На одном далёком южном острове жили гениальные учёные. Они творили секретные чудеса. Один учёный, к примеру, вырастил певчую ёлку, на которой к Рождеству поспевали разноцветные фонарики. Другие насиживали в специальном инкубаторе треугольные яйца, из которых вылуплялись маленькие весёлые самолётики. После упорного воспитания из этих малышей вырастали настоящие серьёзные самолёты-разведчики. Были среди учёных и вдохновители ураганов, и укротители извержений, и много других неслыханных чудотворцев.

Жилось учёным на острове хорошо, вот только не разрешалось хвастаться чудесными достижениями перед всем остальным миром. И пели они такую грустную песню:

А ещё был у них любимец — Зелёный Медведь. Он случайно народился в результате какого-то научного опыта и теперь вольно бегал по всему острову, ласковый, смышлёный и безобидный. По утрам купался в море и загорал на солнышке. (Никакой другой пищи ему и не требовалось — только солнце и вода!) А потом не спеша обходил все лаборатории. Где-то его погладят, где-то с ним и поиграют; а когда все учёные заняты, Медведь к ним не приставал, только наблюдал тихонько. «Наш зелёный научный сотрудник», — говорили про него учёные.

Однажды учёные вырастили новое чудо. Голубовато-зелёное, переливчатое, похожее на гигантскую медузу, оно умело плавать под водой и летать по воздуху. А внутри — кабина для пилота.

— Но где же в кабине рычаги и кнопки? — удивилось учёнское начальство. — Как же управлять этой «медузой»?

— Управлять легко, и медведь сумеет! — засмеялись учёные. — Надо только положить ладони на эти поручни и хорошенько себе представить, куда вам нужно двигаться.

«Они сказали, Медведь сумеет, — подумал про себя Зелёный Медведь. — Значит, это для меня такую игрушку приготовили? Вот здорово! Я назову её „Медведузой“!»

И не успело начальство глазом моргнуть — Зелёный Медведь нырнул в «Медведузу». Не успели учёные руками взмахнуть, как «Медведуза» приподнялась над островом да, как тазик с ледяной горы, скользнула к морю, бочком ушла под воду — и пропала.

— Вернись, Зелёный! — плакали учёные. — Пожалей нас!

Зелёный Медведь слышал их слёзы. Но не вернулся. Понял, что, если вернётся, и «Медведузу» отберут, и самого на цепь посадят.

На самом востоке России, на полуострове Камчатка, наступило утро. По берегу моря бродила пожилая медведица Аксинья Потапов-на. Обнюхивала длинные водоросли на чёрном песке, разгрызала ракушки. Желтоносые чайки семенили на перепончатых лапках чуть поодаль и ругались писклявыми голосами:

— Чего наш берег объедаешь, прожора лохматая! Иди к себе в лес!

Медведица не слушала чаек, а время от времени вглядывалась в море, приставив ко лбу лапу:

— Ну и где же он? Жду, жду. Чужой берег, понимаешь ли, объедаю…

И вот на глади моря вздулся огромный блестящий пузырь. Тут же вода с него с шумом скатилась, и над волнами повисло что-то невиданное, по форме как шляпка великанского гриба, цветом небесно-морское. Чайки с воплями разлетелись в разные стороны, а медведица запрыгала и замахала приветственно:

— Я здесь, я здесь!

Как вы догадываетесь, странным объектом, перепугавшим чаек, была «Медведуза», летающая и плавающая живая машина. Она качнулась в воздухе, словно кивнула Аксинье Потаповне, и бесшумно перенеслась на полянку у края ольховых зарослей. Медведица, забыв о солидности, помчалась туда, прыгая через ягодные кустики.

Из «Медведузы» уже выбрался на травку Зелёный Медведь и с наслаждением потягивался, словно кот.

— Здравствуй, Потаповна, — сказал он. — Ух, как же у вас тут свежо, хорошо. Сам бы остался, да работа.

— Привет, привет, Зелёненький, — ответила Аксинья Потаповна, переводя дух. — Уф-ф, загонял. Отчего же ты всё-таки зелёный? Словно мохом порос. Дай-ка я тебя понюхаю.

— И чем я пахну? — заинтересовался Зелёный.

— Медведем пахнешь. Морем. Травами нездешними. И мохом немного тоже.

— Это потому, что я мутант. В основе я медведь, но модифицированный генами мха.

— Мута-а-ант, — протянула медведица. — Ну ничего, главное, чтобы душа добрая.

— Да, ну ты как, Потаповна, не передумала? Выгружать будем?

— Выгружай, чего там, — кивнула медведица.

И один за другим из «Медведузы» начали вылезать, вываливаться, выпрыгивать медвежата. И стали оглядываться, почёсываться, позёвывать.

И такие они были разные, что бывалая медведица от удивления села на хвост.

— Мутанты! — выговорила она. — Да какие же вы все лапочки!

Один был медвежонок чёрный, другой — весь белый, третий — бело-чёрный, пятнами. Четвёртый лохматый-прелохматый, сам рыжий, а рыльце вытянутое, белое. И был ещё один, самый маленький, серый, лопоухий, его так и хотелось взять на ручки и приласкать.

— Нравятся? — спросил Зелёный Медведь.

— Лапочки, лапочки! — повторила Аксинья Потаповна. — Оставляй, всех возьму. Им здесь будет хорошо.

— Вот и я говорю, — поддержал Зелёный, — Камчатка — медвежий рай. Так пусть здесь и начнётся дружба медведей всех стран. А это первые посланцы, — так сказать, пионеры. Эх, и сам бы остался, но пора мне. До встречи, ребятки!

— Бай-бай! — крикнул чёрный медвежонок и принялся кувыркаться по полянке.

— Пока, — пробурчал белый и вытянулся на травке брюхом кверху.

— До фиданья, — сказал лохматый.

Чёрно-белый молча помахал ладошкой и отвернулся, скрывая слезу. А маленький серый ушастик словно и не слышал, что с ним прощаются, неторопливо и деловито карабкался вверх по спине Аксиньи Потаповны.

Зелёный Медведь запрыгнул в «Медведузу», и спустя мгновение чудесная машина унеслась к морю — только её и видели.

— Ну, с прибытием, деточки, — сказала медведица. — Знаете, где мы? Это Камчатка. Поглядите, как у нас красиво!

Утренний туман рассеялся, показалось солнце. Ярко зеленели деревья и травы, сияли цветы, жёлтые и сиреневые. На востоке блестело море, на западе синели сопки, над сопками высился белоснежный вулкан. Медвежата глядели во все глаза: здесь им предстояло прожить лето.

А серый лопоухий малыш добрался наконец до загривка Аксиньи Потаповны, повернулся вслед улетевшей «Медведузе», медленно покачал лапкой из стороны в сторону и сказал:

— До свидания.

— Давайте знакомиться. Я ваша вожатая, Аксинья Потаповна, представила себя медведица.

— Хай! — воскликнул непоседливый чёрный медвежонок и оскалил белые зубы.

— Тебя зовут Хай? — переспросила вожатая.

— Нет, меня зовут Тедди. Я мальчик-барибальчик, медведь Скалистых гор. А «хай» — это наш американский привет, — пояснил чёрный медвежонок.

— Значит, Тедди. А зубы зачем показываешь? Мы же не враги.

— Зубы — это наша американская улыбка. Означает «хай», — сказал Тедди и снова старательно обнажил клыки.

— Понятно, — кивнула медведица. — Но знаешь, Тедди, у нас лучше такой зубастый «хай» не показывать, а то всех зверей распугаешь.

— Ну и ладно, — пожал плечами юный барибал и снова принялся скакать и кувыркаться.

Тут белый медвежонок, до этого лежавший на травке, без слов поднялся и пошёл в сторону моря.

— Постой, куда ты? — окликнула его вожатая.

— Однако жарко, — ответил тот. — Хочу купаться.

— Купаться — вот речка рядом. Ты у нас кто?

— Как «кто»? — удивился белый. — Я Умка. Значит, самый умный. — И Умка уверенным шагом направился к речке.

— Смотри, глубоко не заходи, а то унесёт в море, — предупредила вслед медведица. — А дай-ка я вас для начала сосчитаю. Чёрный — раз, лохматый — два, чёрный — три, пятнистый — четыре, опять чёрный… Тедди, да посиди немного на месте, а то сколько же у меня чёрных! Снова: раз, два, три, да четвёртый купается, да ещё серенький где-то был. Ах, вот он, на мне висит, пятый. Кто ты такой, лапочка?

Лопоухий серый лапочка ничего не ответил, только моргнул глазами-ягодками.

— Совсем малыш, плохо понимает, — догадалась Аксинья Потапов-на. — Ничего, на Камчатке медвежата быстро подрастают. А вот ты, лохмастик-губастик, кто будешь?

Рыжий лохматый медвежонок почесал за ухом когтистой задней лапой, сделал губы трубочкой и протянул, будто жалуясь:

— У-у-у… Я буду Бхалу. Вдефь вябко.

«Здесь зябко», — догадалась медведица.

Чёрный Тедди обхватил губастика лапами и повалил на траву:

— Давай бороться — согреешься!

— Ты, Бхалу, верно, из южных краёв? — предположила Аксинья Потаповна.

Бхалу только пыхтел, пытаясь перебороть Тедди. Зато неожиданно раздался голос серого лопоухого малыша:

— Я не подрасту. Я Коала. Я уже бабушка. Я из Австралии.

Тедди и Бхалу даже раскатились в разные стороны:

— Ничего себе бабушка из Австралии!

— Простите, бабушка Коала, — сказала вожатая. — А я вас — «лапочка». Что же вы сразу-то не сказали?

Но Коала опять не ответила.

Оставался ещё один медвежонок, с которым Аксинья Потаповна не познакомилась. Чёрные «очки» вокруг глаз, чёрные ушки, чёрные лапы, а остальная шерсть вся белая. Он сидел ко всем спиной и жевал ивовый прутик.

— Как тебя зовут? — спросила Аксинья Потаповна.

— Пай Сюн, — ответило чёрно-белое существо, не оборачиваясь. — Я девочка Панда.

— А почему ты прячешь лицо, Пай Сюн?

— Стесняюсь, — сказала девочка Панда и совсем сгорбилась, глядя себе в живот. Но грызть прутик не перестала.

— Вот такие разные пионеры, — подвела итог Аксинья Потаповна. — Значит, чёрный Тедди — это раз, лохматый Бхалу — два, бабушка Коала у меня на шее — три, девочка Пай Сюн — четыре. А пятый?

— Купаться ушёл, — подсказал Тедди.

— Правильно. Только что-то не видно его и не слышно. Умка! Охохонюшки! Как бы не утонул.

И медведица тяжёлыми скачками побежала к речке.

Коала только покрепче вцепилась в шерсть на медведицыном загривке, а трое остальных медвежат поспешили следом.

Но навстречу им из реки поднялся фонтан брызг, с фырком разлетелся в стороны — и на берегу объявился мокрый и довольный Умка. А в зубах у него трепыхалась серебристая рыба!

Умка разжал зубы, рыбка ударила по земле хвостом и отскочила под ноги лохматому Бхалу.

— Ой, фто это?! — отпрянул Бхалу. Он никогда в жизни не видел рыбы.

— Вау, рыба! — завистливо сказал Тедди. — Где взял?

— В реке, — ответил Умка и ещё раз отряхнул от воды свою густую шубу. — Там ещё есть.

Аксинья Потаповна недоверчиво понюхала рыбку и сказала:

— Это голец. А настоящей рыбы в эту пору ещё не бывает.

Умка пожал плечами: не бывает так не бывает. Придавил гольца передней лапой и с аппетитом съел.

У чёрного Тедди прямо слюнки потекли:

— Я тоже хочу рыбу.

— Рыбы нет, — назидательно сказала вожатая, — медведи в июне питаются растениями. Сейчас пойдём на завтрак в заросли.

— У-у-у, в джунгли? — обрадовался Бхалу.

Что такое «джунгли», медведица не знала и сказала:

— Увидишь.

А белый Умка заявил:

— Я наелся. Я хочу спать. — И прямо тут же на месте повалился на бок и закрыл глаза.

— Да брось ты прикидываться, эскимос, — потряс его за плечо Тедди. — Вставай, на завтрак пойдём.

Но Умка самым честным образом крепко спал. И даже не слышал, как Аксинья Потаповна взяла его зубами за шкирку и понесла.

— А у ваф в джунглях ефть муравейники? — спросил Бхалу.

(Тут надо пояснить, что все медведи-губачи немного шепелявят: так уж у них устроены передние зубы.)

— Ефть, ефть, — пропыхтела вожатая, у которой в зубах висел спящий Умка.

— У-у-у, а вкуфные?

(Пожалуй, я больше не буду передразнивать, как губачи шепелявят. Они ведь не нарочно.)

— У-у-у, а вкусные?

— Вкуфные, — ответила медведица. Потом опустила Умку на траву, чтобы передохнуть, и повторила: — Вкусные.

Тут — как всегда, неожиданно — заговорила маленькая бабушка Коала, ехавшая на Аксинье Потаповне верхом:

— Коалы живут на деревьях. Где у вас деревья?

— Да вот же вокруг деревья, — показала медведица. — Вот берёзы, вот ива, вот ольха.

А Умка проснулся, открыл глаза, открыл рот и сказал:

— Это для неё очень большие деревья. Вот у нас в тундре деревья нормальные — по брюшко высотой.

— У-у, по брюшко — это не деревья, а дохлые кустики, — поправил Бхалу. — А нормальные растут в джунглях — до неба.

— А вот врать не надо, — посоветовал Умка. — Или, может, у вас небо низкое?

— А вот узнаем, кто врёт, — сказал губач Бхалу и толкнул Умку, опрокидывая на траву.

— Большие деревья! — рявкнул Умка и обхватил Бхалу поперёк живота.

— Маленькие! — прорычал тот и перекатил Умку через себя.

— Самые большие деревья — в Америке, — ревниво сказал чёрный Тедди и тоже ринулся в схватку. — И самые маленькие — в Америке, — добавил он, ногами отпихивая губача, а зубами пытаясь схватить мохнатое белое ухо.

Застенчивая девочка Панда в потасовку не лезла. Размеры камчатских деревьев её вполне устраивали. К примеру, ива — легко залезть и дотянуться до вкусных зелёных веточек.

Вот и сидела Панда на иве и спокойно пожёвывала ветки.

— Ладно, — сказала медведица Аксинья Потаповна. — Порезвились — идём дальше. Прекращайте возню, говорю.

Где там «прекращайте»! Борьба кипела вовсю!

— Большие!

— Маленькие!

— В Амер-рике!

— В тундрре!

— В джунглях!

— Р-р-р!!!

— А мой старший брат тебя одной лапой!

— А мой дядя Гризли твоего брата…

— Ах так, — сказала тогда вожатая и отвесила три точных шлепка своей медвежьей лапой. И в разные стороны раскатились три шерстяных клубка — чёрный, белый и самый лохматый, рыжий.

Снова разноцветный медвежий отряд пустился в путь и вскоре прикосолапил в заросли.

Ну и заросли это были!

— Вау! — воскликнул Тедди, оглядываясь.

— У-у-у, это джунгли? — спросил Бхалу.

— Это бамбук? — спросила Панда.

— Это высокотравье, — сказала Аксинья Потаповна торжественно.

А маленькая серая бабушка Коала медленно покачала пальцем и произнесла:

— Драться нехорошо!

Высокотравье — это не просто высокие травы. Это такие высокие травы, что взрослой медведице надо на задние лапы встать, а передние вверх поднять, чтобы до верхушек этих трав дотянуться. А широкие листья почти сплошь заслоняют небо. Сквозь них даже солнечный свет становится зелёным — очень красиво.

— Хи-хи, Зелёный Медведь, — Тедди показал на Умку.

— Кто не голодный, может урока не слушать, — сказала медведица. — Смотрите, это всё можно есть. — И она с треском заломила ближайший стебель. — Вот шеломайник. Найдите такие же растения. Листья большими ладошами. Набиваем пасть и жуём: хрум, хрум, хрум.

— Хрум, хрум, хрум, — дружно повторили медвежата.

— Вкусно! А вот это морковник, листья метёлками. Чав, чав, чав. Корешок выдираем, от земли отряхиваем и тоже съедаем: чав, чав, чав!

— Чав, чав, чав, — прочавкали медвежата.

— Вкусно! А вот сладкая пучка, стебель — толстая трубка. Листья не трогаем, чтобы нос не обжечь! Кожицу с молочным соком счищаем, её не едят. Давай, Умка, помогу, вот так. А мякоть — объедение: м-м-м, хруп, хруп, хруп!

— М-м-м, хруп, хруп, хруп! — согласно прохрустели медвежата.

— Тьфу, тьфу, тьфу! — отплевался Умка. — Однако не хочу больше травы. Пойду ещё себе рыбы поймаю. — И он, раздвигая заросли, безошибочно двинулся в сторону речки.

(Ведь и в самом деле, белые медведи травой не питаются — им рыбалку подавай или охоту.)

Тут Аксинья Потаповна завертела носом, завертела головой, да и вся завертелась, принюхиваясь:

— Это чем таким пахнет? Откуда так пахнет? Это не нашими травами! Коала, это же у тебя так пахнет, что это?

Серая лопоухая Коала хитро прищурилась и показала вожатой маленький стеклянный флакончик. Потом капнула оттуда себе на язык пахучего масла и спрятала флакончик в шерсть на животе. Что это?! На животе у Коалы имелась тёплая меховая сумка! Медвежата завистливо ощупали свои животы — ни у кого такой не было. Даже у Аксиньи Потаповны.

(Грамотный читатель наверняка знает, что сумка на животе — особая дамская мода австралийских зверей. В Австралии ни одна кенгуру, ни одна коала, даже ни одна белка без сумки из дому не выйдет. Предназначены сумки для того, чтобы носить в них детёнышей. Но если дети уже выросли, как вот у Коалы, то почему бы не держать в сумке полезную дамскую мелочь?

А пахучее масло во флакончике было эвкалиптовое. Дело в том, что коалы в Австралии всю жизнь проводят на эвкалиптах. Это очень большие деревья, некоторые высотой с тридцатиэтажный дом! Так вот, живут коалы на эвкалиптах и жуют эвкалиптовые листья. Другой пищи им не надо. Спешить им некуда. Слезать с деревьев незачем. Разговаривают они мало, потому что рот занят едой. Верите ли, наша бабушка Коала среди эвкалиптовых медведей считалась болтливой и непоседливой дамочкой.)

Любопытный Тедди Блэк выпросил у Коалы капельку эвкалиптового масла себе на язык. Почмокал, почмокал, потом сморщился, расфыркался и стал вытирать язык травой. Горькое у эвкалипта масло и чересчур пахучее. Зато от простуды помогает.

Из камчатских трав Коале больше всего понравился тонкий иван-чай с длинными листиками. Лохматый длинноносый Бхалу научился вынюхивать под землёй зернистые луковки чёрной саранки и ловко выкапывать их своими когтищами — настоящее лакомство! Панда, всё перепробовав, остановилась на полюбившихся ей ивовых ветках. На вкус, на цвет товарища нет! Чёрный Тедди тоже веточку пожевать попробовал и опять поморщился: как это можно есть?

Дерево деревом! Вообще, непоседливый барибальчик не столько ел, сколько носился, с треском ломая растения. Так что вскоре медвежье пастбище из зарослей превратилось в полянку.

— Вот не надо так делать! — погрозила Аксинья Потаповна. — Ешь, сколько надо, а лишнего не погань. Мы, медведи, свой лес должны беречь, а не вести себя как люди.

Зато именно Тедди нашёл у самой реки травищу с такими широкими листьями, что в каждый лист можно целого медвежонка завернуть. Рассказать в Америке — не поверят. А стебли толстенные, мясисто-трубчатые, вкусные-превкусные! Даже Аксинья Потаповна подивилась:

— Молодец, Тедди. Это самое лучшее растение, только редкое в наших местах: медвежья дудка!

Тедди чувствовал себя героем, Америка могла им гордиться.

А что же Умка? Ведь говорила же ему Аксинья Потаповна, что в начале июня в речке рыбы нет. Так ведь не послушал, белый упрямец. Наловил рыбы из пустой реки — и сам наелся, и других медвежат угостил.

В один дождливый вечер медвежатам не хотелось ни гулять, ни играть, ни купаться. Лежали они кучкой, притиснувшись к своей вожатой, и лишь иногда поднимались, чтобы отряхнуть шкуру от воды. Хорошая вещь — собственная медвежья шкура. И красивая, и спать на ней мягко, и от холода защищает, и от острых сучьев, и от чужих когтей. А если и дождь намочит, стоит лишь встряхнуться — станет почти сухая. Правда, блохи в шкуре водятся, но тут уж куда деваться.

— У-у-у, это разве дождь? — привычно поскуливал Бхалу. — Вот у нас в джунглях льёт так льёт. Если в дупло не спрячешься — вообще смоет.

Нашёл о чём тосковать. А в общем-то, было скучно.

И тогда бабушка Коала стала рассказывать неторопливую австралийскую сказку:

— Те давние времена никто не помнит, они только во сне могут присниться, поэтому их называют Времена Сновидений.

Сначала мир был маленький и тесный, небо и земля прижимались друг к другу, как две створки ракушки. Все животные и даже птицы ползали по земле, боясь выпрямиться, чтобы не удариться о небо головой. Даже деревья росли не вверх, а лёжа, как длинные брёвна. И звери, и птицы, и люди жили тогда вперемежку, старались не ссориться и уступать друг другу путь, но всё равно то и дело синяки и шишки набивали. Легче было змеям и ящерицам: им ведь привычно ползать.

Однажды мудрые птицы Орёл и Ворон посовещались и решили, что надо поднять небо, тогда больше станет места. Попробовал сделать это старый зверь Вомбат, нажал на небо спиной — и только чуть-чуть приподнял его, а больше не хватило роста Вомбату. Попробовала это сделать Кенгуру — встала на задние лапы, упёрлась в землю сильным хвостом и приподняла небо ещё немного. Но выше и сильнее Кенгуру зверя не нашлось.

(«Ни медведя? Ни бизона? Ни слона?» — удивлялись медвежата. Коала на это лишь головой качала, прикрыв глаза. Нет в Австралии таких больших зверей.)

Тогда встал с четверенек Человек и сказал: «Так и быть, я подниму вам небо, но за это буду впредь охотиться на любого, до кого дотянусь этой палкой». И он поднял с земли длинную-длинную палку, уткнул её в небо и стал отодвигать его всё выше, выше, выше, пока палка его не согнулась от напряжения и не разломилась на части.

Но места под небом было уже достаточно. Обрадованные птицы тут же поднялись в воздух, один только Эму замешкался — решил перед полётом почистить свои крылья. Освобождённые деревья тут же выпрямились и потянулись вверх. На одном из них спала Коала — дерево и её ввысь подняло. Кенгуру от радости запрыгала на задних ногах. Как же не радоваться! Ведь страшная длинная палка у Человека сломалась на короткие куски. Теперь он не сможет ни до кого дотянуться, не сможет охотиться, можно его не бояться.

Но Человек оказался хитёр. Выбрал из обломков кривую дубинку и стал её бросать в кого захочет. Попадёт деревяшка в зверя и убьёт, а не попадёт — летит обратно к своему хозяину.

Перепугались звери и разбежались от Человека кто куда. Утконос и Крокодил в реку нырнули. Вомбат в нору спрятался. Эму забыл, что он птица, бросил свои недочищенные крылья, пешком от Человека убежал — так доныне и бегает. Кенгуру как прыгала на радостях, так с испугу ходить и разучилась, до сих пор на задних ногах и прыгает. А Коала на дереве проснулась да на землю спускаться раздумала — с тех пор на дереве живёт.

Осталась с Человеком только его верная кривая дубинка. Называется «бумеранг». Зазнался Человек, звериный язык забыл — никто его теперь не любит. Но всё-таки помнят, что это он небо от земли поднял.

Однажды медведица Аксинья Потаповна спросила медвежат:

— Кто из вас умеет считать до пяти?

Все пожали плечами, а чёрный медвежонок Тедди спросил:

— А зачем?

— Математика — повелительница всех наук, — сказала медведица. (Эту умную фразу она где-то слышала краем уха.) — Вот вас у меня пятеро. Я вас могу посчитать: один, два, три, четыре, пять — все здесь, никто не потерялся. Или если захотим в прятки поиграть, там тоже счёт нужен.

— А давайте в прятки, давайте играть в прятки! — закричали наперебой медвежата. — А потом поучим счёт.

Учительница могла бы ответить, что сначала наука, потом игра. Но прятки! Это не просто игра. Для зверей это жизнь. Прячутся слабые, чтобы не съели. Прячутся хищники, чтобы подкараулить добычу. Прячутся большие и добрые, чтобы не пугать маленьких и робких. И все звери без исключения прячутся от людей.

И медведица сказала:

— Ну, давайте в прятки. Становитесь в круг, рассчитаемся, как положено.

Слово «ищи» выпало на Коалу — маленькую сумчатую бабушку.

Та нисколько не расстроилась, но и не обрадовалась, помаргивала блестящими круглыми глазками и улыбалась каким-то своим мыслям.

— У-у-у, — протянул Бхалу, лохматый медвежонок-губач, — Коала нас всех до осени искать будет.

— Да нет же, искать буду я, — успокоила его Аксинья Потапов-на. — Я зажмурюсь и буду считать до пяти, а вы тем временем прячьтесь.

Она закрыла глаза ладонями и начала громко отсчитывать:

За спиной медведицы слышалось хихиканье, треск веток, топот лап; а кто-то крикнул: «Чур, не принюхиваться!»

Когда вожатая открыла глаза, оказалось, что никто почти и не спрятался. Чёрный медвежонок Тедди скачками мчался куда-то вдаль — наверное, намеревался отсидеться до осени в соседнем лесу.

— Тедди, вернись! У нас не убегалки, а прятки! Прятаться надо здесь, на полянке!

Белый Умка зачем-то припал к траве и прикрыл лапой нос.

— Зачем ты нос-то закрываешь? — удивилась медведица.

— Мама так учила, — ответил Умка. — Белого медведя на снегу не видно. Только чёрный нос надо прятать — и тогда тюлень тебя не заметит. — Умка почесал затылок и сообразил: — Однако на траве плохо прятаться. Нужен зелёный мех.

— А что же ты, Бхалу, вообще никак не спрятался?

— У-у-у… Я хотел в дупло спрятаться. А дупла и нет.

— В дупле, в дупле… Разве больше и прятаться негде? Девочки же где-то спрятались. Кстати, надо их поискать. Где может быть Коала?

— Да не спряталась она! — сказал подбежавший Тедди. — Вон она, на спине у вас висит, хитро улыбается.

— A-а, верно. Тогда поищу хоть Панду.

Аксинья Потаповна внимательно огляделась, но чёрно-белой медведевочки нигде не было видно. Тогда вожатая принялась обшаривать полянку — пенёк за пеньком, кустик за кустиком, кочку за кочкой. Панда всё никак не находилась. Тут и медвежата включились в поиски. И попутно открыли множество замечательных мест, куда бы можно было спрятаться. Вот хотя бы за большой зубастой корягой. Или под крутым речным бережком. Или на кривой старой ольхе (с дуплом, между прочим). В дупле жил дятел, а Панды там не оказалось.

— Панда, выходи! — стали кричать медвежата. — Вылезай, Пай Сюн, ты выиграла!

Но Панда всё не появлялась. Вожатая понемногу стала волноваться: пропал ребёнок. Было пять — осталось четыре. Где ещё искать?

И тут её внимание привлекла сорочья трескотня. Четыре сороки беспокойно скакали по веткам берёзы, наперебой кричали, а с разных концов к ним слетались новые сороки: ещё одна и ещё… Длиннохвостые, белобокие, крикливые, каждая трещит, ни одна не слушает. Только некоторые слова разобрать удаётся: «Гнездо… сорока… медведь-сорока!» И только теперь Аксинья Потаповна разглядела: высоко на берёзе, приникнув к стволу, замерла Панда. Чёрно-белая, точно как сорока. И как берёзовый ствол. А чуть выше, на ветвях, — сорочье гнездо. Вот птицы и беспокоятся.

— Слезай, Пандочка, — позвала медведица. — Пока не заклевали, а то вон их сколько.

И Панда ловко спустилась. Застенчивая, но втайне довольная.

(Панды вообще все застенчивы. Живут они в бамбуковых лесах в Китае, у подножия Тибетских гор, питаются бамбуковыми листьями. Человеку увидеть панду удаётся очень редко. К сожалению, бамбуковые медведи не только от человека прячутся, но и друг друга стесняются. Оттого и любовь у них нередко бывает несчастная — полюбят друг друга, а сказать не решаются. Вот почему панд осталось на свете совсем мало.)

Медвежата быстро всему учатся, скоро научились и прятаться. Оказалось, хорошо прячется Коала: маленькая, скроется под широким листом шеломайника — найди-ка её! Чёрному Тедди не хватало выдержки: едва Аксинья Потаповна отправлялась на поиски, как юный барибал тут же выскакивал из своей засады и со всех лап мчался к «водильной» берёзе, стучал по стволу и кричал:

— Туки-та, туки-та!.. Всё решает быстрота!

Умку, разумеется, надо было искать у реки. Или прямо в реке, под водой. Речка быстрая, скачет по валунам, рябит и пенится, поди разбери, что там на дне белеется — камень или медвежонок. Вот если заметишь, как чёрный нос из воды высунулся, чтобы воздуха набрать, — тогда-то Умка и попался.

А как-то раз Аксинья Потаповна обыскивала бережок и за большой корягой увидела чёрное ухо и белый бок.

— Туки-та, Панда! — обрадовалась вожатая и поспешила к водильной берёзе.

Но там её поджидала другая Панда.

— А вот и не нашли вы меня, — сказала она обиженно. — Я сама затукиталась.

— А кто же за камнем прячется? — не поняла вожатая.

— Обознатки-перепрятки! — Из-за камня вышел чёрно-белый Умка, очень довольный собой. — Охотничья хитрость!

На самом деле не было никакой хитрости, просто он поскользнулся и перепачкался в глине, вот и стал похож на Панду.

— Ох, устала я вас искать, — вздохнула тогда медведица. — Всё я да я. Давайте-ка я вас научу до пяти считать, да и будете искать сами.

— У-у-у, ну пожалуйста, Аксинья Потаповна, ну ещё разик, — стали просить медвежата. — Мы больше не будем перекрашиваться.

— Ладно, в последний раз, — со вздохом согласилась вожатая.

Зажмурилась и начала говорить новую считалку, сложенную по австралийским мотивам:

А «три» не сказала — открыла глаза посмотреть, что там опять за шум да гам. И увидела суету вокруг толстой ольхи — той самой, дуплистой. Из дупла торчала задняя половина лохматого медвежонка и дрыгала в воздухе пятками, а вокруг порхал востроклювый дятел и клевал эту заднюю половину короткими очередями, успевая между делом браниться:

— Куда лезешь! Куда лезешь в чужую квартиру, форточник рыжий! Ну-ка, вылезай, кому говорю!

Ha помощь лохматому другу полез чёрный медвежонок Тедди, но получил клювом по носу, замахал передними лапами и кувырком полетел в траву.

Подбежал к дереву и Умка; лазить по стволам он был не мастер, но с рычанием тряс ольху, в надежде, что Бхалу вывалится из дупла. А главный шум создавали сороки, охочие до чужих скандалов.

— Папаша, успокойтесь, — обратилась к дятлу медведица. — Ну, ошибся ребёнок. Видите, застрял. Сейчас вытащим.

И она, обхватив ствол лапами, стала взбираться на дерево. Медведица покряхтывала, ольха поскрипывала, а папаша дятел не уставал возмущаться:

— Ну правильно, теперь весь дом мне разломайте, благодетели! У меня там, между прочим, жена, дети!

Вообще-то взрослые медведи не лазят по деревьям: тяжелы очень — все ветки обломаешь, всю кору сдерёшь когтями. Но если уж надо, то куда деваться?

Юные богатыри Умка и Тедди придерживали дерево снизу, чтобы не рухнуло.

— Вот так-то оно, — пропыхтела вожатая, похлопав беспомощного Бхалу по задней части, — ты застрял, а я тащи.

Застрял медвежонок крепко. Потаповна потянула его одной лапой, потянула другой, потом — что делать! — ухватила обеими и дёрнула посильнее.

И, конечно, не удержалась на ольхе, полетела вниз. Но извернулась в полёте, как кошка, и пружинисто приземлилась.

(И почему некоторые думают, что медведи неуклюжи?)

Умка и Тедди едва отскочили в стороны, а сама вожатая отскочить не успела, и в ту же секунду на спину ей свалился медвежонок Бхалу. Охохонюшки, вся искалечишься с этой молодёжью!

Из дупла выпорхнула освобождённая дятлиха, муж расцеловал её прямо на лету и бросился в дупло — как там птенцы?

— Живой? Глаза тебе не выклевали? — спросила медведица спасённого медвежонка.

Бхалу разожмурился — оба голубых глаза целы и невредимы, — шмыгнул носом и прогудел:

— У-у-у… маленькие у вас деревья, и дупла маленькие.

Лето на Камчатке недолгое и нежаркое. Хотя кому как: белому Умке всё-таки было жарковато, мечталось поваляться по холодному снегу. А медвежоночий возраст тем и хорош, что каждый летний день долог, как целое лето.

Но коренные камчатские растения знают, что надо торопиться. Когда наступает лето, в два дня распускаются листья берёз. Травы подрастают с каждым часом — посиди смирно, и заметишь, как тянется кверху юный побег. Дружно раскрываются навстречу солнцу одуванчики — вчера ещё склон был зелёный, и вот уже устлан мохнатым жёлтым ковриком. Можно покувыркаться, погоняться за бабочками, напудрить нос жёлтой пыльцой, пожевать цветочек — душистый, сладковато-горьковатый. А пройдёт день, другой и…

— Снег, снег! — закричал Умка. — Ура, все на снег! — и со всех лап ринулся к склону, недавно такому жёлтому, а сегодня сплошь белому-белому, пушистому. Ворвался в белизну, упал, чихнул… и заплакал:

— Это не снег… Просто фу, а не снег…

А над расстроенным медвежонком кружились сияющие пушинки — семена одуванчика.

Одуванчиковый пух, конечно, не снег, а если и «фу», то не в плохом смысле, а в том смысле «ф-ф-фу-у-у», что его сдувать можно. Можно просто пускать стайки пушинок по ветру, но ещё лучше соревноваться, кто на кого сдует больше пуха. Тут равных не было губачонку Бхалу. И немудрено — вон у него какие губы дудочкой! Даже вдвоём Тедди и Умка не могли его передуть. Помогла Панда: подкралась к Бхалу сзади и закрыла ему рот ладошкой, а Тедди с Умкой дружно дунули — и наконец-таки запорошили всю рыжую мордашку пухом.

— У-у-у, нечестно! — возмутился Бхалу. — Все на одного! И всё равно я вас больше наодуванил.

Тем временем Аксинья Потаповна сидела, прислонившись спиной к раскорявистой берёзе, и радовалась на резвящихся детей. Запрокинула голову, чтобы почесать темечко о шершавый ствол, и увидела на ветке над собой длиннохвостую пестрогрудую птицу. Кукушка!

— Кукушка, кукушка, спела бы что-нибудь, — попросила медведица.

— А годы тебе не накуковать? — вопросом ответила кукушка.

— Да я, собственно, только до пяти считать умею, — призналась Аксинья Потаповна.

— Думаешь, тебя на больше хватит? — усмехнулась кукушка. — Совсем кукукнулась на старости — чужих сорванцов воспитываешь. Умные птицы, как я, для себя живут, птенцов другим подкидывают. Ничего я тебе не накукую!

— Что спорить, ты всё равно не поймёшь, — повела плечом медведица. — Вон, послушай, жаворонок поёт — у него дети, у него и песня. А у тебя на душе одни «ку-ку»…

Пожала плечами и кукушка. Действительно, не поняла.

Умка от игры упарился и улёгся отдыхать.

— Однако снегу хочется, — вздохнул он.

— Что такое «снег»? — спросил Бхалу.

— Белый, чистый, свежий, — мечтательно зажмурился Умка.

— Мокрый, — добавил Тедди, который видел снег только по весне, когда он тает.

— Холодный-холодный, — добавила Панда. (Уж панды знают, что такое снег, потому что не спят зимой.)

— Бр-р-р! — передёрнулся Бхалу. — Не хочу холодный. Люблю юг: тепло, фрукты сладкие, деревья высокие, птицы яркие, солнце спинку припекает…

— Не рассказывай, — взмолился Умка. — От твоего юга у меня мурашки по спине.

— Так ты бы встал с муравейника, — посоветовала Аксинья Потаповна.

Умка вскочил, стал отряхиваться и вычёсываться, а Бхалу обрадовался:

— Муравейник! Вкуснятина!

— Подожди, — сказала Аксинья Потаповна. — Сейчас я покажу, как лакомиться муравьиной кислотой. Нос в муравейник совать не следует, а то муравьи залезут в ноздри и покусают. Надо облизать лапу…

Медведица облизала переднюю лапу и положила её на муравейник. Беспокойные чёрные насекомые засуетились пуще прежнего, пытаясь как-нибудь избавиться от тяжёлой лапы — если не спихнуть, то уж прогнать укусами.

Вот они кусают, а мне не больно, — поясняла медведица. Кожа толстая. Зато лапа становится кисленькая. — И она с наслаждением снова вылизала свою лапу, заодно проглотив парочку зазевавшихся Муравьёв. — Понятно?

— У-у-у, не так, не так, — Бхалу просто дрожал от нетерпения. — Пустите меня, пустите!

Аксинья Потаповна посторонилась:

— Ладно, покажи ты.

И Бхалу показал искусство настоящего медведя-губача. Набрал в себя побольше воздуха, да как начнёт дуть на муравейник! Щепочки, веточки да и сами муравьи полетели кувырком от такого урагана. Ещё один выдох — и обнажилась сокровенная внутренность муравейника, где кипела аварийная работа: муравьи-няньки и спасатели старались унести куда-нибудь большие белые личинки. Вот эти-то личинки губачу и нужны. Бхалу вытянул свои губы-трубы и принялся, как пылесос, вбирать в себя мелкую добычу. И притом жужжа, и урча, и пыхтя на всю округу. Насосал полный рот, почавкал, почавкал, отплюнул попавшиеся деревяшки и зажмурился — так ему было вкусно.

— Вку-у-уфно! — сказал Бхалу.

(Вот отчего шепелявят медведи-губачи: у них во рту широкая щель между передними зубами — как раз для таких вот «пылесосных» фокусов. И ноздри плотно зажимаются, чтобы муравьи не заползали.)

— У нас на Ланке большие муравейники, — похвастался Бхалу. — А есть ещё термитники, каменные, мы их когтями расцарапываем: раз, раз, раз! Термиты толстые, ещё вкуснее Муравьёв.

(Вот зачем губачам длинные крепкие когти: специально для разорения термитников.)

— Ну вот что, — строго сказала Аксинья Потаповна, — не знаю, как там у вас на Ланке, а на Камчатке муравейник — драгоценность. Разорять больше не дам, ни-ни! Разве что только лапу накислить.

— У-у-у… Куда мы всё время идём? — спросил Бхалу, лохматый медвежонок-губач.

Аксинья Потаповна только вздохнула, а Тедди и Панда в один голос сказали:

— МЫ ПРОСТО ГУЛЯЕМ! — и засмеялись.

Потому что Бхалу задавал этот свой вопрос уже не в первый раз, не в пятый и не в шестой, и Аксинья Потаповна устала отвечать, что они просто гуляют, что медведям обязательно надо много ходить и хорошо питаться, чтобы за лето нагулять достаточно жира для долгой зимней спячки.

(Но медведи-губачи живут на юге, в индийских странах. Там в джунглях сколько угодно муравейников и больших деревьев, на которых всегда много вкусных фруктов. Зимы и вовсе нет, спать по нескольку месяцев не приходится. Людям со стороны кажется, что у губача вообще нет забот, что он совершенный бездельник, потому будто бы и шерсть у него лохмата и нечёсана, потому и когтищи нестрижены. Вот и придумали ему обидное прозвище — «медведь-ленивец». Напрасно. Каждый зверь живёт по своим правилам, как ему лучше. У губачей — одни правила, у камчатских медведей — немного другие; а люди со своими понятиями лучше бы вовсе помолчали.)

— А давайте, правда, куда-нибудь пойдём, — предложил Тедди.

— Ну хорошо, — сдалась Аксинья Потаповна. — Давайте заберёмся вот на ту сопочку, оглядимся и вместе подумаем.

Сопка напоминала формой гигантского медведя, поджавшего под себя все четыре лапы и уткнувшего в землю нос. На «спине» её росли деревья, по «бокам» — кусты и стланики, «шея» круто опускалась скалистым обрывом. С самого верха, с каменного «загривка», открывался далёкий вид на окрестности. Дул холодный ветер, шумел в ушах и разъерошивал густую шерсть на пробор. Теплолюбивый Бхалу укрылся от ветра за большим камнем и даже не хотел любоваться окрестностями.

— Ну, глядите: вот вам четыре стороны света. Там — север, — медведица показала лапой.

— Пойдёмте на север! — обрадовался Умка. — Там прохладно! Там льдины! Тюлени! Там мама!

Аксинья Потаповна с сомнением покачала головой:

— Льдин сейчас нет. Там есть обрывистые скалы у самого моря, на скалах гнездятся птицы, несметное множество птиц — чайки, бакланы, кайры… Они там насиживают яйца, вкусные, но птицы больно клюются. Ещё на севере тундра…

— Хочу в тундру! — Умка даже встал на задние лапы, как бы желая заглянуть за горизонт.

— Мы обязательно пойдём в тундру, но позже, когда ягоды поспеют. Сейчас там только зря лапы промочишь. А вот повернёмся направо — это восток. Там солнце встаёт…

— Хочу на север, — упрямо повторил Умка и на восток поворачиваться не стал.

Зато Панда повернулась туда с надеждой. Ведь всем известно, что Китай — восточная страна. Но на востоке, сколько глаз хватало, расстилалось море, только поодаль от берега чернел голый остров, окружённый пеной волн. Не мог же весь Китай поместиться на этом острове?

— Нет, конечно, Китай где-то за морем, — согласилась вожатая. — А на этом островке только птицы живут. На восток нам, сами видите, идти некуда. Давайте на юг посмотрим.

Юг! При этом слове Бхалу выбрался из-за камня, и словно бы специально ради него ветер с моря затих и повеял с юга. Там, за змеистой рекой, высились грядами сопки, за сопками — ещё сопки… А за ними виднелась дымка не просто туманная, а какая-то сизо-грязная.

— Это дымит город, — пояснила вожатая. — Там нет леса, там живут люди. От них много шума, грязи и копоти.

Бхалу понюхал ветер — да, пахло не цветами и не фруктами, пахло грязью и копотью.

— А джунгли? — спросил он.

Аксинья Потаповна пожала плечами:

— Наверно, очень далеко, на жарком юге. Туда и птицам трудно долететь, а нам дойти — целого лета не хватит.

— А я пойду на север, — решительно пробурчал Умка.

— А запад, где запад? — тряс медведицу барибал Тедди.

— Запад — у тебя за спиной, во-он, смотри.

— Дикий Запад, йяхху! — обрадовался Тедди и запрыгал, исполняя дикий западный танец.

В той стороне, куда показывала медведица, сопки становились выше и превращались в настоящие горы, раскрашенные бело-голубыми прожилками.

Из-за гор, над горами, вздымался величественный туманно-белый вулкан.

— А что там виднеется такое белое? — без особой надежды спросил Умка. — Одуванчики?

— Это снег, — ответила медведица.

— Разве летом бывает снег? — усомнился Тедди.

— Да что же такое этот ваш снег? — спросил Бхалу.

Аксинья Потаповна задумалась.

— Так, говоришь, у вас в джунглях не бывает снега? Тогда тебе обязательно надо на него посмотреть. Решено!

Умка потрепал губача по спине:

— Тебе понравится!

— Ура, на запад! — скакал Тедди, и Аксинья Потаповна даже велела ему отойти от края скалы, а то ведь так и свалиться недолго.

И поход на запад начался прямо сразу. Долго ли медведю собраться? Чемоданов нет — встал и пошёл.

Коала ехала на запад на Умкиной спине и улыбалась про себя странностям мира. В Австралии всё иначе! Жаркое солнце светит с севера, идёт по небу справа налево. А чем дальше к югу, тем, наоборот, прохладнее. Из-за моря в Австралию на зимовку приплывают пингвины, они рассказывают, что на самом южном юге как раз и есть вечный холод — Антарктида.

(Но читателю я всё же посоветую самому поглядеть на географическую карту и разобраться, в какой стороне от Камчатки находится Китай, в какой — Америка, в какой — Австралия. Аксинья Потаповна хоть медведица и мудрая, а всё же никогда не держала в лапах географической карты.)

Отряд мохнатых пионеров под предводительством старой медведицы Аксиньи Потаповны двигался на запад. С каждым днём приближались горы, становясь из голубых тёмно-синими, и всё чище белели снега в распадках и на вершинах; и всё мельче становилась речка, но всё быстрее и холоднее — она ведь несла к морю талые воды горных снегов. К речке в ожидании хода рыбы уже подтягивались местные медведи: у них тут были свои рыболовные участки. Лучшее место хозяин не уступал никому, вплоть до драки. Но с Аксиньей Потаповной «участковые» медведи разговаривали уважительно и дружелюбно.

— Здравствуйте, Потаповна! Какими судьбами в наших краях?

— Здравствуй, Топтыжка! Я вот детишек веду на снежник порезвиться. Лапочки, да? Помню, ты был такой же лапочка, когда с моей внучкой дружил. А теперь вырос-то как.

— Да, детство наше светлое… Это всё ваше потомство?

— Почти. Пионеры иностранные, с Камчаткой знакомятся, уму-разуму учатся.

— А-а-а… — удивлялся Топтыжка, трёхметровый здоровяк. — Это хорошо. А ничего не слышали, рыба скоро пойдёт?

— Думаю, где-нибудь через недельку. Мы как раз обратно будем, — может, здесь у тебя и рыбачить поучимся.

— Всегда пожалуйста, Потаповна, рыбы-то хватит…

А чёрный медвежонок Тедди спросил вожатую:

— Аксинья Потаповна, а вы, наверное, гризли?

— Что я, наверное, грызла? — не поняла медведица.

— Нет, не грызли, а гризли! У нас в Америке так самые большие медведи называются. Вот у меня есть дядя Гризли — ему тоже все дорогу уступают. А кто не уступит, на того дядя как заревёт, лапами ка-ак топнет! — Тедди показал, как топает его грозный дядя.

— Ой, страшно, страшно, — Аксинья Потаповна шутливо попятилась. — Нет, Тедди, я ни на кого не топаю. Меня просто все знают. Моих внучат, правнучат столько по лесам гуляет — никаких пальцев не хватит, чтобы сосчитать.

— А мой брат Гаррг сильнее твоего дяди Гризли, — заявил белый медвежонок Умка.

— А вот пусть твой Гаррг сунется к нам в Америку, — ответил Тедди, — от него только клочки полетят.

— Да что ему надо в твоей Америке! Это твой дядя Гризли пусть к нам на остров Врангеля приплывает, если не забоится.

Аксинья Потаповна прекрасно знала, куда клонится такой разговор.

Честь дяди и честь родины одними словами не защитишь — тут без борьбы не обойтись. И, конечно, вмешается ещё лохматый медвежонок-губач Бхалу: он должен всем доказать, что самый могучий медведь — его троюродный дедушка Джамбаван из гималайских лесов.

Можно, конечно, утихомирить и разнять спорщиков. Но это в крайнем случае, если действительно до клочков дойдёт. А дружеская «свалка» — это медвежатам даже необходимо, чтобы вырасти сильными и ловкими, достойными своих знаменитых дядей и троюродных дедушек.

Австралийская бабушка Коала, конечно, в потасовках не участвовала. И ростом она для этого маловата, и возрастом великовата — ни к чему бабушкам такие «свалки». Ну, а медведевочка Панда — та просто стеснялась с мальчишками бороться. Панды все застенчивы.

Разные звери и разные птицы водятся на Камчатке, и многие специально наведывались поглядеть на диковинных разноцветных медвежат.

И медвежата в свою очередь знакомились с местными жителями — и с ушастыми зайцами, и с ярко-рыжими лисицами, и с толстыми водяными крысами ондатрами, и с худенькими вострозубыми горностаями. А однажды на медвежьей тропе возникла зверюга доселе невиданная — сама похожая на бурого медвежонка, но с пушистым хвостом. Встала зверюга, загородила дорогу и зарычала, оскалив зубы:

— А ну, стоять! Куда прёмся? Тут мои охотничьи угодья. Поворачивай назад!

Медвежонок Тедди Блэк сделал шаг вперёд и улыбнулся незнакомке по-американски, во все зубы:

— Хай! Я Тедди Блэк, а ты кто?

— А вот кто надо, та и есть! Ни шагу больше! Я здесь хозяйка! Если хотите пройти, отдайте мне вон того, маленького, на обед, — сварливая зверюга кивнула на бабушку Коалу, ехавшую на Умкиной спине. — Тогда, так и быть, пропущу.

Тедди просто онемел от такой дерзости. Кто эта злюка и как с ней себя вести? Но тут подоспела Аксинья Потаповна:

— Кто это тут нам ходу не даёт? А, это же Росомаха! Беда ходячая. И что вы её слушаете, гоните взашей!

— Да я же пошутила, пошутила, — попятилась Росомаха, услышав голос взрослой медведицы. — Юмора не понимаете? Лес общий, гуляйте где хотите. А ещё лучше — возьмите меня в отряд, чем я не медвежонок?

Медвежата посмотрели на вожатую: возьмёт или нет?

— Брысь, брысь! — прикрикнула на неё Аксинья Потаповна. — С Росомахой и разговаривать не надо.

— Почему? — спросили медвежата.

— Вы же её слышали. Порядочные звери так себя не ведут.

Но Росомаха далеко не ушла — так и ходила кругами поблизости. Однажды она подкараулила Умку, когда тот отправился к речке окунуться, половить рыбки.

— Вот ваша медведица не любит меня, — пожаловалась Росомаха, — а я не такая.

Умка молча пожал плечами: не такая так не такая. А Росомаха продолжала:

— Если мне рыбки дать, я сразу стану хорошая, добрая.

Умка опять пожал плечами и бросил ей рыбёшку — не жалко.

Росомаха жадно съела подарок и сказала:

— Тоже мне, расщедрился! С такой мелочи я не раздобрею. Давай ещё.

Умка не возражал. Мало — пожалуйста, на тебе ещё рыбку и ещё, кушай на здоровье. Росомаха ела торопливо, рыча и оглядываясь, — вдруг сейчас отнимут?

Подошли медвежата Бхалу и Тедди и стали смотреть, как она ест. Ждали — вот сейчас насытится, тогда и им рыбки достанется.

Вскоре Росомахино брюхо раздулось, а Умка всё подбрасывал ей трепещущих рыбёшек.

— Ну, теперь ты добрая? — спросил он наконец.

Росомаха не ответила: ей было трудно дышать.

— Давай поможем, а то тебе всё не съесть, — предложил Тедди.

Росомаха только зарычала сдавленно: мол, не дам. И тут её стошнило.

— Фу, обжора, — сказали медвежата, брезгливо пятясь.

Тогда Росомаха подскочила к ним и толкнула обоих в воду. А сама — в кусты. Нет! Не хватит в реке рыбы, чтобы раздобрить Росомаху. Даже будь хоть у неё брюхо резиновое.

Чёрный Тедди тут же выскочил из речки и бросился за обидчицей — догнать и наказать. Он даже не заметил, что лохматого Бхалу сбило с ног течение и потащило с собой, перекувыркивая и ударяя о камни. А полярный медвежонок Умка в это время с удовольствием резвился в холодной воде, нырял и плескался — он и не понял, что его южный товарищ попал в беду. Да Умке, прирождённому пловцу, и в голову бы не пришло, что вода может быть опасна… Застенчивая же Панда по обычаю сидела ко всем спиной, а в зубах у неё трещали неизменные ивовые прутья, поэтому и она ничего не увидела и не услышала.

Так и получилось, что встревожилась происшествием только бабушка Коала. Она висела на ольховом суку и всё видела, всё поняла. Но бабушка Коала — она ведь такая медленная, пока спустится, пока соберётся что-нибудь сказать, уже и спасать будет некого…

И вдруг на медведицу Аксинью Потаповну, некстати задремавшую под ольхой, что-то как свалится да как заверещит пронзительно прямо в ухо:

— Потапна, бежим, нашего губачонка рекой унесло!

Медведица подпрыгнула и замотала головой, ещё не понимая, куда надо бежать и кто её разбудил.

— К речке, к речке, Бхалу тонет!

Это кричала Коала, крепко вцепившись в медведицын затылок. Никто ещё не слышал от австралийской бабушки такого громкого голоса, таких быстрых слов, но удивляться было некогда. Аксинья Потаповна огромными прыжками бросилась к реке и помчалась по берегу, вглядываясь в буруны и водовороты. Медвежонка нигде не было.

— Не видишь? — спросила она Коалу.

— Я смотрю, — ответила та. — Бежим, его быстро несло.

Дело решали минуты. Долго ли захлебнуться в ледяной воде, стукнуться головой на перекате? Хоть бы уж за корягу какую зацепился… Нет, не видно, не видно — пропал ребёнок…

Чудо пришло с неба. Огромная бурая птица спикировала с высоты, что-то выхватила когтями из пучины и, мощно взмахивая крыльями, понесла свою добычу над волнами.

— Беркут, — сказала Аксинья Потаповна.

— Бхалу, — сказала Коала.

Да, в когтищах беркута безжизненно висело тельце медвежонка, с которого, как с мочалки, бежала вода.

— Эй, не уноси! — закричала медведица. — Это мой, не ешь его!

Беркут на лету оглянулся с насмешливым прищуром, покачался с крыла на крыло и опустил свою ношу на бережок. Сам же какими-то танцевальными прыжками — боком, боком — перебрался на сломанное дерево. Большая птица, жёлтый хищный клюв, зоркие янтарные глаза из-под низких бровей.

— Я медведей не ем, — сказал он с ехидцей.

Аксинья Потаповна взяла мокрого Бхалу в лапы — жизни в нём не было. Медведица всячески тискала его, переворачивала так и эдак, облизывала ему нос и глаза, окликала по имени… Да! Наконец Бхалу шевельнулся и стал откашливать воду.

— Давай, миленький! Оживай, родненький! Дыши, глупенький! Ох, дура я старая, тебя проворонила.

Коала, сидя у медведицы на плече, протянула свою лапку и капнула медвежонку на синий язык эвкалиптового масла из флакончика. Бхалу слабо чихнул и открыл глаза.

— У-у-у, вя-вябко, — сказал он и зарыдал, трясясь всем телом.

Тут Аксинья Потаповна и сама заплакала — и от жалости, и от счастья, что детёныш жив, — и прижимала его к своей груди, стараясь согреть. Слизнула слезу умиления и бабушка Коала.

— Ишь какие нежности, стоило посмотреть, — с ноткой иронии сказал Беркут. — Ну, так я полетел?

— Ох, спасибо тебе, славный Беркут, — поклонилась Аксинья Потаповна. — Век не забуду, должница до конца дней!

— Ладно уж, чего уж, — с лёгкой улыбкой ответил Беркут. — Жене моей спасибо: она разглядела. — Он сильно оттолкнулся ногами от дерева и зашумел крыльями, поднимаясь в воздух. Потом нашёл над склоном сопки тёплые струи воздуха, которые унесли его ввысь, — и вот уже под самыми облаками кружат две точки, жена и муж беркуты. Зоркость у беркутов исключительная, и, конечно, они видели, как бабушка Коала благодарно машет им лапкой.

— И тебе, кума, спасибо, — сказала ей Аксинья Потаповна. — Если бы ты не спроворилась… Охохонюшки… А что ж обычно-то всё медлишь?

Коала помолчала и ответила:

— Так ведь коала я. Нам, коалам, куда спешить?

Тут за кустами послышались шаги и голоса:

— Да не бросили нас… Побегают и вернутся.

— А может, случилось что? Надо найти.

— А, да вот же наша вожатая! Аксинья Потаповна!

И трое разноцветных медвежат — Умка, Тедди и Панда — подбежали к медведице.

— Куда же вы пропали, Аксинья Потаповна? Пойдёмте дальше. Ой, Бхалу, что это с ним?

Медвежонок-губач задремал в объятиях вожатой, но всё ещё дрожал во сне.

— Чуть не утонул наш рыженький, — сказала вожатая. — А вы-то где были? Друзья называетесь…

— Да это всё Росомаха! — воскликнул Тедди. — Я её почти догнал, жалко, споткнулся, а то за хвост бы оттрепал!

— Никуда сегодня не идём, — решила медведица. — Устроим лёжку, будем Бхалу согревать, пока сил не наберётся.

Бхалу проспал весь остаток дня и всю ночь. У Аксиньи Потаповны даже сердце скулило от переживаний — да проснётся ли он вообще?

Бхалу проснулся. Только слабый совсем, нездоровый. Без голоса. Нос сухой. Есть ничего не хотел, только пить. Медвежата приносили ему напитанный водой мох, и губачонок его высасывал, а медведица выжимала сок сладких растений прямо больному на язык.

— Мне жарко, — шептал Бхалу. — У меня лапы зябнут. Я к маме хочу, в джунгли.

И остальные медвежата вздыхали и хлюпали носами. И больного было жалко, и к маме каждому хотелось — кому куда: в прохладную тундру, в бамбуковые предгорья, в американские леса. Даже бабушку Коалу где-то в эвкалиптовой кроне ждала мама — маленькая старенькая прабабушка Коала.

А Бхалу блуждал глазами и тихо бормотал что-то совсем непонятное:

— Отнесите меня на гору Ошадхи, я найду мрита-сандживани, волшебную траву…

Что это за гора Ошадхи, Аксинья Потаповна не знала, но тоже отыскивала волшебные травы: и пахучие стебельки черемши, и ещё не расцветшие бутоны ромашки, и луковки чёрной сараны… Сарану Бхалу любил, и если для здорового это было лакомство, то для больного теперь — лекарство. Время от времени и бабушка Коала потчевала медвежонка своими целебными каплями. Но выздоровление не спешило приходить.

— Медку бы ему ещё, — размышляла медведица. — Вот что, ребятушки, деваться некуда — пойду-ка я на поклон к человеку. Знаю я тут одного… А вы пока затаитесь и ждите. И чтобы никаких речек. Никаких росомах.

— А можно мне с вами? — попросился Тедди.

— М-м-м… — поколебалась медведица. — Ну, пойдём. Может, с дитём скорее дадут. Не отставай, это не прогулка.

Они зашагали сквозь чащу. Тедди на ходу делился американской мудростью:

— Я знаю, как добывать мёд. Его стерегут злые пчёлы. Они кусаются, поэтому надо быстро-быстро схватить домик с мёдом, отнести к реке и бросить в воду. Пчёлы утонут. Потом вылавливай домик, открывай и наслаждайся вволю. Хани! Это по-американски «мёд». Меня мамочка тоже называет Хани — Медуля.

— Нет, Хани, пчёл мы топить не будем, — невесело возразила Аксинья Потаповна. — Пчёлы не просто стерегут мёд, они его делают; если их в реке топить, мёда потом совсем не будет. Ну-ка, лучше помолчи: мы к людскому жилью подходим.

Она встала на задние лапы, пригляделась, принюхалась, прислушалась. Потом повела медвежонка по кругу, чтобы обойти двор лесника с подветренной стороны. Запахло дымом, дровами, железом, собаками и кошками. И мёдом! Каждый медведь узнает божественный запах мёда, даже если никогда раньше его не нюхал. Именно поэтому участок лесника был обнесён высоким забором — от медведей. Как завёл лесник небольшое пчелиное хозяйство, так сразу и пришлось забор ставить.

Аксинья Потаповна вежливо постучала в ворота и сама тут же отошла на почтительное расстояние. Собаки во дворе яростно залаяли.

— Кто там? — послышался голос человека. Застучала задвижка, отворилось оконце, и выглянуло бородатое морщинистое лицо. — Кого принесло? Ба! Старуха пожаловала! Привет! Сколько лет, сколько зим. И с дитёнком — не такая уж ты, оказывается, старуха! Что? Да замолчите вы, брехуны, — прикрикнул хозяин на собак, — тут по делу ко мне люди пришли! Подождите, мишки, сейчас я выйду.

Тедди, вытянувшись столбиком, выглядывал из-за медведицыной спины: и боязно, и любопытно.

Вскоре ворота приотворились и человек вышел. В руках он держал хлеб и открытую банку сгущёнки.

— Ну, угощайтесь, что ли. Как зовут пацана?

— Тедди, — ответил Тедди. Ему очень хотелось попробовать того, белого, вкусно пахнущего, что протягивал человек, — просто слюнки бежали.

— Федя, значит… А меня Сергей Иваныч, будем знакомы. Что, Старуха, нос воротишь? Не хочешь сгущёнки? А чего же ты хочешь?

— Нам бы медку… — как можно деликатнее сказала медведица.

— Мёду? Хо-хо! Губа не дура! — покачал головой человек. — Нет, голубушка, мёд только для меня, на вас, медведей, не напасёшься. Я и сам-то не ем: не сезон ещё, не набрали пчёлы мёда.

— Маленький у меня болеет, — объяснила Аксинья Потаповна. Того гляди, вовсе помрёт.

— Не разбираю, что мычишь, — пожал плечами человек. — Может, по-русски скажешь, что да как?

— Пойдём, Тедди, — вздохнула медведица. — Ничего не выходит.

— А угощение? — проскулил Тедди.

— А угощение? — спросил человек. — Я вам от всей души… Э-э-э, у вас, я вижу, случай серьёзный, — догадался он, глядя на удручённую медведицу. — Эх, ладно, подождите.

Он снова скрылся за воротами и через некоторое время вынес пакет.

— Шут с вами. Сдаётся, вам действительно нужнее, — вот, прошлогодние соты.

От пакета пахло так обалдительно, что Тедди забыл про страх и про совесть и следом за своим носом потянулся к человеку.

Аксинья Потаповна одёрнула медвежонка и поклонилась:

— Спасибо тебе, Сергей Иваныч.

— Ишь ты, какая вежливость-медвежливость, — улыбнулся человек. — Забирай уж, раз такое дело. Но помни, Старуха, и всем вашим скажи: если кто сдуру побираться заявится — ружьё у меня под рукой, собаки начеку.

Сгущёнку и хлеб Тедди с Аксиньей Потаповной всё же съели, даже банку до дна вылизали. Хоть на душе и грустно, а всё-таки вкусно. Потом медведица взяла пакет с лекарством в зубы, и они двинулись в обратный путь.

А Сергей Иваныч глядел им вслед и удивлённо качал головой. Надо же!

Рассказать кому — не поверят, что медведи мёд не съели, а на вынос забрали, да ещё в благодарность кланялись. Прямо цирк на каникулах! И медвежонок-то у неё, Федька, чёрный какой — от кого бы? Вроде нет в округе таких чёрных. Как же этого Фёдора по отчеству?

Как и предполагала Аксинья Потаповна, лечение мёдом быстро поставило губачонка Бхалу на ноги. Уже на другой день он был здоров и жизнерадостен. Хотя на мордочке и оставалось как бы недовольное выражение: губы дудочкой, бровки домиком — но тут уж ничего не поделать, такова его природная физиономия.

— У-у-у, я теперь настоящий мадхувед! — гордился Бхалу.

— Что значит «мадхувед»? — спросили его.

— Тот, кто знает мёд. Великий Джамбаван научил пчёл делать мёд.

— Кто? Твой дедушка? — удивились медвежата.

— Да не дедушка! А пра-пра-пра-пра… Вы, что ли, не знаете? У-у, великий Джамбаван, царь медведей!

И Бхалу начал рассказывать про царя Джамбавана:

— В давние времена, когда джунгли были гуще и зверей там было больше, царил над ними великий медведь Джамбаван. Его дворцом было дупло, огромное, как пещера, на огромном, как гора, дереве.

Царь-медведь ходил по индийским джунглям и следил за порядком. Где сильно густели растения, Джамбаван проламывал в чаще тропинки. Если долго не было дождя, Джамбаван грозно рычал в небо, облака сотрясались, как от грома, и начинался ливень. Царь всё видел и следил, не бросаются ли обезьяны фруктами, не убивают ли хищники дичь для баловства. И всем в джунглях хватало еды и питья — от мышонка и до слона, и звери уважали царя за его мудрость. Только тиграм не нравился медвежий порядок, но они боялись Джамбавана и помалкивали.

Как-то раз Джамбаван отправился навестить своего младшего брата Бхалу на остров Ланку. И в отсутствие царя объявился в индийских джунглях огромный тигр по имени Равана. Он занял царский дворец, выгнав оттуда прекрасную царевну Джамбавати, и заявил: «Я самый сильный и большой, самый зубастый и когтистый! Джамбаван не вернётся, я теперь царь джунглей!» Равана действительно был огромен: усы — как бамбуковые прутья, зубы — как слоновьи бивни, хвост — как бревно. Обрадовались тигры и барсы: новый царь разрешил им охотиться сколько душа пожелает, и за это они каждый день приносили ему на съедение буйвола. Равана не умел вызывать дождь своим рёвом, но хищников это не тревожило, они говорили: «Мы всегда напьёмся кровью антилоп и оленей, нам хоть трава не расти».

А Джамбаван, ни о чём не ведая, гостил у брата Бхалу, учил его управлять Ланкой. Но тут прилетел из Индии крылатый Хануман, царь обезьян. Он рассказал, что случилась беда, что царевна Джамбавати в изгнании…

— Ах! — вздохнула Панда.

— … и, едва дослушав, медведь побежал к морю. И море от Ланки до Индии он перепрыгнул до середины, а дальше поплыл…

— Молодец, — заметил Умка.

— … но на берег выйти не смог — там его поджидал тигрище Равана с полчищем зубастых приспешников. И едва Джамбаван выходил из воды, тигр набрасывался и сталкивал его обратно в море…

— Как Росомаха! — сердито воскликнул Тедди.

— … и тигры и барсы ревели от радости. Так продолжалось три дня, и на море расходилась буря. На исходе третьего дня великий медведь перестал показываться из воды, и воинство Раваны возрадовалось. Но Джамбаван не утонул…

— Знаю, он затаился под водой! — догадался Умка.

— Нет, он поплыл обратно на Ланку, и там его истерзанное тело вытащил на берег младший брат, Бхалу. Обезьяний царь Хануман заплакал, но Бхалу сказал: «Не спеши плакать! А спеши лететь на север, в Гималаи. Там меж двух исполинских вершин найдёшь плодоносную гору Ошадхи. И на той горе растут четыре целебные травы: первая, мрита-сандживани, вернёт дыхание…»

— Да, — покачала головой Аксинья Потаповна, — не было у меня такой травы, когда ты захлебнулся.

— Но Хануман не дослушал, он умчался на север и вскоре вернулся обратно. Царь обезьян принёс не травы — он принёс на себе ВСЮ ГОРУ ОШАДХИ!

— Ого! — ахнули все слушатели.

— И Бхалу сам отыскал на горе все четыре травы — и ту, что возвращает дыхание, и ту, что закрывает раны, и ту, что обезвреживает яды, и ту, что восстанавливает силы. И ещё до наступления утра оба брата тайно приплыли в Индию.

И началась великая битва медведей с тиграми. Бхалу принял бой с самым сильным барсом, а Джамбаван сражался против самого Раваны.

Тут рыжий медвежонок Бхалу разволновался, встал на задние лапы, а передними начал размахивать во все стороны, сражаясь с невидимым тигром, — и все посторонились на всякий случай, ведь когтищи у губача ой-ой какие длинные.

— Тигр ка-ак прыгнет! А Джамбаван ему ка-ак даст! Потом его ка-ак схватит! Но Равана вывернулся и ка-ак вцепится! Хвостом — хлесь, хлесь! А медведь его ка-ак бросит — тот и покатился!..

Наконец медведь ухватил помятого и подранного тигра за хвост и стал крутить вокруг себя — крутил, крутил, а потом отпустил, и улетел Равана неведомо куда с рёвом бессильной злобы. «Так вот почему тебя звали Равана», — засмеялся Джамбаван. Ведь имя Равана и означает «тот, кто ревёт».

Лишившись предводителя, войско хищников потеряло свою смелость.

Первыми побежали барсы — и на их шкурах остались только пятна от медвежьих ударов. Тигры огрызались дольше и навсегда стали полосаты: эти полосы — следы от медвежьих когтей.

А потом великий царь Джамбаван послал в небо свой торжествующий рык, и сотряслось небо, и хлынул дождь, чтобы смыть с листвы кровь и клочья шерсти, чтобы оживить усталые джунгли.

Тут прилетел царь пчёл и сел на нос Джамбавану.

«Поздравляю, — прожужжал он, — мы победили».

«Кто это „мы“?» — усмехнулся медведь.

«Пчёлы! Разве ты не видел, как мы сражались против ос? Мы не позволили осам покусать медведей, и мы вместе победили!»

«Если так, то пусть будут осы полосаты, как тигры, а пчёлы — мохнаты, как медведи, — решил Джамбаван. — И ещё: я научу пчёл готовить из нектара цветов самую вкусную на свете еду — мёд».

И он сдержал своё обещание, и пчёлы тут же наготовили много мёда, и был в джунглях праздничный пир. Вернулась к отцу прекрасная царевна Джамбавати. На радостях были прощены и тигры, и барсы, ведь какие без них джунгли? Но до сих пор не дружат они с медведями и не понимают мёда. Потому что это великое знание — Мадхуведа — было завещано только медведям. «Мадху» — это мёд, а «Мадхуведа» — медведение.

— А ну, навались! Раз, два — взяли! Эх-х!..

— Крепко сидит!

— А ну-ка, с другой стороны возьмёмся. Налегли!! Ух-х!!!

— Не поддаётся…

— Ладно, передышка.

Три медвежонка устало прислонились к шершавому валуну, обросшему разноцветными лишайниками. Лохматый рыжий медвежонок приник спиной к нагретой солнцем стороне, белый медвежонок — к прохладному тенистому боку, а чёрный медвежонок устроился между ними.

— А может, ну его, этот камень? — спросил белый. — Лежит, ну и пусть себе лежит.

— Да, Бхалу, в самом деле, зачем мы переворачиваем камни? — поддержал чёрный.

Лохматый Бхалу в ответ пожал плечами:

— Ну-у-у… Папа учил, что все камни надо переворачивать. Тогда и лапы будут сильными, и что-нибудь вкусненькое найдёшь. Личинок или ящерицу.

— Что такое «ящерица»? — не понял белый Умка.

— Ну-у, такая маленькая, прыткая, с хвостом.

— Мышь, что ли?

— Нет, не мышь. Если поймаем, тебе понравится.

Бхалу вздохнул, нежась на солнышке, закусил стебелёк ромашки и сощурился. Хорошо, когда тепло и спокойно. Послышалось басовитое гудение Бхалу приоткрыл глаз и увидел, что на ромашке у него под носом тяжело покачивается шмель, весь перепачканный жёлтой пыльцой.

— Привет, братец, — сказал ему Бхалу сквозь зубы (чтобы ромашка не выпала). — Ты не бойся, я тебя не съем.

— Сам будь здоров, — ответил шмель и полетел на другие цветы.

Шмелям не до разговоров: дела. Бхалу отправил ромашку в рот и улыбнулся. Он уже знал, что шмелей есть невежливо. Ведь шмели — это маленькие крылатые медведи: мохнатые, толстенькие; басистые, бесстрашные, тоже любят цветы и умеют помаленьку добывать мёд.

— Ну что, ещё разок попробуем, со свежими силами? — предложил чёрный медвежонок Тедди.

— А может, его сначала надо подкопать с краю? — вслух подумал Бхалу. — Интересно, глубоко он там сидит?

— Глубоко, глубоко! — послышался писклявый голосок, и на камень вскочил рыжий зверёк с пёстрой спинкой. — И копать нечего, зря только испачкаетесь.

— О! Это ящерица? — спросил Умка.

— Это белка! — сказал Тедди. — Только хвост куцеват.

— Нормальный хвост, — обиделся зверёк и встал столбиком. — Какая я тебе белка? Я Евражка, суслик. И это мой камень.

— Почему это твой? — сказал Бхалу и попытался схватить Евражку, но зверёк словно исчез под его лапой и тут же возник чуть в стороне.

— А потому это. И ни за что тебе его не откопать: он в землю по пояс ушёл, потому что с большой высоты упал.

— С высоты? — Медвежата подняли глаза вверх. На синем небе кудрились белые облака и не было никаких камней. — Разве камни летают?

— Если вы меня ловить перестанете, я расскажу, — ответил Евражка. — Уберите лапы.

Медвежата спрятали лапы за спины и приготовились слушать.

— Видите вон тот огромный Вулкан? Так вот, раньше его там не было, а был он совсем в другой стороне, во-он там.

— Ещё скажи, что ты его на себе перетащил, — съехидничал Тедди.

Евражка надул щёки и замолчал, скрестив лапки на груди.

— Рассказывай, рассказывай, — сказал Бхалу. — Он больше не будет перебивать.

— Последний раз прощаю, — строго предупредил Евражка. — Так вот, Вулкан сидел во-он там и сидя спал. А у подножия Вулкана жили евражки, много-много евражек. Они там рыли норы, бегали, играли и ради озорства щекотали Вулкану пятки.

— Хи-хи! — вскрикнул Бхалу (это Тедди пощекотал ему пятку).

Евражка досадливо поморщил нос, но продолжил рассказ:

— Щекотали, щекотали и дощекотались до того, что Вулкан проснулся, рассердился, зарокотал, так что вся земля задрожала, и стал швыряться в евражек камнями — и такими, как этот, и ещё больше, да притом горячими. Камни летели с воем и с дымом, падали с грохотом; какой в земле завязнет, а какой вдребезги разобьётся. Страх и ужас! Наконец всю округу Вулкан усеял камнями, но евражек меньше не стало — мы ведь юркие, от любого камня увернёмся. Застонал тогда Вулкан, встал с земли и тремя огромными шагами перешёл на другое место. Где ногой наступал — маленькое озерко появлялось. А где раньше сидел — там большое озеро разлилось, и пришлось евражкам всё-таки переселяться, другие норы себе копать. Теперь Вулкан на новом месте сидит и снова дремлет, но уже не таким крепким сном, иногда вздрагивает — это ему евражки снятся… Эх, заболтался я с вами, а у меня дела. Пока! — Евражка в одно мгновение соскочил в траву и исчез под камнем.

— Эй, подожди! — спохватился Бхалу и принялся копать землю в том месте, где исчез Евражка. — Я хотел спросить…

— Я помогу, — сказал Тедди и тоже стал копать. — Евражка, выходи! Нам надо спросить!

Подошла вожатая Аксинья Потаповна:

— Что там, деточки? Евражкино жилище? Так вы его не достанете — он давно через другой отнорок выскочил. Зачем вам евражка?

Тедди выбрался из своего раскопа и сказал:

— Мы просто хотели спросить… Бхалу, что мы хотели спросить?

— Я хотел спросить, где у Вулкана ноги?

— Нет у Вулкана никаких ног, — засмеялась Аксинья Потаповна. — Евражки маленькие и придумывают всякую чепуху про свои подвиги.

— Я так и знал, чепуха это всё, — сказал Умка. — Как этот камень мог с неба упасть?

— А это как раз не чепуха, — ответила Аксинья Потаповна. — Внутри Вулкана спит страшная сила.

— Сильнее вас?

— Сильнее всех медведей вместе взятых. Когда эта сила просыпается, из Вулкана вылетают дым, огонь, камни… Это называется извержение. Все звери разбегаются от Вулкана подальше и пережидают, пока он не успокоится.

— Правда?

— Правда. И евражки убегают первыми.

— Аксинья Потаповна! — разволновались медвежата. — А Вулкан — когда он проснётся?

— Не бойтесь, — улыбнулась медведица. — Вряд ли скоро. Но если вдруг и проснётся, то я услышу заранее, и мы отойдём и будем смотреть извержение издали — это очень красиво, особенно ночью… Да-а, и мастер же ты, Бхалу, ямы копать! Крепкие у тебя когти.

— А я помогал, — похвастался Тедди. — Раз уж мы камень подкопали, давайте ещё раз попробуем его перевернуть. Хватайтесь, братцы.

Три медвежонка снова налегли на камень и закряхтели от натуги.

— А ну-ка! — Аксинья Потаповна включилась в общее дело, и под её усилиями камень медленно-медленно повалился на бок, выворачивая из-под дёрна влажное основание.

— Ура-а-а! — закричали медвежата.

— Мы сильные! — воскликнул Бхалу.

— Как Вулкан! — подхватил Тедди.

— И где она, ваша ящерица? — спросил Умка, заглядывая под камень.

— Какая ящерица? — удивилась медведица.

Бхалу растерялся. Если уж сама вожатая не знает, какова из себя ящерица, то как объяснить-то?

— Ну-у… Такой маленький крокодильчик. Длинненькая, худенькая. Без шерсти. С лапками, с хвостом. Вкусная.

Аксинья Потаповна задумалась: какая такая ящерица, какой такой крокодильчик? Если без шерсти, так это рыба, но если с лапками, то какая же это рыба?

Нет, под камнем никакой ящерицы не оказалось. Зато обнаружилось кое-что другое. Валун служил крышей для Евражкиной кладовки! Вот почему рыжий грызун так уговаривал медвежат оставить камень в покое. Невелика пожива для медведей — всего-то горсточка старых семян и орешков. Но всё равно законная добыча. А Евражка себе ещё насобирает. Весь урожай впереди.

— Ну что, перевернём ещё что-нибудь? — вдохновился Тедди. Давайте вот эту скалу опрокинем в речку.

Бхалу повертел указательным когтем у виска. Умка вытаращил глаза:

— Однако не надо! Речка течь перестанет! Где купаться, где рыбу брать?

Аксинья Потаповна даже рассердилась на Тедди:

— А вот кому «ата-та»? Ты глаза-то подними! Что там, на скале, видишь?

— Ветки какие-то, — сказал Тедди.

— «Какие-то», — передразнила медведица. — Это же гнездо Ворона!

«КРУКК!!!» — гулко разнеслось по окрестностям. Чёрная птица, распластав крылья, слетела со скалы и уселась на ветку берёзы.

— Здравствуй, батюшка Ворон, — почтительно сказала медведица.

Да, это был Ворон. Большой, черным-чёрный. Чёрные лапы, чёрные перья, чёрная борода, чёрный блестящий клюв, и даже язык во рту, когда Ворон заговорил, тоже оказался чёрный.

— Здравствуйте, дети, — низкоскрипучим голосом сказал Ворон. — Вы и в самом деле думаете столкнуть в реку мою скалу?

— Я просто пошутил, — сказал Тедди, повесив нос.

— Он пошутил, — повторил Ворон, обращаясь к Аксинье Потаповне. — Не сердись на него, девочка. Экие у тебя медвежата разноцветные. Что ж, будет нужен совет — приходите.

И Ворон улетел.

— Почему он вас назвал девочкой? — шёпотом спросил Тедди.

— Он когда-то и мою бабушку девочкой называл, — ответила вожатая. — Он очень старый. И мудрый. Его все уважают. Он потомок того самого Великого Ворона. Вы ведь знаете Великого Ворона?

Кто-то из медвежат слыхал про Великого Ворона, другие не слыхали ничего.

— Это очень важная история. Я расскажу её вам вечером.

— Давайте сейчас, а, Аксинья Потаповна, — запросили медвежата.

— Расскажу вечером. А сейчас мы поищем вашу ящерицу. Припоминаю, есть рядом озерцо, там водится что-то похожее.

Это небольшое озеро было одним из тех, которые евражки называли Следами Вулкановой Ноги. Вода в нём стояла тихая, не то что в речке. Над водой роились комары, порхали стрекозы, по глади носились водомерки на длинных расставленных ногах. Над илистым дном двигались тени мальков-рыбёшек.

— Смотри, Бхалу, — прошептала медведица. — Вон, на бревне. Она?

На тёмном бревне, у берега, свесив хвост в воду, сидела маленькая, с пальчик длиной, почти незаметная бурая ящерка.

— Вроде похожа… — неуверенно сказал Бхалу. — Она вкусная?

— Проверь, — предложила Аксинья Потаповна. — Как ты её поймаешь?

Бхалу сразу придумал как. Очень просто: ступил с берега на бревно и двинулся к ящерице. Куда ей теперь деваться — не в воду же прыгать. Вот она, уже лапой подать…

Бульк! Странная ящерка нырнула в воду и преспокойно поплыла прочь, повиливая хвостом!

Бхалу от удивления поскользнулся на бревне и сам громко бултыхнулся в озеро. Ну, нет! На этот раз друзья не дадут губачонку утонуть! И Умка, и Тедди, и даже медведевочка Панда с шумом ринулись в воду.

— Держись, Бхалу! — крикнула Аксинья Потаповна и протянула утопающему лапу.

Но Бхалу барахтался и не спешил спасаться.

— Не спасайте меня! — засмеялся он. — Здесь мелко! И вода тёплая! Плесь, плесь, плесь! — брызнул он на Панду.

— Брызг, брызг! — ответила она и тоже засмеялась.

— Фр-р-р! — медвежонок Тедди окатил обоих целым веером воды.

А Умка вышел из воды недовольный:

— Мутная вода, однако. Уплыла ваша ящерица.

— Нет, это не ящерица, — сказал Бхалу, — это, наверно, головастик.

— Точно, головастик, — согласился Тедди. — Только большой. А голова маленькая.

— Хи-хи! — сощурилась Панда. — Какой же головастик с маленькой головой? Это саламандра. Они — тьфу! — горькие.

Аксинья Потаповна замотала головой:

— Ой, совсем вы меня заморочили — ящерицы, не ящерицы, головастики, саламандры… Слушайте и запоминайте: это называется тритон. Он живёт в воде и на берегу. На вкус — не пробовала и вас учить не буду. А больше никого, чтобы с лапками, хвостом и голой кожей, на Камчатке не водится. Ни ваших ящериц, ни саламастиков, ни головандриков. Только тритон — запомнили?

И медвежата запомнили: тритон.

На отдых медвежий отряд устроился на опушке, примяв пахучие заросли крестовника. Пришла пора слушать обещанный рассказ. Набежал вечерний ветерок, шелестели деревья и травы. Солнце опускалось на западе, тени от сопок уже протянулись по земле. Но ещё сияли вдали нетающие снега вулкана, и ещё лежал золотистый отблеск на складках Вороновой скалы (той самой, которую чуть легкомысленно не свалил в реку медвежонок Тедди). Иногда сам хозяин скалы возникал на верхушке, как живая иллюстрация к рассказу.

— Это было давно, — начала Аксинья Потаповна, — когда ещё время не началось. Ни солнца не было, ни земли не было. Жил тогда Ворон, а откуда он взялся, никто не знает, потому что никого другого не было. Скучал Ворон в темноте и одиночестве, плакал от тоски, долго плакал, да и подумал: никто моих слёз не видит, никто не пожалеет. Чего зря плакать? Стал клювом долбить темноту — где ударит, там и звёздочка проклюнется, дырка в небе. При свете звёзд огляделся Ворон. Вверху — небо, внизу — море, вот сколько слёз наплакал. Посредине он сам, Ворон, летает, машет пёстрыми крыльями…

— Как же пёстрыми? — перебил Тедди. — Он же чёрный, совсем чёрный.

— Не торопи сказку! — сказала вожатая. — Слушай, и узнаешь. Так вот, перья у него были пёстрые, и негде ему было присесть отдохнуть: земли-то нет. Тогда спустился Ворон к морю, стал на лету в волнах лапами бултыхать. На лапах ведь у Ворона чешуйки — вот из чешуек рыбы народились, а из коготков — киты, тюлени и моржи.

— А медведи? — спросил Умка.

— Не торопи сказку, — цыкнул на него Тедди и пихнул в бок.

— «Ныряйте глубоко, звери морские, — сказал им Ворон. — Достаньте дно, принесите ила». Долго ныряли тюлени, долго ныряли киты, долго ныряли моржи — наконец один самый сильный морж достал дно, зачерпнул комочек ила, с песочком, с водорослями. И хватило этого комочка, чтобы всю землю посреди моря сделать. Вот такие большие моржи тогда были, что вся земля для них — комочек грязи.

— Однако! — не сдержал удивления Умка. Он один из всех медвежат видывал моржа — хоть и большого, но не такого же!

— Вот опустился Ворон на землю, прошёлся на лапах туда и сюда. Стал птиц делать. Вырвет из себя перо и пустит по ветру. Из чёрного пера баклан получится, из серого — сова, из цветного — селезень. Остались белые перья — наделал из них куропаток, чаек, лебедей, да и сам белый остался.

— Но ведь ворон же чёрный?! — сказал теперь Бхалу.

— Не торопи сказку, — одёрнул его Умка.

— Загалдели птицы, спрашивают Ворона: «А мы красивые? Мало нам света, не видим, какие мы красивые!» — «Ладно, — ответил Ворон. — Кто полетит со мной за море?» Вызвались Гусь и Трясогузка…

(Медвежата закивали: уже видели они на Камчатке и серых длинношеих гусей, и маленьких проворных трясогузок, раскачивающих длинными хвостами.)

Но тогда эти птицы иначе выглядели. У Гуся клюв был как у орла, горбатый и сильный, а у Трясогузки клювик тоненький и длинный. Гузкой она и тогда трясла презабавно, зато хвост имела короткий.

Вот взял Ворон Гуся и Трясогузку, и полетели они через море на восток и на север.

— Это к нам, к нам, — заволновался Умка.

— Долго летели, устали — дальше Гусь по морю поплыл. Лапами гребёт, Ворона и Трясогузку на спине везёт. До северных льдов доплыли, пешком пошли.

— Что такое льды? — потребовал объяснить Бхалу.

Аксинья Потаповна затруднилась с ответом: как объяснить индийскому медвежонку, что такое льды?

— Ну, обычные льды! — сказал Умка.

— Льды — это вода, закаменевшая от холода, — неожиданно подала голос бабушка Коала. — По ней можно ходить и не намокнуть. Это мне пингвин знакомый рассказывал, — пояснила она.

— Вот, — удовлетворённо кивнула Аксинья Потаповна. — Пошли Ворон, Гусь и Трясогузка по льду пешком. Чуть совсем не замёрзли, но добрались наконец туда, где край моря с краем неба соединяется. У Трясогузки клювик острый, тонкий, вот и стала она им небо ото льда отковыривать. Ковыряла, ковыряла, только маленькую щель проделала. И оттуда в мир алый свет просочился — заря. Да обломала Трясогузка свой клювик — с тех пор он у неё короткий.

Но тут уж Гусь свой мощный клюв в дело пустил — поднатужился и чуть-чуть приподнял край неба. Пролился оттуда свет яркий, красивый, переливчатый. «Вот так и держи небо!» — сказал Гусю Ворон, а сам взял Трясогузку под мышку и протиснулся туда, в Занебесный Мир. И видит: там занебесные жители…

— Медведи? — спросил, не утерпев, Тедди.

— Нет, не медведи! Сказано — занебесные жители. Сияющими шарами играют, перекидывают их друг другу с одного края неба на другой. Стал Ворон просить: «Жители занебесные, у вас много шаров, дайте мне один». «А что у тебя есть взамен?» — спрашивают занебесные. «У меня есть Трясогузка», — сказал Ворон. И выпустил он из-под крыла Трясогузку. Стала она прыгать по Занебесью, головой вертеть да гузкой своей трясти — расхохотались тут жители занебесные, шары пороняли, за животы схватились. Тут Ворон два шара под мышки спрятал да и скорей домой, в свой мир, поднебесный. Там уже Гусь из последних сил край неба держит. Проскользнул Ворон в щель, Трясогузка за ним шмыгнула, тут Гусь свой клюв убрал, небо и захлопнулось. Но — ай-яй-яй! — прищемил край неба маленький Трясогузкин хвостик. Рвалась она, рвалась, насилу вырвалась, а хвост вытянулся, длинный стал. Ну, а у Гуся клюв от тяжести неба сплющился.

«Ну-ка, теперь спрячьтесь за меня, — велел им Ворон. — И закройте глаза». А сам вынул из-под мышек принесённые из Занебесья шары. Запустил под небо первый шар, что пожарче, покатился он с востока на запад — солнце получилось. Запустил ему вдогонку второй шар, побледнее, — луна получилась.

Когда открыли глаза Гусь и Трясогузка, обрадовались, как светло в мире стало, и удивились: Ворон стал чёрным — опалил перья горячим солнцем.

— А когда же медведи-то? — вздохнул как бы про себя нетерпеливый Тедди.

— Посмотрел Ворон вокруг: птиц в небе много, рыб в море много, а земля большая, но зверей на ней нет. И стал он свою бороду выщипывать и зверей разных делать. Из самого лучшего пучка сделал Медведя, из двух других — Лося и Оленя. Потом Волка, Рысь, Лису и Росомаху. Чем меньше перьев в бороде оставалось, тем мельче звери выходили.

— А слона когда сделал? — решил уточнить Бхалу.

— Встретишь слона, сам у него и спросишь, не перебивай… Сделал зайцев, сурков, евражек, белок, мышей. А когда поредела борода, не заметил Ворон, дёрнул у себя голую кожу — людей сделал. «Ай, ай, глупый, что натворил, всё испортил!» — закричал Ворон. Да поздно — разбежались люди по земле, не воротишь. Обиделся на себя Великий Ворон и ушёл из мира. А вместо себя оставил главным Медведя, велел за порядком следить, всем управлять. Чтобы весной снега таяли, чтобы летом всё зеленело, а к осени ягоды поспевали…

А Бхалу догадался:

— Я знаю, как того Первого Медведя звали, — это же сам царь Джамбаван!

— Нет, нет, — перебил Тедди, — у нас в Америке говорят, его звали Мише-Моква!

— Миша Мокрый? — недослышал Умка. — Это правда, Первый Медведь любил купаться. А теперь он живёт на небе…

Стемнело. На западе ещё розовела заря — та самая, которую когда-то выпустила из-под неба отважная Трясогузка. На востоке поднималась жёлтая луна — её принёс из Занебесья Великий Ворон. Всё ярче светились звёзды, которые Ворон проклевал когда-то давным-давно. Не поленился Ворон, много звёзд наделал.

— Вон та звезда, на севере, — наша, Полярная, — показал Умка. — А вон то созвездие — это Медведь вокруг Полярной звезды ходит. Медведя зовут Аркуда. А север в честь него называется Арктика.

Коала смотрела на небо с удивлением. Коалы — звери по преимуществу ночные и хорошо знают звёзды. Но здесь она не узнавала ни одного созвездия, ведь над Австралией светят другие звёзды, южные.

— Медведем быть хорошо, а человеком лучше, — рассуждал чёрный медвежонок Тедди. — У медведя что есть? Когти да зубы, лапы да шкура, и та всего одна, не снимается. А люди у нас в Америке — самые крутые. Всегда улыбаются: ха-ай! Носят куртки и кепочки и ездят на машинах: р-р-р!.. А в машинах у них столько вкусностей! К нам в Скалистые горы специально люди приезжают медведей кормить. Сами в кемпинг спать уходят, а машины нам оставляют. Открывай любую, а там внутри — вау, чего только нет: и чипсы в пакетиках, и гамбургеры, и жвачка, и попкорн, и кола в бутылках — сладенькая, шипучая…

— Всё у людей есть, — проворчала Аксинья Потаповна. — Совести только не хватает.

— Не знаю, у наших хватает, — сказал Тедди. — Был такой случай. Один американский президент — ну, главный человек — пошёл в лес гулять и заблудился. А мой пра-пра-прадедушка, его тоже звали Тедди, помог ему найти дорогу домой, в Белый Дом. И президент был так благодарен, что тоже взял себе имя Тедди. Не слышали? Тедди Рузвельт, по прозвищу Медвежонок, его вся Америка знает.

— У людей своя жизнь, у нас своя, — отозвалась Аксинья Потаповна. — Держись от них подальше. Чем реже мы встречаемся, тем лучше для нас и для них.

Тедди только пожал плечами и пошёл играть в пятнашки с другими медвежатами. Он любил эту игру, где всё решала быстрота. Правда, иногда так увлекался бегом, что вовсе пропадал из игры — хоть по следам его вынюхивай.

— Однако Тедди опять заубегался, — заметил вскоре Умка. — Уф, жарко. Так неинтересно. Лучше давайте в пятнашки под водой играть.

— У-у, а в пятнашки на дереве не хочешь? — предложил в ответ Бхалу.

Умка почему-то не захотел, а Панда и Коала согласились. Что вы Думаете — чемпионом по древолазным пятнашкам оказалась Коала! Что с того, что бабушка? Ни панды, ни губачи с дерева на дерево перескакивать не могут. А коалы — запросто, пожалуйста.

А Тедди всё не было…

…А Тедди между тем сидел в глубокой сырой яме. В неё никогда не проникало солнце, и на дне до сих пор не растаял снег. Правда, снег почерневший, слежавшийся, но всё равно холодный; из него торчали ржавые банки и прошлогодние листья. Тедди пытался выпрыгнуть из ямы — нет, высоко. Пытался вскарабкаться по землистой стенке — нет, круто. Ещё и лапу порезал чем-то острым. Что делать, как быть? Только отчаянно реветь и дожидаться, пока не придут на помощь свои. Но когда же они придут?

— Ага, попался, чёрный?

Тедди поглядел вверх и увидел глумливую мордочку Махи-Росомахи.

— Вот будешь знать, как за мной гоняться, бе-е! — Росомаха показала язык.

— Иди, куда шла! — сердито сказал Тедди. — А то сейчас как выскочу!

— Ой, ой, напугал, — кривлялась Росомаха. — Никуда ты не выскочишь. Никто тебя не найдёт. Эту яму снаружи не видно, её только я знаю. Ты копни снег — там кости многих медведей лежат, которые тоже так вот попали да и не выбрались.

У Тедди слёзы набегали на глаза и губы дрожали, но он только рявкнул свирепо:

— Захочу и выберусь! Поди прочь, пока хвост не надрал.

— Что ж, тогда пока, — сказала Маха-Росомаха и скрылась из виду.

Прошло несколько минут, а Тедди показалось — вечность. Он снова прыгал, и карабкался, и звал своих, и зализывал порезанную пятку. Свои не шли.

Зато опять над ямой свесилась Росомаха.

— Ладно, чёрный, обиды прочь. Держи лапу. Держи, не бойся, я серьёзно.

Тедди не хотелось помощи от Росомахи, но ещё меньше хотелось оставаться в холодной ловушке. Он подпрыгнул и изо всех сил ухватился двумя своими лапами за протянутую Росомахину. И Маха вытащила медвежонка на траву — сильная всё-таки.

— Спасибо, — буркнул медвежонок. — Я пошёл.

— Погоди, — сказала она. — У меня к тебе дело.

— Не хочу я с тобой дел иметь.

— Боишься, — презрительно прищурилась Росомаха. — А ещё моряк…

— Кто моряк? — не понял Тедди.

— Ну, у тебя же чайка на груди нарисована — морская птица. «Чайка смело пролетела…» А ты бояка.

Действительно, у чёрного медвежонка Тедди на грудке был уголок белой шерсти (только сейчас перепачканный землёй). И в самом деле похоже на чайку, только Тедди никогда об этом не задумывался.

— Я не бояка, — сказал Тедди. — Какое ещё у тебя дело?

— Идём со мной, — позвала Маха.

И она привела его на вытоптанную полянку, полную странных запахов. Здесь недавно были люди! Вот по этой тропинке они ходили к речке на водопой, вот здесь лежали и спали, а здесь… Тедди не понял, что это за круг, обложенный камнями, запорошённый чем-то серым. Понюхал — и чихнул, подняв тучку пепла.

— Это кострище, — пояснила Росомаха. — Здесь люди-туристы разжигают огонь, сидят рядом и едят всякие вкуснятины.

— Сгущёнку? — недоверчиво переспросил медвежонок.

— Да ты, я вижу, не такой уж дремучий! — удивилась Росомаха. — Да, и сгущёнку тоже. Ага, теперь я понимаю, зачем ты в яму залез — конечно, там ведь консервные банки старые. Спросил бы меня сначала. Ту яму давно забыли, а банки теперь закапывают. Иди сюда, помогай!

И Маха-Росомаха принялась копать землю между кустами. Тедди присоединился, и вскоре на свет действительно показались консервные банки и комканые газеты.

— Мало, но вкусно, — причмокнула Росомаха, вылизывая жестянку из-под тушёнки.

Тедди запустил язык в сгущёночную банку. Пусто! Экономные туристы сами всё облизали, оставив медвежонку один запах.

Росомаха растрепала газетные завёртки, но там оказалась лишь яичная скорлупа и картофельные очистки.

— Это и есть твоё дело? — поморщился Тедди. — Пустые банки?

— Это пока только разведка, — сказала Маха. — Сегодня вечером придут следующие туристы. У них есть полные банки вкуснятин, не пустые. Я вижу, ты не трус.

— Я не трус, — согласился Тедди.

— Значит, на дело двинем ночью. Приходи к этому пню, здесь будет «стрелка». А пока возвращайся к своим — слышишь, уже аукают. Да смотри, никому ни слова.

— Почему? — спросил медвежонок.

— Сюрприз сделаешь, — пообещала Росомаха и скрылась за кустами.

«Кажется, не такая уж она и вредная. Просто с характером», — подумал Тедди и двинулся навстречу голосам своих разноцветных собратьев.

— Тедди! Ну куда ты опять запропал! — воскликнула Аксинья Потаповна. — Ой, да грязный какой, весь в земле, мордаха в пепле. Где ты был?

— В яму провалился, — сказал Тедди.

— Батюшки! — всплеснула вожатая лапами. — Ведь знала же я про эту мусорную яму, да совсем забыла. И как только ты выбрался?

— Выбрался, я же моряк, — сказал Тедди. О Росомахе он решил пока промолчать, а рассказать потом, когда вернётся с добычей всем на радость. — Видите, у меня морская чайка на груди нарисована.

Бхалу поглядел на свою грудь и сказал:

— У-у-у, подумаешь, и у меня чайка.

— Это я моряк, — возразил Умка. — Важнее не чайка на груди, а рыба в зубах!

— Моряки, все моряки, — примиряюще сказала Аксинья Потапов-на. — Только моря у вас разные. Ты бы, Тедди, искупался, что ли, а то как спать ляжешь в таком виде?

…Когда стемнело, Тедди стал тихонько выбираться из кучи мохнатых собратьев. Он заранее улёгся с краю, чтобы уйти незамеченным. Снял с себя когтистую лапу лежавшего рядом Бхалу — тот лишь промычал что-то во сне и почмокал длинными губами. Аксинья Потаповна похрапывала и ничего не слышала. Не спала только бабушка Коала — подкреплялась припасёнными стеблями иван-чая, то и дело приправляя русскую траву пахучими австралийскими капельками. Что делать, днём коалы сонны, а ночью у них как раз самый аппетит.

— Далеко? — шёпотом спросила бабушка.

— По медвежьему делу, — шепнул в ответ Тедди и крадучись направился к условленному месту.

Что-то ему не очень хотелось куда-то идти среди ночи. Нет, медведи не боятся темноты. Но… спать в тёплой медвежьей компании было бы куда милее. А может, Росомаха сама не придёт? Кто её знает, когда она шутит, а когда всерьёз говорит.

Вот и условленный пень — «стрелка», как назвала это место Росомаха. Никого не видно. Обманщица! С кем только связался…

Но не успел Тедди с облегчением повернуть назад, как послышалось хриплое «ку-ку!», и из-за пня вынырнула большая чёрная тень. Не кукушка, понятно, какие ещё среди ночи кукушки. Она, Машка-Росомашка.

— Наконец-то, — сказала она. — Я уже думала, струсил.

— Это я-то струсил! — фыркнул Тедди. — Ладно, веди.

И Маха повела медвежонка на знакомую поляну.

— Я уже всё разнюхала, — рассказывала она по пути. — Люди пришли и спят в палатках. Собаки у них нет. Палаток две. Берём крайнюю. Твоя задача — залезть внутрь и вытащить рюкзак с едой. Я остаюсь на шухере, если что — выручу. Добычу — пополам. Ну, смелее! В нашем деле главное — быстрота и наглость! Кто смел, тот и съел.

Быстроту медвежонок Тедди уважал, а вот наглости его ещё не учили. Аксинья Потаповна всегда говорила про осторожность.

Тедди подошёл к маленькому матерчатому домику и просунул нос в дверь. Внутри было темно, тепло и так пахло людьми, что просто шерсть поднималась дыбом. Сердце медвежонка билось громко и часто-часто.

«Я не трус, — подумал Тедди. — Я должен добыть рюкзак с едой».

Едой пахло прямо под носом — из большого, туго набитого мешка. Это и был рюкзак. Но на мешке лежала голова человека! Голова ровно дышала, человек спал. «Совсем как медведь, — подумал Тедди. — Вроде и не страшный. Эх, ладно». Он ухватил рюкзак когтем за лямку и попятился с ним из палатки. Человек заворочался и забормотал:

— Совсем озверели, какой подъём в такую рань!.. — зачмокал губами, вздохнул и… не проснулся.

Рюкзак был очень тяжёлый, у медвежонка даже пятки по траве буксовали. Подоспела Росомаха, вцепилась зубами в другую лямку, и уже вдвоём они отволокли добычу в кусты.

— Всё, отходи, дальше я сама, — сказала Маха и принялась терзать матерчатый бок рюкзака.

Ткань, однако, была очень крепкая и даже хищным зубам так просто не поддавалась.

— Как это сама? — не понял Тедди. — А мне чего ждать?

И он схватился за рюкзак с другой стороны. Оторвал какую-то лямочку, потянул какую-то верёвочку — рюкзак и раскрылся.

— Отойди, пока цел! — рявкнула Росомаха и зарылась в рюкзак с головой.

Она злобно выбросила на траву шерстяные вещи, тяжёлый фотоаппарат в кожаном футляре и наконец добралась до съедобного — галет, сушёных фруктов и суповых кубиков. Тедди только облизывался на лакомство: Махины глаза горели так недобро, что он даже не решался попросить себе кусочек. Зато в боковом кармане рюкзака медвежонок отыскал вкусно пахнущую пластмассовую коробку и стал её грызть, предвкушая неземное удовольствие. На траву из коробки выскользнуло что-то похожее на белый камешек-голыш.

— Моё, не тронь! — сказала Росомаха, спешно дожёвывая галеты.

— Нет, моё! — возразил Тедди и сжал «голыш» в лапах.

Но белый кусочек внезапно выпрыгнул из ладоней — и прямо под нос Росомахе; та бросилась на него и мигом сожрала.

— А что же мне? — совсем обиделся медвежонок.

Он надкусил тюбик, выпавший из того же рюкзачного кармана, и в рот выдавилась холодяще-жгучая паста, совсем не сладкая — тьфу, тьфу!

— А ты забирай все консервы, тащи к мамке, пусть откроет, — великодушно позволила Росомаха. — Да не забудь сказать, что это от меня подарочек… Бе, что за отраву ты мне подсунул? — Изо рта её потекла слюна с пеной.

(Наверное, читатель уже догадался, что за белый кусочек съела жадная Росомаха? Ну конечно, мыло!)

— Тихо! — вдруг навострила она уши. — Какой-то шум. Так, жди меня здесь, стереги рюкзак. Я на разведку, скоро вернусь. — И она в мгновение ока скрылась в кустах.

Действительно, с людской поляны доносились возгласы, кашель, треск сучьев, смех. Кажется, там заметили пропажу рюкзака. Наверное, радуются. (Тедди до сих пор был уверен, что рюкзаки с продуктами люди приносят в лес специально для кормления медведей.)

В ожидании Махи-разведчицы Тедди достал из рюкзака консервную банку и попытался открыть зубами. Ничего не вышло. Только помял немного. Где же эта Маха? Велела ждать… И люди того пуще расшумелись. А что, если… Ну конечно — она угодила в лапы к людям!

И — делать нечего — Тедди набрался храбрости и отправился выручать бедовую напарницу. Рюкзак, конечно, бросил — до рюкзака ли теперь? Вот она, знакомая полянка… Не видно Росомахи… Горит костёр, люди бегают, как разворошённые муравьи, перекрикиваются, шарят по кустам яркими лучами…

Вдруг один луч ударил прямо в глаза медвежонку. Он шарахнулся и попал прямо под ноги человеку.

— Сюда, сюда! — закричал человек. — Попался, преступник! Это медвежонок!

Он попытался схватить Тедди за шкирку, но тот извернулся и цапнул обидчика за рукав. Тут подоспели ещё люди, и бежать стало некуда. Тедди полез на дерево, выше и выше, а люди светили на него лучами фонарей и громко улюлюкали. Один из туристов сильно потряс дерево, а потом тоже стал карабкаться вверх.

— А ну, слезай, воришка! Такой маленький, а уже промышляет. Чему тебя только мать учит?

И тут люди примолкли. Сообразили: если есть мишутка, то рядом должна быть и мать, медведица. Ведь не мог же он, малявка, утащить один такой рюкзачище.

— Так, ребятки, прекращай охоту, — скомандовал главный из людей (наверное, президент). — Пусть этот уголовник идёт в лес куда хочет, а мы все отходим к костру; фальшфейер у кого?

Тедди вцепился в ветку почти на самой верхушке дерева, ветка гнулась и качалась — вот-вот сломается. Медвежонок жалобно ревел.

И в ответ ему издали послышался голос Аксиньи Потаповны:

— Да за что же мне такое наказание, неслухи окаянные? Ни днём бабке отдыха, ни ночью покоя! Где ты там надрываешься, Феденька? Ох, задам я тебе, если выручу!

Люди услышали её тревожный голос; хоть и не поняли ни слова, но догадались — большая медведица идёт. И чтобы отпугнуть её, зажгли на поляне свой фальшфейер — яркий-яркий огонь с красным дымом.

— Феденька! — звала медведица.

— Здесь я, — отозвался медвежонок с дерева.

— Ну, слезай скорее!

— А вы наказывать не будете?

— Буду, буду, как не быть.

— У-у-у… — замычал Тедди.

(У Бхалу, что ли, научился?)

— Слезай, а то сейчас уйду.

И Тедди — куда денешься? — стал спускаться.

— А Росомаху, наверно, поймали, — посетовал он.

— Видела я твою Росомаху, — сказала медведица. — Бежала прочь стрелой, хвост трубой — шкуру свою спасала.

— А я её ждал…

— Вот и дождался. Ну-ка… — Аксинья Потаповна засунула воспитанника под мышку да свободной лапой шлёпнула его пониже хвоста: — Это тебе за то, что убежал без спросу — раз! Это — что с Росомахой связался — два! Это — что людей растревожил — три! Из ружья в тебя ещё не стреляли? Собаки за штаны не трепали? А это — впрок, ещё не знаю за что, но уж найдётся за что — четыре! А теперь пошли-ка отсюда поскорее.

— А консервы? — всхлипывая, вспомнил Тедди.

— Какие консервы?

— Вкусные. В рюкзаке.

— Ах, вкусные?! Не зря я тебя впрок налупила — это тебе было за консервы! Никогда и ничего у людей не бери, даже если сами дадут. Слышишь, никогда, если жизнь дорога.

— А как же вы тогда брали мёд?…

— Единственный и последний раз в жизни просила. И случай особый, и человек тот особый — один такой на всю Камчатку, кто медведя понимает.

Медвежонок примолк обиженно и пристыженно. Голоса людей за спиной звучали всё дальше — они там пели под гитару бравые песни.

— Это у вас на Камчатке люди злые, — пробубнил Тедди себе под нос. — А вот у нас в Америке…

Потаповна со вздохом обняла его.

— Эх, Федя, Федя. На, пощупай-ка моё левое ухо.

Тедди ощупал губами мохнатое ухо старой медведицы и нашёл в нём круглую сквозную дырку, незаметную под шерстью.

— Добрый человек из ружья прострелил. Между прочим, из Америки приезжал поохотиться. А водили его по лесу наши, камчатские…

(Кто-то из читателей попрекнёт Аксинью Потаповну за непедагогичные методы. Зато доходчивые. У медведиц мало времени на воспитание. В четыре года человеческий ребёнок ещё в садик ходит, а медвежонок уже собственной жизнью жить начинает. Чему мать не научила — тому на своей шкуре учится. А шкура у медведя одна, не снимается.)

И вот отряд разноцветных пионеров почти дошёл до снегов — вон уже они, белые полянки на склонах, лапой подать, только поднимись в гору. Но это тебе не по лестнице взойти — надо пробираться зигзагами в зарослях стлаников. Стланики — это такие деревца, рябиновые, ольховые, берёзовые, кедровые, которые не стоймя растут, а вдоль склона горы стелются. Помните австралийскую сказку? Там низкое небо не давало деревьям подняться в рост. Здесь, на Камчатке, небо ни при чём, просто слой почвы на склоне тонкий, корни вглубь не запустишь. Вот деревца и жмутся к земле, стволы причудливо изогнуты, ветки переплелись — так их никакие сильные ветры не выдернут, не сдуют. Издали стланик красиво выглядит, кудрявым ковром, а вот пробираться сквозь него — и медведь упарится. Особенно в горку.

— Фуф, мне жарко! — пожаловался индийский медвежонок Бхалу. — Джунгли какие-то!

— Ничего, ничего! — подбадривал его Умка, раздвигая упругие смолистые ветви кедрача. — Сейчас выйдем на снег, остынем.

И они вышли! Вот он, маленький клочок зимней свежести, уцелевший в тени зелёных сопок! Умка ринулся вперёд огромными скачками и с разлёту плюхнулся на снег брюхом, растопырив лапы в стороны. Он был счастлив.

Бхалу нюхал снег с недоверием. Пахло приятно, сладковато, словно бы какой-то прохладной ягодой. Из-под края снежника выбегал тонкий ручеёк и пробивалась юная жёлтая травка. Бхалу ступил на снег лапой — ничего, не щиплет, немного щекотно.

Бабушка Коала попробовала снег на вкус. Поразмыслила и заела эвкалиптовой капелькой из флакончика, чтобы не простудить горло. И улыбнулась: неплохо — эвкалиптовое мороженое.

Аксинья Потаповна и сама с удовольствием повалялась на снегу — хорошо! Свежо! А когда встала и отряхнулась — обнаружила, что медвежьего полку на снежнике прибыло. Молодая бурая мамаша тоже привела своё семейство освежиться. Да и тоже увидела посторонних и замерла в нерешительности.

— Ксюша! — окликнула Аксинья Потаповна.

— Ой, крёстная! — обрадовалась молодая медведица, узнав её. — Тётя Аксинья! Как же я вас давно не видела!

Медведицы приветливо обнюхались.

— Славные у тебя деточки. Это ведь первые?

— Да, сын и дочка. Ой, уже все нервы с ними истрепала, такие неслухи! А я про ваш отряд слышала — и как вы только с ними управляетесь?… Эй, Мишка! — закричала медведица Ксюша своему сыночку. — Ты зачем снег ешь? Выплюнь сейчас же, простудишься!

— Да не простудится, — успокоила Аксинья Потаповна. — Ты сама девчонкой была, разве не ела снег? Пусть играют, что с ними случится.

И медведицы завели беседу о проблемах воспитания, а медвежата — и чёрные, и бурые, и рыжие, и белые — затеяли снежные игры. Тут им и снежки, и обсыпания, и закапывания, и, конечно, катания с горки. Не на санках и не на лыжах — на собственной шкуре. Лучше всего на спине, а можно и на боку, а то и вовсе кувырком. Докатишься сверху донизу, до самой травки, а потом бегом опять наверх — и снова вниз, дрыгая лапами. Весело!

Даже Коала, хоть и бабушка, не погнушалась скатиться разок со склона. Будет что рассказать австралийским внучатам: в Австралии про снег разве что краем уха от пингвинов слышали.

Только чёрно-белая медведевочка Панда сидела одиноко на краю снежника, поглядывая на резвящихся через плечо. Стеснялась. Ей бы и хотелось познакомиться с бурой Настёной, дочерью медведицы Ксюши, да не хватало решимости. (А Настёна — та кувыркалась наравне с мальчишками.)

— Одиноко тебе, — послышался рядом участливый голос. — Как я тебя понимаю.

Панда скосила глаза и совсем рядом увидела Маху-Росомаху.

— Меня тоже никто не любит, — пожаловалась Росомаха. — А я ведь не такая, как обо мне думают.

Панда ничего не ответила, только повернулась к Росомахе спиной. Но та лишь обошла застенчивую медведевочку с другой стороны и продолжала:

— Зря меня так грубо обзывают — «Росо-Маха», на самом деле моё имя — Роз-Мари. Я хорошая. Давай мы с тобой будем тайно дружить. А потом…

Что «потом», лохматая интриганка не досказала. Раздался лай — громкий собачий лай! «Роз-Мари» подскочила на месте, выгнув спину горбом, да как понесётся вниз по склону! Не вприпрыжку и не скользом, даже не кувырками — а просто-таки колесом, обгоняя съезжающих медвежаток. Доколесилась до края снежника — покатилась по траве, врезалась в кусты и с треском исчезла в стланиках.

Но не одну Росомаху напугал собачий лай. Медведица Ксюша бросилась к своим чадам, чтобы защитить их; Аксинья Потаповна поднялась на задние лапы во весь грозный рост и стала оглядываться: где охотники? Где эта злая собака?

Но вместо собаки увидела только Панду, которая стыдливо зажимала свой рот лапкой, чтобы не засмеяться.

— Ты видела собаку? — спросил у Панды Тедди.

— Это не собака, — призналась Панда. — Это я.

— Дети, все ко мне! — скомандовала Аксинья Потаповна, продолжая оглядываться и принюхиваться. — Уходим.

— Да нет никакой собаки, — повторила Панда. — Это я лаяла. А чего Росомаха ко мне привязалась?

— Ты лаяла? — недоверчиво переспросила вожатая.

— А ну-ка, полай ещё, — предложил Тедди.

— Гав-гав! — сказала Панда.

И у всех медведей — и малых и старых — от этого голоса шерсть поднялась дыбом.

— Ну и шуточки, — сердито сказала медведица Ксюша. — Так и разрыв сердца может случиться. Миша, Настёна, прощайтесь. До встречи, крёстная, пора уж нам.

— Да и мы, пожалуй, вниз пойдём, — сказала Аксинья Потаповна. — Хоть и ложная тревога, а всё же в лесу оно спокойнее будет.

— Пай, научи меня лаять, — попросил Панду медвежонок Тедди.

— Нет, нет, что угодно, только не это, — замахала лапами вожатая.

— Ладно, я и по-другому умею, — сказала Панда. — Ку-ку! Ку-ку!

— Кукушка! — угадали медвежата и захлопали в ладоши. — А ещё?

Пай Сюн поёжилась, подняла бровки, вытянула губы и прогудела:

— У-у-у… Вдефь вябко…

— Это наш Бхалу, как вылитый! — засмеялись медвежата. — Ты настоящая артистка!

Только сам Бхалу надулся и проворчал:

— У-у-у, вовсе и непохоже.

Аплодисменты помогли Панде преодолеть стеснение. Она артистично поклонилась и ещё изобразила Росомаху — как та сгорбатилась от испуга и как кувыркалась вниз по склону. Медвежата развеселились и закувыркались следом — вниз, к стланикам, к лесу.

— А я останусь здесь, — решил Умка. — На снегу хорошо. Здесь и в прятки играть лучше.

— Тогда тебе выше в горы надо, — посоветовала Аксинья Потаповна. — Там снега вечные, а этот снежник со дня на день растает. Только имей в виду: в горах рыба не водится.

— Может, всё-таки спустимся к реке?

Умка погрустнел и лизнул снег на прощание:

— До свидания, снег, до зимы. Я буду скучать.

С того случая Панда стала стесняться меньше, меньше и меньше. Все признали её артистический талант.

— А почему у тебя столько имён? — полюбопытствовал как-то Тедди. — Ты и Панда, и Пай Сюн?

— У тебя тоже не одно, — ответила Панда. — Ты и Тедди, и Блэк.

— Блэк означает «чёрный», — объяснил Тедди.

— А Пай Сюн — наоборот, — хихикнула Панда. — «Белый медведь».

— Кто белый медведь?! — так и подпрыгнул Умка. — Ты белый медведь? Это я белый! А ты наполовину чёрная!

— Да, теперь мы такие, а когда-то были совсем белые. Рассказать?

— Расскажи, расскажи, — обрадовались медвежата.

— Это было давным-давно, — начала Панда. — Поднебесный мир был совсем молодой. В бамбуковом лесу жили белые медведи панды — самая первая семья. А рядом с лесом жили люди — тоже самая первая семья. Они жили мирно и друг другу не мешали. В семье панд была дочка — вроде меня, только совсем белая. И у людей тоже была девочка. Человеческая девочка каждый день пасла овец на холмистой лужайке.

Панда приложила к вискам две веточки, изображая рожки, и проблеяла:

— «Бе-е, бе-е!» Такие миленькие беленькие кудрявые овечки. И девочка панда тоже каждый день приходила из леса поиграть с пастушкой и овечками.

Однажды в прохладный вечер панда и пастушка грелись у костра, и пастушка задремала. Вдруг из леса вышел большой зверь и стал подкрадываться к овцам.

И Пай Сюн показала, как медленно крадётся хищный зверь, припадая к земле, шевеля лопатками, подрагивая хвостом и подбирая лапы для прыжка.

— Это рысь, — предположил Умка.

— Пума, это точно пума! — сказал Тедди.

— Барс! — догадался Бхалу.

Панда сморщила верхнюю губу, показывая клыки, и прорычала:

— Да, леопар-р-р-рд… «Не рычи, — сказала ему белая девочка панда. — Пастушка спит, а я стерегу её овечек, их трогать нельзя, уходи». Леопард рассердился и бросился на панду. И конечно, растерзал бы её в клочки, но от шума проснулась пастушка. Она выхватила из костра горящую палку и стала дубасить леопарда по жёлтой пятнистой спине.

Рассказчица и сама взяла ветку и с размаха ударила по заросшему трутовиками бревну.

— «Вот тебе, вот тебе! Отпусти сейчас же мою подружку!» Леопард взревел: «У-я-а-у!!» — отпустил панду и бросился теперь на пастушку. Но тут увидел, что на помощь спешат большие люди с большими палками, и убежал в лес.

Маленькая пастушка была сильно поранена, и никто не знал, сможет ли она поправиться. Тогда люди решили, что опасно жить рядом с лесом, и ушли на другое место. А панды очень жалели смелую пастушку. Они пришли на ту лужайку, где всё случилось, и плакали, и посыпали себе уши пеплом того самого костра, и тёрли свои заплаканные глаза…

Панда, рассказывая, тоже тёрла свои глаза — и слёзы у неё были настоящие! Зашмыгали сочувственно и другие медвежата, а Тедди ещё и чихнул, вспомнив едкий запах пепла.

— С тех пор у всех панд чёрные лапы, глаза и уши, — заключила Пай Сюн.

Умка почесал в затылке.

— Однако получается, что панды от умок произошли, — сделал он вывод. — Значит, ты моя дальняя родственница, сестрёнка. Я научу тебя ловить рыбу.

Панда пожала плечами и кивнула — она была не против. Панды вообще-то вегетарианцы, питаются сочными бамбуковыми побегами, но и от рыбки иной раз не откажутся.

На ветке сидела сорока и кричала, взволнованно раскачиваясь:

— Рыба на подходе! Рыба идёт! Лосось! Чайки сказали — огромные косяки! Море так и кипит! Уж не знаю, как в реках поместится, того гляди, запрудит!

Медведи, собравшиеся у речки в ожидании, радостно потирали лапы и хлопали друг друга по плечам: будет рыбка!

Сорока в изнеможении отдышалась, взмахнула крыльями и полетела дальше, вверх по течению, делиться новостью.

Сами сороки — не рыболовы, но жить не могут без новостей, страстей и сплетен.

Каких только медведей не было у реки! И молодые, и старые; и долговязые, и коренастые; и тёмные, и блондины, и пепельные, словно бы седые. Были и общительные, приветливые; были и угрюмые, полные решимости с боем захватить лучшее рыболовное место.

Аксинья Потаповна своих подопечных к воде пока не пускала.

— Не спешите, — сказала она им. — Пока ещё косяк сюда дойдёт. Вон наш Беркут парит, он тоже рыбу ждёт. Ему сверху река видна до донышка, до камешка. За Беркутом и надо следить.

— Гром-Птица, — уважительно сказал Тедди, глядя в небо.

К медвежатам подошла красивая медведица по имени Светланка. Она очень гордилась светлым оттенком своей шерсти, часто купалась, чесала спину исключительно о белые стволы берёз и подолгу принимала солнечные ванны, чтобы стать настоящей блондинкой.

Умкина шубка вызвала в ней зависть.

— Откуда ты такой, белый мальчик? — спросила она.

— С острова Врангеля, — ответил Умка.

— А это где?

— Далеко, на севере, — вздохнул Умка и обернулся к вожатой: — Я пойду в реку, поймаю рыбку.

— Не советую, — сказала ему Светланка. — Загрызут. Жди своей третьей очереди.

И ушла себе грациозной походкой. Известие о том, что остров Врангеля от Камчатки далеко, её успокоило.

— Это почему моя очередь — третья? — надулся Умка.

А что тут непонятного? Первыми должны утолить голод самые большие и авторитетные медведи — «гризли», как называл их Тедди. Потом — помоложе и послабее. А потом уж, в третью очередь, маленькие. Правда, есть и четвёртая очередь — вороны, лисицы или те же росомахи, которые сами рыбу ловить не могут, а подъедают всё то, что останется после медвежьего пиршества. Но разве утешит Умку, что его очередь перед Росомахой?

Аксинья Потаповна только вздохнула:

— Надо ещё немного потерпеть, — и обняла Умку.

И бабушка Коала тоже обняла Умку и слизнула шальную слезу с его глаза.

Но наступал вечер, а рыба всё не шла.

— В чём дело? — роптали медведи. — Неужели и в самом деле рыбы так много, что пробка в реке образовалась?

— Сороку только слушать, она всякого наболтает, — говорили более разумные. — Наверно, просто всю рыбу ниже по течению вылавливают. А может, пойдём и сами к низовьям — тамошним медведям трёпку зададим, чтобы совесть имели?

А Умка всё-таки не утерпел, пробрался к реке и через несколько минут вынырнул с рыбёшкой во рту.

И как раз, откуда ни возьмись, появилась старая знакомая, Маха-Росомаха:

— Смотрите все! — закричала она, показывая на Умку. — Это он всю рыбу съел, белый врангелевец!

Обозлённые ожиданием медведи дружно обернулись к полярному медвежонку. Того гляди, и впрямь разорвут. Аксинья Потаповна ринулась к питомцу, расталкивая мохнатые туши налево и направо:

— Извините!.. Позвольте!.. Пропустите!.. Это мой, мой!

Большой могучий медведь Топтыжка первым приблизился к замершему Умке и пробасил:

— Да бросьте, братва, это ж не рыба — речной голец! Пацан не виноват.

— Как не виноват? А кто? А где же вся рыба? — загомонили медведи. Их терпение было на исходе, так и хотелось уже кого-нибудь разорвать.

— А рыба-то в сетях! — послышался голос с неба. Это был голос Беркута. — Там, у моря, люди-браконьеры устье перегородили, вот рыба и не идёт.

— Ах так?! — взревел Топтыжка.

— АХ ТАК??!! — взревели медведи. — Разорвём!!! Эй, Беркут, слетай ещё к верховьям, зови тамошних на подмогу! Корноуха зови да Сиволапыча!

— Ура!!! — закричал лохматый индийский медвежонок Бхалу. — На битву!

Наконец-то затевается великий медвежий поход, как во времена царя Джамбавана, — может быть, и он, Бхалу, совершит ратные подвиги, о которых сложат мифы и легенды.

— Нет, Бхалу, нет, — обескуражила юного героя вожатая. — Нет, ребята, вы ещё малы на битву. Лучше пойдёмте-ка спать, темнеет уже. Утро вечера мудренее.

На Бхалу жалко было смотреть — губки дудочкой, бровки домиком, мохнатые уши обвисли по сторонам: у-у-у, как же так, все — на подвиг, а он — спать?!

— Моя бы воля, — сказала Аксинья Потаповна, — я бы и взрослых не пустила: чем с людьми связываться, проще себе другую реку найти…

Что бы там Бхалу ни ворчал, спал он всю ночь крепко, в обнимку с остальными медвежатами, и все свои геройские подвиги совершил во сне. Зато Аксинья Потаповна спала плохо — слышала вдали выстрелы и свистящий рокот вертолёта… «Что там? Как там наши?» — думала она.

А наутро… наутро на реке вовсю шла рыбалка!

Рыба, много рыбы, просто полчища рыб безумной гурьбой мчались против течения, не боясь ни камней, ни коряг, ни порогов, исступлённо молотили хвостами, взлетая вверх по водопадам. Спины рыб были горбаты и красны, носы крючковаты и сизы, в глазах — одно стремление: вверх, вверх, к родным заводям! Там отметать икру, облить её дымной молокой, а после и помереть не стыдно. Из икры народятся миллионы мальков, выйдут в море многие тысячи юных лососей — гулять, резвиться, жировать на приволье… Чтобы в назначенный год повторить героический путь предков на родину и дать жизнь новым поколениям.

И уж конечно, чтобы накормить медведей!

Медведи ловят рыбу по-всякому, кто во что горазд. Нет, никто и не пытается, как Умка, плавать вдогонку за лососями. Одни опускают в воду морду, озираются и цапают проплывающую рыбу зубами. Другие — молодые да горячие — скачут за рыбой по мелководью, затем падают на неё всей тушей, чтобы оглушить и схватить. Наиболее сноровистые подкарауливают рыбину в узком месте и стараются точным взмахом лапы выбить её на берег — и тут же приходится спешить вприпрыжку за добычей, чтобы самому же её и съесть. А то ведь поджидают на берегу и медведи-«халявщики», охотники до дармовой поживы, по закону «кто успел, тот и съел»! Ну, а самые сильные медведи занимают лучшие места — у водопада. Здесь не надо ни нырять, ни бегать, ни плюхаться брюхом — просто следи в оба да вынимай ртом из водопада взлетающих вверх по течению лососей. Конечно, и тут тоже умение нужно, ведь не всякий раз поймаешь, даже и не каждый третий раз.

Законное место наверху водопада принадлежало хозяину участка — бурому великану Топтыжке. Но сегодня, вместо того чтобы ловить, он просто лежал на берегу и смотрел, как рыбачат другие. Топтыжка был ранен, и шерсть на его правом плече почернела и слиплась от крови. Время от времени ему, как герою ночного сражения, подбрасывали рыбину-другую, он благодарно съедал их, придерживая здоровой левой лапой, а в промежутках рассказывал медвежатам да медведицам:

— …Видим, а там у браконьеров работа в разгаре: наша рыба горой на берегу лежит, рядом бочки с икрой — ну, сердце кровью обливается. Тут Корноух как заревёт, а голосина-то у него — сами знаете! — людишек от реки как сдуло, по машинам попрятались. Верховские медведи в речку полезли сети драть — вот где рыбы-то набилось! А мне хотелось ещё до людишек добраться, из фургона их выковырять да проучить хорошенько. Ну, они там заперлись, пищат чего-то. Тут из другой машины, из джипа, как бабахнут — меня в плечо стукнуло, но я сгоряча боли не почуял. Ах так, говорю. Бросил фургон раскачивать, подскочил к джипу. Мне ещё Сиволапыч подсобил, так мы этот джиперо два раза перекувырнули, немного до речки не докатили… — Топтыжка, забывшись, дёрнул правой лапой и застонал, сморщившись от боли.

— А потом, что потом? — расспрашивали медвежата.

— А потом — что, потом вертолёт показался, нам сматываться пришлось. Хорошо, что на вертолёте не охотники, а рыбнадзор прилетел, браконьеров ловить.

— А чего ж вы убежали? — удивился Тедди. — Вам бы спасибо сказали за помощь.

— Ага, — иронично улыбнулся Топтыжка. — Сначала бы шкуру сняли, а потом спасибо сказали. Ты, мальчик, времени-то не теряй, лови рыбку, пока путина идёт. И на мою долю поймай — вот и будет мне спасибо.

Лохматый южанин Бхалу долго не решался войти в ледяную воду. Боялся, что его снова унесёт течением по камням.

— Эх ты, учись, моряк сухопутный! — сказал Умка и с разбегу сиганул в стремнину.

И вдруг — Умку самого подхватило и понесло. Нет, не по течению!

Против течения! Белый медвежонок попросту запутался в плотной рыбьей стае, не в силах ни нырнуть, ни выплыть, лишь кувыркался и беспомощно размахивал лапами. Знакомый спаситель Беркут, который со своей супругой носился тут же, на лету вынимая из воды рыбину за рыбиной, уже был готов прийти на помощь, когда Умка у самого водопада сумел вскарабкаться на раскорявистое бревно. Там, обдаваемый роями брызг, он и дожидался, когда добредёт за ним Аксинья Потаповна. Мимо него пролетали снизу вверх аппетитнейшие лососи — протяни лапу и возьми, но все четыре Умкины лапы были заняты тем, чтобы удержаться на скользкой древесине.

Когда вожатая, ухватив за шкирку, несла Умку на берег, красивая медведица Светланка проводила его снисходительным взглядом:

— Ну что, наловил рыбки, мальчик с острова Врангеля?

— Однако так нечестно, — хмуро пробурчал Умка. — Рыб много, а я один, вот они меня и поймали. Не буду больше рыбачить.

Но вскоре Умка забыл про свой зарок. Нашёл себе тихую заводь, где рыба пореже, да и начал ловить привычным для себя способом.

Теперь уж Светланка делала вид, что не замечает Умкиных рыболовных успехов. А на самом деле тайком косилась и завидовала. И больше всего — тому, как Умкина шёрстка моментально становится сухой и пушистой, стоит ему лишь как следует встряхнуться. Откуда ей, неучёной, знать, что белый медведь — зверь наполовину морской?

Умка не забыл своего обещания поучить рыболовству Панду Пай Сюн, свою сестрёнку. Но при первом же нырке ей в нос и в уши попала вода. У северных-то медведей под водой ноздри смыкаются, ушки прижимаются, а панды так не могут.

Зато именно Панда изобрела замечательный способ ловить рыбу — бригадный. По плану Панды Тедди зашёл в речку по пояс и, растопыря лапы, загонял рыбу к плоскому камню, на котором стоял Бхалу. Губачонок, прицелясь, делал гребок своими длинными когтищами и, если удавалось, выбрасывал в воздух рыбину. На берегу вылетевшую добычу хватала Панда. Если помните, есть у Панды на передних лапах по шестому пальцу — вот тут-то они и пригодились, чтобы удерживать сильное, скользкое тело рыбины. А стерегла улов от всевозможных «халявщиков» Аксинья Потаповна. Честно стерегла, сама не ела. А ведь неплохо у детишек получается! Вот уже на обед наловили!

Только австралийская бабушка Коала никак не желала подойти к реке. Не едят коалы рыбы и совсем не любят воды. Вы спросите: а как же они пьют? А никак! Имя «Коала» и означает по-австралийски «Не пьёт». Им вполне хватает горького сока эвкалиптовых листьев. Вот и сидела серая бабушка на пеньке и с интересом глазела на рыбалку: когда ещё такое представление увидишь?

— Греби, Бхалу! — кричал Тедди, подгоняя к камню стайку рыб.

— Хватай, Пай Сюн! — кричал Бхалу, подбрасывая лосося в воздух.

— Держу! — крикнула Панда, бросаясь на летящую рыбу, как вратарь на мяч.

Хвать! — но удержать на этот раз не сумела, а только отпасовала рыбу Аксинье Потаповне. Медведица тоже взмахнула лапой — рыбина снова изменила направление полёта… и попала в объятия Коалы!

Маленькая австралийская бабушка с визгом покатилась по траве. И Аксинья Потаповна, и Панда, и Бхалу, и Тедди бросились ей на помощь; Умка и тот выскочил из своей заводи.

— Бабуля! Что с тобой? Тебе больно? Где рыба? — тормошили все Коалу.

— Ой!.. Не могу!.. Ой! — стонала Коала, извиваясь на траве. — Ой, мамочки! Щекотно!

И, ко всеобщему изумлению, вытащила из брюшной сумки… рыбу!!!

То-то было веселья!

— Ай да бабуля! Поймала рыбу животом!

— Хи-хи-хи!

— Коала — чемпион!

— Австралийский способ — кошельковый!

— Всем за рыбалку ставлю пятёрки, — объявила Аксинья Потаповна. — А бабушке Коале — пять с плюсом, за оригинальность! Что ж, наловили, теперь неплохо бы и поесть.

— Глядите, наш улов тырят! — закричал Тедди. — Эй, эй, не имеете права, это наша рыба!

Конечно — нельзя оставлять рыбу без присмотра. Кто смел, тот и съел. Вон Росомаха вприпрыжку потащила самую большую рыбину, а вон — не кто иной, как Ворон, озираясь, словно последний воришка, терзает клювом красное лососёвое мясо. Ну не стыдно ли мудрому потомку великого создателя мира?

— Ладно, ладно, — миролюбиво сказала медведица. — Рыба в реке не кончилась, сейчас ещё наловим.

И она зашла в воду и показала настоящий мастер-класс рыбной ловли: просто наклонилась, расставив задние лапы, и заработала передними, словно бы хотела вырыть в реке яму. Но швыряла назад себя не песок и не камни — рыбины одна за другой вылетали из-под медведицы и, кувыркаясь, шлёпались на берег! Медвежата лишь успевали подбирать улов, а рыбачившие рядом молодые медведи просто замерли, разинув рты.

— Учитесь, молодёжь, пока жива старуха, — сказала им Аксинья Потаповна.

(Если вы не медведь, вам трудно понять, что такое свежий лосось прямо из реки. Особенно в первый день рыбалки, которая снилась вам всю зиму и о которой мечталось всю весну. Для камчатского медведя рыба и счастье — почти одно и то же.)

Первую свою рыбину, с полным брюхом прозрачно-алой зернистой икры, Тедди не променял бы ни на какой американский попкорн, ни даже на сгущёнку, ни хоть на целый улей мёда.

Рыжий Бхалу просто стонал, закрывая глаза от удовольствия. Банан, конечно, вкусно, и манго — очень вкусно, и термиты — просто замечательно вкусно… но лосось… тут слова заканчиваются, остаются только слюнки, только «м-м-м!», только «о-ох!» и «а-а-ах!».

Что уж говорить об Умке — белый медведь любовь к рыбе получает с молоком матери.

(Это не для красного словца сказано: густое молоко белой медведицы действительно пахнет рыбой!)

Сгрызла рыбку и Панда и вздохнула с сожалением: больше нельзя, диета. У панд диета древесная, бамбуковая. Разве только изредка, по большим китайским праздникам, чтобы не испортить желудок, можно позволить себе мышку, или птичку, или рыбку.

И лишь Коала категорически отказалась даже пробовать лососину. А вдруг понравится? И всю жизнь потом будет хотеться? И где её потом взять дома, на эвкалипте? Там, над Австралией, лососи не летают — зря только сумку будешь держать нараспашку.

С началом рыбалки медведи начинают добреть, набирать вес, и продолжается это до глубокой осени, пока раздобревшему медведю не настанет пора ложиться в берлогу. По справедливости, камчатский медведь должен бы называться не «медведем», а «рыбведем». Что ему мёд? Только ароматная мечта. А рыба — она и жизнь, и радость, и здоровье.

Вот и раненый медведь Топтыжка на лососёвой пище быстро пошёл на поправку и уже на другой день занял своё почётное рыболовное место на водопаде.

Но вот Аксинья Потаповна — охохонюшки! — расхворалась, да не на шутку: уж так ей «в поясницу вступило», что ни сесть и ни встать; даже и лечь-то не знаешь как: больно и больно.

— Охоньки, охоньки, — стонала медведица. — Довыделывалась перед молодёжью, балда старая… Ох!.. Ходила бы уж по берегу, побиралась, чем подадут… Нет, решила удаль былую вспомнить, в ледяной-то воде!

Юные питомцы наперебой предлагали свои медвежьи услуги.

— Давайте, Аксинья Потаповна, я вам по спинке попрыгаю, разомну, — вызывался барибальчик Тедди.

— Ой, ой, спасибо, Феденька, в другой раз, — благодарно морщилась вожатая.

— У-у-у, может, какую травку найти, корешок целебный? — спрашивал рыжий губачонок Бхалу.

— Сама я найду корешок, — отвечала Аксинья Потаповна, — пусть только полегчает.

— Надо её на муравейник положить, — озарило Умку. — Муравьи накусают, спина и занемеет.

(Это уж он на своей шкуре успел узнать, как немеет спина от муравьиных укусов.)

— Сама я, сама лягу, — простонала вожатая, через боль радуясь Умкиной сообразительности. — Вот только очухаюсь маленько. Идите пока без меня порыбачьте, никто уж вас не обидит.

А чёрно-белая медведевочка Панда запустила пальцы в медведицыну шерсть и стала ощупывать больную поясницу.

— Ай! — вскрикнула медведица. — Ай, что ты там ищешь, Пай Сюн?

— Точки, — непонятно ответила Панда. — Вам поможет точечный массаж. Вот тут больно?

— Ой-ой-ой!!! — чуть не подпрыгнула больная. — Хватит, хватит, уже легче, спасибо, детка. Ступай помоги мальчикам рыбку ловить, они ж без тебя не справятся.

А маленькая пушистая бабушка Коала просто прижалась к Аксиньи-Потаповниной спине своим мягким тёплым животом, уцепившись лапками за бока вожатой. И то ли это прогревание помогло, то ли китайский точечный массаж сработал, но через некоторое время боль в пояснице чуточку ослабла. Кряхтя и отдуваясь, медведица поднялась на лапы. Надо идти.

— Куда мы пойдём? — спрашивали медвежата. — Искать корешок? Или на муравейник?

— Недалеко, — отвечала вожатая. — Увидите.

Но «недалеко» — не значит «быстро». Аксинья Потаповна даже не шла, а еле как ковыляла, одну ногу подволакивая, а другую упирая на коленку. Встретив широкий пень, она улеглась на него животом, свесив голову и лапы — так спина болела меньше. Чуть отдохнула — и снова продолжила нелёгкий путь.

— Когда мы уже придём? — изнывали медвежата.

Нетерпеливый Тедди наворачивал круги вокруг медленной процессии, а Умка даже успел прилечь и немного вздремнуть. Зато Коала наконец-то шагала по Камчатской земле пешком, никуда не спеша, но и нисколько не отставая.

Долго ли, коротко, а пришёл медвежий отряд… в тупик. Представьте: слева шумит быстрый холодный поток, что и здорового медведя с лап собьёт; справа — отвесная скальная стена; задрать голову — там высоко-высоко за макушку скалы ухватилось странное плотное облако.

Между скалой и рекой — узкая полоска берега, да и ту впереди завалил большой ребристый камень. Куда ж теперь идти? — оглядывались медвежата.

— Пришли уже, — пробормотала вожатая. — Хватило бы мне только сил перелезть через этот камень. Заберись-ка на него, Феденька, да скажи, что видишь?

Умка подставил чёрному медвежонку своё сильное плечо, Тедди, подтянувшись, вскарабкался на обломок скалы и присвистнул:

— Вау! Тут в скале дырка, ручеёк вытекает, пар ползёт. И пахнет… — чем именно пахнет, Тедди уточнить не смог.

— Ну вот, — вздохнула Аксинья Потаповна. — Стало быть, нам в эту самую дырку и надо. Полезу, что ли. Поберегитесь-ка, детки, кабы кого не задавила ненароком.

Позвольте не описывать скалолазных мучений старухи медведицы. Больно ей было и трудно, даже нос высох и побелел, а глаза, напротив, покраснели и увлажнились. Медвежата помогали как умели — и тянули вожатую, и подсаживали, и вот она перевалила через камень и скатилась по другую его сторону, как скрипучий куль с капустой. Отдышалась, собралась с духом и на локтях втащила свою тушу в скальную расселину, по дну которой струился тёплый ручей. Как ни рвался первым в разведку Тедди, отважный сын Дикого Запада, Аксинья Потаповна никого вперёд себя не пустила. Расселина превращалась в узкий тоннель, его каменные стенки сжимали рёбра медведице, и дышала она часто и мелко, как загнанный волчишка. Окажись вдруг тоннель обрушен — задним ходом уже не выбраться, помирай тогда в этой каменной берлоге. Потому-то она и не пустила детей вперёд: если что, так хоть на воле останутся.

Но мало-помалу медведица выкарабкалась из тоннеля по другую сторону и без сил легла пластом на берегу ручья. За ней вышли медвежата, щурясь на свет. Но где же они оказались?!

— Вау! — воскликнула Панда.

В другой бы раз Тедди удивился, чего это она по-американски заговорила, но сейчас был совершенно согласен: вау!

— Это что, Занебесье? — предположил Умка.

— Это, наверно, Луна, — догадался Бхалу. — По-нашему Чандра. Тут живёт Лунный Заяц?

(Индийские и цейлонские звери, глядя на лунные пятна, угадывают в их рисунке заячью тень.)

И вправду, на Земле ничего похожего медвежатам не встречалось. Почва под ногами была красновато-коричневая, приятно тёплая, а местами из трещинок сочились струйки серого пара. Аксинья Потаповна улеглась на эти струйки прямо спиной и в изнеможении прикрыла глаза. А медвежата всё оглядывались. Камни и скалы — словно кто их специально раскрасил: голубые, чёрные, жёлтые и даже фиолетовые, как цветок ириса. Трава растёт не всюду, и та какая-то неземная — то чахлая, желтоватая, то, наоборот, длинная, с глянцевитым лиловым оттенком. Лишь высоко на склонах, окружающих этот странный дол, смутно различались в тумане знакомый кедрач и стволы корявых, необыкновенно толстых берёз.

— Между прочим, Луна — американская планета, — похвастал Тедди. — Её наши астронавты открыли.

— Какие ещё астронавты, оглянись! — скептически поморщился Умка. — Это русская медведица открыла, Аксинья Потаповна.

— Луна общая, светит всем, — сказала Панда.

Коала ничего не говорила, пытаясь разобрать запахи. Дома спросят, чем пахнет Луна, — как рассказать? Но так и не нашла сравнения. Нет в австралийских лесах такого, что пахло бы серой, содой, кислотами, банным паром, мокрой ржавчиной, тухлым яйцом и бог знает чем ещё…

— Что это там? Термитник?! — воскликнул Бхалу, увидев в отдалении серую пирамиду в волнистых натёках. — На Луне есть термитники! — И он, обрадованный, со всех лап ринулся к пирамиде, предвкушая, с каким хрустом сейчас расцарапает её бок и как потом будет высасывать из недр вкусных толстых насекомых.

— Стой, Бхалу, — простонала медведица, приоткрыв глаза. — Детки, верните его… Впрочем, пока ладно, ничего… Умоляю, не разбегайтесь от меня, тут есть опасности.

Тедди Блэк настиг лохматого Бхалу у заветной пирамиды. Индийский медвежонок был обескуражен: «термитник» оказался ему не по когтям. Конечно, и обычные термитники тоже крепки — насекомые лепят их из глины, замесив её на клейкой слюне, но этот был какой-то вовсе твердокаменный!

— Пойдём назад, — позвал Тедди. — Вожатая велела не разбегаться.

— Нет, погоди, — упорствовал Бхалу. — Помоги лучше.

Он безуспешно скрёб складчатый бок пирамиды вдоль и поперёк, даже пытался надкусить его клыком.

А Тедди услышал какой-то звук и припал к пирамиде ухом.

— Шевелятся, — сообщил он. — Шипят и булькают.

Бхалу удивился и тоже приложил мохнатое ухо к термитнику. Странно. Цейлонские термиты никогда так не пыхтели! Бульканье стало громче, перешло в клокотание — и вдруг пирамида ЧИХНУЛА!!! Из её верхушки с шумом вылетел султан пара и воды — и горяченький ливень обрушился на медвежат, окатив от ушей и до пяток!

— Ай, ай! — закричали Бхалу и Тедди, бросаясь прочь от коварного «термитника».

— Хи-хи, искупались? — спросила Панда.

— «Миши Мокрые», — фыркнул Умка.

— Не с чего хихикать! — строго сказала Аксинья Потаповна. — Ладно, искупались на этот раз — а могли свариться! Чтобы ни ногой от меня, пока не встану!

— У-у-у, это не термитник, — расстроенно протянул Бхалу, отряхиваясь от воды.

А Тедди хлопнул себя по лбу:

— Я, кажется, знаю, где мы! Конечно, это не термитник, — это же гейзер! И это не Луна! Это Каньон Жёлтых Камней! Упс, братцы, мы в Америке! «Америка, Америка, родная сторона…» — запел он и начал кувыркаться по земле. — Я вас познакомлю с мамой!

Умка, Бхалу и Панда были озадачены: может, и правда, Америка, а не Луна? Мало ли в какой мир можно попасть, проползши через скалу?

— Гейзер-то он гейзер, — вздохнула Аксинья Потаповна, — да только не Америка это.

— А что? — сразу погрустнел Тедди.

— Аксиньина Юдоль. Моя страна, а теперь вот будет ещё и ваша. А вокруг, скалой отгорожена, Камчатка. Да, Тедди, на Камчатке тоже есть гейзеры.

(Всё-таки Аксинья Потаповна — старая медведица. И слово «юдоль» — тоже старинное, по-теперешнему бы сказать «долина» или «ущелье». Или уж «каньон», как выразился американский медвежонок Тедди.)

— Ну вот, мне уже и легчает, — медведица осторожно поднялась на лапы. — Земля здесь целебная. Но и опасная. Я поведу, а вы ступайте за мной след в след, как волки, ни шагу в сторону. А то немудрено и в кипящую глину провалиться или ядовитой фумаролой задохнуться. Нам вверх по ручью — там есть рыбное озерцо и сладкие травы.

И вожатая двинулась чутким шагом, сворачивая то налево, то направо, придерживаясь полынных порослей. Полынь в Юдоли была обычная и указывала медведице надёжную тропу. Земля казалась живой: то вздрагивала под ногами, то вздыхала.

Попадались по сторонам округлые грязевые озёрца: одно голубовато-серое, другое желтовато-белое, третье вовсе нежно-розовое. По краям такого озерца грязь толсто насохла и растрескалась на кубики, а в середине медленно кипела: надувается большой непрозрачный пузырь, чпухх! — лопается, выпуская дымок и образуя причудливую грязевую скульптурку, которая потом плавно растекается, оседает.

Видели медвежата и фумаролу — дырку в земле, из которой хлещет со свистом жёлтый пар, горячий и вонючий, а края дырки поросли иглистыми кристаллами, как бы жёлтым инеем. Видели и гейзеры — да побольше того, первого, что Бхалу принял за термитник. Бархатистые наплывы на гейзерах были очень красивые, на одном даже зелёные, словно окаменевший мох. Время от времени какой-нибудь гейзер принимался бурчать, клокотать и затем выбрасывал из себя высокий столб воды и пара. И если в этот момент солнце пробивалось сквозь облако, висящее над Аксиньиной Юдолью, над гейзером вспыхивала яркая семицветная радуга! Красота небывалая и невиданная!

Недовольно хмурился один только Умка: ему было жарко и душ но, а лучшей красотой он почитал снежную белизну. К тому же один из гейзеров напомнил ему китовый фонтан — ах, если бы он извергал не кипяток, а свежую морскую воду!

Но вот дошли они до обещанного озера. Правда, вода в нём была тепловатая и зеленоватая, но рыбы действительно много — лососи, некрупные, но очень даже вкусные. Умка наелся, и настроение у него улучшилось. А потом он нашёл то, что ему понравилось ещё больше, — падающий со скалы поток чистой ледяной воды. Белый медвежонок подставлял под него мордочку, и плечи, и спину, и грудку и покряхтывал от удовольствия.

Холодная вода из водопада втекала в озеро с одного боку, а с другого в него впадал горячий ключ, бивший из-под земли. Ну чем не ванна-джакузи (конечно, если бы медвежата знали такое слово)?

Чуть дальше за озером начинались травы — знакомые камчатские травы, только небывалого размера: папоротники — в рост взрослого медведя, а пучки и шеломайники такие, что их толстые стебли просто полегли и позаломались под весом листьев. Даже мох кукушкин лён вырос необычайный — обычно ходишь по нему и не замечаешь, а тут лапы в нём приятно тонут, как в мягком зелёном ковре. Коала вгляделась в мох внимательнее: над зелёными мшинками там и сям возвышаются стебельки не толще волоса, и на каждом таком стебельке сидит маленький, пёстренький, востроносенький колпачок, похожий на кукушечку. Оттого-то, догадалась Коала, мох и прозывается кукушкиным.

(Почему бы нам с вами, читатель, не взять пример с Коалы и не приглядеться? Ведь кукушкин лён растёт на любой поляне, пусть не такой крупный, но такой же удивительный. Колпачок-«кукушечка», представьте себе, легко снимается, стоит лишь потянуть пальцами за носик. А под колпачком упрятан миниатюрный кувшинчик с крышечкой. Если отколупнуть и крышечку — увидите, что кувшинчик наполнен каплей густой краски, зелёной или оранжевой. Это созревают споры. Когда созреют, превратятся в невесомую пыль, разлетятся по ветрам, и где приживутся — вырастет новый мох кукушкин лён.)

Аксинья Потаповна же улеглась в тёплую лужу с целебной синей грязью, и боль в спине таяла с каждой минутой. Наконец медведица собралась с силами рассказать, как впервые попала в чудесную долину.

— Давно-давно, совсем девка ещё была, первый год без матери. Осенью, как положено, вырыла себе под кустом берлогу и ждала только снегопада, чтобы залечь на отдых. А снега нет и нет, нет и нет. Брюхо уже спит, есть не хочется. От нечего делать пошла по горам прогуляться. Да в буран и попала. Это сейчас я непогоду заранее чую, каждой косточкой, а тогда — просто снег на голову, ещё и с ветром, в глаза хлещет, уши залепляет, чуть с лап не сшибает…

— Однако надо было в сугроб закопаться, перепурговать, — запоздало посоветовал Умка.

— Вот надо было, не домыслила. Бреду, будто слепая, — оступилась на гребне горы да как полечу кувырком в ущелье! И как только тогда не убилась, до сих пор не пойму. Лежу на дне пропасти, плачу, смерти жду. Рёбра болят, не дохнуть, лапу вовсе сломала, два когтя выдрала. Обидно: только жить начала. А ветра нет, только снег густющий валит да сразу же и тает. И тепло, и всюду пар идёт… Ночь лежу, день лежу, шевелиться начала. Думаю: может, я уже померла да это рай такой посмертный? Вот же и трава зелёная, когда по всей Камчатке зима; вот и лосось в озере, когда уже всюду последний кижуч отнерестился. Осталось только найти, где мёд из земли течёт.

— Нашли? — с надеждой спросил Бхалу.

— Не нашла… Ах, окажись это рай, по нему бы все медведи прежних веков гуляли, мы бы друг другу сказки рассказывали, песни пели. Хороводы водили. А тут я одна была. Одинёшенька. Выздоровела быстро — грязи нашла целебные. Тут и перезимовала. Только что это за зима: тепло, сытно… И тоскливо, хоть волком вой! Нет, волку серому лучше — ему хоть другой волк воем отзовётся. Тогда-то и назвала эту долину «Юдоль моя плачевная».

— Понимаю, — посочувствовал Тедди. Ему ведь тоже довелось как-то просидеть в безвылазной ловушке, пускай не всю зиму, но тоже почти целый час.

— А весной нашёлся добрый сурок Табарган — показал мне отсюда дорогу. Тот самый лаз, каким мы сюда попали. Выбралась и надышаться волей не могла. Поглядела со стороны — да это же Кудрявая гора, на ней всегда облако клубится. Никто не знает, что скрыто под облаком, но звери от него подальше держатся. Да я и сама второй раз в жизни в Юдоль наведываюсь. Может, уже и в последний.

— И никому не рассказывали? — удивилась Панда. — Столько лет терпели?

— Табарган с меня обещание взял не раскрывать тайну. И правильно: сначала пойдут медведи, потом все звери, кому не лень, а потом проведают люди и всю красоту запортят.

— Но ведь все имеют право увидеть гейзеры! — воскликнул Тедди.

— Кто хочет, тот увидит: есть на Камчатке и другие гейзеры, — успокоила его Аксинья Потаповна. — Есть и другие грязи целебные, и источники горячие, и красоты несказанные. Но это место для меня особенное. Аксиньина Юдоль.

Пришла пора ягод. Первой поспела синяя жимолость на кустах.

— Жимолость разве едят? — заранее морщился Тедди. — Она же горькая.

— А ты попробуй, — убеждала его Панда. Сама она жевала грозди нежных ягод вместе с веточками и бархатистыми листьями и жмурилась от удовольствия.

Тедди попробовал и удивился: и правда, вкусно. Сладенько, с кислинкой. Бхалу нашёл себе замечательный куст, растущий посреди муравейника, — богато усыпанный отборными ягодами чуть помельче винограда. Это муравьям спасибо — они и согрели корни растения, и уберегли его от зловредных гусениц. А весь урожай собрал своими губищами цейлонский медвежонок. Чавкал, набрав полный рот, и с наслаждением пристанывал. Плоды южного дерева манго, конечно, послаще, но кисленькое губачи тоже очень любят.

— Смотрите, — обратила внимание Панда. — У нас языки стали фиолетовые, как у собаки чау-чау. Я собака чау-чау, гав-гав!

— Панда, девочка моя, умоляю, не надо лаять, — попросила Аксинья Потаповна. — Я и без того уже вся седая.

Сама вожатая тоже вовсю лакомилась ягодой, но делала это по-своему: ложилась под куст на спину, разевала широкую пасть и стрясала в неё жимолость с ветки, как в воронку. Язык у неё тоже был фиолетовый.

Даже полярник Умка не стал отказываться от ягод. Летом, когда льды на море слабеют и ломаются, белые медведи идут на берег, в тундру. Там ненадолго расцветают незабудки и жёлтые маки, потом появляются грибы и ягоды. И медведи им рады.

— Нам, белым медведям, летом голодно, — рассказывал Умка. Добычи в тундре мало, приходится даже леммингов ловить. Худеем, ягоду едим, зимы ждём.

— Лемминги — это какие? — спросила Аксинья Потаповна.

— Мышки такие, с копытцами. Маленькие, разве ими наешься? Хорошо, что лето у нас короткое. Всего один день.

— Что-то ты загибаешь, — усомнился Тедди. — И мыши с копытами, и лето один день. Как можно за один день исхудать?

— Так это же наш, полярный, день. Солнце летом по небу кругами гуляет, за горизонт не прячется, пока осень не придёт…

Неудивительно, что Умке милее показались тундровые ягоды: морошка, княженика, голубика. От ягод у него не только язык посинел, но и вся шерсть была в синих кляксах. (Это, впрочем, не беда — от солнца и купаний ягодные пятна выцветают, так что к зиме Умка будет снова чистенький, беленький.) А ещё он отыскал олений мох ягель и обрадовался ему, как родному. Ягель растёт в тундрах, он и на мох-то не похож — маленькие серенькие кустики. Это корм не для медведей, а для оленей, но всё равно приятно — словно добрая весточка с острова Врангеля.

Бабушка Коала, перепробовав разные ягоды, остановилась на «заячьих щелкушках». Растут такие среди травы — гроздочки ярко-красных шариков, внутри пустота и твёрдая косточка, а вкуса никакого.

— Что ты в них находишь? — удивлялась Аксинья Потаповна.

— У нас их никто не ест, даже зайцы.

— Зато красивые, — ответила Коала.

А ещё на ягодных просторах росли грибы. Чуткий нос подсказывал медвежатам, какие из них съедобны — сыроежки, подосиновики, подберёзовики. И только бабушка Коала съела на пробу самый красивый гриб. Догадываетесь, какой? Правильно, мухомор. И что? И ничего. У Коалы организм особенный. Если какой-нибудь другой медведь сжуёт килограмм эвкалиптовых листьев, так ведь отравится. А коалам нормально, всю жизнь едят. Вот и от мухомора ничего.

Дни в августе ещё долгие, но по вечерам повадился наползать густой холодный туман. Такой, что два соседних куста ещё видно, а третий уже как бы и размывается в молочной белизне. Утром трава и листва мокрые-мокрые, и шерсть на брюхе и на лапах тоже мокрая. Сопок и вулканов вокруг словно бы и нет вовсе. И только к полудню пробивается солнышко, появляется голубое небо, зелёные сопки, фиолетовые горы. Птички поют, бабочки порхают, кузнечики стрекочут, жужжат шмели и мухи. Хорошо!

За минувшие месяцы медвежата подросли и окрепли, и даже Бхалу закалился, перестал дрожать от холода. Лежал он на ягодной кочке и нежил сытое брюхо под солнышком, закинув ладошки за голову. А когда на нос ему сел кусучий овод, не испугался и не отмахнулся, а просто высунул язык и слизнул крылатого кровопийцу.

— Зачем ты ешь мух? Они же противные, — фыркнул Умка.

— Такова жизнь, — философски ответил рыжий губач. — Мама говорила: чтобы жить, надо есть всё, и мух, и жучков, и червячков. Когда умрём, пусть тогда они нас едят.

— Лично я никогда не умру, — пожал плечами Тедди.

— И я никогда не умру, — согласился Умка.

— Я тоже не собираюсь, — сказал Бхалу. — Просто так говорится. А жить мы будем вечно.

— Потому что это хорошо, — подвела итог Панда.

И снова к сумеркам сгущался туман, а спалось в тумане очень сладко. И снились ягоды.

— Потапна! Потапна, просыпайся! — Чьи-то цепкие пальцы теребили ухо старой медведицы.

Она с трудом разлепила глаза и встряхнула головой:

— А? Что случилось?

— Потапна, послушай! — прошептала бабушка Коала.

Аксинья Потаповна прислушалась. Посапывали на разные лады медвежата, Умка похрапывал, Бхалу причмокивал во сне. Пищали комары. Что ещё? Всё. Ночь, туман, безветрие. Птицы молчат, травы не шелохнутся.

— Ну что, слышишь? — спросила Коала.

— Ничего не слышу, — ответила медведица. — Всё тихо. Зря ты, кума, мухомор-то съела. Ложись спи.

— Да как же не слышишь? — настаивала Коала. — Послушай, кто-то плачет.

— Плачет?

— Маму зовёт. Вон там, — указала она лапкой. — Как же не слышишь?

— Наши-то все ли на месте? — начала тревожиться вожатая. — Ну-ка: раз, два, три, четыре, да ты пятая, да я шестая. Все. Так кто же плачет?

— Пойдём посмотрим, — сказала Коала. — Вставай.

— Как идти-то — не видно ни зги, — вздохнула медведица, поднимаясь на лапы.

— Зато слышно, — успокоила маленькая бабушка, чуть поворачивая большими пушистыми ушами. — Нам прямо.

Медленно, почти ощупью, то и дело останавливаясь, чтобы прислушаться, две бабушки двигались сквозь мглу, одна верхом на другой. Наконец и Аксинья Потаповна смогла расслышать всхлипывания и тихое поскуливание:

— Мама, где же ты, мамочка?… Зачем я тебя не слушалась?… Найдись, я больше не буду…

Ещё через несколько шагов Аксинья Потаповна принюхалась и позвала:

— Настёна? Это ты плачешь?

— Я… — отозвался голос, перестав плакать. — А кто это?

— Свои, — успокоила медведица и пошла вперёд увереннее.

Под замшелым боком большого вулканического камня съёжилась бурая девочка Настёна, вся мокрая от слёз и тумана.

— Тётя Аксинья! — обрадовалась она, бросилась в объятия родной душе и зарыдала пуще прежнего. — Я капризничала, а мама ругалась, — рассказывала она между всхлипами. — Я сказала, что уйду без неё жить, будет тогда знать… А она говорит, иди куда хочешь. Я пошла и спряталась… А мама с Мишуткой потерялись.

— Ну вот, глупенькая, — гладила её Аксинья Потаповна. — Хотела одна жить, так живи, что же теперь плачешь?

— Нет, я маленькая, — жаловалась Настёна. — Мне страшно. Я к маме хочу. Я больше не буду капризничать.

— Ну ладно, ладно. Идём покуда к нашим, а утром поищем твою маму.

Медвежата тем временем проснулись. Проснулся, собственно, один Тедди, он же перебудил остальных:

— Тревога! Наших взрослых похитили! Проспали вожатую! Идёмте искать!

И медвежата, наверное, тут же и отправились бы на поиски в туман, если бы смогли решить: всем надо вместе идти или разделиться. Пока спорили, Аксинья Потаповна и Коала вернулись. Да не одни, а с гостьей!

— Это же Настёна! — обрадовались медвежата. — Привет! Как ты выросла!

(То, что они и сами выросли, их почему-то не удивляло.)

— А Мишутка где?

— Мишутка с мамой, — вздохнула Настёна. — Они потерялись.

— Ничего, мы их утром найдём, — пообещал Тедди. — А пока, раз уж ты новенькая, расскажи нам сказку.

— Я не помню, — растерялась Настёна.

— Тогда я сам расскажу, — решил Тедди. — А ты слушай.

И все медвежата, в том числе Настёна, и большеухая Коала, и сама Аксинья Потаповна улеглись потеснее и приготовились слушать сказку.

— Давным-давно… — начал Тедди.

— Во Времена Сновидений? — уточнила Коала.

— Ну, пусть во Времена Сновидений, — не стал спорить Тедди. — Однажды Великий Дух решил раздать зверям хвосты.

— Великий Дух — это Ворон? — переспросил Умка.

— Хорошо, пусть Ворон, только не сбивайте. Первый хвост он дал Сороке. То она была похожа на белобокий шарик с чёрными крылышками, а теперь сразу стала на Сороку похожа. И тут же полетела по лесу показывать обнову. «Смотрите, смотрите, это называется хвост, хвост! — кричала она. — Великий Дух… Великий Ворон раздаёт хвосты! Торопитесь, на всех хвостов не хватит!»

В самом дальнем конце леса жили Кролик, Лис и медведь Мише-Моква. (И вовсе не «Миша Мокрый»! На старом американском языке «Мише» означает «Великий», а «Моква» «Медведь».) Так вот, Кролик, Лис и Мише-Моква узнали обо всём последними и заторопились к Ворону. А навстречу им звери попадаются — красивые, довольные. Вот Белка скачет с дерева на дерево, серым хвостом на лету рулит. «Поспешите, — говорит, — хвостов уже немного осталось!»

Медведь с Кроликом прибавили шагу, а Лис кричит: «Ой, не могу, братцы, устал, есть хочу, давайте ягод на полянке пожуём». Медведь и Кролик — о’кей — согласились, остановились, стали земляничку, черничку собирать. А Лис три ягодки в рот кинул да и вперёд помчался, чтобы обогнать попутчиков. Наелись они — где Лис? Ринулись в погоню, бежали, бежали, еле догнали. «Ты что же нас кинул?» — спрашивают. «Да нет, я просто вперёд вышел, дорогу разведать», — отвечает хитрый Лис. А навстречу им Скунс топает, красивый чёрно-белый хвостище над собой распушил. «Торопитесь, — говорит, — мало уже хвостов осталось».

И поспешили они дальше. Вскоре Лис хрипит: «Ох, устал я, братцы, горло пересохло, давайте попьём из ручья». Медведь и Кролик опять согласились: надо напиться как следует, а то, может, потом и водопоя не будет. Припали они к ручью, а Лис лакнул три раза и со всех ног вперёд помчался. Насилу его на этот раз догнали. Хотел Мише-Моква побить хитреца, да тут навстречу Змея Гремучая ползёт, погремушкой на хвосте радостно потряхивает. Говорит им: «С-с-спеш-ш-шите! Хвос-с-стов почти не ос-с-сталос-с-сь!»

И побежали они дальше, Медведь, Кролик и Лис. Вот уже почти добежали, да как раз и солнце село. Лис умоляет: «Братцы, отдохнём! Ночью Ворон наверняка и сам отдыхает. А с утречка пораньше мы тут как тут, первые будем. Давайте пока устроим привал, я вам даже травы для лежанки нарву». Медведь и Кролик согласились: устали ведь целый день бежать. А Лис им в подстилку сон-травы напихал. Дождался, как уснули Медведь и Кролик, а сам вскочил — и к Ворону.

Ворон и в самом деле раздачу хвостов уже закончил, спать собирался. И говорит: «Что же вы так поздно? Утром приходите, посмотрю, что у меня осталось». А Лис ему: «Ну пожалуйста, мы так спешили, весь день бежали. Мои друзья без сил упали, но поклялись не спать, пока хвосты не получат. Дайте мне три любых хвоста, я отнесу им». Ворон сжалился: «Ну что ж, у меня как раз на три хвоста отрез остался. Забирай, там уж сами разделите поровну». Лис обрадовался, схватил хвост — и наутёк.

Наутро Кролик и Мише-Моква проснулись — Лиса нет. Пошли к Ворону — нет хвостов и больше не будет. «Ну, погоди, рыжий обманщик!» — рассердился Мише-Моква. «Ну, погоди же!» — рассвирепел и Кролик. Кролик вообще-то робкий зверёк. Но сейчас был готов разорвать Лиса. Конечно, если Медведь поможет.

И снова бросились они в погоню. А Лис далеко убежать не смог: он ведь вчера не наелся, не напился, не выспался. Поэтому и решил он в землю закопаться, спрятаться от обманутых товарищей. Да не рассчитал, что хвост у него чересчур длинный, вот и осталось лишнее из норы торчать. Кролик увидел рыжий хвост, подскочил и ухватился за него белыми лапками. Кричит: «Помогай, Мише-Моква!» Медведь тоже хвать за хвост чёрной лапищей. И давай вдвоём тянуть. Лис в норе упирается изо всех сил. А Медведь с Кроликом тянут. Вот-вот вытянут подлеца на свет. Тут Лис сообразил — цап зубами по хвосту! — да и обкусил лишнюю часть. Кролик с Медведем так и покатились по траве. А потом рассмотрели добычу. Один огрызок на двоих, да и тот полинял. Где за него Кролик своими лапками держался — шерсть побелела, а где медвежья лапа сжимала — и вовсе почернела. Так и поделили: чёрную половину — Медведю, а белую — Кролику. Хоть и маленькие хвосты, но и то лучше, чем никаких.

Проныра Лис всё-таки получил что хотел — длинный рыжий хвост с белой кроличьей отметиной на конце. Но потерял другую ценность — дружбу. Так с тех пор и не ладят с лисами ни кролики, ни медведи.

Чем хорошо быть медведем — не надо с утра ни на работу, ни в детский сад. Никаких будильников — когда проснёшься, тогда тебе и утро.

Бурая девочка Настёна открыла глаза и удивилась: мамы нет, братца нет. Оказывается, вчерашнее приключение ей не приснилось. Вон кувыркается чёрное пятно в мокром тумане — это медвежонок Тедди Блэк делает гимнастику на росистой травке. Вон восточная красавица Панда сидит на собственном хвосте и подкрепляется ягодными ветками. Двое медвежат ещё спят в обнимку: рыжий вытянул длинные губы и причмокивает, а у белого что-то урчит в животе. Нет поблизости только большой медведицы — маминой крёстной, Аксиньи Потаповны. И мамы нет. Настёна вздохнула. Вот найдётся мама, ругаться будет…

— Хай! — Из тумана вынырнула улыбчивая мордашка Тедди. — Как жизнь? Позавтракаем вместе?

Да, всё-таки хорошо быть медведем: проснулся на ягодной поля не — вот тебе и завтрак в постель.

— Ты какие больше ягоды любишь?

— Шикшу, — ответила Настёна.

Тедди удивлённо поднял брови: шикша скорее питьё, чем еда. Растёт на кочках, чёрные ягоды в середине щекотного кустика. Наберёшь их на язык побольше, придавишь к нёбу — и сразу полон рот сладковатой прохладной влаги.

— Доброе утро! — Это подошла медведица Аксинья Потаповна, вся серебристая, в мелких капельках тумана.

— Тётя Аксинья! Доброе утро. Какая вы красивая! Вы искали мою маму?

— Гуляла, — ответила вожатая. — Нашла поблизости кедрач, полно шишек. Идёмте пожуём.

— А где же бабушка Коала? — спросил Тедди. — Я думал, с вами пошла…

— Со мной, со мной, — улыбнулась Потаповна. — Смотри внимательней.

Хи-хи! Коала висела у медведицы под брюхом, уцепившись за бока всеми четырьмя лапками. Снизу, наверное, ей было теплей и уютней. Даже глаза прикрыла в полудрёме, но держалась крепко.

— Аксинья Потаповна теперь тоже «сумчатая», — пошутила Панда. — Великанская Коала!

Проснулись Умка и Бхалу, и весь отряд отправился в кедрачи. Шишки на кедровом стланике небольшие, с мелкую картошку, зелёные, смолистые, а ядрышки внутри уж очень вкусные. Медведь — не белка и не птица свиристель, щёлкать по зёрнышку не станет. Проще разжевать шишку целиком, высосать ценное кедровое масло, а жмыхи выплюнуть. Разве лишь Панда наловчилась выгрызать семечки, ухватив шишку лапой. (И здесь ей помогал знаменитый шестой палец!)

А бабушка Коала предпочла на завтрак можжевёловые ягоды — такие же горькие, душистые и терпкие, как бутоны эвкалипта. И, между прочим, такие же целебные.

Потом разгулялось солнышко, и непоседа Тедди затормошил Аксинью Потаповну:

— Ну вот, теперь пора, идёмте скорее на поиски!

Медведица поскребла в затылке. В животе было сытно, во рту вкусно, идти неведомо куда не очень-то и хотелось.

— Погоди, — сказала она. — А план у нас есть?

— Есть, у меня есть план! — кипел энергией Тедди. — Надо пойти быстро-быстро, тогда догоним. А если медленно — тогда отстанем. Ну, бежим, что ли?

— Погоди, погоди! — замахала медведица лапой. — В какую сторону бежать-то?

Тедди не раздумывал ни секунды:

— На запад!

— Ладно, допустим, на запад… Не беги, я говорю — допустим! Но представь себе: вот бежим мы всей толпой на запад. День бежим, другой бежим. А Ксюша с Мишуткой медленно идут на восток. И когда мы их догоним?

— Никогда… — понурился Тедди. Но тут же воспрянул: — Тогда нам тоже надо бежать на восток! Ну… или куда? Надо узнать направление.

— Умница, — одобрила вожатая. — Вспомни-ка, Настёна, вы с мамой куда-нибудь собирались? Что она говорила?

— Ничего не говорила, — еле слышно ответила Настёна. — Мы поссорились и не разговаривали.

Повисло унылое молчание.

Конечно, с Аксиньей Потаповной Настёна не пропадёт. Но почему родные ссорятся? На чужих так не обижаются, да ещё по пустякам, по глупостям. А своих, любимых, близких, с обиды и потерять можно… Э-хе-хе.

— Я знаю, — сказал Умка. — Надо их выследить. Настичь по следу.

— Замечательно, — одобрила Аксинья Потаповна. — Медведь должен уметь читать следы. Но для этого надо…

— Найти след! — подхватил Тедди. — Я поищу!

И он вприпрыжку помчался вокруг кедрачей. При этом подпрыгивала только задняя половина медвежонка, а голова склонилась к земле, зорко высматривая отпечатки чьих-нибудь лап. Ни дать ни взять настоящий следопыт Дикого Запада.

— Вот же торопыга! — вздохнула вожатая. — Всё бы ему бегать. Подумал бы прежде — где их искать, следы.

— Следы лучше всего искать на снегу, — сказал Умка и поглядел вдаль, где на горах всё ещё виднелись прожилки белизны. — Однако далеко туда идти.

— Или на глине, — Бхалу вспомнил тёплую глину в Аксиньиной Юдоли. По ней так приятно было ходить босыми пятками, оставляя косолапый след.

— Нашёл, нашёл! — закричал Тедди. — Следы! Тут недавно проходил большой медведь, и с ним медвежата… Следы ведут… Следы ведут…

Следы вели к кедрачу.

— А-а-а… Это же наши следы, — понял Тедди. — Вот, вижу ясный отпечаток передней лапы с шестью пальцами…

— Это мой! — Панда Пай Сюн подняла вверх ладошку, перепачканную кедровой смолой.

— Следствие зашло в тупик, — подвёл грустный итог Тедди.

— Эх, ребятки, — сказала Аксинья Потаповна. — Следы надо искать не где попало, а там, где они оставлены. Где наверняка проходили Ксюша с Мишуткой. Скажи, пожалуйста, Настёна, где ты потерялась?

— Это было вчера, — стала припоминать Настёна. — С утра мы с мамой были на речке. Потом на Рябиновых Буграх. Только рябина там ещё зелёная. А потом — всё, я заблудилась. Но я теперь не знаю, где эти Бугры, я искала маму целый день и ушла оттуда далеко.

— Я знаю Рябиновые Бугры, — улыбнулась медведица. — И совсем это не далеко.

Аксинья Потаповна поднялась на задние лапы, вытянув шею повыше, и огляделась вокруг. Нашла какие-то знакомые ориентиры, потёрла в размышлении лоб и указала лапой:

— Нам туда.

И разношёрстый медвежий отряд двинулся в указанную сторону. Чёрный медвежонок Тедди на этот раз плёлся последним, чуть поотстав. Нет, он вовсе не унывал. Просто решил продолжить карьеру следователя (или следопыта?) и теперь внимательно приглядывался: какой след за кем остаётся? У кого какая походка?

Каждый медведь по-своему косолапит — ставит лапу пяткой кнаружи, а пальцами внутрь. А ещё медведь — «иноходец»: враз шагает двумя левыми лапами, потом враз правыми. Ать-два, левыми! Ать-два, правыми! Будь то белый медведь, будь то рыжий или чёрный, или хоть камчатская бурая медведица.

Иное дело Панда. Тедди долго не мог понять, как это она так движется — неторопливо и плавно, грациозно виляя задом. Оказалось, Панда переставляет лапы по одной: сначала левую заднюю, затем левую переднюю, дальше правую заднюю и потом уж правую переднюю. Тедди попробовал пройтись так же, но только запутался в лапах и упал.

Бабушка Коала привычно ехала на Аксиньи-Потаповнином горбу и следов, конечно, при этом не оставляла. У себя в Австралии коалы редко спускаются с древес на землю. Но если уж спустятся, то забывают про медлительность и мчатся во всю прыть! Рысцой и скачками! Чтобы поскорее добежать и вскарабкаться на другое дерево, где их не смогут достать хищные собаки динго. Коалы не косолапят. Пальцы на лапках широко растопырены, когти острые, крючками, как у птицы. (Для чего коалам такие когти — догадайтесь сами.)

И вот показались холмы, кудряво поросшие тёмно-зелёным рябинником. Кто не был на Камчатке, знает рябину — стройное дерево с алыми кистями горьких ягод. Но камчатские медведи знают и любят другую рябину — сладкую, которая растёт на невысоких извитых деревцах: и лазить никуда не надо, пригибай ветку да отправляй грозди в рот. Вкуснятина! И витамины с микроэлементами. Дождись только сентября, когда ягоды поспеют и рябиновая листва раскрасит сопки красно-жёлтыми кляксами.

— Здесь! — обрадовалась Настёна. — Вон та берёза, мы об неё чесались!

Тедди, обгоняя всех, рванулся «вон к той» берёзе:

— Осторожно! Не уничтожьте следы!

Да, следы на берёзе имелись: клочки бурой шерсти в трещинах коры, борозды от медвежьих когтей. Притом на разной высоте борозды: вот, наверное, медвежонок когти точил, а вон — на такую высоту и Аксинья Потаповна не дотянется — какой-то медведь-великан «автограф» оставил.

Настёна понюхала свежую задирину на стволе и вздохнула: нет, мамой не пахнет, только берёзовым соком.

Тут подлетела юркая птичка-синичка и прямо из-под носа у Тедди выхватила маленький очёсок шерсти. Тедди запоздало махнул когтями:

— Эй, куда понесла?! Это же вещественное доказательство!

— В гнездо, «куда, куда»! — ответила синичка и упорхнула.

— Ну вот… — только и сказал Тедди. — Ладно, будем след на земле искать. Какие особые приметы у твоей мамы?

— Она самая красивая, — сообщила Настёна.

— Ну а, может, хромает или коготь сломан?

— Нет, она вся здорова.

— Жаль… Ну посмотри, вот этот след — её? Или вот этот?

— Не знаю, — слабым голосом ответила Настёна. В глазах её всё расплывалось от набежавших слёз.

Медвежьих следов вокруг было множество, больших и маленьких, они переплетались, терялись в траве и появлялись на прогалинах — как разобраться в этой путанице?

— А может, по запаху? — предложил Бхалу. — У меня хороший нюх. Чем пахнет твоя мама?

— Мамой… И немного молоком.

Бхалу, шевеля носом, обнюхал отпечатки на земле и пожал плечами:

— Нет, я не медвежонок Маугли…

— Кто? Не кто? — спросили все.

— Маугли. Ну-у, в Индии одного медвежонка волчья семья воспитала. С волками жил, по-волчьи выл, с ними охотился.

— А потом?

— Потом вырос, ушёл в медведи. Но всё равно умел кого угодно по нюху выследить.

Медвежата вздохнули: жалко, что Бхалу не Маугли. Что вот теперь делать? Поглядывали на Аксинью Потаповну — неужели и она не знает? Но вожатая только безмятежно помалкивала.

И вдруг Умку осенило:

— Надо расспросить! Язык, говорят, до полюса доведёт!

Всё же не зря Умка считал, что получил имя от слова «ум». Отличная идея.

— Йес! — подхватил Тедди. — Как я забыл — опрос свидетелей!.. А кто у нас свидетели?

И тут на глаза ему попался свидетель: синичка прилетела на берёзу за новым клочком шерсти.

— Птица, птица, погоди! — обратился к ней юный барибал. — Тут вчера ходила медведица с медвежонком — куда они направились?

— Мне что за дело, много вас тут шатается, — ответила пичуга.

— Вспомни, пожалуйста, — взмолилась Настёна. — Это я была здесь с мамой и братиком. И отстала. Нам их надо найти — красивая мама и братик, на меня похож.

— Все медведи на одно лицо, — заявила птичка. — То ли дело мы, синицы, — все разные.

Что возьмёшь с такого свидетеля… Эх, кого бы ещё расспросить?

Новый свидетель не заставил себя ждать, выйдя из-за куста.

— А я всё видела, а я всё знаю! Если хорошо попросите, даже помогу.

Опять Маха-Росомаха! Нет, спасибо, такой свидетель нам не нужен!

Панда отвернулась, Бхалу фыркнул, а Умка сказал недовольно:

— Припёрлась.

— Что, не умеете вежливо попросить? — ехидно улыбнулась Маха. — Ладно, так и быть, пойдём, девочка, я отведу тебя к маме.

Настёна ещё не имела знакомства с Росомахой и готова была ей поверить.

— И к маме, и к братику, — продолжала обманщица. — Пойдём со мной, ну этих разноцветных, не любят они нас…

— Это почему не любим? — возразил Бхалу, заслоняя собой Настёну.

— Любим и уважаем… — произнёс Тедди и с угрозой двинулся на Росомаху.

— Берём за хвост и провожаем! — закончил в рифму Умка, тоже делая шаг вперёд.

— Бе-бе-бе! — Роз-Мари попятилась, вздыбив хребет. — А вы… А вы — ведмеди клешоногие! Смелые — все на одну! Посмотрим, посмотрим! Вот скоро прилетит из-за моря Зелёная Росомаха! И привезёт росомах целый полк: синих, жёлтых, красных! Тогда мы такой шорох наведём — все на ёлках сидеть будете, поняли?

Эти слова она кричала уже на бегу, улепётывая. Но медвежата гнаться не стали — так, потопали вслед для острастки.

И конечно, не видели они слёз на росомашьих глазах. Что за слёзы? Да дело в том, что Маха была совершенно одинока и очень завидовала разноцветному медвежьему братству. Но жить в дружбе росомахи не приспособлены. Очень уж вредны характером. Какой ещё из них полк — и две-то росомахи если встретятся, перегрызутся. Такова их природа, лей слёзы, не лей.

— А вдруг она в самом деле видела моих? — сокрушалась бурая медведевочка Настёна. — Что вот теперь делать?

— Ждать!

Этого голоса Настёна ещё не слыхала — голоса бабушки Коалы.

— Никуда не ходи, там и жди, где потерялась! — изрекла мудрая бабушка, сидя на ветке берёзы и вычёсывая спину задней лапкой. — Мама сама придёт.

И все поняли: Коала права. Ведь мама Ксюша тоже переживает, тоже хочет найти дочь. И конечно, будет искать не по всем лесам и тундрам, а там, где потеряла. Значит, придёт! Аксинья Потаповна безмятежно улыбнулась — она и сама думала так же, но хотела, чтобы медвежата дошли своим разумом.

— Да, а если не догадается? — подумала вслух Настёна.

— Не догадается, так птицы подскажут, — ответила ей знакомая синица. (А может, не та, а другая? Кто их различит…)

— Как же птицы её найдут, если вам «все медведи на одно лицо»? — поинтересовался Тедди.

— Все! — подтвердила птаха. — Только ваше семейство приметное, разномастное. Вот всем другим про вас и растрезвоним. — И она снова упорхнула, унося мягкий клочок серой коальей шерсти — экзотический утеплитель для зимнего гнезда.

Медвежата повеселели. Конечно, всё будет хорошо, надо только подождать. А пока можно в догонялки поиграть в лабиринтах под рябиновыми кустами. И покачаться на упругих ветвях. И на рыбалочку сходить, — по счастью, речка рядом. И побороться, помериться, чья пасть шире. (Точно так и взрослые медведи мерятся — у кого шире, тот и главнее.)

А когда медвежата умаялись, то улеглись на отдых.

— У-у-ух, сейчас бы сказочку, — мечтательно вздохнул губач Бхалу. — Страшненькую.

— Вообще-то я знаю одну страшную историю, — сказала Настёна. — Только это не сказка, а правда было.

Одна маленькая медведевочка отстала от мамы и заблудилась. Ходила по лесу, ходила, очень устала — просто уже лапы не держат. Вышла на опушку. А там стоят домики — человеческие берлоги…

— Знаю, это «кемпинг» называется, — вставил Тедди.

— …видит — в крайнем домике дверь открыта, пахнет чем-то съедобным. Собаки нет. Медведевочка осторожно заглянула и вошла. А жили в домике три человека. Самый страшный и самый главный, человек-отец, был всегда сердитый и всегда ходил на задних лапах. Вторая, поменьше, — мама-человечиха. Она тоже всегда ходила на задних лапах.

— Это они как пингвины, — кивнула Коала. — Живут парами и на двух лапах ходят. Только без перьев.

— А некоторые люди и на передних лапах умеют ходить, — добавила Панда.

— Нет, эти на задних, — ответила Настёна. — Только обоих людей дома не было, они как раз отправились гулять в лес. Вот зашла медведевочка, огляделась, принюхалась. И видит — еда стоит, в баночках, бутылочках. Люди, когда едят, садятся на пеньки, а еду перед собой ставят. Медведевочка села на пенёк по-человечески — неудобно. Лизнула красную еду из баночки — ой, ой, язык жжёт! Понюхала еду из другой баночки, серую пыль, — в носу как защипало, как она расчихалась! Аж слёзы побежали. Не понравилась ей людская еда.

Тедди недоуменно пожал плечами: у них в Америке люди вкусно кормятся.

— Но напоследок решила девочка ещё одну еду попробовать, белую, из бутылочки с соской. И вкусно оказалось, сладенько, как мамино молоко из титеньки. Так она всё и высосала, насытилась и спать захотела. А спят люди не на земле и не на травке, а на высоких таких лежанках. Забралась девочка на одну — ворочалась, ворочалась, лежанка скрипит, колышется, никак не улечься. Полезла на другую лежанку — лезла, лезла, так и не залезла, только тряпку стянула. А на третьей лежанке спал маленький человеческий медвежонок, Мишутка.

— Мишутка? — удивились все. — Как твой братец?

— Да, Мишутка, — подтвердила Настёна. — Он ещё плохо умел ходить на задних лапах, и родители не взяли его в лес. И вот девочка легла с ним рядом и сладко заснула. А тут вернулись большие люди. Несут грибы в корзинке, цветочки. И говорят: ну, пока Мишутка не проснулся, сами поедим, отдохнём. Главный человек сел на пенёк и вдруг как закричит страшным голосом: «КТО ЕЛ МОЮ ЕДУ И ВСЁ РАССЫПАЛ?» А человечица как закричит: «Кто выпил Ми шутки ну бутылочку? Неужели сам Мишутка?!» Потом отец вскочил с пенька и закричал страшным голосом: «КТО РАЗВОРОШИЛ МОЮ ЛЕЖАНКУ?!» А мать хотела крикнуть, да рот себе лапой зажала — увидела, что сынок спит в обнимку с медведевочкой. Но Мишутка всё равно от криков уже проснулся. Тогда отец схватил ребёнка и отдал в лапы маме: «Держи, я принесу мешок и поймаю зверя». А Мишутка заплакал тонким голосом: «Хочу Миню! Хочу Миню!»

Мама дала ему Миню — это у них игрушка такая, медвежонок тряпочный.

— Тедди Беар! — со знанием дела подтвердил Тедди. — Американская игрушка.

— А детёныш ревёт пронзительно: «Нет, Миню хочу!» — ну, то есть живую медведевочку. Люди растерялись на миг, а девочка проснулась, соскочила с лежанки, выскочила из дома — и дёру в лес! А там её мама ждёт! В общем, всё хорошо кончилось.

— Повезло, однако, — поёжился Умка. — Могли её Кочкоголовые в клетку посадить. Или вообще шкуру снять.

— Какие Кочкоголовые?

— Ну, Кочкоголовые! У нас на севере так людей называют. Они ведь на себе звериные шкуры носят, а своя шерсть у них только на голове растёт, как трава на кочке.

Все медвежата согласились: верно подмечено, Кочкоголовые.

Аксинья Потаповна же задумчиво улыбалась. Ведь это она, медведевочка Аксинька, много лет назад забрела в дачный домик к «Кочкоголовым». А теперь на старости лет слушает эту историю от внучатой племянницы. Глядишь, пройдут ещё годы, и ту же историю расскажет своим детям сумчатая медведица в далёкой Австралии. И начнёт её словами: «Давным-давно, во Времена Сновидений…»

…А мама Настёны, медведица Ксюша, конечно, уже спешила к Рябиновым Буграм вместе с сыном. Сначала, как Настёна потерялась, Ксюша была очень сердита. «Ну, найдись только, дрянь такая, — приговаривала она. — Пришибу на месте, чтобы знала в другой раз, как выделываться». Мишутка благоразумно помалкивал, чтобы не попасть под горячую материну лапу. Потом злость прошла, и Ксюша плакала, а Мишутка обнимал её, и гладил, и слизывал солёные слёзы. «На кого ж ты меня кинула, ягодка моя? — причитала мать. — Прости меня, злюку неразумную, и я тебе всё прощу, найдись только!» А потом уже и не ругалась, и не плакала, только понуро брела, ничего не ела и лишь иногда вскидывалась столбом оглянуться на подозрительный звук. Но всё было не то — либо дерево скрипнуло стволом, либо дятел застучал. Посторонний медведь встретился — нет, не видел он Настёны. Росомаха на глаза попалась — ничего не сказала, только язык показала и скрылась. А к птицам Ксюша и не прислушивалась. Что они там болтают — ерунду всякую. «Чви, чви, чви, чавычу хочешь?» Не до рыбы сейчас, да и какая чавыча в конце лета?… И всё-таки один настойчивый жаворонок привлёк внимание печальной мамаши. И рассказал, что на Рябиновых Буграх кого-то дожидается разноцветно-косолапое семейство и с ними приблудный бурый медвежонок. На радостях Ксюша хотела крепко обнять доброго вестника — насилу он ускользнул из медвежьих объятий. А Ксюша поспешила к Буграм.

Ну, не буду описывать встречу. Всё было — и смех, и слёзы, и поцелуи, и шлепки. Достался выговор и самой Ксюше — от крёстной. Хотя, в общем, чего уж там? Сами уже все всё за эти два дня поняли. Не надо терять и не надо теряться! Мало ли что мать сгоряча скажет. Мало ли что ребёнок сглупу решит. Никого нет роднее родных!

Самое красивое время года — золотая осень. Пускай медведи не знают, что такое золото, но красоту, конечно, понимают. Жёлтым, красным, оранжевым, лиловым горели на солнце поляны и сопки, деревья и травы.

Погода словно бы извинялась за не очень-то тёплое лето. Да, летом были и дожди, и туманы; был и настоящий тайфун, с воем рвавший листву и ломавший старые деревья, хлеставший дождём напросквозь, — заставил он помокнуть и подрожать разноцветную медвежью компанию.

Зато теперь ветерок веял ласково, шелестя сохнущей рыжей листвой. Благодать! Поспели рябина, шиповник, брусника. Цейлонский медвежонок Бхалу очень забавно ел бруснику: вычёсывал ягоды из кустиков длинными когтями и всасывал через вытянутые губы. А потом громко чавкал. От удовольствия у него даже шерсть на ушах дыбом становилась! Рыжая шерсть.

— У-у, вот кто я, оказывается, — осенний медведь! — воскликнул Бхалу однажды. — Цвета рябиновой листвы! Когда я вырасту, возьму себе имя Шарада — Осень. Я и родился в октябре. И почему в джунглях нет такой рыжей осени?

— А что, у вас там все медведи такие рыжие и лохматые? — спросила Аксинья Потаповна.

— Ну-у, нет, губачи все лохматые, но тёмные. Рыжие только отец и я. Некоторые на нас дразнятся, но это они от зависти. Ведь правда, рыжим быть — красиво?

Никто и не спорил. Вокруг было рыжо, и было очень красиво. Вовсю цвели осоты, покачивались тяжёлые пуговки пижмы, белые букетики тысячелистника. Ещё ловилась в реке вкусная рыба кижуч.

Всякий медведь в эту пору наслаждается жизнью: гуляет, накапливает жирок к зиме, благо скатерть-самобранка под ноги стелется. Наелся — покатайся-поваляйся, поиграй; почувствовал аппетит — ещё поешь, сколько брюхо вместит. (Похудеть за зиму успеешь.) Хорошеет медведь день ото дня — как раз и шерсть новая отрастает, густая и тёплая.

Но Аксинья Потаповна уже беспокоилась: вон плечи вулкана уже белой шалью покрылись, скоро заморозки, а у неё среди пионеров есть и южане, теплолюбы. Пора бы загодя о берлоге подумать. Своя-то берлога у Потаповны имелась — хорошая, сухая, где она провела уже не одну зиму и могла бы перезимовать ещё не раз, после небольшого ремонта. Но весь отряд там, конечно, не поместится. И конечно, медвежат учить надо, как строить зимнее жилище. Это ведь целая наука — берлогия.

— Из чего её делать, берлогу? — удивился Умка. — Ещё и снега-то нет. И вообще, не мужское это дело — берлоги копать.

— Ну-ка, ну-ка, — заинтересовалась вожатая. — Почему это не мужское? А где же спят ваши мужики, кто им роет берлоги?

— Мы зиму не спим, — гордо сказал Умка. Он явно причислял себя к настоящим мужикам. — Зимой у нас самая охота. На море льды, а на лёд вылезают тюлени. Надо подкрасться и сцапать его. — Умка хищно облизнулся. Сам он ещё ни одного тюленя не поймал, но строил из себя матёрого добытчика. — Зимой у нас хорошо. Снега белые-белые, чистые-чистые. Правда, солнце на несколько месяцев прячется — это полярная ночь. Зато звёзды и луна светят, да ещё радужное сияние на небе играет — залюбуешься. Приплывайте к нам смотреть.

— Всё-то у вас там полярное — то день полярный, то ночь полярная, — покачала головой Панда. — А полярное утро бывает?

Умка пожал плечами: не верите — как хотите.

(Белый медвежонок не ответил на вопрос, придётся пояснить за него. Весной и осенью в полярных широтах сутки проходят обычно — дни перемежаются ночами. Весну «полярным утром» не называют. Но первому восходу солнца после полярной ночи рады все — и люди, и медведи.)

— А берлога? — спросила Аксинья Потаповна. — Как у вас всё-таки с берлогами?

— А берлогу себе мамы копают. Под снегом. Я родился в берлоге. Уютно было. Мама большая, тёплая, добрая. Язык у неё ласковый. — При этих воспоминаниях голос Умки мужественно дрогнул. — Но теперь я большой, в берлогу не полезу — пойду в море на промысел!

— Надо же, — подивилась Аксинья Потаповна. — Никогда не думала, что можно берлогу из одного снега соорудить. Хорошо, кто ещё расскажет, какие где берлоги?

Тедди почесал затылок:

— Берлоги как берлоги. Под корнями. А вообще-то мать говорила, что хочет бросить зимний сон. У нас теперь деловые медведи к людям ходят кормиться. За зиму даже толстеют. — Но, увидев гримасу Аксиньи Потаповны, Тедди поспешил добавить: — Нет, я её, конечно, отговорю…

— А мы с мамой от людей прячемся, — сказала Пай Сюн. — У нас пещера под камнями. Однажды к нам человек сунулся. А мы из глубины как завоем, зарычим, как зашипим! — Тут Панда издала жуткий неслыханный вопль, от которого все медвежата поневоле вздрогнули. — Ну, этот лазутчик подумал, что в пещере живёт дракон, и убежал. Я вырасту, найду себе другую пещеру, где ребёночка нянчить. В горах Чин Лин много пещер.

Умка и Тедди фыркнули: о чём мечтает — ребёночка нянчить, девчонка! А Бхалу промолчал серьёзно. Губачи — примерные отцы. Другому медвежонку родного папочку разве что мать издали покажет. А маленького Бхалу рыжий папа учил и по деревьям лазить, и Муравьёв добывать, и сказки ему рассказывал, и даже на своей лохматой спине катал. Вот как возит Коалу Аксинья Потаповна. И нечего тут фыркать.

— О чём задумался, Бхалу? — окликнула его вожатая. — Вспоминаешь, где проспал зиму? Рассказывай.

— У-у-у, чего рассказывать, — ответил Бхалу. — Губачи зиму тоже не спят. У нас зимой дожди, да и то тёплые, еды полные джунгли. В берлоге только ливень переждать или от жары укрыться. Ямка под бережком или лучше дупло — вот и вся берлога. А то ещё у меня есть знакомый Бируанг, так он себе на дереве гнездо свил — вообще классно.

— Бируанг? Это что за птица такая?

— Да не птица! Бируанг — наш родич, медведь! Только сам поменьше губача и шерстью поглаже, — пояснил Бхалу. — Правду говорю, он весь день в гнезде дрыхнет, а ночью по джунглям промышляет. Может, и нам такое гнездо устроить?

Медвежата рассмеялись — представили медвежье гнездо на берёзе.

— Бируанг… — повторила Аксинья Потаповна, стараясь запомнить слово. — Нет, ребята, гнездо нам не сгодится. Пойдёмте-ка выбирать место для настоящей берлоги. Зима у нас голодная, пуржистая, сугробистая. Одно спасение — берлога. Как построишь, так и проспишь.

И разноцветные пионеры двинулись за своей вожатой. Зимовать на Камчатке они хоть и не собирались, но кто знает, что в жизни пригодится. Да и вообще интересно.

— Лучше всего берлогу делать под стелющимся ольхачом, на склоне. Если крыша из ольхи, легко дышится и сны приятные снятся.

— А почему на склоне? — спросил Тедди.

— На горе холодно и сугробы не держатся. А под горой весной мокро, когда снег тает. На склоне — самое то.

— Ну, вон склон, — показал Бхалу. — Годится?

— Нет, это северный склон, — забраковала медведица. — На нём снег до лета пролежит. Южный склон тоже плох — рано растает, подстилку промочит. Восточный склон слишком ветреный — зимой ветры с океана дуют…

— Значит, западный! — догадался Тедди.

Верно, старая медведица предпочитала для берлоги западный склон. И то не любой. Один — слишком скалистый, другой — крутоват, третий близок к людской дороге, на четвёртом ольха почему-то не растёт… Долго весь отряд блуждал по округе, покуда не нашлось подходящее место.

— Ну вот, чудненько! Теперь надо вырыть под кустами нору. Такую, чтобы мы вшестером поместились. Я так думаю, работы нам будет на неделю.

— У-у-у… — загудели разочарованно медвежата. Кому охота целую неделю копаться в земле, когда вокруг столько красоты и удовольствий!

— А вы чего хотели? Земля плотная, с корнями и с камнями, всё это надо выцарапать и наружу вытаскать, — объясняла Аксинья Потаповна. — Хорошо, что нас много: будем сменяться, рыть по очереди.

Умка уже собрался заявить, что недостойно белому медведю в землю зарываться. Потом решил: ладно, за компанию можно и поковыряться. Как одному играть, когда остальные работают?

Но на этот раз старая медведица ошиблась в расчётах. Недооценила своих воспитанников.

Руководство работами взяла в свои чёрные лапы Панда. Вместо того чтобы яму копать по очереди и таскать землю по горсточке, она создала из медвежат конвейер. Главным забойщиком в норе поставила Бхалу — его мощные когти самой природой созданы для рытья, и камни им не страшны. Когда же попадались толстые корни, на помощь приходила сама Пай Сюн и легко перегрызала их зубами. А выгребали грунт все по цепочке: от Панды землю принимал Тедди, откидывал назад сначала передними, потом задними лапами, а уже снаружи Умка расшвыривал отвалы, чтобы не образовывалась гора.

Аксинья Потаповна только и успевала, что радоваться, глядя на учеников. И тихонько декламировала берложное заклинание. Многие молодые медведи полагают это предрассудком, но Аксинья Потаповна была уверена, что без колдовства берлога будет не та:

Коала никакого участия в строительстве не принимала, только забралась на вершину дерева и следила, не шпионит ли кто. Не надо каждому знать, где спит зимой медведь.

К слову сказать, у коал вообще не бывает никакого домика. Ни норы, ни дупла, ни гнезда. Весь огромный эвкалипт — их семейная «берлога». Даже в проливной дождь сидят коалы на ветке, друг к дружке прижмутся, уши опустят, чтобы вода с них стекала, безропотно ждут сухой погоды. Только детёнышам хорошо у мамы в сумке…

В общем, — Аксинья Потаповна своим глазам не верила, — уже на второй день нора была готова. Так же быстро соорудили и подстилку, передавая из лап в лапы охапки веток и ворохи рыжей листвы. Теперь в начале «конвейера» стояла Панда — уж очень хорошо и аккуратно умела она обкусывать с деревьев ветки.

Наконец вожатая залезла внутрь, всё ещё недоверчиво огляделась и улеглась на пружинистую подстилку — ну здорово! Ну мастера! Хоть открывай с ними фирму «Камчатберлогстрой». От клиентов отбою не будет.

— Полезайте все сюда, — позвала она.

Поместились все! Даже бабушка Коала покинула свой дозорный пост. Тесновато, да и ладно, не танцевать же в берлоге.

— А сон-траву будем в подстилку класть? — спросил Тедди.

— Сон-трава ни к чему, — улыбнулась вожатая. — Цветки пижмы положим, чтобы блохи не кусали, вот и будет сладкий сон. Рассказывают, если человек-охотник зимой залезет в берлогу, тоже заснёт до весны.

— Вот ещё, с Кочкоголовым в обнимку спать! — хмыкнул Умка. — А есть заклинание, чтобы отвадить людей от берлоги?

— Есть-то есть… Заколдуешь — ни одна собака не найдёт. Только… забыла я его.

— А вы вспомните, вспомните! — стали просить медвежата.

— Ну, пойдёмте побродим вокруг, чем-нибудь подкрепимся, — может, и вспомнится…

Однако напрасно Аксинья Потаповна тёрла затылок, хмурила брови, закатывала глаза и шевелила губами.

— Что-то там «эни-бени-ри-ки-таки…» Или «брыки-шмяки…» В общем-то, бессмысленные слова, даром что волшебные.

— Ну, давайте сами досочиним, — предложила Панда.

В самом деле, почему бы и нет? Кто-то же сочиняет заклинания, а мы чем хуже?

И вот что у них получилось:

Отличное заклинание — никакому охотнику ни за что не угадать! Медвежата хором произнесли его три раза и трижды обошли свою новостройку.

И тут послышался ехидный-преехидный голос:

— А я всё видела! А я всё слышала! А я всё про вас расскажу!

Ну конечно! Росомаха, кто же ещё!

Что же теперь делать? Новую берлогу строить, что ли?

— Ах ты, скунс злопакостный! — рассвирепел Тедди. — Ну, готовься к смертному бою!

— Погоди, погоди, — остановила его Панда. — А пусть-ка она повторит наше заклинание.

Росомаха приняла вызывающую позу:

— Да пожалуйста! Пусть все знают! Эники-беники… Э-э-э… Какие-то вареники… И, в общем, шмякс!

Медвежата облегчённо рассмеялись: ничего, кроме «шмякс», лохматая вреднюга не запомнила. Да и откуда ей знать, что такое «бумеранг» и кто такой Бируанг? Учиться надо!

Вдобавок ко всему Панда Пай Сюн сложила правой лапкой заковыристую фигу и показала Росомахе. Та никогда прежде такой фигуры не видела, но догадалась, что это что-то обидное. И потом весь вечер в тихом уголке леса тренировалась переплетать пальцы. Но это уж, извините, не всякому зверю дано.

Эх! Конечно, вредная Росомаха, жадная Росомаха, коварная Росомаха. А всё-таки придёт зима, пионеры уедут, камчатские медведи залягут по берлогам сны смотреть — а она, как сиротливая шатунья, будет лазить по сугробам, выискивать, кем бы поживиться…

За лето медвежата подросли по-разному. Больше всех прибавил в росте и силе северянин Умка. Чёрный Тедди пытался одолеть его наскоком, быстротой натиска.

— Давай бороться! — кричал Тедди и тут же налетал на Умку сбоку.

Иной раз ему удавалось повалить белого медвежонка и тут же провозгласить свою победу. Но если нет, то барибал вскоре оказывался на лопатках и просил у «бледнолицего брата» мира. А потом отряхивался и бормотал вполголоса:

— Ладно-ладно, Америка за меня отомстит.

Умка добродушно пожимал плечами: он сомневался, что вот сей час из-за куста выйдет разгневанная Америка.

Что же касается рыжего Бхалу, то с ним бороться следовало осторожно. Хоть и был он ростом поменьше, но мог впасть в боевое неистовство: вскочить с рёвом на задние лапы и хлестать вокруг себя страшными когтями, не глядя куда, забыв, что это не битва с тиграми, а медвежоночья игра.

Панда редко вплеталась в мальчишескую кучу-малу. А Коала так и вовсе никогда.

(Нельзя сказать, что коалы вообще не дерутся, бывают и схватки — но то молодые парни спорят за прекрасную сумчатую невесту, а ведь не бабушки же.)

Но за поединками Коала наблюдала с интересом и всегда болела за Умку. А сильный Умка чаще других возил на себе бабушку — добрую, тёплую и мягкую.

Иногда Аксинья Потаповна отправлялась купаться и оставляла Коалу под защитой полярного медвежонка. Тогда Бхалу и Тедди играли без него, а Умка с Коалой вели неспешную беседу.

Пролетали с севера на юг гуси, выстроившись в небе уголком.

— Наши, — сказал Умка. — Говорят, будто гуси на зиму уводят солнце на юг. А весной гонят его обратно.

— А я знаю, где зимует солнце, — сказала Коала. — Далеко-далеко, дальше самой Австралии, есть южный полярный край — Антарктида. Там всегда холодно, вечные толстые льды. Как раз в декабре, когда у вас на севере ночь, над Антарктидой солнце вообще не заходит. И на прибрежном льду толпятся пингвины.

— Какие они из себя, пингвины?

Толстые птицы с чёрными спинами, летать вообще не умеют, крылышки короткие. Зато хорошо плавают, ныряют в море за рыбой.

— А как же они улетают на зимовку? — спросил Умка.

— Они не летают, — повторила Коала. — Большие пингвины прямо в Антарктиде зимуют, а маленькие плывут зимовать к нам, в Австралию. От них я всё и знаю.

— А в той Антарктиде медведи водятся?

— Нет, никаких зверей, — покачала головой Коала. — Только пингвины.

— Эх, мне бы туда, в Антарктиду, — мечтательно вздохнул Умка. — На пингвинов поохотиться.

Коала засмеялась:

— Нет, наш мир специально так устроен: умки отдельно, пингвины отдельно. Или остались бы от пингвинов пух да перья. А ведь они такие симпатяги.

Умка прикрыл глаза — пусть нельзя попасть в Антарктиду, но помечтать-то никто не запретит.

И тут внезапный сильный толчок опрокинул мечтателя на траву. «Тедди!» — сообразил Умка. А это был не Тедди! Вскочив, Умка увидел на дереве большущую лохматую зверюгу, а выше — уже почти на самой верхушке берёзы — маленькую серую Коалу. И как ей хватило проворства так быстро взобраться наверх!

— Держись, бабуля! — рявкнул Умка и высоко подпрыгнул, стараясь ухватить Росомаху за хвост.

Та лишь подобрала хвост и усмехнулась:

— Учись по деревьям лазить, белый врангелевец!

Тут она была до обидного права: Умка совсем не умел карабкаться по деревьям. Он допрыгивал до нижней ветки, нелепо болтался, обдирая кору задними когтями, потом неизбежно срывался и падал в траву. А Росомаха знай поднималась всё выше и выше.

— Мечта сбывается, — приговаривала она, облизываясь. — Австралийская дичь с доставкой на дом!

Бабушка Коала съёжилась комочком на тонкой ветке и ничего не отвечала. В Австралии нет хищников, которые лазили бы по деревьям, и защиты против них у коал не предусмотрено.

— Держись крепче, бабуля, — снова крикнул Умка и принялся изо всех медвежьих сил трясти берёзу.

Дерево закачалось, зашумело вянущей листвой. Росомаха судорожно вцепилась в ветви:

— Ну ты, медведь, потише, баб-ку уронишь!

Как бы не так! Бабушка Коала выбрала момент — и невиданным прыжком перескочила на другую берёзу!

На шум подоспели Тедди и Бхалу. Они очень удивились: никто и не знал, что росомахи могут лазить по деревьям.

— А может, ну её? — спросил Тедди.

— Нет, не «ну»! — возразил Умка. — Она чуть нашу бабулю не слопала!

— Ах так?! — возмутились Тедди и Бхалу и стали раскачивать берёзу с троекратной силой.

Положение Махи-Росомахи было незавидное.

— А ну, брысь, пацанва! — рычала она. — А то ведь я сейчас спущусь — полетят клочки по закоулочкам!

— Спускайся, спускайся, — поманил когтистой лапой Бхалу. — Чьи ещё клочки полетят!

Отчаявшись, Маха решилась повторить прыжок Коалы, но ветка под её тяжестью сломалась, и зверюга с шумом и треском полетела вниз. Растянулась плашмя, но тут же подскочила и помчалась прочь от погони, огрызаясь на бегу.

Умка в преследовании не участвовал. Коала спустилась, крепко обняла его за шею, и он слушал, как бьётся под серой шубкой её переволновавшееся сердечко.

— Да ну их, этих пингвинов, — сказал Умка. — Не бойтесь, бабуля, я вас в обиду не дам.

Ну вот, собственно, и всё, наша повесть подошла к своему… началу. То есть к «Уроку баболепия». Теперь читатель, если угодно, может снова вернуться к первым страницам и читать книжку по кругу, сколько душе заблагорассудится. А неохота назад — значит, вперёд. Последняя глава осталась.

Наконец случилось неотвратимое и долгожданное — прилетела мерцающе-зелёная тарелка по имени «Медведуза». Это значит, пришло медвежатам время расставаться, разлетаться по родным лесам, горам и тундрам.

Белый Умка и рыжий Бхалу укладывали в тарелку охапки вяленой красной рыбы — юколы. Славные будут камчатские подарки для родных и знакомых.

Вот прилетит Бхалу домой в родные джунгли и удивится: «Какие деревья большие!» А мама с папой скажут: «Да ты сам-то какой большой вырос!» И позовут в гости соседа Бируанга — камчатских историй послушать и красной рыбки покушать.

Черноокая Панда Пай Сюн хотела взять только одну рыбку: больше мама не съест, а в гости к соседям панды не ходят. А потом решилась да и прихватила ещё парочку юколок. Что с того, что у панд не принято ходить по гостям? Раньше было не принято, а вот теперь будет принято. Иначе от скромности да от тоски и вовсе вымереть можно!

Лишь Коала не брала с собой ничего, никаких гостинцев. Ни рыбы, ни ягод, ни грибов. Попросту потому, что в Австралию нельзя ничего привозить. Привезёшь в сумке какой-нибудь мухомор — а через пару лет вся Австралия красным ковром из мухоморов порастёт. Нет уж. Бабушка Коала и сама — замечательный подарок своим детям, внукам и правнукам. Да ещё с новыми сказками, рассказами о заморских чудесах! Вот хотя бы: поверят ли они, что на камчатских скалах живут плавающие попугай (называются топорки) и летающие пингвины (называются кайры)?

А Тедди? Ах, несчастный чёрный Тедди! Его Зелёный Медведь огорошил печальной новостью.

— Потерялась твоя мать-медведица. Говорят, её люди изловили и отвезли в глухой лес, подальше от городов и кемпингов. Мол, пусть приучается правильно по-медвежьи жить.

— Мама хорошая! — обиженно рявкнул Тедди. — Не имеют права с ней так!

— Хорошая, кто ж спорит? — согласился Зелёный Медведь. — Да найдём, найдём мы твою маму, только время на это понадобится. А пока договорюсь с твоими тётками, пусть возьмут тебя перезимовать.

— Не хочу к тёткам, — захныкал Тедди. — К маме хочу. Мы больше не будем людей грабить! — И он разревелся, зарывшись носом в меховую грудь Аксиньи Потаповны.

— Не будете, не будете, — сказала вожатая, гладя медвежонка по голове. — Слушай, Зелёненький, а может, правда не надо его к тёткам? Пусть со мной зимует. Берлога у нас вон какая — шестиспальная. Что я в ней одна буду, как сирота камчатская? А весной забирай мальца и улетайте на поиски.

— И вы тогда полетите со мной, Аксинья Потаповна! — с надеждой воскликнул Тедди, подняв зарёванную мордочку.

— Я-то — не знаю… — покачала головой медведица. — Ну, там видно будет.

— Так что решил? — спросил Зелёный Медведь.

Тедди глубоко вздохнул, оглядел окрестности, друзей-пионеров, занятых погрузкой подарков; зажмурился, вспомнил маму и родные Скалистые горы; открыл глаза и ещё раз взглянул на Аксинью Потаповну, тоже теперь совсем родную… Шмыгнул носом и ответил:

— Я зимую на Камчатке.

— Ну и ладушки, — сказал Зелёный и ласково шлёпнул медвежонка пониже спины. — Камчадал Федя!

А потом в «Медведузе» включили музыку. На звуки пришли соседские медведи, и начались танцы. Большим успехом пользовался твист «Где-то на белом свете» и рок-н-ролл «Тедди Беар» — эти песни пришлось ставить несколько раз подряд. А разгулявшиеся танцоры никак не уставали, кружились и на задних лапах, и на передних, и чуть ли не сальто делали: осенью у медведя сил много!

Особо яростно выплясывал чёрный Тедди, чтобы отвлечься от грустных мыслей. Стало темнеть, и, наплевав на всякую конспирацию, «Медведуза» озаряла окрестности вспышками разноцветных огней. Настоящим гвоздём программы стала камчатская пляска «А утки хама-хама…» Уж так медведи ухали и пыхтели, так хлопали в ладоши и дёргали плечами, так дружно топали, что в конце концов уронили большое трухлявое дерево. Тогда зелёный диджей поставил вальс «Ложкой снег мешая» и объявил белый танец. И, словно по заказу, над поляной закружились белые снежные хлопья!

Красивая медведица Светланка пригласила на вальс Умку. Без сомнения, она была счастлива в этот вечер: теперь её белизна оставалась на Камчатке вне конкуренции.

— Неплохо танцуешь, парень, — похвалила она Умку. — Заглядывай к нам как-нибудь в гости.

К её ужасу, Умка ответил:

— Однако можно и зайти как-нибудь, как льды станут… Да ведь зимой у вас все медведи спят. Может, лучше вы к нам? Весной — в тундре будет очень красиво!

Панда набралась смелости и позвала в круг Мишутку, а Мишуткина сестра Настёна пригласила Бхалу.

А впотьмах за деревьями маячила фигура Махи-Росомахи. Она вальсировала сама с собой, запиналась об корни и бормотала сердито: «Вот дурные животные, ведмеди клешоногие!» И тут она увидела, что открытая «Медведуза» стоит без присмотра. Ага! Отличный шанс прокатиться в Австралию поохотиться на коал и пингвинов. А не удастся незамеченно улететь — так хоть рыбкой сушёной поживиться. И Роз-Мари с разбегу сиганула в распахнутый люк.

Трах-тарарах! Мощная электрическая вспышка отбросила Росомаху! Это сработала «защита от зайца», включённая Зелёным Медведем. (Конечно, «зайцем» тут именуется не робкий длинноухий зверёк, а наглый пассажир-безбилетник.)

Неудавшаяся «зайчиха» перекатилась колобом и понеслась прочь, роняя с хвоста зелёные искры. «Ну и не надо! — бормотала она. — Ещё посмотрим! Тьфу на вас на всех! Бе-бе-бе!»

А медведи даже и не заметили Росомахи. Мало ли, ещё одна вспышка в цветомузыкальном фейерверке.

Бурая девочка Настёна говорила медведице Ксюше:

— Мама, я на следующее лето еду на Цейлон. Меня Бхалу приглашает.

— Что?! — ужаснулась Ксюша. — К этому рыжему, лохматому? Только через мой труп! Что, у нас на Камчатке парней мало?

— Ты не понимаешь, мама, — снисходительным голосом сказала Настёна. — Он та-ак кла-ассно целуется! И будет заботливый отец.

(Ещё бы Бхалу не классно целовался — с его-то губищами!)

Тедди звал всех приезжать в Америку. В гости и навсегда. Там такие скалы! Такие деревья! Такие гейзеры!

— А вас, Аксинья Потаповна, мы в почётные пионеры примем и полосатую косынку на шею повяжем! Америка вам будет рада!

Эх, Тедди! Придётся Америке родимой ещё зиму тебя подождать.

— Я с Ланки посылку передам, — обещал Бхалу. — Фрукты! Манго! Дуриан! Цветы дерева муа! Объедение!

— А я вам семена бамбука при шлю, — сказала Панда. — Бамбук быстро растёт, а молодые побеги такие вкусные! — И добавила шёпотом: — В Аксиньиной Юдоли он приживётся.

— Спасибо, деточки, спасибо, — растроганно шмыгала носом Аксинья Потаповна. — Просто вспоминайте иногда бурую старуху медведицу. Может, когда пригодится, чему я вас учила.

— Мы не забудем, — неровным голосом поклялся Умка. — Вы самая добрая учительница!

Коала на прощание крепко-крепко обняла большую подругу за шею и отдала ей нагретый в сумке стеклянный флакончик. Тот самый, с целебным эвкалиптовым маслом.

— Не болей, Потапна, — сказала Коала.

Аксинье Потаповне было некуда девать флакон, ведь у неё нет на брюхе сумки. Но она приняла дар бережно, как ценность.

— Ну, будет уже вам нежностей, — поторапливал Зелёный Медведь. — Пора! Пишите письма!

Это он пошутил: писать письма медведи ещё не научились. Хотя — было бы желание, научатся.

И вот люк «Медведузы» запахнулся, скрывая заплаканные глаза пассажиров. Аппарат взмыл над берёзами и со своей непостижимой быстротой беззвучно унёсся к океану.

— Да-а… — наперебой забасили удивлённые медведи, поглядев вслед; пожали плечами, покачали головами да и побрели себе по домам. А некоторые всё ещё на ходу пританцовывали.

— А вообще, надо вот так иногда собираться, — рассуждали они. — Попеть, поплясать, душой отдохнуть…

Тедди в обнимку с Аксиньей Потаповной остались одни на полянке. Снеговая тучка пробежала, развернулось небо, часто исклёванное звёздами. Вон идёт вокруг Полярной звезды белый медведь Аркуда. А вон — поднимается из-за деревьев оранжевая луна Чандра, на которой виден лопоухий Лунный Заяц…

И прежде чем отправиться в берлогу, камчадал Федя помахал небу лапой и прошептал:

— Бай-бай!