жаждало продемонстрировать это свинцово-серое детище человеческого гения высшим чинам Директории — тяжелые вертолеты распылили над озером специальный химикат, который образовал на поверхности воды термоизолирующую пленку.

Таким образом люди собственными руками не только разбудили Плавта, но и создали для него инкубатор, а вдобавок еще и защитили монстра от стремительного охлаждения суровыми беллонскими ветрами.

Но откуда вообще на Беллоне появился Плавт?!

Это вы узнаете позднее, ведь не ведали того и мы.

Картинка на экране кабинного визора с военного спутника, ползущего где-то над Беллоной, дала нам некоторое представление о том, что происходит в Периметре Рубрука.

Ничего хорошего не происходило. Продвигаться вперед, к ближайшему КПП, у нашего грузовика не было пока никакой возможности — мы уже рисковали угодить под яростный огонь осназа.

Пришлось загнать могучую машину под защиту железобетонной трансформаторной будки с оскаленным черепом высокого напряжения. После чего мы принялись на все лады анализировать перспективы создавшегося положения. Командор Эр, однако, принять участие в обсуждении не пожелал.

— Ждать. Двигаться только по моей команде, — мрачно сказал «король». — Меня тоже ждать.

С этими словами инопланетянин покинул кабину грузовика и исчез в ночи.

— Всё? Слинял? — Смагин иронически заломил бровь.

— Да и слава Богу. У меня от него до сих пор мурашки по коже, — скривилась Тайна.

— А мне он скорее симпатичен, — признался я.

Он много знал про этих исполинских слизняков, наш «ледяной король»… А ведь факт их присутствия на снежной Беллоне был не меньшим чудом, нежели сам инопланетянин!

Впрочем, у каждого чуда — свои законы физики.

Пока Смагин и Тайна спорили о возможных стратегиях бегства, я меланхолично наблюдал группу ежей-слизняков, которые на изумление быстро катились куда-то мимо двух столкнувшихся мобилей метрах в ста от нашего укрытия.

Эти были особенно матерыми. Двухметровые покрытые инеем клубки — или клубни? — подводной органики, вдруг вздумавшие вести сухопутный образ жизни, воинственно топорщили во все стороны длинные иглы. Многие из них имели участки студенистой прозрачности, но что там внутри, какие потроха скрываются в недрах этих существ и где размещаются их органы чувств, разглядеть было невозможно.

Среди личного состава этого странного экспедиционного корпуса примерно половина выпускала из себя и стремительно разматывала тонкие нити — как и обещал «король».

Впечатление было странным: некий гибрид армейского полевого связиста шестивековой давности с катушкой телефонного провода за плечами и фольклорного клубочка, на ходу сучившего волшебную коммуникацию. А ведь на том конце еще бог весть какие дьявольские силы клубились, коль скоро они смогли перекинуть к Периметру Рубрука через снеговые барханы целую армию своих злющих посланцев!

Те из ежей, что успели лишиться в схватке с осназом своих нитей или целых кусков плоти с, так сказать, коммуникативными блоками, на ходу выбрасывали щупы-отростки и на манер земных улиток в период спаривания вонзали их стреловидные окончания прямо в тело ежа-соседа. Но если улитки — гермафродиты, и ими руководит могучий эффект продолжения рода, то ежами руководил совсем другой механизм, напоминавший скорее аварийную программу подключения к источнику энергии… Ну, а если и не энергии, то информации уж точно.

После такого подключения ёж, прежде вихлявший туда-сюда как пьяный, тут же обретал прыть и даже определенное изящество, начиная ловко огибать препятствия и помехи движению.

А препятствия были, будьте уверены!

Вот, например, куча бетонных обломков из развороченной стены рефрижераторного блока, выглядевшего забавным в здешней стуже.

Или…

…Ба-бах!..

На месте легкого эллинга из профилированного металла полыхнуло пламя и взметнулись какие-то блестящие ошметки. А когда усиливающийся ветер сдернул завесу из пыли и искристого снега, я увидел, что метрах в восьмидесяти от нас, загораживая проезжую часть между казармой и продскладом, в темном подтаявшем пятне лежит «боксер».

Поодаль, словно его в сердцах отшвырнули в сторону, валялся то ли автомат с подствольником, то ли цельный гранатомет — определить из кабины нашего грузовика не было возможности, потому что оружие заросло мохнатым ледяным инеем. И это — по соседству с метровой проталиной!

Сезон зимних ветров в этом году стал еще короче, и волны уже к утру распрощались с грязно-белыми шапками пены. Она осталась лишь в полосе прибоя, нахлобученная на берега неспокойным свинцовым морем.

Но даже в бухте, в пределах видимости базового лагеря, вода по-прежнему упруго билась о массивные поплавки самоходной платформы, крутила буруны вокруг опор, шумно плескалась вдоль бортов. Из-за этого Ута и не расслышала того единственного, легкого плеска, ради которого ее команда вторые сутки бороздила море от дымящихся циклопических развалин завода-инкубатора механотермитов до топливных складов, за которыми простиралась обширная санитарная зона.

Ута примерно представляла себе, сколько туда стянуто охраны теперь, после диверсии на «термитнике». Санитарная зона отделяла хранилища горючего и минеральных смазок от Четверки — подземного города, вырытого термитами в числе первых двадцатимиллионников, оплотов спасения и выживания хозяев этой несчастной планеты.

«Двадцать по двадцать равняется Жизнь!» — заветная формула, которая уже пять лет слетала с уст каждого здешнего уроженца на утреннем Мотивирующем Построении.

Ута, оставшись наедине с собой, нередко твердила ее как заклинание, словно эта лишенная формального смысла фраза могла служить замком, прочно замкнувшим путь, по которому из глубин ее души нет-нет да и норовил вырваться на свободу леденящий страх.

Страх обессиливающий, граничащий с безумием… И это несмотря на регулярные, раз в двенадцатидневку, визиты Уты к психокорректору, предписанные Уставом, и тонкую узду постоянного аутотренинга, монотонно ползущего нескончаемой змеей по самой границе сознания.

— Водяной! Он там, чтоб я сдох! — Нервно облизнувшись, прошипел рядовой, который вел наблюдение по корме слева. Рослый детина с нашивками третьего года службы на рукаве напряженно вглядывался в глубину.

— Скоро всем конец, — привычно процедила сквозь зубы Ута, покосившись на подчиненного.

Здоровяк, а впечатлительный!

В следующую минуту вода бешено забурлила, и тонкая суставчатая конечность метнулась к солдату. Длинные пальцы с острыми зазубринами на стыках фаланг ловко ухватили рядового за щиколотку и потянули в море.

Рядовой от неожиданности издал сдавленный хрюкающий звук, однако его руки, ведомые древними пещерными инстинктами, действовали автоматически. Двумя экономными очередями рядовой раздробил нижний сустав нападающего, и заскорузлые пальцы моментально ослабили хватку. Солдат решительно высвободил заднюю ногу и теперь костяная клешня безвольно покачивалась в воздухе, тщетно сжимая и разжимая опасную хватку.

В два прыжка Ута пересекла платформу, моля Создателя, чтобы простреленная мезопода «водяного» удержалась хотя бы на сухожилиях. Ута крутым бедром оттолкнула солдата и с размаха, выбив дыхание из легких напрочь, грянулась на жесткий палубный настил.

До пояса свесившись с края платформы, она, рыбка такая, нашарила-таки в воде обмякшее, уходящее в глубину тело. Ей удалось ухватить пловца за мезоподу, — да, держится! — а затем две пары крепких солдатских рук вытянули тонущего на палубу.

— Место! — Гаркнула Ута, жадно хватая ртом воздух.

На платформе уже был расстелен брезент, и солдаты осторожно уложили на него пловца.

Врач по прозвищу Дух уже приладил универсальный зонд к гнезду чемоданчика военно-полевой аптечки и теперь готовился подключить пойманного диверсанта к шприцу системы жизнеобеспечения и трубке легочного вентилирования.

Ута изучала добычу. Всего-то оружия у этого диверсанта и было, что водонепроницаемый чехол универсального ножа. Такой входит в обязательный арсенал боевых пловцов любого из враждующих лагерей обреченной планеты.

На боку и правом бедре диверсанта зияли глубокие, рваные раны. Дух заткнул их тампонами, но кровопотеря не оставляла раненому никаких шансов, а заваривать сосуды и ткани было нецелесообразно: пловец мог умереть от болевого шока, не успев выдать ни крупицы информации.

— Может, рыба-зубан, — бормотал Дух, колдуя над раненым. — А может, и краснобрюх поймал бедолагу, с них станется…

Помимо аппарата для подводного дыхания южанин был оснащен неизвестным Уте прибором. На поясе плавательного костюма диверсанта краснела коробочка, соединенная эластичной трубкой с миниатюрным плоским динамиком. Но в отличие от своего акустического собрата этот телефон был не головным, а, скорее, грудным.

Поначалу Ута сочла эту штуку той самой главной целью, ради которой ее группа болталась в заливе на платформе-самоходке. Но, разрезав гладкую, пружинящую ткань плавкостюма, она обнаружила, что «наушник» вживлен под кожу и, вероятно, имплантирован в грудную клетку пловца. Выше основания мезоподы, достаточно широкой для южанина.

Мезоподы, у которой не было даже намека на перепонку, не говоря уже о биовизоре.

Значит, низшая каста, да к тому же еще и мутант. Хм…

Ута закрыла лицо мезоподой, и та стремительно почернела, что означало крайнюю степень недовольства хозяйки.

Она предпочитала не иметь дел с мутантами, всякий раз решая проблему по-уставному радикально — прицельный выстрел в голову, мозги наружу. Спустя два года после ее перевода в Службу Контроля первый лейтенант Поисковой Службы Ута Ю всё еще не избавилась от давней привычки при виде мутанта первым делом стрелять, а уж потом анализировать обстановку. Может, поэтому она и мотается уже второй месяц вдоль заваленных гниющими отбросами побережий в поисках лазутчиков.

Пальцы левой руки пловца были сжаты в заскорузлый, ощетинившийся шипами кулак.

Ута быстро осмотрела уродливую клешню. Пожалуй¸ если быстро полоснуть лезвием во-он то сухожилие, тонким жгутом проступающее под тонкой грязно-серой кожей, тогда спазматически сжатые пальцы можно попробовать разжать без вреда для содержимого. Ведь если там опять взрывчатка, как уже не раз случалось при поимке агента-агра, первым делом необходимо устранить возможность подобных сюрпризов…

Средний глаз южанина распахнулся за мгновение до того, как Ута, обнажив лезвие, примерилась покрепче ухватить его запястье. Темный, бездонный зрачок пловца был устремлен на Уту, после чего агр отрывисто произнес:

— Имею сведения для Эра. Всё очень точно для Эра. Передайте это… Эру. Он офицер вашего… центрального…

— Штаба? — Догадалась Ута. Только сумасшедшего агра не хватало на ее голову!

Южанин уже не в силах был промолвить ни слова, лишь тяжело опустил голову.

— Ну хорошо, братишка, — кивнула она. — Что передать?

Вместо ответа агр просто разжал пальцы. Похоже, на это ушли его последние силы, и он потерял сознание, если не хуже.

Если ради этой штуки и стоило умирать, то только не Уте. Прозрачный цилиндрик, поделенный на несколько частей-секторов. Большинство выглядело пустыми, лишь в трех слабо колыхалась ноздреватая серая пена, слишком густая, чтобы быть обычным мусорным варевом океана.

Спустя десять минут Ута уже смотрела на море через толстое стекло иллюминатора.

Винтокрыл уносил ее в одну из Трех Столиц. Напротив сидел порученец Эр, устало смежив веки, а в руке бригадир осторожно сжимала прозрачный цилиндрик контейнера. В трех его отделениях зыбким киселем стыла ноздреватая серая пена, слишком густая, чтобы быть обычным мусорным варевом древнего океана.

В кои-то веки можно было отпустить мысли, позволить им литься самотеком хотя бы до приземления. Ута прислушивалась к мерному гудению моторов и вспоминала свой первый год в Поиске. Тогда они тоже летели в винтокрыле, не таком скоростном и шикарном, но с той же особенностью конструкции, присущей всем машинам этого типа и крайне неприятной в случае вынужденного приводнения: центр тяжести винтокрыла — блок двигателей — всегда над твоей головой…

…В тот день всё складывалось на редкость неудачно.

Винтокрыл потерял управление задолго до береговой полосы, вдобавок не сработали надувные баллоны-поплавки, и вода наполнила пассажирский отсек невероятно быстро. У сидевшего напротив рядового первого года службы первым не выдержали нервы, и он отстегнул страховочный ремень сиденья.

Ута не успела его перехватить. Кроме того, необходимо было набрать воздуха, в том числе напитать кислородом кровеносные сосуды мезоподы — вода уже подбиралась к горлу. Она расслабилась и мысленно пролистала в голове порядок действий, предусмотренных инструкцией по нештатным ситуациям.

Самое трудное в жизни всегда заложено в психологию. Нужно было всего лишь дождаться, когда заполненный водой салон перевернет машину и кастетом на рукояти штык-кинжала вышибить стекло иллюминатора…

…Ута осторожно провела пальцем по стеклу вдоль стального обода рамы. Оно было холодным и чуть влажным от испарины дыхания дремлющего Эра, впрочем, паров алкоголя Ута не уловила…

…Когда они перевернулись, ей пришлось призвать на помощь всю свою выдержку.

Едва оставшиеся члены группы вынырнули через освобожденные проемы, Ута в свою очередь вышибла стекло, ухватила за ногу незадачливого первогодка, полностью утратившего ориентировку в заполненном водой салоне, и потянула за собой, к спасительному отверстию иллюминатора. Как ни странно, больше всего трудностей возникло при попытке Уты высунуть в проем собственную голову, потом уже пошло легче.

На поверхность, до которой было всего метра четыре, они выскочили как пробки, на последних граммах воздуха в мантии мезоподы и с легкими, горящими холодным огнем…

С тех пор Ута запомнила на всю жизнь нехитрое правило выживания. Порой нужно просто сидеть, затаив дыхание, и терпеливо ждать, когда мир вокруг тебя перевернется.

Ждать до последнего. И если выдержишь, не запаникуешь — есть шанс вынырнуть на поверхность жизни.

Когда Североамериканские Штаты еще гордо носили имя великой державы, существовал забавный парадокс. Некоторые явления, считавшиеся у них чисто русскими, наши соотечественники полагали плотью от плоти американского образа жизни и их сомнительных ценностей.

Так случилось с русской рулеткой и русскими же горками, пришедшими в наши парки аттракционов из заокеанской индустрии развлечений. Об этих горках я и вспомнил сейчас, когда судьба, вознесшая было нашу экспедицию на самый гребень успеха, вознамерилась швырнуть нас вниз, в самую бездну водоворота с красивым и безнадежным названием Фиаско.

После шестнадцати лет полета «Звезда» с «Восходом» наконец-то обрели цель — грандиозную, захватывающую воображение. И вот сейчас она разламывалась на куски прямо на моих глазах.

Интенсивные исследования окрестностей звезды Вольф 359 — как наблюдательные, так и гравиметрические — принесли нам обильные плоды в виде трех планет и впечатляющих газопылевых останков протопланетного диска. Последнее обстоятельство интриговало меня не меньше планетарной троицы, ведь вокруг нашего родного светила подобного реликтового мусора давно нет — всё изначальное вещество Солнечной либо уже образовало известные нам твердые объекты от Меркурия до дальних закраин Облака Оорта, либо полностью диссипировало в межзвездную среду.

Поначалу лишь легкая досада омрачала наши открытия. К этому моменту команды кораблей уже пробудились от гибернации в полном составе, и каждый член обоих экипажей прекрасно знал: первоначальная ставка не сыграла. Все попытки что-либо расслышать в радиодиапазоне этого района Галактики не принесли результата. Попытки что-то разглядеть в тех точках, которые составляли Кричащий Крест, тоже не дали ничего.

В итоге мы обменялись мнениями с Панкратовым.

— Не переживай ты так, старина. Если верить последним данным с Земли, Кричащий Крест замолчал еще пятнадцать лет назад, — заверил он меня.

— Если честно, осетринка наша того… не молода. Эти, как ты говоришь, «последние данные» Большой Земли — почти восьмилетней давности, — напомнил я капитану «Восхода».

С некоторых пор в экипажах все, не сговариваясь, стали называть нашу уютную домашнюю планету Большой Землей, словно подчеркивая: мы — тоже два кусочка нашего мира, две Малых Земли, самый дальний ее плацдарм. И необходимо сделать так, чтобы…

— А три свежеоткрытых планеты — это разве не замечательно?! — Прервал мои лирические размышления Панкратов. — Это, брат, такой лихой свежачок, что можно три дырочки на кителях вертеть, не задумываясь.

Он, конечно, был прав. Уже одна только Беллона, как мы назвали наиболее перспективный объект с вполне приличной атмосферой, сулил непаханое поле исследований и возможных перспектив. И все же я продолжал думать о Кричащем Кресте, в то время как наши научные светила, которыми по штатному расписанию экипажи звездолетов были укомплектованы под завязку, в предвкушении препарирования лакомой Беллоны дурели от вожделенья и безделья.

И тут русские горки нашей судьбы резко задрались вверх — чтобы затем оборваться вниз…

В один прекрасный корабельный полдень — помню, я специально зафиксировал в бортовом журнале для истории точное московское время этого знаменательного события! — штатный астроном «Звезды» Федор Вершинин спешно вызвал меня в свою обитель. Там он включил фрагмент цифрозаписи, сделанный полутора часами ранее. И я почувствовал, как меня вдавливает в спинку кресла невидимая сила. И не в каких-то там степенях известных, а как солидарно выражаются оба медика экспедиции — в Полную Жэ!

Я увидел на экране монитора, как из темных, мутных пучин противолежащей части протопланетного диска медленно и торжественно выплывает… светящаяся точка. Еще одна, четвертая планета в дополнение к уже обнаруженным нами трем другим!

Из сбивчивых объяснений Федора Александровича я лишь спустя четверть часа уразумел, что, оказывается, наш доблестный астроном уже давно заподозрил возможное присутствие на задворках системы Вольфа 359 некой гравитирующей массы суммарного калибра двух-трех планет размером аккурат с нашу Землю.

На мой резонный вопрос насчет обоснования этой гипотезы астрофизик сослался на некоторые характерные аномалии в движении второй и третьей планет системы — Паллора и Павора.

— И Барсуков тоже был посвящен в эти ваши аномалии? — Мой вопрос был скорее риторическим.

— Я не имел до сегодняшнего дня достаточной информации, поэтому интерпретировал предварительные наблюдения не в пользу планеты, а в пользу волны плотности в протопланетном диске. Они ведь там периодически возникают.

— А на «Восходе»?

— Астрофизик Барсуков тоже был уверен, что причина всего — волна плотности. В любом случае, честь открытия четвертой планеты принадлежит мне, и знаю о ней пока что только я один. Ну, теперь и вы, разумеется.

Что ж, инструкции никто не отменял. Доложить мне Вершинин был обязан, имея на руках все-таки более убедительные свидетельства, нежели какие-то там слабые возмущения траекторий никому не нужных, промерзших насквозь планет.

— Итак, — подытожил я, — четвертая планета.

— Да, — кивнул астроном. — Определенно планета.

В ту минуту я еще не знал что явилось нам из глубин мироздания. Но даже знай я всё — разве имел бы право что-либо изменить?

Вы думаете, мы с Вершининым сразу всем всё рассказали, и уже спустя какой-то час экипажи «Звезды» и «Восхода» охватило ликование?

Нет, друзья мои. Вам, быть может, это трудно понять, но я не имел права на ошибку.

Данные Вершинина следовало многократно проверить. Второпях заявить открытие четвертой планеты, а потом убедиться, что мы наблюдали какую-нибудь там короткоживущую комету или вовсе галлюцинацию собственного бортового компьютера… Нет уж!

Две недели Вершинин вел по моему указанию уточняющие наблюдения. И только на пятнадцатый день информация была нами обнародована. В полном объеме.

Вначале мы с Вершининым выступили по внутрикорабельной связи. Затем я разослал всем членам экипажа «Памятку о d-компоненте», где были системно изложены все доступные факты об открытой планете вкупе с необходимыми иллюстрациями.

Вот извлечения из «Памятки».

На шестнадцатый день начались длительные и весьма мучительные для нас обоих консультации с Панкратовым, командиром «Восхода»…

— Сто десять суток. Все — Барсуков, Донцов, «Олимпик» — настаивают, что это очень точно, старик.

— Угу. А нам расчетно пилить до точки встречи с этой треклятой планетой еще минимум сто сорок. Как тебе ножницы? По всем прикидкам и самым радужным прогнозам мы опаздываем самое меньшее на тридцать суток. Всего один месяц, Панкратов. Месяц по имени Хренобль…

— Что ж, старик, получается, самое лучшее, что нам светит — это пронаблюдать планету инструментально. С дистанции порядка миллионов километров, и это в самом лучшем случае.

— Ну и жопа-а-а…

Последнюю фразу мы произнесли синхронно. Видимо, общая беда сближает и способствует взаимопониманию. Хотя я давно уже знал, что и эта беда у нас с Панкратовым была совсем разного свойства.

После нескольких раундов переговоров мы с Панкратовым уже почти не говорили. Всё было сказано.

Я смотрел на экран.

Наши взгляды встретились. В глазах Панкратова я отчетливо прочитал: «Старик, ты же отлично понимаешь, что эта планета просто падает! И не куда-то там в тартарары, а прямиком на звезду. И она шмякнется в этот ад на наших глазах. И на наших же глазах сгорит без остатка. А мы? С чем останемся мы, Петя? С кукишем, и даже без всякого масла?»

Мы никогда не откроем ее тайн, кивнул я. И он, конечно же, меня понял.

Ни пятен ее не пощупаем, ни колец не облетим, ни всего остального, что там только может быть. Хотя перлись сюда без малого семнадцать лет. Чтобы под самым нашим носом самый интересный объект исследования бесследно исчез!

Это ли не трагедия? Это ли не драма?

Нет. Это полное фиаско, ответили мы друг другу. И для понимания столь горькой истины слова уже были излишни.

Не побоюсь громких слов: те дни были для меня окрашены в трагические тона.

Сорваться ли в головокружительную гонку за четвертой планетой или нет?

Поставить на кон сохранность бортовых систем, а, возможно, и конструкционную прочность звездолета? А вместе с ними — жизни всех моих товарищей?

Ведь только работая двигателями в закритическом режиме, «Звезда» могла бы догнать обреченную планету, пресловутый d-компонент, примерно за месяц до ее падения на Вольф 359.

Я считал и пересчитывал навигационную задачу на встречу с четвертой планетой на бортовом «Олимпике» сотни раз.

Но что подобные перегрузки будут означать на практике, к каким последствиям приведут — никакой компьютер оценить гарантированно не мог. Компьютер может многое, но он не Бог — о чем в наш термоядерно-космический век так часто забывают…

Я наблюдал отчаяние Хассо Лааса.

Я видел несгибаемую решимость в лице Бориса Багрия. Мольбу — в глазах Федора Вершинина.

Все они хотели, чтобы наша «Звезда», сжигая бесценные тонны антиматерии, стремглав помчалась в погоню за четвертой планетой.

Но единодушия — не было. Мой старший инженер Эдуард Изюмцев не хотел этой безумной погони. На словах я мог пренебречь его страхами, назвать их малодушием и даже безответственностью! Но в глубине души — нет. Мнением Изюмцева я дорожил как собственным.

Текли часы, слагались в сутки, а я всё медлил с решением…

Генетик Роберт Васильев всегда казался мне проницательным человеком, притом умеющим держать язык за зубами.

Полагаю, это было одним из неотъемлемых требований его профессии: мало ли что может происходить с человеком в его первой гибернации? От неожиданных признаний и неприглядных откровений дремлющего сознания до примитивных физиологических реакций организма, напрочь лишенного элементарного контроля собственной нервной системы.

Полагаю, Васильев заподозрил неладное сразу после моего первого выхода из гиберсна. Во всяком случае, заявился ко мне уже первым вечером, когда я обратился к Боре Виноградову, нашему врачу, за метирапоном.

На занятиях химтренинга для руководящего состава экспедиции и его ключевых членов экипажей нам дважды демонстрировали учебный ролик о медикаментозных средствах, способных в той или иной мере подавлять синтез кортизола, стрессового гормона «плохих воспоминаний». Умело управляя уровнем его содержания в организме, можно в какой-то степени ослабить или хотя бы подретушировать те устойчивые картинки в моем мозгу, от которых я предпочел бы полностью избавиться.

Роберт не стал ходить вокруг да около и без обиняков спросил, чем, собственно, вызван мой интерес к «столь сомнительным психотропам».

Как криобиотехник, а, значит, отчасти и врач, он имел право на подобные вопросы. Поэтому послал я его не в рамках субординации, а чисто по-человечески, ориентировочно — в район Ориона.

Васильев не обиделся, лишь состроил кислую мину, точно был заранее уверен в тщете предстоящего разговора.

— Воспоминания в вашем мозгу, Петр Алексеевич, не могут быть модифицированы вмешательством извне, — после паузы изрек он.

— Однократное биохимическое воздействие, предваряющее момент собственно вспоминания, способно привести к стиранию некоторых событий, неприятных лично мне, из вот этого вот нейронного хранилища, — выпалил я и постучал себя пальцем по лбу, с удовлетворением отметив в который уже раз свою фонетическую память. Не зря же с заучиванием стихотворений в школе у меня никогда не возникало особых проблем.

— Гормональные ингибиторы, могущие влиять на память, действительно известны науке, и весьма давно, — пожал плечами Роберт. — Но избирательность их воздействия на человеческий мозг пока еще никак не подтверждена. Эксперименты в этом направлении велись еще в двадцать первом веке — в Серпухове, и, если мне не изменяет память, в Монреале.

— Вы хотите сказать, что адресное, а еще лучше — точечное воздействие на…

— Науке пока неподвластно, — кивнул Васильев. — Хотя исследования, конечно, ведутся.

— Значит, исследования, — кивнул я, чувствуя, как в сердце медленно вползает ледяная тоска при одной лишь мысли о следующем сеансе гиберсна. — А что же тогда нам пропагандировали: «Умело управляя уровнем его содержания в организме, можно в какой-то степени ослабить…» — выпалил я назубок как стихотворение у школьной доски.

— Вы же сами сказали — «в какой-то степени», — бесстрастно произнес криотехник.

Он сейчас смотрел на меня очень внимательно. В глазах его туманилась задумчивость, а самое паршивое — в них сейчас я не увидел и тени субординации.

— Петр Алексеевич, — помедлив, сказал он. — Правильно ли я понимаю, что во время гибернационного сна вы испытали некие… отрицательные эмоции? И они показались вам весьма… реальными?

— Гм… А во время сна в принципе можно испытывать эмоции? — Едва ли не огрызнулся я, хотя всячески старался держать себя в узде. — Если, конечно, спишь без сновидений?

— У вас были сновидения? — Уточнил он.

Тускло так уточнил, формальности ради. Было и без того невооруженным глазом видно, что Васильев сейчас не примет на веру никакие там сны и прочие грезы.

Я через силу усмехнулся. Губы, конечно, одеревенели слегка, но плох тот командир, что не возьмет себя в руки в беседе с подчиненным, даже если под ним задница горит.

— А как вы себе это представляете, Роберт? Лежа в гиберсне — и совсем без сновидений?

Криотехник посмотрел на меня как-то странно, словно с сожалением.

— В молодости, постигая азы профессии, я немного ознакомился с духовными практиками североамериканских индейцев Аляски и наших северных народов, — ответил Васильев. — И у тех, и у других распространены весьма интересные верования как раз о снах. И о состоянии, в котором пребывает человек, когда во сне покидает тело и путешествует в виде эфирного тела. Души то есть.

Я не перебивал. Рано или поздно этот разговор должен был состояться, и я вовсе не чувствовал себя проштрафившимся школьником. В конце концов, этому моему кошмарному бодрствованию должно же быть какое-то разумное объяснение!

— Так вот индейцы зачастую крайне неохотно занимаются обрабатыванием земли и прочим сельским хозяйством. Они считают, что человек, работающий на земле, почему-то, как правило, не видит снов. А снам они придают огромное значение. Вплоть до принятия решений по жизненно важным вопросам.

— А может быть, они имели в виду Землю? В смысле, планету? — Улыбнулся я, но, боюсь, моя улыбка вышла слишком натянутой. — Тогда, с точки зрения ваших индейцев, сновидений у человека может не быть даже во время гиберсна.

— У них «почва» и «планета» имеют как правило разные значения и, соответственно, называются разными словами, — не поддержал шутки Васильев. — Но и у индейцев залива Ситка, и у камчатских айнов я встречал немало сходного в воззрениях на эту тему. Например…

Глаза криотехника сузились.

— Нельзя разбудить человека, который притворяется, что он спит.

— В каком смысле? — Не понял я.

— В прямом, Петр Алексеевич, — медленно проговорил Васильев. — Вам не приходило в голову, что ваши возможные… проблемы… связаны именно с этим?

— С чем? — Теперь я уже искренне его не понимал.

— С тем, что находится внутри вас, Петр Алексеевич, — вздохнул Васильев. После чего добавил уже жестче:

— И притворяется до поры до времени спящим.

И что я должен был думать после такого разговора с Васильевым?

Как относиться к собственному «я» и к тем решениям, которые я принимал (или готовился принять) от его имени?

«Звезда» не станет менять полетный план. Мы будем действовать так, как будто четвертая планета не существует.

Наша цель — Беллона. Ею и удовольствуемся.

Сколько я знаю Петю Надежина, он никогда не был ярым перестраховщиком. Но сейчас, когда перед нами замаячила вполне реальная возможность догнать эту злополучную планету, летящую в тартарары, выйти на орбиту и хотя бы одну неделю исследовать ее по максимуму, вдоль и поперек, Петр неожиданно уперся.

Мысленно все мы уже просверливали в кителях дырочки под ордена, а то и Звезды Героев России. Хотел бы я полюбоваться собственным атлетическим бюстом в самом центре Мытищ, на исторической родине, так сказать, героя! Да и персональная Госпремия каждому из нас была бы обеспечена. А в том, что рано или поздно мы вернемся на Землю, я ни на йоту не сомневался на протяжении всей экспедиции.

Воображение тем временем уже возбужденно рисовало в моей голове размашистыми штрихами соблазнительно красочные и пугающе величественные картины метаморфоз в атмосфере и океанах планеты-незнакомки.

Для начала начнется таяние замерзшей атмосферы. И вот уже бескрайние просторы покрываются невероятно холодной — но все-таки более теплой, чем газы в кристаллической фазе своего бытования — жидкостью. Это азотно-кислородная смесь. В ней плавают льдинки и целые айсберги более тугоплавкой углекислоты.

Но вот под лучами приближающегося Вольфа 359 азотная компонента вскипает! А вот настал черед и кислорода!.. Над бескрайними голубыми равнинами курятся дымки… Это — возвращаются в атмосферу важнейшие газы: азот и кислород.

Неравномерности нагрева, обусловленные тенью от исполинских колец, приведут к фантастическим по своей мощи ураганам в свежерожденной атмосфере. Ветры достигнут сверхзвуковых (для земной атмосферы) скоростей, расчеты обещают 400 метров в секунду и даже более!

Зато эти катастрофические процессы значительно ускорят крушение ледяного панциря океанов. Если, конечно, гипотеза нашего астрофизика Барсукова верна, и под стометровой толщей льдов океаническая вода по-прежнему сохраняется в жидком состоянии (как это имеет место, например, на Европе, спутнике нашего Юпитера).

Когда начнется таяние льдов мирового океана, ураганы взломают их в считаные дни. Разгул штормов вышвырнет миллионы тонн льдов на сушу, раскрошит прибрежный припай, раздробит айсберги…

Что будет дальше?

Пробуждение вулканов?

Сперва ледяные, а потом всё более и более теплые ливни?

Как и когда растает ледяной панцирь на суше?

Что выглянет из-под него?

Заболоченная пустыня без конца и без края? Каменные плато?

Или степи? Леса?

Города?!

Но что бы мы ни увидели, в самом скором времени вслед за тем мы станем свидетелями самого страшного: неизбежного распада исполинских колец под воздействием крепнущего с каждым днем солнечного ветра…

Эти картины, равным которых не наблюдал ни один человек никогда, я расписал Надежину в ходе очередного сеанса связи. Но тому точно вожжа под хвост попала — ни дать ни взять, старый служака за полгода до пенсии, перестраховщик, дующий на всю воду вокруг!

— Всё так, Геннадий Андреич, — без тени согласия в голосе ответил Петр. — Только ты почему-то забываешь, что мы не только хладнокровные астрогаторы, но еще и отцы-командиры. Во всяком случае, наши экипажи должны нас с тобой считать таковыми. Ты представляешь, чем чревато пребывание звездолета на орбите планеты, которая непрерывно — и самоубийственно! — приближается к светилу? Из-за этого там будут происходить самые разнообразные нестационарные процессы. По-русски сказать — катастрофы планетарного масштаба! Ты очень красиво расписал их, забыл только сказать, что угрозу могут представлять самые неожиданные вещи. И вулканическая бомба, вылетевшая вдруг на суборбитальную траекторию из-за того, что не встретила достаточного сопротивления атмосферы. И, наоборот, сошедший со стабильной орбиты и теперь падающий вниз булыжник, бывший еще недавно частью любого из трех колец. И невесть что еще! Как вы полагаете, капитан Панкратов: всё это достаточно опасно для наших кораблей? А вести исследования на поверхности пороховой бочки — способствует ли это здоровью экипажей? И нашему с тобой спокойствию, Геннадий Андреич?

Не поспоришь, увы…

Мы оба прекрасно понимали, что для погони за четвертой планетой с последующей высадкой на ее поверхность звездолету неизбежно требуется новый набор скорости, а затем — экстренное торможение путем накручивания сходящейся спирали вокруг движущейся планеты.

Сие было чревато целым пучком проблем: от существенного перерасхода топлива до критического перегрева двигателей с сопутствующими перегрузками до шести «же». Выходило, что звездолет, даже совершив все эти эволюции абсолютно чисто и успешно выйдя на стационарную орбиту вокруг d-компонента, впоследствии будет обречен провести годы в ремонте силами собственного экипажа.

То есть на Землю в приемлемые сроки корабль уже не вернется. И будем реалистами: скорее всего, не вернется домой никогда.

Надежин понимал это. Я понимал это тоже. Но был на борту «Восхода» один человек, который и слышать не хотел ни о какой перестраховке. Борис Германович Шток, железный старец российской науки, ее настоящий паладин!

В просторной ходовой рубке «Звезды» разговаривали двое космонавтов дежурной вахты: капитан Петр Надежин и старший инженер Эдуард Изюмцев.

— Помнится, неделю назад ты спрашивал, — сказал Изюмцев, — можно ли демонтировать и сбросить щит радиационной защиты?

— Я сам уже понял, что невозможно. Извини, Эд, то было какое-то помрачение.

Старший инженер степенно покивал.

— Тебе делает честь, Петр, что ты в состоянии это признать…

Надежин промолчал. Он хорошо чувствовал собеседника и понимал, что Изюмцев намерен сказать нечто важное.

— Ты, конечно, хотел придумать способ максимально облегчить корабль, чтобы погнаться за Сильваной? — Продолжал инженер.

— Именно так.

— Ну а перегрузить часть барахла с корабля на корабль, как предложил Шток, ты, само собой, полагаешь бредом?

Надежин грустно улыбнулся:

— Само собой. Мне не хотелось выставлять железного старца на посмешище в общем эфире. Он-то природознатец, можно сказать — гуманитарий, но мы же с тобой понимаем, что…

— Что при полете с нашей скоростью через открытый космос стыковка «Восхода» со «Звездой» смертельно опасна и при малейшей неожиданности в виде метеорита или кометы чревата гибелью сразу обоих кораблей.

— Совершенно верно. Ну а ракетопланами что-то перегружать с корабля на корабль — это тоже только сказать легко. Такая морока! Ну и: время, время, время. А сверх того: риски, риски, риски.

— Слушай, есть тут один резерв массы, который мы еще не обсуждали… И который «Олимпик» не считает резервом ни при каких условиях, а потому не выдает вариантов решений с учетом его использования…

— Яснее, пожалуйста.

— Жидкость из системы охлаждения щитов. То есть спекуляр. Спекуляр тяжелый, заметно плотнее воды, там нитрат таллия и еще куча всякого. И спекуляра очень много.

— Ну и сколько с его помощью можно отыграть?

— Я тут сделал некоторые прикидки. Цифры тебе понравятся, — Изюмцев достал из нагрудного кармана и протянул Надежину распечатку.

Надежин поглядел. Удивленно задрал брови.

— Ты гляди-ка… Неожиданно. Впрочем, чему я удивляюсь. Ведь жидкость тяжелее самого щита!

— Именно так. Щит полый и значительная часть его объема заполняется спекуляром. Но это не всё, Петр. Если слить спекуляр из системы охлаждения щитов, помимо прямой экономии веса получаем еще две выгоды. Во-первых, на инерционном участке погони за Сильваной можно будет потихоньку демонтировать все насосы спекуляра и выбросить их по частям за борт. Это позволит иметь еще более легкий корабль на этапе торможения. А во-вторых — снимается часть динамических ограничений на маневры.

— Это, в смысле, из-за гидроудара в контуре циркуляции? Которого без спекуляра можно не бояться?

— Соображаешь. Самый опасный гидроудар именно у спекуляра — из-за массы и общей протяженности коммуникаций. Даже топливная система в этом плане куда менее проблемна, не говорю уже о всяких там гальюнах.

Надежин покивал.

— Ну и как ты потом домой полетишь, Эд?

— Тут есть над чем подумать, согласен.

— Судя по твоей довольной физиономии — уже подумал?

— Да. Во-первых, вместо спекуляра в щиты можно будет загнать любую абляционную жидкость. Если совсем ничего не удастся синтезировать из веществ, найденных на Сильване или Беллоне, подойдет и обычная вода. Она-то на Беллоне точно есть.

— Так а что вода? И кто ее гонять будет, ты же насосы уже за борт выбросил?

— Дослушай. Само собой, для долговременного использования в качестве барьера для скоростных корпускул щиты станут совершенно непригодны. Но на какое-то время их в таком качестве хватит. А основную часть маршрута возвращения придется пролететь, прикрывшись от корпускул «Восходом»… Изменить ордер, понимаешь? Лететь строго за «Восходом». У нас-то фотонные двигатели выключены, в основном. Этим фактом и надо воспользоваться.

— Это так опасно, что я даже обсуждать не хочу… Но ты прав: слив спекуляр, Сильвану догнать можно было бы. То есть как искусство ради искусства твое предложение имеет ценность.

— Искусство ради искусства?

— Ну да. Мы же приняли решение: за Сильваной не гнаться.

В экипаже любой межпланетной экспедиции всегда есть специалист «на Большую Перспективу». Степени этих Больших Перспектив различны, пиковый же экстремум их — открытие обитаемого мира и последующий возможный контакт с внеземным разумом.

Для контакта необходим широкопрофильный ксенолингвист, а то, что вторая специальность Георгия Щедрикова, главного языковеда «Звезды» — корабельный кок, ни у кого в экипаже не вызывало удивления.

Еду на звездолете готовят автоматические пищевые комплексы вкупе с подчиненной им кухонной кибермелочью вроде комбайнов и хлебопечей, и готовят превкусно. Но ручная стряпня в космосе, блюда «от Жоры», всячески приветствовались и очень ценились всеми: от инженера или техника до заместителя командира корабля.

Что же до Надежина, тут дело обстояло тоньше. Дело в том, что Петр Алексеевич Надежин тоже был не чужд кулинарии. Плов в его исполнении, равно как и украинский борщ по праву занимали почетные места на кулинарном Олимпе «Звезды» рядом с люля-кебабами и чечевицей по-ирански в исполнении Жоры.

Другой вопрос, что Надежин готовил только по особым случаям, руководствуясь каким-то особым наитием, которое сам он называл или «расслабительным», или «думственным». Да-да, капитан Надежин на корабельном камбузе отдыхал, расслаблялся и… думал.

Последний раз Надежин готовил для своего экипажа (борщ на первое, рис с креветками на второе) накануне эпохального события — открытия Вершининым d-компонента, «четвертой планеты».

Что же до Щедрикова, то он верховодил на камбузе почти каждый день, лишь изредка уступая автоматам честь кормить своих товарищей.

И не удивительно, что лингвиста-кулинара Жору на «Звезде» обожали все… за исключением разве что историка Ермолаева.

Гуманитарии широкого профиля нередко пребывают в состоянии конфронтации со своими коллегами, они менее сплочены, нежели их коллеги-технари. По своим должностным обязанностям историк должен помогать лингвисту, кибернетику и астробиологу в случае контакта с внеземным разумом.

В последнее, вплоть до явления планеты Сильваны, в обоих экипажах мало кто верил всерьез. И потому к штатному летописцу экспедиции Юрию Петровичу Ермолаеву, упорно не желавшему подобно Щедрикову осваивать смежные специальности, на «Звезде» относились с понятной иронией.

Поначалу, еще на стадии формирования экипажей, Надежин полагал, что к назначению на «Звезду» Ермолаева приложили руку соответствующие органы. Им очень даже не всё равно, о чем первым делом будут договариваться космонавты и инопланетяне в знаменательный час контакта двух цивилизаций.

Штатная должность гуманитария, тем паче историка, соответствовала подобной функции практически идеально. Однако в самом скором времени Петр Алексеевич изменил мнение о Ермолаеве: прибывший на борт «Звезды» самым последним генетик Камалов немедленно предъявил Надежину свои полномочия. В том числе и особые, по части присмотра за всеми членами экипажа на предмет «обнаружения возможного развития девиантных параметров физического и умственного состояния штатных единиц как побочного следствия генных модификаций по программе „Амфибия“.»

— Включая и меня? — Холодно уточнил Надежин.

— Включая и выключая, — мгновенно ответил Камалов, глядя в глаза командиру.

Сколько его впоследствии видел Надежин, тот всегда был выдержан, спокоен и улыбчив. Камалов никогда никуда не опаздывал, но и не задерживался у гиберкапсул слишком долго. Васильев обращался к нему только по вопросам стандартной, рутинной профилактики аппаратуры. Сам же криотехник зачастую часами просиживал в гибернационном зале, сверяя показания приборов, контролируя датчики или отслеживая состояние космонавтов визуально.

Камалов особой инициативы не проявлял, но профилактику проводил досконально, не минуя ни одного промежуточного тест-задания даже на контрольных капсулах. «Абсолютная самодостаточность, граничащая с самодовольством», — определил для себя психологический портрет генетика Надежин. И впервые за многие годы ошибся.

В его второй ипостаси — космического представителя органов безопасности России — доктор наук Давлат Наилевич Камалов оказался дотошным, нацеленным на успех, истым энтузиастом своего дела. Он регулярно отправлял пространные отчеты о работе экспедиции и себя лично, отчего довольно скоро завел приятельские отношения с «почтовиком» — оператором бортовой связи Вадимом Полюшкиным.

Основной специальностью Вадима значилась кибернетика и, прежде всего, ее ксенологическое направление — подобно лингвисту незаурядное дарование Полюшкина было законсервировано на случай возможного контакта с инопланетным разумом. Пока же Вадим был всеобщим любимцем как мастер на все руки и технологии, с легкостью могущий эксплуатировать, отлаживать и ремонтировать все устройства связи и любые компьютеры.

Теоретически «почтовик» «Звезды», хотя это и было строжайше запрещено, был способен внести изменения в работу программного обеспечения даже бортовых компьютеров, что в крайних случаях подразумевалось рядом параграфов Экстренного Протокола, этой подлинно священной книги звездных экспедиций тех лет.

В итоге совпали детали сразу нескольких механизмов, и вошли в резонанс частоты вращения невидимых маховиков, которые двигали судьбами всей экспедиции…

Сегодня утром на крыльце химкорпуса к ней подбежал, слегка припадая на одну ногу, худой, невзрачный горожанин с испитой физиономией — темной даже при свете голубого утреннего солнца. Ни слова не говоря, он с треском распахнул перепонку мезоподы, и Ута отчетливо увидела на пергаментной коже флюоресцирующие буквы:

После чего он аккуратно, почти деловито свернул мезоподу и спокойно плюнул Уте в лицо.

Из дверей корпуса выскочили два охранника — прежде Ута их здесь не видела — споро скрутили худого и потащили за угол, туда, где за решетчатыми воротами располагались ангары университетского транспорта.

Худой не сопротивлялся. Он весь как-то сник, покорно предоставив охранникам тащить себя, словно только что исполнил главную миссию своей жизни, и в ней уже больше нет смысла.

— Нам нужно поговорить, — раздельно произнесла она в пространство, утирая лицо и думая об Эре.

Она часто в последнее время думала о нем, и их воображаемые диалоги были гораздо длиннее, а, главное, куда интереснее тех, что они вели в реальности.

Решительное объяснение между ними произошло дождливым вечером следующего дня на кухне лаборантской. Кухня была крохотной, зато выделялась огромным окном, из которого открывался грандиозный вид на конгломерат Трех Столиц.

Двадцать третий этаж… Западная часть огромного города лежала как на ладони, приводя в оторопь всякого, видевшего впервые строгую, выверенную геометрию проспектов и правильные эллипсы общественных садов. Пятна пышной зелени обрамляли русло могучей Швен Та, вместе с Магистральным каналом поделившей мегаполис на четыре почти равных части.

Городом Стрел, Городом-Барометром прозвали его восхищенные путешественники еще три эры назад! И, по мере приращения Столиц (согласно официальной версии по одной в тысячелетие), эти эпитеты наполнялись всё новыми и новыми смыслами. Но если прежде по Трем Столицам всегда можно было сделать общий вывод о благоденствии и процветании как государства, так и всей Отчизны в целом, то сейчас водные городские артерии пластали уже вялое, безвольное, приходящее в упадок тело мегаполиса.

Город, как и вся планета, был обречен. Жители столицы, редкие прохожие под холодным дождем, казались Уте муравьями, вдруг утратившими в одночасье все инстинкты кроме жажды вечного, нескончаемого движения, которое уже не могло их привести ни во дворец матки, ни в колыбели личинок, требовавших кормежки, ни наружу, в сухие и жаркие просторы лесной подстилки, сулившей корм, стройматериалы, а главное — смысл существования.

Над сторожевой башней гарнизонного городка пролетел на бреющем винтокрыл и, заложив крутой вираж, пошел над свинцовой гладью Швен Та в направлении правительственного дворца. Ута невольно залюбовалась изяществом полета легкой машины — это, конечно же, был курьерский геликоптер, доставляющий очередное послание военному министру, а то и самому Старшему Зодчему.

— Стрекоза несет матке корм, собранный для нее трудолюбивыми муравьями приграничья, — философски произнес Эр, провожая взглядом курьера. Иногда он умудрялся почувствовать мысли Уты почти дословно.

— Стрекоза, качнувшая крылом в Трех Столицах, способна спровоцировать штормовую волну на Югобережье, — в тон ему ответила Ута. — Еще один пример того, как малые расхождения в начальных условиях подчас рождают различия огромных масштабов в конечном состоянии системы. Поэтому предсказать поведение всякого сложного организма на большом отрезке времени становится затруднительным. А зачастую просто невозможным. Вы это имели сегодня в виду, говоря о теории общедействия?

— Вовсе нет, — возразил Эр. — Наша лаборатория, милая Ута, занимается изучением природных процессов на основе принципов самоорганизации систем, в свою очередь состоящих из подсистем. И ее главная цель — Плавт. Он — точка приложения всех отделов, собранных на этом этаже университета. И на некоторых других — тоже.

Командор взял со стола контейнер погибшего пловца-агра — эту вещицу высокопоставленный рефлексор в последнее время постоянно носил с собой — и крутанул его по гладкой столешнице. Пустой цилиндрик почему-то не захотел вращаться, а, напротив, повел себя как сырое яйцо птицеящера, лишь лениво колыхнувшись на поверхности стола и медленно завалившись на бок.

— Кажется, там еще осталось кое-что из мыслей Плавта, — одними губами проговорил Эр. — Такие же темные и вязкие, как он сам.

— Простите, шеф, но мне кажется, вы в последнее время говорите о нашем органическом подопечном как об одушевленном существе, — мягко заметила Ута.

— Я немало времени провел на границе наших южных провинций, — произнес Эр, задумчиво глядя на дымку тумана над городом, которую принес с собой дождь. — В тамошних лесах обитают забавные насекомые, муравьи-скорняки. Они сооружают себе грандиозные жилища в виде купольных конструкций. Сооружают из листьев, которые сшивают их же собственными черенками. Я однажды наблюдал процесс стройки. Признаться, меня всегда остро интересует начальный цикл любого предприятия. Это как закваска пива… Суди сама.

Он бесшумно развернул экран и вызвал в памяти картинку. Ему не потребовалось особых волевых усилий. Сцена тут же с готовностью вспыхнула в его голове, ярко и отчетливо, а затем отобразилась на гладкой, упруго натянувшейся мезоподе.

Когда она впервые услышала Зов, Ута снова, теперь уже привычно, задержалась возле Океанариума — крупнейшего морского бассейна державы.

К тому времени Плавт, сотканный из фрагментов, выловленных в самых разных областях океана и сросшихся друг с другом в сложных и причудливых формах, тем не менее, распространился уже на большую часть дна.

В качестве пищи Плавт получал донные формы личинок краснобрюха, рачков, мелких моллюсков и различные соединения серы — их выбросы характерны для подводных вулканов. Вулканическую активность в нескольких точках бассейна также симулировали при помощи мощных нагревателей.

Насколько эффективно в действительности они питали эту чудовищную колонию бактерий, Уте было трудно судить. Но Плавт рос, множился и самое главное — Ута не могла отделаться от ощущения, что с некоторых пор он принялся наблюдать за ней.

Как, чем, с какой целью — на это у нее не было ответов, да и не могло быть, пока Ута Ю не заглянула в само лицо бездны, способной самостоятельно видеть, оценивать ситуацию и, быть может, даже мыслить.

Она осторожно навела справки об отношении к Плавту других сотрудников океанического лабораторного комплекса.

Уту уже давно не удивляло, что и молодящийся лощеный карьерист Фат, и сухарь-служака Ой Хо, и даже старая университетская карга Изза, за которой вечно тянулся шлейф миазмов от бальзамических уксусов и притираний — все они имели одинаковую военную выправку и внушительные послужные списки.

Соответственно и контакты ее теперешних коллег с безмолвным, малоподвижным, но без сомнения живым Плавтом не выходили за рамки обычных уставных отношений военных ученых с объектами сверхсекретных исследований. Даже тактильные контакты сотрудников Океанариума были выхолощены и полностью регламентированы Журналом полевых исследований, Формой № 86 и Протоколом о секретности. Сердце же Уты было неспокойно: в ее участившихся сновидениях стали возникать прежде невиданные образы, пугающие даже ее, кадрового офицера Поиска.

А с некоторых пор появились и болезненные, почти физически ощутимые провалы во времени, поначалу кратковременные, словно кто-то могучий и дикий буквально выдирал из ее рабочего дня целые минуты.

И она, морщась от внезапных приступов точечной головной боли, не могла не то что вспомнить — даже сообразить, где находилась два часа сорок две минуты назад. И почему системы слежения фиксировали ее абсолютно бесцельные визиты в такие отдаленные и заштатные корпуса университета, что Уте становилось страшно?

Но с Эром она поделилась своими тревогами лишь когда их взаимное влечение достигло апогея, и для физической близости требовался лишь какой-нибудь пустой, насквозь формальный предлог.

Ута пришла в себя на шестые сутки. В день, ставший началом новой истории Отчизны Королей и всей планеты.

Тем утром их мир обрел наконец-то надежду, сколь бы уродливым ни казался поначалу ее глубоководный лик. А Эр потерял надежду навсегда.

С первыми лучами дневной звезды Ута Ю очнулась, приподнялась на постели и неожиданно ясным, звучным голосом, но со странным металлическим оттенком, объявила, что сейчас будет говорить, и «слушать ее должны все».

Эр не успел приехать в госпиталь к началу ее речи, но ничего не потерял. Когда он вбежал в амбулаторную каюту, распихав в стороны столпившийся в дверях чуть ли не весь дежурящий с ночи персонал, девушка все так же как в первые минуты пробуждения мерно раскачивалась из стороны в сторону, механически повторяя одну и ту же фразу:

— В той же воде, где и прежде. Пришло время говорить. Пришло время говорить. В той же воде, где и прежде.

Первым делом Эр удалил всех зевак, оставив наблюдающего врача и двух санитаров на случай агрессии или других неадекватных реакций со стороны больной.

Сам же связался с военным министром и кратко объяснил ему суть происходящего.

К счастью, двумя днями раньше на личной встрече он подробно разъяснил тому, чего следует ждать, а чего — опасаться.

Выбора у них не было: через двое суток Плавт придвинулся на сотнях километров океанских побережий вплотную к урезу воды, блокируя любые водные движения и попутно уничтожая всю прибрежную флору и фауну.

— Я знаю, где находится «та же вода», — убежденно заявил он министру. — Место предыдущего контакта госпожи Ю с этим существом.

— Полагаете, он ждет? Этот… Плавт? — Сухо осведомился министр.

— Убежден, — ответил Эр. — Теперь у него есть транслятор…

Он замялся лишь на один краткий миг, внезапно осознав, что говорит сейчас о единственном любимом существе в целом свете. И твердо продолжил:

— Мы не имеем права игнорировать создавшуюся ситуацию. Просто потому что он гораздо сильнее.

— Насколько, по-вашему, генерал? — Уточнил министр, одновременно напоминая, что с этой минуты Эру возвращаются временно сданные им в связи с выполнением важнейшего правительственного задания полномочия генерал-командора.

— Полагаю, существо, которое мы называем Плавтом, может считаться новым богом планеты. Например, при определенных обстоятельствах оно, вероятнее всего, способно изменить траекторию орбиты Отчизны.

Министр промолчал. Он был впечатлен услышанным. Эр же впоследствии не раз вспоминал эту сцену, как и все прочие события последних дней вокруг Уты Ю, ординарного сотрудника Университета, вплоть до ее обретения себя в иных мирах как последней Звезднорожденной в истории цивилизации рефлексоров.

А пока у него оставалось только прошлое, и уже совсем не виделось шансов на будущее. Потому что реальность командора Эра, его единственное настоящее, с которым его еще связывала Ута, разваливалась прямо на глазах.

Бежавший в конфедерацию «аграриев» профессор Оптон Раку получил все, о чем только мог мечтать ученый и исследователь его научного масштаба.

В отличие от Трех Столиц лидеры конфедерации остро чувствовали опасность, исходящую не только из космоса, но и от океана. И делали все возможное, чтобы эту опасность предупредить, а затем — попытаться превратить в своего союзника.

В процессе создания подводных лабораторий — прототипов будущих городов на океанском дне, где планировалось укрыть от предстоящей космической катастрофы если не большую, то во всяком случае лучшую часть населения конфедерации — «аграрии» обнаружили прежде неизвестного обитателя планеты столь огромного, что следовало как можно тщательнее изучить этот возможный ресурс для спасения жизни на Отчизне.

Программа была запущена, средства привлечены, и оставалось лишь ждать результатов труда многих тысяч ученых, исследователей, глубоководников, добровольцев и заезжих светил, одним из которых и стал непризнанный гений Трех Столиц профессор Оптон Раку.

Объявившись у «аграриев», Раку был поражен и восхищен уровнем разработки проблемы по имени Плавт.

«Аграрии» вели пристальное изучение океанского сверхбентоса. И прежде всего — основных очагов формирования его наиболее развитых фрагментов, располагавшихся вокруг подводных геотермальных вулканов, фактически в оазисах горячей воды с ее постоянным притоком из недр.

Вулканы нередко встречались на океанском дне в виде конусовидных холмов, спрессованных отложениями различных солей серы весьма впечатляющих размеров — диаметром до трехсот метров и высотой до двухсот.

Трудность изучения Плавта, как в скором времени стали называть сверхбентос в честь одной из древних океанских божественных сущностей, состояла в том, что его колонии в силу своей природы предпочитали формироваться и развиваться на больших глубинах.

Раку уже давно предполагал, что Его Подопечный, как он ласково именовал за глаза Плавта, — древнейший из сохранившихся видов планеты. Он считал, что Плавт ведет свою родословную еще из времен, предшествующих Блицу — катастрофической Сверхвспышки на одной из соседних с Отчизной звезд, в ходе которой планету облучил столь плотный и мощный поток гамма-лучей, что почти вся жизнь на ней погибла.

Почти вся — кроме некоторых видов морских обитателей и пещерных жителей. Они и стали основой формирования посткатастрофической Биосферы-2 на Отчизне, в том числе и предков самих рефлексоров, ведущих начало своей истории от мелких и невзрачных насельников подземных пещерных систем: членистоногих и жаброногих рачков.

Предками же Плавта стали обитатели глубоководных впадин. В отличие от полностью погибшей биомассы водяной толщи и шельфов они сумели укрыться от излучения Сверхвспышки или приспособиться к нему в силу запаса прочности своей примитивной биологии. И сегодня Оптон Раку с восхищением наблюдал результаты эволюции невероятного существа.

Спустя несколько миллионов лет после Блица его колонии бактерий уже стали устанавливать симбиотические связи, овладевать искусством совместных действий, после чего от примитивных колоний перешли к более высокому способу организации — как земные вольвокс или пандорина харьковская — и в итоге, после мучительной эволюции, трансформировались в сложнейший многоклеточный полиорганизм, состоящий из высокоспециализированных тканей.

Во многом тому причиной была и повышенная мутабельность всех организмов Отчизны, уцелевших после Блица. Но будущий Плавт опережал все аналогичные колониальные формы жизни, научившись формировать органоиды — многоклеточные структуры, специально предназначенные для выполнения определенных функций.

Ознакомившись с полным массивом документации по исследованиям «аграриев», Раку испытал чувство, близкое к эйфории. Именно в приобретенной способности отращивать специализированные органоиды эксцентричный профессор увидел вероятность обнаружения у Плавта начатков сознания, пусть и на примитивном уровне.

— При его способности к развитию с постоянной параллельной самоорганизацией он способен за считаные годы преодолевать такие эволюционные барьеры, что и не снились ни одному живому существу на Отчизне, — прошептал Раку, откладывая в сторону очередные графики видоизменений подопытных фрагментов Плавта, полученных в подводных лабораториях «аграриев».

Порой Раку закрывал утомленные глаза, но и тогда перед его мысленным взором неизменно простирались бескрайние поля живых бурых ковров первичного криптобентоса. Они были покрыты цилиндрическими и коническими выростами, усеяны мириадами извивающихся хватательных органоидов, то и дело ощетинивающихся лесами защитных шипов, переливающиеся десятками цветов и оттенков хемолюминисценции.

А накопив достаточно энергии, ковры где-то разом вспучивались, ожесточенно вырывая друг из друга огромные лоскуты, в то время как по соседству, на других участках океанского дна, напротив, происходило их слияние, взаимопроникновение и порождение новой материи уже почти единого тела донного гиганта.

Циклопический бентос рано или поздно научился не только пожирать клетки друг друга, но усваивать и чужой генетический материал. Не только пожирать чужие ткани, но и эффективно адаптировать некоторые их элементы, в частности генный набор, к развитию собственных клеток и органоидов. Поэтому бактерии, составлявшие основу существа Плавта, постепенно приобрели уникальную для Отчизны Королей особенность — сдвоенный генетический набор.

Но и более того! Разные клетки Плавта могли накапливать разные сдвоенные генетические наборы!

Криптобентос научился поглощать чужой генетический материал и консервировать в специальных органоидах — эрариях, после чего при необходимости пускать его в ход, формируя с большой степенью точности новые органоиды, свойственные ранее поглощенному генетическому донору. По сути, это была уже генная инженерия, творимая пока что бессознательно, наощупь, по велению всесильного инстинкта самосохранения.

К тому времени Плавт уже неплохо научился охотиться, и вся популяция паразитирующих на нем одно- и многоклеточных существ мгновенно превратилась в его питательную цепочку. Многие виды он полностью истребил, переловив охотничьими органоидами, а их генетический материал складировал в эрариях.

У морских членистоногих нервная система оказалась наиболее развита, и она запустила процесс формирования церебр — специальных органоидов, предназначенных для быстрой обработки любой входящей информации и подачи команд на другие органоиды. Плавт еще не умел автономно плавать в толще воды или самостоятельно подниматься к поверхности океана, но приобрел уже настолько сложную структуру, что на некоторых участках мог полностью отказаться от привязанности к действующим подводным вулканам.

По-прежнему остро и постоянно нуждаясь в притоке внешней тепловой энергии (ведь на глубинах его обитания температура воды была близка к нулю Цельсия), Плавт начал проникать на сотни и даже тысячи метров в колоссальные многовековые наслоения донного ила, пласты сланцев и даже небезуспешно просачивался сквозь малейшие трещины и зазоры между плитами базальтов. Целью его были теплые и горячие участки дна, и он научился самостоятельно, как нарывы, вскрывать всё новые и новые подводные гейзеры.

Именно в поисках тепла Плавт начал постепенно распространяться от одного крупного подводного оазиса к другому, однако не поднимаясь выше чем на два километра от поверхности океана.

В каждом подводном оазисе, заселенном как правило автономными сообществами хемобактерий и существ-экстремофилов, Плавт осваивал их «население», пожирая либо встраивая в свой организм на правах новых симбионтов.

Его эрарии обогащались генетическим материалом, а церебры, стимулируемые борьбой за существование, активно развивались и усложняли свою структуру. В итоге Плавт превратился именно в то, что изначально и подозревал проницательный Оптон Раку: в грандиозную по масштабам и уровню развития поливидовую мегаколонию.

В отношениях с родственным разумом есть известный плюс: ты всегда можешь хотя бы приблизительно предвидеть его ближайшие шаги. А в критической ситуации — успеть предупредить неотвратимый конфликт.

Увы, для цивилизации рефлексоров существо по имени Плавт был разумом абсолютно непредсказуемым и иррациональным, у которого во главе угла стояло лишь одно — огромное собственное Я.

Всё остальное воспринималось Плавтом либо как нежелательная преграда, требующая немедленного устранения, либо в лучшем случае — досадная помеха, которую некоторое время можно и потерпеть, но в принципе-то — зачем?

В тот роковой час на пороге Сингулярности властям рефлексоров, ученым, военным, может быть, даже Эру, могущему всё остановить одним лишь словом, не хватило даже не времени — понимания того, с чем им отныне придется иметь дело.

Хотя кто как не Эр буквально за два часа до катастрофы предлагал военному и политическому министрам Трех Столиц клятвенно обещать Плавту в самом крайнем случае эвакуировать его хотя бы фрагментарно, с сохранением всех жизненно важных органоидов, в просторных трюмах Т-звездолетов в прекрасные новые миры, которые их непременно ожидают в будущем?!

Военный министр, крайне недовольный самим развитием событий, при котором хозяевам планеты приходится фактически идти на поклон к властелину океана, наотрез отказался предоставить «этой мерзкой серой плесени» целый звездолет.

А министр политических дел, поднаторевший в интригах, предположил, что Плавт либо не поверит обещанию эвакуации, либо согласится лишь притворно. Но в последний момент всё равно попытается взять ситуацию под свой единовластный контроль.

Оба министра не знали другого: жалкие посулы и откровенные подачки вряд ли способны всерьез произвести впечатление на существо, способное в несколько секунд запустить процессы планетарного масштаба.

В те минуты ни одна живая душа не знала кто вообще в принципе способен произвести на Плавта сколько-нибудь существенное впечатление.

Это знал лишь Плавт и потому всеми чаяниями он тянулся к тому единственному существу, что способно было стать если и не посредником в его отношениях с рефлексорами, то во всяком случае транслятором его желаний.

Впоследствии Эр много раз размышлял над тем, что тогда думал впервые обретший разум Плавт о рефлексорах, кто они были для него.

Этот забавный землянин Кость Я однажды процитировал ему наизусть некий сакральный текст какого-то своего древнего соотечественника, тоже много думавшего, как и Эр…

Мудреца заботило как он сам и его соотечественники выглядят в глазах звездных пришельцев, что по мнению Эра было высочайшим проявлением воспитанности и священного гостеприимства.

Именно эти слова, сказанные ни о чем не подозревающим Кость Я, чрезвычайно подняли реноме землян в глазах Эра, всегда чтившего законы нравственности и уважения к старшим, в том числе и по уровню научно-технического развития.

Кто мы им? Еще незрячие котята?

Или, может быть, собратья по судьбе?

Скажут пусть, ну намекнут хотя бы:

Кто мы им, и кто же мы самим себе?

Поскольку в течение целых пяти минут после того, как Плавт обрел голос, он не услышал от двуногих общественных муравьев ни одного предложения как же спастись именно ему, Плавту, он начал спасаться сам.

И поскольку он занимал целую планету, то и его действия были направлены на спасение планеты.

Стратегия его действий была наилучшей из всех, когда-либо предлагавшихся «зодчими», «аграриями» или «космистами». При одном, но весьма существенном «но»: Плавт Сапиенс собирался уберечь Отчизну от гибели в кипящих недрах Кэана, но лишь для себя одного. Все остальные обитатели планеты были лишь дополнительным фактором, который можно было учитывать, а можно было сбросить со счетов.

Первой жертвой по иронии судьбы стал тот самый батискаф «аграриев», который должен был первым наладить аудиовизуальный контакт с обновленным Плавтом. Вслед за батискафом погибли и остальные суда-лаборатории, стянутые в акваторию Восточного сектора.

Перед научными экспертами и исследователями, как мухи на мед слетевшимися в район предполагаемого контакта, стояла задача застолбить за собой приоритет в общении с подопечным на новом коммуникативном уровне. В известной степени им это удалось: всех утонувших Плавт немедленно сожрал, частично восполнив энергопотери последних дней, прошедших в напряженных размышлениях и выборе оптимальной траектории для Отчизны.

Сегодня Плавт сделал выбор. Спасение все еще возможно. Необходимо лишь слегка изменить параметры орбиты. И тогда он улетит, а с ним — и все остальные уцелевшие существа.

В день, когда Плавт обрел наконец не только разум, но и стал Субъектом, стал Голосом, он создал новую точку отсчета в истории Отчизны.

Начиная с нее, глобальные события на планете становились настолько сложными, многогранными и, главное, стремительными, что оказались недоступны пониманию большинства жителей Отчизны.

И коль скоро Сингулярность для рефлексоров выглядела прежде всего как череда катастроф и катаклизмов, ведущих к массовой гибели соотечественников, они проклинали и Сингулярность, и Плавта.

Что же произошло?

Ута Ю — ее знания, ее мысли, ее ум, вся ее личность — стала последней крупицей, которой недоставало Плавту, чтобы самому стать Личностью, стать Субъектом.

А субъект это воля, это цели, это готовность действовать во имя их достижения.

Сеть из тысяч, десятков тысяч церебр, опутывающая всю Отчизну по дну мирового океана, была одним из мощнейших вычислительных комплексов планеты.

Плавт сам по себе, занимая миллионы квадратных километров и располагая доступом к геотермальным источникам и к чудовищной кинетической энергии движения океанических водных масс, был тяжелейшим и наиболее энерговооруженным механизмом планеты.

Плавт уже давно обладал информацией о приближении Карлика-Убийцы. Но теперь Субъект Плавт начал действовать во имя спасения планеты, не теряя даром ни минуты.

Плавт начал изменять орбиту Отчизны.

Это и была Сингулярность.

А позднее Эрой Сингулярности или просто Сингулярностью начали называть и всю последующую эпоху в истории Отчизны.

Первый день Сингулярности для множества рефлексоров стал последним в их жизни.

Огромные волны, на Земле именуемые «цунами», за два часа с небольшим смели прибрежные населенные пункты, дороги, постройки. Не устояли даже противодесантные укрепрайоны, в свое время выдержавшие бомбардировки разномастных флотов некогда враждовавших сверхдержав.

Число жертв исчислялось сначала сотнями, потом тысячами, а к концу первого дня Сингулярности счет пошел уже на многие десятки тысяч погибших.

Взбесившийся океан потряс сушу, и та отозвалась целой серией землетрясений силою в десять баллов, потоками раскаленной лавы из множества жерл разбуженных вулканов.

На леса и поля обрушились ураганные ветры и невиданной силы ливни, срывая крыши с домов, сметая посевы, ломая деревья и круша линии энергопередач.

Прошел второй день, начался третий, а вода всё падала из черных разгневанных небес. Стали выходить из берегов реки, ломая плотины, круша дамбы, затопляя города, наполненные смогом горящих лесов.

На четвертые сутки взорвалась первая атомная электростанция…

И хотя рефлексоры в отличие от землян не столь подвержены радиации, которая для них скорее благотворна, нежели смертоносна, потеря вырабатывающих энергию мощностей была тревожным звонком для всей цивилизации.

Сейсмологи в отчаянии прятали лица в мезоподах, спешно организовывали нервные, лихорадочные конференции и бесконечные консультации с правительственными чиновниками. Но все их усилия походили на бесполезные консилиумы врачей, прекрасно понимающих истоки внезапно свалившейся на них пандемии, однако не знающих ни единого способа лечения столь массового и смертоносного недуга.

Замерла техника, остановились сотни служб и прервались миллионы километров коммуникаций. Жители вынуждены были прибегнуть к законсервированным со времен войны ветрякам и домашним генераторам.

Несмотря на внешнюю хаотичность действий, Плавт двигался к намеченной цели кратчайшим путем.

Во-первых, используя свое глобальное тело в качестве первичного источника механических колебаний, он направил огромные массы воды навстречу направлению вращения планеты.

И, во-вторых, стремительно переместив в толще мирового океана порядка двух третей всей своей зоодермы в северное полушарие, Плавт тем самым качнул ось вращения Отчизны.

Плавт стремился любыми способами изменить орбиту планеты. Сбить ее с привычного маршрута настолько, чтобы при прохождении коричневого карлика в опасной близости Отчизна не обрушилась в огненную геенну собственной звезды.

Но добиться такой ситуации, при которой карлик пройдет мимо, а Отчизна останется обращаться вокруг Кэана, Плавт не мог. Он мог лишь изменить стартовые условия для системы «Отчизна — Карлик» таким образом, чтобы планета, сойдя с орбиты, вместо падения в недра родного светила отправилась в межзвездное путешествие.

Отныне Отчизне суждено было улететь в никуда, в межзвездное пространство, став космическим скитальцем, планетой-сиротой.

Однако, будучи существом глобальным, Плавт уже в день Сингулярности мыслил на тысячелетия вперед.

Во-первых, его заранее беспокоил климат планеты-сироты. Ведь в межзвездном пространстве планета постепенно остынет, ее океаны замерзнут и вместе с ними замерзнет Плавт!

И, во-вторых, Плавту хотелось, чтобы Отчизна поскорее достигла другой подходящей звездной системы, а достигнув ее — не просто пролетела мимо, а, частично сбросив скорость, оказалась на удобной эллиптической орбите. Тогда ледяной панцирь растает и ситуация в целом вернется к полной благодати.

И если с температурой донных слоев океана Плавт еще мог частично совладать, постепенно вскрывая неприкосновенные запасы горячих планетных недр, то над небом, подобно драматическому герою шекспировских трагедий, Плавт был не властен.

Между небом и морем — земля. И Плавт с удвоенной энергией принялся за литосферу Отчизны.

Почему бы не облегчить планету, решил он. Сбросить часть тверди, а в перспективе — и замерзшей океанской воды в космос?

Это сулило двойную выгоду. Не только ускоряло изменение орбиты Отчизны, но и обещало формирование из остатков грунта кольца… Или даже нескольких колец… Которые в конечном итоге могли бы послужить и решению второй задачи: торможению планеты на подходе к соседней звезде!

Оставалось выбрать способ действия. Перепробовав несколько вариантов, уже привычно почерпнув технологические знания в информационных органоидах, наполненных опытом сотен и тысяч рефлексоров во время их «перепрошивки» в соответствующих трасмутационных полостях, Плавт избрал вариант гигантских пушек с комбинированным методом разгона массы…

Я огляделся. Насколько позволял обзор из кабины грузовика, я видел, что площадка перед нашей машиной продолжается аллеей — широкой и пока еще ухоженной. Аллея эта явно вела к выезду из базы. Но, увы, ее стремительно заволакивало плотным дымом — на скорости уж точно не прорвешься, можно сослепу так врезаться…

Единственное, что нас пока оберегало от настоящих проблем — странная неприязнь органоидов-«слизняков» к нашему инопланетянину. Неприязнь была столь сильна, что они наотрез отказывались идти на сближение с приютившим нас грузовиком. Но перед ревущим пламенем ни у кого нет привилегий — даже у того, кто обладает собственным, вживленным огнеметом, данным ему самой природой.

— Похоже, к воротам нам уже не прорваться, — заключил Федор. — А позади — фараоны. По мне, лучше уж в естественный огонь, чем в тюремное полымя.

— Мальчики, ну сделайте хоть что-нибудь, — жалостливо протянула Тайна.

Инопланетянин же сохранял олимпийское спокойствие. Похоже, он полагал, что отпугиванием слизняков его миссия по спасению нашей незадачливой компании полностью исчерпывается.

— Если бежать под дождем, намокнешь меньше, — убежденно заверил всех я. — Думаю, с огнем примерно так же.

— Проверим, — кивнул Смагин.

Покоряясь ему, армейский грузовик взревел аки раненый лев, выполз из ставшего теперь весьма ненадежным убежища, прокатился вперед… А затем… Решительно повернул направо и помчался назад, вглубь базы. Прямо в лапы подполковника Курамшина!

— Ты сбрендил?! — В ужасе заорал я, впиваясь обеими пятернями в водительское плечо. Точно горный орел, хищно когтящий хрупкого ягненка. — Куда попер?!

К моему изумлению плечо Федора показалось мне сделанным натурально из железа. Я чуть пальцы не сломал!

Тайна пискнула и съежилась. Инопланетянин же с интересом взирал на наши разногласия двумя глазами. Третьим он внимательно изучал обстановку за окном по его сторону кабины. Там так же дымило и клубилось, как и везде.

В следующее мгновение грузовик вздрогнул.

— Похоже, попадание в кузов, — хладнокровно пробормотал Смагин. — По касательной. Свои, значит, бьют.

— Кой черт «свои»! — Взревел я. — Нам теперь все чужие!

— И тем не менее, — учтиво ответил наш водитель, после чего от души газанул.

Движение есть признак жизни, и не исключено, что белковой. А это всегда сулит в перспективе плотный обед. Очевидно, именно этим руководствовался один из слизняков, всадив в задний мост нашей машины изрядный заряд пирофора.

Многострадальный грузовик зашипел гигантским рассерженным котом и моментально осел на свое стальное седалище — от задних пар колес у него остались разве что ошметки армированной резины, столь силен был жар.

К счастью, занесло на не сильно, а аварийная блокировка движения сработала как положено. Так что, получив в физиономию по надувной подушке безопасности, мы отделались тем самым пресловутым легким испугом.

Не сговариваясь, мы горохом высыпали из кабины. «Король» тут же оказался впереди всех.

Неуловимое движение мезоподы — и ближайший к нам слизняк, очевидно и подбивший машину — вспыхнул в самом своем основании, там, где у него располагалась толстенная подошва.

Затем Эр резко повернулся — и ослепительно белая струя огня поджарила второго иглокожего слизня, еще не довершившего метаморфозы из состояния круглого «ежа», а потому напоминавшего чудовищных размеров прокисший, раздувшийся блин.

И опять Эр обрушил огонь на самое основание слизняка, явно выцеливая там какой-то жизненно важный орган! Хотя, казалось бы, какой резон? Этот прокисший чудовищный оладушек, отведав порцию огня, и без того опрокинулся набок и застыл, слабо вздрагивая всей своей ноздреватой, пористой и колючей массой.

Судя по тому как легко подстрелил органоида «король», мне показалось, что его химический огнемет обладает достаточной мощностью, чтобы сжечь за раз и парочку слизней.

Однако командор Эр даже после второго удачного попадания не выказал особого восторга. Он лишь осторожно, но твердо отодвинул Федора с Тайной под защиту широкого крыла кабины. Вот красавчик, настоящий военный!

— Все назад!

Рослый осназовец вырос пред нами как выходец из игровой преисподней моей любимой виртуальной стрелялки «Против кармы не попрешь!» — внезапно, бесшумно и с ручным автоматическим гранатометом.

В отличие от корректного инопланетянина верзила решительно оттолкнул меня могучим плечом, так что я от неожиданности едва не упал.

Не знаю что бы случилось, доберись боец до «короля», но в этот миг на дорогу выкатились еще несколько ежей-слизней. Осназовец немедля занялся ими, нервно ловя на мушку ближайшего монстра, а мы смогли хотя бы на секунду перевести дух.

Охотно допускаю, что у старшего лейтенанта Быховского имелся некий четкий план боя, которого он и придерживался. Но с моей точки зрения боевые действия велись по сути бессистемно.

«Возможно, — думал я, — сумятицу усиливают приказы каких-то вышестоящих начальников — скажем, Ревизора или Курамшина? — (Я тогда не знал, что и майор Илютин, как на самом деле величали Ревизора, и подполковник Курамшин не участвуют в руководстве боем.) — Или всё дело в недостатке данных о противнике?»

Еще я думал, что Быховский твердо решил остаться на охране космодрома. Каково же было наше изумление, когда возле мертвого оператора тяжелого экзоскелета нас догнал космодромный топливозаправщик, превращенный в своеобразную самоходку со станковым плазмометом на крыше кабины, чьим командиром экипажа выступал как раз Быховский!

За топливозаправщиком подъехала еще одна машина, с КУНГом.

Кажется, старлей был рад нас видеть.

— Ага, целы! — Рявкнул он, соскакивая наземь.

Нами же владели смешанные чувства: с одной стороны, появление старлея, вероятно, спасло нас от неминуемой смерти. Но с другой-то стороны: мы снова, вместо того чтобы улизнуть куда-то бочком, бочком — попали в лапы оперативников!

— Целы пока, — степенно кивнул Смагин.

— Значит так, товарищи, — сказал Быховский и я вдруг понял: шутки кончились совсем. — Идут главные силы нечисти. Сейчас все получите гермокостюмы и оружие. Надо драться.

Что ж, надо значит надо. И все мы отправились в КУНГ, из приоткрытой двери которого нам уже приветственно махал боец в легком гермокостюме.

Маршрут «Для начала — на орбиту, а там — в зависимости от делового предложения», лаконично сформулированный Смагиным, выглядел простым и, очевидно, легко достижимым для столь опытного водителя космических посудин, каким был звездный волк Бирман.

Во всяком случае подробностей предполетной подготовки и даже старта я совсем не запомнил.

Да, наверное, и остальные мои компаньоны тоже, за исключением «короля», который был сделан если и не из легированной стали, то из крепчайшего прессованного космического льда уж точно.

Все мы просто провалились даже не в сон — забытье. Так что имей на наш счет какие-то коварные инструкции Бирман, нас давно бы уже загружали в какой-нибудь очередной обезьянник временного содержания гуманоидов и примкнувших к ним «королей».

Шутка ли! По Беллоне и окрестностям мотается как букет цветов в проруби троица землян сотоварищи с натуральным инопланетянином, которого, разумеется, надо срочно на стол, в оковы, и препарировать обстоятельно, с наслаждением, до последней клеточки!

Но пока все было чики-пики. Мы выбрались на орбиту и пилили по ней, примеряясь, куда бы нам посподручнее сорваться.

Бирман явно темнил, причем по-крупному, но мы покуда не форсировали ситуацию. Решительное объяснение откладывали подальше, радуясь каждой очередной сотне километров, отделявших нас от Периметра Рубрука.

И в этот благостный момент в руках Тайны появился пистолет.

Огромный черный пистолет с толстенным стволом.

И где она только его стащила?!

Допускаю, что это вообще была сигнальная ракетница из НАЗ — неприкосновенного аварийного запаса флуггера. Но ведь то мог быть и ЛП-6 — шестизарядный лазерный пистолет для самообороны от особо крупных хищных животных, взятый из того же НАЗ!

В любом случае, чтобы проделать в человеке или рефлексоре дыру эта штука вполне годилась.

Пистолет в руках Тайны смотрел Эру прямо в грудь.

— А теперь, — сказала Тайна, — хватит придуриваться. Я — прямой потомок капитана Надежина. И я хочу знать что случилось с моим великим предком. Ты это знаешь. Выкладывай.

— Все мы связаны, — уклончиво ответил командор, опорожнив добрую половину продуктового пакета НЗ, ворох которых нам только что выдал Бирман.

Подкрепиться — это было как нельзя вовремя. И послушать «короля» всегда полезно. Особенно после всех его туманных намеков, что уже бывал на Беллоне, но мед-пиво не пивал, зато видывал тут Плавта и «иметь с ним конфликт».

Я живо представил себе тот конфликт и решительно проголосовал за то, чтобы предоставить слово Эру. Тем паче, что неизвестно еще, когда представится такая возможность.

Но мне совсем-совсем не нравился пистолет в руках девушки!

— Тайна, пожалуйста, убери пистолет. Ты же видишь, что командор нам готов сам всё рассказать.

— И не подумаю. Я хочу, чтобы он немедленно, безо всяких увиливаний, ответил: что именно он знает про судьбу капитана Петра Алексеевича Надежина.

— Ты портишь хорошую историю, — сказал Эр спокойно. — Но ты спросить, я ответить. Твой великий предок Надежин не погиб. Коррекция: не погиб как гласили сообщения для меня.

— Подробнее! Что случилось здесь, в звездной системе Вольф 359, четыреста пятьдесят три года назад?!!

— Надежин думал, что поможет. Надежин боролся. Потом я улетел на Биль-лёну. Не имею данных.

— «Звезда» погибла?

— Я видел ее целой. Потом — не имею данных.

— Тайна, ну хватит уже!

С этими словами Смагин решительно вынул из ее руки пистолет. Так ловко, что девушка и глазом не успела моргнуть!

— Извините, командор, у нашей спутницы дурное воспитание.

— У всех землян дурное воспитание. Кроме Кость Я.

Северное сияние я впервые увидел поначалу даже не в небе — отражением в глазах самого дорогого человека, Алены, тогда еще невесты.

Мы прилетели в Карелию, чтобы хотя бы неделю побыть только вдвоем. Словно знали, что после свадьбы нам ой как нескоро представится еще такая возможность. Это была пора радужных надежд и счастливых решений.

И сейчас я пытался вспомнить те оранжевые, зеленые, фиолетовые сполохи в темно-синем, почти черном небе полярного Севера. Именно тогда я впервые решился сделать предложение своей Аленке. Потому что в виду такого невероятного чуда уже не хотелось юлить, обманывать самого себя.

— Просто ты хочешь жить природосообразно. И это совершенно нормально для взрослого и сильного мужчины, — вздохнула Аленка, когда я силился объяснить свои чувства при виде этого невероятного небесного свечения, хотел растолковать, что оно горит сейчас в небе над нами не случайно, что…

Слова не находились, и тогда Аленка сказала все за меня. Но предложение все-таки я успел сделать первым.

С тех пор я твердо уяснил себе: правильное решение мало принять. Крайне необходимо успеть это сделать в тот зачастую наикратчайший срок, который тебе отведен судьбой.

И сейчас я вдруг отчетливо увидел некую точку, с которой должен был начаться отсчет чего-то абсолютно нового, неизвестного и оттого удивительно притягательного в жизни и меня, Петра Надежина, и десятков моих товарищей, и, возможно, миллионов землян, наших соотечественников…

Я и сам теперь был в этой точке, и те легионы обстоятельств, что привели меня сюда, к необходимости принять именно это Решение, уже не играли никакой роли.

Они сделали свое дело, мое же дело было за малым. Быть самому этой точкой, зафиксировать ее в умах ни много, ни мало — всего человечества, обозначить в истории освоения Галактики новый вектор развития.

Я, Петр Алексеевич Надежин, еще никогда не ощущал внутри себя такого… даже не запаса внутренней правоты, нет — это было бы слишком плоско, одномерно в понимании того, что я сейчас испытывал, принимая решение. И высокопарных фраз я не любил, стараясь избегать их в разговорах любого уровня…

Но сейчас я понимал себя как часть некой истины, и при всякой мысли об этом мне становилось и легче, и покойней на душе.

Как в те минуты, когда мы с Аленкой стояли, счастливые и умиротворенные, под ночным северным небом, дрожащим от сияющих сполохов, и думали, что смерти нет, бед и болезней тоже, а есть лишь светлое будущее, и никаких гвоздей!

Приведя в порядок мысли и чувства, — Надежин всегда сдержанно гордился, что может в случае необходимости запустить мозги и сердце в «синхронном режиме» — капитан приказал составить подробный отчет с полными данными расшифровки послания сильванского Абонента-1 — такое кодовое наименование присвоили радиоизлучающему орбитальному объекту.

В отдельном рапорте, прилагаемом к отправному информационному пакету и составленном по-военному четко и быстро, Надежин высказал уверенность, что даже малой толики полученной информации достаточно для обоснования отправки субэкспедиции на Сильвану.

Причем делать это нужно обязательно, потому что рейд на планету, по всем признакам населенную высокоразвитой цивилизацией, открывает перед земной наукой перспективы, которые пока невозможно оценить даже приближенно.

В конце рапорта Надежин лаконично пояснил, почему возглавить рейд на Сильвану должен именно он, то есть командир всей экспедиции.

По его мнению, путешествие «Восхода» и «Звезды» с учетом вновь открывшихся обстоятельств вступает в решающую фазу. Мотивацию по поводу командования группой непосредственно на месте высадки Надежин изложил без обиняков:

«Вместе с тем обстановка на Сильване может потребовать принятия уже на месте быстрых и, возможно, жестких решений. Принимать подобные решения уполномочен только командир всей экспедиции. Управление в дистанционном режиме каждой возникающей нештатной ситуацией, неизбежной при контакте, чересчур осложнит работу группы высадки, потребует значительных, ничем не оправданных затрат времени, и к тому же чревато ошибками либо неточностями ввиду возможных естественных или даже искусственных помех связи.

Поэтому принимаю решение…»

Решение свое Надежин планировал первым делом разъяснить своим штатным заместителям, ключевым членам экипажа звездолета. А затем — и всему личному составу «Звезды» на общем собрании экипажа.

Но это будет позже… А сейчас нельзя было тратить ни одной лишней секунды!

Вначале я сказал те же слова, что и тогда, в Облаке Оорта, за минуту до плазменного выстрела «ловца комет».

— Экипаж, внимание, говорит капитан! Беру управление на себя…

В принципе, этого было достаточно. Я мог дать тягу на маршевые двигатели (конечно же — плавно, в мои цели не входило переломать десяток чужих рук, ног, ребер), изменить ориентацию корабля в пространстве, мог произвести любую манипуляцию с траекторией.

Но поскольку маневр все-таки не был экстренным в прямом смысле слова, то есть речь не шла, к примеру, об уклонении от столкновения с метеоритом, и, соответственно, секунды не поджимали, я лишь включил ревун, световые транспаранты «ПО МЕСТАМ! ПРИГОТОВИТЬСЯ К ПУСКУ МАРШЕВЫХ!» и под бодрящие рулады тревожной сигнализации продолжил:

— …Согласно Уставу Экспедиции, позволяющему командирам кораблей в преддверии и в ходе контакта с внеземным разумом и в других ситуациях исключительной важности вносить оперативные изменения в полетный план, я принял решение. Мы меняем курс, увеличиваем скорость и движемся на перехват так называемого d-компонента, Сильваны — планеты с тремя кольцами искусственного происхождения, которой суждено через сто суток столкнуться со звездой Вольф 359 и исчезнуть бесследно. Да, мы рискуем, но вся наша экспедиция с первого дня была риском. Догнав Сильвану, мы получим не менее пятнадцати дней для исследования этого удивительного феномена. И, я надеюсь, мы не будем разочарованы результатами. Я уверен, что мой экипаж поймет и поддержит мое решение.

Я замолчал. И, одними губами прошептав «Боже, помоги», включил маршевый двигатель на минимальную мощность — одну сотую полной тяги.

Если кто-то находился сейчас в отсеке без искусственной тяжести и при этом по каким-то причинам проигнорировал сигнализацию, он не сломает себе шею, а начнет очень-очень медленно, как сухой осенний лист, опускаться на переборку. И у него еще будет полно времени понять, где вскоре образуется «пол», где «потолок» и как ему посподручнее закрепиться ремнями.

С полминуты в ходовой рубке стояла тишина, нарушаемая лишь жужжанием вентиляции и тихим гудением электрики.

Наконец пошли доклады из отсеков.

— Здесь двигательный, — послышался голос Каплана. — Мы одобряем ваше решение, Петр Алексеевич.

— Здесь оранжерея, — это была наш ксенобиолог Софья Леонова. — Камень с плеч, командир. Спасибо вам!

— Здесь камбуз. Отличные новости!

— Здесь обсерватория. Мы в восторге, Петр Алексеевич.

— Говорит Человек в Железной Маске, — это был, конечно же, наш химик, Хассо Лаас. — Виват, капитан!

И так — отсек за отсеком.

Я слышал, как бьются сердца моего экипажа — в такт с моим.

Промолчали только мой заместитель, генетик и криобиотехник.

Что ж, ничего другого я не ожидал.

Я неспешно довел тягу до тридцати процентов и наша «Звезда», набирая скорость, помчалась навстречу таинственной планете.

«Звезда» совершала маневр, ставший неожиданным для всех, кроме капитана. Только он знал в точности, почему их звездолет внезапно изменил курс и резко прибавил скорость.

И уже в ходе маневра Петр Надежин сообщил экипажу о своем решении, главным противником которого он был лишь сутки назад: «Звезда» начинает погоню за только что открытой планетой Сильваной!

Приняв решение, капитан не тратил времени зря.

Когда восхищенный экипаж бурно обсуждал происшедшее, Надежин по экстренной связи уведомил капитана «Восхода» Панкратова о том, что он принял твердое решение догонять Сильвану.

«Восходу» же было предписано планово идти к Беллоне, которая и была определена местом будущей встречи обоих кораблей.

Удивленный, заинтригованный и всерьез задетый за живое капитан Панкратов потребовал объяснений. Однако тут же получил вежливое, но твердое уведомление, что это решение обусловлено должностью командира экспедиции и посему о консультациях на предмет его целесообразности не может быть и речи.

Сухой канцелярский стиль сообщения несколько отрезвил возмущенного капитана «Восхода», но конфликт уже был налицо.

Между тем решение своего бравого командира экипаж «Звезды» поддержал практически единогласно. Из тех же троих, кто не разделил восторгов экипажа, каждый имел право на тревоги и волнения.

Генетику Камалову не понравилось, что решение принято столь резко, импульсивно; однако своего мнения в открытую он высказывать не стал, предпочитая доверить его служебной почте.

Криобиотехник Васильев не был до конца уверен, что решение принято собственно субъектом Надежиным, а не некоторым альтернативным центром принятия решений внутри капитанского «я».

И, наконец, первый заместитель Надежина, Чепцов, просто обижался, что решение принято без его участия.

Цейтнот заставлял «Звезду» ускоряться, что приводило к росту перегрузок и неизбежных в таких случаях мелких поломок, на которые не хватало ни рук, ни всё того же стремительно тающего времени.

В судовом журнале «Звезды» и личном дневнике капитана Надежина сохранились подробные описания разного рода инцидентов и нештатных ситуаций.

Так, случилась разгерметизация одного из технических отсеков корабля, ставшая результатом удара микрометеорита. После чего четверо добровольцев из экипажа, в условиях постоянной перегрузки, достигающей пороговых значений, осуществили срочный ремонт, заварив повреждения плазменной горелкой.

Для этого им пришлось надеть страховочные пояса и фиксировать друг друга мануально — так академично сформулировал Надежин почти цирковой аттракцион, исполненный четверкой смельчаков, вынужденных в ходе сварочных работ удерживать друг друга за ноги как заправские силовые акробаты!

Затем наступил черед и пилоту-оператору Ярославу Коробко показать класс. Что Ярослав и исполнил с присущей ему лихостью и театральностью, сбив точно направленным зондом «Кварк» весьма неприятную комету.

Комета эта летела почти параллельным курсом со «Звездой». Долгое время ее вообще не замечали, но когда она под воздействием солнечного ветра вдруг распушила широченный хвост…

— Сманеврировать должным образом у нас, боюсь, возможности уже нет, — констатировал Надежин, ставя задачу Коробко. — Серьезные поперечные перегрузки сейчас недопустимы, курс менять и подавно нельзя.

— Понимаю, — кивнул Ярослав. — Но с ней что-то надо делать. Вы только поглядите на этот хвост! Он растет с каждым часом! Раскаленные газы, сопутствующие мелкие частицы… это же такая абразивность! Не говорю уже…

— Вот и славно, — перебил его Надежин, не желая влезать в подробности. — Сбей эту заразу, дружище, и дело с концом.

— Не беспокойтесь, командир. Оприходуем эту гуппёшку, — отозвался пилот-оператор, пробежавшись пальцами по клавишам одного из своих пультов как заправский пианист. Руки Ярослава жили с его светлой головой душа в душу!

Надежин уже покидал рубку пилота-оператора, однако замешкался в дверях.

— Какую такую гуппёшку? — Поморщился он.

— Да это рыбка такая, — улыбнулся Коробко, — гуппи называется. Я в детстве аквариумистикой увлекался, начинал как раз с них. У этих гуппи хвостищи здоровенные, и формой точь-в-точь как у нашей кометы, — Ярослав кивнул на экраны мониторов. — Да и мозгов, думаю, столько же, — тихо проворчал он.

— Не собьешь — закажу здоровенную мраморную гуппи на твою могилку, — Надежин шутливо погрозил Ярославу кулаком.

— Так точно! — Выпалил пилот-оператор и шутовски щелкнул каблуками, умудрившись проделать эту операцию сидя и при полном отсутствии оных на его мягких хлопчатобумажных туфлях.

И пилот вновь пробежался по клавишам и тумблерам — особо важные операции Коробко предпочитал выполнять не программно, а вручную, «на железе», чтобы не терять квалификацию.

Хотя, по большей части, это было данью присущей ему любви к театральным эффектам. Чтобы на чистом «ручнике» вывести на комету один из зондов «Кварк» со специальной боевой частью мощностью пять мегатонн, любому другому пилоту с борта «Звезды» сейчас потребовались бы три часа в лучшем случае. А Надежин получил рапорт об уничтожении цели спустя один час двадцать две минуты!

Да, Ярослав Коробко был лучшим специалистом военно-космических сил России по дистанционному управлению беспилотными зондами, подлинным виртуозом своего дела.

Кроме того в перечень умений Ярослава входило уверенное пилотирование вертолетов и двух специальных самолетов, имеющихся на борту корабля для ускорения перемещения экспедиционных групп на планетах с атмосферой.

С таким «бортстрелком» Надежин чувствовал себя спокойно, мысленно уже пребывая на орбите Сильваны.

Вполне могло случиться, что эвакуироваться с нее придется в считанные минуты. А о том, что их может поджидать на самой Сильване, Надежин предпочитал пока даже и не думать.

Первый разговор с Панкратовым после окончательного оформления маневра в сторону Сильваны у Надежина поначалу складывался трудно. Можно сказать, не складывался вовсе.

— Я решительно не понимаю тебя, Петр.

Даже по радиосвязи было заметно, что Панкратов расстроен, хотя и пытается до поры до времени сдерживаться.

Ничего не поделаешь, слухи всегда бегут как крысы, и это стопроцентно верно даже для безвоздушного пространства. Экипаж «Восхода», едва лишь стало понятно, что «Звезда» уходит к Сильване, немедленно разделился на две неравных части.

Большинство под действием эмоций считало капитана Надежина чуть ли не предателем, осуждало коварство командира «Звезды» и даже предлагало броситься за ним вдогонку. Последнее предложение исходило от наиболее честолюбивых «восходовцев», понимавших, что их коллеги из экипажа «Звезды» только что устремились прямиком в Историю.

— Победителей не судят, — философски изрек Борис Германович Шток, и в словах железного старца помимо досады Панкратов отчетливо услышал нотки зависти. Той самой зависти человека науки, которая одних подвигает на яростный поиск и трудные открытия, других же — на изнуряющие кабинетные войны и административные интриги.

Многие прочие «восходовцы», преимущественно молодежь, давно уже рвавшаяся в бой, соглашались, что Надежин действует по Уставу Экспедиции, а значит, как ни крути — прав.

Ибо, как заключил горячо поддержавший решение Панкратова первый пилот «Восхода» Володя Кульчицкий, буква Устава Экспедиции суха, но древо ее должно всегда пышно зеленеть. И сейчас наступил ровно тот случай, который судьба отпускает даже не отдельно взятому человеку — всему человечеству, быть может, в первый и последний раз за всю его историю. И как можно отказываться от такого подарка судьбы?

— Командир всегда прав, — поддержал Кульчицкого инженер-двигателист Всеволод Орлов, втайне от всех мечтавший о месте старшего инженера и заветной связке пластиковых карт с вожделенным Пятым Ключом. — Даже если он не прав. Но мы будем не правы стократно, если начнем обсуждать уже отданные приказы. Хотя, конечно, на Сильвану могли бы взять и кого-то с «Восхода» — считаю, мы это все-таки заслужили.

Капитан Панкратов если пока и не слышал таких высказываний собственными ушами, то во всяком случае предполагал, что подобные настроения витают среди членов его экипажа. Непременно найдутся те, кто не осудят Надежина, наоборот, сочтут его шаг поступком настоящего мужика, смелого, решительного и способного проявить инициативу самого крутого замеса.

Но как капитан звездолета Геннадий Андреевич Панкратов имел право второго голоса, о чем не преминул с первых же минут того исторического сеанса радиосвязи напомнить Надежину, чья «Звезда» с каждой минутой уходила все дальше от основного маршрута экспедиции.

— Право голоса безусловно имеешь, — подтвердил Петр Алексеевич, выслушав ледяной тон Панкратова, требующего объяснений. — Однако право окончательного решения — и ответственность за его принятие тоже, смею тебе напомнить, Гена! — лежит только на командире экспедиции. Надеюсь, ты еще не забыл, кого им назначила Земля?

— Н-не забыл, — ответил Панкратов, чувствуя, как в нем начинает закипать глухая, темная обида. — Но мы сейчас находимся в поиске, Петя. По сути, в космической разведке. А у разведчиков есть х-хорошо известное тебе железное правило: каждый имеет право высказаться в интересах дела. Независимо от с-субординации.

В последнее слово командир «Восхода» вложил, наверное, всю горечь и сарказм, накопившиеся в нем с той минуты, когда он понял суть внезапного маневра «Звезды».

— Я согласен и потому внимательно вас выслушал, Геннадий Андреевич, и непременно приму к сведению ваши соображения, — ответил Надежин. — Но своего решения не изменю даже из уважения к безусловным заслугам экипажа «Восхода» и лично вас как командира звездолета. Приказ остается прежним. «Звезда» идет на сближение с Сильваной, а «Восход» берет курс на Беллону.

Надежин помолчал, давая коллеге до конца переварить сказанное, после чего добавил:

— Пойми, Гена, я иду на величайший риск. Возможно, «Звезде» придется срочно уходить от Сильваны. Возможно, мы вообще не сумеем высадиться на нее. «Звезда» может погибнуть там по десяткам причин, заранее просчитать которые сейчас просто невозможно. У нас практически нет никаких достоверных данных о ситуации на ее поверхности. И «Восход» — наша единственная надежда на спасение. Своевременное спасение, Гена.

— И это мне сейчас говорит тот, кто еще совсем недавно к-категорически отрицал даже саму возможность отправки звездолета на Сильвану?! — Деланно изумился Панкратов. — И напоминал, что мы не только хладнокровные астрогаторы, но еще и отцы-командиры? Как вы п-полагаете, — Панкратов понизил голос, невольно копируя своего товарища и коллегу, — достаточно ли это опасно для наших кораблей? А высаживаться на поверхность гигантской п-пороховой бочки — так ли уж это способствует здоровью наших экипажей?

— Не ёрничай, — устало произнес Надежин. — Да, всё это я тебе говорил не далее как сорок часов тому назад. Но теперь ситуация кардинально изменилась.

— Поставить судьбу всей экспедиции под удар из-за одной-единственной картинки невесть от кого и к тому же не подлежащей однозначной трактовке? В одночасье менять свои приказы на прямо противоположные — это пристало тому, кто увенчан лаврами отца-командира?

— Я понимаю тебя, — вздохнул Надежин. — Но своего решения не изменю. Характер полученного послания — а оно в миллион крат информативнее, нежели любые другие сигналы и вроде бы сообщения, когда-либо полученные нами из глубин космоса, ты и сам уже мог в этом убедиться — дает мне основания совершить именно те действия, которые ты сейчас пытаешься опротестовать. Там, на Сильване… там истина, Гена. Или, во всяком случае, часть ее. Я в этом сейчас абсолютно уверен.

Он сделал паузу, наверное, ожидая ответных слов коллеги. Но их не последовало. Панкратов молчал.

— Что ж, Геннадий Андреевич, — голос Надежина был ровен и бесстрастен. — Коль скоро единодушия у нас с тобой пока нет, возвратимся на время в рамки сугубо уставных взаимоотношений. Идет?

— Я готов, Петр Алексеевич, — твердо сказал Панкратов. К счастью, его видеоканал был отключен, и Надежин не мог видеть, как он страшно побледнел в эту минуту. — Какие будут указания?

— В ближайший час ты получишь соответствующий информационный пакет, — ответил Надежин. — Он будет содержать схему основных действий и маршрута дальнейшего движения «Восхода». Разумеется, в общих чертах. Детали возлагаю на тебя, Геннадий Андреевич. Не сомневаюсь, что ты их оперативно проработаешь и реализуешь максимально эффективно. Следующий сеанс командирской спецсвязи — по расписанию, через двадцать четыре часа. Конец связи.

— Конец, — пробормотал Панкратов и устало откинулся в капитанском кресле.

Он сейчас чувствовал опустошение в душе и одновременно — странную легкость, даже облегчение. С этой минуты вся ответственность за дальнейший полет обоих кораблей лежала уже не на нем. Его удел — разве что мелкие детали, которые ему отныне следует прорабатывать и реализовать.

— Максимально эффективно, — процедил он сквозь зубы и вслед за тем жестко припечатал к столу большую сильную ладонь. — Всенепременно… Будь сде, царь-батюшка.

Он откинул кресло назад еще дальше. Перед глазами Панкратова был только подволок отсека, без единого изъяна и даже пылинки. Идеально чистый, стерильный и оттого кажущийся таким близким подволок.

— Что ж, отныне ты — надежа-государь, Петя, — прошептал он, почти физически представляя, как стальной лист начинает опускаться, вдавливая его голову в плечи, тело — в кресло, а кресло — в такую же стерильную, искусственно-безжизненную палубу, как и все здесь вокруг. — Теперь в твоих и только твоих руках истина, как ты выражаешься. Тогда в добрый час, Петя. Смотри только, не подавись этой своей истиной, дружок. Иногда, знаешь ли, для этого вполне достаточно и одного крохотного кусочка.

В знаменитой застольной песне русских космонавтов «Когда не хочешь водки», авторство слов которой молва приписывает самому Басу — Генеральному Конструктору наших кораблей Леониду Владимировичу Басистову — есть такие строки:

— И пусть кипят пионы — не надо громких фраз.

Расплавленные дюзы пускай вывозят нас!

Мы с Генкой Панкратовым не раз певали ее за рюмкой чая, потому что это — честная песня, правильная и единственная в своем роде.

Вот так и «Звезда», одна-одинешенька, упрямо перла к Сильване со скоростью четыреста километров в секунду. По меркам межзвездного полета это, конечно, весьма скромно. Но внутри планетной системы, тем более такой маленькой как у Вольфа 359, мчаться с такой скоростью — и удаль, и серьезный риск. Но медленней было нельзя — с каждым часом Сильвана подходила к красной звезде всё ближе, и всё меньше времени оставалось у нас для исследований.

По заветам Эдика Изюмцева мы стравили спекуляр за борт.

Затем бригады по пять человек каждая, в три смены, то есть непрерывно, день за днем, ночь за ночью, занялись демонтажом насосов спекуляра. Оставляли только по одному на щит — чтобы было чем закачать абляционное рабочее тело в будущем.

Наш Рубикон мы пересекли буднично.

Мое решение гнаться за Сильваной само по себе еще не отсекало «Звезду» от возможности возвращения домой, на Землю.

Но когда куски двух первых спекуляр-насосов покинули воздушный шлюз и, кувыркаясь, полетели в радиант созвездия Льва — это и был наш Рубикон. Ведь отныне «Звезда» уже ни при каких условиях не могла на субсветовой скорости самостоятельно преодолеть расстояние между системами Вольф 359 и Солнечной.

Радиопередача с Сильваны повторилась еще дважды. Интервалы времени, разделявшие трансляции (примерно 28 часов), и дополнительные замеры, проведенные нашими спецами — Вадимом Полюшкиным и радиофизиком Димитром Пейчевым — позволили установить, что сигнал идет с некоего объекта, находящегося на высокой орбите Сильваны.

Причем объект этот ведет трансляцию только из одного, строго определенного сегмента орбиты. Каковой сегмент, заметим, будучи спроецирован на поверхность Сильваны, давал центр громадного океана побольше земного Тихого. (По этой причине наш геолог, Светлана Руцкая, в шутку назвала океан Тишайшим.)

Мы немедленно ориентировали ближайшую станцию «Феникс» (напомню, что еще два «Феникса» с борта «Восхода» тоже двигались к Сильване, но с существенным отставанием в миллионы километров) на слежение за Абонентом-1.

Увы, объект оказался неконтрастен. Как в оптическом, так и в радиолокационном диапазоне. Настолько неконтрастен, что сразу же возникали мысли о космическом камуфляже, радиопоглощающих покрытиях и прочих военных ухищрениях.

Поэтому на снимках, переданных «Фениксом», разглядеть удалось немногое.

Борис Багрий высказал предположение, что мы имеем дело с небольшим естественным спутником вроде Деймоса, поверхность которого покрыта чем-то вроде графитовой сажи.

Вершинин посчитал, что перед нами крупная орбитальная станция.

Димитр Пейчев предложил самое экономное решение загадки: по орбите летает заурядный беспилотный ретранслятор, а передача ведется из Тишайшего океана узким лучом с полностью подавленными боковыми лепестками направленности, из-за чего мы первоисточник передачи и не можем засечь.

Как бы там ни было, на следующие сутки наша станция «Феникс» вдруг перестала выходить на связь.

Внушительное расстояние не позволяло наблюдать ее удовлетворительно в оптические телескопы, так что Вершинин с Багрием разглядеть в расчетной точке попросту ничего не смогли…

После внезапной и загадочной потери «Феникса» ко мне пришел Камалов. Он был бесконечно серьезен.

— Петр Алексеевич, из сегодняшнего ЧП мы должны сделать самые спешные и самые серьезные выводы.

— Вы про «Феникс»?

— Именно так. Прошу вас немедленно провести мероприятия, предусмотренные Параграфом 17 Экстренного Протокола.

— Вы предлагаете мне считать, что против нас был произведен акт агрессии и ввести первую степень боевой готовности? На основании того, что произошел отказ оборудования на борту беспилотной межпланетной станции?

— Я предлагаю вам считать, что беспилотная межпланетная станция уничтожена. Предположительно сильванцами. Либо представителями некой третьей стороны. В любом случае, первая степень боевой готовности крайне желательна.

Я постучал пальцами по столешнице.

«Все они параноики… — Подумал я. — Там, в камаловской конторе… Но с другой стороны…»

— Согласен с вами, Давлат Наилевич. Заодно и ребята развлекутся.

В ответ Камалов дежурно улыбнулся.

«Ребят» у нас было пятеро: ЗКК, ПП, ВП, АГ, ПО.

Или, выражаясь человеческим языком:

— заместитель командира корабля Сергей Чепцов;

— первый пилот Алексей Жиздрин;

— второй пилот Анастасия Крылатская;

— астрогатор (штурман) Павел Марков;

— пилот-оператор Ярослав Коробко.

Ну а шестым был я, но это как бы само собой разумеется.

Вшестером мы составляли ОЛС МКК — основной летный состав межзвездного космического корабля. Мы и только мы имели достаточный уровень летной и общей боевой подготовки для того, чтобы при необходимости вести маневренные бои в космосе.

По Параграфу 17 мы должны были привести в полную боевую готовность ракетопланы проекта «Барк-2», имевшиеся на борту корабля — «Лебедь» и «Альбатрос».

Но сами по себе ракетопланы не являются носителями оружия в классическом понимании этих слов. Ведь «Лебедь» и «Альбатрос» не боевые, а воздушно-космические транспортные системы. Проще говоря: грузопассажирские катера, созданные для того, чтобы мотаться между орбитой и поверхностью планеты или, к примеру, достичь естественного спутника планеты, изучить его и вернуться обратно на опорную орбиту.

Правда, «Лебедь» и «Альбатрос» были дооснащены внешними и внутренними узлами крепления для различных зондов, а также достаточно мощными радиолокационными станциями, боевыми компьютерами и другим полезным РЭО.

Так что бортовое оборудование позволяло ракетопланам заметить НЛО-агрессор на солидной дистанции, определить элементы его траектории и выпустить в его направлении зонды.

А вот зонды уже…

Зонды у нас были разные. Три основных типа, достойные отдельного упоминания, это «Кварк», «Адрон», «Кобальт».

«Кварки» — самые маленькие, круглые, диаметром полтора метра. Они похожи на старомодные морские мины с рожками контактных взрывателей. В действительности эти «рожки» являются дюзами, позволяющими «Кваркам» совершать очень резкие маневры. «Кварки» — чисто космические аппараты, неспособные входить в атмосферу и предназначенные штатно для действий на удалении не более 40 тысяч километров от носителя.

«Адроны» — уже достаточно представительные пятиметровые беспилотные самолеты дельтавидной формы. Эти способны выполнять многосуточные полеты, входить в атмосферу планет, планировать в ней, совершать мягкую посадку в случае необходимости.

И, наконец, зонды типа «Кобальт». «Звезда» имела таких только четыре штуки, «Восход» — шесть. В сложенном виде «Кобальты» представляют собой пирамиду с основанием в виде равностороннего треугольника с длиной стороны шесть метров. Покидая транспортный отсек ракетоплана, «Кобальт» раскрывается и превращается в двадцатиметровую валькирию…

И горе тому супостату, который увидит «Кобальт» в его немирной, военной аватаре!

Конструкция любого из зондов — будь то «Кварк», «Адрон» или «Кобальт» — модульная.

В мирном варианте они снабжаются модулями, предназначенными для проведения всесторонних астрофизических и планетографических исследований. Там и счетчики частиц, и магнитометры, и гравиметры, и газоанализаторы, и буры, и манипуляторы для сбора образцов, и контейнеры для их транспортировки…

«Кобальты» также могут выполнять транспортные задачи. В этом случае они снабжаются герметичным амортизированным модулем для перевозки двадцати тонн грузов. До некоторой степени это относится и к «Адронам», но их грузоподъемность существенно ниже.

Ну а если вариант полезной нагрузки немирный…

Тогда, дорогие зеленые человечки, получите всё, чем богата Россия XXII века. Ракеты «космос-космос» и «воздух-воздух», ракеты-пенетраторы для нанесения ударов по массивным и сильнобронированным целям, орбитальные бомбы, сверхтяжелые «адские машины», предназначенные для того, чтобы превратить зонд в одноразовый камикадзе чудовищной разрушительной мощи…

Ну и всякие вещички поделикатнее: лазерные и ионные пушки, обычные огнестрельные автоматы, одноразовые кинетические «картечницы» и прочее, прочее…

Соответственно, каждый ракетоплан, оснащенный зондами с полезной нагрузкой военного назначения, превращался в центр боевой стаи беспилотников. Такая стая, набранная из разнотипных зондов, могла атаковать, могла обороняться, могла наблюдать…

Основную рутинную работу по выдаче управляющих команд выполнял боевой компьютер ракетоплана, с которым электронные мозги всех зондов тесно сотрудничали. Но также огромная роль принадлежала и офицеру, занимающему место пилота-оператора. Именно от него зависело принятие важнейших тактических решений. Также он мог в любую секунду взять управление выделенным зондом на себя.

Что же касается самой «Звезды», то она, как и ракетопланы, специализированного встроенного вооружения не имела. Мы могли применять с борта «Звезды» ту же номенклатуру зондов, что и с борта ракетопланов, с теми же вариантами полезной нагрузки.

Однако отсутствие специализированного встроенного вооружения еще не означает полную невозможность вести космический бой.

Непонятно?

Поясню. Фотонный двигатель межзвездного корабля является мощнейшим излучателем из всех, когда-либо созданных землянами. В ходовом режиме он излучает поток частиц высокой энергии шириной триста метров, который толкает корабль вперед с огромной силой. Этот поток способен испепелить любой объект на расстоянии в десятки километров за кормой корабля. Конечно, впечатляющая дистанция, но десятки километров по космическим меркам — это очень мало.

Однако у наших фотонных двигателей существовал и особый, так называемый Закрытый Режим…

Еще несколько недель мы провели в непрерывных трудах и хлопотах.

Демонтировали и выбросили насосы спекуляра.

Переместили многие сотни тонн клади в пределах грузовых отсеков, чтобы восстановить балансировку корабля.

Основной летный состав привел в полную боевую готовность как оба ракетоплана, так и свыше сорока зондов. Вместе с инженерами мы протестировали под тысячу различных боеприпасов, определили варианты боевой нагрузки и порядок использования зондов в зависимости от уровня угрозы.

Затем настало время сбрасывать скорость.

На левом траверзе горел зловещий красный карлик — Вольф 359. Визуально он был уже крупнее Солнца при наблюдении с орбиты Земли.

Почти прямо по курсу, с точностью до упреждения и необходимого в целях безопасности бокового смещения, голубела Сильвана. Огромная землеподобная планета, полная тайн…

Я развернул «Звезду» кормой к Сильване, дал тягу на фотонный двигатель и мы начали первый этап торможения.

Когда двигатели отработали и мы вновь временно перешли в инерционный полет, ко мне в каюту пришел Щедриков.

— Вот, Петр Алексеевич. Кажется, раскололи послание. Ну, голосовую часть.

— Долгонько возились.

— Не хотелось спешить. Чтобы не было скоропалительности всякой. Вы понимаете.

— Что ж, огласи.

— Лучше сами прочитайте.

Я взял протянутый Щедриковым компьютер-планшет.

«Внимание! Внимание! Внимание!

Говорит Пламя. Говорит Пламя. Говорит Пламя.

Обращаюсь к двум кораблям, идущим с той стороны Галактики.

Сближение запрещено. Сближение опасно. Сближение запрещено.

Оценка ваших действий негативная.»

На орбиту Сильваны мы выскочили — ну просто песня! Фотонный двигатель от критических температур светился ярко-малиновым, расплавленные дюзы яростно отплевывались сгустками кипящих металлов, прочих текущих проблем — по горло.

Но зато мы все-таки сбросили чертову скорость и стали на орбиту!

И хотя корабль испытывал серьезные проблемы с «Харибдой», щитами, носовой группой дюз, ремонт гарантировал пока что «Звезде» способность летать по системе Вольф 359. И даже, в оптимистических прогнозах, сохранялась возможность отправиться домой, к родной Земле, в кильватере «Восхода».

Орбита, которую мы вынужденно заняли, была очень высокой, в среднем 77 тысяч, а афелий и вообще отстоял от центра планеты на сотню мегаметров.

Для сравнения: геостационарная орбита Земли — 36 тысяч километров, а у большинства ракетопланов и станций рабочие высоты составляют лишь сотни и тысячи километров.

Так высоко, на 77 тысяч кэмэ, «Звезду» пришлось поставить по трем соображениям.

Первое: оперативная безопасность. Если у владельцев ржавого ядерного дредноута на Сильване остались единомышленники, лучше находиться подальше от стартовых площадок их ракет.

Второе: очень хотелось высмотреть орбитальный объект Абонент-1, а это было удобнее делать, глядя сверху вниз, чтобы вычленить движущуюся точку на фоне светлой атмосферы и льдов.

Третье: кольца Сильваны. Они не позволяли комфортно маневрировать в зоне средних планетарных орбит.

Как мы убедились, поглядев на кольца в упор, каждое из них имело много щелей, подобных знаменитому делению Кассини в кольцах Сатурна. Щелей достаточно широких, чтобы при аккуратном расчете и известном терпении занять орбиту, проходящую через одну из них.

То есть принципиально средние орбиты доступны были… Но я решил оставить их на крайний случай, если почему-то будет решено, что кольца дают известные тактические преимущества при необходимости отразить новое нападение.

Опускаться ниже колец мне также очень не хотелось из элементарных соображений навигационной безопасности корабля. Ведь там уже совсем рядом поджидала атмосфера Сильваны.

Ее замерзшие газовые фракции, покрывавшие планету вначале твердыми кристаллами, а затем — дымчатой жидкостью, теперь бурно кипели и поднимались ввысь. Так что атмосферная толща неуклонно росла и, более того, по экватору уже вовсю шло таяние водных льдов. То есть вслед за атмосферой на Сильване обещала восстановиться и гидросфера.

До ожидаемого падения планеты в огненное горнило Вольфа 359 согласно расчетам оставалось 18 суток.

Но коль скоро Вольф — относительно слабая звездочка по сравнению с Солнцем, «Звезда» на орбите Сильваны чувствовала себя пока еще относительно комфортно. Гораздо лучше, чем если бы мы, скажем, шли под потоками лучистой энергии где-нибудь посредине между орбитами Венеры и Меркурия. Там пришлось бы непрерывно заслоняться от Солнца щитами. Причем без спекуляра мы бы долго не продержались.

А тут мы лишь запустили «Звезду» вращаться вокруг главной оси с ленивой частотой один оборот в полчаса и этого оказалось вполне достаточно, чтобы обеспечить равномерный теплоотвод.

«Америку» мало было открыть, теперь ее надо хранить, как зеницу ока, потому что «„америки“ много не бывает». Старая истина, крепко усвоенная мной еще в Академии, оказалась железно актуальной и стопроцентно верной.

Потому что «америка», как именуют америций падкие на урезку всего на свете двигателисты, в те дни шла нарасхват. Выбросить за борт «Звезды» можно в принципе что угодно, хоть историка с психологом, но только не топливо! А иначе идите вы к Гелиосу!

Что ж, фольклор русских космонавтов всегда адресован самому насущному в их практике. А что может быть насущнее для ракетоплана с не слишком-то благозвучным, но единственно данным ему судьбой движком типа ГФЯРД, нежели америциевые ГТВЭЛ? Сии газофазные топливные элементы — залог бесперебойной работы реактора ракетоплана. И плюс еще, конечно, гелий в качестве рабочего тела.

То же касается и большинства групп маневрово-ориентационных двигателей самого звездолета: хотя основные обслуживаются термоядерными реакторами, во вспомогательных тоже не обходится без америция с гелием.

И вот на них-то — америций с гелием — и приходилось нам вечно оглядываться после знаменательного боя с ядерным дредноутом.

Ибо «Звезда» перешла в состояние постоянной боевой готовности. Мы теперь всё время держали один ракетоплан на боевом дежурстве в пятнадцати тысячах километрах прямо по курсу корабля. Раз в сутки проводилась ротация: «Лебедь» возвращался на борт, «Альбатрос» поднимался; затем возвращался «Альбатрос», а на дежурство снова заступал «Лебедь».

Сразу вдруг выяснилось, что «америка» при этом вылетает в трубу с такой скоростью, на фоне которой реальное блиц-банкротство США в 2075 году кажется геологической эрой.

Ясное дело, пребывание «Звезды» на орбите Сильваны требовало бдительность еще и утроить!

Так что к ракетоплану добавились два беспилотных «Кобальта», которые — вот ведь незадача! — тоже жрали тот же самый америций. И еще торий, если от этого кому-то легче.

Теперь же мы собирались совершить вылазку с орбиты на поверхность планеты. Для этого, само собой, требовался ракетоплан. И, стало быть, та же «америка»!

А коль скоро ты ведешь ракетоплан в нестабильной атмосфере (как она может быть стабильной, если три недели назад ее еще вообще не было?!!), то можешь быть уверен, что без маневров, и очень энергичных, тебе не обойтись. И я заранее поскрипывал зубами, прекрасно понимая, что существенных трат топлива нам, увы, не миновать.

Так оно и вышло.

С точкой назначения мы определились сравнительно легко. Когда ты видишь на тепловом портрете планеты самое яркое пятно, целесообразно избрать для высадки именно его окрестности. А коль скоро оно располагается практически на экваторе, то сей факт сулит еще и дополнительный бонус: взлет и выход обратно на орбиту пройдут с наименьшими энергозатратами.

Сладкая парочка наших новых божеств, Америций с Гелиосом, должны остаться довольны!

Но чтобы они совсем уж возликовали, «Звезде» предварительно пришлось совершить весьма радикальный маневр: временно все-таки спуститься на низкую орбиту Сильваны.

Более-менее чисто вписавшись в зазор между верхними слоями атмосферы и нижним краем ближайшего кольца, Чепцов поставил «Звезду» на орбиту сто пятьдесят. Это «более-менее» (мы едва не царапнули кольцо) стоило мне пары лишних седых волос. Но не одному же мне пилотировать звездолет! Основной летный состав должен получать регулярную практику, иначе совсем от кораблевождения отвыкнет, одни ракетопланы гонять будет!

С низкой орбиты можно было внимательней приглядеться к точке «присильванения» — словцо, которое уже успел запустить в обиход кто-то из экипажных остряков — и готовить ракетоплан.

Высадка не неисследованную планету!

Как много в этом звуке!

Чепцов лично повел «Лебедь» на посадку.

Ледяной панцирь, сковавший планету, был нашим пилотам на руку. Он пока еще сохранялся во многих местах даже на экваторе и предоставлял множество естественных «посадочных полос». Потому что при всем своем техническом совершенстве, на фоне которого первое поколение земных космических челноков (еще XX века) смотрелось просто бумажными самолетиками, наши ракетопланы не умели садиться вертикально на землеподобные планеты. Им требовалась посадочная полоса длиной 440 метров или больше.

Повсюду простирались огромные ледяные поля. Любое из них в принципе годилось для посадки. Но загвоздка была в том, чтобы посадочная полоса не имела крупных трещин и фатальных неровностей.

Для предварительной разведки кондиций посадочных полос были задействованы три зонда типа «Адрон». Они просмотрели оптикой и прощупали радарами сотни квадратных километров поверхности Сильваны вокруг намеченной зоны высадки на экваторе.

В итоге были найдены три подходящих взлетно-посадочных полосы, названных в порядке обнаружения Первой, Второй и Третьей.

Я изучил возможные варианты и, не оригинальничая, приказал Чепцову садиться на Первую.

Для надежности два «Адрона» еще раз прошли над ней и распылили специальный химикат, улучшающий сцепление шасси со льдом.

Несмотря на очень сильный ветер, «Лебедь» уверенно сошел с орбиты и погасил скорость до 5 Маха. После самого обыденного снижения и чистой посадки ракетоплан откинул рампу.

Для начала из его чрева выкатилась разведка на багги. Багги покрутился вокруг «Лебедя» по расширяющейся спирали, остановился.

Честь стать первыми землянами на поверхности Сильваны выпала астрофизику Борису Багрию и геологу Светлане Руцкой.

Они взяли анализы льда и почвы на радиацию, бактерии и опасные вещества.

Ничего особенного. Хотя радиация заметная, да. Бактерии имелись, но какие-то скучные.

Затем, получив мое «добро», из «Лебедя» выполз тяжелый вездеход «Росомаха».

И — группа двинулась. Впереди шел багги. За ним — трое пеших исследователей. И, наконец, в арьергарде, всегда готовая предоставить защиту, ползла внушительная «Росомаха».

Ракетоплан поднял рампу и оставался на месте в полной готовности к взлету. Его охраняли несколько автономных сторожевых комплексов АСК-5 и барраж из трех «Адронов».

Благодаря системе виртуального присутствия каждый член высадившейся группы мог получать данные от своих коллег и не только вести с ними радиообмен, но и перебрасываться фотографиями, видеороликами и прочей свежей информацией.

Ну а я благодаря той же системе — я как будто стоял за плечом у каждого.

Огромный остов стального — о боже, конечно же, стального, на обитаемой-то планете, но как же трудно к этому привыкнуть! — механизма на колесно-гусеничной тяге торчал из грунта точно гигантская многоножка. Пыталась эта многоножка выбраться из земли, застряла и навсегда осталась на границе предгорья и длинной степной полосы — нескончаемой, до самого горизонта, покрытой густой сетью глубоких трещин.

Такие почвы я видел на космодроме в Туркмении, местные жители называют их «такыр». Мне показалось, что здесь они искусственного или, так сказать, вынужденного происхождения. Ведь, с учетом катаклизмов, обрушившихся на эту несчастную планету, климатические и геологические метаморфозы протекали тут с бешеной скоростью.

Вот и сейчас природа Сильваны взбесилась и пустилась во все тяжкие. Я, наблюдавший за ходом высадки и продвижения десантной группы издалека, по картинке от нескольких камер, казалось, кожей чувствовал ураганные порывы ветра, гулявшего над такырами. Я даже непроизвольно поежился, хотя ветер был определенно теплым — над Сильваной разгоралась последняя в ее истории, стремительная и быстротечная весна. Весна смерти.

От сознания того, что сейчас я лицезрею мир, готовящийся вот-вот погибнуть и исчезнуть навек, без следа, на сердце было одновременно и волнительно, и величественно, и грустно. Мы еще не успели узнать Сильвану, только-только ступили на ее поверхность, а уже печалились от скорого расставания. Поистине, никогда прежде не думал, что однажды в жизни буду испытывать столь причудливую смесь чувств.

— Просто гусеничный поезд какой-то. И отменно раздолбанный к тому же, — жизнерадостно произнес Ярослав, плотоядно разглядывая выступающие из грунта узлы стометровой махины.

Камера наехала и отчетливо продемонстрировала зазубренные края пробоин почти метрового диаметра. Видимо, как нередко это случалось и у землян, какие-то могущественные военные группировки Сильваны решили под занавес собственной истории выяснить отношения, на сей раз окончательно и навсегда.

По мере продвижения по такырам на северо-запад группа высадки всё чаще обнаруживала отчетливые следы и материальные свидетельства давних боевых действий.

Развалившийся на части, весь проржавленный остов колесной машины, по виду — топливного заправщика…

Два бронированных автомобиля — аналоги земных бронетранспортеров, которые подверглись воздействию чего-то вроде ацетиленовой горелки — судя по оплавленным люкам и смотровым щелям…

Самоходное длинноствольное орудие, поднявшееся на дыбы, с гнутым стволом и развороченным гусеничным лафетом.

Судя по степени коррозии и прочей визуалептике боевые действия здесь велись невесть когда, но прибирать территорию уже не имело смысла — всё равно что мести окурки на пылающем кладбище. По конструктивным особенностям образцов вооружения можно было уже давать первые оценки уровню развития цивилизации на Сильване.

Если не принимать во внимание некоторую специфику строения местных аборигенов — кабины автомобилей и орудийные механизмы явно были рассчитаны на существ ростом примерно два метра тридцать сантиметров, — параллели с земной техникой прослеживались вполне отчетливо.

Данные, поступающие от многочисленных зондов, отправленных в другие части планеты, также свидетельствовали о том, что цивилизация Сильваны была удивительно похожа на нашу. Сильванцы строили огромные мегаполисы, заставленные небоскребами, и атомные электростанции, пользовались скоростными поездами и реактивными самолетами.

В общем, я записал сильванцев в наши двойники и считал так, следя за продвижением группы, следующие полчаса, пока ребята не наткнулись на нечто в высшей степени загадочное.

За горным отрогом, заледенелый кряж которого треснул по всей поверхности и частично рассыпался здоровенными валунами и обломками осадочных пород вперемешку с твердым, гранитопободным камнем, возвышалось необычное строение. Из грунта торчало огромное многометровое… жерло вулкана!

По крайней мере, именно вулканом мне представилась поначалу эта исполинская «форсунка»…