ТРИНАДЦАТЬ СПОСОБОВ ВИДЕТЬ ЧЕРНОГО ДРОЗДА
I
Среди двадцати огромных снежных гор
Единственное, что двигалось,
Это был глаз черного дрозда.
II
У меня было тройственное сознанье,
Я был, как дерево, на котором
Три черных дрозда.
III
Черный дрозд закружился в осеннем вихре,
Это была маленькая деталь пантомимы.
IV
Мужчина и женщина
Это одна плоть.
Мужчина и женщина и черный дрозд
Это одна плоть.
V
Я не знаю, что предпочесть:
Красоту модуляций
Или красоту подразумеваний,
Пение черного дрозда
Или тишину после этого.
VI
Сосульки заполнили все окно
Варварскими стекляшками.
За окном мелькала туда-сюда
Тень черного дрозда.
Настроенье
Следовало за этой тенью,
Как за таинственной причиной.
VII
О, худосочные мудрецы Хаддама,
Зачем вам воображаемые золотые птицы?
Или вы не видите, как черный дрозд
Прыгает около самых ног
Женщин вашего города?
VIII
Я знаю звучные размеры
И звонкие, неотвратимые рифмы;
Но знаю также,
Что черный дрозд неизбежно участвует
В том, что я знаю.
IX
Когда мой черный дрозд исчез из глаз,
Была очерчена граница
Лишь одного из многих кругозоров.
X
При виде черных дроздов,
Летящих в зеленом свете,
Даже блудники благозвучия
Вскрикнули бы пронзительно.
XI
Он ехал через Коннектикут
В стеклянной карете.
Внезапно страх пронизал его,
Ему показалось,
Что тень от его экипажа-
Это стая черных дроздов.
XII
Река течет.
Черный дрозд должен лететь и лететь.
XIII
Весь день был вечер.
Падал снег
И снег собирался падать.
Черный дрозд
Сидел на высоком кедре.
О СОВРЕМЕННОЙ ПОЭЗИИ
Поэзия мысли - обязательно акт открытия
Чего-то, что удовлетворит людей. От нее не всегда
Требовали открытий: сцена не менялась, твердили
Сказанное в тексте.
Затем театр превратился
В нечто иное. От прошлого остались лишь памятки.
Поэзия должна пожить и понять язык
Места и времени. Сегодняшним мужчинам и женщинам
Посмотреть в лицо. Помыслить об этой войне
И найти такое, что удовлетворит людей.
Построить новую сцену. Оставаться на сцене.
И подобно взыскательному актеру, произносить,
Не торопясь и обдуманно, такие слова, которые
В нежнейших извилинах не уха, но разума,
Повторяли бы то, что разум хочет услышать,
Слова, при которых невидимая аудитория
Прислушивается не к пьесе, а к себе самой,
Как если бы выражены были чувства двоих или два
Чувства слились в одно. Подобный актер,
Как метафизик во тьме, на ощупь ищет
Свой инструмент и щиплет проволочные струны,
Чтоб звук внезапным озарением истины выразил полностью
Содержание разума, поэзия не имеет права
Оказаться ниже, а выше не хочет.
Она
Должна удовлетворить людей, о чем бы ни говорила:
О мужчине, несущемся на коньках, о танцующей женщине,
О женщине, расчесывающей волосы. Поэзия - акт мысли.
СТИХОТВОРЕНИЯ НАШЕГО КЛИМАТА
I
В блестящей вазе - чистая вода,
Белые и розовые гвоздики. Свет
В комнате свеж, как воздух в снежный полдень,
KОГда светло от выпавшего снега,
Конец зимы, и дни уже удлинились.
Белые и розовые гвоздики. Нам бы хотелось
Гораздо большего. День уподоблен
Предельной простоте: белая ваза,
Белый фарфор, холодный и округлый,
Гвоздики - больше ничего и нет.
II
Пусть совершенство этой простоты
Избавило бы нас от всяких мук, от наших
Дьявольски сложных, животворных "я",
Пересоздав их силой белизны,
Чистой воды в фарфоровом фиале,
Мы большего бы жаждали и ждали,
Чем белизна, чем снежность, чем цветы.
III
Ведь в нас живет наш неуемный дух,
И нам хотелось бы бежать, вернуться
В столь долго создававшуюся сложность.
Несовершенство - наша благодать.
Есть сладость в горечи: одолевать,
Коль скоро нас несовершенство жжет,
Корявость слов и непокорность звуков.
ПЛАНЕТА НА СТОЛЕ
Ариэль был доволен написанными стихами.
Стихи были о том, что ему запомнилось,
Понравилось, показалось красивым.
Другие созданья солнца
Были хромые и кривые,
Корявый куп был скрючен.
Его сознанье и солнце сливались в слове,
И все стихи, созданья его сознанья,
В такой же мере были созданья солнца.
Важно не го, что стихи остались,
А что они оказались способны
Запечатлеть черты и детали
И дать хоть слабое ощущенье
Богатства, при всем убожестве слов,
Планеты, частью которой были.
ПОЭМА, СТАВШАЯ ДОМОМ
И, поставив точку, он понял,
Что теперь у него есть гора
И воздух, которым можно дышать,
И собственная дорога.
Он выстроил пространство, в котором
Все было на своих местах:
И слова, и сосны, и облака,
И совершенная даль, прощающая несовершенство.
Книга обложкой вверх пылилась у него на столе -
И, вечно ошибающийся, он безошибочно вышел
К скале, повисшей над морем,
И, вскарабкавшись на нее, лег,
С изумлением чувствуя, что он дома,
У себя дома.
ИДЕЯ ПОРЯДКА В КИ-УЭСТ
Ей пелось ярче гения морей.
Вода не крепла в голос или мысль,
Не обретала тела, трепеща
Порожним рукавом - ее движенья
Рождали крик, вели немолчный плач,
Который был не наш, но внятный нам,
Подстать стихии, глубже постиженья.
У моря нет притворства. В ней - ничуть.
Вода и пенье не смежали звук,
Хоть слышали мы только, что она
Слагала слово в слово, и полна
Была, казалось, сумма этих фраз
Хрипенья волн и воздуха везде,
Но мы внимали ей, а не воде.
Она творила спетое сама.
Немое море в гриме древних драм
Ей было местом, где ходить и петь.
Чей это дух? мы вопрошали, зная,
Что это дух, искомый нами, зная,
Что спрашивать должны, пока поет.
Коль это был лишь темный голос вод
Морских, хоть и в раскраске многих волн;
Коль это был лишь внешний глас небес
И туч, или кораллов в студне вод,
То, как ни ясен, это лишь эфир,
Тяжелый возглас воздуха, звук лета,
Возобновленный летом без конца,
И только звук. Но это было больше,
Чем голос - и ее, и наш, промеж
Безмозглых рвений ветра и воды,
Двумерных далей, бронзовых теней
Над горизонтом, горных атмосфер
Небес и моря.
Это певчий голос
Так на излете небо обострял.
Она безлюдьем поверяла ритм,
Она была всесильным зодчим мира,
Где пела. И по мере пенья море,
Чем ни было, преображалось в то,
Чему она была певцом. И мы,
Вслед проходящей глядя, понимали,
Что для нее не будет мира, кроме
Того, что ею спет и сотворен.
Скажи, Рамон Фернандес, если знаешь,
Зачем, когда умолкла песнь, и мы
Свернули к городу - зачем огни,
Стеклянные огни рыбацких шхун
С приходом ночи проструили мрак,
Стреножив ночь, и море рассекли,
Все в зонах грез и пламенных шестах,
Чеканя, пестуя, чаруя ночь?
О, ярость, страсть творца творить, Рамон,
Страсть упорядочить слова морей,
Слова благоуханных звездных врат
И нас, и нашего прихода в мир -
В ночные очертанья, в чуткий звук.
ВОСКРЕСНОЕ УТРО
I
Блаженство пеньюара, поздний кофе
И апельсины, солнечное кресло,
Зеленая свобода какаду --
Смешались на ковре, чтоб растворить
Священное безмолвье древних жертв.
Она чуть грезит, чуя темный ход,
Наплыв былой беды, покуда тьма
Сгущается средь водяных огней.
Дух цитруса и зелень ярких крыл
Подобны шествию усопших чрез
Беззвучное пространство вод. И день
Тих, как беззвучное пространство вод.
Он -- путь ее сновидящим ногам
К безмолвной Палестине, за моря,
Где царство крови и могильный мрак.
II
Зачем ей мертвых одарять своим
Богатством? Неужели божество
Является лишь в грезах и тенях?
Иль не найти ей в солнечной тиши,
В огне плодов и зелени крыла,
В любом земном соблазне и красе
Соперника тоске по небесам?
Пусть божество пребудет в ней самой:
В страстях дождя, в падении снегов,
В печали одиночества, живом
Восторге рощ в апреле, всплеске чувств
В сырую осень на ночном пути,
Меж радостью и мукой, находя
Лист лета или голый зимний сук --
Все это суждено ее душе.
III
Юпитер нелюдски рожден меж туч.
Не вскормлен матерью, и нет земли,
Расшевелившей миф его ума.
Он жил меж нами, как ворчливый царь,
Блистательный, меж низшими себя,
Пока непуганая наша кровь
В соитье с небом нам не воздала
Так, что и низший различил, в звезде.
Умрет ли наша кровь? Или она
Нам будет кровью рая? И земля
Таким ли раем воплотится нам?
Добрее станет небо, чем сейчас,
В котором пот труда и наша боль,
И вровень вечной нежности взойдет,
Не нынешней немой голубизне.
IV
'Я рада птицам', говорит она,
'Проснувшимся, но прежде, чем они
В поля пытливый устремят полет;
Но вот их нет, их теплые поля
Не возвратить -- и где же этот рай?'
Нам нет ни таинства пророчеств, ни
Химер могильных или золотых
Подземных гротов, или островов
Гармонии, куда пристанет дух,
Ни сказочного юга, или пальм
На склоне неба, чтоб могли пребыть,
Как зелень рощ в апреле, или как
В ней этот образ пробужденных птиц,
Мечта о вечере, что увенчал
Июнь касаньем ласточкиных крыл.
V
'Но и в покое', говорит она,
'Мне важен вечной радости залог'.
Смерть -- матерь красоты; она одна
Пошлет нам исполненье наших снов
И наших грез. Пускай она листвой
Забвения нам осыпает путь,
Путь злых скорбей, и многие пути,
Где пела медь триумфа, и любовь
Нашептывала нежные слова,
Она в жару повергнет иву в дрожь
За прежних дев, привыкших здесь глядеть
В траву, что их стопам обречена.
И мальчиков влечет слагать плоды
На брошенное блюдо. Надкусив,
Проходят девы пылко в листопад.
VI
Как знать, что смерть заменит нам в раю?
Падет ли спелый плод? Или вовек
В хрустальном небе тяготеет ветвь,
Без перемен, но смертной же сродни
Земле, с теченьем тех же рек в моря,
Которых не найти, вдоль берегов,
Без тени боли тающих вдали?
Что шелест яблонь этим берегам,
На что им слив тончайший аромат?
К чему, увы, здесь краски наших дней,
Послеполуденный дремотный шелк
И наших пресных лютен перебор!
Смерть -- таинство и матерь красоты,
В чьем знойном лоне различаем мы
Земных, бессонных наших матерей.
VII
Проворный, буйный хоровод людей
Начнет напев в восторге летних зорь,
Их шалый гимн светилу этих дней.
Не богу их, но как бы божеству
Меж них нагому, праотцу живых.
Напевом рая будет их напев,
Из крови, возвращенной небесам.
И в их напев начнут вплетать свои
Рябь озера, зерцало божества,
Деревья-серафимы и холмы,
Чей хор не молкнет до исхода дня.
Поймут они небесное родство
Подвластных смерти душ и летних зорь.
Изобличит, откуда и куда
Они идут, роса на их ступнях.
VIII
И слышен ей среди беззвучных вод
Звенящий глас: 'Тот палестинский склеп --
Не духов притаившихся врата,
Там Иисус в могиле погребен'.
Нас ввергли в древний солнечный хаос,
Старинный навык смены ночи днем,
В забвенье нежилого островка,
Среди безбрежных, безысходных вод.
В горах олени бродят, и о нас
Звенит кругом перепелиный свист;
Неслышно зреют ягоды в лесу;
И в одиночестве небесных недр
Под вечер чертят стаи голубей
Неясные зигзаги, уходя
Вниз, в темень, на раскинутых крылах.
ДОМИНАЦИЯ ЧЕРНЫХ ТОНОВ
В полночь, у камина,
Отблески цветные,
Цвета осени и палых листьев,
Улетали во тьму
И возвращались,
Словно листья,
Кружимые ветром.
Но тяжелые тени черных пиний
Наступали.
И во тьме раздался крик павлиний.
Радужные перья
Тех павлинов –
Точно сонм листвы,
Кружимый ветром,
Тени их скользили –
Словно стая птиц слетела с пиний –
По стене огромной.
И я вновь услышал крик павлиний.
Был ли этот вызов ночи
Или палым листьям,
Уносимым ветром, –
Листьям зыбким,
Как огонь в камине,
Зыбким, словно хвост павлиний,
Мечущийся в гуле
Пламени и ветра?
Были ли это вызов ветру?
Или грозным теням черных пиний?
Из окна я видел
Скопище ночное
Звезд, кружимых ветром,
Словно листья,
Видел, как шагала тьма ночная
Цвета черных островерхих пиний.
Страшно стало.
И во тьме раздался крик павлиний.
СЛУЧАЙ С БАНКОЙ
Я банку водрузил на холм
В прекрасном штате Теннесси,
И стал округой дикий край
Вокруг ее оси.
Взлохмаченная глухомань
К ней, как на брюхе, подползла.
Она брала не красотой,
А только круглотой брала.
Не заключая ничего
В себе – ни птицы, ни куста,
Она царила надо всем,
Что было в штате Теннесси.
ЧЕЛОВЕК СO СЛАБЫМИ ГОЛОСОВЫМИ СВЯЗКАМИ
Мне все равно, какое время года,
На стеклах – плесень лета иль зимы,
Я онемел в стенах своей тюрьмы,
Здесь вечно та же скука, без исхода.
Пусть ветер – вестник пекла или стуж –
Колотит в ставни спящих метрополий,
Пророчествуя им о сельской воле –
Он не нарушит спячки этих душ.
О язва повседневности... Быть может,
Когда б зиме-сиделке удалось
Сбить жар ее, охолодив насквозь –
До самой ледяной последней дрожи,
Я б тоже мог, сомненья одолев,
Ногтями соскребать со стекол плесень,
Чтоб время одарить охапкой песен.
Но сменит ли оно на милость гнев?
ЖЕЛАНИЕ ПРЕДАТЬСЯ ЛЮБВИ В ПАГОДЕ
В числе своих внутренних я, Одиссей,
Отметь запоздалого бунтаря,
Поднимающего мятеж на борту,
Как всегда, в самый неподходящий момент.
В зыбких сумерках утренних, перед зарей,
Когда звездное стадо почти разбрелось,
Мнится, будто с вершины он видит вдали,
Как девица взбирается ввысь по горе.
О СУЩЕМ И ВЕЩЕМ
Пальма на самом краю сознанья,
Там, где кончается мысль, возносит
В воздух – свои узоры из бронзы.
Птица с золотым опереньем
Поет на пальме песню без смысла
Песню без смысла и без выраженья.
Чтобы мы знали: не от рассудка
Зависит счастье или несчастье.
Птица поет. Перья сияют.
Пальма стоит на краю пространства.
Ветер в листве еле струится.
Птицыны перья, вспылав, плавно гаснут.
ИНВЕКТИВА ПРОТИВ ЛЕБЕДЕЙ
О гусаки! Вам не постичь вовек,
В какую даль уносится душа.
Шумят ветра. Клонящееся солнце
Льет бронзовые струи и томится,
Как тот, кто нацарапал завещанье
В кудрявых росчерках и завитках
И ваши перья отписал луне,
А взмахи бурные — ветрам осенним.
Уже, взгляните, вдоль аллей вороны
Пометом умащают кудри статуй.
И одинокая душа взмывает выше
Крикливых ваших стай, о гусаки!
СНЕЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК
Нужен зимний, остывший ум,
Чтоб смотреть на иней и снег,
Облепивший ветки сосны.
Нужно сильно захолодеть,
Чтобы разглядеть можжевельник
В гроздьях льда — и ельник вдали
Под январским солнцем, забыть
О печальном шуме вершин
И о трепете редкой листвы,
Шепчущей нам о стране,
Где вот так же ветер гудит
И вершины шумят,
И кто-то, осыпанный снегом,
Глядит, не зная, кто он,
В ничто, которого нет, и то, которое есть.
LE MONOCLE DE MON ONCLE
I
«О матерь гор, царица облаков,
Порфира солнца и венец луны,
Нет сокрушительнее слов твоих,
Нет смертоносней этих алебард!»
Так я велеречиво к ней взывал.
Не над собой ли я шутил, шутник? —
О бедный недомыслящий тростник!
Кипящих дум прибой выносит вверх
Ее улыбки радугу. И вот
Безудержней еще и солоней
Из глаз моих фонтан печали бьет.
II
Багряная над морем золотым
Мчит птица, голосов родных ища
Средь гула волн и крыльев и ветров.
Найдет — и изольется как поток.
Расправить этот скомканный листок?
Я тот богач, который, как весну,
Приветствует наследников своих,
Приветственным печалясь голосам,
Ведь после лета не бывать весне.
Как можешь ты наивно доверять
Какой-то праздной звездной глубине?
III
Напрасно ли на берегу Янцзы
Сидели Кунфу-цзы и Лао-цзы
Поглаживая бороды свои?
Я не хочу играть банальных гамм,
Описывая роскошь черных кос,
Красавиц Утамаро туалет,
Прически башенные батских дам.
Увы! вотще ль трудился куафер,
Коль нам ни прядки рок не сохранил?
Зачем же ты опять встаешь, свежа,
В дожде волос — над сумраком могил?
IV
Плод нашей жизни, соком налитой,
На землю падает, отяжелев.
Когда была ты Евою в раю,
Он не горчил, блаженный дар небес.
Он книгой был, учивший слову «шар»
Не хуже черепа, — и слову «свод»,
И возвращенью в прах земной учил,
Превосходя смиренный череп в том,
Что суть его опасней и хмельней
Того, что в черепе заключено:
Безумец, кто шутить посмеет с ней.
V
Горит, как ярь, закатная звезда:
Она была для юных возжена,
Для пылких женихов и томных дев,
Полынным медом пахнущих. Любовь
Крепит оплот слонов и черепах.
А мне светляк, мигающий в кустах,
Отсчитывает пульс докучных дней.
Ты помнишь, как кузнечики в траве
Перед тобой сновали, как родня,
Когда впервые ощутила плоть
Столь близко — этот бедный сор и прах?
VI
Художник в сорок лет вполне созрел,
Чтоб рисовать туманные пруды,
Где все цвета эфира и воды
Смесились в самый серый, прочный цвет.
А у любви оттенков и цветов
Так много, что не хватит ярлыков
Классифицировать любой каприз.
Когда ж классификатор станет лыс,
Капризы все ужмутся в краткий курс,
Читающийся эмигрантом из
Того, что минуло, в то, что пройдет:
Про Гиацинта новый анекдот.
VII
Спускается небесный караван
С заоблачных, засолнечных высот,
На мулах колокольчики звенят.
Погонщики ведут их не спеша, —
Пока центурионы ржут взахлеб
И кружками колотят по столам.
Истолкованье притчи таково:
Прольется или нет нектар небес —
Нектар земной всегда и пьют, и льют.
Но Деву Незакатной Красоты
Едва ли эти мулы привезут.
VIII
В любви я, как астролог, зрю аспект
Особый, предначертанный душе,
Чьи стадии — цвет, завязь, плод и смерть.
Сей образ тривиален, но правдив.
Мы отцвели. Мы, стало быть, плоды.
Две тыквы желтые, что на лозе
Созрели и надулись как шуты,
Явив заре, что холодом горит,
Пупырчатые, толстые бока.
Над нами посмеются облака,
И ливень унесет в канаву гнить.
IX
В стихах, кипящих яростью борьбы,
Неистовых, жестоких и прямых,
Как мысли пехотинца, что в бою
Пытает жизнь и смерть, — приди, восславь
Сороколетье, заповедник чувств.
О сердце вещее, не уставай
Фантазиями разрастаться вширь.
Я допрошу все звуки, все слова,
Чтоб принести ей в дар, как трубадур,
Достойный гимн. Ужели не найду
Бравурный и блистающий финал?
X
Эстет нароет у себя в стихах
Мистических источников и струй,
Чтоб как-то спрыснуть пересохший грунт.
Я, по сравненью с ним, простолюдин,
Мне не вкушать в магических садах
Серебряных и золотых плодов.
Но верю я, есть дерево одно
С вершиной одинокой и сквозной,
Шумящей средь заоблачных высот;
Раз в жизни может птица долететь
До той вершины, — если повезет.
XI
Не куклы мы, чтоб всякая рука
От страсти заставляла нас пищать.
Наоборот, по прихоти судьбы,
Смеемся мы, и плачем, и хрипим,
Впадаем в ликованье и в тоску
И в рифму говорим — не оттого,
Что нас измучил основной инстинкт.
Вчера, под размерцавшейся луной,
Средь лилий, окруживших водоем,
Ты помнишь, как внезапно нас настиг
Ликующих лягух утробный хор?
XII
А сизый голубь в синеве кружит,
За кругом круг, над охрою равнин.
А белый голубь падает к земле
Устав парить. Как сумрачный раввин,
Я смолоду усердно изучал
Природу человека — и нашел,
Что люди — мясо в мясорубке дней.
А ныне я, как розовый раввин,
Вникаю в суть любви. Я вижу в ней
Стремленье, трепыханье и полет.
Но тень ее к земле упорно льнет.
ЖЕНЕВСКИЙ ДОКТОР
Женевский доктор встал лицом к волнам
И, взор вперяя в Тихий Океан,
Цилиндр прихлопнул, затянул платок.
Кузнечик мыслящий, он в первый раз
Встречал такой разгул, такой напор —
Куда там твой Расин и Боссюэ!
Нет, он не струсил. Повелитель тайн
И бездн, он трепета не испытал
Пред этим явным бешенством стихий.
И все-таки его пытливый дух
Был сбит с резьбы упорством и числом
Косноязычных варварских валов.
Столпы и купола его ума,
Внезапно треснув, рухнули в потоп.
Профессор высморкнулся и вздохнул.
ЧЕРВИ У НЕБЕСНЫХ ВОРОТ
Мы из могилы принцессу несем,
В чреве своем к горним вратам.
Мы — колесница Бадрульбадур.
Вот ее око. Вот, чередой,
Ресницы ока и веко ее.
Вот ее века подпора — щека.
Вот, палец за пальцем, рука —
Гений, слетавший к этой щеке.
Губы, и все остальное — до ног.
. . . . . . . . . . . . .
Мы — колесница Бадрульбадур.
УБЕЖИЩЕ ОДИНОКИХ
Пусть последним убежищем одиноких
Станет место волнообразных качаний.
Будет ли это посреди океана
На шлепающих зеленых ступенях
Или на побережье песчаном —
Что-то все время должно качаться
Волнообразно и непрестанно,
С шумом ритмичным и монотонным,
Не прекращающимся ни на секунду;
И мысль должна тоже волнообразно,
Беспокойно зыбиться и возвращаться —
В этом убежище одиноких,
Которое мы можем назвать по праву
Местом вечных волнообразных качаний.
ДЕВА, НЕСУЩАЯ ФОНАРЬ
Нет, не медведь лежит на грядке —
Там притаились две мулатки
В кустах и бдят,
Как дева с фонарем по тропке
Идет: ее движенья робки,
Потуплен взгляд.
О срам! С какой ужасной миной
Они следят за сей невинной
Прогулкой в сад!
ШЕСТЬ ПЕЙЗАЖЕЙ К РАЗМЫШЛЕНИЮ
I
Старик сидит
В тени под сосной
В Китае.
Он видит
Как шпорник синий
На границе тени
Колышется ветром.
Его борода колышется ветром.
И сосна колышется ветром.
Все колышется,
Как водоросли
Под водою.
II
Ночь смуглая,
Как женское запястье.
Ночь скрытная,
Смутная,
Благоухающая бальзамом.
Пруд светится
И вспыхивает,
Как браслет
На руке у плясуньи.
III
Мерюсь высотой
С высоким деревом
И нахожу, что я много выше,
Ибо достигаю до солнца
Своим оком,
Достигаю до моря
Слухом.
И мне досадно смотреть,
Как муравьи
Снуют взад-вперед,
Нарушая границы
Моей тени.
IV
Когда мой сон дорос до луны,
Бледные складки ее пеньюара
Налились желтым светом,
Пятки ее
Покраснели.
А в волосах замерцала
Кристальная изморозь
Синих
Созвездий.
V
Ни кинжалы фонарных столбов,
Ни лезвия длинных улиц,
Ни колуны куполов
И высоких башен
Не разрежут того,
Что легко разрезает
Звездный луч,
Светящий в листве виноградной.
VI
Рационалисты одевают квадратные шляпы
И, сидя в квадратных комнатах,
Размышляют о прямоугольном,
Пристально вглядываясь в потолок
И в паркетины пола.
Но если бы вдруг
Они задумались о дугах и овалах,
Например, о дольке половинной луны, —
Рационалистам, конечно, пришлось бы
Одеть сомбреро.
ВАРВАРСКОЕ
Я согласен,
Солнце — не красный цветок.
Вывод ясен.
Мир уродлив,
И люди грустны.
Эти перья торчком —
Дикарский наряд,
Я согласен.
Это палящее око —
Звериный зрачок.
Вывод ясен.
Мир уродлив,
И люди грустны.
ПОДАТЕЛЬНИЦЕ МУЗЫКИ
Сестра, и мать, и высшая любовь,
И самая родная из сестер,
Что научают нас не умирать,
И всех благоуханных матерей
Благоуханнейшая, — о царица,
Ожог и жар божественной грозы,
Не охлажденной ни единой каплей
Бурлящей в тучах ядовитой славы, —
В пурпуре дня, в венце простых волос.
Из музык, нам дарованных с рожденья —
Со дня, который нас разъединяет
С сообществом стихий, чтобы в конце
Вернуть земле, готовящей для нас
Ночной приют и ложе, — ни одна
Не дарит нас столь чистым утешеньем,
Столь безмятежным совершенством, свитым
Из наших горестных несовершенств,
Как ты, святая сводница мелодий.
Мы так привязаны к себе самим,
Что поневоле ищем тех созвучий,
Что ближе и понятней нам. Из всех
Тревожащих нас тайн мы выбираем
Лишь те, которые рождают образ
И называют имя, что способно,
Пощекотать, как солнце, нашу память.
О пряная лоза, о куст, о ветка,
Рождающая каждый год одно!
Но и в подобье не переусердствуй.
Оставь творенью маленькую странность,
Ту самую чудную непохожесть,
Что дарит нам сочувствие небес.
Ведь есть в твоей шкатулке, музыкантша,
Иные ароматы. И в повязке,
Обвитой вкруг чела, сверкают камни
Невиданные. О верни, верни нам
Тот дар, которым мы пренебрегли!
ПИТЕР ПИГВА ЗА КЛАВИКОРДАМИ
I
Как из клавиш — беглые ноты,
Так из этих нот сладкозвучных
Извлекаю я музыку сердца,
Музыка — больше, чем звуки;
Это то, что я ощущаю
Сидя в комнате рядом с тобою,
Думая о твоем синем платье
И его шелковых волнах. Вот так же
Старцы вожделели к Сусанне.
В теплом свете зеленого заката
Под деревьями она купалась;
А красноглазые старцы
Смотрели, и струны их жизни
Дрожали, и ветхие вены
Пульсировали пицикатто.
II
В зеленой воде
Прозрачной
Сусанна лежала
Нежась.
Касания струй
Ласкали ее,
Искали ее,
Была в них
Робость и свежесть.
Под яблонями
На берегу
Сусанна стояла,
Ее знобило,
И не было сил
Навлечь покрывало.
Сусанна шла по траве
Ногами нагими.
Зефиры сновали вокруг ,
Как рабыни,
С шарфами прозрачными
И кружевными.
Дыханье чужое
Ожгло ей плечо,
Сверчки онемели.
Она обернулась —
Цимбалы ударили,
Трубы взревели.
III
Тут служанки вбежали с шумным
Дребезжаньем, подобно бубнам,
Удивляясь хозяйки крикам
Против старцев с угрюмым ликом.
И был ропот их в перерывах,
Словно дождик, шумящий в ивах.
И огонь, подъят к небесам,
Осветил красоту и срам.
И служанки умчались с шумным
Дребезжаньем, подобно бубнам.
IV
В воображенье красота мгновенна,
Как незаконченный эскиз творца;
Но воплотясь — она не знает тлена.
Плоть умирает, красота живет.
Так тают вечера в зеленой пене —
Волны возвратной вечное струенье.
Так замирает сад в тисках зимы,
Укрыв свой аромат под рясой тьмы.
Так вянут девы томно и устало
Под свежий звук рассветного хорала.
Сусанна похотливую струну
В сердцах у старцев гаснущих задела —
И смерти скерцо завершило дело.
Теперь она в бессмертии своем
На струнах душ смычком воспоминаний
Играет нескончаемый псалом.
ПРОЩАНИЕ С ФЛОРИДОЙ
I
Вперед, корабль! Там, на песке, вдали
Осталась кожа мертвая змеи.
Ки-Уэст исчез за грудой дымных туч,
И зыбь искрит как изумруд. Луна
Над мачтой, и минувшее мертво,
Наш разговор окончен — навсегда.
Мой ум свободен. В небесах луна
Плывет свободно и легко, и хор
Сирен поет: минувшее мертво.
Плыви во тьму. Пусть волны мчатся вспять.
II
Мой ум был связан ею. Пальмы жгли,
Как будто я на пепелище жил,
Как будто ветер с Севера, свистя
В листве, напрасно тщился воскресить
Того, кто в саркофаге Юга спал,
В ее морском, коралловом краю,
На островах ее, а не моих,
В ее океанических ночах,
Поющих, шепчущих, гремящих о песок.
О радость плыть на север, где зима,
От выцветших песчаных берегов!
III
Я ненавидел медленный отлив,
Бесстыдно обнажавший тайны дна
И джунгли водорослей, не любил
Изогнутых, неистовых цветов
Над духотой веранды, ржавь и гниль,
Костлявость веток, пыльную листву.
Прощай! Отрадно знать, что я уплыл
Навек от этих скал, от этих слов
И глаз, что я не помню ни чем,
И даже, что когда-то я тебя
Любил… Но все прошло. Вперед, корабль!
IV
Мой Север гол и холоден, похож
На месиво людей и облаков.
Как воды, толпы их текут во тьме,
Как воды темные, что бьются в борт,
Вздымаясь и скользя назад, во тьму,
И пеною сверкающей клубясь.
Освободиться, возвратиться к ним,
В толпу, что свяжет тысячами уз.
О палуба туманная, неси
Навстречу холоду. Плыви, корабль!
МЫШИНЫЙ ДАНС-МАКАБР
В стране индюшачьей, в разгар индюшачьей погоды
Вкруг статуи конной мы водим свои хороводы.
Все выше и выше! Никто нам плясать не мешает.
И лошадь, и всадник, как шубой, покрыты мышами.
Голодная пляска — название этого танца,
Танцуем от задней подковы до кончика шпаги
Синьора, о коем на цоколе надпись вещает
Словами, звенящими громче, чем бубен британца:
«Монарх — основатель державы». В какой же державе
Монарх-основатель бывал не облеплен мышами?
Взгляните, как живо под натиском их шевелится
Простертая в полночь, грозящая аду десница!
ПРОЩАНИЕ БЕЗ ВАРИАНТОВ
Это и значит — прощаться, прощаться —
И вдогонку кричать, и махать напоследок,
Всей душою прощаясь — словами, глазами, —
Если просто застыть и не шелохнуться.
В этом мире без твердых огней путеводных
Что ни угол, то клин — это глубже разлуки,
Это и значит — прощаться, прощаться —
Если просто молчать и глядеть неотрывно.
Можно быть независимым и равнодушным,
Презирать эту жизнь за бездарность и пошлость,
Можно соглашаться, что сегодня не душно
И не жарко, — прихлебывая понемножку
Из стакана, — и спать — или, если не спится,
То лежать в темноте и бежать не пытаться,
Или взглядом с тоскующим взглядом скреститься —
Это и значит — навек распрощаться.
Упражняться в занятии этом приятно,
Будь ты смертный еще или ангел. От солнца —
Все, что наше на свете: сиянье и пятна.
Что мы стоим, сверх солнечного червонца?
ПРИЛИЧНО ОДЕТЫЙ МУЖЧИНА С БОРОДОЙ
А за последним «нет» приходит «да»,
И мир висит на этом волоске,
«Нет» — это ночь, «да» — это ясный день,
Пускай отвергнутое соскользнет
За водопад заката, — но одно
Останется надежное — пускай
Ничтожное, как усики сверчка, —
Случайное, как фраза, целый день
Твердимая в уме и так и сяк,
Последнее — то, что важней всего, —
Останется — и ты не одинок,
Мир в сердце и зеленая листва,
А только и всего, что горстка слов,
Сама себе поверившая речь,
Сквозь сон у изголовья странный звук,
Как бы жужжащий крылышками эльф,
Всю ночь над спящим домом, в тишине —
Жужжащий разливающийся свет…
И ненасытный, недовольный ум.
БОГ БЛАГ. КАК ПРЕКРАСНА НОЧЬ
Оглянись, луна — оглянись, улетая прочь!
Погляди на эту голову и на цитру
Внизу.
Оглянись, летунья смуглая, оглянись
На книгу и туфли, на увядшую розу
Земли.
Прошлой ночью ты тоже прилетала сюда,
Подлетала близко, чтобы все рассмотреть.
Вот опять —
Эта голова говорит, она читает слова,
Она ищет причин, она ищет возвышенных
Рандеву.
Она тренькает что-то на ржавых струнах своих,
Выжимая из кочерыжки лета благовоннейший
Эликсир.
С твоих огненных крыл слетает древняя песнь,
Песнь огромности и беспредельности пронизывает
Прохладную ночь.
СПОКОЙНО БЫЛО В ДОМЕ, ТИХО В МИРЕ
Спокойно было в доме, тихо в мире.
Читатель обратился в книгу. Ночь
Была одушевленной жизнью книги.
Спокойно было в доме, тихо в мире.
Слова звучали словно не из книги,
А из самой ожившей тишины,
Пока читатель вслушивался в них,
С усердьем наклоняясь над страницей.
Ночь летняя была оправой правды.
Дом замер, чтобы мысли не нарушить.
Стоявшая над домом тишина,
Как страж, хранила цельность этой мысли.
И правды не было другой — лишь эта
Мир обнимающая тишина,
Ночь летняя, и книга, и читатель,
Склоняющийся за полночь над книгой.
СОВА В САРКОФАГЕ
I
Три тени скользят меж мертвых: высокий сон,
Своей высокостью утешающий их, высокий мир,
На чьих плечах покоятся небеса, —
Два брата, — и третья тень, что во тьме
Прощается шепотом, обращаясь к тем,
Которые не могут сами сказать «прощай».
Три эти тени зримы пытливым очам,
Которые не могут закрыться и в темноте.
Этот шепот слышен ушам, потому что слух
Повторяет безмолвно звуки прощальных фраз.
Эти тени — не символы непроницаемых тайн
И не косные глыбы мрака. Они скользят
В той прозрачной ночи, которой не нужен свет,
В той стихии, что тяжести времени лишена
И весь мир собой обнимает, как мысль — мечту.
Этот сон не только брат, но также отец,
Этот мир иначе еще называют покой;
А та, что во тьме меж сном и небытием
Как птица ночная, вскрикивает: храни,
Храни ту память, что я оставляю тебе,
Храни и прощай, — есть великая матерь земли,
Матерь живущих и матерь мертвых. Темна
Дума об этой троице темных теней,
Ибо они, как желанья смертных, темны.
II
И день пришел — тот день, когда человек,
Живущий средь мнимых, мысленных величин,
Внезапно узрел их в серенькой дымке дня
Ярчайшим чудом, которое есть и грядет, —
Задумывая исход из шаткости дней
В незыблемое и вечное, что грядет,
В то даже не время, а место, или, скорей,
Подобье места, столь сходного с нашей землей,
Что это сходство в нем разбередило струну
Какой-то узывной, нестерпимой тоски:
Какого-то сретения в ярко-желтых лучах —
Ожившей памяти свет в ослепших очах.
III
И он увидел на высотах сна
Клубящиеся складки белизны,
Как груды пышных взвихренных одежд
Иль гряды гор, плывущие сквозь дым
Ночей и дней, пронизанные вкось
(И там всего сильней, где волны их
Сходя на нет, сливались в ровный фон)
Сиреневым свечением глубин,
Что обнимало эту массу тел
И, обнимая, придавало смысл
Морщинам, складкам их и завиткам,
Подобным следу ветра на воде,
Когда промчится ветер. Этот сон
Был белизною высшего ума,
Сияньем, раскаляющим сильней,
Чем солнце, окольцованный зрачок…
Он глубоко вдохнул и ощутил
Покой родного, сбывшегося сна.
IV
Как всадник на арабском жеребце,
Резной и цельный, как кленовый лист,
В мерцающих доспехах мишуры,
Мир-утешитель перед ним стоял,
Горя и не сгорая в пламенах
Брильянтовых блуждающих огней.
И это был Мир-В-Смерти, это был
Брат сна, нечеловеческий покой,
С девизом Абсолюта на груди,
С каменьем колдовским на раменах,
Один из чистых духов пустоты,
В мерцающем сияние дивных риз:
Веками вышивала их мечта,
Их нити золотые, их стежки,
Сомнений вечно вьющийся узор,
И алфавит цветочный — чтобы гадать,
Какая в судный час нас ждет судьба,
И мотылек — о счастье вспоминать.
Украшен кровью наших смертных грез —
Предсмертных грез — и зеленью надежд,
И завязями гибельных геройств,
Мир перед ним стоял, как монумент
Конца — несокрушимый, роковой,
Который жизнь воздвигла, чтобы нас
Хранить в стране циклопов под землей,
Как спящего хранит свеча, как страж
Хранит покой и славу короля.
V
Но та, что говорит во тьме «прощай»,
Прощаясь сама с собой и уже не льстясь
На титулы розы и символы божества,
Стояла пред ним почти незрима во тьме,
По-прежнему вожделенна тем, что она
Могла или обещала людям открыть, —
Так бег открывает бегущему горизонт,
И так поворот дороги нам говорит
О том, что было и чего больше нет.
Не видом она манила, а тем, что внутри
Таила — таинственным знаньем своим,
На что ее облик только мог намекать
Печалью, светившейся в глубине ее глаз,
И отблеском тайны, что брезжила в ней
На рубеже беспамятства и темноты.
О выдох последний, о долгожданный рывок
За грань, последнее разрешенье и стыд
Блаженный — слова ее тихие и тишина.
VI
Это — одетая в миф современная смерть,
Чудища гробовые в смягченных тонах,
Страшные и жалостные чудеса —
Те, что копились жизнью из рода в род,
Образы смерти, очищенные в веках
И нам завещанные памятью родовой,
Чада желанья и воли, она же вольна
Выбрать и смерть, они — порожденья ума,
Буйного, как заросший, запущенный сад.
Это — ребенок, который поет, чтоб уснуть,
Ум, окруженный драконами собственных грез,
Среди которых жить ему и умирать.
СВЯТОЙ ИОАНН И ПОЯСНИЦА
Ужаснейшая в мире сила — разум,
Поскольку он воюет сам с собой,
Как правило; а мы зависим, отче,
От милости его.
Мир — не мираж.
Он — сущее.
Что ж сущее? — Игрушка!
Нет, не игрушка. Ахнуть не успеешь,
Как ты уже пронизан им насквозь —
Куда там разуму! Так море вдруг
Меняет цвет. Но сущее — не отблеск
Зеленых волн. Трагичней говоря,
Оно, как будто бы еще не осень,
И вдруг — свист ветра, и листва вразмет …
Хотя, пожалуй, сущее — не это.
Оно — не пагуба, не даже незнакомка,
Которая глядит на вас глазами
Темнее бездн. Я говорю не для
Бряцанья лирного. Я утверждаю,
Что все сравнения тут не годятся:
Ни ангелы, ни ангельские трубы —
Тирли-руру, ни струны — трям-пам-пам;
Они не расколдовывают пропасть,
Что отделяет наше представленье
От сущности. Сей маленький пробел
И есть дупло невидимого древа,
Что в некий ныне подзабытый год
Без лета и зимы, вмещало Змия
Извилистого, до сих пор живого
В двусмысленных напевах наших лир.
Придет пора — сольются яд и мудрость,
И захромает ветхий голубок,
И тяжко будет то, что мы узнаем
В тот день.
Возможно. Очень может быть.
Как сущее понять? Оно капризно
И вечно дергается, как от боли.
ГОЛАЯ СУТЬ
Листва облетела, и голая суть
Вещей обнажилась. Как будто вагон
Воображенья заехал в тупик,
И кончился удивленья запас.
Нет имени, чтобы назвать эту грусть.
Высокий дворец превратился в амбар.
Прощайте, закрученные, как тюрбан,
Прогулки по лестницам и этажам.
Разбитые стекла оранжерей
И покосившийся дымоход.
Опять провалился грандиозный проект,
Опять повторился грандиозный провал.
Труднейшее, может быть, вообразить
Отсутствие воображения — пруд,
Застывший и тусклый, как око слепца,
Лохань грязно-серой воды, где гниют
Кувшинки, и с берега крыса глядит
На мусор, облепленный мокрою тиной —
И смириться, как смиряется ученик
С диктантом, если диктует необходимость.
НЕЧТО О ЛУННОМ СВЕТЕ
Луна — задумчивая, как поэт,
Вращающий в сознании своем
Единственный и разноликий мир,
Сияла над реальностью вещей.
Как будто миру был потребен глаз,
Как будто средь неведомых причин
И целей бытия была одна,
Правдоподобней всех, — открыть себя.
Не этого ль хотелось и луне?
Свет лунный обнажал в предметах суть,
То есть, реальность; например, в горе —
Не миф горы, а контур и объем;
В фигуре темной, ждущей на тропе,—
То ли разбойник, то ли ухажер —
Не домысел, а только силуэт,
Оглядку неуверенную, страх
Ночных пространств и голых ярких звезд,
Сатурновых пугающих огней.
И вот внутри громадной этой тьмы,
Происходил какой-то мощный сдвиг,
И, вопреки реальности вещей,
Как облако в зеркальной глубине,
Сознанье ночи изменяло цвет,
И возникал в ночи какой-то звук,
Тревожный и не нужный бытию,
Единственно стремящемуся — быть
Увиденным. Абсурдная мечта;
Но уж, по крайней мере, это — цель…
ТЕНЬ ЖЕНЩИНЫ
Здесь, в темноте, брожу я без мантильи
Рогатой полночью, как невидимка.
Сова дозорным кличем отвращает
Меня от встреч с лихими существами,
Владеющими пятирицей чувств.
Утратив очи, я приобрела
Метафизическую слепоту,
Пред ней же зренье — ложь. Привет вам, сестры,
Подруги сердца, партизанки чувства:
Не так же ли, как вы, сегодня ночью
Я вышла на свидание с любимым —
Единственным — в кромешной тьме земной?
ЗАГОВОР ПРОТИВ ВЕЛИКАНА
Когда этот болван подойдет,
Бормоча и точа свой топор,
Я побегу перед ним,
Расточая душистые волны
Ненюханных мальв и сиреней.
Я его задержу.
Я помчусь перед ним
В развевающейся пелерине,
Усыпанной звездочками
И невиданными цветами.
Я ошеломлю его
Блеском.
О, простофиля!
Я буду напевать на бегу,
И, когда он склонит свое ухо,
С моих альвеол
Слетит некий звук,
Неслыханный в мире гортанном.
Я его погублю.
ПЕЧАЛИ ДОНА ЙООСТА
Закончилась битва с солнцем,
И плоть моя, старая лошадь,
Уже ничего не помнит.
Плодились и умирали
Желанья - и сами были
Оракулами пораженья.
А старая глупая лошадь,
Заложница этой бури
И непобедимого солнца,
Носившая в себе свои мысли,
И рабство, и гибель, и бурю,
Уже ничего не помнит.
ВЕТЕР МЕНЯЕТСЯ
Вот как меняется ветер:
Как мысли в голове старика,
Который еще надеется
Неизвестно на что.
Вот как меняется ветер:
Как мысли отрекшегося от иллюзий,
Но еще чувствующего, как внутри
Бродит какая-то блажь.
Вот как меняется ветер:
Как мысли о будущей славе,
Как мысли о сладостной мести.
Вот как меняется ветер:
Как мысли уставшего человека,
Которому все равно.
СМЕРТЬ СОЛДАТА
Смерть входит в солдатский паек,
Она неизбежна, как осень.
Солдат умирает.
Без всяких переживаний,
Без долгих прощаний,
Без маршей.
Смерть не обсуждают,
Она как осеннее небо,
Когда ветер упал,
Но облака и без ветра
Куда-то плывут
Как ни в чем не бывало.
ЗАКОЛДОВАННЫЙ ЗАМОК
Что ожидало путника внутри?
Пустая одинокая постель.
Увы, не вихрь трагических волос,
Сверканье глаз, враждебный холод рук.
Не книга, озаренная свечой,
Раскрытая на горестном стихе.
Не штора, от порыва сквозняка
Зловеще вздувшаяся в окне.
Что в горестном стихе? Созвучье слов,
Навязанный, прилипчивый мотив.
Какая чушь! Заправлена постель,
И недвижима штора на окне.
ЛЮДИ СДЕЛАНЫ ИЗ СЛОВ
Кем были бы мы без фантазий людских,
Без мифов сексуальных и без стихов о смерти?
Кастратами из лунной тюри — Жизнь
Создана из дум о жизни, а мечты
Людские — одиночество, в котором
Мы воплощаем эти думы, разорваны мечтами
И страшными заклятиями неудач
И страхом, что и пораженья и мечты — одно.
И весь народ —поэт, слагающий в стихах
Чудаковатые раздумья о судьбе.
ГОРА, ПОРОСШАЯ КОШКАМИ
Море кишит косяками рыб, из одного
Семени разрастается чаща; полустанки
В России, на которых та же самая статуя Сталина
Приветствует того же пассажира; древнее древо
В средоточье своих конусов, ослепительный лёт
Красных факсимиле среди родственных древ;
Белы дома деревенек, черны причастники —
Перечень слишком обширен.
Вместо того взгляни на ущербную личность —
Отщепенец, лишенный воли,
Бесплоден, как воображенье в стремленье
Запечатлеть вообораженье или
Чудо войны в стремленье породить чудо мира.
Глаз Фрейда был микроскопом потенции.
По счастью, серый призрак его может теперь
Лицезреть духов всех бесплодных покойников,
Лишившихся плоти и осознавших,
Что на деле были они не теми, кем были.
ЖЕНЩИНА ПОЁТ ПЕСНЮ СОЛДАТУ, ВЕРНУВШЕМУСЯ ДОМОЙ
Убивает рана, которая не кровоточит.
Нет у нее ни няни, ни родни обогреться,
Ни родных обогреть.
Тот человек умирает, который не падает.
Он на ходу умирает. Ничего не выживет кроме
Того, что было
Под белыми облаками грудой на груде
Нагромождено, как забвенье,
В сонном воздухе.
Облака над деревней, над городом,
Им поведает путник
О ране своей,
Не сказав ни словечка людям,
Разве что встретит случайно
Кого-нибудь по дороге,
Часть местности боле,
Чем знакомый, с которым
Он бы мог поболтать о погоде —
Выговориться, ничего не теряя,
Просто за околицу выйти,
Туда в тишину.
ХОРОШИЙ ЧЕЛОВЕК БЕСФОРМЕН
Веками жил он в нищете.
Бог был его покров и кров.
Затем от поколенья к поколенью
Он креп в свободе и достатке.
Он жизнь за жизнью жил в надежде,
Что в следующей будет лучше.
И жизнь пришла —сон крепок, сочен плод,
Но Лазарь предал его в руки тех, кто
Убив его, над телом надругались,
И в перьях вываляли труп. В могилу бросив
Для обогрева скисшее вино,
Для чтенья книгу без страниц, над ним
Кусок доски прибили с надписью кривой:
Хороший человек бесформен, словно знали.
СПЯЩИЙ СТАРИК
Два мира спят, уснули, почивают.
Как бы торжественно, глухое чувство ими овладело.
Земля и ты — все мысли, чувства, вера
Твои сомненья — частности сюжета;
И краснота твоих каштанов рыжеватых,
Течение реки — сонливое теченье реки Р.
СТАРОМУ ФИЛОСОФУ В РИМЕ
На пороге рая фигуры на улице
Превращаются в райские, величаво движенье
Людей, уменьшающихся на бескрайних пространствах,
Поющих всё тише и тише,
Невразумительное прощенье и конец –
Преддверье – Рим, и Рим другой вдали – помилосердней,
Они подобны друг другу в сознанье,
Как будто в достоинстве человека
Две параллели сливаются в перспективе,
Где человек равен и дюйму и миле.
Как легко на ветру превращаются в крылья знамёна …
Вещи, темнеющие на горизонте восприятья,
Становятся спутниками фортуны, однако
Фортуны духа, невидимой глазу,
Вне сферы зренья и всё-таки рядом.
Цель человека — величье духовного усилья
Край известного рядом с неизведанным краем.
Лопотанье мальчишки-разносчика газет
Превращается в бормотанье кого-то другого.
Запах лекарства – стойкое благоуханье…
Кровать, книги, стул, снующие няни,
Свеча, которая ускользает от взгляда, все это
Источники счастья в обличье Рима,
Формы внутри древних кругов очертаний,
Сокрытых тенью формы.
В сумятице на книгах и кровати, и в знаменье
На стуле, в движенье прозрачных монахинь,
В пламени свечи, который отрывается от фитиля,
Чтобы с парящим совершенством слиться,
Освободиться от огня и стать лишь частью
Того, чей символ — пламя того, что небо доступно.
Как сам с собой, с подушкой говори.
Оратором, но внятным будь
И не велеречивым – о, в полузабытьи
От жалости, что памятником комнате сей стала,
Чтобы в огромности сей озаренной мы
Почувствовали подлинную малость, чтобы каждый
Из нас узрел себя в тебе, услышал голос свой
В твоём, учитель, мастер, полный состраданья,
В небытия частицы погружёный.
В глубинах бодрствованья дремлешь ты,
На крае стула иль в тепле постели,
Ты жив, но проживаешь в двух мирах,
В одном покаялся, в другом же нераскаян,
Величия нетерпеливо страждешь,
Столь нужного в твоём страданье,
Но лишь в страданье ты его находишь,
Лишь в откровенье гибели, глубинной
Поэзии умерших или нищих,
Как бы в последней капле тёмной крови,
Из сердца капающей на виду,
Что может крови быть равна имперской
Для гражданина неба, но и Рима.
Речь нищеты взывает к нам, из всех
Древнейшая. Трагический финал.
И ты, который говорит безмолвно,
Возвышен слог возвышенных вещей,
Неуязвимый человек среди
Тупых начальников и голого величья
В аркадах птичьих, в ливне витражей.
Вплывают звуки. В памяти – строенья.
Не затихает город никогда,
Да ты и сам того не хочешь, это
Часть жизни комнаты твоей кровать
В архитектуру куполов вписалась.
И хор колоколов созвучным звоном
Святые выкликает имена,
Противясь, чтобы милость была тайной
Безмолвия, где одинокость чувств
Откроет больше, чем их гулкий шепот.
Вид полного величия в конце:
Все зримое в размерах вырастает,
Но остается всё ж кроватью, стулом,
Монашками снующими, театром
Пронзительным и комнатой твоей.
Строенье абсолютного величья,
Которое исследователь структур
Сам для себя избрал. Он на пороге
Стоит, как будто в мысли форму обрели
Слова его, и он постиг их суть.
СТИХОТВОРЕНЬЕ, ЗАМЕСТИВШЕЕ ГОРУ
Вот оно, слово в слово,
Стихотворенье, заместившее гору.
Он вдыхал его озон,
Хотя книга, раскрытая на столе, обрастала пылью.
Оно напоминало ему, как было необходимо
Выбрать направленье, куда идти,
Как он переставил сосны,
Сдвинул скалы и выбрал путь среди туч
К верной местности,
Где он бы нашел завершенье в необъяснимом итоге:
Опеределённость горы, в которой его неопределённость
Найдёт, наконец, пейзаж, к которому они оба стремились,
Где он мог бы лежа глядеть на море внизу,
Узнавая свой неповторимый и одинокий дом.
СКАЛА
I.
70 лет спустя
Иллюзия – то, что когда-то мы были живыми,
Жили в родительском доме, искали себя,
Своим порывам верны – в свободе, лёгкой, как воздух.
Подумай о той свободе семьдесят лет спустя.
Она уже не воздушна. Дома недвижно застыли,
Хотя и стоят они прочно в устойчивой пустоте.
Нет ни теней наших даже, ни их теней не осталось.
К концу подошли те жизни, прожитые в воображенье,
Их не было никогда... И звуков гитары тоже
Не было, нет и ныне. Абсурдно. Сказанных слов
Не было, нет и ныне. Этому верить нельзя.
В тот полдень свидание в поле кажется выдумкой, где
В отчаянье два трупа обнялись
В разыгравшемся воображенье, –
Причудливо предполагая, человек утверждал в теореме,
Что соприродны солнцу те двое, что те величины
Входили в замыслы солнца
О его же собственном счастье,
Словно ничто могло мастерством, metier, обладать,
Бренное в вечной своей мерзлоте
Жизнь утверждать – иллюзия была так желанна,
Что пробились зелёные листья, на высокой скале прорастая,
И сирень расцвела, как будто слепоту исцелили,
И радуясь, яркий свет возгласил рождение зренья.
Ожило цветенье и мускуса благоуханье,
Жила непрерывность в вечном движенье,
И вся вселенная – частица бытия.
II.
Стихотворение как символ
Мало покрыть листвою скалу.
Мы должны от неё исцелиться лекарством земли
Или сами себя исцелить, что равно
Врачеванью земли – исцелению от забвенья.
И все же если набухнут почки, проклюнутся листья,
Если они расцветут и появится плод,
Если отведаем мы разноцветных первин,
Плодов их плоти, земля могла б исцелиться.
Произведение листьев – символ стихотворенья,
Изображенье блаженства, а символ есть человек.
Жемчужный венчик весны, великий венок лета,
Времени осенняя лента – копия солнца, покровы скалы.
Те листья – стихотворенье, икона и человек,
Они – исцеленье земли и наше,
Утверждая, что ничего иного и нет.
Неизменно они пускают ростки, цветут и рождают плоды.
Они больше, чем просто покров на голой скале.
Они прорастают сквозь самый бельмесый глаз,
Из наибледнейшего корня, из восприятья
Рождаются новые чувства, стремленье
Дойти до конца всех дорог –
Тело стало быстрее и разум пророс.
Они расцветают в любви человека, когда живёт он в любви.
Они приносят плоды, и год познается по ним,
Словно в кожице бурой было его пониманье,
Мёд в его мякоти – последнее откровенье,
Изобилие года и мира, в котором
Стихотворенье придает значенья скале,
Полные столь сложных порывов и образов,
Что превратившись в тысячу разных вещей,
Оголенность скалы исчезает. И в этом –
Исцеленье листвы и земли и наше.
Слова скалы – и человек, и символ.
III.
Формы скалы в Ночном Гимне
Скала – есть серая частица жизни человека,
Камень, откуда он восстает – вверх и вдаль,
Ступень в холодные глубины поколений...
Скала – есть твердая частица воздуха
И зеркало планет, где отражаются они,
Но – преломляясь в человеческом глазу,
Глазу их молчаливого певца:
Бирюзова скала в несносный вечер,
Горящий рдянцем, падким на порочные мечты –
Нелегка добродетель едва взошедшего дня.
Скала – обиталище целого, сила его и мера,
То, что рядом всегда: точка А в перспективе,
Обновляющейся в точке Б: таково
Происхожденье оболочки манго.
Скала – то место, где ясное должно
Доказывать себя и разум, суть вещей,
Начало человеческого и конец,
Где космос заключен, дверь в содержанье, в день
И в то, что высветляет день, вход в ночь и в то,
Что озаряет ночь с ее полночно-мятным ароматом,
И Гимн её скале, как в ярком сне.
НЕ ИДЕИ О ВЕЩИ, НО САМА ВЕЩЬ
В преддверье конца зимы,
В марте сдавленный крик извне
Показался твореньем сознанья.
Он был уверен, что слышал
Птичий крик на заре или до,
В ветре раннего марта.
Солнце вставало в шесть
Над снегами уже не помятым плюмажем —
Оно въяве светило.
Увядшее папье-маше сновиденья
Не породило его —
Оно въяве светило снаружи.
Тот крик суховатый был пеньем
Хориста, чьё «до» зазвучало до хора.
Оно было частью блестящего хорала
Светила со свитой хоральных колец,
Еще в отдаленье. Как бы
О реальности новое знанье.
ПАРУС УЛИССА
Под силуэтом паруса Улисс,
Символ искателя, плывущего в ночи
В безмерности морской, свои читает мысли.
«Ибо я знаю, – сказал. – Я есмь и право
Имею быть». И правя
Судно под звездным потоком, изрек:
I.
«Если знанье и то, что нам о предмете известно –
Одно, тогда для того, чтоб познать человека,
Надо им стать, для того, чтобы местность познать,
Надо с ней сжиться, – похоже, что так и есть.
А если познать человека значит и всё познать,
А если чувство места и есть
То, что нам о вселенной известно,
Тогда только знание – жизнь,
Единственный свет единого дня,
Единственный путь к единственной простоте,
Глубочайшему утешенью судьбы и мира.
II.
Есть одинокость людская,
Часть пространства и одиночества,
Где знанье отринуть нельзя,
Где знание несокрушимо,
Светоносный спутник, рука,
Крепкая мышца, десница, могучий
Ответ, внявший и внемлющий глас,
Для которой наше право и право вне нас
В их единстве превыше всего, –
Непобедимая сила,
Путь, предначертанный нам,
Мера ничтожности нашей
Залог величия нашего
И нашей мощи грядущей.
III.
Вот настоящий творец –
Одинокое дерево колышет багрянцем ветвей –
Мыслитель, лелеющий золото мыслей в уме золотом, –
Лучезарных, возвышенно звонких:
Радости смысла, вырванной из хаоса,
Дарована форма. Тихий свет
Для такого творца – та лампада,
Что подобно ночному лучу,
Расширяет пространство вокруг –
Это сияние тьмы из ничего создает
Такие строения чёрные, такие всеобщие формы
И тёмные зданья, что диву даешься,
Глядя, как перст, не размером огромный,
Все отметает мановеньем одним.
IV.
Безымянный творец неведомой сферы,
Неведомой, непознаваемой,
Некой данности, словно образ
Аполлона в естестве соприродном,
Образ Рая в краю Утра,
В средоточье себя, грядущего я,
Будущего человека в будущем месте,
Когда и то, и другое известно,
Освобожденье от тайны,
Начало конечного строя
И права человека быть собою самим,
Наукой, себя постигающей, как абсолют.
V.
Глубокое дыхание – опора
Для красноречья, – коль неотделимо
От знанья бытие, то право знать
И право быть – одно. Мы входим в знанье,
Когда мы входим в жизнь, и вместе с ней
Мы обретаем знание, но есть
Иная жизнь, лежащая за гранью
Сегодняшнего знанья, – затмевает
Она сиюминутный блеск –
Светлее, отдаленней, совершенней, –
Ее нельзя достичь, познать лишь можно,
Не волевым усильем обрести,
Но получить путем непостижимым,
Как благодать, ниспосланную свыше, –
Слепящие предчувствия блестяще
Разрешены ярчайшим откровеньем.
Нет карты Рая. Всемогущий Дух
Снисходит на освобожденных смертных.
Мы постепенно узнаем итог,
И каждый человек есть приближенье
К той цельности, когда из сора истин
Прозренье созидает цельный образ.
В тот день, когда последняя звезда
Открыта будет, смертных и богов
Генеалогию отменят – право
Знать будет равнозначно праву быть.
В ничто сотрется древний символ: мы
Проникнем в сокровенный смысл
За символом, уйдем от пересудов,
Что наполняют гулом купола,
Туда, где в птичьем гаме оживет
Легенда, словно в искре свет костра.
VI.
Властитель мира и себя, достиг
Или достигнет этого он через
Познанье. Мозг его есть слепок мира,
А мир вращается в его сознанье:
Сквозь ночь и день круговращенья в диких
Пространствах, вкруг других и солнц, и лун,
Вкруг лета, поперек ветров и зим,
Подстать другим круговращеньям, где
За кругом круг претерпевает мир
В прозрачной оболочке мозга смену
Комедий света и трагедий тьмы, –
Мир, порожденье климата, проходит
Все циклы умонастроений мозга,
Цветенье образов его вобрав.
Наш разум обновляет мир в стихе,
В пассаже музыкальном или в мысли
Философа, находит новый смысл
Он в «Иоанн-родил-Иакова»,
В космических полетах, новизной
Меняющих привычный образ мира.
Для поколений мысли сыновьями,
Наследниками человека стали
Деянья разума – единственный завет
И достоянье. Строить жизнь он может
На истине. Что в силах ограничить
Его свободу, коль свобода в знанье?
VII.
Живущий в данности всегда сродни
Конкретной мысли, облеченной в плоть
Среди плантагенетовых абстракций,
Он – та единственная пядь, на коей
Огромные покоятся аркады
Пространства, достоверность ясной мысли,
Рождающейся из недостоверных
Систем, он – та определенность, что
Размоется в безмерности созвездий,
Как проявленье строгого закона,
Сводящего к абстракциям конкретность,
Гиганту их на плечи взгромождая.
Абстракции, сей птичий караван
Величественной матери, как бы
Есть некоего совершенства образ.
То не уловка ловкого поэта, –
Сама судьба, что в истине живет.
Нас покоряет вкрадчивость конца.
VIII.
Каков сивиллы образ? Нет, не той,
Не вознесенной и не осенённой
Красой росистых красок соразмерных:
Блистающий в святилище на троне,
Великолепный символ, осиянный
Аркадой радуги, являясь нам,
Венцом и скиптром поражает дух, –
Скипетродержица высоких жизней,
Их средоточье, лучезарный смысл.
А эта – воплощение себя,
Душа-сивилла, чей алмаз бесценный
Есть нищета, сокровища ее
Сокрыты в средоточии земли,
Сей клад – нужда, а посему и образ
Сивиллы, как слепец, наощупь форму,
Убогую, хромую вечно ищет:
Рука, спина, мечта невзрачны так,
Что и не вспомнишь, – столь неузнаваем,
До дыр, в ничто изношен прежний образ.
Ребенок спит и видит жизнь во сне,
И на дорогу женщина глядит.
Когда от этого зависит жизнь,
Они должны воспользоваться правом,
Дает нужда им это право, выдыхая,
Дать имя категориям суровой
Необходимости, наречь их – значит
Создать опору, право опереться,
А значит, право знать свое спасенье,
Посредством знанья своего достичь
Иных пределов, плоскость ту, откуда
Блистающая женщина видна
В полнейшем одиночестве, она
Между людей и все ж отчуждена
От человеческого, неземная,
Все боле отдаляясь, застывает.
И все ж, досель непознанное нами,
Нечеловеческое наших свойств,
Известное в неведомом пребудет
Нечеловеческим лишь краткий миг».
Казалось, что дыханьем монолога
Просторный парус оживил Улисс,
И парус тайной трепетал, как бы
В другую ночь другой вознесся парус,
Ночь рассекая, как морской простор,
И сгусток звёзд в ночи над ним повис.
РЕБЕНОК, ЗАСНУВШИЙ НАД СОБСТВЕННОЙ ЖИЗНЬЮ
Среди известных стариков
Есть безымянный, погружён
Он в думу тяжкую о всех и вся.
Они ничто вне мирозданья
Сего единственного разума.
Он изучает их извне и знает изнутри,
Лишь он один их жизнью управляет,
Далёк, и всё же близок, чтоб нынче ночью
Над изголовьем струны пробудить.
ПЕРВОЕ ТЕПЛО
Интересно, жил ли я в подполье,
Пытая рельность вопросами,
Земляк всех костяков земли?
Сейчас здесь тепло, о котором я позабыл,
Становится частью реальности, частью
Пониманья реальности,
И стало быть, вознесеньем, ибо я жил
В том, что могу потрогать, ощупать до чёрточки.
ПОКИДАЯ КОМНАТУ
Ты говоришь. Молвишь: Черты сего дня —
Не скелет, извлечённый на свет из чулана. И я не живой труп.
Тот стишок об ананасе, или тот
О ненасытном уме,
Тот о правдоподобном герое, или тот
О лете, — не такие, что может придумать скелет.
Интересно, жил ли я в подполье,
Не веря в реальность,
Земляк всех костяков земли?
Сейчас здесь снег, о котором я позабыл,
Становится частью реальности, частью
Пониманья реальности,
И стало быть, вознесеньем, ибо я жил
В том, что могу потрогать, ощупать до чёрточки.
И все ж, ничто не изменилось, кроме
Нереального, словно ничего вообще не изменилось.
РЕАЛЬНОСТЬ ЕСТЬ ТВОРЕНЬЕ АВГУСТЕЙШЕГО ВООБРАЖЕНЬЯ
В прошлую пятницу, при полном свете пятничной ночи,
Мы поздно ехали из Корнуэлла в Хартфорд домой.
Та ночь не была твореньем стеклодувов из Вены
Или Венеции, недвижно собиравшая время и пыль.
Был хруст силы мельничных жерновов
Под западной вечерней звездой.
То была сила славы, осенявшая вены,
Пока все рождалось, двигалось и исчезало,
Возможно, вдали — превращенье иль пустота,
Зримые превращения летней ночи,
Вытяжка серебра, обретавшая форму,
Но вдруг отринувшая себя самое.
Зыбко вздымалась массивная зыбь вещества.
Ночное лунное озеро не было ни из воздуха, ни из воды.
МИФОЛОГИЯ ЕСТЬ ОТРАЖЕНИЕ МЕСТНОСТИ
Мифология есть отражение местности. Здесь,
В Коннектикуте, мы никогда не жили во времена,
Когда мифы были возможны — Но если бы жили —
Возник бы вопрос об истинности образа.
Образ и создавший его должны быть одной природы,
Он есть продолженье природы создателя,
Над ним вознесён. Это он, обновлён, юностью освежён,
И это он растворён в существе местности сей,
Он есть древо его лесов и камень его полей
Или — из недр его гор извлечён.
РЕКА РЕК В КОННЕКТИКУТЕ
В краю стигийском есть одна река
Раздольная до чёрных водопадов,
Деревья ж без древесного ума.
На этом берегу реки стигийской
Играет солнце бликами на водах,
Ни тени, ни души на берегах.
Как ту последнюю, отметил рок
Её, но перевозчика здесь нет.
Он не согнётся, волны рассекая.
По виду невозможно распознать
Все это. Ослепляет колокольня
У Фармингтона и Хаддам сияет.
Второстепенность с воздухом и светом,
Абстракция, банальность здешних мест...
Зови рекой поток сей безымянный,
Пространством полный, временами года,
Фольклором чувств; зови его, зови,
Поток, текущий никуда, как море.
ПЛАНЕТА НА СТОЛЕ
Ариэль был рад, что сочинил свои стихи.
В них было запечатлено время
Или то, что ему полюбилось.
Другими твореньями солнца
Были пустыня и хаос,
И съёжился пышный куст.
Он и солнце были одно,
И его стихи, хотя и его творенья,
Были также твореньями солнца.
Не важно, выживут ли они.
Важней, чтобы в них была
Неповторимость, личность,
Некое родство, пусть наполовину
Уловленное бедными словами,
С планетой, от которой родились.
https://vk.com/literatureclub