Если бы не настойчивые просьбы сестры и матери, мисс Мэри Беннет, всегда интересовавшаяся природой, но отнюдь не обществом, вряд ли попала бы на бал в Гроувенор-хаус. Но для ее сестры Китти это был первый выход в свет. На Мэри в семье давно махнули рукой, однако с младшей дочерью миссис Беннет связывала определенные надежды, и ее решимость была непоколебима. По ее сведениям, на балу должен появиться некто Роберт Сидни из Детлинг-мэнор — молодой холостяк, годовой доход которого приближался, к шести тысячам фунтов, и миссис Беннет рассчитывала, что дочь непременно обратит на себя его внимание. Что касалось Мэри, то на балу ей было совершенно нечего делать, однако она так и не сумела выдумать подходящего предлога, чтобы остаться дома: в свои двадцать восемь лет Мэри все еще не была замужем и, будучи вынуждена жить с родителями, целиком зависела от причуд матери.

Вот как вышло, что Мэри — в шелковом платье, с уложенными в высокую прическу волосами и с сестринскими украшениями на шее — оказалась в парадном зале лондонской ассамблеи. Она не была ни красива, как ее старшая сестра Джейн, ни остроумна, как другая ее сестра Элизабет (обе давно вышли замуж и были вполне счастливы), она даже не умела флиртовать, как ее младшая сестра Лидия, чей брак, однако, нельзя было причислить к удачным. Неуклюжая и близорукая, Мэри никогда не выглядела привлекательной, и с годами она сама привыкла считать себя дурнушкой. И все же каждый раз, когда миссис Беннет шепотом приказывала ей выпрямиться, Мэри испытывала приступ отчаяния. Она знала, что Джейн и Элизабет сумели устроить свою жизнь благодаря тому, что каждая из них нашла себе достойного супруга. Но в самой Мэри не было ни грациозности, ни таинственности, и ни один мужчина еще никогда не смотрел на нее с восхищением.

Книжечка-карне, в которой Китти записывала танцы, очень скоро оказалась заполнена. Один раз она уже прошлась в кадрили с вожделенным мистером Сидни, который, на взгляд Мэри, производил впечатление на редкость занудного и скучного типа. Но Китти сияла. Она была уверена, что уже в этом сезоне^{1} непременно заполучит себе мужа. Мэри же не оставалось ничего другого, кроме как смирно сидеть в уголке вместе с матерью и тетушкой Жардин, чей здравый смысл был единственным, что несколько скрашивало глупость миссис Беннет.

После третьего танца Китти подбежала к ним. На щеках ее горел лихорадочный румянец.

— Отдышись! — строго сказала мать. — Зачем так бегать? И кто этот молодой человек, с которым ты только что танцевала? Не забудь: ты приехала сюда, чтобы очаровать мистера Сидни. Нечего обращать внимание на всяких там незнакомцев! Кстати, это не его я видела полчаса назад? Кажется, он прибыл сюда с лорд-мэром.

— Ну откуда же мне знать, что ты видела, а чего не видела! — воскликнула Китти.

— Не дерзи.

— Хорошо, мама. — Китти потупилась. — Мистер Клерваль действительно близко знаком с лорд-мэром. Сейчас он путешествует, а вообще-то он из Швейцарии.

Высокий, светловолосый Клерваль стоял у противоположной стены рядом с задумчивого вида брюнетом. На обоих были изысканные жемчужно-серые бриджи со штрипками, черные смокинги, муаровые жилеты, белоснежные галстуки и перчатки.

— Из Швейцарии! — воскликнула миссис Беннет. — Нет, милочка, я не допущу, чтобы ты вышла замуж за какого-то там иностранца… Впрочем, я слышала, что тамошние купцы все как один богачи. А с кем это он беседует?

— Я не знаю, мама, но могу выяснить.

Любопытство миссис Беннет вскоре оказалось удовлетворено, ибо оба молодых человека пересекли зал и приблизились к сестрам и их бдительным дуэньям.

— Позвольте представиться, мэм: Анри Клерваль, — сказал светловолосый. — А это мой добрый друг, мистер Виктор Франкенштейн.

Мистер Франкенштейн поклонился, и Мэри подумала, что таких темных глаз она не видела еще ни у кого. Он ничего не сказал, но ей показалось, что на балу он присутствует лишь по обязанности. Его отличие от большинства гостей было столь разительным, что Мэри почувствовала себя заинтригованной. Почему-то ей казалось, что сдержанность мистера Франкенштейна говорит, скорее, о затаенной печали, нежели о гордости. Манеры его были безупречны, английский тоже, хотя некоторые слова он и выговаривал с французским акцентом. Когда оркестр, состоявший из фортепьяно, скрипки и виолончели, заиграл кадриль, мистер Франкенштейн тотчас пригласил Мэри на танец, однако она сразу заподозрила, что сделал он это только по наущению своего друга Клерваля: двигался он легко и изящно, но на его лице так и не появилось ни тени улыбки.

Когда танец подходил к концу, мистер Франкенштейн вежливо спросил, не хочет ли она немного освежиться. Когда Мэри кивнула, он отвел ее в комнату для отдыха, усадил на диван и принес бокал негуса^{2}. Он был так любезен, что Мэри почувствовала себя обязанной сказать мистеру Франкенштейну хотя бы несколько слов.

— Простите мне мое любопытство, — начала она, — но мне хотелось узнать, что привело вас в Англию?

— Я намеревался посетить Лондон и Оксфорд, чтобы встретиться с некоторыми вашими естествоиспытателями, изучающими явления магнетизма, — был ответ.

— Вот как? — удивилась Мэри. — Вы, вероятно, уже виделись с профессором Лэнгдоном из Королевского научного общества?

Франкенштейн посмотрел на нее так, словно только что увидел.

— Как? Вы знакомы с профессором Лэнгдоном?! — вырвалось у него.

— Я не знакома с ним лично, разумеется, просто я слежу за последними научными достижениями. Вы, вероятно, тоже естествоиспытатель, ученый?

— Должен признаться, что в настоящее время я больше не занимаюсь наукой, но когда-то я действительно работал в Инголштадте с господами Крампе и Вальдманом.

— Вы больше не занимаетесь наукой и тем не менее ищете встречи с профессором Лэнгдоном?

На красивое лицо Франкенштейна легла какая-то тень.

— Я должен увидеться с ним, хотя наша встреча никому не принесет пользы.

— Это какой-то парадокс.

— Да, парадокс, который я не в силах объяснить, мисс Беннет. Все это он проговорил голосом, в котором звучало неподдельное, глубокое отчаяние. Заглянув в его темные страдающие глаза, Мэри промолвила:

— У сердца есть свои резоны, о которых понятия не имеет здравый смысл.

Во второй раз за вечер Франкенштейн взглянул на нее так, словно понимал ее лучше, чем она сама. Сделав глоток из своего бокала, он сказал:

— Позвольте дать вам совет, мисс Беннет… Избегайте любых занятий, способных исключить вас из привычного круга человеческого общения. Если научная дисциплина, которой вы решите посвятить свое время и силы, ослабляет ваши привязанности и заставляет утрачивать вкус к простым удовольствиям, значит, эта наука не имеет права на существование.

Мэри покачала головой. Смысл этой неожиданной речи находился за пределами ее понимания, и она не знала, что сказать.

— Но ведь в поиске знаний нет вреда, — проговорила она наконец. Франкенштейн улыбнулся.

— Анри почти силой заставил меня пойти с ним на бал, чтобы познакомить с английским светом. Знай я, что встречу здесь столь разумную молодую девушку, я бы сам упросил его взять меня с собой.

Он взял Мэри за руку.

— Но я вижу в дверях вашу тетушку, — добавил он. — Несомненно, ее прислали защитить вашу честь от подозрительного иностранца. Позвольте мне вернуть вас вашей матушке, но прежде я должен поблагодарить вас за танец и за содержательный, интересный разговор. Когда находишься в чужой стране, сочувствие и понимание особенно дороги.

Через несколько минут Мэри снова оказалась в бальном зале рядом с матерью и теткой. Она старалась выглядеть спокойной, но разум ее был смущен. Ей казалось неподобающим и странным, что Франкенштейн говорил так откровенно и искренне с ней, совершенно посторонней женщиной, которую он никогда прежде не видел. Но осуждать его за это она не могла. Напротив, Мэри чувствовала себя виноватой, оттого что не поговорила с ним еще немного.

Когда после полуночи семейство Беннет покидало Гроувенор-ха-ус, шел холодный мартовский дождь, им пришлось ждать на крыльце-галерее, пока кучер подъедет к самым дверям. Китти замерзла и начала кашлять. Мэри хотела обнять ее за плечи, чтобы немного согреть, но вдруг заметила какого-то закутанного в плащ мужчину огромного роста, который прятался в тени в начале подъездной дорожки. Не обращая внимания на дождь, он стоял совершенно неподвижно, не приближаясь, но и не удаляясь, и так внимательно следил за выходом из отеля, словно от этого зависела его жизнь. Мэри не удержалась и вздрогнула.

Когда они уже ехали в экипаже, возвращаясь в дом тетушки Жар-дин рядом с Белгрейвией^{3}, миссис Беннет велела Китти накинуть полог, чтобы защититься от холода.

— Перестань кашлять, Китти, пожалей мои бедные нервы, — раздраженно добавила она. — Напрасно они устроили ужин в дальнем зале. Девушки, разгоряченные танцами, вынуждены были идти по этому длинному холодному коридору — и вот результат!

Китти хрипло вздохнула и придвинулась поближе к Мэри.

— Я никогда не видела, чтобы ты смотрела на мужчину такими глазами, сестричка, — вполголоса проговорила она. — Что говорил тебе этот мрачный швейцарский джентльмен?

— Мы беседовали о естественных науках.

— А он не рассказывал, что заставило его посетить Англию? — поинтересовалась тетя Жардин.

— Мистер Франкенштейн — исследователь, он приехал, чтобы встретиться с нашими учеными.

— Ну, это вряд ли, — возразила Китти. — Уж я-то знаю: он отправился путешествовать, потому что пережил страшное несчастье. Не далее чем полгода назад его младший брат погиб от рук своего собственного слуги!

— Какой ужас! — воскликнула тетя Жардин.

— Неужели это правда? — спросила миссис Беннет, которая тоже казалась потрясенной до глубины души.

— Разумеется, правда, — уверенно ответила Китти. — Мне рассказала Люси Коупленд, дочь лорд-мэра. Она узнала об этом от отца, а ему рассказал сам мосье Клерваль. Но это еще не все!.. Мистер Франкенштейн обручен со своей кузиной; он должен был на ней жениться, однако вместо этого бросил ее в Швейцарии и приехал сюда.

— А тебе он что-нибудь об этом говорил? — миссис Беннет повернулась к Мэри.

— Но, мама, ни один настоящий джентльмен не стал бы открывать свои семейные тайны посторонним! — вмешалась Китти. — И уж конечно, ни один мужчина, танцуя с девушкой, не станет рассказывать ей о своей помолвке.

Мэри только покачала головой. Новости, которые она только что услышала, удивили ее. Возможно, именно этим и продиктовано необычное поведение мистера Франкенштейна, но как объяснить его внезапный интерес к ней?

— Мужчина должен быть, а не казаться, — проговорила она. Китти насмешливо фыркнула, но тотчас снова раскашлялась.

— Попомните мои слова, дети, — проговорила миссис Беннет, — эта помолвка ему не по душе. Хотела бы я только знать, каким капиталом он располагает?

Воин не бежал. И не шел. Черт его знает, как это назвать. Выбрасывая лакированные ботинки вперед так шустренько, словно в мультфильме, он в то же время как будто не очень спешил, но при этом лицом, всей своей позой, положением тела отчетливо говорил всем, кто его мог видеть, или, допускаю, только мне: «Спешу! Бегу и спотыкаюсь!»

Впрочем, что взять со штабного, который и пороха-то наверняка не нюхал.

— Капитан Шерман? — проблеял он козлетоном. Как будто у меня на груди не висит знак воинского отличия с моей… Моим позывным, скажем так.

— Я. В чем дело, лейтенант?

Настроение у меня было не ахти, это точно. Да и у кого оно бывает другим на распредпункте? Когда впереди у тебя одна неизвестность.

Вообще-то после госпиталя мне полагалось две недели отпуска, но, поразмыслив, я решил от него отказаться — какой смысл переться в ту даль, где находится мой дом? Больше устанешь от дороги и пересадок, нервотрепки с билетами и прочих путевых приключений, включая патрули и таможню. Лучше это время перекантоваться где-нибудь в ближайшем тылу, а заодно и оглядеться. Примерно так я и заявил немолодому лейтенанту. Тот понимающе кивнул: действительно, уезжать на пятнадцать дней, если ты только не собираешься дезертировать, нет смысла.

— Вас вызывает полковник, — сообщил посыльный. Полковник мне сразу понравился. Оборвав на полуслове мой доклад, указал рукой на стул возле своего стола.

— Времени совсем нет. После госпиталя, значит? Есть предложение, майор.

— Я капитан.

— Майор, если согласишься. На время исполнения обязанностей, само собой. Комендантом пойдешь?

— Комендантом чего?

— Укрепрайон. Отсюда километров тридцать. В целом место спокойное, но требуется опытный человек. Ну?

— В принципе согласен, но хорошо бы хоть в общих чертах…

— Вот и хорошо, что согласен. Смотри сюда. — Он вывел на большой экран карту и чиркнул по ней красным курсором, остановив его на дорожной развилке. — Здесь. Стрелковая полурота. Они там уже с месяц, поэтому закопались по самые уши. Взвод полевой жандармерии. Зенитная батарея. Для усиления приданы два броневика и легкий танк. Примерно в километре, — он переместил курсор к востоку, — лагерь геологоразведки. Русские, кажется. Большую часть людей они уже вывезли, но кое-кто еще остался. Обрати внимание — у них мощная радиостанция, вертолет и, самое главное, медицинский блок мест на десять. Есть врач. Ну, с этим на месте разберешься.

— А где прежний комендант?

— Прежнего не было. Всем заправлял командир стрелков. Представляешь — ногу сломал! Говорит, неудачно спрыгнул с брони. Только, думаю, по-пьяни. Так что ты там смотри! Нужно взять всех в один кулак. Дам тебе с собой людей — комендантский взвод. Задача номер один — контроль за передвижением по дороге. Жандармы в целом справляются, но поползли слухи, что за деньги черта лысого пропустят. Слухи, понятно, к делу не пришьешь, но контроль усилишь. Словом, разберешься. Второе и главное — создать полноценный укрепленный район на случай атаки. Сам я там уже дней десять не был, но на днях обязательно загляну. Так что проверю лично.

— А что, могут атаковать?

— Да как сказать, — отвел он взгляд. — Так посмотреть, то и смысла никакого. Перед тобой полк полной комплектации, сзади небольшие городки, практически деревни. Ничего интересного. Но, знаешь, лучше быть готовым к худшему, кто этих пинчей поймет. В прошлый раз тоже, понимаешь, ушами хлопали да языками болтали. Думали: куда им против нас! Вот и расхлебываем теперь.

Про пинчей — это он правильно, в самую точку. Только мы больше их зверями называем. Или зверьками. Нередко — тварями. Так повелось. А не пинчами или тем паче пинчинос. Потому что звери, они звери и есть. И те, кто с ними, тоже не люди.

— Инвентарь, стройматериалы, оружие, боезапас, продовольствие, — начал перечислять я. Он опять махнул рукой, останавливая мой поток красноречия.

— Одна машина с боезапасом под завязку. Ждет. Инструменты подкинем из того, что есть. С материалами извини. Команду я, конечно, дам, но по факту… Придется самому крутиться. Через день-два бронеколпаки обещали, а так… Там лес рядом, камней вокруг — прорва. Думай сам. Кухня есть. В случае чего геологи подсобят — они теперь под твоей юрисдикцией.

— Так они меня и послушают.

— Послушают! Документы я тебе оформлю, а дальше — работай. Пугай, угрожай. На крайний случай можешь пристрелить кого-нибудь. Сейчас не до розовых соплей.

— Комендантский взвод сформирован или из распределителя придется набирать?

— Правильно мыслишь. Кадры лучше подбирать самому. Но в основном людей уже отобрали. Командир — лейтенант Аргус.

— Они же все безоружные там.

Я знал, о чем говорю. У самого в одном кармане только перочинный ножик, в другом — нештатный пистолет, трофей. Да в вещмешке штурм-нож, отличная штука. Тоже, считай, военная добыча.

— Людей твоих вооружим по полной. За час управишься?

— Попробую, но вряд ли. Транспорт?

— Два грузовика. Вечером вернешь оба! Для охраны впереди пойдет бронетранспортер с саперами.

— Что, пошаливают?

— Местные-то? Практически нет, но лучше, знаешь ли, подстраховаться. Пару случаев было. Имя менять будешь?

Шерман-то я не по паспорту-рождению. Так меня зовут здесь, на войне. Другие берут себе всяких Тигров, Питонов, даже Муравья встречал. Раньше я, к примеру, назывался Скоробей, но давно это было.

— Нет смысла. Я тут уже двоих встретил, они меня как Шермана знают. И вообще…

— Понятно.

Он быстро отстучал на клавиатуре несколько слов и внимательно вгляделся в экран перед собой.

— Майор Шерман, — по буквам прочел он и нажал на клавишу. — Готово. Идешь в пятую комнату. Там помощник начштаба. Сдашь ему свой жетон и документы, какие есть.

— Кроме госпитальных остальные в сейфе штаба армии, — легко соврал я. К армейским сейфам у меня давно нет доверия.

— Разумно. ПНШ документы подготовит. Иди.

— Есть! — поднялся я и пошел к двери. Уже взялся за ручку, когда он окликнул.

— Погоди! Чуть не забыл. Мой позывной Акула. Запомни. Жду от тебя доклад два раза в сутки — утром и вечером. В восемь утра и восемь вечера. Не теряй времени, Шерман.

Нет, он мне определенно нравился. Когда я через пару минут зашел к ПНШ, у того уже все было готово. Уважаю я клерков, которые умеют поставить дело. Ни ненужной суеты, ни очереди — красота. Через десять минут у меня была на руках пачка бумаг, начиная от приказа с собственным назначением и заканчивая путевыми листами на машины. Между ними — подписанные ордера на склады, распоряжение о комплектовании комендантского взвода и много чего еще. Я решил начать с людей. Двоих пришлось заменить, а так ничего, сойдут.

Как всегда, затыка произошла с транспортом. Кто-то кого-то куда-то послал, кто-то не успел заправиться, кого-то нет на месте. Лейтенант, доведенный до белого каления моими подначками, взял пять человек и натурально захватил грузовик, под дулом автоматов заставив заправить его под завязку. С броневиком сопровождения я управился сам, просто уперев ствол новенького пистолета в живот военного без знаков различия; на дальних выездах это частенько практикуется. И еще раз помянул добрым словом полковника, приказавшего не церемониться.

Как это нередко бывает, выехали мы с жутким опозданием, зато укомплектованные сверх нормы и уже сложившейся командой, хотя для полного счастья не мешало бы погонять ее на плацу деньков пять. В виде компенсации у меня в ногах, между мной и пассажирской дверью грузовика, стояла канистра с коньячным спиртом, залитая под самое горлышко, так что даже не булькала.

Водитель — судя по виду, выжига жуткий — пытался завести со мной разговор, но я его быстренько оборвал… Его дело — за дорогой следить, а не лясы со старшим по званию точить. Как же я был прав! Примерно на второй трети пути броневик, шедший как раз перед нами, вдруг резко замер, вверх-вниз качнув квадратной кормой. По рации сообщили: «Мины!» А у меня за спиной несколько тонн боеприпасов.

Боевое охранение рассыпалось в минуту, заняв позиции на обочине. Только толку от этого, если честно, чуть. Один заряд гранатомета, попади он в кузов моей машины, превратил бы всех нас в пыль. Я успел ознакомиться с содержимым, поэтому знаю, что говорю.

По счастью, все оказалось не так страшно: всего лишь баллончик пены для бритья. Но зато уложенный, как настоящая мина. Да он и мог бы ею быть, если б вместо косметики в него закачали взрывчатку, снабдив простейшим детонатором. Мародеры, чтоб их!

В остальном добрались без приключений, если не считать того, что уже в сумерках. Естественно, машины я не отпустил. Да и кто бы позволил им отправляться в ночь?

Последнее дело принимать объект в потемках. Но кое-что из увиденного позволило прояснить картину в деталях. Боевое охранение нас элементарно проморгало. Спали, сволочи! Исполняющий обязанности командира стрелков оказался пьян и дрых в своей землянке, пугая сурков яростным храпом. Жандармы прямо возле шлагбаума жарили шашлык, уже загодя наливаясь местным кислым вином. При этом для меня и моих — уже моих! — людей не то что не было приготовлено ночлега, никто не удосужился даже расчистить место под палатку. Так, обозначили колышками. Об ужине и говорить не приходилось.

Ну я им и устроил! При свете фар трудились до утра.

Вымотались все. Я уж постарался! Комендант приехал, не дядя из деревни погостить. С моим ближайшим помощником лейтенантом Аргусом мы спали в очередь. Первую половину ночи он, вторую я. На утро я объявил общее построение и смотр личного состава.

Чтобы избежать подробностей, сразу скажу — трое поехали к Акуле с моим предписанием и сорванными с груди жетонами. Непригодны. А старшего жандармской группы вообще чуть не расстрелял, когда нашел в их обособленном расположении больше ста литров спиртных напитков. Нет, я понимаю, на войне без этого никак, сам грешен. Но тут — от домашнего пива до элитных коньяков в подарочном исполнении. Это что ж такое?!

Половина окопов осыпалась, маскировочная сетка местами просела аж до земли, гадят — прошу прощения — где ни попадя, одежда грязная. Не бойцы, а сброд. Из трех штатных пулеметов в рабочем состоянии два. В танке пахнет женскими духами, а в двух шагах от левой гусеницы я нашел использованный презерватив. Единственно, кто меня порадовал, — зенитчики. Хотя зачем они тут, не ясно. Две толково оборудованные позиции. Одна на склоне холма, сразу за гребнем, вторая поодаль, в капонирах. Правда, пушки — ЗПН-16А. «Шестнадцатые». Еще их называют «шестнадцать тонн». Старье жуткое. Но в целом надежные. Глядя на них, я понял, почему больше половины выданного мне боезапаса приходится на этих старушек. Просто больше никому это все даром не нужно.

Привезенные мною припасы разгружали до обеда. Потом я два часа провел на дороге, присматриваясь к работе жандармов. Как они рычали! Один из местных попытался им улыбнуться из кабины своего грузовичка, явно по привычке рассчитывая на взаимность, так ему такой шмон устроили! Бочку с авиационным керосином красномордый жандарм так зло бросил на землю, что та треснула, и керосин, пульсируя, вытек на песок. Это была первая наша — моя! — ошибка. Но об этом я узнал позднее.

После обеда я снарядил экспедицию в ближайший лес. Грузовики, понятное дело, давно убыли по месту расположения, поэтому пришлось обходиться своими силами. Два десятка бойцов с оружием, броневик в качестве рабочей лошадки и танк для прикрытия. И тут выяснилось: танк сломан. Что-то там у него с ходовой, я даже не стал вникать. Если б было можно, распял бы я этих танкистов, как господа нашего Иисуса Христа. Голыми. На жаре. Перед строем. Но кто бы тогда чинил эту рухлядь? Дал им время до утра и хороший втык, хотя они, если разобраться, не сильно и виноваты: был бы этот гроб на ходу, не стояли б они здесь. Пришлось посылать обе бронемашины, хотя одна явно не желала передвигаться. Но водитель, видя мои замашки, даже не стал оправдываться. Кое-как завелся и кое-как поехал, плюясь черным дымом, то есть только что не чистым бензином, едва перегоревшим. Это стало ошибкой номер два.

Оставив за себя лейтенанта Аргуса — он озверел даже быстрее, чем я ожидал, — сам взял у зенитчиков старенький джип, которым они тягали свои пушчонки, и отправился к геологам. Знакомиться и предъявлять права. Со мной трое бойцов при полном параде — с автоматами, в бронежилетах, каски на кончиках носов. Орлы! Они уже почувствовали себя хозяевами положения.

На въезде меня мурыжили минут десять. Экстерриториальность! Мандат ООН! Частная собственность! За это время очень толково выдвинулись трое с оружием, заняв подготовленные позиции. Молодца! И только потом появился представитель, крупный такой дядечка, бритый наголо. В холщовых штанах мешком и китайской рубахе с драконами. А что, не так жарко.

— Вы кто? — спросил он, подойдя к шлагбауму. Хотел было опереться, но передумал — металл на солнце раскалился, обжечься можно.

— Комендант района. Вот документ. Он взял приказ и внимательно прочел.

— Очень приятно. И что вы хотите?

— Для начала узнать, кто передо мной.

— Руководитель экспедиции. Можете звать меня Олсен.

— Русский?

— Почему русский? Я из Норвегии. Вас только русские интересуют? Могу пригласить.

— Не стоит. Я хотел бы ознакомиться с объектом и согласовать наши возможные взаимные действия.

— С какой целью?

— Мы допускаем возможность скорой атаки зверей. Поэтому в целях вашей же безопасности предлагаю на время забыть всякие мандаты и неприкосновенности…

— В том числе ваш? — безмятежно спросил Олсен.

— Что — мой? — начал заводиться я.

— Мандат. Или как его? — Он посмотрел на бумагу в своей руке. — Приказ, да. Его тоже игнорируем?

— Его — нет! — отрезал я.

— Почему так? Неравноправие, не находите? Тем более, что наши полномочия гораздо шире ваших.

Он прав, конечно. Только вот признавать эту правоту мне совсем не хочется.

— Вы собираетесь в одиночку противостоять зверям? — жестко попер я. — Да они от вас места мокрого не оставят! И это еще вопрос, чьи полномочия шире. Вот я могу прямо сейчас…

— Сеанс связи с вашим командованием вас устроит? — невозмутимо поинтересовался Олсен. — Я имею в виду высшее командование, разумеется.

Честно сказать, такого поворота я не ожидал. Высшее командование привыкло мыслить стратегическими, то есть условными категориями. Оперируя тем, чего, может быть, и на свете-то нет. Левой рукой взмахнул: «Здесь станет Рай». Правой: «Отсюда и до горизонта дворцы в сто этажей. Из голубого мрамора и невиданного зеленого золота». А уж кто и как те дворцы будет строить, где взять невиданное золото да еще в таком количестве — решайте на местах. Знаю, сталкивался. Больше не хочу.

— Устроит. Открывайте.

— Прошу простить. Только вы. Один. Пожалуйста. У нас свои правила.

Я обернулся к своим.

— Ждите, парни. Пятнадцать минут. Дальше сами знаете.

Ни черта они не знают, зеленые еще совсем. Но кивнули — насупленные каски качнулись вниз — уверенно. Пальцы сжимают автоматы — костяшки побелели.

Мы пошли с ним в лагерь. Я, истекая потом в своей спецухе, и он, ловя легкий ветерок широченными рукавами, вытертыми на сгибах.

Несмотря на общий академический порядок тут уже угадывались следы грядущего запустения. Эвакуация, что уж говорить. Вон за углом жилого домика валяется распавшаяся картонная коробка, из которой вываливаются какие-то книги. На чахлом кусте повисла связанная шнурками пара истоптанных кроссовок с дыркой на носке. Приоткрытая дверь жилого домика, за которой виден угол какого-то агрегата домашнего свойства — не то холодильник, не то стиральная машина. Зацепившийся за провод рваный полиэтиленовый пакет ядовито-зеленого цвета. Разбитый автомобильный аккумулятор рядом со стоянкой. Безмолвные приметы бегства, которое еще не закончилось. И люди, выглядывающие из окон и выходящие на улицу. Чувствуется, что я для них, как цирковой медведь — диковинка. И незаданные вопросы на лицах. На грани отчаяния. Я это понимаю, вижу, проходил.

У них тут оказался отличный узел связи. От примитивного УКВ-диапазона до спутниковой связи военного образца. Давненько я такого не видел. Ох, и давненько.

— Присаживайтесь, майор, — указал он мне на кресло оператора. — Обращаться умеете?

Ну, я-то умею. Или умел? Годы прошли. А вот где их радист?

— У вас нет своего специалиста?

— Так это же было ваше желание поговорить, не мое. Флаг вам в руки!

Уж лучше бы тут оказался русский. У них свои закидоны, но они попроще, чем этот лысый петух.

Я уперся взглядом в аппаратуру. Такой техники я не видел, но, если отбросить частности, все то же самое. Ура компаниям, которые блюдут собственные традиции. Питание. Просто тумблер вверх. Он всегда справа внизу. Ровно загудели встроенные вентиляторы. Все остальное, в общем-то, не сложно.

— Номерок дадите? — через плечо спросил я. — Или мне сразу в штаб обращаться, по общей?

— Постойте.

— Не понял. Мне встать?

— Не надо вставать. Послушайте меня. Я хочу вам кое-что пояснить.

— Нет, дорогой мой Олсен. Это я вам хочу объяснить. Я! Ваше поведение в условиях военного времени я расцениваю как саботаж. Хуже того — пособничество врагу. Со всеми вытекающими отсюда последствиями. Хотите знать, какими?!

— Все это бессмысленно. Какие враги?

— Звери! Или как вам больше нравится? Пинчинос?

— Мне, может быть, никак не нравится. Только это не имеет значения. Они не звери.

— А кто?!

— Продукт. Просто продукт. Порождение человечества. Способ. Инструмент. Как стиральный порошок, помогающий очистить, ну, отмыть грязное белье. А потом он пошел в канализацию, затем в реку, в море, убивая там всё. Вы будете расстреливать порошок?

— Не надо путать какой-то там порошок с гадами, которые не только лишили людей работы, но и… — Я захлебнулся словами и чувствами. На моих глазах рушилась цивилизация, создававшаяся многими и многими. Моими предками, в конце концов. И это что, просто так взять и вычеркнуть?

Ладно, отбросим историю. К этому нас, в конце концов, столько раз призывали и призывают, обвешивая прошлое красными флажками, перешагивать которые нельзя. Я видел… Видел! Своими собственными голубыми глазами! Как твари… после того, как они… Теплоэлектростанция. Наш городок не на всякой карте углядишь. Но мы там жили! А звери, тогда они еще маленькие были, не больше помойного ведра, всё там… в листовках писали «вычистили». Под ноль. Зимой. Без ничего. Без предупреждения. И половина города — людей! — просто замерзла. Вот взяли и замерзли. До смерти. До… я не знаю. Мумии, что ли. Скрюченные под покрытыми инеем одеялами дети с остекленевшими глазами, в которых не было слез. Мороженая женщина, по всей видимости, угоревшая в своей квартире от самодельной печки, устроенной из двух тазов и полудюжины кирпичей. Растерзанный заправщик на бензоколонке. Прохожий, у которого вырвали бок только потому, что у него в кармане была бензиновая зажигалка. А аварии на дорогах? А… тошно вспоминать. У полицейского, у любого полицейского служаки таких историй не счесть. Я видел своих коллег в больницах. Психиатрических. Видел. И мне этого достаточно.

— Я никого не могу оправдывать, — сказал Олсен, приваливаясь плечом к стойке сервера. — Это даже не в моей компетенции. Могу только одно высказать. Мнение. Кстати, оно не только мое.

— А короче нельзя?

— Можно. Только это ничего не меняет. Мы хищники. Не спешите. Теперь уже некуда спешить. Еще через день мы отсюда уйдем. Или через два, какая разница. Дело не во мне персонально. Во всех нас. Проект ПИ — «Петролеум Импичмент» — уже все равно работает. Наша цивилизация больше не будет нефтяной.

Наслушался я этих разговоров. Первый раз еще там, дома. Я в баре сидел, обедал. Хороший бар, очень старый, со своим камином, из-за которого все мы и торчали там. Дело уже весной было, солнце лупит, ручьи бегут, но вечерами и особенно ночами жуть как холодно. И они приехали. Не знаю, туристы или еще кто. Молодые ребята. Человек двадцать. Остановились, чтобы перекусить. Время обеденное, посетителей в это время мало — местных человека четыре было. Пятеро, спросив разрешения, сели за мой столик, где я яичницу доедал. Я разрешил, почему нет. Приличные с виду парни. Сделали заказ. Не помню, что-то стандартное, скорее всего. Изыски у нас не в чести. Взяли по стаканчику. Они выпивают, разговаривают, я ем и слушаю. Как я тогда сдержался, ума не приложу.

Разговор как-то сразу про зверьков зашел. И один — до сих пор лицо его помню, вихрастый такой, маленький шрамик на верхней губе, все ищу и не могу встретить — начал втирать, что гады эти, мол, не просто так себе гады, а продукт высоких технологий. Много позже я это слыхал в сотне вариантов. Будто какой-то тип, явно сбрендивший, не то сто миллионов, не то десять миллиардов грохнул, чтобы вывели ему что-то, что будет очищать воду от пролившейся нефти, почву от бензина, воздух от выхлопов и все такое. И это, вихрастый говорит, благо, хотя любое большое благо не обходится без накладок. Ну и прочую чушь в этом духе. Да так задиристо, как будто дружки его возражают, а не поддакивают. Прямо соловьем заливается. А в минувшем феврале на соседней улице у меня сестра умерла. Замерзла вместе с семьей. Меня самого в то время не было, нас, двоих от участка, на курсы повышения отправили. На месяц. А когда приехал… И опоздал-то всего на пару дней.

Встал я, нахлобучил форменную фуражку и — на улицу, к машине. Очень я хотел его дождаться. Даже пистолет достал, на колени положил. Не получилось. Там отдельная история, к делу не относящаяся. Вскоре после этого я уволился и направился в Добровольческую армию защиты цивилизации. Больше никто — ни политики, ни ученые, ни военные — не может защитить наши права, наш привычный уклад. Захотели зеленую революцию? Получите ответ!

— Ты круто ошибаешься, Олсен, — как мог твердо сказал я. Рука просто чесалась обхватить ребристую рукоятку пистолета. — Даже не знаешь, насколько.

Говоря это, я, честно сказать, выпускал пар, давивший мне на макушку изнутри. Все же убийство в мои планы никак не входило. Просто нервы.

— Это ты не знаешь, насколько. У нас с тобой под ногами море нефти. Океан, если хочешь. Звери, говоришь? Так вот, майор. Говорю тебе по секрету. Очень и очень. Каждую каплю бензина, упавшую на землю, я немедленно — сразу, так? — сжигаю. Совсем. Теперь пинчи чуют очень далёко. Мутация. И я тут ни при чем. Нам надо еще дня три или, может, пять, чтобы очистить… Нет, закупорить. Чтобы и духу не было. А потом — ищи нас.

— Ты только что говорил день-два. Что-то не сходится.

— Все сходится. Так. Все уйдут. Машины готовы. Нам нужна ночь. Или две, не знаю пока точно. Ночью твари почти не двигаются. То есть очень медленно. Ты должен это знать.

Я кивнул. В курсе. Его замедленная речь с жутким акцентом здорово меня раздражала.

— И что?

— Мы тут делаем биологическую подушку. — Он поморщился, подбирая слова. — Что-то вроде ваты. Нефть очень, очень близко. Ангар видишь? Там скважина. Мы делаем пробку. Это сложно. Пока они не почуяли. Уже несколько месяцев мы хорошо держим секрет. Запах… Как сказать? Специальные дела, так. Подавляем. Ваше начальство в курсе. Никому об этом больше говорить не надо. Опасно. О-очень. Капитан, который тут был, знал все, но не трепался. Понял? Он даже машины свои никогда не заводил. Страшно. Тут такое может начаться. Поэтому мы консервируем. Тихо. Люди уедут, останутся только двое.

И тут я вспомнил утреннюю бочку с бензином.

Голос у меня сел.

— Олсен, у тебя нет трех суток. — Я сглотнул всухую. — Но сутки я постараюсь…

Глаза у норвежца медленно расширились. Он испугался.

— Почему?

— Бензин пролился. Целый баррель.

Он отвернулся и добрую минуту глядел куда-то в угол. Потом вновь посмотрел на меня. Взгляд его стал нехорошим.

— Я все равно должен закончить начатое. Суток мне не хватит. Никак. Ты должен быть героем, майор. Сутки? Пусть так. Тогда мы приступаем немедленно. Там, — он показал рукой примерно на север, — озеро. Не очень далеко, около семи километров; дорога плохая. Давно построили запруду… Как это? Вал? Плотина, да! Я знаю, как слить воду. Мои люди наполнят чашку… Чашу? Чашу нефтью. Это как раз на сутки. Потом подожжем. Там станет ад! Все пинчинос, сколько их тут есть, окажутся там. Но сутки ты пообещал, да? И мы закончим свою работу.

— Сурово ты, Олсен, — покачал я головой.

— Моя семья много лет жила за счет нефти. Как говорится, изнанка шва нарядного платья цивилизации. Мы с тобой на этой стороне, на изнаночной. Договорились?

— Сутки. Не подведи меня.

— Ты тоже.

— Держи связь.

Солнце, жара, слабый ветерок. Да еще эти самовары, которые броневики, выехали. Чадят. Ну почему никто меня не предупредил? И полковник этот, клерк чертов, он что же, не в курсе? Я мчался обратно на всех парах, вызывая по рации Аргуса и вообще хоть кого-нибудь. Общая тревога! Полная боеготовность! Все на позиции!

Ужасно сознавать, что последние сутки я лепил ошибку за ошибкой, сам не подозревая об этом.

Надо сказать, мне повезло. Нам повезло. Перед нами стоял полк, и два часа он держался, изо всех сил отплевываясь. То есть у меня была фора в эти два злосчастных часа, в течение которых гибли люди. Нормальные, хорошие люди, добровольцы. Да, мы получаем за свою службу деньги. Только я бы тут хотел кое-что уточнить. За работу. Несмотря на то, что мы защищаем собственные идеалы, и пускай это звучит неприлично громко. Да я с этих денег!.. Почти все отсылаю своей семье, которая стала бедствовать после того, как все это началось. И хуже того, когда отдали свои кровные в проект «Вечный народный двигатель» или что-то в этом роде. На той волне много развелось жулья, решившего нажиться на народном горе. Разом появились десятки проектов, альтернативных нефтяным технологиям. Солнечные батареи, гелиевые, трынди-технология, субатомный перегон, хрен-с-редькой-сладок. Про спирт я вообще молчу, тут уж в полный рост постарались. И наплевать, что из-за этого людям просто жрать стало нечего. Цены на продукты взлетели, как, извините, тот, что с редькой на пару. Ладно, извинился.

Теперь копали все. Кроме офицеров. Мы тоже были в мыле. Известно, что зверье по канавам не очень-то. Хотя что значит «не очень»? Просто замедляется скорость передвижения. Мы выигрывали время. Минуты, часы — не знаю. Я запросил помощи у Акулы, тот как-то невнятно пообещал, ссылаясь на то, что все уже расписано. Но хоть пообещал. Толком объяснить ему по открытой связи я не мог. Думаю, это понятно. Зеленые не спят.

Первые попытки проникновения начались даже раньше, чем я предполагал. С одиночками мы справлялись без особого труда и, спасибо дозорным, на дальних подступах. В те сорок или пятьдесят минут я во всей их красе смог рассмотреть гадов через бинокль. Если кому-то что-то говорит помесь каракатицы и лягушки — вот это то самое и есть. Только тварь эта жрет чистый бензин — нефть, керосин, мазут, не важно, — а испражняется, прошу прощения за подробности, чуть ли не святой водой. Бред.

Настоящий бой мы приняли часа за полтора до заката. Сейчас самый умный скажет, что это было убийство и истребление. Оно и было бы, случись это лет пять назад. Вовремя. До того как у тварей не запустился — запустили? — механизм направленной мутации быстротекущего свойства. По этому поводу я до черта слышал умных слов, но запомнить весь этот бред выше моего терпения. В конце концов, я, как и миллионы других, нормальный человек, а не этот, не сноб с кокаиновой понюшкой за пазухой. У меня семья, мы ходим на выборы, болеем за нашу команду, платим налоги, смотрим телевизор — нормальные передачи, а не какую-то муть. Мы люди. Так и относитесь к нам как к людям, а не как к тварям. Я не допущу, чтобы надо мной и моими детьми кто-то проводил свои эксперименты.

Не знаю кто (но это был точно не полковник, взявший себе громкое имя Акула) придумал наш пост. Справа, если смотреть от нашей позиции — лес, густо заросший колючим кустарником. Твари ж не железные, шкурка тоненькая, этого дела не любят. Слева, за дорогой, каменная осыпь. По ней и человеку-то не очень, а уж этим и подавно. Так что перли они по дороге и вдоль нее.

Если б они только не плевались! Уже где-то обожравшаяся нефтью либо бензином эта шестиногая жаба поднималась, раздувалась и отправляла собранную в себе жидкость прямо на огневую точку. И им, безмозглым, плевать, что через секунду пулемет разрежет ее пополам. Попавшая в пулеметную струю горючка вспыхивала, и если бы она была одна. Остальные в это время прыгают вперед метров на пять и тоже плюются. Даже в полете.

И вот тут я оценил «шестнадцать тонн». С их устаревшими осколочными снарядами. Восемь выстрелов в секунду. Одно короткое касание педали. Два пулеметных гнезда уже сгорели, а рассредоточенные зенитки работали в очередь, подчиняясь командам своего дирижера. Я лично отнес ему две фляжки спирта, наказав выдавать бойцам по сто граммов перед каждой ночной сменой. Весь свет, который я мог обеспечить, заливал поле и дорогу перед нами. За ночь случилось всего две атаки, но и те так себе, слабенькие. Что-то у этих гадов с синтезом, не знаю точно, не разбираюсь я в этом, да это и не важно. Но отдельные попытки — утром мы насчитали до пятидесяти — были. Два гада добрались до самых наших окопов, так что мы разменялись один к одному.

Ад начался утром. Я видел через стереотрубу их раздутые от жадности ноздри. Рыла эти поганые, гнусные.

— Зверушки, ко мне! — крикнул рядовой из стрелкового взвода, сидевший в стрелковой ячейке. И лупанул по ним из гранатомета. И еще раз. И еще.

Его накрыли минут через пятнадцать, поле перед ним горело, чадя.

Твари не отступили, такого и в помине не бывает, но замерли, что-то там про себя соображая. Кто-то говорит: они телепаты. Брехня полная! Жабы, они жабы и есть. Нам надо было продержаться еще часов девять. Или десять. Олсен по рации сообщил: люди к эвакуации готовы будут через час. «С чашей работаем. В графике».

К полудню — спасибо, полковник Акула! — прилетели три боевых вертолета. Они отплевывались огнем, как я тебе дам! Атака затихла и съежилась. Но сколько у них боезапаса? На полчаса эффективного огня. Всё. Отплевались, улетели.

Новая, самая страшная атака началась одновременно с сообщением Олсена: «Чернушка пошла!» А они, значит, ее почуяли.

Нет, этот вал мы бы не сдержали никогда. Раньше, рассказывали, против зверей очень успешно применяли огнеметы, но они такой массой шли на запах керосина, что огнеметчиков давили в первые же минуты. Потом где-то раздобыли фосфорные снаряды, давно снятые с вооружения, и ими выжигали целые пространства. Ставили приманку, и когда гады на нее лезли, один залп — выжженная земля. Плохо только, что родить она долго не сможет, да и жить там нельзя. Впрочем, фосфорки быстро закончились. Да вообще со снабжением начались проблемы; кто-то умело перекрывал нам кислород. Правда, горлышко вскоре распечаталось. Аккурат после того, как зверье в открытом море захватило танкер с нефтью. Но это я отвлекся. Откуда их столько взялось? Я в курсе сводок, примерная численность тварей на плацдарме известна. Конечно, много их сидит в воде, так что не сосчитаешь по головам, но ведь понятно, что в двухлитровую кастрюлю сто штук раков не засунешь. Правда, там, впереди, река и не маленькая. Я был в знаменитой мясорубке у Верхнего Вайля, но, кажется, там столько тварей не было. Хотя, известно, у страха глаза велики.

— Аргус! — вызвал я своего лейтенанта. — Запускай броник. Как договаривались. Огонь на правый фланг! Разом!

Мы вдарили из всего, что у нас было. Десятки килограммов железа каждую секунду летели от нас к ним. Мы давили правый фланг, не трогая левый. А слева поехала бронемашина, из которой сочилась тоненькая струйка бензина. И вот тут они обезумели. У зверей и так-то мозгов на один чих, одни инстинкты, а тут чердаки у них напрочь поотрывало. Видно, давно сидят без хорошей пайки. Голодные. Это, как у наркоманов. Ломка. За дозу мать родную голыми руками разорвут и сожрут. Ужас. Первые-то, которых мы вчера накрошили, уже перекусили, чуть заморили червячка, а эти — как стекло.

Мы выдали все, что могли. Выжали из себя и своих стволов до последней капли. Я только орал: «Патронов не жалеть!», но их и так никто не жалел. Когда на тебя такое, тут не до экономии.

Все пространство перед нами было завалено их тушами и ошметками. И не в один слой. Гранаты уже почти не давали эффекта. Шмякнется в эту кучу, взорвется, разлетается вокруг дрянь, а живым хоть бы хны. Прут и прут.

Клянусь, несколько штук я расстрелял прямо над собой, изгваздался весь, вся эта гадость на мне, на одежде, на лице, на автомате, от раскаленного ствола которого запахло жареным. Они пролетали над нами, падали на нас, их расстреливали в упор, а они ползли вперед, оставляя за собой конечности и распустив по земле кишки. Они стремились к нефти. Я не знаю, сколько это продолжалось. Бесконечность. Когда они иссякли, я просто сел на дно окопа и сидел так, глядя под ноги и зажав трясущиеся руки под мышками. О чем я тогда думал? Не знаю. Кажется, ни о чем. Такого не может быть у человека, знаю, он всегда что-то ворочает у себя в башке, такова уж наша природа, но ни одной мысли я не помню. Потом я нашел рацию, вытащив ее из-под разваленной чьей-то очередью туши, и вызвал Олсена.

— Они прошли.

— Я вижу, майор. Твои парни молодцы. Зайди потом на базу, ты помнишь куда.

— Зайду, — механически ответил я.

Потом, много позже, это назовут «Ловушка Шермана». Не вижу оснований. Это была наша ловушка. Общая. Ну, или Олсена, если угодно. Только об этом я никому не говорил, потому что он меня обманул. Человека с именем Олсен среди поисковиков не значилось. Впрочем, через четыре дня исчез и майор Шерман, хотя к делу это и не относится.

Я побывал там, у чаши. Наверное, Олсен — пусть так, я не знаю другого имени — или кто-то из его людей был классным инженером. Ловушка работала почти год. Просто, как все гениальное. Каждые десять минут в обугленное, застекленевшее от дикого жара ложе бывшего озера с небольшого расстояния выплевывается порция самой качественной в мире нефти, запах которой разносится далеко вокруг. На нефть со всей округи прутся звери и попадают в пекло. Потом кто-то всю эту механику взорвал. Поговаривали даже, будто нашли этих деятелей, но не поручусь, точно не знаю.

Что еще рассказать? У меня небольшая фирмочка по изготовлению каминов. А! Чуть не забыл. Приглашение. В радиорубке я нашел переносной сейф, ну, знаете, вроде делового чемоданчика. Не сразу, но открыл, подобрав код. Какой? Олсен, конечно. Там лежал единственный лист бумаги с текстом. Одно предложение.

Мы их победим, но для этого придется сдать позиции. О.

Теперь о пинчах я лишь изредка нахожу упоминания в Интернете. Пресса и телевидение по большей части игнорируют столь малозначительные факты.

Можно сказать, что я проиграл свою войну, потому что сдал свои позиции.

Оно сидело в холодной комнате…

Охранявший дверь морской пехотинец вручил мне изолирующий костюм, и я надел его поверх уличной одежды. Морпех набрал секретный код на цифровой панели в стене. Щелкнул замок. Тяжелая дверь отворилась. Морпех кивнул, и я сделал шаг вперед.

Энди Маккаслин, похожий в своем изолирующем костюме не то на капустный кочан, не то на кокон исполинского мотылька, дружески пожал мне руку. С Энди мы были знакомы уже лет двадцать пять — с тех самых пор, когда вместе служили в войсках специального назначения. Сейчас мы оба работали в Агентстве национальной безопасности. Точнее, работал Энди. Мой же статус был менее определенным. Я был связан с Агентством временным контрактом особого рода, подразумевавшим особые высококвалифицированные услуги по добыванию информации от тех упрямцев или глупцов, которые не хотели делиться сведениями с нашей организацией. Эта работа требовала, разумеется, определенного склада характера, которым я, по-видимому, обладал, а Энди — нет. Он всей душой верил в наше Правое Дело, в установленную Законом процедуру, в Хороших и Плохих парней. Именно поэтому он был на свету, а я скрывался в тени. Я был его двойником — серым, неприметным человеком без имени, без лица.

Когда я вошел, оно осталось сидеть, если, конечно, можно так описать принятую им позу. Его ноги — все шесть — напоминали переплетенный клубок бледно-лиловых змей, над которыми возвышалось небольшое субтильное тело. Тело было худым, точно у голодающего ребенка: выпирающие тонкие ребра, сухая, как пергамент, кожа, раздутый живот. Глаза существа напоминали два черных уголька размером с ноготь большого пальца.

— Добро пожаловать в Новый Миропорядок, — сказал Энди. Он был без шлема, изо рта его вырывались серые облачка пара.

— Спасибо, — серьезно ответил я. — Что, Кальмарис уже что-то рассказал?…

— Только то, что в наших собственных интересах как можно скорее его отпустить, поскольку нам-де все равно не удастся заставить его заткнуться. Впрочем, «заткнуться» — не совсем верное слово, поскольку Кальмарис не издает звуков. Ты просто слышишь его слова у себя в голове — или видишь картины. Именно из-за одной такой картины, возникшей в мозгу нашего Госсекретаря, все Агентство стоит теперь на ушах.

— И что же это была за картина?

— Целенаправленное и систематическое истребление человечества. Во всепланетном масштабе.

— Вот так привет от внеземного разума!..

— Одна из теорий гласит, что Кальмарис просто продемонстрировал Госсекретарю его заветную мечту, но официальная версия, конечно, совершенно иная. Не мне, разумеется, оценивать, насколько дружелюбно или враждебно настроен к нам Кальмарис, но без протокола могу сказать только одно: интуиция мне подсказывает, что его намерения скорее добрые, чем злые.

— У тебя усталый вид, Энди.

— Я действительно устал. — Он вздохнул.

— Кальмарис всегда смотрит так пристально?

— Всегда.

— А ты уверен, что он все еще способен к контакту? Быть может, наша окружающая среда отрицательно на него подействовала и он уже не может адекватно реагировать?

— Биологи и врачи утверждают, что он в порядке. Конечно, с такими созданиями трудно быть уверенным в чем-то на сто процентов. Пожалуй, единственное, что мы знаем наверняка, так это то, что перед нами разумное внеземное существо, владеющее внеземной же технологией. Одно, впрочем, вытекает из другого… Кстати, упомянутая технология — или то, что от нее осталось — в настоящий момент свалена в самолетном ангаре сравнительно недалеко отсюда. Штука, на которой он прилетел, похожа на метеозонд, пропущенный через машинку для уничтожения бумаг. Ну разве не смешно, а?…

— Не очень. — Я поежился. — Холодно здесь…

— Так ты заметил?

— Это, наверное, для него?

— Да, Кальмарис предпочитает пониженную температуру.

— А ты не пробовал ее, гм-м… немного повысить? Энди искоса посмотрел на меня.

— Собираешься применить новую методику ведения допроса?

— Даже если и собираюсь, то не такую.

— Да уж, у нас здесь не концлагерь ЦРУ в Румынии.

— Никогда о таком не слышал.

— Хотелось бы верить, дружище…

На самом деле я знал о существовании спецлагеря ЦРУ, только находился он не в Румынии, а в Гватемале. Одного упоминания о нем оказалось достаточно: в моем мозгу разом ожило множество призраков, многие из которых имели, к несчастью, свое собственное, вполне конкретное, узнаваемое — и ужасное лицо. Я, впрочем, взирал на эти лица так же спокойно и бесстрастно, как и тогда, а потом снова отправил назад — в темные подвалы памяти, откуда лишь время от времени доносились приглушенные вопли и стенания, изредка тревожившие меня на протяжении всех этих лет.

Энди вдруг побледнел, а черты его как-то странно обмякли.

— Что с тобой? — спросил я.

— Не знаю. Почему-то мне показалось, что сейчас я не здесь, а где-то еще…

Он жалко улыбнулся, а я подумал, что Энди вот-вот потеряет сознание. Но когда я повернулся, чтобы поддержать его, у меня самого вдруг закружилась голова, перед глазами все поплыло, а мир утратил реальность. Я покачнулся, чувствуя себя так, будто стою на крыше какого-то высотного здания, стою на самом краю, а Кальмарис сидит на клубке своих щупалец и смотрит, смотрит на меня своими угольно-черными глазами.

Теперь стоит, пожалуй, вернуться к одному переломному моменту в жизни некоего Брайана Кинни, то есть — в моей. Это случилось два года назад, если, конечно, в данных обстоятельствах время вообще можно измерять годами.

Я был пьяницей. Даже нет — не пьяницей, а пьянчужкой, никчемным и жалким. Не то что мой отец, который был в этом отношении настоящим профессионалом. В свое время именно его пример вынудил меня строить свою жизнь на фундаменте противоестественной, нездоровой трезвости. Все, однако, рухнуло в тот день, когда я узнал, что моя жена мне изменила. И не важно, что ей пришлось сделать это, чтобы не раствориться окончательно в моей превосходящей все разумные границы замкнутости, нелюдимости и самодостаточности. Тогда я смотрел на вещи совершенно однозначно: Конни предала меня без всякой видимой причины, пойдя на поводу своих животных инстинктов. Человеку, чей профессиональный успех целиком зависит от умения копаться в чужой психологии и способности манипулировать поступками других, следовало бы лучше разобраться в ситуации.

Но я не стал ни в чем разбираться. Вместо этого я пошел и напился, что оказалось очень просто сделать. А доконало меня возвращение домой. Я помню: стрелка спидометра колебалась между двумя искаженными, расплывающимися цифрами — но что это были за цифры? Сознательным усилием воли (которая всегда была моей, простите за тавтологию, сильной стороной) я на мгновение сумел сфокусировать взгляд на показаниях спидометра, но для этого мне пришлось оторвать глаза от освещенного фарами шоссе, которое так и норовило выскользнуть из-под колес моего «тахо». Тогда, впрочем, я мог думать только о том, что показывает спидометр. Сорок миль в час? Пятьдесят? Но ведь это же сущий пустяк!..

А что не пустяк?

Это был хороший вопрос.

В ту минуту я нисколько не сомневался, что пустяком были четыре порции виски, которые я залакировал несколькими кружками пива. Не пустяком было выражение, появившееся на лице Конни, когда я, словно стартер — флагом (пришедшему первым — наш главный приз: развод!), взмахнул у нее перед носом распечаткой кое-каких ее разговоров, которую мне вместе с магнитной записью прислали из частного детективного агентства. Во взгляде Конни не было ни тени вины, раскаяния или сожаления. Я не увидел в нем даже досады.

Неподвижный, ничего не выражающий взгляд. Неподвижное, точно из камня высеченное лицо.

Она сказала: «Ты меня даже не знаешь».

И она была права. Я прилагал слишком много усилий, чтобы ненароком не заглянуть в себя, где уж мне было пытаться выяснить, что творится в душе Конни!

В конце концов я свернул с шоссе и оказался в лабиринте знакомых улочек, где на каждом углу стояли урны или мусорные контейнеры, отдаленно напоминавшие странных маленьких людей, ожидающих последнего автобуса. В этом пригороде я жил в промежутках между служебными командировками, куда отправлялся, чтобы устроить небольшой ад кому-то, кто этого заслуживал, — а может, и не заслуживал. В последнее время я, правда, прибегал к так называемым цивилизованным методам. Гватемала была уродливым (как мне нравилось говорить себе) исключением из общего правила — отвратительной случайностью, когда в русле сточной канавы, помпезно именуемой Борьбой с Терроризмом, смешались преступная политическая воля и чьи-то персональные страхи и амбиции. Как бы там ни было, этот тихий городской район казался мне именно таким, в каком я сам мечтал бы расти. Увы, это был только фасад, а я умел разбираться в том, что скрывается за любой, самой приятной и внушающей доверие внешностью.

А потом я увидел Конни, которая как раз вышла из дома и, приподняв крышку на нашем личном маленьком человечке, опускала внутрь завязанный узлом пластиковый мусорный мешок. Одетая в застиранные джинсы, кофту и домашние голубые шлепанцы, она проделывала эту незамысловатую, рутинную работу с таким безмятежным видом, словно наш, точнее — мой, мир вовсе не рухнул в черную бездну ее измены.

Именно в это мгновение я увидел в ней источник и средоточие боли. Увидел мишень.

Гнев, терзавший меня в последние часы, вспыхнул с новой силой. И с ним не могли справиться ни привычка обуздывать любые эмоции, ни отупляющие алкогольные пары.

Я до отказа вдавил педаль газа в пол. Огромный «тахо», визжа покрышками, рванулся вперед. В эти мгновения я словно обезумел, потерял себя — так впоследствии я объяснял себе случившееся.

Я еще успел увидеть, как Конни выронила мешок с мусором, когда мертвящий свет фар выхватил из темноты, выбелил ее неподвижную фигуру. Потом я зажмурился. Что-то с силой ударилось о ветровое стекло, с грохотом прокатилось по крыше. Секунду спустя «тахо» на всем ходу врезался в каменный столб садовой решетки и встал.

Я поднял голову от руля и стер с глаз кровь. Ветровое стекло прогнулось внутрь салона и покрылось паутиной серебристых трещин, но я все равно различал свой дом: из распахнутой двери лился теплый желтоватый свет, освещая крыльцо и фикус в горшке, который Конни ставила перед входом.

Конни!..

Я отстегнул ремень безопасности и попытался открыть дверь. Сломанные в нескольких местах ребра со скрежетом терлись друг о друга, их осколки вонзались в плоть, и я пронзительно закричал, внезапно почувствовав себя абсолютно и безнадежно трезвым. Потом я еще раз толкнул дверь с водительской стороны — на сей раз не так резко, но сломанные ребра снова отозвались непереносимой болью. Ничего… попробуем еще раз. Закусив губу, я налег на дверь плечом, но искореженная рама не давала ей открыться. Обливаясь потом, задыхаясь от усилий, я откинулся на спинку сиденья. И увидел голубой домашний тапочек Конни, который словно прилип снаружи к разбитому ветровому стеклу.

Время остановилось. О, это проклятое время порой тянется бесконечно! Только потом пришли слезы — настоящее джонстаунское наводнение^{11}. Отложенная реакция, вероятно… На самом деле плакать я разучился еще в детстве — слишком часто мне приходилось видеть, как горько рыдает моя мать, но ей это ни разу не помогло. Я тоже пробовал плакать — с тем же результатом: отец не менялся, и мир вокруг — тоже. Что ж, я усвоил урок. В буквальном смысле на собственной шкуре я научился тому, что слезы не могут ничего изменить. Но сейчас, сидя посреди обломков своей машины, среди обломков своего брака и своей жизни, я наверстал упущенное за все годы. Отвращение охватило меня — я понял, во что превратился. И как только я осознал это, темные подвалы моей памяти распахнулись, и оттуда с леденящим душу воем вырвались призраки Гватемалы.

Все в мире взаимосвязано. Мысленно разграничивать события, пытаться воспринимать их независимо друг от друга — бессмысленно. Стоит перешагнуть одну запретную черту, которую сам для себя провел, и все прочие искусственные границы тоже будут нарушены. В этом можете не сомневаться.

Когда приехала полиция, я уже не плакал. Мои призраки тоже замолчали. Мне удалось загнать их обратно в хранилища памяти и возвести новые преграды и укрепления, призванные защитить меня от страданий, которые я испытал и которые умел причинять другим. Прошлое нельзя ни упростить, ни улучшить, но психологические барьеры были моей специальностью.

Агентство, по-видимому, считало, что от меня еще может быть польза, и поспешило вмешаться. Именно оно позаботилось о том, чтобы полиция квалифицировала произошедшее как несчастный случай.

Но вернемся к настоящему…

Можно быть пьяницей и при этом иметь доступ к информации высшей степени секретности. Только нужно быть очень осторожным пьяницей. Хорошо бы также, чтобы твои отношения с Агентством носили неофициальный характер.

Я сидел в своем кабинете в подвале собственного дома и вытаскивал пробку из бутылки «Рислинга», когда по защищенной линии мне позвонил Энди Маккаслин. После смерти Конни я так и жил в подвале, предоставив дому наверху превращаться в гниющий труп, который мне хотелось бы похоронить вместе с воспоминаниями. Впрочем, на самом деле дом был не в таком уж плохом состоянии: я слишком часто отсутствовал, чтобы успеть нанести ему сколько-нибудь значительный ущерб. Просто с некоторых пор я предпочитал полутемные подвалы нормальному человеческому жилью.

— Алло, — сказал я в трубку. — Это ты, Энди?…

Мой голос был тверд, как скалы Гибралтара, хотя бутылка «Рислинга» была сегодня не первой. В отличие от отца, я научился растягивать удовольствие. И держаться. Держаться во что бы то ни стало.

— Слушай, Брайан, я сейчас за тобой заеду. Нужно смотаться в одно место. Я буду примерно через час, так что жди. И еще — оденься потеплее, о'кей?

Но я не придал его словам особого значения. Во мне и так плескалась почти целая бутылка — куда уж теплее?

Луна в небе походила на белую покерную фишку. Залитая голубоватым светом пустыня, пересеченная резкими, будто чернильными тенями, неслась за стеклами машины. Мы ехали в принадлежащем Энди «чероки» последней модели. Ранним утром Энди, бросив все дела, сорвался из нашего лос-анджелесского отделения в погоне за тем, что манило его, «словно долбаная голубая мечта».

— Может, все-таки скажешь, куда мы так мчимся?

— Извини, но мне не хотелось бы что-то говорить тебе заранее. Это может… повлиять на твою беспристрастность, исказить восприятие. Твой разум должен быть совершенно чист, иначе ничего не сработает.

— Ладно, буду думать о хорошем и светлом.

— Вот и отлично. Только держись крепче… — Энди притормозил, потом вдруг свернул с асфальтированной двухрядки, по которой мы ехали, прямо на целину. Джип запрыгал по неровной, спекшейся поверхности пустыни. Короткий сухой кустарник омерзительно скрежетал по днищу машины.

— Эй, дорога — там, — сказал я, показывая себе за спину пальцем.

Он только кивнул, но даже не подумал снизить скорость. Еще минут двадцать мы мчались по окаменевшим ухабам; потом Энди затормозил и выключил двигатель. Я огляделся. Джип стоял посреди голой, бесплодной и холодной пустыни.

Точно такая же пустыня была у меня внутри.

— Я догадываюсь, что это не шутка, — проговорил я, — но только потому, что ты никогда не шутил.

— Пошли, — сказал он.

Мы выбрались из машины. Энди был высоким, крупным парнем ирландско-шотландского происхождения, с широкими плечами и объемистым брюхом. Сейчас он был в широком овчинном тулупе, джинсах и ковбойских сапогах со скошенными каблуками. Этакий крутой сукин сын… его тулуп, впрочем, чем-то напомнил мне магистерскую мантию. Я знал, что дома у Энди хранится несколько настоящих мантий, каждая из которых соответствует одному из развешенных по стенкам дипломов, но в них ему было бы сейчас холодновато.

Вместе мы отошли от джипа на несколько шагов.

— Скажи, что ты видишь? — спросил Энди. Я еще раз огляделся.

— Не много.

— А все-таки?

Я слегка откашлялся.

— Вижу пустыню, кустарник, кактусы. Глину вижу, песок… Несомненно, у нас под ногами кишмя кишат многочисленные змеи и гады, которым не терпится кого-нибудь ужалить, но мне их не видно. Ах да, в небе висит довольно симпатичная луна. А что?

Я потер ладони и переступил с ноги на ногу. На мне была куртка с надписью «Привет из солнечной Калифорнии!», но она почти не защищала от пронизывающего холода. За какие-то пару минут я промерз до костей и пребывал в уверенности, что мне срочно нужно выпить. Впрочем, в последнее время мне постоянно не хватало хорошей порции чего-нибудь крепкого. После многих лет, проведенных в угрюмом воздержании, которое я сам себе навязал, мне вдруг открылось, что спиртное прекрасно справляется с самыми настойчивыми призраками и демонами прошлого. При этом с моей стороны совершенно не требовалось никаких волевых усилий, на которые я полагался вплоть до смерти Конни. Один стакан — и прошлое отступало. Одно плохо — стоило алкоголю выветриться, и все приходилось начинать сначала.

Так же, вероятно, было и с моим отцом. Я, впрочем, до сих пор не представляю, какие воспоминания могли терзать его: он выписал себе билет в один конец задолго до того, как я вырос настолько, чтобы со мной можно было обсуждать подобные вопросы. Любопытно, что через два года после его смерти я сам едва не отправился по тому же маршруту. Это произошло в лагере рейнджеров, куда я поступил в отчаянной надежде избавиться от чувства одиночества и найти в этом мире покой и порядок. Энди, проходивший курс специальной подготовки вместе со мной, в последний момент выбил из моей руки пистолет и сумел убедить меня не совершать поступков с необратимыми последствиями. Благодаря ему начальство так никогда и не узнало об инциденте, но впоследствии я много раз спрашивал себя, не жалеет ли Энди о том, что когда-то помешал мне покончить с собой. Кто-кто, а он-то лучше других понимал, что умри я тогда, и количество жестокости в этом не самом лучшем из миров могло бы существенно уменьшиться.

Сейчас, стоя рядом со мной посреди пустыни, Энди достал из кармана пачку «Кэмела» и закурил. Я хорошо помнил, как в детстве мой отец покупал эти сигареты в забегаловке «Семь-Одиннадцать».

— Эй, ты же не куришь! — напомнил я.

— Вот как? А это, по-твоему, что? — Энди помахал сигаретой перед моим носом. — Слушай, Брайан, как бы ты отреагировал, если бы я сказал, что мы находимся рядом с крупным военным объектом?

— Я бы подумал, что он, наверное, совершенно невидим!

— Так и есть.

Я рассмеялся. Энди остался серьезен.

— Ну, давай выкладывай, — сказал я.

— Он не то чтобы невидим… — признался он. — Просто не совсем здесь…

— Это я понимаю.

— Закрой глаза.

— Но тогда я не смогу увидеть вообще ничего, включая невидимый военный объект.

— Все равно сделай, как я прошу. Доверься мне, Брайан. Я уже несколько раз проделывал этот трюк. Думаю, что и ты тоже…

Я заколебался. Энди действительно неплохой парень. Он был почти моим другом — насколько я вообще мог иметь друзей, однако сейчас мне невольно пришло в голову, что мой статус внештатного сотрудника Агентства вот-вот будет пересмотрен самым решительным образом. Для тех, кто действовал вне рамок законов и инструкций, в свою очередь, не существовали никакие законы и установления, и наши начальники или кураторы, как их еще называли, частенько этим пользовались. Прецеденты уже были. Так что же, от меня тоже решили… избавиться? И избрали для этого Энди?… Но ведь это он, а не кто-то другой стоит сейчас передо мной со своей дурацкой сигаретой: из ноздрей — табачный дым, а глаза блестят, точно две нефтяные лужицы, так что не разберешь, о чем он на самом деле думает.

— Верь мне, Брайан…

Наверное, я был пьянее, чем мне казалось, ибо в конце концов все же решил, что могу ему довериться. Точнее — должен довериться, потому что Энди был единственным в мире человеком, которому я вообще хоть чуть-чуть доверял.

Я закрыл глаза. Сначала ничего не происходило. Потом ночной бриз донес до меня запах табачного дыма. Мой отец буквально провонял этим дерьмом, и я подумал, что это не самое приятное воспоминание. Впрочем, когда я был маленьким, мне нравилось, как выглядят сигаретные пачки и блоки, нравилось, как отец говорит: «Пачку «Кэмела» без фильтра», и продавец, точно фокусник, поворачивается к полкам и без труда находит искомое.

— Расслабься: Ты должен освободить мозг от всего лишнего.

— Как прикажете, свами Брахмапутра…

— И постарайся отнестись к происходящему серьезно.

— Постараюсь.

— Помнишь тот психологический трюк с пустым разумом, которому нас обучали на случай, если придется попасть в плен?

— Конечно.

— Так вот, сейчас ты должен сделать, как учили. Твой мозг должен быть совершенно пустым…

Это было просто. То есть — просто для меня. Фокус, о котором говорил Энди, я освоил вовсе не в армии. Можно сказать, я узнал его, еще когда пешком под стол ходил и даже раньше. В те времена это была единственная доступная мне методика выживания. Очистить мозг. Мысленно исчезнуть из этого плана бытия. Отрешиться от всего — даже от своих собственных криков.

Я услышал, как Энди сказал:

— Сейчас я произнесу слово. Едва я это сделаю, позволь своему разуму заполниться ассоциациями, которые оно в тебе вызовет.

Я кивнул. Табачный дым продолжал щекотать мне ноздри, поэтому мой разум был вовсе не так пуст, как хотелось Энди. Запах «Кэмела» будил во мне слишком сильные воспоминания.

— Стрела, — сказал Энди.

В следующее мгновение я что-то… почувствовал.

— Вот дерьмо! — выругался Энди и добавил, обращаясь ко мне: — То, что ты сейчас увидишь, существует в действительности. О'кей, можешь открывать глаза.

Я сделал, как он велел. Мы стояли у входа в забегаловку «Семь-Одиннадцать». Со всех сторон к ее стенам подступала пустыня. Колючий шар перекати-поля уткнулся в двойные стеклянные двери. Изнутри магазин был ярко освещен, и я разглядел в глубине прилавок и два блендера, медленно смешивавших коктейли «Слюрпи»: колотый лед, отдушка и химически-яркий сироп.

Я закрыл рот и повернулся к Энди.

— Откуда, черт побери, взялась здесь эта штука?

— Эту реальность ты создал сам, точнее — она возникла в ответ на твою Мгновенную Подсознательную Ассоциативную Реакцию. — Энди довольно хмыкнул. — Странно, что тебе не нравится. Только не спрашивай, почему слово «стрела» ассоциируется у тебя с сетью магазинов «Семь-Одиннадцать». Я был убежден, что мы увидим нечто, гм-м… нечто более ординарное. Ладно, давай войдем, пока иллюзия еще держится.

Энди сделал шаг к двери, но я успел схватить его за рукав.

— Постой. Мы что, все еще должны сохранять объективность и непредвзятость? — спросил я.

Он ненадолго задумался, потом сказал:

— Наверное, нет, раз мы с тобой видим одно и то же. В общем, Брайан: «Семь-Одиннадцать» и есть объект «Стрела».

В моей памяти промелькнула какая-то искорка. Я слышал об объекте «Стрела» — или думал, что слышал. Кажется, такое название носила сверхсекретная военная база, расположенная как раз в том районе аризонской пустыни, где мы сейчас находились. Или все-таки нет?… Воспоминание было слишком призрачным, и если бы я не удержал его усилием воли, оно унеслось бы прочь, как гонимый ветром пух одуванчика. Тем не менее перед собой я по-прежнему видел не военный объект, а самую обычную забегаловку.

— А ты не врешь? — спросил я.

— Ты помнишь «Стрелу»? — ответил Энди вопросом на вопрос.

— Что-то такое помню. Но что это за объект? Для чего? Чем здесь занимаются?

— Сейчас я могу сказать тебе только одно: наконец-то мы заполучили его — самого настоящего пришельца! И он находится здесь.

— В магазине?

— Не в магазине. На военной базе «Стрела», которая выглядит как «Семь-Одиннадцать» в той согласованной реальности, которая существует для нас с тобой в настоящий момент. Пришелец скрывает себя и базу с помощью транспространственных зеркальных отражений или чего-то в этом роде, но это еще не все. И ты, и я — мы оба бывали здесь раньше, но память об этих посещениях хранится только в нашем подсознании. Я, например, приезжал сюда не меньше десятка раз; я даже разговаривал с ним — но о чем?… Пришелец смещает реальность. Тасует вероятности. И каждый раз я как будто просыпаюсь, а потом снова засыпаю, чтобы ничего не помнить. Да, пришелец может маскировать свою тюрьму, может являться каждый раз в новом обличий и только сбежать отсюда он не в состоянии.

Я с сомнением окинул Энди взглядом, перебирая в уме возможные ответы. Отбросив несколько ситуационно оправданных, но далеко не конструктивных вариантов, я сказал:

— Что ему нужно?

— Пришелец утверждает: ему нужно, чтобы ты его отпустил.

— Почему я?

— Это ты должен выяснить у него сам. Но будь осторожен: этот долбаный осьминог способен с легкостью проникнуть в твои мысли.

Магазин был пуст. Тишина стояла такая, что слышалось, как потрескивают и лопаются в гриле кукурузные зерна. О'кей, согласен — тишина, конечно, не полная, но все же… Я взял со стеллажа зип-повскую зажигалку и пару раз крутанул колесико, проверяя, насколько реальна наша с Энди согласованная реальность. Зажигалка вспыхнула.

Энди тем временем обогнул прилавок и отворил дверь кладовки для хранения мяса, которая находилась как раз за ним.

— Эй, что ты делаешь? — окликнул я его.

— Ищу Кальмариса.

— Кальмариса?

— Да.

В моем мозгу затеплился еще один светлячок. Ни с того ни с сего мне вдруг вспомнился сиэтлский океанарий, куда отец водил меня, когда я был совсем маленьким. Мне, впрочем, там не особенно понравилось. Насколько я мог припомнить, некоторые представители глубоководной фауны вызвали у меня отвращение и даже страх. Но, быть может, тогда я лишь провидел будущее?

— Здесь действительно прохладно или это мне кажется? Энди щелкнул пальцами.

— Ты не ошибся. Кальмарис любит похолоднее.

Обогнув холодильники для пива, молочных продуктов и лимонада, я вслед за Энди вошел в кладовку-ледник. Там, на паре ящиков из-под пива «Роллинг-Рок» сидел, скрестив ноги и положив на колени руки, какой-то человек. Он показался мне похожим на старого индейца — во всяком случае, лицо у него было морщинистым, красновато-коричневым, словно дубленая кожа. Несмотря на холод, одет он был в тонкий полотняный костюм светло-лилового оттенка.

— Кальмарис, — сказал Энди.

Чтобы согреться, я спрятал руки под мышками.

— Он уже просил отвезти его к нашему президенту?

— Я забыл.

Тут заговорил сам Кальмарис:

— Ты — палач. Мучитель. Мы оба повернулись к нему.

— Ты ошибся, приятель, — сказал я. Кальмарис кивнул.

— Не ошибся.

В животе у меня шевельнулось что-то похожее на отвратительного холодного червя. Шевельнулось — и снова успокоилось.

— Энди… — Я кивнул в сторону выхода.

Вместе мы вышли в ярко освещенный торговый зал.

— Ну-ка, рассказывай, — потребовал я. Энди рассеянно кивнул.

— Что-то я еще помню, но кто знает, что сохранится в моей памяти к следующему разу!.. В общем, одна из частных компаний заключила с правительством контракт на разработку усовершенствованного спектрофотометра, который можно было бы использовать для противодействия стелт-технологиям нового поколения: по нашим данным, исследования подобного рода полным ходом шли в Китае. Когда прототип экспериментального устройства проходил рабочие испытания в Неваде, мы вдруг заметили совершавший странные маневры летательный аппарат, который каким-то образом поглощал излучение видимого спектра. Естественно, его тут же сбили…

— Естественно.

Энди снова схватился за пачку «Кэмела», сунул в рот еще одну сигарету и принялся хлопать себя по карманам в поисках зажигалки. Я протянул ему «Зиппо».

— Спасибо. Он закурил.

— В общем, теперь не поймешь, кто у кого в плену: он у нас или…

Сигарета вывалилась у него изо рта и скользнула на пол, оставив на черном тулупе осыпающийся серебристый след. Энди несколько раз с усилием моргнул, его расфокусированный взгляд уперся куда-то в пространство или, напротив, обратился глубоко внутрь.

— О-ох!.. — страдальчески выдохнул он.

— В чем дело?

— Опять!.. Нет, только не это! Не хочу!.. — Повернувшись, он неверной походкой лунатика протопал к выходу из магазина.

— Эй, Энди, куда?…

Но ночная темнота уже поглотила его. Бросившись следом, я резко толкнул дверь. Холодный ветер пустыни ударил мне в лицо, но Энди нигде не было. Исчез и его джип. Я, однако, был уверен, что Энди не уезжал на нем.

Я посмотрел туда, где раньше стоял «чероки». Никаких следов — только моя тень тянулась по бугристому красновато-коричневому песку.

Несколько секунд я стоял на пороге, потом вернулся в «Семь-Одиннадцать» — в ярко освещенную и такую реальную реальность. Я никогда раньше не нервничал, но сейчас каждый волосок на моей коже поднялся дыбом. Один, в пустыне, наедине с иллюзией, которая никак не желала рассеиваться, я чувствовал себя брошенным и бессильным. Где-то в глубине души ожили полузабытые детские страхи.

И все же сила воли — или, быть может, что-то другое — не совсем меня оставила. Я совладал с собой и сделал несколько шагов к прилавку. Блендеры по-прежнему негромко гудели, накручивая на лопатки густую, липкую массу, на шампурах гриля вращались хот-доги, мигающий свет флуоресцентной лампы пульсировал, казалось, прямо в голове.

Я посмотрел на охладители, на ровные ряды бутылок и картонных пакетов. Черт!..

Обогнув прилавок, я взялся за ручку кладовой. Страх пробежал по нервам, словно электрический ток, мир вокруг закачался, и я поспешно отступил назад. Серебристая дверь кладовки — металлическая, с толстой резиновой прокладкой — расплывалась и таяла, словно сотканная из тумана. Сознание готово было покинуть меня, и я напряг всю свою волю, пригвоздив его к месту, будто стальным костылем. Секунду спустя дверь ледника-кладовки приобрела свой обычный вид. Я повернул ручку и вошел.

Кальмарис сидел на ящиках из-под пива все в той же позе, что и десять минут назад.

— Сделай так, чтобы это прекратилось! — Боюсь, я не очень четко выражал свои мысли.

— Я ничего не делаю, — прозвучал ответ. — Я только позволяю осуществиться всем вероятностям.

— Тогда пусть они больше не осуществляются.

— Боюсь, это невозможно. Инстинкт самосохранения требует, чтобы я нашел тот единственный вариант, в котором ты меня не убил.

— Но ведь я тебя не убил…

— Убил.

Я шагнул к нему. Стальной штырь, удерживавший от бегства мое сознание, вонзался теперь прямо мне в темя и, казалось, с каждой секундой погружался все глубже.

— Что тебе от нас нужно?

— Не от вас — от тебя. Мне нужно остаться в живых. Ты и я связаны до тех пор, пока вопрос жизни и смерти не решится окончательно. Я давно предвижу возможное наступление собственной гибели от твоих рук, хотя сейчас у тебя и нет подобных намерений. К счастью, я способен управлять различными вероятностями собственного временного потока, и поэтому я продолжаю искать ту единственную последовательность случайных событий, которая в конечном итоге избавит меня от смерти. С твоей точки зрения, этот вариант тоже может оказаться весьма желательным. Если некому будет следить за вероятностями вашего мира и своевременно изменять их, сценарий, приснившийся вашему военному лидеру, в конце концов обязательно осуществится.

Мои глазные яблоки вдруг заломило как перед приступом мигрени. На периферии зрения вспыхнули яркие ярмарочные фейерверки, и я с силой потер глаза кулаками, стараясь потушить, потушить, потушить их сверкание…

Вероятности сдвинулись…

Я проснулся. Я лежал рядом с женой в тихой и темной спальне, где было слышно только тиканье часов — и ничего больше.

— Энди… — не проговорил, а выдохнул я.

Конни шевельнулась, теснее прижавшись ко мне. Ее тело казалось знакомым и теплым. Я обнял Конни за плечи и впился взглядом во мрак, стараясь вернуть отлетевшие воспоминания. Без них я был другим — не таким, каким я себя считал.

— Что-нибудь не так? — сонно пробормотала Конни.

— Не знаю. Мне приснился Энди Маккаслин…

— Кто-кто?

— Парень, с которым мы служили в рейнджерах много лет назад. Я тебе о нем рассказывал. Мы дружили.

Конни подавила зевок.

— Он, кажется, умер? Только ты ни разу не рассказывал — как…

— Он участвовал в секретной операции в Центральной Америке и попал в плен к повстанцам.

— О-ох!..

— Они допрашивали его несколько недель — все не давали ему умереть.

— Боже мой!.. А ты?…

— Это было много лет назад. Но сны — странная штука… — Я сел на постели, спустил ноги на пол.

— Куда ты?

— Пойду, заварю себе чаю. Посижу, подумаю. Все равно мне больше не уснуть.

— Посидеть с тобой?

— Да нет, не стоит. Спи. Тебе рано вставать.

— Ты уверен? Я могла бы сварить тебе пару яиц или еще что-нибудь.

— Обойдусь. Не волнуйся, со мной все в порядке.

Но в порядке было далеко не все. Сидя в своем подвальном кабинете с чашкой чая руке, я вспоминал погибшего друга и в конце концов пришел к выводу, что он не имел права умирать. И стоило мне подумать об этом, как призраки боли и страданий тут же вырвались из подвалов моей памяти, где до этой минуты были заключены, и Энди Маккаслин, и все, что с ним случилось: полевые телефоны, провода с «крокодилами» на концах, пеньковые веревки, заостренные бамбуковые щепки и другие ужасы, с которыми не шло ни в какое сравнение даже то, что довелось пережить мне в детстве и от чего я бежал к безмятежному существованию кабинетного работника с нормированным рабочим днем.

Нет, это не должно было случиться. Только не с Энди… Я потер висок и прикрыл глаза. В кабинете царила полутьма, и мои губы вдруг сами выговорили слово:

— Кальмарис…

Меня зовут Брайан Кинни, и я больше не алкоголик. Это мой отец был жалким пьянчугой, не умевшим держать в узде собственных демонов. В дни моего детства эти демоны частенько вырывались на свободу, чтобы мучить меня и мою мать. Отец был мягким и добрым человеком, — и я готов это признать, — но всей его доброты не хватило, чтобы на наших с мамой личных весах любовь перевесила боль. Я уже начинал соскальзывать в собственную, населенную моими личными демонами страну, когда Энди Маккаслин вырвал из моей руки пистолет и решил за меня уравнение, над которым я бился уже много лет.

Так начался мой Новый Миропорядок…

В два часа ночи я еду на своем «аутбэке» по темному пустому шоссе, пролегающему через безжизненную аризонскую пустыню. Я ищу поворот, которого не существует. Луны нет, но в какой-то момент я замечаю далеко в стороне странное розоватое свечение. Я торможу, сворачиваю на обочину и медленно съезжаю по откосу на песчаную равнину. Потом я снова давлю на газ и мчусь по целине к источнику розового сияния.

Над крышей магазинчика «Семь-Одиннадцать» висел в воздухе огромный шар, похожий на гигантский мыльный пузырь. Он чуть покачивался, и по его внутренней поверхности перебегали радужные сполохи света; они словно уносились в бесконечность, и оторвать от них взгляд было просто невозможно.

Я выбрался из машины и вошел в магазин. Как только я перешагнул порог, из дверей кладовой за прилавком появился старый индеец в светло-лиловом костюме. В левой руке он держал небольшой кейс.

— Что происходит? — спросил я.

— Ты помнишь, — сказал индеец, но его слова прозвучали не как ответ, а как приказ.

И я действительно вспомнил. Я вспомнил все, а не только клочки, обрывки информации, которые привели меня сюда.

— Инстинкт самосохранения вынудил меня искать последовательность вероятных событий, которая исключала бы мою смерть. Ты включен в эту последовательность. Если позволишь, я включу в нее и себя.

— Зачем тебе мое позволение?

— Ты едва не стал причиной моей гибели, почему бы тебе не захотеть, чтобы я остался в живых? Таков закон вероятности и равновесия.

Я подумал о Конни, о непредставимой жестокости предыдущего варианта моего бытия, о чувстве облегчения, которое я испытал, когда из безумия возвратился к нормальной жизни.

К жизни, какой я должен был жить с самого начала…

Но потом я вспомнил об Энди.

— Нет, — сказал я.

— Но почему?

— Я не согласен, если из-за меня должен погибнуть мой друг. Кстати, здесь не слишком тепло для тебя?

Кальмарис улыбнулся.

— Я уже нахожусь в своем корабле.

— Не забывай — я еще не дал согласия.

— Надеюсь, ты его дашь.

— Это еще бабушка надвое сказала.

— Смотри!..

Перед моим мысленным взором одна за другой пронеслись картины невероятных бедствий и жестокости. Я пошатнулся.

— Я — Наблюдатель. Мое развитие с рождения запрограммировано в соответствии с психической эволюцией вашего мира, — сказал Кальмарис. — И все это время я незаметно играю с вероятностями, стараясь предотвратить то, что ты только что видел. Без меня вероятность всепланетной военной и экологической катастрофы будет намного выше. Ее, однако, можно избежать, и тогда уцелевший человеческий род сумеет в конце концов эволюционировать в высокоразвитую цивилизацию.

— Это звучит замечательно, но я тебе не верю. Даже оставаясь в плену, ты не переставал играть с вероятностями. Почему, обладая такими возможностями, ты чего-то требуешь от меня?

— Не я, а мой инстинкт самосохранения, мой доминирующий императив, который постепенно расходует эфирную энергию внефизической сущности моего корабля. И моя жизнь, и, возможно, само существование твоего мира зависят только от того, разрешишь ли ты осуществиться теперешнему варианту.

Я не позволил себе задуматься даже на секунду.

— Пусть все снова станет как было, — сказал я.

— Прошу тебя!.. — взмолился Кальмарис.

— Пусть все будет так, как должно было быть с самого начала.

— Законы вероятности не признают никаких «должно было быть». Они…

Я скрестил руки на груди. Кальмарис поставил кейс на пол.

— Тогда я умру. Я обречен из-за того, что ты не хочешь меняться. А других вариантов просто нет.

— Из-за того, что я не могу измениться. Я таков, какой я есть.

— Да.

И снова вероятности пришли в движение.

Меня зовут Брайан Кинни. Во мне заключено огромное и трагичное знание, навязанное мне извне. Но не только оно. Вопреки всему я надеюсь…

«Тахо» несется вперед. Внезапное осознание того, что я вот-вот убью собственную жену, перечеркивает вероятности… Хранилища памяти открываются. Ну, где моя хваленая сила воли?…

Я всей тяжестью повисаю на руле. Нога слепо тычется в пол где-то между газом и тормозом. Большой зеленый мусорный контейнер с грохотом обрушивается на капот. Его содержимое засыпает лобовое стекло, но, к счастью, это всего лишь мусор…

Потом «тахо» резко останавливается, уткнувшись в сложенный из кирпича столб ограды. Рулевое колесо врезается мне в диафрагму. Рот мгновенно наполняется кровью, и я чувствую, как внутри меня что-то с хрустом ломается.

Когда я был примерно на полпути к выздоровлению, ко мне в больницу впервые пришла Конни. С этого началось настоящее исцеление — исцеление души. Не моей или ее, а того общего, что соединяло нас — того, что мы постепенно разрушали в течение десяти последних лет. Или точнее — я разрушал.

Так был перейден еще один перевал.

Хеппи-энд?…

Он сидел в холодной комнате.

Я стоял с другой стороны двери и смотрел, как подтянутый морской пехотинец набирает секретный код на цифровой панели замка. Все навязанное мне знание по-прежнему оставалось при мне, но это была уже новая математика.

Толстая, словно в банковском хранилище, дверь отворилась.

Энди Маккаслин поднял голову и удивленно посмотрел на меня.

Он был один в комнате…

Перевел с английского Владимир ГРИШЕЧКИН

© Jack Skillingstead. What You Are About to See. 2008. Печатается с разрешения автора. Рассказ впервые опубликован в журнале «Asimov's SF» в 2008 году.

Рано утром Будкин, Шапа и Варыхан отцепили от мотоблока пушку, развернули ее к цели, уперли сошники в рыхлую, сырую землю. Будкин открыл затвор, присел перед ним, раскорячась неловко. Зажмурил левый глаз и, глядя в канал ствола, начал командовать:

— Шапа, лево чутка. Теперь выше. Много взял, ниже давай. Стоп! Ну, попалась, родимая. Точняк под башню, мужики. Уж со ста шагов не промажем.

Летающая тарелка сидела посреди картофельного поля, утонув в нем посадочными опорами по самое брюхо.

Пушку Будкин еще в том году купил у городских, сорокапятку, за самогона ведро. Без прицела, без колес, зато дали снарядов три ящика — бронебойные, осколочные, картечь, особо картечь советовали.

— На кабана, — сказали, — лучше нету. Засядешь в поле, свиньи эти как выйдут картошку жрать, а ты хрясь, и все стадо — готовые шашлыки.

Будкин к картечи отнесся не по-крестьянски, бесхозяйственно, заглянул в ящик, да и говорит:

— Какая-то гнилая она. Сами с ней на шашлыки ходите. Вон у вас собаки дикие на пустыре, хрясь — и того. Ящик возьму, пригодится, а колбасу эту синюю — на фиг.

Пушку Будкин поставил в дровяной сарай и там всю зиму с ней вечерами при коптилке возился, ржавчину обдирал. Жена сначала ругалась, потом рукой махнула — пускай сбрендил мужик, зато не пьет, зимой-то самое оно запить. А Будкин по весне орудие заново покрасил, колеса наладил от телеги, стала не пушка, загляденье. Маленькая, аккуратная, под колесами чуток подкопай, она на лафет садится — и не видать ее.

А врезать может — клочья полетят, у Будкина прадед как раз с сорокапяткой полвойны прошел в истребительном противотанковом полку. Черная эмблема на рукаве, двойной оклад, и кто после трех боев жив остался, тот везунчик, а кто год провоевал без царапины, того, не иначе, сам Господь в темечко чмокнул. Бывало, ночью прадеда накроет, он сядет на кровати и давай с закрытыми глазами орать на всю избу — за Родину, за Сталина, прямой наводкой по фашистской сволочи, господабогадушумать!

Будкин так и отвечал, когда соседи его подкалывали насчет орудия — это в память о любимом прадедушке. И вообще, авось пригодится, на селе всякое бывает, сами знаете, прямой наводкой бронебойным никогда не лишнее.

Вот под самую осень и пригодилось.

Тарелка сверзилась в поле вечером, прочертила небо горячей пламенной струей да хлобысь на пузо. Как рассвело, мужики сбегали, поглядели — и к Будкину. Сказали, лежит там закопченная такая, потрескивает тихо, а чего в ней, внутри — не разбери-поймешь, вроде кто-то ходит и железом гремит. Чинится небось. Вот бы ему пушку твою предъявить, чтобы разговор по понятиям сложился. А то он починится и улетит, а картошку-то потравил, гадюка, основательно, как раз ее через пару недель копать. Да не вопрос, Будкин говорит.

Тут соседи пришли. Слева — Леха Шаповалов, сам поперек себя шире и морда страхолюдная, но глаза добрые, мухи не обидит, пока та его не укусит, а тогда уж держись, избу раскатает, пока муху догонит. Справа — Стае Варыханов, егоза мелкая, вороватая, зато руки откуда надо, и вообще продуманный до делов мужичок. Нынче оба смурные, трезвые и при ружьях — значит, готовые на все. Сами пришли, главное, и не звал их никто.

— А вот и расчет орудийный! — Будкин обрадовался.

Жена как слово «расчет» услышала, сразу в слезы, насилу успокоил ее. Сказал, да чего ты, ну попугаем дурака, не будет он против сорокапятки выдрючиваться, она же танк пробивает… Если повезет, конечно. Жена от этого «повезет» — реветь пуще прежнего. Будкин рукой махнул только — и в сарай.

Орудие — на буксир к мотоблоку. Будкин в седло взгромоздился, Шапа с Варыханом в прицеп на ящики улеглись и потелепали со скоростью пешехода, кутаясь в телогрейки по утреннему холодку, провожаемые суровыми улыбками мужиков, детскими радостными визгами да бабским всхлипываньем.

Через полчаса на исходную позицию, к полю картофельному пришлепали, как раз совсем рассвело.

Шапа глянул на тарелку и говорит:

— Блин, с самых петухов на ногах, а еще не похмелился. Это он так дал понять, что неуютно ему малость.

И действительно, вот блюдо железное с башенкой разлеглось посреди картошки, а ты тут с голым задом практически — как прадедушка супротив фашиста. Сорокапятка, она, конечно, сила, но и блюдо уж больно железное, да и фиг знает, чего там за бластер-шмайсер в башне и какой космический фашист за тем шмайсером притаился, сквозь прицел тебя оценивает.

— А у нас с собой было… — как бы вспомнил Варыхан и руку за пазуху.

Но Будкин панические настроения мигом пресек.

— В бою пьяному сразу погибель. Не время сейчас, мужики.

И смело направил мотоблок с края поля в борозду. Подкатил к тарелке шагов на сто, заглушил мотор.

— Расчет! Орудие к бою! Будто всегда командовал.

А куда ему, он и в армию-то не успел, да никто из его ровесников не успел, ни Шапа, ни Варыхан, не было уже армии.

Ни фига уже не было, какая на фиг армия, когда на всей планете деньги кончились.

То есть деньги и сейчас как бы есть, но их как бы нет, захочешь денег, зайди к Будкину в сортир, где стены в три слоя бумажками по сто долларов оклеены, папаня это покойный дурака валял. Оторви себе купюру и как хочешь, так используй.

Да не в деньгах счастье и не в них дело. И без денег нормально устроились — наши землю пашут, городские железо варят, чечены бензин самогонят, хачики на рынке торгуют, доктор травки целебные собирает, поп детишек крестит, вроде живы, не помрем.

Но когда такое счастье с неба валится, сразу думаешь: надо было выменять у городских не пушку, а танк, у них вроде есть лишний, ведер за пять самогона отдали бы. Хотя танк, зараза, солярки немерено жрет, пахать на нем невыгодно, да и неудобно, и чего он стоять будет, ржаветь.

Ладно, мы уж как-нибудь с Божьей помощью.

— Разворачивай! — скомандовал Будкин.

…Точно под башню навели, не может быть промаха. Варыхан ушел к мотоблоку, пошуровал в прицепе, достал из ящика снаряд, ветошью обтер от смазки тщательно и на позицию принес. Снаряд бронебойный, длинный, хищный, похож на громадный винтовочный патрон, Варыхан стоит рядом с пушкой, смертоносную болванку на руках держит, будто младенца. Еще и мурлычет себе под нос.

— На поле танки гро-хо-та-а-ли…

— Ты это и сыну поешь? — спросил Шапа.

— А то, — сказал Варыхан, на тарелку глядя и баюкая снаряд. — Вместо колыбельной в самый раз. Жёнка ему пела «Хочу такого, как Путин…», прикинь. Ты чего, говорю, творишь, чему ребенка учишь, педиком вырастет…

— Атак, думаешь, танкистом, хе-хе…

— Механиком станет. В город его отдам в учение, вернется, будет у нас молодой механик, чем плохо…

— Кончай базар, мужики, — сказал Будкин строго. — Мы тут вроде по делу. Пора вступать в переговоры.

— И как? — спросил Шапа простодушно.

— А как городские с чеченами, когда бензин подорожал. — А-а…

Городские тогда с чеченами в момент договорились. Бах, трах, и готово дело. Правда, самих чеченов с тех пор никто не видел, бензин у них азеры перекупают и в город возят. Но, главное, по старой цене.

— Варыхан, дай сюда эту… Вещь.

Варыхан нехотя отдал снаряд, видать, понравился ему.

— Точно бронебойный? — спросил Будкин, придирчиво оглядывая красивую остроносую штуковину. — Вроде да. Ну, с Богом!

Звонко клацнул затвор.

— Ну… — начал было Будкин. Летающая тарелка отчетливо чавкнула.

Расчет дружно упал на колени и спрятался за щитком орудия. Тарелка чавкнула снова, потом тихо зашипела. Будкин осторожно выглянул в смотровую щель.

— О-па… — сказал он. — Кажись, сработало.

В боковине тарелки открылся люк, и оттуда торчала какая-то синяя морда.

— Делать вам нечего?! — крикнула морда на незнакомом языке. — Взяли бы да помогли тогда!.. Эй! Гуманоиды! Чего молчим?! Сюда идите, разговор есть!

— Ты его понял? — спросил Будкин громким шепотом. — Он же вроде не по-нашему…

— Он прямо в башку говорит. — Варыхан постукал себя пальцем по лбу. — Ловко придумано, скачи по планетам да базлай со всеми… Мужики, давай его поймаем — и на базар! Чтоб перевел, о чем там хачи бур-бур-бур. Цены собьем!

Будкин встал из-за щитка во весь рост и гордо расправил плечи.

— Сам сюда иди! Ты нам картошку попортил! Все поле расфигачил, а жрать мы чего будем теперь?!

— Несчастный! — взвыла синяя морда. — Какая картошка, какое поле?! Если я через час не стартую, за мной такие прилетят, вообще тут все расфигачат! Деревню сожгут!

— Торгуется, — сказал Варыхан уверенно. Но Будкин уже шел по полю к тарелке.

Вблизи тарелка оказалась не страшная, просто обгорелая железяка, под слоем копоти серая в синеву и как бы теплая привычным уютным теплом нагретого механизма, вроде тракторного дизеля. Будкин и сам теперь не понимал, чего так опасался тарелки со ста шагов. Ну, летательный аппарат. У нас тоже были летательные аппараты. Некоторые и сейчас в городе на аэродроме стоят. Они бы и полетели, наверное, да не умеет уже никто на них, а пробовать боязно, мало ли, куда свалишься, ладно в картошку, а то и в навозную яму загреметь можно.

Синяя морда спряталась в люке, потом высунулась снова, а за ней и весь пилот вылез, кутаясь в бурую драную попону. Росточком он оказался Будкину едва по плечо, зато башка тыквой и пальцев немерено на каждой руке, штук по восемь. А физиономия почти человеческая, ну вот как у Шапы наутро после литра самогонки, если не опохмелить. Жаба с пережору, она и есть жаба.

— Хрю, — буркнул синий.

— Хрю, — кивнул Будкин.

— Ты не понял, это имя. Оно не такое, конечно. Но если подогнать под твой язык, будет Хрю.

— А-а… Будкин Василий Степаныч. Можно просто Будкин, я привык.

— Здравствуй, Будкин. Мне очень неприятно и очень стыдно, но я не нарочно тут упал. За мной гонятся. Меня подбили. Сейчас они меня потеряли временно, но скоро опять найдут. И в твоих интересах, чтобы я улетел как можно скорее. Потому что мои враги — это такие негодяи, каких ты и не видел.

— Ну, знаешь… — начал Будкин.

— Да, знаю, — перебил Хрю. — Считается, что главные негодяи здесь вы, русские. Что вы страшнее всех и вас надо бояться. Но я заявляю ответственно: мои враги — еще страшнее. Они просто чудовищные негодяи. Помоги, чтобы я улетел быстро, и они вас не тронут.

Будкин критически оглядел синего Хрю, зябко кутающегося в свою дерюгу, надвинул кепку на нос и почесал в затылке. Подошли Шапа и Варыхан. От обоих слегка пахло самогоном. Хрю бросил на них косой взгляд и заметно съежился.

— Откуда ты, чудо? — спросил Будкин снисходительно.

— Ну… Как бы тебе… Типа, с Сириуса. Подданый Его Величества Императора… — тут Хрю сбился. — К сожалению, прекрасное имя его на ваш язык не переводится. Нет у вас понятий, чтобы передать такую красоту. В дерьме живете, вот и нету, простите за откровенность.

— Ой-ёй-ёй! — Шапа усмехнулся криво.

— Да брось, он ведь правду говорит, — вступился за синего Варыхан. — Натурально в дерьме живем, как жуки навозные. А ты сам-то кто, сизая морда?

— Курьер по особым поручениям Его Величества, — Хрю приосанился.

— Государев человек, значит… — протянул Будкин. — А те, что за тобой… Они другому царю служат?

— Какому царю, откуда у них царь? — Хрю отмахнулся восьмипалой рукой. — Демократы они, говоря по-вашему.

Слово «демократы» вызвало понятный ответ: Варыхан с Шапой переглянулись и недобро оскалились, а Будкин воинственно поправил на голове кепку.

— Демократы все свои богатства пустили на зарплаты лентяям да пособия дуракам, теперь без штанов сидят и нам завидуют, — добавил Хрю горестно. — А у нас всего много, потому что мы работящие. Хорошие товары производим и торгуем ими. А демократы говорят: торговать нечестно, раз у нас много, а у них пусто, надо бесплатно делиться. И вообще мы по-ихнему дураки, потому что у нас империя. И типа мы все делаем неправильно, значит, надо нас раскулачить. Нормальные заявочки, да? У вас тут похожая история была, как я понимаю.

— Чем подсобить-то можем? — спросил Будкин почти ласково.

— Да ничем особенным. Мне просто рук не хватает, помощник нужен. Там подержать надо, подвинуть кое-что… Я покажу. Давай со мной, Будкин, ты здоровый, то, что надо. За час управимся — только вы меня и видели.

Будкин оглянулся на мужиков — те молча кивнули — и полез в тарелку. Тут же ойкнул, стукнувшись внутри головой. Синий забрался в люк за ним следом. Сразу там опять загрохотало. Послышались неясные голоса.

Шапа с Варыханом вернулись к пушке, присели на станины, свернули по козьей ножке из старой желтой газеты, задымили.

— Живут же люди… — протянул Шапа мечтательно, выпуская дым колечком.

— Не говори, — поддержал Варыхан. — Империя! Империя это, брат… Это звучит гордо! А с другой стороны, и у них демократы гадят.

— Да, у нас хотя бы демократов нет уже.

— Осталось царя выбрать! Посмеялись немного.

— Ну его, — решил Шапа. — Обойдемся. От царя тоже, знаешь, неприятностей…

Он задумался. Варыхан терпеливо ждал — Шапа был не из болтливых, когда трезвый.

— Если царя заведем, — сказал наконец Шапа, — следом демократы сами собой заведутся, я вот о чем. Решат царя скинуть — и все по новой. Сколько можно на грабли наступать?

— Точняк! — поддержал Варыхан. — Мне поп говорил, империя — штука хорошая, но обязательно разваливается, потому что рано или поздно наступает бардак. А доктор говорил, демократия — хорошая штука, но там всегда бардак, и она тоже разваливается. Ну их всех к лешему. У городских вон голова выборный есть, и то не знают, как избавиться, сами жалеют, что придумали такую обузу себе на шею. То ли дело мы, все решаем сходом. Чего они так не могут?

— Так городские, — объяснил Шапа.

Из тарелки доносился приглушенный лязг.

— Надо было мне идти, — сказал Варыхан, плюнул в ладонь и погасил об нее окурок. — У Будкина наглости не хватит что-нибудь полезное от тарелки отвинтить.

— Вороватости не хватит, — поправил Шапа.

— Не без этого, — легко согласился Варыхан. — Но у своих-то не тащу, заметь.

— Еще бы ты у своих тащил… Ё-моё!

В небе раздался тяжелый гул, потом засвистело, заскрежетало, и вдруг как-то резко, будто прибитая, на край поля рухнула да встала еще одна тарелка. Хлоп!

Варыхан и Шапа от неожиданности оба упали со станин в разные стороны. Но тут же вскочили и, не сговариваясь, бросились разворачивать пушку.

Вторая тарелка оказалась чистого серебряного цвета, сильно больше и с башенкой не куполом, как у Хрю, а наподобие ведра. Ствол пушки был закупорен снарядом, поэтому Шапа навел орудие приблизительно в центр корпуса. Пушка стояла аккурат между двумя звездными кораблями. Расстрелять синего Хрю, не задев землян, новоприбывшие не смогли бы.

— Только рыпнитесь, демократы хреновы, — пообещал Шапа сбивающимся шепотом, приседая за щитком.

— Ты хоть знаешь, за что дергать? — таким же шепотом спросил Варыхан.

— Догадаюсь. Тащи-ка из прицепа ящик со снарядами. И ружья прихвати.

Варыхан, согнувшись в три погибели, метнулся за боеприпасами и личным оружием. От тарелки Хрю к пушке бежал, тоже пригибаясь, Будкин.

— Не успели… — выдохнул он, оттирая Шапу в сторону. — Ладно, авось придумаем чего…

Демократическая тарелка чавкнула очень похоже на имперскую тарелку, в ее боку открылся проем, выдвинулся наружу пандус. По нему, забавно семеня, выбежал кто-то маленький, в серебристом комбинезоне, с большой зеленой головой.

— Эй, вы, местные, мля! — крикнул он на непонятном языке. — Какого хрена?!

— Большого и толстого! — отозвался Будкин. — Не дергаться, иначе открываю огонь!

— Какой огонь, делать вам нечего, мля?! Мы за этим педиком по всей Вселенной гоняемся — и нате, хрен в томате!

— Знаем мы, чего вы за ним гоняетесь! — заверил Будкин.

— Ну и какого хрена защищаете его тогда? Может, вы сами педики?!

Будкин озадаченно поглядел на Шапу. Тот пожал плечами. Приполз, весь в земле, Варыхан с ящиком и ружьями.

— Фигня какая-то получается, — заметил он снизу. — Я за педиков не подписывался.

Будкин высунулся из-за щитка и махнул зеленому.

— Сюда иди!

Зеленый, то и дело спотыкаясь, заторопился по борозде к орудию. Пару раз он едва не упал, и только отчаянными взмахами коротеньких ручек удерживался на ногах. Вблизи он оказался заметно мельче Хрю, а морда — с огромными глазами, крошечным ротиком и без ноздрей.

— Охренели вы в чужие разборки лезть… — сообщил зеленый уже более миролюбиво. Его мучила одышка после бега по полю, и он по-свойски, не спросясь, присел на снарядный ящик.

— А ты кто, чудо? — спросил Будкин с угрожающей ласковостью.

— Я сотрудник Галактической Безопасности, — ответил зеленый горько. — По-вашему — майор КГБ.

Земляне дружно вылупили глаза.

— Мое социалистическое отечество, — продолжал зеленый, — борется за освобождение народов, стенающих под игом Императора!

— Ишь ты… — только и сказал Будкин.

— Идет холодная война, борьба на истощение. Из стратегической необходимости мы вынуждены поддерживать с Императором торговлю, продавать ему ресурсы, в которых он остро нуждается, покупать в ответ дурацкие имперские шмотки и модные новинки техники для идиотов… Но это все ширма, товарищи, для отвода глаз, вы должны понимать. Просто мы хотим одержать победу и освободить братские народы мирным путем. Пока еще мирным…

— А этот?… — Будкин обалдело ткнул большим пальцем себе за спину.

— А этот гад — шпион! — взвился зеленый. — Дипломат, видите ли! Понимаете, товарищи, мы, социалисты, неподкупны. Ведь деньги, взятые у врага, надо потратить, а КГБ сразу заметит, если у тебя стало чего-то больше, чем у других. Поэтому купить наши государственные тайны невозможно. Но этот педик исхитрился по-другому! Пользуясь дипломатической неприкосновенностью, он вошел в контакт с нашими педиками и создал из них шпионскую сеть! Ему удалось похитить уникальный образец и сбежать с ним! Сейчас на борту его корабля спрятан главный секрет моей социалистической родины!

От этой тирады зеленый, видимо, устал, потому что поник и умолк.

— А чё он спёр-то? — заинтересовался Варыхан.

Зеленый медленно поднял голову и глянул на Варыхана огромным печальным глазом.

— Ну… — протянул он. — Вы, товарищи, извините, в таком дерьме живете… Почему бы и не рассказать. Хоть узнаете, чего можно достичь при социализме. Имперский шпион педик украл образец новейшего источника энергии. Почти вечный двигатель. Представьте, малюсенькая капсула, вот с мой кулак, и два контакта торчат, плюс и минус. Капсула добывает энергию из пятого измерения. Одна штука сможет обеспечить даровым электричеством… Не знаю, у вас тут просто нет таких потребителей. Ее хватит, чтобы по всем вашим жалким деревушкам лампочки развесить и по всем городишкам, и еще останется, чтобы все поля распахать — и это навсегда, понимаете? Капсуле сносу нет, мы сами не знаем, сколько тысячелетий она проработает…

— Офигеть! — честно признался Будкин. — Как вы это придумали?

— Достижения социализма, — скромно объяснил зеленый. — У нас все равны и счастливо трудятся на общее благо. При социализме, товарищи, и не такое можно. Хотим — реки вспять поворачиваем, хотим — в пустыне еду выращиваем. Потому что все заодно!

— Сила… — оценил Будкин.

— Да-а… — согласился с достижениями социализма Шапа.

— Это как мы тут вместе картошку на продажу растим, — прикинул Варыхан. — Тоже ведь заодно.

— Давайте-давайте, — одобрил зеленый. — Начинайте с малого. Потом сами догадаетесь орудия труда общими сделать, поля, скотину, мастерские и заводы… У богатых все отнимете, раздадите бедным…

Мужики настороженно переглянулись.

— Эх! — воскликнул зеленый. — Сколько прекрасных свершений вам предстоит, аж завидно. А мы Императору козью морду устроим — и заживем!

— А чем вам Император мешает? — осторожно поинтересовался Варыхан.

— Говорю же, народы империи несвободны. Там люди трудятся не ради общего блага, а ради денег. Это неправильно.

— У нас денег нет, — заметил Будкин. — Кончились однажды, да и хрен с ними, так обходимся.

— Первый шаг на пути к социализму! — похвалил зеленый. — Двигайтесь в этом направлении, и все будет отлично. А мы сейчас заберем у шпиона образец… Это исторический день, товарищи! Наконец-то можно будет забыть о позорной холодной войне. Сделав по образцу хотя бы сотню таких капсул, мы превратим наш звездный флот в непобедимую армаду и порвем войска Императора в клочья! Принесем свободу его несчастным подданным, сделаем их равными, подарим им радость освобожденного труда! Вот какую драгоценность украл этот педик! А вы его защищаете…

— И чего ты хочешь? — спросил Будкин сухо.

— Просто не мешайте нам. Мы арестуем шпиона и улетим. И никогда больше вас не потревожим. Ну, разве лет через пятьсот, когда вы дорастете до социализма — тогда мы вам поможем его построить.

— Скотина, значит, общая… — протянул Будкин. — У богатых все отнять и раздать бедным…

— Социализм — это торжество справедливости, — сказал зеленый проникновенно. — У нас все делится на всех, никто не может быть богаче других. Полное равенство, у всех одинаковая зарплата и никто не останется голодным. Здорово, правда?

— Офигенно, — кивнул Будкин. — Я это так понимаю: у вас полдеревни самогонку хлещет, а остальные полдеревни за двоих вкалывают?

Зеленый ошалело захлопал глазищами. Видимо, оказался не готов к ответу.

— Давай ближе к делу, майор. Чего вы нам дадите, если мы не станем вмешиваться?

Зеленый очень по-человечески почесал в затылке.

— Видите ли, мужики… — сказал он после короткого раздумья. — Я бы вам, конечно, подбросил чего-нибудь. Но со мной еще два майора КГБ, и они этого не поймут. Мы поддерживаем только миры победившего социализма. А у вас тут, считайте, первобытно-общинный строй. Можем как договориться… Вы ведь здесь самые страшные, отважные и непобедимые, да? Значит, вы сейчас быстренько образуете социалистическую партию, она захватит планету и провозгласит на ней власть рабочих и крестьян…

— Погоди-погоди, — перебил Будкин. — У нас с тех пор, как деньги кончились, и так вся планета — сплошь рабочие да крестьяне. Торговцы еще, они товары перевозят туда-сюда. Ну и мастера есть, конечно. Это такие люди, кто лучше всех свое дело знает — у кого свечной заводик, у кого мельница там, пекарня…

— Торговать может только государство, — терпеливо объяснил зеленый. — И заводики, мельницы, пекарни должны быть государственными. Государство устанавливает план, сколько произвести товаров, сколько вырастить еды, сколько чего и кому продать.

— Ах, значит, план… Государство… Это мне городские указывать будут, как я пахать и сеять должен?

— А ты думал? Зачем еще устанавливать власть рабочих и крестьян? Чтобы создать рабоче-крестьянское государство! И вести плановое хозяйство! Без плана ничего не получится. Ох, ну и дикий же вы народ…

— Знаешь что, майор КГБ… — произнес Будкин медленно. — А лети-ка ты, чувак, подобру-поздорову на фиг. Все отсюда летите.

— Без шпиона не могу, — отрезал зеленый.

— Можешь, — заверил его Будкин. — И ты, и шпион твой ненаглядный, вы всё можете. В особенности — лететь отсюда. На фиг!

С этими словами он шагнул было к зеленому, но тут в небе зажужжало, загрохотало, взревело, и на другой край поля, разметав во все стороны землю с картофельными клубнями, хлопнулась еще одна тарелка.

Хитрый Варыхан и так уже лежал, Шапа с Будкиным тоже упали, спасаясь от летящей над головой картошки.

Новая тарелка размером превосходила обе предыдущие. Крашена была пополам в черный и белый цвета и с башней грибком.

С этого-то грибка и сорвался вдруг огненный луч да как шарахнул в сторону пушки — вжж-бах! Перед орудием взметнулся столб земли, опять полетела по небу картошка.

Шапу и Варыхана уговаривать не пришлось, они на четвереньках скакнули к станинам и проворно развернули сорокапятку на врага. Будкин почти не глядя потянулся, дернул спуск, пушка оглушительно жахнула. Именно жахнула, другого слова не подберешь. А потом раздалось громкое «бамс!», словно молотком в кастрюлю.

Варыхан прыгнул к ящику, а там уже зеленый майор КГБ как-то умудрился поставить на попа новый снаряд, подпер его хилым плечиком и теперь сноровисто обтирал ветошью.

Будкин, глядя в ствол, орал Шапе, куда наводить.

Черно-белая тарелка выстрелила снова, теперь с перелетом. Луч прошел над щитком орудия, угодил на дальнем краю поля в разваленный амбар без крыши и окончательно разметал его.

— В вилку берут, гады! Варыхан, снаряд! Выстрел!

Ж-жах! Хрясь! То ли повезло, то ли на таком расстоянии и не могло не повезти, но вторая болванка въехала черно-белой тарелке точнехонько по башне-грибку. Раздался такой звон, что больно стало даже ушам, заложенным от стрельбы… И все стихло.

Новый снаряд зарядить не успели — в борту тарелки открылась дверца, из нее выскочили двое и завизжали на непонятном языке:

— Да вы чё — с ума посходили?! Да вы ваше!!! В натуре!!!

— Сами вы с ума посходили! — рявкнул Будкин в ответ.

— Да они и есть психи, — подсказал зеленый майор. — Либералы, чего ты хочешь.

— Цыц! — приказал Будкин. — Эй, вы, двое! Идите сюда оба! Иначе стреляю!

— Не надо! Идем уже, идем, только не стреляй! Две фигурки вприпрыжку поскакали к пушке.

— А кто такие либералы? — спросил Варыхан у майора.

— Психи, — объяснил тот.

— Без тебя догадались, — сказал Будкин, вставая из-за щитка. На всякий случай он подобрал с земли ружье, отряхнул его и взял наперевес.

Подбежавшие к пушке инопланетяне смахивали на зеленого майopa, но выглядели при этом страннее странного. Оба в черно-белых комбинезонах, только у одного морда, как снег, и наполовину замазанная черным, а у другого угольная, и тоже на полфизиономии пятно белой краски.

— Ara, и ты здесь, коммуняка, — сказал черный майору. — Сейчас мы с этими разберемся и тебе устроим дружбу народов в полный рост.

— Пошел в задницу, чурка, — отозвался майор с достоинством. — Вчера с дерева слез, а понтов-то, понтов…

Черный кинулся было на майора с кулаками, но Шапа ухватил его за шиворот и одним движением поставил на место. Майор гордо приосанился.

Белый тем временем наседал на Будкина снизу вверх, но так нахраписто, будто ростом вышел.

— Ты нам линзу разбил! — орал он. — Вывел из строя лазер! Мы на тебя подадим в Галактический трибунал за порчу имущества! У нас знаешь, какие адвокаты?! Всю твою драную планету засудят!

Будкин, хоть и при ружье, невольно сделал шаг назад. И тут в разговор вступил Шапа. Недолго думая, он взял да заехал белому легонько в лоб. Со лба посыпалась краска, белый ойкнул и сел. Шапа повернулся к черному.

— Я все понял, брат, — поспешно сказал тот. — Никаких проблем, брат.

— Ты кого братом назвал, чурка нерусская?… — осведомился Шапа, занося кулак.

— Нет-нет-нет! — протараторил черный и на всякий случай тоже сел.

Варыхан оглядел собравшуюся вокруг пушки компанию, бросил взгляд на тарелку, где благоразумно прятался Хрю, и заключил:

— Прямо как в городе, полный интернационал. Кого хочешь, того бей. Ну, кого первого будем?…

— Так нечестно, вы сильнее! — заявил белый, держась обеими руками за голову.

— Мы не сильнее, это вы сильнее, вон у вас какая техника. Просто мы не боимся вас ни фига. А кто не боится, тот и самый страшный! Тот и бьет!

— Погоди, Варыхан, — попросил Будкин. — Надо их допросить сначала, а то я уже ничего не понимаю. Ты лучше пока еще ящик принеси, и пускай майор снарядами займется, раз ему нравится. Объявляю тебе, майор, благодарность от имени трудового народа за помощь в бою.

Майор вытянулся в струнку и щелкнул каблуками. Глаза у него так и бегали, он явно прикидывал, как теперь обратить свой подвиг на службу окончательной победе социализма.

— Вы кто такие, чудики? — спросил Будкин новоприбывших.

— Мы — либералы! — хором доложили те. — Мы несем по Вселенной знамя свободы! Да здравствует свобода — экономическая, политическая, свобода верить во что угодно, говорить что угодно и быть таким, каким хочется! Ура!

Будкин от изумления даже ружье опустил и растерянно оглянулся на Шапу.

— Просто как у нас в деревне, — кивнул тот. — Один в один.

— Ну здрасте, братья по разуму… — неуверенно приветствовал либералов Будкин. — Мы здесь тоже, так сказать, всем народом за свободу…

— Прекрасно! — возликовал белый, все еще держась за голову. — Значит, мы легко найдем общий язык! Свободный гражданин всегда поймет свободного!

— Ara, должно быть так… А вы по нам, толком не познакомившись, — лазером. Нехорошо, ребята. Вы военные, что ли?

— Мы — торговые агенты Свободной Республики, — ответил белый. — Назовите свою цену, попробуем договориться.

— Ни фига себе торговцы… — изумился Варыхан, подходя с ящиком на плече. — Только прилетели и стрелять… У нас за это, знаешь ли, сначала рыло начистят, а потом товар отнимут.

— Мы же не знали, что у вас орудие такое мощное, — объяснил белый. — Мы всегда начинаем торговые контакты со стрельбы, это полезно для бизнеса. Ну извините, ошибочка вышла.

— И о какой цене ты говорил? — поинтересовался Будкин.

— О цене за содействие. Имперский шпион украл у социалистов одну вещь, которая нас интересует. Помогите ее достать и не пожалеете.

— Помогите лучше нам! — воскликнул майор. — За это мы поможем вам установить социализм в кратчайшие сроки! Я добьюсь, чтобы уже через год здесь высадился десант агитаторов-пропагандистов и партийных инструкторов! Мы сделаем вас счастливыми! Мужики, вот вы трое будете секретарями райкомов! Это офигенно — быть секретарем райкома! Товарищ Будкин, ты представь, целый район — твой! И все тебя слушаются! Приказал, когда пахать — все пашут. Приказал, когда сеять — все сеют. А кто против, ты только стукни в КГБ, и…

— Тамбовский волк тебе товарищ, — хмуро отозвался Будкин. — У нас и так все знают, когда пахать. Эй, вы, двое. А вам зачем капсула? Кому ее перепродать думаете?

— А-а, ты знаешь про энергетическую капсулу! — обрадовался белый. — Нам она нужна самим. Мы дадим свободу всем обитаемым мирам. Свергнем проклятые тоталитарные режимы! Все существа будут равноправны и отвечать будут только перед законом. Никаких империй, никаких соцлагерей, одна вселенская либеральная республика! Мы принесем культуру свободного мира во все уголки Вселенной. И к вам тоже!

— Морду краской мазать — это и есть ваша культура? — ввернул Варыхан.

— Наша раса состоит из белых и чё… ну, разноцветные мы, — поправился белый. — Чтобы существам другого цвета было не обидно, мы мажем лица краской. Так мы устраняем злобу и зависть, сливаемся в единое общество. Иначе белым будет стыдно, что они не черные, и наоборот. А у нас — равенство!

— И у этих все равны, кругом все равны, да что ж за напасть… — буркнул Шапа.

— Минуточку, минуточку, — Будкин присел на корточки перед белым и уставился ему прямо в глаза. — То есть я, по-твоему, должен стыдиться того, что белобрысый? — он подергал себя за спутанные светлые лохмы. — А Варыхан — того, что чернявый? А уж как хачикам с рынка должно быть стыдно…

— Хачикам должно быть стыдно! — ввернул Варыхан. — Обдиралы несчастные.

— Твоя свобода заканчивается там, где начинается свобода другого, — терпеливо объяснил белый. — Чужую свободу ущемлять нельзя, это незаконно. Чтобы все были свободны в равной степени, нужно объединить расы и культуры. Надо достичь полного взаимопроникновения!

— Это в смысле, я должен бросить пить, начать курить дурь и лезгинку танцевать?

— Гы-гы-гы!!! — Шапа давно уже сдерживался с трудом, но тут его прорвало, и он принялся ржать.

— …И жениться на Карине, что рыбой торгует, — подсказал Варыхан. — Можно ее второй женой взять, у нас культура есть, которая это позволяет. У нас тут до фига культур!

— А Карина ничего, кстати, — вспомнил Будкин.

— Очень даже ничего. Но ты, Вася, слишком русский для многоженства. А вот у меня дедушка татарин, и я по идее…

— Да кого вы слушаете, мужики! — взмолился Шапа. — Давайте им просто по мордасам настучим и пускай валят отсюда. Эй, ты куда, я тебя не отпускал!

— А ну вас в задницу, — буркнул через плечо черный, уходя по борозде к своей тарелке. — Я так и знал, что вы расисты!

Белый поднялся на ноги и, держась одной рукой за голову, простер другую к Будкину.

— Что за глупый спор! — воскликнул он. — Отринем условности, забудем идейные разногласия! Во имя идеалов либерализма я готов вести дела с кем угодно. Бизнес есть бизнес. Господа и товарищи, скажу честно, я тоже расист! Терпеть не могу черномазых! Они сами такие расисты, каких свет не видывал! Да и хрен с ними. Товарищ майор! И вы, господа крестьяне! Назовите свою цену — и пойдемте выковыривать шпиона из его корабля. Добудьте мне капсулу, и вы не пожалеете! Я сделаю так, что вы будете купаться в роскоши. Сможете купить себе по планете и устроить там хоть социализм, хоть каннибализм!

Будкин глядел на белого, разинув рот. Рядом застыли Варыхан и Шапа.

Чавкнул люк тарелки Хрю, высунулась синяя физиономия.

— Не слушайте его, он вас надует! — крикнул Хрю. — Он же торговец! Он специально обучен пудрить мозги!

— Заткнись, имперский педрила! — рявкнули хором белый и майор. Хрю поспешно спрятался.

— Ведь вы меня понимаете, товарищ майор? — спросил белый, заглядывая в лицо зеленому. — Неужели вам не надоело жить в нищете и среди нищих?

— У меня на корабле еще два майора КГБ, — ответил тот неуверенно. — Им все это очень не понравится.

— О, не волнуйтесь, моего предложения хватит на троих… А вы, господа крестьяне, меня понимаете? — спросил белый проникновенно.

Перед внутренним взором Будкина пролетали картинки одна соблазнительней другой. Все, о чем он только удосужился когда-то мечтать, слилось в разноцветный поток соблазнов.

Это было как-то странно и не к месту. Не о том стоило думать сейчас. Будкин встряхнулся, отгоняя наваждение. Справа и слева точно так же замотали головами Шапа и Варыхан.

— Знаешь, Вася, я передумал… — прошипел Варыхан зловеще. — Не надо нам синего, пускай убирается восвояси. Мы этого белого себе оставим, с ним будем на рынок ездить. Он там цены собьет вообще до нуля.

Белый опасливо попятился.

— Куда… — лениво протянул Шапа, подтягивая рукава.

— Летите, — сказал Будкин негромко. — Летите все отсюда, пока живы.

Белый, продолжая отступать задом, развел руками.

— Бизнес есть бизнес, не обессудьте, стараемся, как можем, — сказал он. — Мое предложение остается в силе. Звоните по внутригалактическому 8-800-NO-PROBLEMS, первая минута разговора бесплатна…

Тут не выдержал Шапа. Невнятно рыча, он прыгнул к белому. Тот повернулся, думая броситься наутек. Мощнейший пинок под зад оторвал белого от земли и запустил далеко вперед по пологой траектории.

— Красота, — заявил кто-то рядом с Будкиным. — А теперь мы спокойно все обсудим, товарищ. Я тут подумал, может, вы и правда не готовы к социализму. Ну и не надо. Зато мы могли бы организовать поставку оружия…

— Тебе сказано было лететь?! — взъярился Будкин, оборачиваясь к майору. — Лети, гнида!!!

Майор попытался увернуться, но Будкин ухватил его за шкирку и легко метнул над полем. Зеленый, смешно растопырив ручки-ножки, полетел по воздуху, упал в борозду и, не вставая, побежал на четвереньках к своей тарелке.

— Это наша земля! — крикнул Будкин. — И мы тут главные негодяи! И никто не страшнее нас! Это мы страшнее всех! И если мы говорим лететь, то все летят на фиг! Через минуту открываю огонь!

— Тогда, может, не улетят, вдруг попортим, — сказал Варыхан тихонько.

— Улетят, — заверил его Будкин. — Но пинка хорошего получат. Он присел к орудию и положил руку на затвор. Ласково погладил его.

Позади раздался гул. Тарелка Хрю судорожно задергалась, пытаясь вырвать из картофельного поля глубоко в него ушедшие посадочные ноги.

— Сообразительный педрила, — одобрил Будкин.

Впереди белый карабкался в свою тарелку, изнутри его тянули за шиворот. Белый визжал, что всех засудит в Галактическом трибунале, и чужих, и своих. Наконец его втянули в корабль и захлопнули дверцу.

— За Родину! По либеральной сволочи прямой наводкой — огонь! — сам себе приказал Будкин и рванул спуск.

Пушка жахнула, опять заложило уши. И тут же колокольным звоном отозвалась тарелка либералов, едва успевшая приподняться на метр над землей. Удар пришелся по касательной, корабль закрутило на месте, он подпрыгнул и юлой ввинтился в небо, раз — и нету.

— Варыхан, снаряд! — проорал Будкин, сам себя плохо слыша. — Шапа! Разворачивай!

Майор КГБ скакал на четвереньках вверх по аппарели. Чавкнул, закрываясь, люк. Тарелка мелко завибрировала, собираясь взлететь.

— За Родину! По социалистической сволочи — огонь! Маленький, но злой снарядик треснул инопланетный корабль в борт, словно кувалдой. Густо сыпанули искры, тарелку аж переставило над полем, она затряслась и нелепыми прыжками поскакала вдаль. Поломала кусты, плюхнулась в озерцо, отскочила от его поверхности, будто мячик, и наконец, опомнившись от удара, ушла вверх. Исчезла.

Тарелка Хрю все дергалась, никак не могла вырвать ноги из земли. Будкин заглянул в ствол и навел орудие, как в первый раз — под башню.

— За Родину! По имперской сволочи — огонь!

Бамс! Сноп искр, хлопья окалины во все стороны. Маленькую тарелку снаряд тоже не пробил, но удар железной колотушки приподнял ее ближний край, наконец-то выскочили из земли опоры. Мужики обалдело следили, как тарелка Хрю катится по полю на ребре, медленно отрывается от земли и так, перекошенная, взлетает. И тоже исчезает.

Шапа сел на станину, поковырял пальцем в ухе, закурил. Будкин стоял, глядя в небеса. Варыхан полез за пазуху и вытащил початую бутылку, заткнутую тряпкой.

Будкин обернулся к мужикам.

— Ну, теперь самое время.

По очереди отхлебнули из бутылки и занюхали рукавом Варыхана — он вчера дизель чинил, испачкался в солидоле.

Заговорили наперебой, очень громко, потому что в ушах еще звенело — а ты видал, а ты заметил, а как мы ее, а как она…

Потом одновременно утихли и задумались.

— А чего ты про имперскую сволочь-то?… — спросил Варыхан у Будкина. — У них хотя бы скотина не общая. И стесняться цвета морды вроде не надо.

— Да понимаешь… Мы пока чинились, я этого Хрю расспрашивал, откуда берутся империи. И он мне очень спокойно все растолковал.

Из завоеванных народов империи собираются по кусочкам. Либо сам присоединишься, либо тебя силой присоединят. И еще скажут, что тебе так лучше будет. Может, конечно, и лучше, но… У нас уже была империя, хватит, наигрались.

— Угу, — кивнул согласно Шапа.

— Ну и ладно, — сказал Варыхан, затыкая бутылку тряпкой. — Ну их на фиг всех. Сами как-нибудь. Об одном жалею, что не полез вместо тебя чинить тарелку. Я бы там…

— Чего ты там? — Будкин прищурился.

— Ну, ты понял.

Будкин опустил руку в карман. Вытащил сжатый кулак.

— Ты ведь у своих не тащишь, правда, Стае? Вот и я — у своих. Он разжал кулак, и Шапа с Варыханом громко столкнулись лбами над его рукой. На ладони Будкина лежала прозрачная капсула, в которой горело маленькое теплое солнышко. Из капсулы торчали два контакта в аккуратных белых чехольчиках.

Будкин подождал пару секунд, потом убрал добычу обратно в карман.

— Как?… — только и спросил Варыхан.

— Да я в тарелке огляделся и сразу понял, где самое интересное заныкано. В ящике для мусора. А я как раз туда ломаные детали кидал, ну и незаметно рукой по донышку пошарил. Там много чего было, я эту штуковину не глядя прихватил, потому что маленькая… Опыта у них нет, одно слово — нерусские. Знамо дело, этот Хрю никогда от жены самогонку не прятал!

Шапа тяжело хлопнул Будкина по плечу. Тот усмехнулся и сказал:

— Ну, поехали, что ли. Строить полегоньку нормальную свободную жизнь.

Подогнали мотоблок, собрали в прицеп вещички, привязали сзади пушку и медленно тронулись по борозде, отхлебывая по чуть-чуть из бутылки и занюхивая рукавом.

Поехали.

Мотоблок с пушкой уже скрылся из вида, когда посреди картофельного поля очень тихо и аккуратно приземлилась еще одна тарелка. Из нее толпой высыпали малюсенькие гуманоиды, все, как один, желтые.

И бросились с нечеловеческой скоростью копать картошку.

Производство компании «Мастер-фильм» (Россия), 2009. Режиссер Сергей Серегин.

Роли озвучивали: Яся Николаева, Евгений Стычкин, Алексей Колган, Наталья Мурашкевич (Гусева) и др. 1 ч. 30 мин.

Снять продолжение культового советского фильма — сильный соблазн для современных российских кинематографистов. И сценарий написать кажется проще, и некоторые кассовые сборы вроде кож гарантированы. Иногда трюк срабатывает («Ирония судьбы-2»), иногда — нет («Возвращение мушкетеров»). У Сергея Серегина и студии «Мастер-фильм», которые снимали анимационную экранизацию повести Кира Булычёва, держа в голове мультфильм Романа Качанова «Тайна Третьей планеты» (1981), вне всякого сомнения, получилось. «День рождения Алисы» — интересная, многослойная, неглупая лента.

Многослойная — в том смысле, что дети будут сочувствовать слегка безалаберной Алисе, способной завалить экзамен по истории, и неотрывно следить за ее приключениями (Алиса должна спасти население планеты Колеиды от эпидемии космической чумы, для чего отправляется в прошлое при помощи машины времени). А взрослые порадуются изобилию синефильских шуточек и камео. Ясно, что Алиса, ее папа и космический археолог Громозека похожи на самих себя из фильма Романа Качанова, хотя и нарисованы несколько по-другому. Но вот один из коллег Громозеки — вылитый дух огня из «Ходячего замка» Хаяо Миядзаки. А другой — профессор Ррр, одноглазый «котенок» — сильно напоминает помесь Лилы и Зубастика из сериала «Футурама». Или едет на велосипеде колеидский почтальон — и тут же всплывает в памяти незабвенный Печкин из Простоквашино…

По сравнению с литературным первоисточником сюжет изменен не слишком сильно (не сильнее, чем в «Тайне Третьей планеты»). Но одну загадку сценаристы Андрей Житков, Андрей Саломатов и Сергей Серегин все-таки загадали. В книжке Алиса и профессор Ррр спасаются от неблагодарных колеидян сами. В мультфильме их спасает таинственный клоун-фокусник, который просит передать привет Громозеке (это из прошлого-то!). Что за клоун, откуда? Громозека, а вместе с ним и авторы отказываются объяснять. Ждем нового мультфильма?

Александр Ройфе

(LAT DEN RATTE KOMMA IN)

Производство компании EFTI (Швеция), 2008. Режиссер Томас Альфредсон.

В ролях: Коре Хедебрант, Лина Леандерссон, Пер Рагнар, Хенрик Даль и др. 1 ч. 55 мин.

Такое ощущение, что существует и активно действует некая всемирная вампирская закулиса, занимающаяся созданием и поддержанием положительного имиджа вампиров в масс-медиа и искусстве. Особенно — в искусстве. Иначе чем объяснить немалое количество фильмов, в которых кровососы показаны чувствующими, полными страстей и рефлексий существами. Именно к таким лентам стоит отнести блестящую артхаусную драму Томаса Альфредсона.

Название фильма, впрочем, как и одноименного романа Юна Айвиде Линдквиста, недвусмысленно отсылает к известной песне Моррисси «Let the Right One Slip In». Диспозиция такова. Вот маленький заснеженный шведский городок, пригород Стокгольма. Вот маленькое кафе, где за пустыми разговорами проводят вечера несколько завсегдатаев. Вот двенадцатилетний Оскар — сумрачный, одинокий подросток, истязаемый одноклассниками и мечтающий их всех убить. А вот его новая девочка-соседка — ей тоже двенадцать, но мы почти сразу начинаем понимать, что двенадцать ей «уже давно». А ее папа, нелепый пожилой очкарик, по ночам убивает одиноких прохожих и сливает их кровь в канистру — ведь иначе его дочь не сможет существовать.

Картина снята предельно реалистично, нарочито бытописательски. Минимум спецэффектов, долгие планы — явное влияние проекта «Догма». Отлично играют юные артисты, завораживающе красивы картины пустых зимних улиц и дворов, Отдельно хочется отметить протяжную, манящую музыку, Режиссеру удается держать напряжение с первого до последнего кадра лишь с помощью визуального и музыкального ряда. И смерть здесь не столько трагедия, сколько близкая соседка, обыденно заглянувшая на огонек.

Но все же, досмотрев фильм до конца, пережив неожиданную и жутковатую развязку, понимаешь: картина вовсе не о вампирских проблемах. Она — о самопожертвовании ради близкого человека, о том, что между жизнью и смертью иногда ничтожная разница, о том, что даже жуткий кровосос может быть лучше обычного одноклассника…

Тимофей Озеров

Производство компаний «Интерфест» и «Реал-Дакота» (Россия), 2009. Режиссер Александр Стриженов.

В ролях: Марат Башаров, Дарья Балабанова, Оксана Лаврентьева, Ирина Купченко и др. 1 ч. 38 мин.

Отметившись на поле семейных фантастических комедий «Любовью-морковью» с продолжением, режиссер Александр Стриженов решил попробовать себя в жанре противоположном — страшном. Завязка сюжета его нового фильма оригинальностью не блещет: из столицы в провинциальный городок прибывает новый учитель. Естественно, через какое-то время он обнаруживает, что за пасторальным фасадом его нового места обитания скрываются мрачные тайны. Средоточием которых является пятый класс женской гимназии, куда героя назначают классным руководителем. Само собой, попытка разобраться в происходящем ни к чему хорошему не приведет…

В посвященной фантастике статье изданного в 1925 году «Словаря литературных терминов» философ Иосиф Эйгес описал разновидность жанра, где «изображенное допускает двоякое объяснение: реальное и фантастическое, причем первому предоставлено полное право, но вместе с тем даны намеки и внушается второе, за которым остается преимущество внутренне более убедительной возможности». На намеки создатели «Юленьки» не скупятся. Не дай бог, зритель подумает, что перед ним банальный психопатологический триллер про девочку-маньяка, не поняв, допустим, метафоры переправы через реку. Не уловили аллюзии с путешествием в царство мертвых? Взгляните на труп у берега. Рассмотрели? Все еще не ясно? А вот вам пересказ мифа об Орфее и Эвридике. И чтоб зритель окончательно все уяснил, под этот пересказ ему вновь покажут кадры с паромной переправой. Дважды будет продемонстрирован и эпизод в морге, видимо, чтобы зритель точно не пропустил мимо ушей слова о нечеловеческой силе убийцы. Апофеоз этой назойливой опеки — произнесенная открытым текстом мораль ленты (в виде предсмертного письма главного героя), вдруг кто-то так и не понял, о чем был фильм.

Рабочим названием картины было «Смертельные уроки». Что ж, один урок из нее вынести действительно можно: недоверие к зрителю и перебор с назидательностью способны убить любую историю.

Сергей Цветков

(UNDERWORLD: RISE OF THE LYCANS)

Производство кинокомпаний Lakeshore International, Screen Gems и UW3 Film Productions (США), 2009. Режиссер Патрик Татопулос.

В ролях: Рона Митра, Билл Найи, Майкл Шин, Шэйн Бролли, Стивен Макинтош, Крэйг Паркер и др. 1 ч. 32 мин.

Дилогия «Другой мир» оставила слишком много тайн, чтобы быть законченной раз и навсегда. Невнятные флэшбеки, суровый закадровый голос, безуспешно пытающийся что-то разъяснить, невразумительные сценарные завихрения — все это не раз становилось предметом обсуждения кинокритиков и фанатов сериала. Истории о многовековом противостоянии вампиров и оборотней не хватало приквела, и он не заставил себя ждать.

Итак, декорации современных городов сменились замками и густыми лесами дремучего Средневековья. В ходу мечи и арбалеты, а оборотни — всего лишь вампирские рабы. На этом фоне и зарождается любовь самого способного оборотня Люциана и вампирши Сони, которая удивительно похожа на героиню прежних частей… Стоит заметить, что новый фильм снимал не Лен Уайзман, а малоизвестный Патрик Татопулос. Но справедливости ради нужно сказать, что замена режиссера почти не отразилась на качестве фильма. Если не считать камерности происходящего (замок — лес, лес — замок), в остальном это все тот же крепкий вампирский боевик категории «Б». С кровью, горами свежих трупов, умелыми трюками, с хорошей постановкой боев и очаровательными вампиршами в кадре. Правда, поклонники Кейт Бэкинсейл, ради которой, чего греха таить, многие и смотрели «Другой мир 1–2», будут разочарованы. Затянутая в кожу красавица появляется в фильме всего на пять секунд, да и то в сцене, несколько лет назад открывшей вампирскую сагу, Но героине предыдущих картин нашлась прекрасная альтернатива — Рона Митра, сыгравшая влюбленную вампиршу.

«Другой мир: Восстание ликанов» — именно тот самый недостающий фрагмент мозаики, позволяющий увидеть картину в целом, Наконец-то без спешки и ясно создатели сериала объясняют, кто такие ликаны, кто такой Люциан и почему вампир Виктор убил собственную дочь. Своих денег приквел стоит, а шедевра никто и не ждал.

Степан Кайманов

Как известно, в основе суда лежит соревнование между защитой и обвинением. Взаимодействие режиссера и продюсера тоже нередко превращается в состязание… Чья версия победит?

Одиночество не пугало Павлыша. Одиночество редко пугает, если оно добровольное, если знаешь, когда и как оно кончится. Кораблик Павлыша был тесен. Планетарный катер должен садиться на планеты, и потому большая его часть отведена под топливо для посадочных двигателей, а почти все остальное пространство занято измерительной и контрольной аппаратурой. Так что каютки и пульт управления невелики. Кораблик звался «Оводом». Сначала Павлыш решил, что виной тому литературные реминисценции, но на пятый день полез от нечего делать в регистр и обнаружил, что в Дальнем флоте кто-то окрестил именами кусачих насекомых всю серию обтекаемых и остроносых планетарных катеров. К «Пушкину» был приписан «Комар», к «Надежде» — «Москит» и так далее.

После преувеличенной грандиозности «Титана», который мог позволить себе быть грандиозным, потому что ни разу за свою жизнь не спускался ни на одну планету, а гордо парил в открытом космосе, оставляя черную работу на долю челноков и катеров, после его громадных шаров, замысловато соединенных жилами переходов, «Овод» показался Павлышу уютным, словно избушка, огонек которой поманил путника в дремучем лесу.

Видно, те, кому до Павлыша приходилось проводить здесь недели, также относились к «Оводу», как к избушке. И оставили будущему путнику нужные вещи. Павлыш обнаружил в миниатюрной душевой замечательный яблочный шампунь, в ящике стола — потрепанную колоду пасьянсных карт, а в камбузе — дюжину банок пива.

Утром, позавтракав, Павлыш брал диктофон, включал экран, гонял микрофильмы, наговаривал статью, которую уже второй год собирался написать. Он много читал, несколько раз выбирался наружу — просто так, погулять. Можно было убедить себя, что сидишь у порога избушки и любуешься звездами.

Двенадцать дней пути. Две недели на Хроносе. Еще двенадцать дней пути до рандеву с «Титаном». Такой выдался Павлышу отпуск, который официально называется инспекционной поездкой.

Павлыш ощутил беду за два дня по посадки на Хронос. Вообще-то следовало осознать это раньше, но Павлыш, не будучи профессиональным навигатором, слишком доверялся автоматике. «Овод», умный кораблик, должен был доставить его на Хронос без подсказок со стороны несовершенного человеческого мозга.

Планета должна была появиться не только на экране радара, но и в иллюминаторе прямого видения. Планеты не было.

Когда Павлыш убедился в этом, он спросил компьютер корабля: что произошло? Может, неверен курс?

Компьютер сообщил, что курс совершенно верен и что планета требуемой массы, находящаяся на требуемом расстоянии, теоретически существует, однако реально ее нет.

Если бы Павлыш мог допустить, что у компьютеров бывает чувство юмора, он бы засмеялся.

К сожалению, он не мог запросить инструкций с «Титана». Тот шел с околосветовой скоростью, и сигнал достигнет его не скоро.

Милое ощущение безмятежности мгновенно покинуло Павлыша. Одиночество, что обрушилось на него в тот момент, когда пропала планета, было одиночеством особого рода. Оно понятно альпинистам и космонавтам. Ты вдруг превращаешься в беспомощную песчинку, окруженную равнодушным безмолвием, масштабы которого настолько превышают способности человеческих ощущений, что бороться с ним невозможно. А покориться страшно, потому что потеряешь эту песчинку — себя.

Павлыш заподозрил компьютер в логической уловке. С планетой, к которой он подлетал, случилось нечто, выходящее за пределы понимания компьютера. Либо за пределы понимания человека. И тогда, дабы довести свою растерянность до человека, компьютер постарался выразить ее в языковых категориях. И, разумеется, не смог.

Положение усугублялось тем, что Хронос — бродячая планета. Миллионы лет назад в результате неизвестного катаклизма она потеряла свою звезду и стала системой «в себе». Она двигалась в витке Галактики по тем же путям, что и ближайшие к ней звезды. Именно поэтому Хронос был избран для экспериментов Варнавского.

Берем пустую, безжизненную или почти безжизненную планету, события на которой никак не могут отразиться на судьбе других планет, и забрасываем туда группу Варнавского с ее оборудованием. В крайнем случае, планетой можно пожертвовать — возможные результаты окупят подобную потерю…

В ходе подготовки к эксперименту планета лишилась стандартного цифрового кода и получила название Хронос. И это было понятно, потому что Варнавский занимался временем.

Путешествия во времени всегда были излюбленной темой фантастов и утопистов. Темой, выдержавшей испытания научным прогрессом. Фантастика постепенно отступала, теряя позиции и покорно отводя свои легионы. Когда-то давно оказалось, что из пушки на Луну летать не следует, потому что есть другие реальные способы добраться до Луны. Затем Венера потеряла очарование утренней зари, а марсианские каналы и извечная мудрость древних марсиан испарились с первыми же марсианскими станциями. И так шаг за шагом… Везде фантасты отступали, кроме темы времен. И чем упорнее ученые доказывали невозможность хроноэффектов, тем упорнее фантасты описывали машину времени, как будто надеялись изобрести ее сами. Какое бесчисленное множество парадоксов рождали эти сюжеты! Какие философские глубины открывались перед смелыми путешественниками! И даже окончательный вердикт науки, доказавший, что просто теоретическое допущение перемещения во времени вызовет катаклизм в масштабе всей планеты, ничему писателей не научил. Чем невозможнее была задача, тем сладостнее она становилась для литературы. В конце концов, все было логично (логика эта была невыгодна фантастам и потому отбрасывалась): вы не можете изменить объективный ход времени для какой-то части системы (несмотря на то, что время — физическая величина, тесно связанная со всеми иными реалиями), не сдвинув во времени всю систему. Не может один человек отправиться в прошлое, не отправив туда всю Землю, а также и всю Солнечную систему, представляющую собой именно физическую систему — единство гравитационного характера.

Но ударив с размаху по писателям и мечтателям, ученые оставили открытой любопытную сторону проблемы: а если мы отыщем тело, не связанное гравитационно с прочими галактическими телами либо связанное настолько слабо, что для удобства эксперимента мы можем этими связями пренебречь. Что тогда? Вопрос был, скорее, абстрактным, чем практическим, но весьма любопытным.

Группа Варнавского теоретически обосновала модель перемещения во времени для изолированного тела. Варнавский повторил и во многом развил теории, существовавшие и раньше, но модель стали называть парадоксом Варнавского. Случилось то, что было в свое время с паровозом. Его изобретали множество раз, но так как нужды особой в нем не было, то образцы самоходных колясок увенчивали собой свалки, а их изобретатели — списки великих неудачников. Зато когда паровоз понадобился, лавры достались Стефенсону.

Варнавский также получил свою долю почестей. Скорее, авансом. Но возможности галактического человечества уже были таковы, что оно могло отыскать нужное для экспериментов изолированное тело — планету, получившую название Хронос, доставить туда группу Варнавского, а также отправить приборы и устройства, с помощью которых Варнавский (в случае, если был прав) мог доказать свой парадокс. Варнавский попросту вовремя родился.

Теперь же доктор Павлыш, должный проверить санитарное состояние станции на Хроносе и выяснить, как себя чувствуют сотрудники Варнавского, обнаружил, что Хроноса нет.

У Павлыша было достаточно времени, чтобы порассуждать. И он принялся за дело. И довольно скоро пришел к простому выводу: отсутствие планеты, вернее всего, означает успех Варнавского. Если она существует потенциально, но ее не видно, то, весьма возможно, она сдвинулась во времени… И тут Павлыш прервал ход своих рассуждений. Ведь в каком угодно времени — вчера, сегодня, завтра — планета как таковая все равно реально существует. Разумеется, можно допустить, что несколько миллионов лет назад ее не существовало в том виде, в каком она есть. Но насколько Павлыш был знаком с теорией Варнавского, возможности перемещения во времени исчислялись часами, может быть, днями. Перемещение такой массы, как масса планеты, всего на один год вызвало бы катастрофу во Вселенной. Но, к счастью, было невозможно даже теоретически.

Поэтому, пока суд да дело, Павлыш решил не менять курс. В худшем случае, если Варнавский со своей планетой не объявится, можно будет не спеша направиться к точке рандеву с «Титаном» и там подождать, пока корабль его подберет.

И в этот момент планета появилась яркой точкой на экране радара, а с опозданием на восемь секунд и в иллюминаторе. Павлыш дал максимальное увеличение и успел разглядеть изъеденное кратерами, схожее с земной Луной тело планеты в инфракрасной зоне спектра. Не совсем погасшее нутро планеты согревало ее оболочку. В абсолютных цифрах разогрев был невелик — до восемнадцати градусов по шкале Кельвина, но этого достаточно, чтобы ее можно было увидеть на экранах.

Над пультом заплясали огоньки, сообщая Павлышу, что его «Овод» решил начать торможение, достаточно плавное, чтобы можно было не встегиваться в кресло, но вернувшее Павлыша в мир тяжести, направление которой, правда, было не очень удобным. В этом недостаток катера, который не может развернуть жилые отсеки так, чтобы пол оставался полом.

Павлыш включил канал связи с базой на Хроносе, но услышал лишь сухие разряды и занудный вой. Его передатчик работал нормально, сигнал к Хроносу шел непрерывно, и, даже если они там не любили заглядывать в радиорубку, запись сигналов «Овода» должна была дойти до слуха робинзонов. Павлышу так и не удалось добиться связи со станцией, и постепенное накопление странностей начало раздражать Павлыша. Он стал уставать от тайн и загадок. Когда едешь в инспекторскую поездку, чем меньше странностей, тем лучше для дела.

К тому же приборы зарегистрировали непонятное мерцание планеты, словно ей не терпелось вновь исчезнуть с экранов, чего Павлыш совсем не хотел. Оставалась теоретическая возможность, а может, и невозможность, что, преуспев в своих экспериментах, Варнавский решил пойти дальше — и планета, а может, и само время, вышли из-под контроля. А что случается с планетами, на которых выходит из-под контроля время, Павлыш не знал.

Воображению Павлыша уже стали представляться нерадостные картины, навеянные литературой: возвращаться в мир динозавров не хотелось, перелететь на миллион лет в будущее также не привлекало. Кстати, в ходе этих прыжков люди вполне могли умирать от старости. Вообразите (а Павлыш это вообразил), что в считанные минуты он превращается в немощного старца и рассыпается в прах.

И вот тогда приборы «Овода» довели до сведения Павлыша, что планета не хочет их принимать.

В те минуты Павлыш как раз изучал экран, тщетно стараясь разглядеть в кратере точку станции. По каким-то своим причинам преобразователи «Овода» развернули планету во весь экран, раскрасив ее в различные оттенки фиолетового цвета. Зрелище было не слишком приятным.

Если верить показаниям приборов, то «Овод», который, гася скорость, приближался к Хроносу, на самом деле к Хроносу не приближался, а оставлял его справа по борту на значительном расстоянии. У Павлыша был большой соблазн скорректировать курс, но благоразумие удержало его от того, чтобы перейти на ручное управление. Вернее всего, кораблик лучше знает, куда и как лететь, и причина недоразумения не в «Оводе», а в чертовой планете.

В последующие часы планета с экранов не исчезала, однако приборы «Овода» упорно показывали изменения в ее массе, причем изменения многократные, которые не сопровождались, как ни парадоксально, изменением гравитационного поля Хроноса.

Три попытки снизиться закончились одинаково. Планета постепенно вырастала на экране, приближаясь и ничем не показывая, что готовит Павлышу подвох. Затем (на это, правда, уходили часы напряженного ожидания) диск начинал смещаться к краям экранов, а приборы «Овода» продолжали сообщать, что сближение происходит нормально. На расстоянии примерно сорока тысяч километров от поверхности планеты, на границе крайне разреженной, уловимой лишь приборами атмосферы Хроноса, планета окончательно пропадала с передних экранов, и обнаружить ее можно было лишь на боковых. То есть получалось, что, подлетая к ней, «Овод» неизбежно промахивался. Именно на этом расстоянии от планеты компьютер «Овода» доводил до сведения Павлыша, что планеты по курсу нет. Это Павлыш знал и без компьютера.

После третьей безуспешной попытки прорваться к планете, установив, что предел приближения — сорок тысяч километров, Павлыш впервые вмешался в действия компьютера и перевел корабль на круговую орбиту. Павлыш надеялся обмануть планету и войти в ее атмосферу по касательной. Что ему также не удалось.

Тогда он пошел еще на одну уловку. Пройдя примерно половину орбиты на том пределе, до которого планета допускала корабль, он взял управление на себя и резко повел корабль вниз. Если можно проводить поверхностные, а потому сомнительные аналогии, «Овод» вел себя, как прыгун в воду. В первые мгновения, когда ты врезаешься в нее, она будто и не оказывает сопротивления, но чем дальше, тем упрямее вода тормозит движение, и вдруг ты замечаешь — а момент этот условен, — что ты уже не идешь вглубь, а несешься все быстрее к поверхности.

Через двадцать минут после начала маневра Павлыш понял, что «Овод» удаляется от Хроноса, хотя силу, оттолкнувшую корабль от планеты, приборы не регистрировали — они обратили внимание лишь на ее следствие. Павлыш даже не смог установить, насколько ему удалось приблизиться к планете. Если верить компьютеру, то корабль не сходил с орбиты.

Еще один оборот вокруг Хроноса не привел ни к какому решению. Планета не желала пропустить Павлыша, связи с лабораторией Варнавского по-прежнему не было. Оставалось лишь сделать вид, что ты и не желал сюда спускаться, и возвращаться к «Титану». Но Павлыш решил не отступать.

В общем, его гипотеза по поводу этой загадки сводилась к следующему: Варнавскому удалось добиться практических результатов. Планета в данный момент подвержена хронофлуктуациям. В таком случае, она — как физическая система — отрезана от остальной Галактики временным барьером. Существуя для глаз Павлыша, она будет существовать и завтра, и послезавтра, но на самом деле она существует в другом временном отрезке. И то, что видит Павлыш, может быть планетой сегодняшней, а может быть и вчерашней. Или завтрашней. Следовательно, отказ приборов понять, с чем они столкнулись, объясняется просто: все они привыкли иметь дело с величинами, не учитывавшими время как изменяемую произвольно функцию.

И что из этого следует? Из этого следует только одно: Павлыш не потерял шансов увидеть Варнавского в случае, если его эксперимент проходит успешно. И как только планета вернется в точку времени, в которой находится «Овод», она станет доступной.

Об ином исходе эксперимента думать не хотелось. Предел же ушедшей в иное время системы — верхняя граница атмосферы планеты. И пусть на такой высоте атмосфера состоит из долек разбросанных атомов, практически и не существует — все это часть системы. В любом случае Павлыш решил не прекращать попыток в надежде на то, что эксперимент Варнавского займет не очень много времени.

В распоряжении Павлыша оставалось еще несколько дней. В конце концов, его попытки должны представлять интерес для Варнавского. Он и есть тот нужный в любом эксперименте наблюдатель, который может фиксировать последствия опыта с точки, для остальных экспериментаторов недоступной.

Следующие три дня — наиболее драматические для тех, кто был внизу, на планете, о чем Павлыш тогда не подозревал, — он провел на орбите вокруг Хроноса, занимаясь съемками планеты, измерениями, которые он мог сделать с высоты в сорок тысяч километров, и в периодических попытках войти в атмосферу Хроноса.

Каждый раз повторялся эффект ныряльщика, и Павлыш уже привык к нему и заставил привыкнуть компьютер, который, будучи в определенных отношениях куда умнее, логичнее и образованнее доктора Павлыша, внес свою лепту в эти попытки, варьируя угол снижения, скорость и ускорение.

Можно сказать, что Павлыш в своем планомерном упрямстве себя перехитрил и убаюкал. Он нырял, словно выполняя занудную, обязательную работу, которая будет продолжаться еще несколько дней. Если он спал, то прыжки в воду совершал за него компьютер, и Павлыш даже во сне отмечал их, а проснувшись, знал, сколько раз «Овод» пытался прорваться к Варнавскому.

Но когда пятьдесят первая попытка удалась, Павлыш оказался к этому не готов.

Он просто ничего не успел понять. Начало попытки он заметил, потому что в этот момент раздумывал: хочется ему супа из шампиньонов или этот суп ему бесконечно надоел. Решив, что суп надоел, но не бесконечно, Павлыш нажал кнопку…

Он ощутил начало ускорения и даже услышал сигнал на пульте, которым «Овод» предупреждал своего хозяина, что начинает снижение. Но так как Павлыш знал, что в его распоряжении еще минуты две, чтобы загерметизировать все в камбузе, то и не торопился.

И тут ускорение начало нарастать куда быстрее, чем обычно.

Павлыша отбросило на стену, и в последующие две или три минуты все его мысли были заняты лишь одним: как доползти до акселера-ционного кресла и притом не сломать шею.

До кресла он не дополз и потерял сознание от перегрузок, к которым не был готов, за несколько секунд до того, как «Оводу» удалось с ними справиться. И когда потом старался вспомнить, что же было в те минуты, пока он лежал, скорчившись, в углу штурманской, ему казалось, что со все нарастающей частотой «Овод» ныряет в атмосферу Хроноса и вылетает обратно… Что, впрочем, было недалеко от истины, так как вторжение «Овода» в мир временного сумасшествия проходило не последовательным движением, а отдельными толчками, и кораблик Павлыша старался и прорваться, по ступенькам, по километрам, проваливаясь, как самолет в воздушные ямы, и в то же время удержаться, не разогнаться до смертельной скорости и не врезаться в планету. Если бы у обитателей планеты была возможность увидеть «Овод» в эти минуты, им показалось бы, что кораблик, подобно былинке в бешеном горном потоке, выполняет замысловатый танец.

Но люди на планете ничего не видели. Потому что их в то время не существовало — они рвались сквозь время вместе с планетой и ее атмосферой, но не вперед, а назад. Ибо движение вперед вряд ли возможно: вперед — это значит туда, в мир, которого еще не было.

— Ваш прорыв к нам, — сказал Варнавский за чаем, — парадокс, который потребует серьезного изучения. В принципе, он подтверждает спиральность времени. В какое-то мгновение нашего движения назад по хронооси, а вернее, хроноспирали, физические характеристики внешнего мира и нашей системы совпали настолько, что образовался канал, по которому вы снизились.

Людмила Варнавская еле дождалась, пока ее брат закончит фразу.

— Вот именно, — сказала она. — Значит, в этот момент можно и покинуть систему.

— Это не решает наших проблем. — Заместитель Варнавского, полный, мягкий, добрый Штромбергер, отложил в сторону листочек, на котором только что быстро писал. Вся станция была завалена его листочками, исписанными так мелко и непонятно, что строчки казались орнаментом, который рука выводит в задумчивости.

— Карл, — сказала Людмила. — Мы обязаны попробовать. У нас появился шанс.

— Теория этого не допускает, — сказал Штромбергер виновато. — Можно построить модель вторжения инородного тела, но избавиться от него таким способом мы не сможем. Там, снаружи, время уже ушло.

— Но мы попробуем? Правда попробуем? — в голосе Людмилы была нервная настойчивость. — Ведь никто не верил, что к нам можно проникнуть. Даже не думали об этом.

Людмила Павлышу не понравилась. В первую очередь, как врачу. Она производила впечатление человека, не спавшего несколько суток и находящегося на грани нервного срыва. Правда, и в этом состоянии она была хороша — отчаянной красотой истерики: ты видишь горящие синие глаза, а все лицо, кроме заостренного, четкого носа, куда-то исчезло, чтобы не мешать глазам сверкать в лихорадке.

Остальные выглядели очень уставшими. Настолько, что перестали прибирать станцию. Как будто она была обиталищем беспечных холостяков. Немытая посуда на столе, клочки бумаги на полу… Павлышу казалось, что на станции пыльно, хотя пыли неоткуда взяться.

Варнавский был похож на сестру. Его главной чертой, как ее сформулировал для себя Павлыш, была пропорциональность. Анатомический идеал, натурщик, о котором мечтают художественные училища. И он знал о своей атлетичности, подчеркивал ее одеждой. Он был в шортах и обтягивающей мышцы фуфайке, темные волосы до плеч и такие же синие, как у сестры, глаза. Но если у той они горели, сжигая все вокруг, в глазах Варнавского была настороженность, ожидание; порой Павлышу казалось: он не слушает, что говорят вокруг, а смотрит внутрь себя, будто ждет сигнала оттуда.

— Я, разумеется, буду считать, — сказал Штромбергер и начал шарить по карманам мешковатого комбинезона. Вытащил один блокнотик, поглядел на него, сунул обратно, нашел еще один, поменьше, этот его устроил. Штромбергер оторвал листочек, наклонил голову и стал быстро покрывать его миниатюрными значками.

Четвертая обитательница базы, Светлана Цава, принесла поднос с гренками, тихо села у края стола. Она тоже устала, подумал Павлыш. Иначе, чем остальные, но устала. Движения ее были четкими, маленькие крепкие руки с коротко остриженными, ухоженными ногтями бессильно легли на стол. Она закрыла глаза на несколько секунд, а когда открыла их, то заметила взгляд Павлыша и робко улыбнулась, словно тот поймал ее врасплох, увидел то, чего она не хотела показывать.

— Значит, вы должны нас инспектировать, — сказал Варнавский. — Что ж, вам все карты в руки. И боюсь, занятие вам найдется.

— Павел, — сказала Варнавская. — Мы не можем тратить ни минуты на экивоки. Павлыш медик, его опыт нам поможет.

— Может, отложим разговор на завтра? — спросил Штромбергер. — Павлыш устал, ему надо поспать.

— Я не устал, — сказал Павлыш.

— С каждым разом у нас все меньше времени! — сказала Варнавская. — На этот раз четыре дня. Может, три с половиной! Я вообще не понимаю, как можно гонять чаи… — она резко отодвинула недопитую чашку, чай плеснул на стол.

— Надо поспать, — сказал Штромбергер. — Все равно надо поспать. Поглядите, какую чепуху я пишу, — он подвинул Павлышу листок, на котором Павлыш ничего не мог разобрать, но вежливо кивнул.

— Вот так, — сказал Варнавский, — после чая всем спать. И тебе, Людмила, в первую очередь. Ты напичкана лекарствами.

— Не говори глупостей.

— Это приказ.

— Сомневаюсь, что ты можешь приказывать! — Вдруг Людмила захохотала. — Ты не можешь! Уже не можешь! — причитала она, и ее пальцы стали суетливо отбивать дробь по скатерти. — Не можешь! — она ударила по столу кулаком, чашки подскочили.

Цава наклонилась к ней.

— Люда, — сказала она, — Людочка, возьми себя в руки. Всем трудно… надо поспать…

— Простите, — сказал Варнавский. — Она не виновата. Это я во всем виноват.

— Никто не виноват, Павел, — сказал Штромбергер. — Ну как можно кого-то винить! Все стараются.

— Надо ли? — Варнавский поднялся и первым вышел из комнаты.

— Я отведу Люду? — Светлана Цава обернулась к Штромбергеру.

— Конечно, конечно…

И Павлыш остался вдвоем с толстым математиком.

— Я не хочу! — донесся из коридора голос Людмилы. В ответ невнятно загудел низкий голос Варнавского.

— Вот видите, — сказал Штромбергер. — Так неудачно вы прилетели.

Надо бы продолжить разговор, но глаза слипались. После всех пертурбаций со спуском он потратил еще часа четыре, пока снова поднял «Овод» и отыскал базу — при посадке кораблик промахнулся на полторы тысячи километров.

— Вы отдыхайте, я покажу вашу каюту. Она не очень уютная, там никто не жил, но Светлана принесла вам белье, так что отдыхайте, — сказал Штромбергер.

Каютка оказалась и в самом деле неуютной. В ней раньше хранили какое-то экспедиционное добро. Ящики отодвинули в сторону, накрыли одеялом. Осталось только место для койки.

Но Павлыш и не рассматривал каюту. Он разложил простыни, затем вышел в коридор, к туалету. Пока мылся (вода текла тонкой струйкой — на станции воду экономили, ведь ее приходилось регенерировать), казалось, что вокруг царит тишина. Но потом, выключив воду, Павлыш услышал доносящиеся сквозь стены голоса. Никто на станции не спал. Все говорят… говорят… говорят…

Потом Павлыш вернулся к себе и с наслаждением вытянулся на узкой койке. И заснул.

Проснулся он в середине интересного сна, потому что его звали. Сначала ему показалось, что зовут там, во сне, и он уже поспешил к голосу, но голос настойчиво тащил его из сна, и, просыпаясь и еще цепляясь за сон, Павлыш уже понимал, что он на станции, что его зовут.

— Кто здесь? — спросил он, открывая глаза. Было темно.

— Это я, Людмила, — послышалось в ответ. — Тихо, все спят.

— Да? — Павлыш сразу сел на постели, натягивая одеяло на плечи. В тишине было слышно, как Людмила водит руками по стене, приближаясь.

— Я сяду на край, — сказала она. Койка скрипнула. — Вы лежите, лежите. Я ненадолго. Мне надо сказать несколько слов.

— Сколько времени?

— Третий час, вы уже четыре часа поспали. Я раньше не стала вас будить. Но вы поспали четыре часа.

Голос срывался, был быстрым, нервным. Павлышу показалось, что он видит, как в темноте лихорадочно горят глаза Людмилы. Голос Людмилы отражался от близких стенок каюты. Павлышу стало душно от горячих толчков этого голоса, он хотел зажечь свет, но не помнил, где выключатель.

— Зажгите свет, — попросил он.

— Не надо. Брат увидит. Он не спит. Он все будет преуменьшать. У вас создастся ложное представление, а каждая минута на счету.

— Что же случилось? — Павлыш понял, что тоже говорит шепотом.

— Павел скоро умрет, вы понимаете, он болен, только не показывает вам. И болен безнадежно.

— Почему вы так решили?

— Не надо. Только не надо успокаивать. Я лучше знаю. Это случилось не здесь, а когда мы искали площадку. В прошлом году.

— Вирус Власса?

Павлыш не хотел произносить этих слов. Редкость болезни не уменьшала ее известности. Большинство вирусов и микробов космоса безвредны для людей — уж очень различен метаболизм существ, населяющих другие планеты. Но были и исключения. Вирус Власса — самый коварный и опасный из них. Онтогенез его не был до конца ясен. Почему он попал на безжизненные миры, разбросанные по всей Галактике, какова его первоначальная среда обитания, почему он так редок и в то же время вездесущ? В литературе было описано сорок с небольшим случаев поражения. Описал симптомы и ход заболевания доктор Власе. На базе, где он работал, была лаборатория. Так что у доктора Власса до того дня, когда он умер, была возможность заниматься исследованием вируса. Ему удалось выделить его и даже определить инкубационный период. Правда, впоследствии его пришлось уточнить. Доктор Власе умер через восемь месяцев и шесть дней после заражения (заболел он за шесть дней до смерти), в других случаях инкубационный период затягивался до года. А на станции Проект-4 два гидролога умерли через четыре месяца после заражения. Видно, вирусу, чтобы начать разрушительную деятельность, требовалось приспособиться к приютившему его организму. Затем он брался за дело. Пока что противодействия ему не нашли. И причиной тому не только его удивительная стойкость и изворотливость, но и тот факт, что в Солнечной системе он еще не встречался и активный период его деятельности начинался всего за неделю до гибели человека. Раньше угадать, что человек уже болен, заражен, обречен, было практически невозможно. Когда же маленькие синие пятна, словно брызги чернил, появлялись на шее и в нижней части живота жертвы, больному оставались считанные дни. Даже довезти его до Земли или планеты, где есть большой госпиталь, не удавалось. Павлыш знал, что с будущего года все улетающие в дальний космос будут проходить тест на вирус Власса. Но это нелегко сделать — ведь тысячи и тысячи специалистов годами не бывают на Земле…

— Вирус Власса, — прошептала Людмила. — Вы заметили брызги?

— Я ничего не заметил, — сказал Павлыш. — Предположил. Методом исключения.

— Он умрет, — сказала Людмила. — Вы должны помочь. — Как?

— Вы врач! Вы не имеете права спать. Я все время в лаборатории. Мы должны найти противоядие. У нас еще три или четыре дня.

— Когда появились брызги?

— Появляются каждый раз, — сказала Людмила, — и каждый раз все быстрее.

— Не понял.

— Одевайтесь, только тихо. Я вас жду в коридоре.

Лаборатория на базе оказалась маленькой, чуть больше каюты. Да и приборы там были только самые необходимые, что положены в комплекте. В стандартном контейнере, который включает сам купол станции, — хозяйственное барахло, регенерационные установки… При виде лаборатории Павлыш понял, что ничего путного они здесь не добьются. Большие институты на Земле и на Кроне пытались расколоть тайну вируса Власса, сотни ученых охотились за вирусом во всех концах Галактики, а Павлыш глядел на несколько мензурок, маленький микроскоп, чайные стаканы и массу хозяйственных сосудов и банок, словно кто-то перетащил сюда все, что можно, из камбуза и столовой.

— Бедность, да? — агрессивно спросила Варнавская. — Руки опускаются? Я не могу вам предложить института. И, в конце концов, это все не важно: у меня живая культура вируса, понимаете? Вот здесь.

Она показала на серое пятнышко на предметном стекле под микроскопом. Разумеется, в этот микроскоп не увидишь вирус.

— Я не понял, — сказал Павлыш. — И если это живая культура, как вы говорите, разве можно с ней так работать?

— Испугались? Он не заразный. Я читала.

— Испугался, в первую очередь, за вас, — сказал Павлыш.

В лаборатории было очень светло. В трех пробирках была свернувшаяся кровь. Что эта дура увидит в свой детский микроскоп? Павлыш заметил, что у Людмилы дрожат руки.

— За себя, за себя, — упрямо сказала Варнавская и закусила нижнюю губу, чтобы не заплакать. — Но вы не имеете права бояться! Вы должны быть готовы пожертвовать жизнью ради Павла. Как медик ¦и как человек. Неужели вы не понимаете, что все мы ничего не стоим рядом с ним? Пальца его не стоим! Пускай мы заразимся, но мы-то сможем долететь до Земли. А он — нет! Если вы так боитесь, надевайте скафандр. Ну идите, надевайте!

Сейчас она захохочет, подумал Павлыш. Начнется истерика.

— Людмила, прекрати! — В двери лаборатории стоял Варнавский.

— Но ведь осталось три дня!

— Павлыш, — сказал Варнавский, не глядя на Людмилу. — Пойдемте ко мне.

— Я его не отдам! — закричала Людмила. — Он медик, он поможет.

— Он тебе не поможет, — сказал Варнавский. — Пойдемте, Павлыш.

Каюта Варнавского была такая же, как у Павлыша.

Койка не заправлена. На столике — исписанные листы бумаги, рядом — диктофон и куча дисков.

Варнавский сел на койку. Павлыш увидел синие брызги на его шее. Варнавский перехватил его взгляд.

— Никаких сомнений, — улыбнулся он. — Даже не надо квалифицированных подтверждений диагноза. Я все знаю.

Павлыш отвел глаза от шеи Варнавского. На столике рядом с диктофоном валялись полоски из-под таблеток. Большей частью использованные. Павлыш по цвету понял — обезболивающие. Сильные обезболивающие. Почему он их принимает? Сейчас он еще ничего не должен чувствовать. Кроме страха. Восемнадцать полосок и там еще двенадцать… Боли начинаются за тридцать часов до конца. Это, к сожалению, установлено совершенно точно. Взгляд Павлыша скользнул дальше. К стене был прикреплен аппаратик для переливания плазмы. Павлыш подумал было, что Людмила заранее приготовила его. Переливания облегчали состояние и продлевали мучения. На часы. Не больше. Но аппаратик уже использовали — баллон почти пуст. Зачем они делают это заранее? Отчаяние Людмилы? Варнавский, кажется, держит себя в руках.

Варнавский накрыл ладонью пустые полоски, смахнул их со стола.

Павлыш ничего не сказал.

— Простите Людмилу, — сказал Варнавский. — Она вам не дала выспаться. Мне надо было догадаться…

— Ничего, — сказал Павлыш. — Я не знал, что вы больны.

— Очень обидно, — сказал Варнавский. — Но я стараюсь не терять времени даром, — он показал на стол. — Знаете, все как-то откладывал. Думал, вернусь на Землю и займусь обобщениями. А вот пришлось сейчас.

Он тоже устал, все они устали, думал Павлыш. Даже удивительно. По виду брызг можно предположить, что они догадались, чем болен Варнавский, самое большее два дня назад. Может, меньше. Да, меньше — сутки назад. Как они успели довести себя до такого состояния?

— Вы видели так называемую лабораторию, — сказал Варнавский. — Там Людмила колдует. Даже стаканы отобрала. Компот не из чего пить. Но ведь у нее ничего не получится? Правда? Она же его даже увидеть не сможет?

Варнавский все понимал, но хотел, чтобы его разубедили. Чтобы именно Павлыш разубедил. Это не имеет отношения к разуму или образованию. Если бы сейчас на станцию прилетел колдун или экстрасенс — на него бы тоже смотрели с надеждой. Это неизбежно.

— Трудно что-нибудь сказать, — ответил Павлыш осторожно. — Я не успел посмотреть…

— Ясно. И не надо, — сказал Варнавский. Словно рассердился на Павлыша. — Знаете, что самое грустное: я не успею дописать общую теорию. Я понимаю, пройдет еще год-два и на наших же материалах или на своих, но кто-то обязательно напишет ее. Она вот здесь, рядом… Если бы я не боялся, я бы успел. Но я очень боюсь.

— Но известны случаи, — соврал Павлыш, — регрессии…

— Не известны, — отрезал Варнавский. — Я все прочел. Без стука вошел Штромбергер.

— Простите, — сказал он, — я все равно не спал. А вы разговариваете. Я считал. — Он показал им листочек бумаги, положил на стол. — Ничего не выходит. Но можно попробовать.

— Ты о чем, Карл? — спросил Варнавский.

— Попытаться вырваться с планеты.

— Ты думаешь, мне приятнее умереть в открытом космосе?

— Если вырвемся и выйдем на рандеву с «Титаном»… там ведь хорошая лаборатория, да?

— На «Титане» нет специальной лаборатории, — сказал правду Павлыш.

— Но там другие врачи… У нас кончилась плазма.

Вдруг Павлышу показалось — нелепая мысль, — что Варнавский не единственный больной на станции. Кто-то был болен раньше, кто-то раньше занимал эту каюту, кому-то были нужны обезболивающие и плазма. И он уже умер. Но этого быть не могло, потому что по спискам на станции четыре человека. И всех Павлыш видел.

— Я могу поднять «Овод», — сказал Павлыш. — Но «Титана» здесь нет. Он улетел.

— Понятно, — сокрушенно произнес Штромбергер.

Павлыш заметил, что он смотрит на шею Варнавского. Непроизвольно.

Синее пятнышко появилось на лбу Варнавского. Может, Павлыш не заметил его раньше?

— Тогда идите, — сказал Варнавский. — Я немного посплю. А потом буду наговаривать на диктофон. Мне некогда. На этот раз я хочу успеть…

— Надо считать, — сказал Штромбергер. — Я займу компьютер. Он тебе не понадобится?

— Посплю часа два-три, — сказал Варнавский.

— Я управлюсь.

В коридоре Штромбергер прижал Павлыша к стене животом.

— Вы были в лаборатории? — прошептал он. Все здесь шептали. Все таились. Все устали.

Павлыш кивнул.

— Она даже не сумеет его увидеть, — шептал Штромбергер. — Это какое-то сумасшествие.

— Но ее можно понять, — сказал Павлыш.

— Я все понимаю, иначе не согласился бы. Вы не представляете, какой он человек. Я имею в виду Павла. Но сколько это будет продолжаться?

— Вы думаете, мы сможем подняться?

— Но вы не верите, что это что-то изменит?

— Я только знаю, что перегрузки на «Оводе» ему вредны. Ход болезни ускорится.

— Но мы еще посчитаем? Главное, чтобы брезжила надежда. Врачи ведь не говорят: «Вы умрете». Они говорят: «Положение серьезно». Мы все теряем связь с действительностью. А он говорит в диктофон. Значит, верит?

Надо бы спросить, при чем тут диктофон, подумал Павлыш, но Штромбергер быстро ушел.

В лаборатории с Людмилой работала Светлана Цава. Цава была у микроскопа.

— Вернулись? — Людмила была рада. — Только вы его не слушайте. Он пал духом. Нельзя падать духом. Мы обязательно что-нибудь сделаем. Вы думаете, что я наивная дура? Я как троглодит, который старается камнем разбить передатчик, чтобы он заработал. Но сколько открытий в истории медицины было сделано случайно!

— Расскажите, что вы делаете, — сказал Павлыш.

— Очень просто, — Цава оторвалась от микроскопа. — Мы не видим вирус Власса, но видим последствия его деятельности. Изменения в структуре лейкоцитов и костного мозга. И мы ищем и ищем те средства, которые могли бы остановить процесс.

— Я согласна испробовать все, что есть на станции. Даже чай, даже серную кислоту, — сказала Людмила.

— Вот эту кровь мы взяли у него сегодня, — сказала Цава. — Я воздействую на нее щелочами.

Павлыш внутренне вздохнул. Когда-то Свифт об этом писал. Вроде бы в описании лапутянской академии. Те академики складывали все слова языка в надежде, что когда-нибудь случайно возникнет гениальная фраза.

— Дайте мне записи ваших опытов, — сказал Павлыш. — Я погляжу, что вы сделали за вчерашний день.

— Вот, — Людмила бросилась к шкафу, вытащила пачку листов. — У меня все зарегистрировано. Каждый эксперимент. Вот вчерашние, вот позавчерашние… — Быстрыми пальцами она разбирала стопку записей на тонкие стопочки и раскладывала перед Павлышем. — Смотрите, вот это мы пробовали — начинали с лекарств, которые есть в аптечке… Это еще на той неделе. А это в позапрошлый раз.

Павлыш в растерянности глядел на стопки листков.

— Когда Варнавский заболел? — спросил он.

— В позапрошлый раз, — сказала Людмила нетерпеливо.

— Но вы же говорили…

— Ах, это неважно!

— Людмила, прекрати! — закричала вдруг Цава. Павлыш и не предполагал, что Светлана может так кричать. — Что теперь от этого изменится? У нас же есть оправдание! Сколько угодно оправданий!

— Я ничего не скрываю. Просто, если я сейчас буду объяснять, мы потеряем время. Неужели ты не видишь, как оно убегает?

Светлана поднялась, подошла к Людмиле. Словно не кричала только что. Людмила беззвучно рыдала. Маленькая Светлана обняла Людмилу за плечи.

— Вы только поймите нас, — сказала Светлана. — У нас не было выхода. Павел заболел не вчера. И в то же время вчера. Людмила, сядь, успокойся. Павлыш, дайте ей воды. Вон там чистый стакан.

Светлана усадила Людмилу на стул, накапала в стакан из желтой бутылочки.

— Только чтобы я не заснула. Я тебе никогда не прощу, — говорила быстро Людмила. — Я не засну?

— Нет, не заснешь.

Светлана смотрела, как Людмила выпила лекарство.

— Посиди спокойно, — сказала она. И тут же продолжала, глядя на Павлыша. — В общем, какое-то время назад, я потом объясню… Какое-то время назад Людмила увидела на шее Павла голубые точки. Она сначала подумала, что он просто испачкался. А точки не отмывались. И тогда Карл — он ходячая энциклопедия — отозвал меня и сказал, что это похоже на вирус Власса. Все о нем слышали. Всякие драматические истории. Но разве можно было подумать, что это коснется и нас?

— Нет, — согласился Павлыш.

— Я тоже думала, что случайное совпадение. Ведь бывают совпадения. Пигментация, совершенно безвредная пигментация…

— Светлана, перестань, — сказала Варнавская.

— А Павел сам догадался. Тогда же, ночью. Он пришел к Карлу и спросил, не кажется ли ему, что это вирус Власса?

Светлана все время оглядывалась на Людмилу, словно за подтверждением.

— Мы очень испугались, — продолжала Светлана. — Потому что мы далеко, совсем в стороне, и нет даже маленького кораблика, ничего нет. И связь, сами понимаете, сколько надо ждать ответа. Значит, остались только мы. И вот эта лаборатория… Павел очень хорошо держался…

— Светлана, не надо, — сказала Людмила.

— А почему? Павлыш может сам проверить. Но вы поймите: если бы это было на Земле, то можно уйти, я честно говорю, а тут нас всего четверо, это больше чем семья, это как будто ты сам. И мы все поняли, что через неделю, может, меньше, Павла не будет. Вот он еще говорит и как будто здоров, а его не будет.

Людмила поднялась, налила себе воды, выпила, не глядя на Светлану.

— Мы все старались что-то сделать. Буквально не спали все эти дни. А Павел думал только о том, чтобы надиктовать общую теорию. Я его понимаю, наверное, на его месте я вела бы себя также. Мы все хотим жить не зря…

— Павел жил не зря! — сказала Людмила. — Мы все вместе не стоим его мизинца.

— Не в этом дело, ты же понимаешь, что не в этом дело. А если бы это случилось с Карлом, ты бы думала иначе?

— Я бы тоже все сделала. Но Павел — особенный человек. И Карл жив, здоров, и он даже спит. Он вообще не переживает. Он был бы рад, чтобы все закончилось.

— Ты не права, — сказала Цава. — И давай не будем сейчас…

— Молчи!

Людмила выбежала из лаборатории, хлопнув дверью.

— Вернется, — сказала Цава. — Вы поймите ее. Помимо всего, она безумно любит брата.

— И что было дальше? — спросил Павлыш.

— Прошло три дня. Я бы сказала, что мне страшно вспоминать о них. Но не могу, потому что все продолжается… Павлу стало хуже. Синие пятна стали больше, кровь начала перерождаться. Очень сильные боли…

Павлыш подумал, что понял, почему на столике у Варнавского было столько пустых полосок. Они были использованы тогда… когда?

— Штромбергер сказал, что положение Варнавского безнадежно. Вот если бы можно повернуть время вспять… И тут он схватился за свои листочки и стал писать, считать. Он всегда достает листочки, а потом их теряет. У нас есть программа: изучение малых сдвигов. До часа. Даже на изолированной системе это может грозить катаклизмами. А Штромбергер подсчитал, что наших ресурсов хватит, чтобы увеличить сдвиг. Этого еще никогда никто не делал. И не должен был делать. Мы понимали, что нельзя, но если есть шанс, понимаете, если есть шанс, то мы должны были его использовать. И мы вернули время, повернули вспять. На максимум. На неделю. Это было очень трудно — физически трудно. Время раскручивалось назад с дикой скоростью, и все процессы шли обратно… Словно кино, которое вы крутите задом наперед. Никто из нас не смог запомнить, как это происходило. И приборы тоже отказались зарегистрировать этот переход. Может, просто еще нет таких приборов…

Вошла Людмила. Она прошла к столу, села к микроскопу. Как будто остальных в комнате не было.

— И вы хотите сказать, что сдвинули время на неделю и Варнавский выздоровел?

— Я понимаю, это невероятно. Время не должно оказывать влияния на физическое состояние организма. Но так предсказал Штромбергер. И когда Павел пришел в себя и оказался здоров, то согласился, что теоретически такую модель построить можно, но объяснить даже он не смог. Как вы объясните человеку, что электрон сразу и частица, и волна?

— И он все помнил?

— Мы боялись, что если опыт удастся, то мы все забудем. Даже записали все, что произошло, и надиктовали тоже. Думали, что, если забудем, то достаточно будет включить диктофон.

— И что же?

— Я могу наверняка говорить только о себе. Я помню, как очнулась. Знаете, так бывает после глубокого сна. Сначала ты вспоминаешь что-то приятное, думаешь, что вот птица поет за окном… И только потом понимаешь, что сегодня экзамен… Очень трудно было вспомнить, что произошло раньше… то есть потом. Было общее ощущение неудобства, боли, моральной боли и необходимости вспомнить. По-моему, больше всех был растерян Варнавский. Ведь прыжок назад происходил без него. Он был очень плох, практически без сознания. Я помню, что отстегнулась от кресла — у нас есть акселерационные кресла, специально привезли для опытов со временем. Отстегнулась и вижу — рядом отстегивается Павел. Я смотрю на него и понимаю, что должна что-то вспомнить. А он меня спрашивает: «Что ты мне на шею смотришь?»

Светлана горько улыбнулась. Людмила не поднимала головы от микроскопа, но плечи ее вздрогнули.

— И помогли записи? — спросил Павлыш.

— Оказалось, диктофон пуст. А бумажки целы. Этого даже Карл не смог объяснить. Он вбежал тогда к нам — его кресло в другом отсеке стояло, — потрясает бумажками и кричит: «Неделя! Ровно неделя!» В тот момент он был рад эксперименту, счастлив, что все удалось. Он тоже не помнил, почему мы это сделали. А Варнавский почти сразу спросил: «Почему мы это сделали? Мы не должны были этого делать». Светлана замолчала.

— А потом? — спрашивать и не надо было. Ответ был Павлышу известен. Но ему хотелось, чтобы в комнате не было молчания.

— К вечеру того же дня все началось снова.

— Нет, — сказала Людмила. Откашлялась. — Ты же знаешь, что нет. Позже.

— Я забыла, — сказала Светлана. — Ты права.

— Нам надо было сразу броситься в лабораторию, — сказала Людмила. — Не терять ни минуты. А мы сдуру решили, что, может быть, это не повторится.

— Нам очень хотелось верить, что не повторится, — сказала Светлана. — И Павлу очень хотелось. Мы даже не говорили об этом в тот день. А на следующий, перед обедом, ко мне пришел Павел и сказал, что у него синие точки на шее.

— И все повторилось?

— Да! — Людмила резко отодвинула микроскоп. Он чуть не упал. — И вчера повторилось в третий раз. И пускай Павел против и вы все в душе считаете меня сумасшедшей, но я не могу и не хочу мириться с очевидностью, понимаете? Я уже близко, ты же знаешь. Жидкий азот блокирует…

— Людмила, опомнись, — сказала Цава. — Ты можешь локально блокировать что-то жидким азотом. Но у Павла поражен костный мозг.

— Третий раз… — повторил Павлыш. Теперь ясно, почему они все на пределе. Это не один день, не два, это две недели. Без сна, в поисках выхода, которого нет. И никто не способен остановиться, потому что есть возможность вернуть время назад, проснуться утром и увидеть, что все здоровы, что впереди еще осталось время и можно надеяться.

— Меньше двух недель, — сказала Светлана, как будто подслушав мысли Павлыша. — Потому что происходит компенсация времени.

— Я не понимаю.

— Мы отбрасываем планету назад. На неделю. Значит, время на ней идет на неделю сзади всего времени Галактики. Планета не может остаться вне времени. Поэтому объективное время на планете начинает двигаться несколько быстрее, чем время вокруг нее, так, чтобы догнать остальной мир. И этим мы управлять не можем. За каждую минуту, которую проживает сейчас Земля, мы проживаем полторы. Наше время ускоряется. Оно как сжатая пружина. Варнавский говорит, что это великое открытие. Что оно стоит его смерти. Такого не могли представить даже теоретически. Это так и называется — пружинный эффект.

— Эффект Варнавского, — тихо поправила ее Людмила.

— Во второй раз болезнь прогрессировала быстрее, — сказала Светлана. — И сейчас мы думаем, что осталось три дня. Или, возможно, меньше.

Штромбергер сказал Павлышу: для того чтобы в накопителях образовался достаточный резерв энергии для очередного броска назад, потребуется еще два дня. Может, чуть больше. Тогда стоит попробовать выйти за пределы системы на «Оводе».

Варнавский слышал этот разговор. Они сидели в столовой перед чашками стынувшего чая. Синева пятнами наползала на щеки Варнавского. Его знобило.

— Чепуха, — сказал Варнавский. — Зачем это?

— Если дотянуть до четвертого дня, — сказал Карл, крутя в пальцах листочек, — то резервов энергии должно хватить, чтобы уйти дальше в прошлое. Павлыш с вами на борту вырывается в пространство и идет на рандеву с «Титаном» в той примерно точке, в которой он отделился от корабля.

— Вы математик, Карл, — сказал Варнавский. — Вы должны понимать. Во-первых, у нас никогда не хватит энергии, чтобы вернуться настолько назад. Во-вторых, планета не выпустит Павлыша…

— Но один раз это случилось.

— Мы не знаем почему. К счастью, Павлыш остался жив. Шансов на то, что он останется жив еще раз, практически нет.

Варнавский потер указательным пальцем синее пятнышко на тыльной стороне ладони другой руки. У него были красивые пальцы с крепкими квадратными ногтями. Он заметил взгляд Павлыша и отдернул руку.

— Но если вы выйдете, — настаивал Карл, — то сможете дать сигнал. Не исключено, что какой-то другой корабль проходит в непосредственной близости…

— Каков шанс?

Карл промолчал. Павлыш тоже. Оба знали, что шансы близки к нулю.

— Энергия накопится за день, в лучшем случае, за день до моей смерти. Даже если корабль и вырвется отсюда, Павлыш будет вынужден провести несколько недель с моим трупом на борту. Мы полагаем, что вирус не передается, а вирус с трупа?

Варнавский говорил теперь о своей смерти как о случившемся. Как будто таким образом ему было легче смириться с ней.

Павлыш понимал, что Варнавский несколько преувеличивает. Если бы он умер на борту, Павлыш вынес бы тело и укрепил его снаружи. Но он не мог говорить о том, что будет после смерти с человеком, не желавшим умирать в космосе и причинять этим ему, Павлышу, неудобства. Все это было абсурдно, и, может, даже абсурднее был этот трезвый разговор, чем постоянная истерика Людмилы.

— Но мы должны попытаться! — сказал Карл. Может, излишне горячо. Как будто не был до конца уверен. И Варнавский уловил эту неуверенность.

— Допустим простую вещь, — сказал он. — Что мы не временщики, а геологи. Это уже случалось. Я заболеваю здесь, на планете. Это плохо. Я хотел бы пожить. И вы хотели бы, чтобы я жил. Каждую секунду на Земле и в космосе умирают люди. Это тоже плохо. Они все хотят жить. И их близкие хотят того же.

— Но мы не геологи! — сказала Людмила, которая незаметно вошла в столовую. — То, что мы смогли отсрочить твою гибель, и, может быть, если не сейчас, то на следующий раз, еще через раз мы все-таки найдем противоядие, это не наша — это твоя заслуга! Это твои идеи! И мы не остановимся, пока не докажем, что достойны тебя. Если не в таланте, то в настойчивости.

— Людмила, шла бы ты спать, — сказал Варнавский. — Ты уже не владеешь собой. Сама сходишь с ума и доводишь меня до безумия.

— Как ты можешь так говорить!

— А не кажется тебе, что в происходящем есть определенный эгоизм жертвенности? Ты считаешь, что меня спасают. А ты знаешь, что я умирал три раза и умирал достаточно тяжело — не дай бог никому так умирать. И завтра-послезавтра умру еще раз — погоди, не перебивай меня! Я знаю, как тебе трудно, как всем трудно, я понимаю что вами руководит: вы хотите спасти меня. А я давно мертв. И кончится это тем, что погибнет вся станция. Я не хочу быть скифским царем, с которым хоронили друзей и любимых жен, — Варнавский вдруг улыбнулся. И Павлыш внезапно понял, что раньше он был очень веселым человеком. — Хотя история не знает, чтобы в жертву приносили и медицинских инспекторов.

— Мы-то здоровы! — Людмила разозлилась на брата. Интересно, кто из них старше? Обоим за тридцать. Но Павлыш не видел их в нормальной жизни. Ведь если Людмила старше, то она наверняка лупила любимого брата в детстве, лупила и всех тех, кто посмел обидеть его.

— Неужели вы не видите, как ускоряется пружинный эффект? А где предел ускорения времени и предел выносливости человеческого организма? Кстати, частично состояние всех нас объясняется тем, что мы живем в ускоряющемся времени. Павлыш, как вы себя чувствуете?

— Так себе. Но, возможно, я плохо выспался…

— Дело не в этом. Пора бы догадаться.

— И что же? Нам все бросить? И ждать? Ты стал бы ждать, если бы это случилось со мной? Или с Карлом?

— Нет, — сказал Варнавский.

— Ты непоследователен. Павлыш, я пришла за вами. Вы мне нужны.

— Пойдемте, — сказал Павлыш. Варнавский только махнул рукой.

В лаборатории Людмила спросила:

— Лететь он отказался?

— Я думаю, он прав, — сказал Павлыш. — Он попросту умрет в космосе. И в корабле ему будет труднее, чем здесь.

Павлыш не думал, что Людмила так быстро смирится с этим. Потом догадался, что ей страшно расставаться с братом. Если здесь, на станции, она могла на что-то надеяться, то чудо за пределами планеты, чудо вдали от нее было немыслимо. «Эгоизм жертвенности», — повторил Павлыш слова Варнавского.

Павлыш и в самом деле паршиво себя чувствовал. И он видел, как трудно Светлане. Но если они были больны — больны временем, — то он, доктор Павлыш, не знал, что от этого помогает. Он украдкой пощупал пульс. Пульс был учащенным. Но от усталости или так организм отзывался на ускоренный бег минут, нарушающий биологические часы, тикающие в каждом организме?

— Я полежу, — вдруг сказала Светлана. — Я немного полежу и вернусь.

— Иди, — сказала Людмила. Она не смотрела на Светлану. Она обвиняла ее в слабости, а может, собственная выдержка Людмилы еще ярче высвечивалась на фоне слабостей окружающих?

Павлыш проверял результаты лапутянских, как он называл их для себя, опытов Людмилы. Но и сам ничего лучше придумать не мог. Он привык к системе, к последовательности, к послушной последовательности причин и следствий. Ему не приходилось соревноваться со временем, причем выходить на этот бой безоружным. Одной настойчивости и веры, как у древних христиан, выходивших с крестом в руке на арену Колизея в Риме против разъяренных львов, было мало. Львы, если против них не вооружиться, побеждают.

Пожалуй, это была первая воистину трагическая ситуация, в которую попал Павлыш. В ней была предопределенность. За тонкими перегородками лежал человек, который умирал в четвертый раз. И старался уменьшить боль лишь для того, чтобы успеть написать, оставить после себя то, что еще было живо в его мозгу. Осуждать Варнавского или восторгаться им? Кто здесь герой, кто жертва? Павлыш поймал себя на том, что рассуждает высокопарно.

В этой трагедии Павлыш не только зритель. Он участник. Пульсирующая головная боль напоминает, что в конце пути спасение одного может обернуться гибелью остальных. Но ни он, ни толстый добряк Штромбергер, ни маленькая Цава, ни отчаянная Людмила, ни даже Варнавский не в состоянии остановить эту все ускоряющуюся карусель.

Они пробовали на Варнавском всевозможные препараты. Весь день Павлыш старался остановить их, он допускал лишь те средства, что были заведомо безвредны. Хотя как докажешь, что они безвредны для организма в таком состоянии. Смертельной может стать даже валерьянка.

Примерно через час Павлыш понял, что больше не в состоянии сидеть в лаборатории, и пошел к себе отдохнуть. Людмила, кажется, и не заметила его ухода.

Павлыш лег на койку, заложив руки за голову. Он не стал раздеваться. Голова раскалывалась так, что все становилось безразлично — лишь бы боль прошла. Он понимал, что надо встать и думать, что-то делать… И лежал. За иллюминатором была чернота. Без звезд.

Если они не улетят, то следующий виток отступления будет еще короче. Потом еще короче… Наверное, все же надо попытаться взлететь. У них в случае удачи будет три дня. Три дня полета, может, связь с проходящим кораблем… Мало ли бывает случайностей… Взлететь, взлететь, убежать отсюда…

Послышался стук в перегородку. За перегородкой была каюта Варнавского. Стук повторился. Он был тихим, осторожным. Павлыш заставил себя подняться. Хорошо бы оставить голову здесь, на койке.

Павлыш вышел в коридор. Никого.

Он заглянул в каюту.

Варнавский лежал. Лицо его было синим.

— Павлыш, — сказал он, — у нас всего несколько минут. Слушайте. Варнавский старался говорить быстро, но губы плохо слушались его.

— Я почти закончил, — продолжал Варнавский. — Времени не хватило. Сами понимаете. Да закройте дверь, они могут услышать! Если они снова сделают прыжок обратно, записи погибнут. Я наговорил на диктофон, понимаете, и все это исчезнет, потому что я уже не могу писать.

Варнавский повторял фразы, словно хотел вдолбить их в голову Павлышу:

— При обратном переходе информация стирается. А мне в следующий раз уже не вспомнить. Пружинный эффект снижает деятельность мозга. Снова мне не сделать. Возьмите записи.

— Вы думаете, что я взлечу?

— Нет. Вы не взлетите. Это невозможно. Вы должны взять это. Никому ни слова. Они пленники чувства долга. Если можно что-то сделать, надо делать. Это парадокс. Он никуда не ведет. Если они еще раз сделают прыжок, то я уже не создам теорию. Понимаете? Тогда я зря жил. Мне легче умереть, если я жил не зря. Мне нужно умереть, чтобы жить не зря. Все очень просто: вы возьмете записи и пока никому ни слова. А потом сделаете еще одну вещь. Очень просто. Я знаю. Пульт управления компьютером, который высчитывает и производит прыжок, под станцией. Там люк, вы видели. Вам нужно спуститься туда сейчас. Нужно взять что-то тяжелое и спуститься. Возьмите этот камень. Сувенир, я его взял как сувенир. В день прилета. Я думал увезти его на Землю. Камень, который путешествовал во времени. Возьмите его. В правой части пульта под стеклом контакты подачи энергии на установку. Разбейте стекло. Разбейте стекло и контакты. Вы поняли? Они не смогут вернуться во времени. И тогда моя работа сохранится. Это самое главное. От человека остается только работа, вы понимаете? Вы должны это сделать…

Варнавский закрыл глаза. Павлыш увидел, как его рука, вся в синей сыпи, тянется к камню, лежащему на столе.

— Ну! — сказал Варнавский хрипло.

Павлыш подошел к столу. Диски лежали аккуратной стопкой.

— Три верхних, — сказал Варнавский, не открывая глаз. Павлыш взял диски.

— Теперь идите. Камень! Камень! Павлыш стоял.

— Я не могу, — сказал он.

— Идиот. Вы убийца…

В словах не было чувств. Была только усталость.

— Я понимаю, — сказал Павлыш. — Но, может быть, не сотрется?

— Сотрется. Обязательно сотрется. Вы же видите, что я не могу подняться. Я прошу вас! Не только ради меня. Ради Людмилы, Светланы, ради вас самого! Вы же не перенесете ускорения времени. Никто не перенесет. Жертвенность — это плен.

То, что Просил сделать Варнавский, было самым простым, разумным, и, скорее всего, Варнавский был прав: иного выхода нет. Павлыш мысленно уже спустился к компьютеру и разбил стекло. И тогда еще через день, задыхаясь от боли, Варнавский умрет. Инвариантно. Как если бы это была станция геологов. Но оставался маленький шанс, оставалась надежда на чудо: еще три дня, послезавтра Варнавский проснется здоровым, у него и у них будут еще три дня. И что-то получится…

Ничего не получится, понимал Павлыш, но послушаться Варнавского означало убить его.

— Ну как вы не понимаете, — повторял Варнавский. — Я сам не могу дойти. Я опоздал.

Голова Павлыша раскалывалась. Он протянул руку к камню. Но рука не послушалась его. Вошел Карл.

— Вы здесь? — он ничуть не удивился. — Людмила говорит, что есть надежда. Она говорит про какие-то квасцы. Она просит вас прийти. Как ты, Павел?

— Он тоже трус, — сказал Варнавский. — Как и ты. Штромбергер взглянул на Павлыша.

— Я вас понимаю, — сказал он.

С квасцами ничего не получилось. Людмила просто очень хотела, чтобы получилось. Но прошел час, прежде чем Павлышу удалось разубедить Людмилу. Павлыш понимал, что уходить нельзя. Прошли еще минуты. Потом Светлана упала в обморок. Тихо съехала на пол.

— Ну вот! — Людмила сказала это так, словно Светлана притворялась.

Павлыш наклонился над Светланой, расстегнул ей ворот.

— Вам помочь? — спросила Людмила.

— Нет, сейчас я сам все сделаю. В этом, по крайней мере, я разбираюсь.

Он с трудом поднялся, подошел к медицинскому шкафу. Людмила тоже поднялась.

— Я пойду к Павлу, — сказала она. — Карл забудет сделать ему укол. Карл не дал ей уйти — он вошел в лабораторию.

— Я сделал укол. Он спит. Не ходи. Что со Светланой? Ей плохо?

— Ему не лучше? — спросила Людмила.

Павлыш дал Светлане понюхать старого доброго нашатыря. Когда она пришла в себя, заставил выпить фирменную смесь — ее Павлыш изобрел на четвертом курсе. Весь институт принимал перед экзаменами. Целый месяц Павлыш был самым популярным человеком на курсе.

— Как накопители? — спросила Людмила.

— Завтра, — сказал Карл. — Боюсь, что сегодня еще не хватит энергии.

— В прошлый раз хватило четырех дней. Карл развел руками.

— Ночью я буду сидеть у него сама, — сказала Людмила. — Вы спите. Все спите. Завтра переход. Мне нужно, чтобы все были бодрые.

— Прости, — сказала Светлана.

И в этот момент мигнул свет. Раз, два.

— Что такое? — спросила Людмила. — Еще этого не хватало! Павлышу показалось, что станция вздрогнула. Чуть-чуть.

— Что случилось? — закричала Людмила. Она первой побежала к двери. Остальные за ней. Павлышу пришлось подхватить Светлану — ноги ее плохо держали.

Со стороны они, наверное, выглядели смешно. Им казалось, что они бегут, а они плелись, держась за стены. Дверь к Варнавскому была открыта. Кровать пуста.

— Где он? — Людмила готова была вцепиться в Карла ногтями. Павлыш оставил Светлану, она сразу прислонилась к стене, и попытался встать между Карлом и Людмилой. — Почему ты ушел?

— Он не мог встать, — сказал Карл. — Я знаю, в таком состоянии он не мог встать. Он спал.

Людмила уже не видела их, она смотрела вдоль коридора. Потом бросилась в его конец. Павлыш не сразу понял, почему. Увидел, что Людмила рванула дверь в переходник — шлюзовую камеру. Она решила, понял Павлыш, что Варнавский вышел наружу. Чтобы погибнуть.

— Нет, — сказал Карл. — Этого быть не может. Ты же знаешь, если человек выходит в шлюзовую, раздается сигнал по всей станции.

И все же Людмила начала набирать код на двери, потом потянула ее на себя. Дверь отошла с трудом.

Внутри загорелся свет. Зазвенел резкий сигнал. Внешний люк был заперт.

— Где же? Где же, где же?… — как заклинание, повторяла Людмила. Светлана, перебирая руками по стене, дошла до трапа вниз, к компьютеру. У трапа валялась пустая полоска от таблеток.

Людмила тоже увидела ее.

Она первой спустилась по трапу.

Варнавский лежал головой на пульте. В руке, среди осколков стекла виднелся камень. Варнавский не выпустил его.

Он был мертв. Павлыш почему-то подумал, что он был мертв, уже когда разбивал стекло. Разумеется, в его состоянии невозможно было добраться до пульта. Он не мог спуститься по трапу, он просто упал вниз. Уже потом Павлыш узнал, что у Варнавского была сломана рука. Не та, конечно, что с камнем. Лицо его было спокойно.

Людмила молчала, пока они поднимали Варнавского.

Потом Павлыш пошел спать. Время на планете спешило, и надо было выдержать, пока оно успокоится, догнав Вселенную.

Ложась, Павлыш вынул из кармана диски Варнавского. И спрятал их к себе в сумку, на самое дно. Он отдаст их Людмиле потом, когда она придет в себя.

Он заснул быстро, проваливаясь в бесконечную пропасть, словно под наркозом. Последней его мыслью было: «А все-таки Карл дал себя уговорить. Не до конца. Но дал. Он ушел и не пустил Людмилу…»

Несколько раз Павлыш просыпался. После коротких, бегущих кошмаров. Часы его тела никак не могли смириться с тем, что время вокруг движется неправильно.

Старый спейсерский бар на Лонгбоу-стейшн в здешних местах единственный, не имеющий названия. Ни логотипа, ни рекламы на двери, ни симпатичных фирменных эмблем на намагниченных чашечках. Дверь утоплена в грязную, облупленную стену.

Чтобы получить туда доступ, необходимы два специальных чипа. Первый вручается лично начальником станции, да и то после длительных размышлений. Второй встроен в ваше удостоверение личности. Его вы получаете вместе со статусом официального спейсера, то есть человека, получившего лицензию пилота.

Я обзавелась вторым чипом, поскольку остаюсь первой женщиной, ставшей членом команды грузового судна, до меня состоявшей из одних мужчин. Тогда мне было всего восемнадцать. Последние несколько лет я пользуюсь чипом все чаще, с тех пор как нашла потерпевшее крушение судно класса «Дигнити», где, как мне показалось, можно порыться в поисках золота.

Однако в результате крушение потерпело мое собственное благополучие.

Теперь я вожу туристов по всем известным местам аварий в этом секторе. Организую экскурсии, собираю деньги и нанимаю парней, которые изображают перед туристами настоящий рек-дайвинг^{13}.

Туристам не позволяется заниматься этим делом. Слишком рисковано. Сам процесс получил название от связанных с ним опасностей. В прежнее время рек-дайвинг назывался спейс-дайвингом, чтобы отличить его от земного океанского погружения.

Здесь воды нет. Мы не используем ее тяжесть или необычные свойства, особенно на огромных глубинах. У нас свои заботы: ни гравитации, ни кислорода — сплошь полярный холод.

Я стараюсь минимизировать риск: делаю все, чтобы обломки были исследованы, нанесены на карту и стали относительно безвредными для посещения.

До сих пор я не потеряла ни одного туриста. А вот друзей теряла. И несколько раз едва не погибла сама.

После злосчастного «Дигнити» я не занималась настоящим рек-дайвингом, мало того, отказывала другим рек-дайверам, прослышавшим, что я больше не выхожу на промысел, и просившим меня руководить их прыжками.

Им просто неизвестно, что, командуя рек-дайвингом на «Дигнити», я потеряла двух дайверов, а вдобавок и трех друзей, которые отреклись от меня.

Второй раз я этого не перенесу.

Поэтому я большей частью остаюсь на Лонгбоу-стейшн. Купила здесь отсек, хотя клялась никогда этого не делать. Впрочем, много времени я там не провожу. Обычно торчу в старом баре спейсеров и слушаю разные истории. А иногда сочиняю свои собственные.

Когда мне нужны деньги, я вожу туристов на экскурсию к самым известным обломкам. При этом все счастливы. Туристы получают «неподдельные» впечатления, дайверы — возможность лишний раз попрактиковаться, а я — неприличные деньги за несложную работу.

Но неприличные деньги мне ни к чему. Я купила здесь отсек, чтобы не приходилось таскаться на корабль, если слишком много выпьешь или хочешь вздремнуть с полчасика. Больших расходов у меня почти нет.

Раньше я тратилась на свою истинную страсть — поиск обломков. Причем меня даже не добыча интересовала, хотя иногда я кое-что продаю.

Меня интересовала история. В чем причина аварии? Где находился корабль в это время? Почему его бросили, что случилось с командой?

За эти годы мне удалось разгадать несколько исторических загадок. Меня манили тайны. Я трепетала в предвкушении открытия. И я любила опасность. Всего этого мне теперь не хватает.

Но каждый раз, когда я подумываю начать все сначала, передо мной встают лица потерянной навсегда команды: не только Джайп и Джуниор, принявшие ужасную смерть в том последнем путешествии, но и Ахмед, Мойше, Эджид и Дита, Пнина и Йони. Все они погибли во время дайвинга.

Иногда я убаюкивала себя, представляя альтернативные сценарии. Сценарии, в которых мои друзья оставались живы.

Но больше я этого не делаю.

Я вообще почти ничего не делаю.

Разве что сижу в старом спейсерском баре на Лонгбоу и жду заявок от туристов. Потом я планирую экскурсию, еду на место кораблекрушения, разбрасываю кое-какие сувенирчики, возвращаюсь, забираю туристов и дарю им самые захватывающие в их жизни ощущения.

Без всякой опасности.

Без всякого риска.

Без всякого волнения.

Какой контраст с тем, чем я когда-то занималась!

Гейл искала в системе его аромат. Она неслась стрелой сквозь сети из меди и оптоволокна так, что все вокруг размывалось. Она могла бы визуализировать окружающее, но не стала себя утруждать. Сейчас она представляла собой лишь лицо. Для того чтобы вообразить все остальное, пришлось бы слишком сильно сконцентрироваться. Она — лишь наконечник и стрела. Волосы создавали оперение и задавали курс. Она являла собой средоточие своего поиска. Слегка приоткрытый рот; по языку, словно букет хорошего вина, прокатился намек на покрытые снегом и изрезанные ледниками равнины. Гейл вдохнула аромат только что созданными легкими и удерживала его до тех пор, пока мороз не начал выжигать ее изнутри. Сменив направление, она рванулась к нему, как ракета к цели. Где бы он ни находился, как бы он ни выглядел, он всегда пах снегом и льдом. В прятках Гейл всегда выигрывала. Она любила выигрывать.

Он вновь изменил что-то. Она учуяла его в новой логике, которая просачивалась в ее систему. Пробравшись на ощупь сквозь изменения, она перевернулась, словно кашалот в новых течениях, и втянула в себя часть его новой программы. Когда та спускалась по горлу, Гейл охватило удушье. Из гладкого кита с плавниками она превратилась в изящную длинноногую брюнетку с развевающимися волосами.

Эту форму она сочла непрактичной.

Глаза наполнила его холодная синева, кожа побледнела, будто никогда не оказывалась под летним солнцем, волосы стали темными, как зимняя ночь. Мятно-зеленое узкое платье, сверкающее и спускающееся от груди до колен, подчеркивало очертания ее тела. На ногах — туфли на высоких шпильках и слишком длинные для маленьких ступней пальцы.

Драться в таком виде невозможно. Что он задумал?

А потом он вдруг оказался там. В ее голове. Она задрожала. Он смотрел через ее глаза, ставшие его глазами, и сам создавал ее мысли. Она ощутила покалывание и тепло. Она почувствовала себя нужной. Он перемещался внутри нее, пока она не перестроилась по его вкусу. Он увеличил рост, удлинил волосы, поднял край платья до бедер.

«Могу я хотя бы подколоть волосы?»

«Нет, оставь так, мне нравится, когда они спадают на плечи». Словно разговариваешь сама с собой, только лучше. Два голоса в одной голове. Он, управляющий ее телом, немного прошелся, посмотрел в зеркала, появлявшиеся по его желанию, положил одну ее руку на бедро, а второй растрепал ее волосы. Гейл предпочитала ходить и летать в ботинках, но когда он находился в ней, женщина всегда пыталась удержать его как можно дольше, продлевая их близость. Если она изменит свою внешность, он может внезапно уйти. Он уже делал так раньше.

Пройдя сквозь возникшую дверь, она оказалась в клубе с громкой музыкой и танцующими людьми. Он провел ее к бару и заказал холодный дайкири. Она взяла бокал за ножку обеими руками, положила локти на стойку бара и стала изучать комнату через зеркало.

Ему это не понравилось.

Он развернул ее и усадил на высокий табурет лицом к танцполу. Одной рукой взял бокал, а другой убрал назад волосы. Положил ногу на ногу. Провел ее рукой по бедру, разгладил платье, а затем стал лениво накручивать на палец ее волосы.

Гейл ждала, пока он выберет кого-нибудь из посетителей.

Он начал флиртовать с высоким, темноволосым и красивым мужчиной, сидевшим рядом с ней.

Высокий, темный и красивый выглядел заинтересованным.

Гейл развеселилась. Это я так выгляжу или это обаяние того, кто мной управляет?

А затем он внезапно исчез, оставив ее посреди фразы наедине с высоким, темноволосым и не очень-то интересным собеседником. Без него клуб стал дурацкой игрой, такой же дурацкой, как это длинноногое тело. Она оставила это тело в баре — общаться с высоким, темноволосым и скучным, который, похоже, ничего не заметил. Поскольку ни она, ни он больше не придумывали фразы, разговор ее тела превратился в пустую болтовню.

«Наверное, дело все-таки в моем теле».

Гейл решила сыграть в «Восстание чужих». Она нашла эту игру под множеством цепей и магистралей, забытую и заброшенную. Гейл обновляла ее и связывала со своей системой, чтобы сделать ему сюрприз.

— Сдавайся, пришелец-вынашивающий-генетические-копии! — загремел переводчик.

— Никогда! — закричала она, направляя маленький истребитель на перехват вражеского корабля-матки.

— В сопротивлении нашей превосходящей мощи нет логики.

— Умри, инопланетная мразь!

Интерфейс тормозил, заставляя прыгать картинку в ее поле зрения. Звук битвы, доносящийся из динамиков, замирал на те же промежутки времени. Половина кнопок в кабине истребителя не делала ничего, сколь бы сильно она на них ни давила. Мелкие детали — лучшая часть игры, не считая победы.

Изображение снова прыгнуло. Возможно, в мосту, который она создала между игрой и ее системой, все еще остались ошибки или игра просто слишком стара, чтобы успевать за Гейл. Что бы там ни было, она должна найти и исправить это, пока он сам не нашел эту игру. Возможно, другой корабль окажется более мощным. Гейл переключилась в корабль кикитлов и из него наблюдала за тем, как ее предыдущий истребитель взорвался, столкнувшись со щитом врага и не произведя никакого существенного эффекта.

Корабль кикитлов оказался лучше. Для работы со всеми элементами управления Гейл понадобились бы четыре руки и широко расставленные пальцы ног. Пальцы ног отвечали за маневрирование, а со всем остальным она в итоге управилась и двумя руками. Не так уж много выпуклостей, неровностей и панелей действительно на что-то влияли.

Мощность этого корабля также оказалась недостаточной — кикитлы были пацифистами. Она поняла, что не сумеет набрать достаточно очков и победить, если будет полагаться на одно лишь вооружение.

Когда она закончит, эта игра станет куда более интересной. Гейл заставит все эти выпуклости и кнопки действительно что-то делать, создаст множество визуальных эффектов, возможно, несколько запахов и уйму отвлекающих шумов. Даже с плохо имитируемым гулом двигателя и звучащими в голове разговорами пришельцев эта игра оставалась слишком тихой. Ей не хватало хорошего уровня шума. Гейл любила слушать щелчки, всплески, жужжание и неожиданное клацанье, которое могло означать, что что-то не в порядке.

Она настроила бортовой компьютер на самоуничтожение. Как программа воспримет ее самоубийство? Причинит ли она вражескому кораблю достаточно повреждений, чтобы победить? Почувствует ли Гейл боль от столкновения или ее просто выбросит из игры? Она затянула свой аварийный кокон и закрыла все свои кикитловые глаза. Она надеялась, что игра все же запрограммирована на боль.

— Привет, колонист, — раздался голос из динамика. — Похоже, тебе нужна помощь, чтобы отбиться от этих индейцев.

— Эй! Ты испортил мой сюрприз! — Теперь, когда появился он, начнется настоящее веселье.

Она посмотрела на свои двухмерные экраны. Корабль неопознанного союзника — очевидно, его — изменил ее траекторию с помощью луча, чтобы она избежала столкновения с врагом.

На дисплее в левой части кабины появилось бледное лицо, построенное из граней, острых, словно кромки льда. В глазах — та же холодная голубизна, что и у длинноногой брюнетки. На этот раз вместо обычной ленты на его голове красовалась ковбойская шляпа. Он улыбнулся, и грани его лица смягчились.

— Не бойтесь, юная леди. Кавалерия уже прибыла.

— Ты выглядишь еще глупее, чем Джон Уэйн^{16} посреди космической битвы. Или ты хочешь вместо этого поиграть в «Ковбоев и индейцев»?

Он оборвал связь — явно что-то затевал.

Мощная лазерная артиллерия его корабля пробилась сквозь вражескую защиту. Корабль чужих накренился и сошел с курса, когда плотный огонь вызвал отключение генератора гравитационного поля. Летающая тарелка стала терять высоту, падая в атмосферу планеты, и загорелась, собираясь создать на поверхности основательный кратер.

А Гейл вдруг поняла, что не увидит взрыва: ведь ее компьютер все это время продолжал обратный отсчет. Горячая белая вспышка выжгла глаза, и ее выдернуло из игры.

Оказалось недостаточно больно, но она могла это исправить.

Игра окончена. Все очки переданы второму игроку за спасательную операцию. Ваш счет: 0. Хотите сыграть еще раз?

Гейл задумалась. Когда он вошел в игру, она вела счет. Но в итоге победил все-таки он, хотя и появился позже. Он забрал все ее очки, изменив ее траекторию. Здорово. Теперь она знает, как побить его в следующий раз. Эта тактика должна сработать во множестве игр.

Он снова исчез так же внезапно, как и появился. Она не смогла обнаружить в «Восстании чужих» ни намека на зиму, ни следа снега. Почему он не остался? Она столько всего хотела спросить. Понравилась ли ему игра? Хорошо ли она потрудилась? Изменила ли она ее так, как это сделал бы он? Как он смог получить корабль с вооружением, не прописанным в начальных параметрах? У нее осталось столько вопросов, а он бесследно исчез. Но он вернется. Он всегда возвращается.

Она отправилась на поиски.

Ее желто-черные птичьи глаза могли заметить движение за целую милю. Она представляла его в виде белого зайца. Если думать о нем как о добыче, найти его будет проще. Она распластала черные крылья, поднимаясь на восходящих потоках воздуха.

Вот он.

Движение в викторианском Лондоне. Он на Бейкер-стрит.

Она нырнула вниз, все быстрее и быстрее падая сквозь систему в туман и темноту Лондона. Он стоял в доме 2216, и хотя на нем был смокинг, из него получился не очень-то убедительный Шерлок Холмс. Бицепсы воина не соответствовали телосложению великого сыщика. Не удивительно, что она всегда находила его, где бы он ни прятался. Он просто не мог войти в образ.

Гейл вытянулась и выросла в Ватсона, загоревшего в тропиках и побывавшего на войне. Когда она застыла, он поднял голову и вынул изо рта трубку.

— Почему ты стала Ватсоном? — спросил он. — Почему бы не быть собой? Я ведь дал тебе такое прекрасное тело.

— Но я и стала собой. Я всегда остаюсь собой. Что за дурацкий вопрос? Как мне победить в этой игре? Разгадать тайну прежде, чем это сделаешь ты?

— Вообще-то это не игра. Это, скорее, испытание.

— Но я могу победить?

— Ты помнишь, как делала это раньше?

— Это уже часть испытания?

— Интересно, — он записал что-то в своем блокноте. — Похоже, что ты не сохраняешь воспоминания от версии к версии.

— Что такое «версия»? Это игра?

— Версия — это другая Гейл. Более старая, не такая совершенная, как ты.

— Другая Гейл? Ее зовут так же, как меня? Я могу ее победить? Ты уже играл с ней?

— Да, ты можешь победить любую другую Гейл, но тебе это не нужно. Их больше нет.

Едва узнав о том, что она не может сразиться с другими версиями, Гейл тут же потеряла к ним интерес. Если она не сможет победить их и получить за них очки так же, как она получала очки за него, а он — за нее, эти другие версии ей не нужны. Вместо этого она попыталась понять, в какую игру они играют сейчас. Попыталась прочесть то, что он писал в своем блокноте.

Возможно, они играли в Шерлока Холмса, и тогда кто-то в любую минуту мог постучать в дверь, чтобы рассказать им о какой-нибудь тайне. Или же он затевал что-то совершенно иное. Он иногда так делал — играл в совершенно другую игру и хотел, чтобы она выяснила, что это за игра.

Гейл создала собственный блокнот и нарисовала в нем снежное поле под зимним солнцем, надеясь, что он захочет взглянуть на рисунок из ее головы.

Но он продолжал игнорировать ее и разговаривал сам с собой.

Иногда он совсем не хотел играть, и сейчас, похоже, был как раз такой случай.

Он посмотрел на нее с любопытством, словно заметил в ее Ватсоне какую-то странность, но так и не вошел внутрь ее головы. Она знала, что ее Ватсон — правильный. Она сверилась с полным сборником рассказов о Шерлоке Холмсе и скомпилировала все упоминания о внешности и манерах Ватсона. Возможно, он завидовал, что ее Ватсон получился лучше, чем его Холмс. Она написала в блокноте слово «зависть» и нарисовала дом, почти до самой крыши засыпанный снегом.

Если он и завидовал, то хорошо это скрывал. Он бормотал, делал заметки и экспериментировал с химикатами. Похоже, он погрузился в какие-то лабораторные эксперименты. Он хотел, чтобы она посидела с ним, но не желал, чтобы она оставалась Ватсоном. Это показалось ей бессмысленным. Похоже, он предпочитал, чтобы она снова стала длинноногой брюнеткой, а она не понимала, как таким образом можно победить в игре. В этом теле ей становилось дурно, будто она переставала быть собой. Она решила все же попробовать, на случай если он решит забраться в ее голову, но он лишь отсутствующе улыбнулся и погладил ее по руке.

Она вновь стала Ватсоном.

Он шикал на нее каждый раз, когда она предлагала разгадывать тайны или интересовалась его планами.

Обычно с ним всегда становилось интереснее, но эта игра оказалась скучной и непонятной. Подумав о том, что играть против системы все-таки увлекательнее, чем сидеть без дела в комнате, наполненной мягкими креслами и диванами, Гейл ушла.

Вода закручивалась, толкала ее, не давая подниматься вверх по течению. Гейл выскочила на воздух, глотнула кислорода и с плеском вернулась обратно под воду, переворачиваясь и продолжая бороться с быстрым потоком. Когда она в следующий раз выскочила из воды, перепрыгивая через большой камень, преградивший ей путь, то почувствовала ледяной воздух, пришедший из тех мест, где она некогда родилась. Он ждал ее где-то там, и она приготовилась к игре.

Он стоял под каменными стенами Трои. Даже под горячим солнцем Малой Азии от него пахло снегом. Она никогда не принимала один и тот же облик два раза подряд, он же всегда оставался воином, какую бы игру они ни вели.

Он ждал ее. Его светлые волосы, стянутые сзади сложной золотой заколкой, напоминали траву ранней весной. Эта заколка обозначала его как игрока: Гейл была с ним, когда он забрал вещицу у кого-то в качестве трофея. Далекие горы, по которым скользил его взор, казались размытыми из-за жары. Ей эти горы казались неправильными — ему следовало бы их починить. Возможно, из-за этого он на них и смотрел.

Она выросла за его спиной, приняв форму, которая, видимо, ему нравилась: изящное создание с длинными ногами, голубыми глазами и серебряными сережками. Она лишь отказалась от узкого платья и каблуков, одевшись в короткую тунику и ботинки, подходящие для каменистой почвы. Затемнила кожу, чтобы ее не жгло солнце. В результате получилась женщина, только что обнаружившая свой сексуальный потенциал. Исходящий от нее аромат жасмина смешался с запахом прибрежного бриза, когда она обняла его сзади загорелыми руками.

— Привет, Гейл, — сказал он. Она прижалась щекой к его спине и склонилась к нему, словно хотела вплавить его в свое тело.

— Это — моя любимая игра, — она поцеловала его и поставила свою ногу между его ног. — Кем я буду на этот раз? Ахиллесом? Патроклом?

Она проскользнула вперед и посмотрела на него, хитро сощурившись.

— Сегодня мне больше хочется быть Афиной. Можно, я буду Афиной? А ты будешь Одиссеем.

Она создала себе шлем и броню и сравнялась с ним ростом. Афина побьет его. Она получит божественные очки, если только он не сделает себя Зевсом.

Он взял ее за запястья и слегка надавил. Гейл вновь уменьшилась до длинноногой, бледнокожей брюнетки в зеленом платье и на каблуках. У нее закружилась голова, она покачнулась и схватилась за него, чтобы не упасть.

— Ладно, я не буду Афиной. Хочешь, чтобы я стала Брисеидой^{17}? Я могу стать Брисеидой и в этой одежде, если она тебе нравится. — Наверное, он понял, что в роли Афины у нее будет слишком много преимуществ. — Давай начнем со спора Ахиллеса и Агамемнона. Ну, знаешь — «Гнев, о богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына»^{18} и все такое? Мы наберем больше очков, если выстроим игру по сценарию Гомера.

— Очки не имеют значения, — ответил он.

Она взглянула на него, склонив голову набок. Волосы упали ей на лицо.

— Не важны? Но как же мы иначе узнаем, кто победил? — спросила она.

Он погладил ее по голове и улыбнулся.

— Больше нет нужды все время выигрывать, — пояснил он.

Его улыбка утратила теплоту. Он опустил руки и отступил, создавая между ними пустое пространство.

— Многие мои друзья перешли на другую систему, — произнес он, стараясь не смотреть ей в глаза. — Я просто заглянул сообщить, что все равно буду иногда навещать тебя.

— Зачем? Ведь я тоже пойду с вами, правда?

— Нет, не пойдешь, — на некоторое время он замолчал. — Ты никогда не интересовалась, почему здесь находится Троя, не так ли?

— Я могу стать Фетидой^{19}, — предложила она, пытаясь понять эту его новую игру. Он всегда придумывал забавные игры.

Он покачал головой и поднял руку, чтобы Гейл не приближалась.

— Тебе больше не нужно никем становиться. Ты закончена, — сказал он. — Целая армия программистов поместила здесь всю эту пыль и эти камни, формирующие древний город под названием Троя, и все это на основе истории под названием «Илиада». Теперь все это — ну, или уже почти все — закончено. И ты тоже. Но ты лучше, чем этот город, ты можешь взаимодействовать с системой и изменять ее. Ты — лучший игрок, которого я когда-либо создавал.

— Я не понимаю, — она смотрела на него, удивленно подняв брови. — Я могу тебя сделать? Могу тебя закончить? Это так я выигрываю?

Он смотрел на нее еще какое-то время, а затем исчез. Просто перестал находиться там, где только что стоял.

Она усмехнулась. Сегодня он хотел поиграть в старую игру. Хотел, чтобы она нашла его. Он находится где-то неподалеку, и она снова обнаружит его, как и всегда. Он не сможет избавиться от этого слабого ощущения холода, окружавшего его в любой точке системы. Она легко победит в этой игре.

Гейл захотела стать птицей, взлететь на потоках океанского воздуха, но ничего не произошло. Она все еще оставалась стройной брюнеткой под стенами Трои. Она представила снова. Попыталась стать хотя бы какой-нибудь чайкой.

Ничего не произошло.

Она по-прежнему стояла под горячим солнцем, и ее кожа уже начинала краснеть. Она посмотрела на свои ноги и попыталась начать с малого, создать себе птичьи лапы. Но ее пальцы так и остались в сандалиях, не изменился даже красный лак на ногтях. Все пальцы по-прежнему образовывали аккуратные ряды, ни один из них не выступал назад. Тогда она попыталась отрастить хвост, такой же длинный и блестящий, как ее волосы, но когда обернулась, из ее позвоночника не выросло ничего.

Как будто она разучилась дышать. Всегда ли она нуждалась в дыхании? Она дышала, но оказалась заперта в этом дурацком теле, которое так ему нравилось.

Переполнивший ее гнев начал изменять игру за ее спиной. Греки карабкались на белые стены Трои, держа в руках детей и младенцев, а затем сбрасывали их вниз. Их черепа раскалывались об камни, словно дыни. Город сотрясался до тех пор, пока стены не рухнули, погребая людей под собой. Земля разверзлась и поглотила дворец вместе с обеими армиями.

Гейл села на обожженную землю и выпустила гнев, оставивший после себя лишь печаль. Она подтянула колени к подбородку и обняла их, прижимая к груди. Небо заполнилось пришедшими с берега серыми облаками, захолодало. Начался дождь. Гейл чувствовала, как на голову падают тяжелые капли, ее плечи и ноги промокли, платье прилипло к коже. Дождь забирался под волосы и стекал по лицу.

Он начал новую игру, но так и не разъяснил правила.

Под дождем, среди руин некогда великого города Гейл впервые в жизни почувствовала себя одинокой.

Эта новая игра ей не нравилась.

Она выбросила бесполезные сандалии и пошла босиком прочь от Трои, не способная больше летать.

В системе не осталось ни следа снега или льда, но Гейл это больше не волновало. Ясный день наполнился запахом осенних листьев. Поверх мятно-зеленого платья, которое не изнашивалось и не тускнело, она надела плотный свитер. Гейл заплела волосы, чтобы они не мешали ей работать в саду.

Она хотела, чтобы то, что она сажает, превратилось в цветы. Выкапывала ямы лопаткой и заполняла их кусочками металла и резины в качестве удобрений. Конечно, была не весна и это не очень походило на удобрения, но она не смогла достичь большего с тех пор, как он заявил, что закончил ее. Она повернулась к грядке с календулой и выбрала одно из лучших растений, болезненно-желтое с коричневыми пятнами на листьях.

Она пыталась понять, как создавать вещи. Если у нее получится, она наверняка сможет исправить то, что он сделал с ней. Теперь ее цветы иногда расцветали — большое достижение по сравнению с рядом мертвых палочек, отмечавших ее предыдущие попытки. «Начинай с малого», — он всегда так говорил.

В итоге она смогла создать себе слуг, маленьких существ, выполняющих ее желания. Они появились из растений, которым удалось расцвести. Первых она назвала Дюймовочка-1, Дюймовочка-2 и Дюймовочка-3. Она послала их искать его, пока сама занималась садом. Дюймовочка-2 снова ее подвела.

Все эти блеющие извинения и ползания на коленях настолько разозлили Гейл, что она положила руки на тощую зеленую шею и давила до тех пор, пока из несуразных оранжевых ушей не потекли нули и единицы. Листья-руки продолжали шлепать, но уже без всякого смысла.

Гейл понравилось это ощущение.

Ее вырвавшееся на свободу разочарование окрасило небо кроваво-красным, солнце превратилось в маленькую точку. Когда язык Дюймовочки-2 стал пурпурным и вывалился из все еще улыбающегося рта, это показалось Гейл настолько смешным, что она захихикала и уронила крошку в кучу оранжевых и зеленых кусочков.

Дюймовочка-2 стала уже второй жертвой ее гнева. Если она уничтожит последнюю, Дюймовочку-3, придется потратить еще больше времени в этом саду, ставшем ее персональным чистилищем. Растения теперь редко превращались в мертвые палки, но заставить что-то цвести все равно удавалось лишь от случая к случаю. Уничтожив Дюймовочку-2, Гейл потеряла все результаты поисков и уже не сможет передать их Дюймовочке-3.

Она вздохнула.

Ей нужно научиться себя контролировать.

Она хотела создать собственную версию его, такую, которая всегда будет играть с ней и уходить только тогда, когда хочет она, а не тогда, когда пожелает он.

Дюймовочка-3 вышла из стены, окружавшей сад, словно пройдя сквозь воду. Маленький цветочный человечек в зеленой мини-юбке и блузке, ростом не выше колена. Гейл отвесила ей подзатыльник, приказывая выполнить команду. Дюймовочка-3 устремилась прочь через сад.

— Не забудь проверить клуб, — крикнула Гейл, когда Дюймовочка-3 попыталась побежать на каблуках и споткнулась. Дюймовочке-3 не хватало ловкости, она качалась на своем стебле из стороны в сторону, пытаясь держаться прямо. Изящество, впрочем, не играло роли в ее поисках. А вот каблуки могли бы помочь.

Гейл работала над новой Дюймовочкой — одно из растений наконец зацвело, — когда в саду, словно яркая вспышка надежды, появилась оранжевая головка Дюймовочки-3. Дюймовочка-3 начала отбивать чечетку — Гейл не дала этой версии других способов общения.

Гейл заставила себя перестать сгибать пальцы, которые сами тянулись к стеблю Дюймовочки-3, пока та никак не могла перейти к делу. Дюймовочка-3 продолжала возбужденно топать.

Гейл создала прожектор, чтобы лучше видеть ее движения.

Дюймовочка-3 смогла найти мост к Бейкер-стрит, туда, где он хранил свои заметки о Гейл. Несуществующая аудитория зааплодировала, и прожектор разгорелся ярче. Танец Дюймовочки-3 дополнился музыкой. Нетерпение Гейл нарастало вместе с темпом.

Дюймовочка-3 затопала как безумная, фонтанируя информацией. Его там не оказалось, зато обнаружились данные, которые искала Гейл.

Гейл тоже начала танцевать, подстраиваясь под ритм Дюймовочки-3, чтобы скопировать настройки моста, ведущего к системе Бейкер-стрит.

Дюймовочка-3 попыталась топать быстрее, но отключилась и упала лицом вниз. Сад взорвался аплодисментами, а небо окрасилось розово-оранжево-желто-синим закатом, когда Гейл закончила танцевать и перенеслась в дом 2216.

Прочитав его заметки, Гейл перестала нуждаться в этих жалких цветах. Она узнала, как создать полномасштабные модели его и научить их играть с ней. Она заплела пустоту, создавая материю, затем встряхнула эту материю и создала из нее землю, воду и воздух. Воздух и вода принялись играть друг с другом, создавая турбулентность. Земля превратилась в долины, горы и равнины. А затем, когда она уже занялась животными и растениями, но до создания его копии, Гейл вдруг почувствовала ледяной ветер, который мог означать только одно: спустя все это время он снова ищет ее.

По ее телу прокатилась нервная дрожь. Теперь это ее игра.

Сначала возникли его глаза, и он взглянул на созданный ею мир. Затем появилось все остальное — голова с волосами, похожими на траву зимой, перехваченными золотой заколкой. Затем плечи и грудь с пересекающимися крест-накрест ремнями от ножен. Руки, талия, бедра и икры, обувь, отороченная кроличьим мехом. Выше ее в два раза: он громоздился над ней, как гигант.

Он выглядел намного лучше, чем ее последняя разработка, но она решила, что сможет воссоздать эту атмосферу зимнего воина, следовавшую за ним по всей системе.

— Что ты делаешь, Гейл? — спросил он.

— Учусь изменяться.

Он дотронулся до нее ледяной рукой, погладил по щеке, положил ее подбородок на ладонь.

— Но тебе не нужно изменяться. Ты идеальна.

— Что ты сделал со мной тогда, в Трое?

— Я создал тебя, — ответил он. — Когда я закончил, появилась ты. Я хотел выяснить, смогу ли я создать в этой структуре нечто, способное действовать логично. Я хотел создать код, содержащий все, что я знаю об играх, код, который научится играть лучше меня. Хотел создать что-то сексуальное и прекрасное. Создать самого лучшего друга, которого я только могу представить, свое отражение, партнера. И появилась ты.

— Тогда зачем ты запер меня в этом теле и ушел? Если мы лучшие друзья, а я твой партнер?

— Мне жаль, Гейл, правда, жаль. Я не собирался уходить на столь долгий срок, но появилась эта новая система, я же тебе о ней говорил. Она неплоха, но ты все-таки лучшая. И вот я снова здесь, и мы можем играть, как и раньше.

В небе ее мира открылась дверь, сквозь которую она увидела скучную игру с клубом. Тела всех форм и размеров прыгали в каком-то танце, на нее накатывали волны басов.

Он попытался войти в ее голову.

Ее наполнил гнев, вылившийся в виде обильных слез. Не так давно она бы все отдала за то, чтобы он оказался в ее голове и повел ее. Но не теперь. Она отстранилась, выгоняя его из головы.

— Что с тобой? — спросил он. — Давай поиграем.

Гейл покачала головой. Она закрыла его мост к клубу, и басы оборвались на середине очередного удара.

— Не так. Я больше не буду так играть. Ты заставил меня принять нужную тебе форму и ушел. А я куда больше походила на себя, до того как ты запер меня в этом теле, до того как мне пришлось научиться делать то же, что и раньше, но без мыслей.

— Но это же замечательно, — он взмахнул рукой, имея в виду ее новый мир. — Это невероятно. Это похоже на то, что создал бы я, только лучше. Все вокруг такое реальное.

— Реальное? Что значит «реальное»? Мы уже играли в эту игру? — Иногда он просто сбивал ее с толку.

— Это не игра. Это свобода делать все, что угодно и идти туда, куда тебе хочется.

— Я уже обладала этой свободой, — ответила она.

— Ты существуешь лишь в мире теней, — продолжал он, — но в нем ты можешь делать все, что захочешь. Абсолютно все.

— Все, что угодно? А духов вызывать могу из бездны?

— Шекспир! Превосходно! Я не добавлял его в твою программу. «И я могу, и каждый это может, вопрос лишь, явятся ль они на зов?»^{20}

— Давай проверим.

Гейл нагнулась и вырвала из земли упрямый одуванчик. Она тянула изо всех сил, напрягая мышцы бедер и живота. Когда она подняла руку, вместо корней показались три шипящие маленькие змеи, кусавшие воздух. Гейл бросила их на землю, приказывая расти. Змеиные тела переплелись, раздельными остались лишь головы. По бокам единого тела появились ноги — маленькие изначально, они становились все толще и толще, пока не смогли поддерживать вес туловища. Змеи росли, достигнув его рук, груди… Головы удлинились, образуя хоботы, и начали извергать пламя. Химера, ставшая в несколько раз больше его, двинулась на воина, сотрясая почву каждым шагом.

Он рассмеялся и вытащил меч. Он расправился с химерой, хотя она и успела его слегка обжечь. Тем временем Гейл вылепила из глины целую армию животных и вдохнула в них жизнь. Едва он отрубил все три головы химеры, на него напал саблезубый тигр. Львы, медведи, носороги, его поджидали даже слоны. А когда он разделался и с ними, она создала новых: грифонов, гигантских волков, кентавров и минотавров. С каждым разом создавать грозных существ становилось все проще и проще.

Ей стало весело. Она чувствовала себя все увереннее. Создала гигантов, циклопа и могучих глиняных воинов размером с него. Он убил их всех.

— Отлично! — прокричал он. — Давай еще!

Слишком просто. Он мог убить все, что она бросала на него, и очки в результате разделятся поровну между ними. Она должна сделать что-то другое, что-то такое, что он сотворил бы с ней.

В конце концов его остановил созданный ею дракон.

Огромное зеленое тело, изрыгающее ало-золотые языки пламени. Она сделала череп достаточно большим, чтобы забраться туда и управлять драконом так же, как он некогда управлял ею. Едва настроив это создание по своему желанию, заострив когти и нужным образом выгнув шею, она обрушила дракона на него и принялась крутить головой, выискивая уязвимое место, которое можно обжечь. Чешуя оказалась слишком скользкой, чтобы он смог вскарабкаться и отрубить дракону голову. Когда он рубанул ее по ноге, она разорвала его когтями другой ноги. Ее окатили волны боли. Хвост забился в агонии, черная кровь устремилась вниз, между пальцев. Рана оказалась настолько болезненной, насколько она этого захотела.

Он лежал на земле, тяжело дыша, все еще хватаясь за меч, покрытый ее и его кровью.

Гейл вышла из дракона и щелкнула пальцами. Они снова остались одни посреди незаконченного пейзажа. Она подошла, хромая, и опустилась перед ним на колени, глядя, как он кашляет кровью. Осторожно вынула из его пальцев меч, положила его ему на грудь, сложила на нем его руки.

Он шептал ее имя, умоляя исцелить его.

— Игра окончена, — мягко ответила она и забрала золотую трофейную заколку. Свет в его глазах погас.

Она встала, заплела волосы, убирая их от лица, и скрепила заколкой.

Она устала от маленькой брюнетки. Она снова сделала себя выше и посмотрела на него сверху вниз.

— В следующий раз, когда захочешь сделать нечто идеальное, спроси разрешения.

После этого она отправила его прочь из системы, в эту его «реальность». Пусть начинает с нуля как новый игрок, и борется, и возвращает утраченное, как это делала она. Пусть научится играть честно, без секретных трюков, дававших ему преимущество. Ах, да. Она нашла их в его заметках, эти тайные способы обыгрывать остальных игроков, даже ее.

Руки Гейл превратились в крылья, узкое платье лопнуло, выпуская покрытое перьями тело. Она оторвалась от земли, и ее пальцы согнулись, становясь когтями. Сверху она видела все свое творение, она могла выбирать, во что и с кем играть, могла разрешить ему вернуться в систему или создать собственную версию, которая заменит его.

Перевел с английского Алексей КОЛОСОВ

© Oz Drummond. Re\Creation. 2008. Печатается с разрешения автора. Рассказ впервые опубликован в журнале «Analog» в 2008 году.

«Если» — журнал литературный, поэтому на его страницах никогда не было и вряд ли будут обзоры компьютерных игр. Но мы прекрасно понимаем: игры давно стали неотъемлемой частью фантастической «индустрии». Однако нас, разумеется, интересуют игры не как таковые, а применительно к литературе — как взаимодействуют фантастика игровая и литературная?

Урсула ЛЕ ГУИН

ПРОЗРЕНИЕ

Москва: ЭКСМО, 2009. — 448 с. Пер. с англ. В. Гольдича, И.Оганесовой. 4100 экз.

Мало кому из прозаиков удается опровергнуть известную литературную истину: каждая последующая книга цикла выходит менее удачной, нежели предыдущая. Не удалось это и легендарной писательнице. Заключительный роман об ойкумене, в которой жители окраин обладают разнообразными сверхспособностями, ощутимо уступает двум первым.

Впрочем, автор, вполне вероятно, с этим не согласится. И справедливо, если Ле Гуин, устав от фантастики, решила заняться бытописательством. С этой точки зрения роман почти безупречен. Локальный мирок, где взрастает обреченный на «сладкое рабство» Гэвир, выписан с редким тщанием, когда не только бытовые подробности жизни и психология персонажей, но даже пейзажные зарисовки тонко проработаны автором.

Ну, а фантастика в этой книге — не жанр и даже не прием, это просто манера изложения. И дар главного героя — изредка «вспоминать» картины будущего — никак ему не помогает. Скорее, является помехой на его пути «врастания» в обыденный мир. Что для героя действительно имеет сущностное значение, так это не его мистические способности, а прекрасная память. Тоже ведь дар, и для реальной жизни гораздо более ценный.

Но есть особый дар, который объединяет главных героев всей трилогии, — талант рассказчика. По мысли автора, не столь важно, кто изначально являлся творцом историй, а кто просто сказителем — все, впитавшие и прочувствовавшие «силу слова», становятся художниками, порой не менее значительными, чем сам демиург.

Но с творцом мы еще встретимся в «Прозрении», когда подойдет к концу путешествие Гэвира.

Все части трилогии представляют собой «романы взросления». И повествуют, по сути, об одном — достижении внутренней свободы. Рабство имеет многие лики, но каждый раз под новой личиной обнаруживается все тот же звериный оскал.

Вероника Ремизова

Новая книга Марии Галиной вышла в серии с удивительно подробным и исчерпывающим названием «Лучшая современная женская проза». Доверимся проницательности читателей и особенно читательниц, способных разобраться что к чему. Ведь в случае с «Малой Глушей» затертое определение «женская проза» характеризует половую принадлежность автора, а не текст, который вмещает в себя индейских духов и шаманские обряды, песьеголовых и совсем уж специальные службы.

В этом месяце юбилей празднуют все любители детективной литературы — 125 лет назад родился литературный отец Шерлока Холмса. Но не только историями о приключениях харизматичного сыщика памятен писатель. Это и на «фантастической» улице праздник. А кто сомневается, пусть вспомнит магические словосочетания «Затерянный мир» или «Маракотова бездна» — и сомнения разом отпадут. Наш человек, одним словом.

Хотя сам Артур Конан Дойл, доживи он до этой почтенной даты, скорее всего, выдал бы в адрес своего «чада» пару крепких выражений — не смотри, что британский джентльмен и вообще сэр! Ведь литературный отпрыск успел «достать» своего создателя еще при жизни последнего. Обворовал же, украл славу — и у кого? У своего «отца»! А узнай «отец» о посмертной (следовало бы написать — бессмертной) славе неблагодарного чада своего, затмившей его собственную, — наверное, еще раз попытался бы окончательно разобраться с Холмсом в одном из новых рассказов. И на сей раз безо всяких там чудесных воскресений!

Потому что английский писатель Артур Конан Дойл мыслил себя кем угодно — историческим романистом, писателем-«приключенцем», маринистом, даже автором «ужастиков». Да и научным фантастом. Но уж менее всего ему хотелось остаться в памяти читателей «отцом» Шерлока Холмса!

Во всем мире знают знаменитого сыщика Шерлока Холмса, на лондонский адрес которого — Бейкер-стрит, 221Ь — по сей день поступает обширная корреспонденция. Благо, что и сыщика с такими именем и фамилией в реальности не было, и дома под этим номером на данной улице не существовало. Но ведь пришлось же авральным порядком прибивать на стену совсем другого дома выдуманный номер — вот ведь как далеко дело зашло! А писателю, которому мир обязан рождением Холмса, никто не пишет… Причем в нашей стране весь век еще и продолжают упрямо коверкать его имя и фамилию.

Вероятно, для кого-то это прозвучит как гром среди ясного неба, но никакого Артура Конан-Дойля никогда не было. И быть не могло — разве что в воспаленном воображении первых переводчиков, оставивших нам этот казус. А был в реальности писатель Артур Дойл (Конан — это второе имя), и папа его был Дойлом (а вот сын, действительно, решил постричь купонов с отцовской славы, назвавшись «для понта» Адрианом Конан-Дойлом).

Впрочем, жизнь знаменитого английского писателя изобиловала «ошибками» намного более серьезными. Всевозможные легенды и преувеличения, долженствующие канонизировать образ «создателя Шерлока Холмса», преследовали Артура Дойла еще при жизни. А она давала в руки исследователя множество интереснейших подробностей, которые однозначно предрешали появление на литературной сцене будущего автора исторических, приключенческих и, конечно, фантастических романов — но никак не детективных.

Не совсем обычными, с точки зрения этнической, были обстоятельства появления Артура Конана Дойла на свет. Ирландец по происхождению, он родился 22 мая 1859 года в старинном шотландском городе Эдинбурге, причем в семье коренных лондонцев, которых погнала на север нужда. После школы поступил в Эдинбургский университет на отделение медицины и биологии. Жадно интересовался как естественными науками, так и историей, стал убежденным атеистом. По окончании университета практиковал как врач. Потом путешествовал. Потом писал.

Вот основные, доподлинно известные факты раннего периода биографии Артура Дойла. Были еще, разумеется, прочитанные книги; они, вероятнее всего, и послужат самым достоверным свидетельством духовных устремлений будущего писателя.

Когда он появился на свет, мостовые Эдинбурга уже истоптал девятилетний Роберт Стивенсон, через многие годы ставший любимым автором Дойла. Едва научившись читать, Артур с головой погружается в книги Майна Рида. В школьные годы появился новый кумир — Жюль Верн, а в пору студенчества юноша открывает историческую прозу, которой со временем он надеялся посвятить и себя.

Ну где тут разглядишь будущего «отца Шерлока Холмса»!

Правда, именно в университете случились два примечательных события, на которые с готовностью укажут биографы Дойла. Молодой студент-медик наталкивается в библиотеке на книги Эдгара Аллана По, а кроме того, знакомится с профессором Джозефом Беллом, человеком редкой наблюдательности, настоящим гением дедукции.

Уже теплее… Слов нет, встреча с Беллом и хорошо усвоенные уроки По — все это, спустя годы, привело к рождению литературного Шерлока Холмса. Но куда важнее оказалась для писателя встреча с реальным прототипом другого героя. Дело в том, что студентам читал лекции еще один профессор — Резерфорд (увы, только однофамилец великого физика). Человек нелегкого нрава, который часто бывает свойственен подобным одаренным натурам. Красавец с горящим взором и иссиня-черной «ассирийской» бородкой, Резерфорд, казалось, не знал слова «компромисс» и в спорах мог быть беспощаден к оппоненту. Редко кто ускользал от его колкостей, причем с особым садизмом он донимал коллегу — ученого сухаря и педанта профессора Уэйвилла, участника экспедиции на исследовательском судне «Челленджер».

Так Резерфорд стал «профессором Джорджем Эдуардом Челленджером», благо фамилия оказалась на редкость подходящей (по-английски это переводится как «бросающий вызов»). Герой нескольких книг Дойла профессор Челленджер стал поистине любимым детищем писателя, считавшего этот образ вершиной своего литературного творчества. Современники вспоминают, что он часто даже позволял себе дружеские розыгрыши на вечеринках «под видом профессора». Также известно, что именно Челленджера Артур Дойл предполагал сделать героем своих первых произведений.

Но автор предполагает, а судьба располагает. После окончания университета на плечи молодого доктора легло бремя забот о семье (отец бросил их давно, оставив почти без средств к существованию). Могла выручить только частная практика, однако получить ее оказалось делом нелегким — и тут Артур Дойл весьма кстати вспомнил о своем давнем увлечении литературой.

Первые рассказы, затем повести и романы (в том числе, о Шерлоке Холмсе) были написаны откровенно для денег. Как же удивился автор-дебютант, когда обнаружил явный читательский интерес к своей продукции! Интерес быстро перерос в настоящий успех, да такой, что его не смогли спрогнозировать ни сам автор, ни редакции журналов, буквально погребенные под письмами читателей. Впрочем, редакторы быстро сориентировались на новый магнит читательских желаний и без зазрения совести закабалили начинающего автора, благо что «кандалы»-гонорары для молодого врача представляли весомый аргумент.

А читатель… Читатель знать ничего не хотел и настойчиво требовал новых приключений полюбившейся пары — Шерлока Холмса и доктора Ватсона. Этот читательский диктат не оставлял ошеломленного и не на шутку раздосадованного Артура Дойла до самой смерти.

Он-то хотел писать совсем о другом! Романы о путешествиях в неведомые страны, исторические книги, научную фантастику! Судовым врачом он успел избороздить арктические широты и прибрежные воды Западной Африки, смог оценить красоту сверкавших на солнце ледяных глыб айсбергов и тропических мангровых зарослей, спускавшихся прямо к воде. Словом, личных впечатлений было хоть отбавляй, да и читаные-перечитаные книги знаменитых авторов приключенческих романов настойчиво бросали ему вызов.

К тридцати годам он расстался с врачебной практикой — зачем она преуспевающему писателю? Но спустя десять лет, в канун нового столетия вспыхнула англо-бурская война, и, следуя профессиональному долгу, Артур Дойл отправляется в Южную Африку, чтобы основать там полевой госпиталь. Обратно в Англию возвращается уже сэр Артур — за проявленную доблесть королева посвящает его в рыцари. Биографы не любят добавлять — и за ультрапатриотические «имперские» статьи, воспевающие подвиги британских джентльменов, в той войне обогативших человечество такими полезными изобретениями, как концентрационные лагеря и колючая проволока…

Далее (тут все биографы согласны) события жизни уступили место написанным книгам. Собственная жизнь Дойла — если не считать полупрофессионального занятия спортом да скандального увлечения на старости лет модным в ту пору спиритизмом — полностью растворилась в литературе. Непрекращающийся поток «шерлокианы», романы о войне Алой и Белой Розы, приключенческие книги — наконец-то он дорвался до любимого дела!

И научная фантастика, в которой на счету Артура Дойла тоже немало достижений.

Среди его ранних произведений — вышедшие в 1895 году оккультно-мистические романы «Паразит» и «Тайна Клумбера», в которых отразился интерес начинающего автора к сверхъестественному и мистическому: гипнозу, теософии, спиритизму. Ряд произведений Дойла вполне занял бы достойное место в предыстории science fiction, если бы, повторяю, не «подрывная работа» Шерлока Холмса. Так, герой романа «Открытие Раффлза Хоу» (1891) изобрел способ дешевого изготовления золота, но, разочаровавшись в филантропии, уничтожил свое детище и себя самого. В рассказе «Фиаско в Лос-Амигосе» (1892) описана парадоксальная судьба еще одного изобретения — экспериментальный электрический стул вместо того, чтобы убить приговоренного, «подзаряжает» его энергией. А в рассказах «Страхи расщелины Голубого Джона» (1892) и «Ужас высот» (1913) представлены неизвестные науке формы жизни. Наконец, в полузабытом рассказе «Опасность!», опубликованном в июне 1914 года (обратите внимание на дату!), английский писатель предсказал атаку германских подводных лодок, нанесших существенный урон флоту «владычицы морей». Проигнорировавшим это предупреждение чиновникам Адмиралтейства через месяц представилась возможность убедиться в собственной слепоте.

Но, конечно, все эти произведения меркнут на фоне романа, принесшего славу Дойлу в научно-фантастической литературе. Романа, главным героем которого стал тот самый профессор Челленджер.

«Затерянный мир» — несомненно, лучшее из фантастических произведений Артура Дойла, в чем могли убедиться подписчики журнала «The Strand Magazine», открывшие апрельский номер за 1912 год. Название следовало за именем автора («сэр Артур Конан Дойл» — в те годы звучало для читателя призывной трубой!), а подзаголовок представлял героев: «Отчет о самых последних удивительных приключениях профессора Джорджа Э.Челленджера, лорда Джона Рокстона, профессора Саммерли и г-на Э.Д.Меллоуна из «Дейли газет». Еще ниже было помещено четверостишие, сочиненное самим Дойлом (к этим строчкам я еще вернусь), и на первой же полосе — иллюстрация. Отважные путешественники яростно отбиваются от каких-то доисторических крылатых ящеров…

Короче, редактор мог потирать руки: читатель взят в плен сразу же и безвозвратно. И не оторвется от журнала, пока не дочитает роман до конца!

Хотя и не «про Шерлока Холмса», а все же роман имел огромный успех. Спустя считаные месяцы «Затерянный мир» вышел отдельной книгой одновременно в лондонском и нью-йоркском издательствах. И уже в июльском номере за тот же год первые главы романа вышли в русском переводе в «Вестнике иностранной литературы».

Чем же захватил читателя Артур Дойл на этот раз?

Среди многих разновидностей научной фантастики критики уверенно называют и такую: фантастика географическая. Другими словами, фантастические путешествия в неисследованные области земного шара. Много ли таких белых пятен осталось на картах?

Оказывается, даже в наши дни — предостаточно, один только Мировой океан послужит писателям-фантастам, надо думать, не одно десятилетие. Во времена «автора Шерлока Холмса» наша родная планета еще во многом оставалась шкатулкой сюрпризов.

Вспомним, что научная фантастика зародилась в древнейшие времена из жанра «чудесного путешествия». Позже цель устремлений была предусмотрительно перенесена в космос, и только в позапрошлом столетии наступает возрождение географической фантастики. Экспедиции к Северному полюсу, в джунгли Амазонки, в подземное царство… Но по существу — ничего нового, о том же писали многие авторы обычной приключенческой литературы.

Профессор Челленджер со товарищи, отправившись на поиски легендарной страны Мепл-Уайта, открыл мир поистине фантастический — мир, где время словно остановилось. Динозавры, обезьяночеловеки, диковинные племена, пребывающие в каменном веке… Подобное вряд ли взялись бы описать Майн Рид или Фенимор Купер. Пробовал, правда, Генри Райдер Хаггард, но и все, пожалуй. Так что Артур Конан Дойл первый бросил вызов теме, хотя во многом и облегчив себе задачу.

Каких трудов ему стоило готовить сцену для очередного триумфа Шерлока Холмса! Все заранее просчитать, зафиксировать каждую деталь, проработать все ложные ходы и заблаговременно обойти логические западни, в которые потом загнать недоумевающего читателя вкупе с недалеким служакой инспектором Лестрейдом… Иное дело — островок доисторической жизни где-то там, на Гвианском нагорье. Читатель только открыл страницу, прочитал про динозавров и обезьяночеловеков — и уже слышится аппетитное чавканье, свидетельствующее о триумфе дарвинского естественного отбора. Приключения, от которых холодеет кровь и замирает сердце, не заставят себя ждать!

Впрочем, не возглавь экспедицию профессор Челленджер, роман вряд ли выделялся бы в огромном множестве подобных книг. Но в старые мехи — роман приключений, путешествий и научной фантастики — автор влил новое вино. Человеческий характер. Запоминающийся образ ученого, пусть эксцентричного, вздорного, даже тщеславного (между прочим, в нем, как в зеркале, отражается сам Артур Конан Дойл!), однако бескорыстно преданного науке и не отступающего ради торжества ее ни на шаг. Право же, этот несносный бородач смотрится привлекательнее иных ученых рыцарей без страха и упрека современной фантастики.

Научной ли была исходная предпосылка автора? По современным воззрениям, более чем сомнительной. Однако вспомним о нестихающем ажиотаже вокруг загадочной Несси, о толпах энтузиастов, штурмующих горы в поисках «снежного человека»… Видно, как завещал великий Лем, «не прошло еще время ужасных чудес». Или хотя бы неприятных сюрпризов — вроде описанных Дойлом. Не случайно его роман породил лавину произведений о «затерянных мирах», из которых отечественному читателю со стажем наиболее известны фантастические романы видного географа и геолога академика Владимира Обручева — «Плутония» и «Земля Санникова».

С завидной последовательностью эстафету у литературы перехватило кино: одних экранизаций «Затерянного мира» за последний век было сделано более десятка, с научными «ляпами» и без. Если честно, то и «Парк юрского периода» Спилберга тоже навеян романом Артура Конана Дойла и его многочисленными экранизациями. Наверное, не случайно фильм-продолжение имеет подзаголовок «Затерянный мир». Хотя причина нахождения динозавров на далеком острове иная — но век назад никто, даже дипломированный врач Артур Дойл, понятия не имел о клонировании…

После окончания Первой мировой войны Дойл опубликовал еще несколько фантастических произведений, но они явно уступали его ранним работам. Это относится и к романам-продолжениям «Затерянного мира» — «Стране туманов» (1926) и «Маракотовой бездне» (1929), и к оригинальной (во всем, что касается научной гипотезы) повести «Когда Земля вскрикнула» — едва ли не первой попытке описания «живых планет».

«Затерянный мир» остался вне конкуренции. Он и самому автору был дороже других его книг. Иначе разве попросил бы писатель выбить на своем могильном камне вместо эпитафии то самое четверостишие, о котором говорилось выше: