Яка Мытарин расстреливал своего любимого Сокола. Расстреливал за дело — за измену. Подвел пес в решительный момент, отступил, струсил.

— Мокрая курица ты, а не сокол, — говорил Яка, привязывая пса за кол огородного плетня. — Думаешь, меня ты обидел, да? Меня уж никто не может обидеть, ни одна скотина. Ты Мальву обидел, Вахмистра, предал ты их. — Яка оглянулся на собак: — Так я говорю, скоты?

Молодой волкодав Вахмистр поджал висящую переднюю лапу и потерся о сапог хозяина, поджарая гончая Мальва жалобно заскулила.

— Пошли вон! — рассердился Яка, подымая с земли хворостину.

Собаки обиженно затрусили к дому, часто оглядываясь на хозяина.

Яка разогнул широкую, как забор, спину, подержался за поясницу и пошел за ними, оставив у плетня одинокого Сокола. Пес кинулся вслед, но тут же упал, отброшенный веревкой. Вскочив, он попробовал освободиться от привязи, но петля затягивалась на шее с каждым рывком, и Сокол, понюхав пыльные лопухи и крепкий кол с ощеренной корой, к которому привязал его хозяин, коротко взвыл. Наверно, он чуял недоброе, не мог не почуять.

Утром, когда они вышли к горелому болоту и волчица выбежала прямо к Соколу, отвлекая его и давая скрыться молодым, Сокол растерялся и не бросился на нее. Он не знал страха и брал волков покрупнее этой, но эта была похожа скорее на собаку, чем на волчицу, и бежала к нему спокойно и мирно. Будто знакомая сучка бежала. Она даже хвостом вильнула ему — приветливо так, любовно. И Сокол не бросился. Только когда налетели его друзья, когда завизжала Мальва и выскочил из свалки Вахмистр с перекушенной лапой, Сокол опомнился. Но волчица крупными скачками уже уходила по горелому болоту, потом нырнула в лес и пропала. Хозяин выстрелил ей вслед, не достал и, отозвав Сокола, который хотел загладить свою вину и настичь волчицу, отругал его на глазах Мальвы и Вахмистра. Видно, хозяин не знал, что волчица была похожа на собаку. Когда они возвращались домой, он разговаривал только с хромавшим Вахмистром да ободранной Мальвой, которая всю дорогу зализывала бок. На Сокола он ни разу не взглянул.

И вот привязал к этому плетню.

Сокол тоскливо тявкнул и прислушался, Ему ответил глупый дворняга Чурбан, сидевший на цепи в соседском саду. Сад уже обобрали, яблок не было, а Чурбан все гремел цепью и лаял.

Но вот на тропке показался большой сутулый хозяин с ружьем в руке и трубкой во рту. Из трубки вился синий дымок, и Сокол, подняв морду, уловил крепкий знакомый запах.

Яка остановился в десятке шагов от Сокола, взломил старую курковку с облупившимся исцарапанным прикладом, вложил в правый ствол патрон с волчьей дробью. Дымок из трубки завивался ему в глаза, щекотал ноздри.

Сокол пристально следил за приготовлениями хозяина, шевелил настороженно хвостом и вдруг понял, метнулся, тявкнул в отчаянии.

— Стой! — крикнул Яка и выронил трубку изо рта. — Жалости хочешь, милости? Нету у нас никакой милости и жалости давно нет. Прощай! Резко отдало в плечо, Сокол подскочил, и медная бляха ошейника скрылась в шерсти, впилась в тело. Четыре года носил пес этот ошейник, носил честно, беспорочно.

Сокол дернулся еще раз и осел, повис на веревке.

Высоко привязал, догадался Яка, опуская ружье, коротко привязал.

Рыжая морда Сокола потемнела, он напряженно скреб задними лапами землю, а передние висели в воздухе и судорожно били по пыльным лопухам.

Яка заторопился к плетню, бросил ружье и дернул на себя кол с веревкой — он с треском сломался, и Сокол упал на траву. Он был еще жив и, дрожащий, пополз к хозяину. Из головы его били кровавые роднички, поливая жухлую осеннюю траву.

— Неужто правда это, Сокол? — забормотал Яка, падая на колени и не сводя глаз с умирающего любимца. — Неужто я так тебя, за здорово живешь, а? — Он наклонился к нему, протянул костлявые тяжелые руки. — Я же по-людски хотел, по-нашему, Сокол! Как же мне еще-то?

Сокол лизнул ему забрызганную кровью руку, застонал и уронил голову.

— Сокол! Что же ты? Погоди, Сокол!

Во дворе навзрыд залаяла Мальва, протяжно завыл Вахмистр.

— Яка собаку застрелил! — крикнул босоногий Тарзан, подглядывавший из-за дома, и стайка ребятишек выбежала к огороду.

— Правда, застрелил… Сокола!

— А вот его трубка. Дедушка Яков, ты потерял трубку.

— Глядите, плачет!

Яка, опираясь на ружье, Поднялся с колеи и долго поглядел на ребятишек. Был он сутулый сейчас, грозный Яка, и совсем нестрашный. Он, как маленький, шмыгал носом, глядел смирно, и по морщинистым небритым щекам его текли слезы. Наверно, ему было жалко Сокола. Мировой был пес, сильный, ни одной собаке не поддавался. И зачем он его убил? Сам плачет, а убил…

— Дедушка Яков, возьми трубку, — сказал Тарзан, выходя вперед.

— Трубку? — Яка вздохнул, вытер ладонью щеки, высморкался на землю. — Шкалик бы мне сейчас, ребятишки, четвертинку.

— Водки? Давай принесем. — Сметливый Тарзан недаром верховодил у ребятишек, он все схватывал первым и ничего не боялся.

— Денег-то нету у меня. Вы к Шатуновым сбегайте, скажите, завтра, мол, отдаст.

Ребятишки убежали, а Яка побрел домой за лопатой. Возвратившись, выкопал за плетнем яму и похоронил Сокола. Уж потом подумал, что надо бы снять шкуру, чего ей пропадать зря, но только махнул рукой. Пса не пожалел, а шкура — бог с ней, столько пропало, что лучше не думать.

Ребятишки денег достали, но водки в магазине им не дали, как не продавали им папирос, спичек и некоторых других товаров. Вездесущий Тарзан раздумывал, однако, недолго. Он догнал на улице совхозного сторожа Чернова, который шел на ферму, и все рассказал ему. Прошлой весной Тарзан видел их вместе, и ему показалось, что высокий зверобой Яка и коротконогий толстяк Чернов любят друг дружку. Пьяный Яка поругался тогда со своим сыном, колхозным зоотехником Мытариным, и грозился сбросить его вместе с мотоциклом в залив, а дядя Ваня Чернов увел его домой, и Яка послушался. Он страшный, Яка-то, им ребятишек пугают, когда они плачут, а Чернов дядя Ваня не испугался.

Чернов водки купил на свои деньги, и не четвертинку, а поллитру, но ребятишкам нести не дал, а пошел к Яке сам. Тарзану он поручил сбегать на ферму и сказать дежурной свинарке, что он на часок задержится.

Чернов не пошел бы к зверобою Яке, но зверобой сейчас был в горе, и кому же идти, как не старому другу. Положим, дружба их была давно, так давно, что вроде ее и не было, но опять же как-то неловко. Тарзан, неразумный мальчишка, Сеньки Хромкина пащенок, пожалел старика, а он, Чернов, степенный мужик, неглупый и в силе, не может. Ведь стыдно так-то? Вот и беда-то, что стыдно. Они ведь с Яшкой-то, бывало, вместе в козны играли, на вечерки к девкам вместе ходили, в гражданскую в одном эскадроне воевали, земли вспахали супрягом не одну десятину… Стыдно. Положим, не так уж и стыдно, если Яков все это забыл, на людей сердце держит, землю бросил, но опять же он человек, понять надо.

Яка жил в конце крайней улицы, за его домом уже не селились: неподалеку был залив волжского моря. У берега стояли четыре дуба, уцелевшие от старой дубравы, а чуть подальше, у самой воды, чернели на песке несколько лодок. Чернов предупреждающе постучал у крыльца сапогами — пыль вроде сбивал, — прокашлялся и толкнул сенную дверь. Дом у Яки был хоть и не большой, — зачем ему большой для двоих-то, — но зато новый, и сени срубовые, сосновые, просторные. Из-под сеней выглянули собаки, но их можно не бояться: умные собаки, деловые, в дом пустят, даже если и хозяина нет, а вот из дома — подумают.

Чернов оглядел в полусумраке сени — ружье на стене, патронташ, сумка; в углу кадка для капусты, покрытая фанерой, у единственного окошка — скобленый стол и табуретка. Ничего не прибавилось, не убавилось после новоселья. Потянул избяную дверь — тяжелая, петли скрипят.

— Можно, что ли?

Яка сидел за столом, подперев руками седую нечесаную голову, и не взглянул на вошедшего. Большая костлявая фигура заслоняла окно и казалась жутковатой в своем одиночестве.

— Можно? — переспросил настороженно Чернов.

— Зашел, не выгонять же.

Голос хриплый, серьезный. Однако, слава богу, мирный. Он мог бы и не ответить.

Чернов снял теплую шапку, потоптался у порога, подумал и снял плащ, завернув внутрь полу с выглядывающей из кармана «белой головкой». Успеется. Определить плащ догадался не на вешалку, где была чистая одежа, а на лосиные рога, рядом с телогрейкой хозяина. Мог бы и на вешалку, плащ новый, первый раз надел, да не в этом сейчас вся штука-то.

Разгладил усы, прокашлялся, потер как с морозу ладонями.

— Зачем? — спросил Яка, глянув на него исподлобья.

Чернов прошел на середину комнаты, поглядел на табуретку у стола. Теперь-то уж он не уйдет.

— Посадить бы не грех, а потом спрашивать.

— Садись, — сказал Яка равнодушно.

Чернов сел за стол, положил перед собой мохнатые рыжие кулаки. Сильно рыжие и густо мохнатые. По-уличному его так и звали Ванька Мохнатый. Но то давно было, Яка только помнит, а другие забыли. Другие вот уж скоро тридцать лет называют его Иваном Кирилловичем. Ведь сейчас не старая деревня, где и с кличкой проживешь, нынешнему крестьянину фамилия полагается, фамилия, имя и отчество. А не кличка для отклички.

— Ну? — спросил Яка.

Нестрого спросил, несердито, но привета нет. Чужой будто.

— На дежурство собрался, на ферму, — сказал Чернов, приглаживая ладонями рыжую голову.

Правда, не совсем рыжую теперь, а выцветшую и от обильной седины пепельную. — Собрался вот и подумал: дай загляну к Якову, понаведаю годка.

— Вроде бы не по пути, — сказал Яка.

— А это мы не знаем, Яков, когда по пути, когда нет. Иной раз ты вроде совсем в стороне, а иной раз — рядышком. Бывает, и кругаля дашь, а идешь.

— Не темни, знаю я тебя. Чего надо?

— Плохо, стало быть, знаешь, Яков. Ничего мне от тебя не надо, так пришел, посумерничать. Думал, у старых друзей и без дела дело найдется. Вспомни-ка, сколько всего у нас было.

— Было, да сплыло, не этим живем.

— Так-то оно так, но если подумать, и не эдак. Вот получил нонче аванс, плащ купил, обмыть бы не грех, а дома одна старуха, молодые в кино ушли. Есть, понятно, соседи, товарищи, но опять же не те они. Старое-то, оно, Яков, бо-ольшую власть над человеком имеет, тянет к себе.

— Ладно, — сказал Яка, — сиди. И не ври: не умеешь. За четыре года ты у меня три раза был. Тя-анет!

Но Чернов уже нес от порога «белоголовую», торжественно улыбался, прокашливался.

— Огурцов бы еще, Яков, солененьких бы. — Он знал, что кроме огурцов вряд ли найдется здесь какая закуска.

Яка хмуро поднялся из-за стола, сходил в чулан и принес блюдо с мокрыми солеными огурцами, хлеб и стаканы. Ломти хлеба уже зачерствели, но огурцы недавно из погреба, холодные еще. Видно, когда ребятишек послал, тогда и вынул. Ядреные, укропом пахнут, дубовым листом.

Выпили за встречу, похрустели огурцами.

— Сокола застрелил, — признался Яка, мягчея сердцем. — Застрелил вот, а жалко. Вроде бы напрасно это я, зря вроде. А?

Чернов поскреб затылок, сощурился, не ответил: пусть выговорится сам, успокоится, чего тут скажешь.

— Ползет он по траве, глядит на меня и меня же вроде бы жалеет… Руку лизнул напоследок… застонал по-человечьи. — Яка отвернулся, снял с гвоздя утиральник, высморкался. — И смелый ведь был, сильный, не боялся никогда, а тут сплошал. Не верится…

Лошадиное лицо Яки, исхлестанное крупными морщинами, подергивалось и кривилось, крупный горбатый, как кобель на косогоре, нос вспотел. Переживает мужик, думает. И глаза выпуклые, как шары, остановились в неподвижности.

— Бывает, — сказал Чернов и вспомнил рассказ Тарзана.

— Волчица эта — молодая, сволочь, хитрющая. Я недалеко был, видал все. Бежит к нему, хвостом — туда-сюда, вылитая собака, точь-в-точь овчарка, а он стоит и глядит на нее.

— Может, собака и была? В третьем годе с пасеки пропал щенок от овчарки, в лес убежал. Левое ухо мечено. Потом будто видели ее с волком.

— Нет, — сказал Яка, — не то. Испугался он, струсил. Зимой волк его крепко ободрал, вот он и стал бояться. А трусливый пес — не охотник, себе в тягость.

— Может, с волком спарилась и одичала? — настаивал Чернов.

— Нет, — сказал Яка, уже сердясь. — Волков я не видал, что ли. Давай выпьем.

Выпили по другой.

Яка, не закусывая, стал разжигать кривую самодельную трубку, затягивался жадно, успокаивался. Чернов только понюхал корочку хлеба, а есть тоже не стал. Он плотно поужинал, собираясь на ферму.

— Смеркается, не опоздаешь на дежурство-то? — спросил Яка.

— Ничего, посижу. Контрольное взвешиванье нонче у нас, уйдут поздно. Опять же, есть дежурная свинарка, пока сторожу не сдаст, не уйдет. Такой у нас порядок.

— У вас поря-адок! — усмехнулся Яка.

— А что?

— Ничего. Изгадили село, измордовали землю. Была Хмелевка, стала хреновка какая-то.

— Поправимся, — сказал Чернов, смущаясь. — Это море нас подкузьмило, а то бы мы… Не беспокойся, поправимся. Если каждый для общего, для всех радеть станет, поправимся.

— Для всех! Для общего! Эх, Иван, Иван, для себя-то жить тошно, а ты — для всех.

— Ты это, Яков, брось. Не понимаешь, и брось, не касайся. Когда у тебя только свой интерес — это одно, а когда он для всех нужен и каждый друг дружку поддерживает — это другое. Тут спокойно надо рассудить, по-хозяйски.

— По-хозяйски! Да нешто ты хозяин, Иван? Ты ночной сторож, караульщик, и больше ничего, Ромка Баховей над тобой хозяин, Андрей Щербинин, а теперь и Балагуров. Да и то не над тобой, а над зеленым Межовым да над пьяницей Веткиным, начальниками вашими — маленький ты: что решат, то и станешь делать. Хоз-зяин!

— Веткин, положим, пьяница, это ты правильно, а Межова напрасно задел. Он хоть и молодой, а в отца пошел, крепкий, не согнут такого.

— Не согнут — сломают. Как отца. И не жалко: он, Николай-то, не тем будь помянут, с нами недолго разговаривал.

— Напрасно опять. Это злость в тебе говорит, обида. Николай честный был мужик, надежный, а если виноват в чем, так сын за отца у нас не ответчик. Постой, Яков, тут подумать надо, не торопись.

— Куда торопиться, шестьдесят стукнуло, торопиться некуда.

— Мне ведь тоже не семнадцать лет.

— Правильно, не семнадцать. Только ты дома был, а я там, в тайге. Межов с Баховеем отправляли, Щербинин… И ты!

— Не заговаривайся, Яков, подумай: ни при чем тут я.

— Ты при том, что в стороне оказался. А другом был, вместе воевали, землю пахали.

Чернов опустил голову, потер ладонями загоревшиеся бритые щеки. В гражданскую под Самарой Яка вынес его, раненного, из самого пекла. Прямо из пасти беляков вырвал. Но зачем поминать об этом. Чернов не из забывчивых, он помнит, зачем говорить лишний раз.

— В сторонке я не стоял, Яков, ты знаешь.

— Знаю. Ты посередке стоял. И вот меня кулаком сочли, от земли оторвали, а ты дома остался.

— Я правильно рассуждаю, по совести. И ты знаешь, как я остался. Не отделился бы от отца, тоже загремел бы. А ты не хотел делиться.

— Ладно, — сказал Яка, — давай выпьем. Чего болтать попусту — разделился, не разделился. Какой крепкий мужик согласится дробить хозяйство, землю на полоски резать!

— В колхозе полосок нету. И в совхозе тоже. Ты знал.

— Много я тогда знал! — Яка взял бутылку, забулькал в стаканы. — Полосок нету, все обчее, мирское, колхозное. Но не твое, Иван. — Поставил со стуком пустую поллитровку, взял свой стакан. — Не ты хозяин, а Роман, который сроду земли не имел, да Щербинин Андрей. Правда, и над ними сто начальников. Андрей все правду какую-то ищет, доказать что-то хочет.

— И его тебе не трогать бы, Яков. Больной он, изо всех сил старается, и люди к нему с душой.

— Ладно, молчок. Зойка вон идет, давай допьем.

Дзинькнули над столом граненые стаканы, и в этот момент в комнате сразу стало просторно — со станции дали свет. Изба будто оживела, уютней стала, веселее, только окна сделались черными.

Яка вылил водку в щербатый рот, зажмурился. А у Чернова все зубы пока целые, сберег.

— Хороша, стерррва! — потряс головой Яка. Чернов вытянул свое не спеша, поставил стаскан на стоя, вытер ладонью пушистые усы;

— Добра-а.

В сенях звякнул подойник, заскрипела пронзительно дверь. И чего он петли не смажет, зверобой чертов! Ругать хозяев все мастера, а как до дела…

— Приятного аппетита! — сказала Зоя с порога.

Сбросила на спинку кровати рабочий темный халат, под кровать двумя пинками — резиновые боты, стрельнула синими глазищами по старикам и побежала в чулан, откуда тотчас послышался плеск воды и постукиванье сосочка умывальника.

Чернов оживился. До чего красивым может быть человек, красивым до чего! Будто не от бабы простой родилась, не от горбоносого Яки, а от царевичей каких — писаная куколка, и только! В покойницу Дарью пошла — не в Яку.

— Ну, Яков, дочка у тебя…

— Мы с Иваном тут, Зоя, — забормотал виновато Яка. — Встретились с Иваном и вот… Чего же еще…

— Молодцы, — сказала Зоя, отфыркиваясь. — Молодцы наши отцы. Гуляйте… Уф-фа… догуливайте… Бр-р, за шею потекло… Ох-ха…

Выскочила из чулана, растрепанная, мокрая, и на носочках — к платяному шкафу. Распахнула, закрылась дверцей, мелькает только полотенце. Не девка — огонь. Борис Иваныч ничего не видит, теленок, такая бы сноха была. Чернов поднялся, протянул руку хозяину:

— Спасибо, Яков, за угощенье, за привет, пойду.

Зоя засмеялась этой церемонности. Яка проводил Чернова на улицу, возвратился, постоял у порога, спросил:

— И ты уйдешь?

— В кино, — сказала Зоя. — Заграничная картина, Ким пригласил.

— Нынче Ким, завтра Клим, кто будет послезавтра?

Полуодетая Зоя обернулась к нему, сощурилась, кокетливо показала язык:

— Кто понравится, тот и будет. Отвернись.

Яка смущенно отвернулся к печке, вздохнул.

— Счастливая мать, померла вовремя.

— Не вздыхай, не притворяйся — «счастье» это дал ей ты. Надо было жить по-людски.

— А ты знаешь, как по-людски-то живут?

— Знаю: не мешают другим. Можешь поворачиваться.

Яка хотел сказать, что нынче он похоронил Сокола, но когда повернулся и увидел нарядную дочь, передумал. Она была уже не с ним, а с каким-то Кимом, для которого подвела брови и накрасила губы. И глаза ее блестели не для отца, и модный голубой плащ был надет не для него, и лаковые туфли.

— Спокойной ночи! — Зоя вскочила на порог, поднялась на носки, чмокнула отца в небритую щеку и пропала.

Вот так. И ложись ты теперь, Яка, на печь и дожидайся нового утра, следующего дня дожидайся — жить-то надо, А как ты станешь жить, чем?

Чернов шел освещенной улицей села и мурлыкал песенку про бригантину, которая подымает паруса и плывет невесть куда и зачем. Борис Иваныч как вернулся со службы, так и талдычит эту песню в будни и в праздники. Собирается уехать в город, стервец, землю бросить, и бригантиной этой заслоняется.

На улице давно улеглась пыль после стада, воздух был чистый, прохладный, со стороны залива тянул свежий ветерок. Чернов расстегнул новый плащ, чтобы вольготней дышалось, и шел, стуча сапогами, по дощатому тротуару вниз, к заливу, где располагалась совхозная ферма. Он потихоньку мурлыкал одни и те же слова про незнакомую бригантину, о которой тоскует его меньшак Борис Иваныч. Не уезжать ему, а жениться пора, вот он, охламон, и тоскует. Зоя у Яки будто молодая кобылица скачет, красоты писаной девка и порода крепкая, так не бригантину, а ее в доме надо слышать. И строгая, видать, Яка растерялся даже, когда она пришла. Чудно как-то растерялся, будто виноватый перед ней.; А песня ничего, жалостная. Вроде бы пароход уходит, а ты остаешься, и трудно тебе оставаться, душа ноет, следом просится, на ту бригантину. Когда выпьешь немного или взгрустнется, больно хорошо ее петь, хоть и неловко на старости лет. Совсем недавно другие песни были, громкие, боевые. «По долинам и по взгорьям шла дивизия вперед, чтобы с бою взять Приморье — белой армии оплот». Смелая песня. Или вот такая еще: «Мы с железным конем все поля обойдем, соберем и посеем и вспашем. Наша поступь тверда, и врагу никогда не гулять по республикам нашим!» Тоже смелая. И сеяли и пахали дружно, а вот насчет «никогда» — тут, конечно, другое, тут беда. С кем беды не бывает.

Яка злобствует, ничего не признает, а ведь много хорошего мы сделали. То есть не то чтобы хорошее одно, всякое было, мы не ангелы, но старой жизни нет, всю наново переделали. Может, и не так складно, как в песнях, но переделали же!

Прежде я пахал один на своей Карюхе или супрягом с Якой — значит, двое. Понятно, сил не жалели, за своей землей глядели строже, не то, что сейчас, но уверенности не было. Случись недород, а у тебя семья, дети… Что делать? А ничего не сделаешь, никто не поможет, каждый для себя живет. Продашь Карюху, продашь коровенку, а сам в батраки либо с сумой по миру. А если ударит такая засуха, как в двадцать первом году, то мужику совсем хана. Голод придет, мор. По всей Волге тогда стон стоял: деревни малые вымирали начисто, в селах опустело больше половины домов — заброшенные стояли, даже окна не заколочены. А кладбища сделались как новые: белеют свежие кресты, вспухли черные холмики могил, ни травы на них, ни кустика.

Не-ет, как ни ругайся, как ни злобствуй, а в колхозе умереть не дадут. Плохо доводилось, трудно, из куля в рогожку перевертывались, а были живы. Тут свидетелей не надо, все знают. А вот про то время, когда хорошо жили, свидетелей осталось меньше. Но тоже найдутся: Яке, правда, не довелось, жалко, а Чернов не забыл, как перед войной жили колхозники. Правда, не жили еще, а только начинали жить, но ведь начинали же! Бабы на ток идут — поют, домой возвращаются — опять с песней. И мужики будто господа стали: в сапогах все ходят, в ботинках, про лапти в сенокос только вспоминали, а трактористы комбайнеры в спецовку облачатся, очки от пыли наденут, и разговор у всех новый: «В нашей бригаде… Наш колхоз… Ме-Тэ-еС…»

Вот если бы Яка это видел, на себе испытал. Положим, и он там не прохлаждался, но все же работа у земли — другое.

И вот — артель. Положим, трудно шло первые годы, несвычно, притерпеться надо было, перемочь себя. Ведь сразу ничто не делается, на все нужно время. А колхозы сделали сразу и собрали туда всех — добрый хозяин, худой ли, умный или голова только для шапки. Без разбору.

В Хмелевке и прежде, при царе, артели были: плотников, рыбаков, грузчиков на пристани. Вот и в колхозную артель надо бы людей подбирать из желающих, и артель росла бы исподволь, не сразу. Если так, то она быстро вырастет с Помощью государства, и жить там станут по совести: люди сами выбрали эту жизнь, а если выбрали сами, стало быть, поверили, жаловаться не на кого, и они душу в нее вложат и отдадут своей артели все, что у них есть.

А получилось немного не так. Щербинин с Баховеем хоть и свои люди, не городские, а действовали круто, гнали план по коллективизации, и оба по красной шелковой рубашке заработали — премию. Андрей, правда, наганом не махал, но агитировать тоже долго не любил, к мировой революции торопился. А мужику и после своей революции дел хватало. Опять же лошаденок было жалко, плугов и борон, у некоторых косилки имелись, лобогрейки. А у других ничего не было, голые пришли, как Шатуновы и Хромкины, и равными стали. Обидно такое-то равенство. Ведь Советской власти, слава богу, двенадцать лет минуло, а они и за эти годы ничего не нажили.

Только все обиды проходят, особенно когда видишь, что назад возвращаться несподручно. К тому же и вера в новую артель стала крепнуть, власти глядели за ней как за малым дитем, помогали: на посевную трактора со всей техникой из МТС приходят, в жнитво комбайны и грузовики — хлеб возить. И всякий самый последний мужичонка утвердился, что в колхозной артели работать и гулять веселее, беда тоже на людях тебя не задавит, а случится — задавит, так, по пословице, на миру и смерть красна.

Чернов поверил в колхоз и обиды забыл — и на Межова со Щербининым, и на Баховея с Балагуровым. Как не поверить в колхоз, когда в тридцать восьмом году по полпуда на трудодень дали, а Чернов со своей Марфой выработал семьсот с лишним трудодней — триста шестьдесят пудов чистого хлебца он получил, два трехтонных грузовика отборного зерна!

Положим, до колхозов, когда Чернов не отставал от Яки и тоже сладил крепкое хозяйство, доходу он выгонял больше, но ведь и работал он не вдвоем с Марфой, а всех братьев — царство им небесное! — запряг, просвета не видел, хребет у него трещал, вспомнить страшно. И никогда не пела его Марфа, идучи на свой загон, хоть и молодая тогда была. И красавица Дарья у Яки не пела, это уж точно. А какая ведь певунья была девкой, на всю Хмелевку голос ее слышался!

Чернов вспомнил весну двадцатого года, когда он возвратился с гражданской, вспомнил зеленую долину старой Хмелевки, затопленную теперь волжским морем, и увидел себя рядом с Якой — оба молодые, веселые, в кавалерийских длинных шинелях, идут они главной улицей, а навстречу им девки с песней.

Была троица, престольный праздник, село гуляло, и их, красных бойцов, зазывали почти в каждый дом. Они заходили, пока не услышали песню:

Голос Дарьи, чистый, сильный, летел выше других голосов и будто на крыльях нес всю песню. Казалось, не девка — царевна из сказки залетела сюда и вот печалится, тоскует, милого дружка-царевича дожидается.

И они не ошиблись, когда увидели Дарью — красавица! Вот если сейчас Зою так одеть, в точности будет Дарья. Когда в Красную Армию уходили, длинноногой замарашкой была, и вот за два года с небольшим распустилась как цветок. Статной стала, русая коса перекинута на грудь и спускается много ниже пояса, глаза широкие, синие. А рядом лебедью выступает Марфа. Не дурнушку царевна взяла себе в подруги — княгиню. Значит, смелая, уверена в своей красоте.

Да, и Марфа… Какой же пригожей тогда была Марфа! Она показалась Чернову милее Дарьи, потому что красота ее была без лишнего блеска, спокойная, надольше хватит. И в самом деле хватило надолго, хотя Дарью тоже винить нельзя. Останься она дома, тоже была бы жива, а там, на Севере, им крутенько пришлось, да и Яка мужик норовистый, с ним не раздобреешь.

Положим, от Марфы сейчас тоже немного осталось — сухая старушка с казенными зубами, и не песни, а молитвы поет.

Чернов вспомнил Щербинина, за которым они с Якой не раз бросались в атаку на беляков, и поежился под новым плащом: нынешний Щербинин, седой одноглазый старик, худой и сутулый, напомнил Марфу.

Жалко. Всех жалко. Кто так, кто этак, кто своей смертью — все равно жалко.

— Стой, кто идет?! — послышался дурашливый голос от забора пекарни.

Чернов вздрогнул от неожиданности, остановился, вглядываясь в тень у забора. Какой-нибудь парень подвыпил и орет, куражится. Ну так и есть, вон его как мотает по улице, бедолагу.

Через улицу, опустив голову и напряженно глядя под ноги, двигалась качающаяся фигура.

Нет, не парень, а вроде сам Веткин, колхозный председатель. Вечно вниз глядит, будто ищет чего. Минером всю войну был, привык, должно быть.

— Иван Кирилыч? — удивился Веткин, хватаясь руками за столб, возле которого встал на свету Чернов. — Ах, это Иван Кирилыч, прости, что спутал! — Он оттолкнулся от столба, расставил длинные ноги пошире и стал застегивать серый замызганный плащ с темными пятнами мазута. Сто лет, поди, этому плащу, довоенного выпуска, а все носит.

Веткин утвердился на ногах ненадежно, его пошатывало, руки шарили по плащу, не находя пуговиц.

— Ладно, — сказал он, опуская длинные руки. — Не застегивается, и не надо. Ты поймешь и простишь. Простишь ведь, а?

— Со всяким бывает, — сказал Чернов выжидательно.

— Молодец! — сказал Веткин. — Я знал, что ты поймешь и простишь, ты добрый. Добрый га, а?

— Не злой, — сказал Чернов.

— Добрый. — Веткин придержался рукой за столб и перестал покачиваться. — А скажи мне, добрый челаэк, зачем ты за меня голосовал? Ты меня любишь, да?

— Ты не девка, — сказал Чернов, думая, как бы скорей от него отвязаться. Дежурная свинарка, поди, ругается, а тут стой, слушай пьяного. — Любовь здесь ни при чем, товарищ Веткин.

— Та-аварищ! Зачем же ты меня выбирал, если я «таварищ» и ты меня не любишь? — Веткин распахнул плащ, на груди вспыхнула, качаясь, желтая звездочка. — Смотри: перед тобой председатель родного, но брошенного тобой колхоза, твой избранник, бывший начальник и слуга товарищ Веткин! И ты знал, что он пьяница и никакой не председатель, а бывший инженер, бывший подрывник и минер, гвардии лейтенант, тоже бывший.

— Понятно, — вздохнул Чернов. Хуже нет говорить с начальством, когда оно не в себе. А когда оно в себе, бог знает.

— Ничего тебе не понятно! Добрый ты слишком, хитрый: всех вроде понимаешь и на всех тебе наплевать. Ты думаешь, выбрал меня и райкому услугу оказал, а мне доверие, да?

— Эдак, — натянуто улыбнулся Чернов. — Как же еще?

— Не «эдак», а так точно, товарищ лейтенант, понял? Пропью я твой колхоз, развалю вконец и пропью. Ты его бросил, а я пропью. Эх, Иван Кирилыч!.. — Веткин застонал и, обняв столб обеими руками, заплакал.

Пьяницы, они завсегда так: ругаются, ругаются, а потом в слезы. Что тут делать? Домой его вести — далеко, больше версты будет, бросить — как-то неловко. Тут люди ходят, молодежь, колхозники. А председатель — пьяный.

— Товарищ Веткин, пойдем домой, не плачь.

— Жалко стало, да? — Веткин оттолкнулся от столба, вытянулся по-военному. — Шагом марш на пост, слышишь! Добрый челаэк…

Чернов махнул рукой и пошел дальше.

Чего только вино с людьми не вытворяет. Трезвый, он мухи не обидит, а напился, и на тебе, любуйтесь — все высказал. Положим, говорил он с понятием, а что у пьяного на языке, у трезвого на уме, да только если каждый день пить, где тут ум и когда ему думать. «Пропью твой колхоз, развалю вконец и пропью». Не пропьет он, нитки чужой не возьмет, а вот развалить, тут, конечно, другое…

А все война проклятая. Порушила весь порядок, а восстановить его не просто. После войны каких только председателей тут не было и столько их перебывало, что и счет потеряли. Полгода-год пройдет, снимают, голосуй за нового, чаще городского, с завода или фабрики. А свои мужики убегали в те же города.

Теперь вот штаны малость поправили — море. Крику много было, а разобраться не удосужились. Заливные луга где? На дне моря. И лучшие пойменные земли там же.

Яка мужик пристальный, его громким словом не собьешь. Положим, тут не только громкое слово — гидростанцию такую отгрохали, что до самой Москвы ток идет, Хмелевка тоже изменилась, привыкнуть — к ней надо, обжить. Яка прежнее село жалеет, а ведь тогда в Хмелевке столько простора и света не было. Уютно было, конечно, зелено, а простору никакого. Правда, много за этот простор заплачено, да ведь по товару и цена, понимать надо.

На улице было светло, как днем. У домов на столбах лампочки под круглыми абажурами, из окон — свет яркий на дорогу, идти хорошо, приятно. Впереди мерцает красными глазами бакенов море, видны огни пристани, мигающие искорки береговых маяков. А недалеко отсюда, на берегу — совхозная ферма. Тоже в огнях.

Все вроде бы есть, работай только, а дело не идет. Веткин правду ищет, и Яка ищет, и Чернов тоже — все ищут и других виноватят. А их, правд-то, много. Вот деньги, к примеру, взять: рубль — деньги, гривенник — деньги, копейка — тоже деньги. Так и правды: одна копеечная, другая рублевая, а третья на всю сотню потянет.

Чернов прошел на калду, закрыл за собой ворота.

В сторожке кто-то был, кроме дежурной свинарки. Чернов проверил, застегнут ли плащ, поправил шапку и отворил дверь. За дощатым скобленым столом сидели молодой директор Межов и дежурная свинарка Пелагея Шатунова. — Что я с ним поделаю, и так уж измаялась, — говорила Пелагея скорбно. — Мужик всю жисть на Волге, к хозяйству не приучен, ему лодка была бы да удочки.

— Да сети, — добавил Межов, глянув мельком на Чернова.

— И сетки есть, — вздохнула Пелагея. — Он ведь не мальчишка, а его мальчишкой сделали. Витька тоже уезжать собрался, дома не ночует. Вот приду с фермы, его искать побегу.

— Я в магазине его видал недавно, — сказал Чернов, топчась у порога. Он боялся опоздать и вот прямо на директора нарвался — стыдобище!

— Не пьяный? — спросила Пелагея.

— Выпимши, — потупившись, сказал Чернов, стыдясь за себя.

— Ну так извиняйте, Сергей Николаич, побегу.

Пелагея торопливо повязала распущенный платок, накинула поверх халата стеганую фуфайку и, подхватив пустое ведро, исчезла.

— Что же не здороваешься? — спросил Межов. — Сегодня, кажется, не виделись.

— Не хотел встревать в разговор, — схитрил Чернов. — Здравствуй, Сергей Николаич.

— Здравствуй. Да ты садись, не гость вроде.

Чернову не хотелось проходить вперед и садиться, запах может услышать, но опять же и не сесть нельзя, когда такой человек приглашает. Значит, дело есть. Межов бесполезности не любит, зря ничего не предложит. Как его отец когда-то.

— Вот к дружку заходил… — Чернов примостился на табуретке, перед столом, где только что сидела Пелагея, табуретка тёплая еще, поглядел на Межова и тут же опустил глаза. — Яка… Мытарин Яков, то есть, дружок мой… Ну вот и… — Чернов хотел сказать, что выпили, но не отважился и развел руками.

— Ну, ну?

— Горе у него. — Чернов снисходительно улыбнулся малости горя. — Собаку застрелил, а жалко, сумлевается. — Он поднял голову, поглядел на Межова. Нет, лицо внимательное, взгляд нестрогий, без насмешливости: говори, мол, не стесняйся. — Собака та, Соколом звать, хорошая собака была, смелая, а вот сплоховала. На волчье логово, вишь, они вышли, — Яка-то ведь зверобой, ничего не боится, — а тут шасть им навстречу волчица, Сокол-то и задумался. Волчица молодая, на собаку больше похожа и повадки собачьи, вот и провела пса. Только я думаю, не вправду ли она собакой была. В третьем годе на пчельнике пропала сучка от овчарки, левое ухо мечено, вот одичала, положим, и того…

Чернов хотел загладить вину за опоздание и выпивку в рабочее время и оттого говорил торопливо, сам стыдясь своей торопливости и робости. Межов хоть и директор, в академии учился, а мальчишка рядом с ним, тридцати еще нет. Когда он родился, Чернов уж наработался, навоевался вместе с отцом Межова, и робеть тут нечего, но опять же не след старостью вину свою прикрывать, пример плохой подавать для молодых.

— Знаешь, а это ведь вполне могло быть, — сказал Межов с интересом. — Я слышал о нескольких случаях одичания, в журналах читал.

Надо было ему подождать, не торопиться, тем более с убийством.

— Вот и я так думаю, — сказал Чернов. — Плохо ему, тоскует мужик, злобствует.

— Слышал, — сказал Межов хмурясь.

Он все слышит и все замечает. Перед таким и оробеешь, если ты совестливый. Надо ему рассказать о разговоре с Якой и о встрече с Веткиным.

— Ты извиняй, если чего не так, Сергей Николаич, а только непорядок у нас, — решился Чернов. — Хозяевать так нельзя больше и жить нельзя, трудно.

И Чернов выложил все, о чем тревожился последнее время, о чем думал сегодня, идя на ферму. Даже о Борисе Иваныче своем рассказал и его песне про бригантину.

Межов слушал его, подперев кулаком тяжелую голову, изредка переспрашивал, раза два взглянул мельком на часы. Потом, когда Чернов кончил, расправил плечи, вздохнул, потянулся широко, с улыбкой: извини, мол, устал я.

— Добро, — сказал он, с веселой ласковостью глядя на Чернова. — Правильно, Иван Кириллович. Мы тоже сегодня об этом говорили в райкоме, не знаю, выйдет ли толк. Как считаешь?

— Говорить у нас умеют, — уклонился Чернов. — Ты не передумал насчет стройки?

— Не передумал, — сказал Межов. — Одна бригада завтра начнет утятник у Выселок, другую надо бы организовать. Не возьмешься ли?

— А чего не взяться, плотницкое дело знакомое.

— Значит, по рукам? — Межов улыбнулся. — Ну и слава богу!

Широко он улыбался, уверенно. Да и все-то в нем было широкое, основательное: плечи, лицо, лоб, глаза, рот — все просторное, мужское. Вылитый Николай.

— А за нонешнюю промашку ты меня извиняй, Сергей Николаич, — сказал Чернов, провожая директора на улицу.

— Ничего, — сказал Межов. — Не засни толь-, ко, Пелагея говорила, опорос ожидается.

— Что ты, чай, не маленький.

— Доброй ночи.

— До свиданья.

Межов пошел мимо свинарника к воротам, — в свете фонарей чётко была видна его квадратная фигура — у ворот остановился, потом отошел назад, разбежался и, коснувшись рукой верхней жерди, перемахнул, как лось, калду.

Вот что значит молодость, и не подумаешь про такого. Чернов, улыбнувшись, покачал головой и вздохнул. Бывало, он тоже взбрыкивал не хуже, но — бывало. Эх, жизнь, жизнь! Радуешься тебе, надеешься на лучшее, а ты из человека незаметно развалину делаешь. За что ты его мордуешь?

Межову было вовсе не так уж радостно сейчас. Минутное возбуждение и этот детский прыжок он сразу же осудил в себе, как что-то нервное и ему несвойственное. Хотя и легко объяснимое. Когда встанешь в шесть утра, провозишься без завтрака почти до полудня с совхозными делами, а потом высидишь семь часов в райкоме, могут появиться и не такие скачки.

Очевидно, он тщеславный, если согласился на директорство в своем слабеньком совхозе. Остаться бы агрономом, и никаких забот, кроме полеводства, активы и разные длинные собрания задевали бы пореже, зимой можно пожить с Людкой в Москве, поработать в ВАСХНИЛовской библиотеке.

Да нет, дело не в тщеславии, прежний директор был просто безрукий демагог, Межов чувствовал себя униженным, работая под началом такого руководителя.

Что ж, значит, он излишне самолюбив и стал директором потому, что не мог позволить другому командовать собой, не мог допустить, что в совхозе распоряжается человек хуже его во всех отношениях. К тому же это заметили Щербинин с Балагуровым и авторитетом райкома ускорили дело. Может быть, ускорили потому, что были друзьями его отца.

Межов вспомнил, с какой обидой рассказывал Чернов о встрече с Веткиным, который назвал его рабом. И правильно назвал, если под рабством Веткин разумел отношение некоторых к общему делу. Захочу, уеду в город, захочу — перейду в совхоз, а что станется с колхозной землей, это уж забота председателя. Какое же это коллективное хозяйство, если на одном человеке все держится? Старики сейчас растерянно оглядываются, вздыхают, а ты разбирайся в этом наследстве, работай.

В окнах совхозной конторы горел свет — и в бухгалтерии, и в комнатах специалистов, и в директорском кабинете. Полная иллюминация. Бухгалтеры торопятся свернуть квартальный отчет, специалисты ждут наряда на завтрашний день.

Межов вытер голиком у крыльца грязь с кирзовых сапог (давно бы пора замостить или заасфальтировать подъездные пути на фермах) и вошел в прокуренное, пахнущее дымом и застоявшимся теплом помещение.

В бухгалтерии, отгороженной слева, со стороны коридора, застекленным барьером, щелкали конторские счеты, сухо трещал арифмометр главбуха Владыкина, качались в голубом дыму смирные головы «бойцов экономического фронта».

Газетчики, наверно, самые воинственные люди: борьба, фронт, бойцы, передний край — эти слова говорятся о сельских людях, крестьянах и их обыденных делах. Недавно вот бухгалтеров обозвали бойцами, хотя они хорошие добросовестные работники. Полмиллиона, а то и больше убытков насчитают опять эти работники.

Межов толкнул дверь в приемную, за которой был его кабинет, и приветственно кивнул Серафиме Григорьевне, начальнику отдела кадров и одновременно секретарю директора. Сидит за машинкой и читает толстый журнал в ожидании ухода начальства — так приучена.

— У вас какое-то дело ко мне? — спросил Межов, вешая плащ у стенки на гвоздь и не глядя на нее.

Он вообще старался не глядеть на нее, потому что она терялась под его прямым взглядом. Не только она одна терялась, многие, даже старик Чернов отводил глаза, но этот, вероятно, стыдился того, что выпил.

— Я считала, что могу вам понадобиться, — сказала Серафима Григорьевна, откладывая журнал и вежливо поднимаясь. — Специалисты собрались у вас в кабинете, ждут.

Межов поглядел в ее спокойные, тихие глаза и обронил:

— Уже восемь, рабочий день закончился два часа назад.

— Вы правы, но рабочий день окончился и для вас.

Межов нахмурился:

— Вы начальник отдела кадров и член профкома, ответственная, как мне помнится, за контроль по использованию рабочего времени. Именно вы должны были указать мне и специалистам на неумение организовать работу в соответствии с трудовым законодательством.

— На вас не угодишь. — Глаза Серафимы Григорьевны стали заплывать слезами. — Всю жизнь работаю, всегда было правильно, а для вас неправильно.

— Вы не угождать должны, а работать. И так, как этого требуют правила, установленные для всех. Между прочим, зарплату нам платят именно за такую работу.

Нет, не следовало попрекать ее зарплатой, не зря она ее получала, Межов пожалел о своей жесткости, входя в кабинет. Надо было вернуться и извиниться перед ней, но Межов не вернулся.

За длинным общим столом, приставленным перпендикулярно к письменному столу, курили «командиры среднего звена»: зоотехник, агроном, прораб, ветеринар, механик, управляющий центральным отделением, бригадиры полеводческих бригад и заведующие молочной и свиноводческой фермами.

Расселись как у себя дома, и покуривают. Прежний директор приучил, с его показным демократизмом. А тут не демократизм, а отсутствие элементарной вежливости: пришли в чужую рабочую комнату, отлично знают, что Межов не курит, но вот задымили, рассчитывая, что он, недавно сидевший рядом с ними, а не за директорским столом, не станет попрекать. А он станет, только надо спокойнее, не так, как он говорил с Серафимой Григорьевной.

Особенно густо чадила самокрутка его преемника, юного агронома Кости Афонина. Костя два месяца назад окончил техникум и играл роль кондового земледельца: курил махорку, сморкался на землю, ввертывал в разговор соленое словцо.

— Константин Иванович, открой, пожалуйста, форточку, — сказал Межов, проходя к своему столу. — И попроси своих товарищей выбросить туда окурки.

Мог бы и сам попросить, ни к чему эта ирония, они не только Костины товарищи, но и твои. Или ты уже отделился от них, стал над ними? Плохо, плохо…

— Добрый вечер, Сергей Николаевич, — сказал прораб Кузьмичев, улыбаясь. — Наряд у нас обычно в семь, — он завернул рукав, посмотрел на часы, — но это не оправдание тому, что мы накурили здесь. Извините.

А ты не поздоровался, не извинился за опоздание и кинулся сразу с упреками.

Зашумели отодвигаемые стулья, в форточку полетели искрящие на лету окурки, йотом опять шум стульев, усаживаются, переглядываются. А на лице каждого — усмешливое: давай, давай, ты новая метла, тебе положено. Будто они посторонние и безликие исполнители, им положено вести себя так, как им прикажут, а они будут ждать и про себя усмехаться. Могли бы начать составление наряда и без него, есть заместитель.

— Вера Анатольевна, — обратился Межов к старшему зоотехнику, официальному заместителю директора, — вы ведь не раз проводили наряд, зачем же сейчас ждете?

— Я проводила — только в тех случаях, когда директор бывал в отъезде и оставлял мне свои полномочия. Я полагала, вам известен такой порядок. — И с достоинством поправила пальцем очки. Я, мол, понимаю, что новый директор может установить другие порядки, но тогда надо об этом поставить в известность.

Что ж, справедливо. До того справедливо, что грохнуть бы кулаком по столу и во весь голос: «На кой же черт здесь вы, старшие специалисты, заместители, поводырь вам, что ли, нужен, простого дела не хотите сделать, пока не будет особого распоряжения!»

— Хорошо, — сказал Межов. — Давайте условимся так: наряд проводить в конце рабочего дня, то есть в шесть, опоздавших, независимо от их должности, ждать не будем, каждый обязан являться вовремя. Если по какой-то причине явиться не сможет, пусть пришлет за себя осведомленного человека либо передаст по телефону все, что ему требуется, Серафиме Григорьевне. Есть вопросы?.. Тогда не будем терять время.

Он достал из ящика стола книгу нарядов, открыл на записи прошедшего дня, взял со стола сводки, подготовленные Серафимой Григорьевной.

Аккуратная, перепечатала на машинке, обвела красным карандашом цифры перевыполнения заданий. Две цифры — вспашку зяби и уборку картофеля. С картошкой давно бы пора закончить, морозы вот-вот ударят, а мы все перевыполняем.

— Мне нужны две машины, — сказал Кузьмичев. — Одну под песок, другая пойдет за кирпичом.

— А картошку бросить, по-твоему? — Костя Афонин вскочил. — Мне запишите обе, утятник пока подождет.

— Потребуется три грузовика, чтобы отвезти свиней на мясокомбинат, — сказала Вера Анатольевна.

Механик Галкин засмеялся:

— Быстрые какие! Заявок на семь, а на ходу четыре машины. Да две на отделениях.

Вот так всегда: едва начался наряд, бросаются разбирать машины. А в совхозе всего девять грузовиков. Этот Галкин или глуп, или беспечен: улыбается во весь рот, а чему?

— Чему вы улыбаетесь? — спросил Межов механика. — Из девяти машин четыре на ходу, а вам весело.

Галкин опять улыбнулся — на этот раз озадаченно, отводя взгляд.

— Я ведь говорил, нет резины. Три бортовых без задних скатов, у самосвала двигатель вышел из строя — с неделю простоит, а то и больше.

— Что же вы намерены делать?

— А что сделаешь? — Галкин развел руками. — Вот двигатель придет, самосвал пущу.

— А остальные?

— А остальные, когда будет резина.

Нет, это не глупость, это равнодушие, безответственность.

— Да разуй ты две, а одну обуй, — сказал Костя механику и поглядел на Межова: «Верно я говорю? То-то! Я хозяйственный, крестьянского корня, не гляди что молодой!»

— Правильно, — сказал Межов. — И самосвал надо разуть полностью. За неделю, пока он стоит, мы картошку уберем на его колесах и стройматериалы подвезем.

Галкин вынул папиросы, потом спохватился, забормотал:

— Сначала колеса, потом карбюратор, потом рессоры, аккумуляторы. А каждая машина закреплена за человеком. Надо укомплектовывать, а мы наоборот.

Ну да, и он прав, но его правота годится для крепкого хозяйства, а не для такого, где всего десяток машин и три десятка лошадей.

— Может, кто обойдется лошадьми? — спросил Межов и поглядел на агронома, потом на прораба.

Они тоже переглянулись, но промолчали. А оба могли бы взять лошадей: картошку возить до бурта недалеко, песок тоже рядом — просто с лошадьми больше хлопот, пусть кто-то другой, а мы на машинах.

Межов снял трубку и попросил телефонистку соединить его с Выселками, потом с Яблонькой, вторым и третьим отделениями совхоза. Оба управляющих тоже проводили вечерний наряд и первым делом попросили машин. У них всего по одному грузовику, а картошку хочется убрать побыстрей, пока стоит хорошая погода.

Межов прижал взглядом зоотехника: что же ты молчишь, говори, ты же заместитель директора, на лошадях свиней за шестьдесят километров не повезешь, тебе нужны машины, а не им.

Вера Анатольевна поняла его и усмехнулась: я, мол, заявку сделала, а уж решай ты. И другие ждут его решения. А они сами должны решить, и притом решить так, как диктует необходимость и целесообразность.

— Ладно, — сказал Межов, не дождавшись коллективного мнения. — Три машины пойдут на мясокомбинат, одна под кирпич. На картошку и строительство утятника — лошади.

И опять переглянулись все, довольно, облегченно: ты решил, ты и отвечаешь. Возможно, завтра не будет красной цифры в сводке по картофелю, но ведь ты сам не дал грузовиков, а на лошадях быстро не поедешь. То же и с песком. Ты мог бы не затевать строительство утятника, совхоз свиноводческий, есть молочная ферма, есть полеводство, зачем же надевать новый хомут на шею совхозу? Ах, ты решил надеть его, считая это необходимым и целесообразным?! Ну так и вези сам!

В сводке по молоку надои сползли вниз: вторую неделю не дают комбикормов. С помощью райисполкома выбил наряд на десять тонн, грузовики на обратном пути с мясокомбината могли бы взять фураж, но зоотехник молчит. Завтра она отправит свиней, а послезавтра подавай ей машины за комбикормом.

— Вера Анатольевна, когда нам лучше подвезти корма по наряду?

— Вероятно, послезавтра. Надо же отвезти свиней, мы договорились с мясокомбинатом.

Даже не подумала, что обратно грузовики пойдут порожними. И механик спокойно выдаст путевые листы и не спросит об этом.

— Скажите, Галкин, шоферам мы как платим, с тонно-километра?

Галкин вздрогнул от неожиданности: разговор шел стороной, он думал о том, что надо пораньше поднять шоферов, чтобы переобуть машины, и не понял вопроса. Межов повторил.

— Да, да, с него, с тонно-километра. — Галкин озадаченно округлил глаза: что еще за подвох кроется?

— Если вы не думаете о рациональном использовании машин, подумали бы хоть о шоферах, семьи ведь у них. — Межов посмотрел на зоотехника. — И доярки получают с литра надоенного молока. Так, кажется, Вера Анатольевна?

— Вы проницательны. — Она слегка покраснела и без нужды поправила очки. — Между прочим, о кормах я говорила вам на прошлой неделе.

Будто в совхозе свой комбикормовый завод и директор может отпустить ей по первому требованию. Но об этом все знают и теперь видят, что зоотехник просто ищет оправданий. И Галкин ищет оправданий. И Кузьмичев. Этот неохотно принялся за строительство утятника: проекта нет, стройматериалов нет, близится зима, плотники заняты ремонтом коровника и свинарников. Песок он должен был подвезти вчера и поэтому сегодня первым сделал заявку на машину: я-де помню и подчиняюсь, но ты все же подумай, может, и не надо строить, сам видишь, какие у нас возможности.

Межов просмотрел сводку по полеводству и сказал, что тракторы первого отделения надо переключить на вспашку черных паров. Зяби осталось немного, пусть два трактора доканчивают, а остальные — на пар.

— А я думал, сперва зябь, а потом всех на пары, — сказал пожилой Трофимов, управляющий первым отделением. — Обслуживать легче в одном месте.

Костя Афонин горячо поддержал его:

— И воду им подвозить, и горючее, и обед… Я обеими руками «за».

Добрый он, милый. Радуется чужому предложению, сам не додумался, но поддерживает сразу, не ревнив. Именно такого встречного предложения ждал Межов.

Распределив людей и оставшихся лошадей на работы, Межов выговорил заведующим центральными фермами: требуют резиновые сапоги, а куда проще договориться с агрономом и вывезти навоз с ферм на поля. Но тут Межов поторопился, его обвинения встретили дружный отпор: работа ручная, транспорта и людей не хватает, Костя Афонин пришел недавно, агрономом почти три года работал ты, вот и помалкивай в тряпочку, если не хочешь быть виноватым.

Закрывая наряд, Межов отметил, что все расходятся поспешно и с облегчением, ни у кого не возникло желания остаться с ним, спросить о чем-нибудь, посоветоваться. Или посоветовать. Ведь все они, кроме зоотехника и агронома, старше Межова, опытней.

Серафима Григорьевна ушла еще раньше. То есть он сам ее выпроводил. И вот надо сделать еще одно неприятное дело — поговорить с Владыкиным. Этот финансовый зубр встретит в штыки его решение об утководстве, а надо, чтобы он благоволил, иначе все пойдет прахом. Межов зашел в дымную бухгалтерию и спросил уборщицу, ожидавшую в уголке ухода «смолокуров» (иначе она не называла бухгалтеров), почему она топит помещение по-черному.

Уборщица поняла, засмеялась:

— По-черному, истинный бог по-черному! Как с утра зачнут, так и смолят, и смолят. Хоть бы вы их посовестили, Сергей Николаевич!

Владыкин, сбычившись, глянул на них поверх очков и досадливо завертел ручку арифмометра: ходят тут всякие, мешаются под ногами.

— Терентий Никанорович, зайдите ко мне на минутку, — попросил его Межов.

Владыкин оставил арифмометр и опять поглядел на него поверх очков:

— Рабочий день кончился, пригласите завтра.

Будто перед ним проситель. Проситель-посетитель. Впрочем, он любому может так заявить. Даже Баховею, даже самому господу богу.

— И об этом я хотел бы поговорить, — сказал Межов. Боковым зрением он перехватил торжествующий взгляд бухгалтера расчетной группы: вот, мол, как мы тебя! Опоздал к сроку и — в депоненты, хоть ты и директор.

Владыкин отодвинул кресло, тяжело поднялся и, сутулясь, прошел мимо Межова, показывая ему седой щетинистый затылок. Бухгалтер расчетной группы заулыбался: директор совхоза идет позади главбуха — будто мальчишка!

Разговор, как и следовало ожидать, сразу принял крутой оборот. Владыкин даже не дослушал Межова.

— Денег нет и до конца года не будет, — сказал он. — Кроме того, я думаю, что денег вы не получите и в новом году.

— Почему?

— Потому что планом утководство не предусмотрено. На каком основании вы затеваете это дело? Вы хотите изменить специализацию? А кто вам разрешил?

Этого не смутишь взглядом, не убедишь, ссылаясь на необходимость и целесообразность.

— Я взял это под свою ответственность, позвольте вам заметить. — «Старый ты черт, бумажная крыса! План, основание, разрешение… Исполнитель ты, чиновник, а я — хозяин!»

— Не позволю, — сказал Владыкин. — Это не частное предприятие, даже не кооперативное, а государственное.

Он сидел у стола, сухой, старый, большой, как высохший на корню дуб, и не понимал директора. Не хотел понимать.

— А если было бы частное? — Межов ударил в него черными картечинами глаз, но Владыкин лишь слегка усмехнулся.

— То есть предприятие частное, а вы распорядитель кредита, директор, так?

— Да.

— Если так, то вам нет необходимости спрашивать кого бы то ни было.

— А если бы кооперативное?

— То есть, проще, колхозное, а вы — председатель, так?

— Да.

— Если так, все проще: ставьте вопрос на собрании, и народ решит так или этак, он хозяин.

— А сейчас я не хозяин, за совхоз не отвечаю и кредитом не распоряжаюсь?

— Распоряжаетесь. В известных пределах.

— И пока эти пределы существуют, я ничего изменить не могу?

— Абсолютно точно — не можете. Вы будете составлять наряды на работы, следить за выполнением заданий, увольнять и принимать новых людей и подписывать бумажки. Какие вам дадут. Я работал в товарищеском банке, контролировал частные предприятия и вижу: вы не хозяин и за совхоз не отвечаете.

Вот поэтому он и глядит на меня как на пешку, подумал Межов. И на прежних директоров так глядел. Мы послушные исполнители, нас можно легко заменять, перемещать — ничто не изменится. Он даже не ссорится с нами — столь велика мера его презрения.

— А если я все-таки захочу стать хозяином?

— Не сможете. Вот вы начали новое строительство, а я уже завтра не приму к оплате ни одного наряда, не спишу расходы на транспорт и стройматериалы. Ни на копейку.

— А если я вам прикажу? Как распорядитель кредита.

— Только в письменной форме. И обязательно дважды. Первый ваш приказ я просто не выполню, а второй выполню и сразу сообщу в прокуратуру. Могу даже сказать вам, какая мера уголовного наказания предусмотрена за злостное нарушение финансовой дисциплины.

— Почему же злостное?

— Потому что вы ставите под удар своих рабочих и совхоз, расходуя средства не по назначению. Компенсировать эти расходы мы не сможем, неплановое капитальное строительство банк не финансирует.

Вот как оно поворачивается! Межов почувствовал, что его уверенно загоняют в угол и выхода из этого угла нет. Вот и прежний директор, наверное, так же метался первое время, пробовал что-то изменить, кричал, топал ногами, а Владыкин глядел на него как на ребенка и ждал, когда тот утихнет и станет слушаться взрослых. И он утих, стал послушным и пошел по гладкой дороге исполнительства.

— Что же мы будем делать? — спросил Межов. Вопрос против воли звучал беспомощно.

— Мы? — усмехнулся. Владыкин. — Мы — это уже кое-что, мы — это другое.

Межов почувствовал, что краснеет — горячо, мучительно, даже мочки ушей загорелись. Но взгляда не отвел, только поморщился, злясь на себя: вздумал искать помощи у этого мореного канцелярского дуба, надо же! А где еще ее искать? Он не знает всех этих финансовых хитро-мудростей, не знает даже толком своих прав и обязанностей, не учили его этому. Да и вообще учат ли директоров где-нибудь? Нет таких вузов.

Владыкин понял его состояние, смягчился.

— Вы тут ни при чем, — сказал он. — И мы, весь коллектив совхоза, тоже ни при чем. Изменить специализацию по своему разумению мы не можем, на то есть хозяева.

На столе заверещал телефон, Межов с досадой снял трубку. Звонил первый секретарь райкома партии Баховей. «Трудишься? — рокотал он тучным басом. — Молодец! Теперь поймешь, каково ходить в начальниках. Это тебе не агрономия — по полю гулять. Загляни-ка на минутку ко мне». А уж начало десятого. Межов сказал, что зайдет, и положил трубку.

— Значит, мы так ни к чему и не пришли, Терентий Никанорович?

Владыкин, опершись руками о колени, медленно поднялся со стула, поглядел сверху из-под очков.

— И не придем, товарищ Межов. Не от нас это зависит.

Межов улыбнулся: он уже слышал сегодня нечто похожее.

— Нет, Терентий Никанорович, зависит, и нам не все равно, поверьте.

— Прокурора не испугаетесь? — Не испугаюсь.

— Ну, ну.

И он побрел к двери, шаркая туфлями и укоряя Межова сутулостью и тяжелым затылком, седым и щетинистым.

На второй этаж райкома — нижний занимали райком комсомола и парткабинет с библиотекой — вела крутая, в один марш лестница, застланная ковровой дорожкой. В весеннее и осеннее время эта дорожка доставляет много хлопот посетителям: обувь надо не просто вычистить, а вымыть у поставленной для этого перед крыльцом кадки, досуха вытереть — Баховей не терпел грязи и выпроваживал забывчивых из райкома.

Межов вымыл свои кирзовые сапоги, обтер висящей на кадке тряпицей, потом пошаркал подошвами о половик у входа и только после этого ступил на ковровую дорожку, оглядываясь, не оставляет ли следов.

Наверху его встретил выкатившийся из кабинета Баховея полный, бритоголовый Балагуров, второй секретарь райкома.

— Привет, Сергей Николаевич! Баховей вызвал? Ты, когда закончишь, ко мне заскочи, посоветоваться надо.

— Ладно… — Межов повесил плащ на стенку за спиной сонного дежурного, пригладил рукой волосы и вошел сквозь двойные, обитые черным дерматином двери в кабинет первого секретаря.

Баховей в темном полувоенном кителе с планкой орденских ленточек на груди сидел за столом и что-то писал в настольный календарь. Он кивнул Межову на стул, бросил карандаш в стакан и откинулся на спинку кресла. Лицо сердитое, глаза щурятся, в кабинете густо накурено. Опять, вероятно, выяснял отношения с Балагуровым.

— Я вот что тебя вызвал, Межов. На носу партконференция, хвосты надо подобрать. Как у тебя с планом по молоку?

— Квартальный выполнили, — сказал Межов, продолжая стоять. Он не понимал, к чему этот вопрос. Данные по всем показателям райком давно получил, они были напечатаны в районной газете. Начинал бы сразу о главном.

— А по мясу что отстаете? — Баховей взял со стола бумажку. — Квартальный на девяносто два процента, а годовой на сорок шесть. Так?

— Так, — сказал Межов, глядя Баховею прямо в зрачки: «Знаешь ведь все, к чему эта игра?»

— Ты меня взглядом не сверли, следователь ты, что ли!

— Завтра отправим семьдесят свиней, больше ничего нет.

— А до конца года? — Больше ничего.

— Ты это брось. План установлен? Установлен. Обязательства брали? Брали. Выполняйте!

Межов хотел рассказать, почему совхоз не может выполнить план мясосдачи, хотел посоветоваться насчет утководства, но понял, что Баховей занят не этим и слушать его не станет.

— Обязательство я не принимал, — сказал Межов. — Оно завышено, и план тоже завышен.

Баховей сурово сдвинул брови:

— План вам установлен государством, товарищ Межов, а обязательство брал коллектив совхоза, а не директор, которого мы сняли. Тебе сколько лет?

— Двадцать шесть, — сказал Межов.

— Ну вот: мы убрали опытного пятидесятилетнего человека для того, чтобы ты, молодой, всю энергию направил на выполнение планов. Ты грамотный, академию закончил, вот и действуй. А не сможешь — не обижайся. Незаменимых у нас нет.

— Это я слышал, — сказал Межов.

— И прекрасно, не надо повторять. Ты, Межов, коммунист еще молодой, но партия тебе доверяет, и постарайся оправдать это доверие. Мы с твоим отцом и не такие дела делали. Ну, все, больше вопросов не имею. До свиданья.

А есть ли вопросы у Межова, даже не спросил. Повелитель, командир. Отца приплел зачем-то.

Выйдя из кабинета, Межов оделся и зашел к Балагурову.

Здесь все было проще, доверительней. Балагуров сидел за столом в одной рубашке, пиджак висел на спинке стула, галстук был ослаблен, рукава рубашки закатаны, как в жаркую погоду. Перед ним лежали конторские счеты, и Балагуров бойко щелкал на них, листал пухлые старые справочники, что-то выписывал из них в большую таблицу.

— Ну как, получил OB?[1] — спросил он Межова с улыбкой. — Ты садись, я сейчас кончаю. Тут любопытные цифры подкинул ваш Владыкин. — Он повернул таблицу к Межову и поднялся, нагнувшись над столом. — Видишь, в чем дело? Он сравнивает показатели за полвека по десятилетиям: тысяча девятьсот седьмой год, семнадцатый, двадцать седьмой и так дальше. Последняя графа — это позапрошлый год. Видишь, какая картинка!

— Интересно. — Межов цепко ощупывал и сопоставлял цифры сводки. — Здесь не картинка, а целая панорама! А мне он ничего не говорил. Хитрый старик.

— А вот посмотри-ка еще кое-что. — Польщенный Балагуров достал из ящика стола несколько новых таблиц, составленных уже им лично. — Здесь в рублях и единицах учета продукции отражено все, что производил наш край до революции. Кирпичное производство, лодки делали, бондарей много, лесная промышленность, рыболовство… Чуешь? А мы деревянные лопаты с Кавказа привозим, а кирпич из Сибири!

— Позвольте, я сниму плащ, — сказал Межов. — Дело такое, с ходу не ухватишь.

— Раздевайся, раздевайся, о чем разговор! — Балагуров был рад, как мальчишка, что Межов заинтересовался его изысканиями, и сообщил, что два дня назад у него был колхозный зоотехник Степан Мытарин и обещал продумать свои мысли по колхозу. — Как считаешь, потянет председателем? — спросил он. — Веткин совсем спился, а этот крепкий, хватка отцовская.

— Я не знаю его отца, — сказал Межов, вспомнив недавний разговор с Черновым. — Говорят, крутой, суровый.

— Хозяин был. Дать бы ему волю, он помещиком стал бы.

Они сели рядом за стол. Балагуров придвинул поближе таблицы, водрузил на нос очки:

— Видишь, в чем тут дело? Первое десятилетие у нас, помимо земледелия и животноводства, имеет множество доходных статей, но общая бедность остается, второе — с семнадцатого по двадцать седьмой годы — тоже пока не меняет общего лица, хотя кирпичных и гончарных заводов к концу десятилетия уже нет, лесная промышленность свернута, выход сельскохозяйственной продукции сократился — это понятно: революция, гражданская война, заводчики сбежали, остались кустари и мелкие ремесленники. Но вот наступает третье десятилетие, доходными остаются в основном земледелие и животноводство колхозов и совхозов. Показатели по этим отраслям, как видишь, неплохие, но могли бы быть лучше: тут сказался период коллективизации и связанной с ней перестройки, когда колхозы еще не окрепли, а единоличников уже не стало.

— Они хорошо работали, единоличники!

— Старательно, — ответил Балагуров, снимая очки. — Изо всех сил работали. Но каждый на своей полосе, ни техники у них, ни науки, ни больших средств не было, всяк по себе. В итоге, значит, плохо. Мы с твоим отцом не раз об этом говорили, спорили, и до коллективизации и потом. Ты даже не представляешь, какими мы тогда были. Темная, неграмотная крестьянская страна — вспомнить страшно! Вот с твоим отцом один смешной случай был, до смерти не забуду. Ты слушаешь? Нет?

— Слушаю, — сказал Межов, разглядывая таблицу.

— Ну вот. Он тогда уж в губцентре был, в органах работал, в ОГПУ — послали на укрепление кадров. И вот во время коллективизации приезжает твой отец к нам с проверкой. Мы, понятно, рады: свой человек, знает нас как облупленных, да и грехов не чувствуем — коллективизацию выполнили досрочно на все сто процентов, колхозам дали самые хорошие названия: «Имени Ленина», «Путь к социализму», «Слава труду», «Красный пахарь»… За такую ударную работу двоих из нас, Щербинина и Баховея, премировали шелковыми красными рубашками. Мне почему-то не дали, хотя я действовал не хуже Ромки Баховея. Ей-богу, не хуже! Ты слушаешь, нет?

— Слушаю, — сказал Межов с улыбкой. — Возможно, просто рубашек не хватило?

— Не знаю, не знаю. Роман всегда вперед меня выскакивал, нахрапистый он, робости не знает, только отца твоего побаивался да Щербинина. Ну, правда, не один он побаивался — все мы, комсомольцы, их воспитанники. Мы с Романом партийные уж тогда были, по возрасту, тоже чуть моложе их, года на три всего, но в эти три года, пока мы в козны играли да за девками подглядывали, они новую власть установили и чуть не на всей гражданской войне побывали. Ясно? А мы поспели к шапочному разбору, опоздали родиться! В такое-то героическое время, а! Ликбез да кулачье только нам остались. Ну и наверстывали, не оглядывались. Ты слушаешь, нет? Слушай, дальше самое интересное.

Вот приезжает твой отец с проверкой, просмотрел бумаги, расспросил что надо и ударился в татарскую сторону. Сперва, конечно, в Каримово — село самое большое в нашей округе, четыре сотни дворов, шесть мечетей и ни одной школы, а в партячейке всего два человека да с ними трое сочувствующих. Как они создали там колхоз, в таком селе, когда остались кулаки да муллы? Ведь именно они, эти хозяева, сделали пугалом само слово «колхоз»: все-де общее — земля, лошади, бабы, дети и прочий скот и птица. Понимаешь? Темнота, серость. Да только активисты в Каримове были мужики осторожные, они вели агитацию за артель, а слово «колхоз» даже не упоминали. Ведь и колхозный Устав так назывался: «Примерный Устав сельскохозяйственной артели». — Конечно, слово — еще не дело, но когда само дело не знакомо, и к названию приглядываешься с опаской. Так? Нет?

— Так, — сказал Межов.

— Ну вот. А артели здесь были и при царе: грузчики на волжской пристани, плотники, рыбаки — у них сети, лодки, бочки для рыбы — общие, заработанное делили по труду, все ясно, никаких неизвестных. Вот и татары этак-то объяснили своим мужикам. Словом, сколотили артель. И название дали хорошее: Кзыл — Красная.

— И вот приезжает к ним товарищ Межов, большой начальник из самой губернии, из области то есть. А у них как раз сходка, митингуют, давай на трибуну. Николай, конечно, выступил, отметил их высокую сознательность и похвалил за то, что так дружно вступили в колхоз. «Не в колхоз, а в артель», — закричали ему чуть не всей толпой.! «А это одно и то же», — брякнул правдивый твой отец. И что ты думаешь? — Балагуров улыбнулся во весь рот, показывая редкие белые зубы. — Крестьяне разобрали с артельных дворов лошадей, скот, инвентарь, и наутро колхоза не существовало. Вот так вот!.. — Он смешливо помотал головой. — Совсем заговорил я тебя, старческое недержание содержания. А? На чем мы остановились?

Межов не умел переключаться сразу и не ответил, невидяще глядел на Балагурова: он был сейчас в старом татарском селе, в том древнем Каримове, где больше четверти века назад, почти столько же, сколько он живет на свете, выступал перед крестьянами его отец.

— На третьем десятилетии, — сказал Балагуров. — Потому и вспомнилась коллективизация, что об этом времени говорили. Эх ты, тугодум! Давай-ка таблицу!

Межов подвинул листок к Балагурову, Балагуров надел очки и взял карандаш.

— Слушай: к концу второй пятилетки мы поправились, доходность всех колхозных отраслей выросла, народ стал наконец сытым, обутым, одетым. Но вот наступает тяжелое четвертое десятилетие. Трудности этого периода общеизвестны: война принесла нам потери неисчислимые, гибельные для всякого другого строя. Но мы выдержали, выстояли. А в сорок шестом — засуха. Карточки на продовольствие сохраняются по сорок седьмой год. Видишь, какие показатели? Ну вот. И, наконец, пятое десятилетие: сорок седьмой — пятьдесят седьмой годы. Главное — государство не могло оказать большой помощи деревне, нам нужны были миллиардные капиталовложения, а надо было сперва поднять промышленность, иначе тракторов и машин деревня не получит. Только в пятьдесят пятом мы выходим на довоенный уровень, а через год в районе опять спад: с постройкой ГЭС земли затоплены, лугов нет, скот порезан или продан на сторону, ведущей осталась одна отрасль — земледелие. Причем на худших землях. Вопрос: что делать дальше?

— Ликвидировать земледелие и район закрыть. Балагуров захохотал.

Умеет он смеяться. Весело, непринужденно. Откинулся на спинку стула, очки снял, хитрые глаза спрятались среди розовых щек, и заливается во весь рот.

Межову приятно было на него смотреть, приятно слышать этот веселый смех после командирского баса Баховея.

И Балагурову было приятно с Межовым, он даже чувствовал благодарность к нему — за внимание, за дельность и толковость, за то, что не обманулся, выдвигая его в директора, хотя Баховей и возражал.

— Если попросту, — сказал Межов, — то самое страшное здесь в том, что за полвека ни одного спокойного десятилетия у нас не было: империалистическая война, революция, гражданская война, война с фашистами. Не столько создаем, сколько восстанавливаем, залечиваем.

— Правильно, но это уже философия, давай ближе к конкретности.

— Если конкретно, то условия района резко изменились. Надо учесть все эти изменения и перестроить экономику района.

— Именно так! — воскликнул Балагуров. — Всю экономику! Надо восстановить забытые отрасли, реорганизовать сельское хозяйство и отбросить все шаблоны, по которым мы продолжаем действовать. Так? Нет?

— Обеими руками «за», — Межов встал и весело поднял обе руки. — Давайте встретимся через недельку, я приготовлю свои соображения по совхозу. Утятник строить я уже начал…

— Действуй. И пусть тебя не смущают окрики Баховея. Райком — это не только первый секретарь. Будь здоров. Елене Павловне привет.

Они дружески пожали руки, и Межов ушел окрыленным. По дороге домой даже подумал, не слетать ли на денек в Москву к Людке, но вспомнил разговор с главбухом и погрустнел: Щербинин и Балагуров — поддержка, разумеется, крепкая, но денег-то нет, на одном вдохновении утководство не создашь.

Мать, ожидая его, проверяла школьные тетради.

— Извини, мама, пораньше опять не вышло. — Межов разделся в прихожей и прошел на кухню, стал мыть руки.

— У тебя неприятности? — Елена Павловна пошла за ним.

— Да нет, просто задержался с нарядом, а потом в райком вызывали. Балагуров привет тебе передавал.

— Спасибо. — Елена Павловна включила электроплитку, поставила на нее сковородку с картофелем, налила в стакан молока. — Выпей, пока подогревается. Я опять картошку поджарила, мяса в магазине не успела купить. Что ты так на меня смотришь?

— Как?

— Вот теперь тише, только почему-то требовательно слишком, я иногда теряюсь под твоим взглядом.

Межов опустил, голову и сел за стол. Елена Павловна улыбнулась: приятно и грустно было видеть это его смущение после знакомого твердого взгляда. Вот и Николай был точно таким — ребенок и мужчина вместе. Даже боязно, что сын стал копией отца и ничего не унаследовал от нее, матери. Не дай бог, если ему выпадут такие испытания: не согнется — сломается.

— Как твои подчиненные, привыкли к новому директору?

— Враждуем. — Межов выпил молоко, с интересом поглядел на картошку: он крепко проголодался. — Сегодня проводил наряд, и опять то же: я по одну сторону, они — по другую.

— Не привыкли. С новым классом у меня бывает похожее. Я учеников стараюсь узнать, они — меня, вот и получается что-то вроде борьбы.

— Но меня-то специалисты знают.

— Они знали тебя как агронома, как товарища, а теперь ты стал начальством.

— Человек-то один. И потом, разве узнавание предполагает борьбу?

— В какой-то степени. — Елена Павловна сняла шипящую сковородку, помешала картошку ножом и подала на стол. — Ешь, и спать, скоро двенадцать, полуночник.

— А я считал, что понимание приятно для обеих сторон.

— Понимание — да, но это конечный итог, а пока люди не поняли, не узнали, происходит своеобразная борьба или, если хочешь, трудная работа, трудный процесс узнавания. Люди есть люди, они живут больше так, как заведено, как им легче. Вот по работе они подчинены вышестоящему лицу, и они признают необходимость этого подчинения, у них сложился какой-то стереотип директора. Тебя меряют сейчас этим стереотипом.

— Мудрая ты у меня, мама, чуткая и мудрая. И картошку вкусную готовишь.

— Я не так поняла тебя, Сережа? Или ты не согласен?

— Да нет, все правильно. Писем не было?

— Не было. Что-то замолчала твоя художница.

— Моя?

— Пусть наша. Только в этом тоже немного радости, один месяц в году видимся.

— А любовь, мама?

— Любовь должна помогать жизни, а вы оба мучаетесь. Какая это семья, когда ты здесь, она — там?!

— Не бросать же ей учебу?

— Не знаю, Сережа. Я бросала и за твоим отцом ездила.

Межов улыбнулся:

— Ты ездила всегда с повышением: из села в район, из района — в областной центр, из областного — в столицу. А ей сразу бухайся из столицы в село. За что?

— В районное! И потом, — Елена Павловна тоже улыбнулась, — ты уже начал расти, со временем вернешь ей родную Москву. Или не так?

— Чего не бывает. — Межов вытер полотенцем губы и встал из-за стола. — Очень вкусная у тебя картошка, спасибо.

— Ложись сразу спать, а то опять уйдешь ни свет ни заря.

— Спокойной ночи, мама. — Межов, склонившись, поцеловал мать в щеку и пошел в свою комнату.

Напрасно она тревожится за Людку, сомневается в ней. Три с лишним года прошли благополучно, пройдут и остальные два. А может, мать ревнует его к жене, как ревнуют все матери на свете?

Межов включил настольную лампу, разобрал постель, разделся и, взяв со стола газету, лег.

Можно бы не подвергать Людку и себя такому испытанию, но он не хотел оставаться в Москве — не для того и в Тимирязевку поступал, — да и мать к старости потянуло на родину. Она частенько вспоминала свое село, волжские эти места, молодость, так счастливо перехлестнувшуюся с судьбой матроса Николая Межова, в прошлом самарского крестьянина. И конечно же, она обрадовалась, когда сын сообщил, что распределился в Заволжье и будет настаивать в областном сельхозуправлении, чтобы его послали туда, где начинал строить новый мир его отец. Так прямо и скажет, не боясь высокопарности.

И сказал. И добился нужного направления.

И вот уж директором стал. Что же дальше?.. Хм, дальше… Очень ты быстрый, дальше. Подожди, и узнаешь.

В редакции районной газеты этот день тоже был трудным. Редактор, несмотря на газетный день, с утра сидел на расширенном партактиве, прибегая в перерывы за готовыми полосами. В редакции остались завотделом Курепчиков и лит-сотрудник Ким Балагуров (псевдоним — Вадим Щербинин).

В первый послеобеденный перерыв прибежал с актива редактор Колокольцев, остановился на пороге общей комнаты, помахал тощей папкой, разгоняя перед собой табачный дым:

— Ну, товарищи, сегодня актив, скажу я вам! Такое воодушевление, такие страсти!

Курепчиков писал статью о соревновании трактористов на вспашке зяби, Ким Балагуров курил, задрав ноги на стол. Внизу, на первом этаже, где была типография, мягко хлопала плоскопечатная машина, стучал слесарь Володя, ремонтируя линотип, изредка слышались голоса наборщиц.

— В самом деле?! — изумился Курепчиков, отрываясь от бумаг.

— А накурили-то, накурили! — Колокольцев снова помахал папкой перед собой. Сам он не курил. — Что у тебя, Ким, за привычка задирать ноги? Как американец расселся.

— Отдыхаю от трудов, — сказал Ким, нехотя опуская длинные ноги и засовывая их под стол.

Колокольцев покрутил головой, хохотнул и сел у стола.

— Щербинин сегодня такую речь выдал, только держись. «Как мы живем? — вот вопрос, который мы должны решить на будущей партконференции». Ты понимаешь, как это масштабно звучит — «Как мы живем?».. Ну отец у тебя, скажу я вам!

Ким постучал по часам на руке:

— Не уклоняйтесь, регламент жесткий, не успеете.

— Интересно! — сказал Курепчиков, не сводя призывного и преданного взгляда с Колокольцева. — Так и сказал: «Как мы живем?»

— Вот именно. Все выложил на общее обозрение, все ошибки: администрирование, командные окрики, подмену коллективного руководства — все, все! Говорят, Балагуров тоже подготовил выступление, и с конкретными планами и предложениями. Ну, Ким…

— …Отчим у тебя, скажу я вам! — Ким хлопнул рукой себя по ляжке и дернулся всем телом, копируя редактора. Вышло так похоже, что Колокольцев засмеялся и вслед за ним вежливо улыбнулся Курепчиков. Ким достал новую сигарету, чиркнул зажигалкой, затянулся. — Не опоздайте, а то подумают, что актив не уважаете.

— Да, да. — Колокольцев взглянул на часы и вскочил. — Третью полосу забили?

— Дыра в сорок строк, — виновато сказал Курепчиков и поглядел с тоской на Кима: ты же лит-сотрудник, сколько я с тобой буду мучиться!

Пришел замредактора Ивин, кудрявый синеглазый парень в темном комбинезоне, застенчивый и немногословный. Комкая в замасленных руках грязные обтирочные концы, сообщил, что мотоцикл готов, можно ехать в далекую Хомутерь.

— И поезжай, — сказал Колокольцев. — Осенний лес по пути поглядишь, потом стишки напишешь. Давай. К вечеру доплюхаешь, а с утра — за дело.

Ивин при упоминании о стихах, известной его слабости, смущенно улыбнулся и вышел. Колокольцев устремился за ним вслед.

— И вы давайте не задерживайте! — кинул он на ходу. У двери быстро обернулся, строгий, начальственный: — Чтобы в перерыв разворот был у меня!

— Хорошо, — вздохнул Курепчиков.

— Есть! — сказал Ким, закидывая ноги на подоконник.

— Ким, — страдальчески заныл Курепчиков, — нельзя же пользоваться тем, что я по дружбе покрываю тебя.

— Ладно, — сказал Ким, — не страдай, сейчас отдиктую.

Колокольцев перебежал улицу напротив редакции и скрылся в подъезде Дома культуры; где проходил актив. Сейчас сядет в президиум и с серьезным видом будет слушать и рисовать что-нибудь в своей папке. Как недавно рисовал на совещаниях в МТС, где он был зональным секретарем. А добрый, доверчивый. Вот прибежал рассказать и радуется, как ребенок. Впрочем, чутье у него собачье, все разглядит и все запомнит.

И ничего не поймет до конца и не захочет понять. «Как мы живем?..» Схватил, однако, почуял масштабность. Теперь раззвонит везде, а в газете даст казенный разворот с перечнем мероприятий по перестройке сельского хозяйства. Ким пошевелил перед собой ногами. Ботинки скоро каши просить станут, новые надо купить с получки. «Как мы живем?» Не так уж плохо живем. Курепчиков вон сопит и тужится, сочиняя очередную оду.

— Чего? — спросил Курепчиков. — Ты что-то сказал?

— Нет, я подумал о тебе, — сказал Ким, разглядывая ползающую по ботинку муху. Холодно ей, помирать собралась, вот и ползает по начищенному ботинку, лижет. Люди тоже не чуждаются подобных занятий. Хорошо он начистил ботинки, блестят, спасибо старшине Махоркину, научил за три месяца военных сборов. — Ты что же, почувствовал, что я о тебе думаю, да?

— Не знаю, — ответил Курепчиков, устало моргая глазами. — Мне показалось, что ты меня спрашиваешь о чем-то.

— Хм… Телепатия, значит, не пустая штука. А ты нервный, лечись. Я подумал вот что, Курепчиков: ты делаешь своими статьями великое дело.

— Да? — насторожился Курепчиков.

— Да. Вся звонкая пустота и радостная глупость у тебя так очевидны, что люди на досуге разберутся и погонят нас в три шеи. И правильно сделают.

— Сволочь ты, Ким, — устало сказал Курепчиков. — Треплешься, а наборщики полосу не сверстали, печатник разворота ждет.

— Прости, — сказал Ким, опуская ноги на пол и потягиваясь. — Смирный ты человек, послушный, прости меня.

Он стряхнул сигаретный пепел с пиджака и пошел в соседнюю комнату к машинистке. Черная Роза, прогнувшись в пояснице и выставив литые бедра, обтянутые юбкой, лежала грудью на подоконнике и глядела в окно.

Она обернулась на стук двери, перехватила ощупывающий взгляд Кима и поспешно выпрямилась.

Господи, какой все же он пошляк и циник! Да это же мадонна, непорочная дева! Покраснела до слез, и уши горят, и шея, и глаза молят о пощаде, большие цыганские глаза: прости меня, мой герой, прости, любовь и радость моя, несравненный, высокий, недоступный бог мой!

А у этого бога нет ничего, кроме кривой улыбки. И не надо ему ничего, потому что нет никаких любвей, богов, верностей и прочей чепухи. Перед ним красивое юное тело, оно жаждет, оно боится этой жажды, оно трепещет от неизвестности, оно уже не раз, наверно, втайне отдавалось ему.

— Ты молишься, что ли? — сказал Ким, насмешкой подавляя легкое волнение. Его обезоруживала ее доверчивость. — Садись, Роза, отпечатаем пару информации.

Роза вздохнула и села за стол к машинке. Ким погладил ее по вороной гладкой голове, дружески небрежно подергал за толстую, переброшенную на грудь косу с алым бантом. Только бы пьяному она ему не встретилась, оборони бог.

— От вас табаком пахнет и вином, — сказала она, запрокидывая голову и глядя на него. Глаза темнеют на смуглом лице, глубокие, умоляющие. — Вы бы не пили, Ким Андреевич.

— Уже условие, — усмехнулся Ким. — Стучи: «Колхозники Приволжской сельхозартели…»

Тонкие пальцы радостно забегали по клавишам, поплыла мелодия любви, запели слова о выполнении плана по продаже картошки и подсолнечника государству.

Ким потрепал ее по плечу, взял листки и ушел.

— Получай, — сказал он, бросив листки Курепчикову через стол и опять усаживаясь в свой угол и задирая ноги на подоконник.

— Уже! — Курепчиков поймал листки и сразу впился в них. — Дел-то на пять минут, а ты тянул. Так… Хорошо… Здорово! Ну и молодчина же ты, Ким, все просто и ясно. Побегу в типографию.

Ким разорвал пачку, доставая последнюю сигарету.

Полторы пачки в день уходит, тридцать штук. Врачи говорят, пятьдесят штук достаточно для смертельного отравления. Глупости говорят, он и пятьдесят выкуривал и по литру водки выпивал в этот день — ничего, только слюна наутро течет, как у бешеной собаки, и во рту ядовитая сладость. Балагуров вон не курит, растолстел, первым секретарем, наверно, будет. И отец хочет бросить. Слопают они Баховея с потрохами, прошло его время. А может, отец победит, его здесь все уважают, а мать до сих пор любит. Странно. Вальку с Балагуровым породили, а вот же… Впрочем, может, все это от чувства вины: предала любовь, а она теплится, как воспоминание о молодости, тоскует, назад просится. Никто никуда не просится, чушь все это. Ни черта она не любит. Если бы любила, то хоть фамилию бы его оставила своему сыну. Хоть на память. А то был Ким Щербинин, стал Ким Балагуров. Ну да, она беспокоилась о будущем сына, все они будущим прикрываются, о будущем толкуют…

— Здравствуйте, Ким Андреевич!

Отдохнуть не дадут человеку. Чего этой кикиморе понадобилось? Сейчас усядется и заведет умные разговоры о нерешенных проблемах современности. И выгнать нельзя — член литобъединения, хмелевская писательница. Господи!

Лидия Петровна Гундорова, прямая как палка, села на стул и строго поглядела, на Кима. Это она его задранные ноги осуждает. Как же: советский газетчик, молодой мужчина в присутствии дамы сидит в такой позе!

Ким опустил ноги под стол, вздохнул в ожидании.

— Я работаю над очерком «Крепость советской семьи», — сказала Лидия Петровна. — Некоторые аспекты мне пока неясны, но тема важная и увлекательная.

Еще бы тема не увлекательная! Только об этом и думаешь.

— Ведь семья, Ким Андреевич, является первоосновой, ячейкой всякого общества…

Какие новости! Вот и в школе ребятишек так же изводит и сюда явилась. Бедные читатели районной газеты! Через неделю-другую вы получите советы старой девы о том, как создавать и укреплять семью.

— Это мне неизвестно, — сказал Ким, зевая.

— То есть? Вы не знаете, что семья является ячейкой общества?

— Не знаю, — сказал Ким.

— Позвольте, но ведь вы окончили столичный университет, работали в самой Москве, и вы не можете не знать таких элементарных вещей!

Вот скажи сейчас, что всякое знание ограниченно, а глупость человеческая беспредельна, и она обидится. Обидится потому, что увидит в этом оскорбление, а не откровенность.

— Ведь будущее любого общества зависит от крепости семьи как основы общества, — наступала Лидия Петровна, — следовательно, при коммунизме, этом идеальном человеческом обществе, семья будет играть первостепенную роль…

Нет, от нее не отвяжешься, надо прихлопнуть сразу.

— Не будет семьи при коммунизме, — сказал Ким. — Семья по существу своему анахронизм, пережиток. В основе ее лежат экономические предпосылки, совместная жизнь человеческой пары продиктована необходимостью содержания и воспитания детей. При коммунизме эту функцию возьмет на себя государство, оно уже сейчас берет ее, вы знаете: ясли, детсады, школы-интернаты…

Лидия Петровна встала, лицо ее пошло пятнами.

— Простите, об этом я как-то не подумала. Я подберу литературу, и мы встретимся еще. Мне очень хочется с вами поговорить на эту тему, и мы непременно встретимся. До свидания.

Стук каблучков, — модные туфли носит, все еще надеется на что-то в тридцать лет, — хлопок дверью и тишина.

Встретимся… Всю жизнь мечтал! Рожей не вышла, хоть бы тело нагуливала для встреч-то, старая щука.

Ким любил Тютчева.

По улице мимо редакции степенно шагал бородатый поп Василий, по прозвищу Баран, в длинном черном платье.

Ким сбежал вниз — ух, свежесть какая, солнечность после табачно-дымной редакции, — помахал попу рукой и остановил его посреди улицы напротив Дома культуры.

— Здравствуйте, батюшка!

— Здравствуйте, молодой человек, — Отец Василий, улыбаясь, по-светски подал руку, которую Ким с чувством потряс.

Он уважал этого бородача за степенность и отличное пение в церкви. Прямо Шаляпин, а не священник. Они несколько раз встречались по случаю и славно беседовали.

— Вот собрался выпить, а не с кем, — сказал Ким. — Не составите ли компанию?

Отец Василий расплылся в широкой улыбке: он любил веселых людей.

— Религия, дорогой, опиумом считается, а вы хотите священника споить.

Ким засмеялся:

— Так ведь клин клином, батюшка!

— Нет, молодой человек, я еще послужу.

— Значит, убежденный? — вздохнул Ким. — Убежденный.

— А я вот жажду.

— Жаждущие да напьются. — Отец Василий поглядел на окна Дома культуры. — Пройдемте дальше, здесь собрание нынче, актив.

— Как вы почтительны!

— Всякая власть дана богом.

— Умеете, — сказал Ким без улыбки. — Бедный христианин не вывернется, кругом опутали.

— Не сердитесь, не тешьте дьявола.

Они подошли к площади у райкома и попрощались. Отец Василий направился домой, Ким — в пельменную.

Каждому свое — говорится в Священном писании. Разве лучше, если бы они пошли вместе? В церковь ли, в пельменную ли…

Баховей причесал перед зеркалом влажный седеющий чуб над выпуклым лбом, протер одеколоном гладкие щеки. Ничего еще, молодцом, сорокалетний позавидует. Вот только мешки под глазами, курить надо бросить.

— Кроликов кормила? — громко спросил он жену, хлопотавшую в столовой.

— Покормила, Рома, покормила. — Жена появилась в проеме раскрытой двери и застыла, глядя ему в спину. Руки опущены как у солдата, ожидающего приказаний. — Овсеца им дала, морковки порезала.

Баховей оглядел ее в зеркале и остался доволен: Марья, как всегда, аккуратно и чисто одета, волосы прибраны, домашний просторный халат скрывает погрузневшую фигуру.

— Первый секретарь обкома сегодня будет, учти насчет обеда.

— Хорошо, Рома, я учту.

— И платье надень это… знаешь?..

— Знаю, Рома: лиловое, с осенними листьями. — От Мэлорки ничего не было?

— Только открытка.

Он взял кокетливую почтовую открытку с цветочком, прочитал: «Милые старики! Гордитесь — дали сразу доктора, диссертация пойдет отдельной книжкой в Москве, жду утверждения ВАКа и тогда нагряну к вам. Держись, отец, я загоню тебя в угол по прежнему вопросу: чему принадлежит первенство — научно-техническому или социальному прогрессу?» И подпись: «Мэлор Баховей, знаменитый физик, доктор наук».

— Читала? — спросил Баховей, возвращая открытку.

— Как же, как же, Рома, такая радость… Да я…

— Ты, ты… Засепетила. Вот выдеру этого твоего доктора, будет знать. Чему принадлежит первенство? Щенок сопливый!

— Как же он в доктора вышел, Рома, он же инженером был?

— Это звание такое. Большое ученое звание. Вроде профессора.

— Поняла, поняла.

— И хорошо. Будем завтракать.

Баховей облачился в полувоенный костюм, прошел в столовую, сел, заткнул за воротник салфетку. Простокваша была на столе, осталось насыпать сахар по вкусу, размешать и выпить. И бутерброды приготовлены. И кофе. Горячий еще, дымится.

— Молодец, Маша! — похвалил он жену. Она засмущалась совсем по-девичьи, оживились серенькие, без блеска, смирные глаза.

— Умница, — сказал Баховей, размешивая простоквашу.

«Умница» было высшей похвалой, и жена подошла ближе, заботливо поправила сзади подворотничок кителя.

— Ну, ну, — довольно проворчал Баховей, — иди занимайся.

Жена влюблено и робко оглядела его, сняла с кителя волосок и неслышно ушла в кухню, оставив тонкий запах духов, которые он привез ей из Москвы.

Баховей ел и прикидывал предстоящий рабочий день.

Все нынче складывалось на редкость удачно. Сбор председателей колхозов и секретарей парторганизаций был кстати — новый секретарь обкома сможет убедиться, как работает Хмелевский райком, и увидит его, Баховея, настоящую цену. Он готов к встрече нового начальства, и никакие Балагуровы и Щербинины его не собьют. Правда, на недавнем партактиве они крепко его прижали, но тут он сам виноват: доверил доклад секретарю по пропаганде, а тот демагогию развел. Самому надо было, но черт с ними, больше им такого удовольствия не видать. Баховей побывал на каждой ферме, на каждом поле и знает все колхозные нужды.

Комсомольцев сегодня же надо послать на заготовку яйца у населения, газетчикам дать распоряжение, чтобы начали кампанию за перевыполнение плана. И еще Дом культуры в Березовке. Но в Березовку можно съездить самому и пригласить секретаря обкома. Не каждый день открываются Дома культуры в колхозах.

Баховей отодвинул чашку с остатками кофе, положил салфетку на стол, поднялся:

— Я отправляюсь, Маша.

Жена выбежала навстречу, подала плащ и фуражку. Баховей наклонился, чмокнул ее в щеку и вышел. Старый дворняга Балбеска кинулся к нему из-под крыльца, запрыгал у ног, радостно взвизгивая и норовя лизнуть руку.

— Ну-ну, деятель, вот я тебе! — Баховей потрепал пса за уши, оттолкнул и отправился на службу.

В райкоме все были на своих местах и уже работали. В орготделе инструктор орал кому-то по телефону, из машбюро доносились пулеметные очереди пишущей машинки, завотделом пропаганды сидел у стола дежурного с папкой для доклада.

— Здравствуй, здравствуй, — кивнул Баховей вскочившему завпропагандой. — Все подготовил? Хорошо. — Он строго оглядел вытянувшегося завотделом, открыл дверь своего кабинета. — Позови-ка мне Ручьева.

Просторный кабинет был проветрен, ковровые дорожки чисты, на столе стопка свежих газет и журналов. Хороший Семеныч помощник, следит за порядком. Баховей повесил у входа плащ, закурил папироску и сел за стол просмотреть газеты.

Областная газета давала передовую о районных партконференциях. Правильно, скоро созовем. Недавний актив был пробой, репетицией, сегодня просеем председателей колхозов и секретарей парторганизаций, потом надо подготовить организационные и технические детали. Доклад уже готов, содокладчиком выступит третий секретарь. На активе он провалился, пусть исправляется. Вопросы идеологии сейчас особенно важны. Щербинин с Балагуровым подготовились тоже, и они, конечно, попытаются повернуть конференцию к себе липом, только он не такой простак, чтобы развязать им руки, Они выступят, но выступят в прениях, и в самом конце, когда уже все определится, люди устанут, будут зевать и думать о буфете — под занавес много не наговоришь.

Теперь посмотрим свое «Октябрьское пламя». Для районной газеты, пожалуй, слишком громко, внушительно, надо бы переименовать в «искры», что ли.

Та-ак… Сводку по молоку дали, о заготовке соломы и вспашке зяби пишут, черные пары тоже есть, о подготовке животноводческих помещений к зиме дали рейд. Молодец Колокольцев, дело знает… А это еще что?.. Хм, «Без руля и без ветрил», фельетон. И подпись дали крупно: «Вадим Щербинин». Так, так… Председателя разложил, Веткина. Ну, это вам даром не пройдет!

— Редактора! — приказал Баховей, сняв трубку.

— Сию секундочку, — прошептала телефонистка, узнав голос.

— Послушайте, Колокольцев, я вам говорил, что все материалы о руководящих работниках давать с разрешения райкома?

— Так точно, товарищ Баховей, но понимаете… — В трубке суетилось сдавленное дыхание редактора.

— Я вам говорил или нет?

— Говорили. Но позавчера вы были в обкоме, и я посоветовался с Балагуровым, звонил в райисполком Щербинину, он разрешил.

— Та-ак! — Баховей придавил трубку к аппарату, посмотрел на робко скрипнувшую дверь.

Ну нет, голубчики, рано играете в критику и самокритику, невзирая на лица. Пока я здесь хозяин, я не позволю распоряжаться в районе.

— Здравствуйте, Роман Харитонович!

Секретарь райкома комсомола Толя Ручьев, розовый и нежный, как девушка, прошел по ковровой дорожке и встал у стола, с готовностью глядя в лицо Баховея.

— Здравствуй, Толя! — Баховей посветлел, улыбнулся, протянул через стол руку для пожатия. Такой славный парень, ясный весь, исполнительный.

— Вы меня звали, Роман Харитонович? — Толя застыл у стола, подтянутый, готовый. Прикажи прыгнуть со второго этажа, распахнет окно и прыгнет.

— Вот что, Толя. Собери свой комсомольский актив и мобилизуй на заготовку яйца. Из райпотребсоюза возьми, из учреждений и всех своих сотрудников. Сам сегодня останься на бюро, поедешь вместе с заготовителями завтра. Корзинки возьмите, ведра… Понял?

— Понял, Роман Харитонович, сделаем. Сверхплановые, значит?

— Угадал, действуй. Да скажи дежурному, пусть Балагурова ко мне пришлет.

Не хотелось ему видеть сейчас Балагурова, портить настроение перед бюро не хотелось, но этот фельетон… Снимай теперь Веткина, ставь сынка Мытарина, больше некого. Балагуров совсем обнаглел, лучшие кадры выбивает, испытанные. И двигает свои. Но мы еще посмотрим, товарищ Балагуров, мы поглядим, чем это кончится!

Балагуров вошел в кабинет свободно, по-хозяйски. Как же, второй секретарь, может, завтра в такое Же кресло сядет.

— Воюешь, Роман? Доброе утро.

И улыбается добродушно, сыто. Видно, только позавтракал, губы лоснятся еще. А башка-то, башка — побрил, наверно, утром, сверкает как солнце! Вот я тебе намылю ее, посверкаешь тогда, боров длинноухий.

— Утро доброе, садись.

Балагуров сел на заскрипевший стул, сложил руки на животе, улыбнулся. Черт его проведет, такую бестию, уже знает. Ну, тем лучше.

— Ты что же, Иван Никитич, за сельское хозяйство хочешь вплотную взяться, в председатели колхоза метишь? Говорят, из патриотических соображений…

— Хо-о! Откуда такие вести?

— Из нашей газеты. — Баховей развернул районную газету, ткнул пальцем в фельетон, подал. — Для себя место готовишь?

Балагуров зашуршал газетой, склонил над ней блестящую бритую голову. Уши крупные, прижатые, как у гончей. Читай, читай, твой пащенок усердствует, для тебя старается.

Балагуров посопел, хохотнул, положил газету на стол.

— По-моему, здорово! Так расчихвостить, талант нужен, умение. Он действительно спился, этот Веткин, надо снимать.

— Та-ак… — У Баховея дрогнули и сошлись к переносью косматые брови, сжались в кулаки руки на столе. Но сказал спокойно, почти дружески: — Ну что ж, Иван Никитич, пиши заявление, бюро удовлетворит твою просьбу. Так и пиши: «Следуя патриотическому почину…»

— Вот что, Роман. — Балагуров поднялся, глянцевая голова вспотела от сдерживаемого гнева. — За бюро, за райком решать ты не имеешь права, а что мне писать и когда писать, я и сам знаю.

— Сам! С каких это пор стал ты «сам»?

— Дешево остришь, Роман. — Балагуров стоял, и заплывшие глаза его без ресниц смеялись.

— Выйди! — прошептал Баховей, поднимаясь во весь свой рост.

Балагуров улыбнулся, покачал головой и пошел к выходу. У двери обернулся, сказал деловито:

— Председатели к двенадцати начнут съезжаться, не забудь. — И тихо притворил за собой дверь.

Болтун! Демагог!! Сволочь!!! Прежде он мог только поднимать руку «за», а теперь хозяин! Даже походка хозяйская, Даже рассуждения. «Председатели скоро начнут съезжаться, не забудь»!

Баховей сунул в рот новую папиросу, прикурил, взял телефонную трубку:

— Щербинина! — И, услышав свой, неожиданно жалобный голос и эту многострадальную фамилию, вдруг почувствовал страшную усталость. — Я ошибся, извини, — сказал он глухо кашляющему в трубку Щербинину. — Я зайду к тебе попозже.

Говорить сейчас со Щербининым было страшновато. А с кем еще он мог бы говорить? С Мытариным? Нет, с Мытариным обидно, с Мытариным он никогда не будет говорить. С Межовым? Да, с Межовым можно, если бы это был Николай Межов, его отец. А этот не поймет, не захочет понять, он больше на Щербинина поглядывает да на Балагурова. Кто еще? Свои сотрудники? Но все они подчинены ему, на прямоту не отважатся, не привыкли.

Как ребенок, почувствовав опасность или боль, кричит первое слово «мама», так Баховей, почувствовав беспомощность и тревожную пустоту вокруг, позвал, не думая, Щербинина. Нечаянно, невольно, само собой как-то вышло. И это было непонятно и стыдно. Нынешний Щербинин, постаревший и молчаливый, напоминал одинокую беспомощную старушонку, которая может лишь пожалеть непутевого сына или проклясть. То и другое было безразлично Баховею. И если все-таки он закричал, то он позвал прежнего Щербинина, молодого, всемогущего, за которым стояли деревни и села всей Хмелевской округи, партийная организация, Советская власть. Непонятно только, для чего позвал, почему? Разве он, сегодняшний Баховей, имеющий за спиной те же деревни и села, слабей Щербинина вчерашнего? Но за вчерашним Щербининым стояла старая Хмелевка, да и то не вся, а самая несчастная, бедняцкая часть ее, голодное не проломное невежество, дремучая темнота. И Советская власть была несравненно слабей, и коммунистов в десятки… да что там в десятки — в сотни раз меньше было! Почему же все-таки он позвал того Щербинина? Почему последнее время он все чаще вспоминает Николая Межова, простого матроса, корабельного комитетчика с начальным образованием? Непонятно это, странно. Неужто он ревнует их к прошлому. Но у него нет причин жаловаться на свое прошлое.

Пусть ко времени революции ему было всего четырнадцать лет и он еще подглядывал за девками с такими балбесами, как Ванька Балагуров; пусть он не попал на гражданскую, но в коммуне-то он уже был рядом со Щербининым, общество молодых безбожников возглавлял тоже он с одобрения Межова; хлопоты культурной революции с ее ликбезами, курсами и кружками малограмотных пали в основном на комсомол, которым руководил опять же Баховей. А когда началась коллективизация, он был уже в корне, а не в пристяжке, как Балагуров, не бумажки переписывал в рике, а рыскал по всей округе, не боясь кулацких обрезов и ничего на свете.

Конечно, можно говорить и так, как Балагуров. Мол, Баховей возвысился благодаря Межову и Щербинину: они поставили его рядом с собой, они научили его работать, а в конце второй пятилетки его положение укрепилось. Что же твое положение тогда не изменилось? Ты дрожал тогда и свою дрожь прикрывал балагурством и наигранной беспечностью. А сам уж Ольгу Ивановну обхаживал, жену своего председателя и друга. Конечно же, под видом сочувствия, под видом соболезнования: нельзя же оставить без внимания жену друга, попавшего в беду!

Да, Баховей тоже не мог тогда выручить Щербинина, но тут его вины нет. Он был молодым секретарем, на него просто цыкнули и не стали разговаривать. Возможно, если бы в райкоме был Николай Межов, он… Да нет, ерунда, какой там Межов…

Нет, Щербинин здесь единственный человек, с которым он может говорить откровенно. Пусть Балагуров совещается с председателями, он уж давно их обхаживает, к конференции готовит. Пускай готовит. Мы еще посмотрим, кто устоит в открытом бою. Баховей никогда не занимался интригами и в кулак не шептал.

Жаль только, Щербинина вот потерял. Вернее, не нашел в нем прежнего друга, соратника. И ведь, кажется, делал все, в чем нуждался Андрей. Без пробивной силы Баховея он просто не смог бы восстановиться на работе. А тут в какие-то два с половиной месяца все вернулось на прежние места.

Командирство ему не по душе, генеральство руководителей! А кому оно по душе? И говорит так, будто сам прежде не командирствовал. Так же орал, если не строже.

Коллективность руководства! Какая коллективность, когда попадется председатель-пьяница, и весь колхоз лихорадит, как с похмелья.

Никто не против коллективности, ее не вы с Балагуровым выдумали, но и коллективность на чем-то должна держаться. А на чем она сейчас держится? На совестливости? На партийном и гражданском долге?.. Вот придет партконференция, и увидим, кто прав…

— Не сходить ли нам в колхоз, Андрей Григорьевич? — спросил Баховей по телефону. — Дорогой поговорили бы.

Щербинин равнодушно согласился и сказал, что будет ждать его у входа в райисполком.

У входа. К себе не пригласил.

На улице было солнечно и тихо, и Баховей вышел без плаща, надел только полувоенную фуражку. Да и все-то на нем было полувоенное — китель, брюки галифе, сапоги. Он давно отвык от гражданской одежды.

Худой одноглазый Щербинин с черной повязкой через голову стоял у ограды исполкомовского палисадника и курил.

Бросить бы давно пора, в чем душа держится, а сосет. Плащишко вон как на вешалке…

— Еще раз здравствуй, Андрей Григорьевич.

— Здравствуй, Роман. — Щербинин пожал большую кисть Баховея. — Идем, я предупредил Мытарина, будет на ферме.

Уже с Мытариным дело имеют, о председателе будто забыли.

— А почему Мытарина, а не Веткина? Его с председателей пока никто не снимал.

— Нет его, — сказал Щербинин. — Говорят, с похмелья мается, к обеду должен прийти. Тебе чего в колхоз захотелось, убедиться лично?

— Да нет, просто надоел кабинет, на воле с людьми веселей. Помнишь, как мы с тобой, бывало, ездили? Молодые были, здоровые…

— Были, да сплыли, другое на уме.

Нет, не оттает, надо сразу в открытую. Неловко, страшно…

Вышли на новую широкую улицу, где плотники мостили вдоль домов дощатые тротуары. Заботами Щербинина мостили, он выдрал пиломатериал в леспромхозе Татарии, недели две ругался, пока кругляк выбивал — свели свой лес, теперь дяде кланяйся, христарадничай.

— Скажи, Андрей, только прямо, без жалости: что ты обо мне думаешь?

Щербинин усмехнулся:

— Ты вроде обходился без моего мнения. И о жалости к себе не думал. Обходился ведь?

— Обходился. И, наверно, плохо, что обходился.

— Даже самокритика!.. Ладно, скажу. Только зачем это тебе, потешить самолюбие?

— Какое уж тут самолюбие!

— Ну как же, нашел мужество спросить, прямота, откровенность — все в твоем роде. По-моему, ты не коммунист, Роман, вот что я скажу.

— Не комму-ни-ист? — Баховей даже остановился.

— Да. Был коммунистом, а сейчас не коммунист. Я скажу это на партконференции.

— Говори, — заулыбался Баховей, — это можно, валяй.

Ему и в самом деле стало немного легче: такой перехлест, что даже от Щербинина не ожидал. «Ты не коммунист…» Совсем, видно, заработался старик, не соображает.

— Зря веселишься, я серьезно, — сказал Щербинин. — И думаю, конференция меня поддержит.

— Думай, думай, я наперед скажу, о чем ты думаешь. Баховей — администратор, Баховей — командир, не считается с райкомом, подмял бюро, единолично распоряжается всей организацией. Слышали уже. Только знаешь что: во-первых, это перехлест, а во-вторых, плохое то бюро, если один человек за него работает — да! Обновить надо. Сильный человек должен иметь соответствующих помощников.

— Вылетишь ты, сильный человек. С треском.

— Посмотрим.

— Под ноги вон смотри, в лужу лезешь.

— Вот черт! — Баховей потряс ногой, сбрасывая грязь с сапога, и обошел лужу.

Животноводческие постройки колхоза, серые, приземистые, вытянулись в один ряд по заливу, неподалеку от животноводческого городка совхоза. Первой была свиноводческая ферма. Двор грязный, подъезд к свинарнику-маточнику разбит колесами, помещения ветхие, матки с поросятами греются под солнышком на деннике. За два последних года ничего не поправлено, палки ни одной, — хоть Веткин и клялся, что свиноферму поднимет из праха.

В откормочнике было почище, но тоже сыро и душно от едкого аммиачного запаха, много визгу. Поросята полугодовалого возраста группами в полторы-две сотни голов грудились возле сухих кормушек, толкались, кусали друг дружку.

— Что они у тебя такие злые? — спросил Баховей свинарку в грязном халате, которая сгребала вилами мокрую соломенную подстилку.

— Жрать хотят! — крикнула сквозь поросячий визг свинарка. — Хлеб-то вывезли для своего плана, а фуража нет. Привезут ли нынче?.. Куда лезешь, проклятая! — крикнула она на резвую свинку, схватившую ее за подол. — Начальников вот кусайте, они мясистей.

Баховей досадливо отвернулся и направился к воротам, откуда шагал навстречу зоотехник Мытарин.

— Ну, показывай свои владения, — сказал Баховей, пожав ему руку. — Сердитая у тебя свинарка, а? Что-то я ее не припомню.

Молодой Мытарин отвернулся от него, здороваясь со Щербининым, не ответил. Вежливый! Вот и у Яки такая же повадка, яблоко от яблони недалеко укатилось. Он и рожей в Яку пошел и телом — большой горбоносый беркут с рачьими глазами. Эти либералы еще поохают с такими выдвиженцами.

— Вы о свинарке спрашивали, товарищ Баховей? Извините, не расслышал. — Мытарин распахнул перед начальством створку ворот. — Феней ее зовут, Хромкина, если помните.

— Постарела, — мирно сказал Баховей.

А Щербинин с удивлением обернулся: надо же, не узнал красавицу Феню, которая и с ним пыталась завести шашни! Давно, правда, это было.

— Ну, что у вас новенького, Степан Яковлевич? — спросил Баховей.

— Все по-старому, — сказал Мытарин. — К сожалению.

— Это приятно, что сожалеете, похвально. И фельетон в нынешней газете, наверно, читали. «Без руля и без ветрил» называется.

— Читал, — сказал Мытарин.

— Там вас перспективным специалистом назвали. Так ведь, Андрей Григорьевич? — Баховей мстительно прищурился на Щербинина. — И назвал, между прочим, корреспондент Вадим Щербинин.

— Мы грамотные, читали, — усмехнулся опять Щербинин.

— Плохо читали, Андрей Григорьевич, — не сдержался Баховей. — Газета — орган райкома и райисполкома, она должна быть объективной, а тут возносят одного работника…

— Добросовестного, растущего, — вставил Щербинин.

— …и смешивают с грязью другого.

— Пьяницу, который развел эту грязь; — сказал Щербинин.

— Ладно, — сбавил тон Баховей. — За эти ветхие фермы, за беспорядок и грязь отвечает в первую очередь зоотехник, а если он еще «перспективный специалист» и одновременно секретарь парторганизации, тем более. Вам сколько лет, товарищ Мытарин?

— Двадцать семь, — сказал Мытарин настороженно.

— Вот видите! Вы молодой коммунист, вам доверили возглавить партийную организацию колхоза, вы непосредственно отвечаете за животноводство, а под удар критики попал председатель. Сегодня же выступите на бюро и объясните, как это произошло. Вы любите загадки загадывать, вот и ответьте на мои совсем не загадочные вопросы.

— Веткина предупреди, чтобы явился, — сказал Щербинин. — Не опаздывайте.

Они оставили у ворот озадаченного Мытарина и, миновав двор молочной фермы, пошли в животноводческий городок совхоза. Можно бы сразу в райком, но до начала заседания оставалось больше часа времени, есть возможность походить, выровнять настроение. Хотя если утро не задалось, то весь день пойдет черной полосой.

Совхозные фермы заметно отличались от колхозных постройками. Тоже деревянные, они были светлее, выше, на кирпичных фундаментах, окна не мелкие, подслеповатые, а широкие, под самую крышу, на крышах вместо соломы белые плитки шифера, по-над ними — ряды вытяжных труб для вентиляции. И тамбуры капитальные, с воротами, из ворот тянутся к выгребным ямам и кормовым дворам нитки подвесных дорог, в коровнике есть даже автопоилки, намечено освоить механическую дойку в будущем году.

По продуктивности совхоз все время идет впереди колхоза, организация труда и производительность здесь выше, техники больше, но и мясо, и молоко, и даже зерно по себестоимости выходят дороже колхозных. Черт знает почему.

Межов ожидал их у коровника. Он сидел на перевернутой колоде и улыбчиво смотрел на подходившее начальство. Вроде бы нечему улыбаться, ничего еще не сделал в своей жизни, и совхоз убыточный, а он благодушествует.

— Ну, показывай свои владения, — сказал Баховей вместо приветствия и, заметив усмешку Щербинина, подавшего Межову руку, вспомнил, что Мытарину он говорил точно такие же слова.

— Нечего показывать-то: свиней сдали, коровы на пастбище, доярок разве — идемте, они в красном уголке, побелку только закончили.

Неподалеку от коровника, посреди двора, обнесенного изгородью в три жерди, стоял небольшой деревянный дом, наличники украшены старинной резьбой, в окнах белеют марлевые занавески. Ишь ты, даже занавески!

Первым вошел Баховей.

— Здравствуйте, товарищи! Отдыхаем?

Со стола метнулась белокурая гибкая девушка, на бегу оправила на коленях халат и забилась в угол, глядя на смеющихся подруг. Доярки — человек десять, все в темных халатах, забрызганных известью, — сидели посреди комнаты на опрокинутых ведрах и смеялись. С этой Зойкой всегда какой-нибудь смех, такая девка!

Доярки уже успели наработаться сегодня. Смех был какой-то разрядкой после работы, на приветствие секретаря райкома ответили весело, вразнобой; с любопытством поглядели на вошедшего за ним председателя райисполкома Щербинина. Он всегда вызывал любопытство.

До него председателем была Ольга Ивановна, жена Балагурова, но вот возвратился Щербинин, и хмелевцы вспомнили, а многие впервые узнали, что Щербинин — их земляк и «законный», первый муж Ольги Ивановны, а молодой корреспондент местной газеты Ким Балагуров, приехавший из самой Москвы, их общий сын. Не интересно, что ли?

— Ну, как трудимся, девушки? — Баховей окинул взглядом комнату и доярок. — Что же это у вас так, красный уголок, а ни одного плаката, лозунга?

— Белили же! — сказала одна из доярок. — Высохнет, повесим, жалко, что ли. И скамейки вон в закут спрятали. Нинка, неси скамейку гостям.

— Не надо, — запретил Баховей, — мы ненадолго! Вот какое дело, товарищи. Близится годовщина Октябрьской революции, на днях пройдет районная партийная конференция, а у нас уже стало традицией встречать такие даты трудовыми подарками. Что вы думаете о предпраздничной вахте?

По отчужденному общему молчанию и неловкости, с какой доярки отводили глаза, Баховей догадался, что о трудовых подарках сказал — он слишком по-казенному, демагогически.

Неловкую тишину разбила, весело засмеявшись, Зоя Мытарина.

— А что у нас есть, кроме труда? — спросила она, соскочив с подоконника. — А еще у нас есть отдых, товарищ Баховей! — Топнула ногой в резиновом сапоге, сорвала с головы косынку и пошла, приплясывая, на него. Надо же. На первого секретаря райкома!

Старики вы, старики, Старые вы черти! Вы трудились, веселились — Дожидайтесь смерти!

Голос звонкий, веселый, озорной, синие глаза сверкают, русые волны волос плещутся по плечам, по спине, по высокой груди, легкие руки приглашают его на пляску.

Баховей изумленно встал.

— Такая красивая, молодая, и, наверно, комсомолка?!

— А-а, испугался! — Зоя не переставала плясать. — Выходи, не стесняйся, мы вас слушали!

— Зойка, перестань, ведьма! — крикнула старая доярка. — Вот ведь какая нескладная… Извиняйте, товарищ Баховей, такая она у нас.

— Хватит, Зоя, мы уходим, — сказал Межов.

— То-то! — Раскрасневшаяся Зойка остановилась посреди избы и стала повязывать косынку.

Озадаченный Щербинин вышел последним. Баховей у крыльца уже допрашивал смущенного Межова:

— Значит, Мытарина? Как же ты потакаешь им, о, чем думает партийная организация?! Ну, мы посмотрим, посмотрим…

— Извините, — сказал Межов, пряча улыбку. — Она у нас передовая доярка, одна из лучших.

— Это какого Мытарина, Яки, что ли? — спросил Щербинин.

— Да, — сказал Межов.

— Что же она у брата не работает?

— Там колхоз, трудодни, и потом, они, кажется, в ссоре.

Баховей, не слушая их, вышел за ворота и направился в райком, куда уже съезжались руководители колхозов и отдельных предприятий района.

Три стола, письменный и два простых, крытые сукном, сдвинуты буквой «Т». За письменным в полумягком кресле сидит Баховей, за простыми заняли стулья члены бюро: Иван Никитич Балагуров, Андрей Григорьевич Щербинин, третий секретарь райкома товарищ Жаворонков, Толя Ручьев, плечистый, спортивного вида райвоенком майор Примак, энергичный коротыш Колокольцев с петушиным хохолком на лбу, не по-молодому серьезный Межов.

Вокруг этого райкомовского ядра, обтекая его с трех сторон, почти до стола Баховея, разместились на стульях в несколько рядов председатели колхозов, директора РТС и промкомбината, секретари парторганизаций. Все в выходных костюмах, полуудавленные галстуками, краснолицые, вспотевшие от напряжения. Вызов накануне партконференции не обольщал их. Баховей даст кой-кому разгон, чтобы чувствовали и понимали.

— Пожалуй, благословясь, начнем, — с улыбкой сказал Баховей. — Давайте сразу договоримся, нынешний сбор считать расширенным заседанием бюро райкома. Для вас это как бы репетиция выступлений на партконференции, а я уточню отдельные моменты своего доклада. Договорились? Обещал присутствовать первый секретарь обкома партии, но мы начнем сейчас, чтобы к его приезду взять разгон.

Первым выступил, задавая тон, Хватов, председатель глубинного колхоза из Хлябей, тридцатитысячник. Плотный, широкогрудый, с блестящими орденами и медалями на полувоенном кителе, он обладал ревущим басом и во всем подражал Баховею.

— Мы, товарищ Баховей, — заревел он, глядя в бумажку, — выполним с честью все планы по всем показателям. Труженики нашего колхоза, встав на трудовую вахту, добились значительных успехов в деле укрепления артельного хозяйства и готовы выполнить любое задание, какое нам дадут. Мы…

— Кормов хватит на зиму? — прервал его Щербинин.

— Заготовили согласно плану.

— Прошлую зиму тоже было согласно плану, а в Уютное за соломой ездили.

Хватов сбился с тона, умолк. Щербинин глядел на него насмешливо.

— Вопросы задавайте потом, — заступился Баховей за своего любимца. — Продолжай.

— Слушаюсь! — Хватов достал из кармана кителя другую бумажку и стал перечислять цифры достижений своего колхоза.

Он закончил выступление патетическим призывом как раз в тот момент, когда вошел секретарь обкома партии Гаврилов. Это был высокого роста, средних лет человек, ничем особо не примечательный, но в кабинете сразу стало тесно. Все вскочили со своих мест, задвигали стульями, сторонились, пропуская его вперед, где за столом встал, приветствуя высокого гостя, Баховей.

Баховей предложил Гаврилову свое место, но тот отрицательно помахал рукой и присел на свободный стул рядом с Балагуровым.

Заседание продолжалось, но степень напряжения заметно возросла. Председатели и особенно секретари парторганизаций уже не перешептывались, даже не переглядывались, а сидели будто в строю.

Гаврилов чувствовал атмосферу почтительности и, застенчивый по характеру, никак не мог привыкнуть к ней, тяжело молчал, избегая устремленных на него взглядов. Он только недавно стал во главе области, до этого работал в одном из отделов ЦК партии, общаясь больше со своими сотрудниками да с партийными работниками краев и областей, которые были в общем-то на равной с ним ноге.

Атмосфера почтительности и напряженного ожидания чего-то нового стесняла его, и он с уважением поглядывал на Баховея, который держался свободно и непринужденно.

Баховей словно вырос за столом и почувствовал, как он вместе с Гавриловны отделился от всех присутствующих и стал другим полюсом, и силовые линии противоположного полюса идут к ним, напрягаются, становятся мощной энергией, необходимой для любой деятельности. Последнее время Баховей увлекался физикой, читал популярные книжки и в письмах донимал расспросами своего сына, который работал в НИИ.

Ощущения членов бюро были различными. Щербинин злился на бездумную торжественность, в которой умные и хозяйственные мужики стали бестолковыми и барабанят по бумажкам цифры выполнения планов; Толя Ручьев был на седьмом небе от сознания, что он сидит почти рядом с секретарем обкома и слушает то же, что слушают они с Баховеем; майор Примак будто прибыл на тактические ученья и словно бы вел наблюдения за подразделениями, которые пришли по боевой тревоге в район сосредоточения и ждут, когда им поставят конкретную задачу; Колокольцев деловито записывал выступления председателей, чтобы потом использовать их данные в газете; Межов томился и ждал, когда кто-нибудь заговорит о деле; Балагуров косил хитрым глазом то на секретаря обкома, то на Баховея и думал, что после перерыва он сломает этот баховеевский молебен. А может, и раньше сломает, надо только вцепиться во что-то половчее, внести замешательство, опрокинуть кого-нибудь публично.

Бойкий черноволосый Мязгут, председатель отдаленного колхоза «Кзыл», уже заканчивал выступление. Молодой, дерзкий, он весело глядел на секретаря обкома и сыпал каскадом цифр, ослепляя слушателей.

— Хлебозаготовки сто двадцать семь процент, мясо сто четыре центнер, шерсть сто пятнадцать процент, озимые сто один процент, молоко в третий квартал сто тридцать два центнер, куры увеличился сто сорок девять голов…

Баховей перехватил озадаченный взгляд секретаря обкома и уверенно улыбнулся: вот, мол, как у нас — все с перевыполнением, все больше ста процентов, и председатели живые, знают дело. Гаврилов тоже улыбнулся в ответ, но улыбка вышла недоверчивой, будто он увидел что-то сомнительное. Балагуров заметил это.

— Будут вопросы? — спросил Баховей.

— Будут, — сказал Балагуров. — Ты, Мязгут, дал выполнение плана по хлебу, шерсти и посеву озимых в процентах, а мясо, молоко — в центнерах. Да и поголовье скота тоже. Сколько это будет в процентах?

Мязгут прищурил плутоватые глаза, скрывая замешательство, посмотрел на посуровевшего Баховея, оглянулся на своего партийного секретаря. Тот безнадежно развел руками: сам-де выкручивайся.

— Не успел подсчитать, торопился, — сказал Мязгут, улыбаясь с подкупающей доверительностью.

— Садись, Мязгут, — сказал Баховей, — потом подсчитаем, у нас много работы без этого..

— Почему же? — сказал секретарь обкома, заметив требовательный взгляд Балагурова. — Надо подсчитать, если интересуется товарищ…

— Балагуров, — подсказал Балагуров, нетерпеливо вертя в руках приготовленный уже карандаш.

Щербинин достал из своей папки сводную таблицу плановых показателей по колхозам, продиктовал нужные цифры. Балагуров записал их на уголке листочка, на котором он рисовал механически разные рожицы, высчитал проценты. Вышло, что по всем этим показателям колхоз тянулся в хвосте. Хитрый Мязгут давал только выигрышный процент, сверхплановый, а другие цифры ловко пристраивал к ним.

Гаврилов заглянул в листок, неумело разрисованный смешными рожицами, на Балагурова, комически потирающего бритую голову, и улыбнулся. Председатели тоже ожили, зашептались между собой. Этот Мязгут всегда отвертится, а тут Балагуров его поддел. Хорошо подсек, с блеском, такого хитреца не проведешь.

Баховей глядел на растерянно улыбавшегося Мязгута, и в глазах его метались досадливые огоньки.

— Ты кому же это очки втираешь, а? Ты забыл, что отчитываешься перед партией?!

Но грозный окрик действовал уже только на Мязгута, остальные почувствовали спад напряжения, улыбающийся секретарь обкома стал как бы ближе, он уже заступился за Балагурова, осудив прыть Мязгута, молодого да раннего, и сейчас о чем-то тихо переговаривался со Щербининым, склонившись к нему седеющей, коротко остриженной головой. Он улыбался, а не жевал взглядом пройдоху Мязгута и не ревел на него, как Баховей, а только улыбался, будто увидел проказу испорченного мальчишки.

Следующим докладывал Веткин, о котором ныне был напечатан в районной газете разносный фельетон.

Веткин был надломлен после войны личной драмой. Жена его, смазливая и нестрогая в исполнении супружеской верности, в войну погуливала и прижила ребенка, не исправилась она и после возвращения мужа, зная, что однолюб Веткин не бросит семью. И действительно, мужественный и чистый этот человек до самозабвения любил неверную свою Елену, обожал обеих дочерей, привык к неродному сыну и не представлял уже без них своей жизни. А жил он трудно. Он был инженером не только по образованию, он с детства тянулся к машинам, но и после демобилизации ему не удалось поработать по специальности. Недавний командир полка Баховей, с которым он прошел войну и которого уважал, сделал его председателем колхоза. «Ты коммунист, Веткин, партия знает, где ты нужней». И вот Веткин ездил за Баховеем из района в район, подтягивал отстающие колхозы, тяготясь своим председательством, мучился сердечной болью из-за жены и как-то незаметно опустился. Сейчас он был в том тяжелом, чадном состоянии похмелья, когда алкогольный жар залит и вот теперь дымят лишь шипящие потухающие угольки. Он стоял хмурый, опустив длинный синеватый нос в бумагу, и что-то бубнил, но так отрешенно и невнятно, что всем было неловко за него. Баховей, заметив, что секретарь обкома страдальчески поморщился и с жалостью смотрит на него, закричал:

— Что ты там шепчешь, на молитве, что ли!

— Неразборчиво написано, — прохрипел Веткин и этим окончательно рассердил Баховея.

Снимать придется, ничего не сделаешь. Напил носище-то, черт косматый, и о себе забыл, о своем колхозе. Завтра же надо снять, до конференции. Послать в колхоз инструктора, созвать расширенное заседание правления и заменить.

Веткин кое-как прочитал цифровые показатели и сел, вытирая рукавом пиджака вспотевшее лицо и шею. Пот с него лил так, будто вся кожа у него была в мелких щелях, как худая крыша колхозного свинарника.

Выступления двух председателей середнячков прошли незамеченными, а следующим слово попросил Мытарин. Не надо было давать ему слова сейчас, здесь не собрание, достаточно выступления Веткина, но Баховей сам два часа назад, обязал его выступить, к тому же Гаврилов может потребовать объяснения секретаря парторганизации колхоза. Под боком у райкома, а отстает.

Мытарин сразу обрушился на райком.

— Кто мы — хозяева или приказчики? — спросил он, выкатив свои рачьи глаза на Баховея.

— Кулацкой терминологией машешь, — сказал Баховей. Сказал, как ударил наотмашь.

Его поняли, притихли в ожидании, но за Мытарина заступился Балагуров, сказав, что за чужие грехи попрекать нельзя.

Мытарин говорил толково, предложения его были дельными и хорошо обоснованными, и когда он кончил, Балагуров весело захлопал в ладоши. Он сделал это как бы в шутку, но его поддержал Гаврилов, за ним дружно ударили своими лапищами председатели, поддержали секретари. Баховей растерялся и объявил десятиминутный перерыв.

Громыхая стульями и переговариваясь, все повалили в коридор курить. Баховей думал, что секретарь обкома останется с ним и можно будет поговорить с глазу на глаз, объяснить кое-что, но Гаврилов вышел вместе со всеми, рядом с ним катился сияющий Балагуров, вышагивал Мытарин, забегал и заглядывал им в лица виноватый Мязгут. В кабинете остался только Щербинин.

— Ну как? — спросил он, и Баховей почувствовал, что спрашивает не нынешний Щербинин, на которого весь этот год он глядел снисходительно и жалел его, а прежний, тот, перед которым он когда-то был мальчишкой.

— Ерунда, — ответил он. — Прожекты кулацкого отпрыска меня не смутят. И ваши с Балагуровым происки тоже.

— Это не прожекты и не происки, Роман, ты подумай. Давно тебе надо подумать, хоть уже и поздно для дела.

— Думаешь, начало конца? — спросил Баховей. Сейчас Щербинин был для него самым близким человеком, самым дорогим, и этот дорогой тоже был против него.

— Конец, — сказал Щербинин. — На конференции мы тебя добьем и похороним. Как секретарь ты уже лет пять лишнего живешь.

— Посмотрим, — сказал Баховей.

После перерыва порядок восстановить не удалось, председатели заговорили о своем наболевшем и не вынимали приготовленных бумаг. Выступление Межова тоже работало на его поражение. Баховей, однако, не сдавался.

— Вся эта болтовня о перестройке никому не нужна, — схватился он с Межовым. — Ты предлагаешь утководство, Балагуров тоже носится с реформами, а теперь и Мытарин туда же. Дезертиры! Паникеры! Трусы! Ведь твой совхоз выполнил план по мясу только наполовину. Проектами свои грехи хотите прикрыть? Ты ответь, как ты будешь выполнять остальной план?

— Я не буду его выполнять, — сказал Межов, ударив своими картечинами в гранитные глаза рассвирепевшего Баховея.

— Не будешь?! Тебе что же, государственный план — шуточки?! Ты знаешь, что у нас больше ста миллионов человек живет в городах, полстраны?! — Баховей встал. — Ты эти местнические интересы брось, шире думай. Вы посмотрите на него, — обратился Баховей к секретарю обкома, — вы только посмотрите, товарищ Гаврилов: директор совхоза стоит, как американский фермер, и говорит: «Не буду», а полстраны ждет от него мяса. Ему, видите ли, не выгодно, это не согласуется с его расчетами.

— Не согласуется, — сказал Межов. Гаврилов, глядя на него, улыбнулся.

— И все-таки вы не можете выполнить даже того, что должны. Объяснитесь поконкретней, товарищ Межов, почему вы не можете или не хотите выполнять установленный колхозу план?

Баховей, успокаиваясь, сел.

— Объясню, — сказал Межов… — План выполнить можно, но в следующем году государство не получит ни центнера свинины — все поголовье придется сдать на мясо.

— Вам что же, завысили план?

— Нам из года в год планируют увеличение поголовья свиней, — сказал Межов, — а нам надо отказаться от свиноводства совсем.

— Это не вашего ума дело, — отрезал Баховей. — У вас совхоз животноводческий? Животноводческий. Вот и давайте мясо.

— Не дадим, — сказал Межов. — Такой совхоз, на привозных-то кормах, можно организовать и на Марсе, а мы…

— Простите, — остановил его Гаврилов, — ваш совхоз создан, вероятно, недавно и нет соответствующих условий?

— Тридцать лет как создан, — досадливо сказал Баховей. — С его отцом создавали, и было хорошо, а он без году неделя пришел сюда и все хочет переделать по-своему. Работать надо, а не прожектерствовать!..

Щербинин одобрительно поглядывал на Межова и изредка кивал ему головой: не сдавайся, мол, держись, выручим.

— Нет, ты ответь, — наступал Баховей, — ты объясни свое непартийное поведение!..

— В самом деле, — вмешался Гаврилов, — вы что-то, товарищ Межов, действительно недопонимаете. Совхоз существует тридцать лет, какой же смысл менять его специализацию?

— Условия изменились, — сказал Межов. — Прежде у совхоза была своя кормовая база, после затопления ее не стало., Крупный рогатый скот пасем на островах, свиней держим круглый год в помещении, корма покупные. Это же всем известно.

— Извините, — сказал Гаврилов, — я не знал. Продолжайте, пожалуйста.

Межов покраснел. Он вдруг увидел себя со стороны, стоящего быком и ожидающего нападений, и ему стало неловко. Надо было не задираться, а просто объяснить, и все. Гаврилов действительно не знал о его совхозе.

Он рассказал о мелководьях волжского водохранилища, об использовании их для утководства, о том, какую это даст выгоду для совхоза и для района в целом, рассказал, что он уже договорился на свой страх и риск с птицесовхозом Татарии о закупке двух тысяч белых пекинских уток, намерен поместить их пока в свинарнике-откормочнике, поголовье которого отправил на мясо, и вот надо создавать ферму, а средств нет, потому что неплановое капитальное строительство банк не финансирует.

— Хорошо, мы это выясним, — сказал Гаврилов. — Вы останьтесь, мы после заседания с вами побеседуем. И вы, пожалуйста, останьтесь, — сказал он Мытарину.

После заседания Баховей пригласил Гаврилова к себе обедать, чтобы потом поехать в Березовку на открытие Дома культуры, но тот отказался.

— Вы поезжайте, а я поговорю вот с товарищами, — сказал он, разумея Межова и Мытарина.

Они уединились в кабинете Балагурова и просидели еще несколько часов, забыв об обеде. Баховей уехал в Березовку один.

Вечером Балагуров позвонил в райисполком Щербинину. Тот сразу ощетинился, но все же на встречу согласился. «Только в райисполкоме, а не в райкоме», — сказал он. Это уж из самолюбия он сказал, из уязвленного самолюбия. Дело не в том, что председатель райисполкома и второй секретарь райкома почти равны по положению, а в том, что секретарь райкома Балагуров — соперник, бывший друг. Вот Щербинин и бесится. Шестьдесят лет, а ревнует, как мальчишка.

Первые встречи со Щербининым были тягостны внешним фальшивым спокойствием, которым они прикрывались от чужих любопытных глаз. Дальнейшая совместная работа на протяжении года только притупила остроту враждебности, ни на шаг не сблизив их друг с другом.

Правда, в отношениях с Баховеем Щербинин сразу занял принципиальную позицию, поддерживая Балагурова. Щербинин никогда не мог ловчить, друг ты или брат. Балагуров, впрочем, ожидал, что Щербинин уедет в другой район или, если этого не случится, он сам попросит перевода, но Щербинин уходить не собирался, а его самого увлекла борьба за начатую перестройку сельского хозяйства.

Хмелевский район, оказавшись в зоне затопления волжского водохранилища, потерял свои лучшие пойменные земли, занятые в основном лугами, кормовая база была подорвана, и большинство колхозов и совхозов свернули животноводство, которое было ведущей отраслью, Надо было перестраивать экономику.

Балагуров тщательно готовился к предстоящей конференции. Кроме вопроса о перестройке сельского хозяйства, надо было поговорить о новых методах коллективного руководства, о системе планирования, о материальной заинтересованности колхозника, об укреплении технической базы после реорганизации МТС. Время для этого наступило. Его время, Балагурова. Время экономических реформ, время перестроек и расширения здания социализма.

Примерно с этого и следует начать вступительную часть речи на конференции. Доклад Баховея не даст ничего нового и наполовину провалит себя, другую половину добьет Щербинин содокладом. Его поддержат выступающие из района, потому что Щербинин — авторитет. Когда с критикой будет покончено, потребуется конкретная положительная программа, и вот тут-то и выступит Балагуров со своими предложениями. Их надо высказать в краткой, минут на пятнадцать — двадцать речи. Его поддержат, конечно, многие, а Межов и Мытарин, которого к этому времени надо сделать председателем колхоза, поддержат обязательно и в первую очередь. Оба хоть и молодые, но уже известные в районе и перспективные люди. С Межовым он говорил о выступлении, а Мытарин обещал зайти, но что-то не торопится.

Балагуров снял трубку и попросил соединить его с правлением колхоза.

В правлении уже никого не было, кроме сторожа, а сторож сообщил, что Мытарин Степан Яковлевич «только что ушедши. Все чего-то щелкал на счетах, как булгахтер, писал…».

Балагуров решил подождать минут десять и прибрал бумаги на столе. Последнее время он совсем зарылся в бумагах, все документы райплана и ЦСУ перетряхнул.

Вскоре пришел Мытарин со школьной тетрадкой в руке, поздоровался от порога, поглядел на ковровую дорожку — он забыл вымыть сапоги.

— Проходи, проходи, — сказал Балагуров, поднимаясь ему навстречу.

— Наслежу по ковру-то.

— Высохнет, выбьется. На голове, что ли, теперь…

Мытарин был много выше Балагурова, а полнота при таком росте делала Мытарина прямо-таки богатырем. В росте он побивал даже Баховея и равнялся только с одним человеком в Хмелевке, со своим отцом. Но Яка был худ, жилист и справедливо носил устрашающую кличку Зверобой — ничего похожего со спокойным добродушным сыном, только глаза одинаковые, рачьи выпуклые глаза.

— Все растешь, что ли? — сказал Балагуров. — Совесть пора знать, до потолка вымахал.

— Семена такие попались, — сказал Мытарин и осторожно присел у стола на стул, заскрипевший под его тяжестью. — Вот пока принес свои соображения по колхозу. — И подал свернутую трубкой школьную тетрадь.

Балагуров надел очки и развернул тетрадку.

Аккуратно вычерченные таблицы, колонки цифр, четкие строки пояснительного текста. «Кое-что». Будто экономист завзятый.

Балагуров просмотрел общую часть. Мысли интересные, дельные. Мельница. Кирпичный завод. Пищекомбинат с новыми цехами: рыбоконсервным, колбасным, хлебобулочным. Свой комбикормовый завод. Мясокомбинат. Все эти новые предприятия будут работать на сырьевой базе района и его соседей и обеспечивать в первую очередь местные нужды. Строить можно кооперативным способом, колхозы согласятся.

— Рыболовством займется ваш колхоз? — спросил Балагуров, поправляя очки.

Смешной он был в очках, гололобый, сосредоточенный, довольный. Очень смешной и хороший.

— Мы, — сказал Мытарин. — Создадим две-три бригады, катеров купим, сетей…

— А строительство мельницы, завода, пищекомбината? Ведь, кроме рабочей силы, потребуются средства, немало средств…

У Мытарина и это было рассчитано, и он, придвинувшись ближе к столу, перечислил, колхозы-пайщики кооперативной строительной организации, стал убеждать. Балагуров не возражал, но у него возникло много вопросов, и они просидели больше часа, пока Балагуров не утвердился в дельности проектов будущего председателя. Он был явно доволен, и поглядывал на Мытарина весело, благодарно.

— Тебе министром быть, Степан Яковлевич, а не зоотехником. И возможно, станешь, а пока давай-ка готовься в председатели. Веткина будем снимать.

— Отделается очередным выговором, — сказал Мытарин.

— Не отделается. Готовишься к выступлению?

— Можно; — сказал Мытарин.

— Готовься с этими планами, пора хозяйничать самостоятельно. Как у тебя отношения с отцом? Что-то, я слышал, у вас не ладится — правда это?

— Правда, — сказал Мытарин. — Остался он в том времени. Будто законсервированный единоличник. Даже обидно.

— Обидно. Крепкий он был мужик, настоящий крестьянин. Видно, поторопились мы тогда с ним. Как смекаешь? — И хитро прищурил на Мытарима маленькие глазки: он любил прощупать поглубже.

— Я родился уже после, — сказал Мытарин.

— Поторопились не вообще, а вот с такими, как он. — Балагуров снял очки и положил их кверху лапками на тетрадь. — Между прочим, — Балагуров мотнул головой и улыбнулся, — и в Америке и у нас реконструкция сельского хозяйства проходила в одно и то же время, но у них это была в основном техническая реконструкция, у нас же в первую очередь социальная, а техническая уже потом.

— Техническую мы, кажется, до сих пор не завершили, — сказал Мытарин.

— Да, тут мы отстали, однако наверстать можно, я не об этом. Ведь зажиточные середняки имели навыки ведения хозяйства, практический опыт земледельца, и, наконец, они сами представляли собой квалифицированную рабочую силу. Я помню, твой отец и его братья были прекрасными работниками, а вот семья Шатуновых бездельничала и после революции, когда ее наделили землей. А?

— Я слушаю, — настороженно сказал Мытарин.

— Понимаешь, в чем дело? Я вот иногда думаю: а может, нам надо было оставить в колхозах зажиточных середняков? Пусть бы выкладывались в машинном товариществе или в ТОЗе и боролись за большой и дешевый продукт — государство только выиграло бы.

— Выиграло, — сказал Мытарин. — И вырастило бы кулака. На свою голову.

Балагуров удовлетворенно засмеялся, но не успокоился, прощупывал дальше:

— Ну, власть-то была Советская. Непосредственно в колхозы пришли двадцать пять тысяч рабочих осуществлять свою диктатуру, учить крестьян коллективизму. Правда, тут тоже не все гладко было, коллективизму-то они учили, а сельское хозяйство знали слабо, работать по-крестьянски не умели.

— Умение — дело наживное, — возразил Мытарин. — Суть не в этом.

— В чем же?

— Да в том, что если оставить частника, пусть даже в машинном товариществе, то останется экономическая база для капитализма, и кулак все равно вырастет.

— А мы ему не дадим расти, ограничим.

— Тогда нет смысла и оставлять. К тому же и управлять деревней будет трудно: образуется три сектора: частный, колхозный и государственный. Колхозный и государственный можно еще объединить, а частника — он неуправляем.

— Так, так. — Балагуров улыбался, — Значит, все у нас правильно, все гладко?

— Не все. Но если что неправильно и не гладко, то это зависит уже от нас, от нашей работы.

Мытарин поднялся.

— Сделаем все, что скажете. — Он протянул через стол угребистую руку.

Вышло немного сентиментально, оба почувствовали это, но не смутились, потому что Мытарин сказал от души. Он тряс пухлую руку Балагурова и глядел на него с любовью и верой.

Повезло! С этим человеком району повезло. Станет первым секретарем, и можно всколыхнуть хмелевцев, развернуться по-настоящему. Обязательно развернемся. Тут предприимчивость нужна, хозяйская хватка.

— Ну, теперь давай для меня загадку и пойдем домой, — сказал Балагуров весело.

Мытарин тоже заулыбался, спросил первое попавшееся:

— Почему у отца Василия борода черная, а голова белая?

— Так борода-то моложе. Он лет пять как отпустил ее, а голове сейчас уж, наверно, шестьдесят или близко к этому.

Они оба засмеялись и вышли из райкома вместе.

Ольга Ивановна сидела в кухне, привалившись спиной к теплой голландке, и в ожидании мужа, со старательностью ученицы, вязала дочери пуховый шарф. Совсем отвыкла от бабьей работы недавняя начальница, забыла, как вяжут и шьют, и вот теперь вспоминала, училась заново.

В непривычном пенсионном бездействии, в пустоте, неожиданно образовавшейся вокруг нее, домашняя работа была спасением, и спасением радостным, трогательным. Ольга Ивановна будто возвратилась к далекому времени своего девичества, когда она кормила, обшивала, обмывала своих братишек и сестренок, будто, вернувшись, продолжала ту давнюю бабью жизнь, которую давно оставила для строгой мужской работы с разъездами, совещаниями, сессиями, конференциями, когда приходилось думать о целом районе, спорить о планах, обязательствах, процентах, сроках, разъяснять, убеждать, требовать, заставлять, наказывать, снимать с работы.

И вот она снова была у истоков своей жизни. Странно малыми и непривычными показались ей эти истоки. Работая председателем колхоза, а потом долгое время председателем райисполкома, она не имела времени для домашних забот, предоставляя свекрови заниматься бытовыми вопросами, отвыкла от многих женских хлопот и, выйдя на пенсию, поначалу растерялась. Вдруг оказалось, что у нее нет и лет двадцать уже не было подруг, что отношения товарищества она поддерживала в основном с мужчинами — председателями, секретарями, депутатами, заведующими и т. д., и отношения эти покоились на деловой основе, что с женщинами, не занимающими каких-то постов, ей неинтересно и попросту не о чем говорить. Они не обращались к ней с какими-то вопросами, которые надо было учесть и разрешить, они говорили о ребятишках, о погоде, о скорой или нескорой получке, о том, что в магазин завезли тюль и резиновые ботики, что картошка уродилась хорошо и в погреба не войдет, можно будет продать скупщикам на пристали или продержать лишний месяц поросенка, что близится зима, надо вязать носки и варежки, надо свалять мужикам валенки, потому что «машинной валки» плохо Греют, в дорогу не наденешь, что какая-то Клавка Маешкина, из приезжих, откусила своему мужу-бабнику нос, и он, паразит, теперь шелковый стал, пить бросил, на других не заглядывается — стыдно без носа-то.

Все это было ничтожно, и первое время Ольга Ивановна приходила в отчаяние от одиночества. Дни, прежде незаметные, стремительные, вдруг выросли до нескончаемости, она пробовала уйти в книги, но, привыкшая к прежнему жизненному распорядку, не могла читать днем, ходила без дела по райцентру, вроде бы прогуливаясь, заглядывала в магазины, звонила Киму в редакцию или Балагурову в райком, записывалась на прием к врачу, приходя в больницу с опозданием, когда уже накопится очередь, но времени оставалось катастрофически много, оно будто остановилось для нее.

Тягостное это безделье было страшным еще и потому, что оно наступило вскоре после возвращения Щербинина, вскоре после того, как из семьи ушел Ким. Больные думы не давали ей покоя, и нечем было отвлечься, забыться, искупить невиноватую свою вину, не было спасительной большой работы. За год «заслуженного отдыха» она сильно изменилась: похудела, ссутулилась, кожа на лице обвисла морщинистыми складками, готова стала совсем белой.

Немного оживилась она со смертью свекрови. Эта смерть как-то встряхнула ее, заставила вернуться к забытой бабьей работе по дому, к сковородкам и кастрюлям, к швейной машине и вязальным спицам; у нее появились общие с соседками заботы, общие разговоры, которые не утешали, но отвлекали от тягостных дум, давали жизни какое-то смысловое наполнение. Если бы у нее были внуки или хотя бы дети жили с ней, тогда было бы совсем хорошо, но Ким снимал комнату у старушки Орины Семеновны, а Валя еще училась в институте и приезжала только на каникулы. Вот на Октябрьские праздники обещалась приехать денька на три, надо успеть довязать к этому времени шарф. Очень красивый будет шарф, ни в одном магазине такого не купишь. Пуховый, цветной, мягкий, он будто гладит тебя, обнимает бережно и ласково.

Ольга Ивановна прислушалась к стуку во дворе, — щелкнула калитка, — посмотрела на часы: видно, совещание какое-нибудь, поздно возвращается ее Иван.

Балагуров вошел шумно, весело.

— Ну, Оля, что есть в печи, на стол мечи — проголодался как волк. Письма от Вали не было?

— На комоде. Разуйся, грязи опять натащишь. — Ольга Ивановна встала, положила вязанье на табурет. — Что так поздно?

Балагуров, кряхтя и отдуваясь, стаскивал у порога сапоги.

— На свиданье ходил… Уф-ф… Такая бабеночка встретилась… Ох!..

— Чуть дышит, а — бабеночка! Иди на кухню, здесь поешь, кавалер.

Балагуров снял галстук, расстегнул верхние пуговицы рубашки, облегченно вздохнул, потирая жирную грудь, и в носках прошел на кухню, взяв попутно с комода распечатанное письмо.

Ольга Ивановна выдвинула из дальнего угла печи сковородку, пощупала ее — горячая, поставила в угол загремевший сковородник.

— Позвонить бы мог. Хорошо вот, печку топила, а то пришлось бы подогревать. — Она взяла концом фартука сковородку, подала на стол.

— Не сом ли? — Балагуров бросил письмо и, потирая нетерпеливо ладонями, сглотнул слюну. — Ну, Оля, осчастливила!.. А запах, запах-то, сто лет такого не слышал! О-о, правда сом! Ну, Оленька!

— Жирный, не налегай на ночь-то, и так тебя разнесло всего.

— Ничего, я немного. Знаешь, Оля, этот Мытарин — замечательный мужик, не зря я тяну его в председатели. Такой он проект принес!

Балагуров отложил вилку и взял руками запеченный в тесто кусочек рыбы. Кусок зарумянился, исходил жиром, а запах лука, черного перца и лаврового листа, смешавшись, давал такой вкусный и острый букет, что щекотало ноздри и горло перехватывали нетерпеливо голодные спазмы.

— У-у… М-м-м… Чудо, как вкусно!.. М-м-м…

Балагуров мурлыкал, причмокивая и облизывая пальцы, ел, и маленькие его глаза без ресниц сощурились в щелки от наслаждения, полные губы залоснились жиром.

Ольга Ивановна стояла у голландки, привалившись к ней спиной и спрятав под передник руки, с улыбкой смотрела на блаженствующего мужа. Он знал толк в еде и считал ее одним из первых жизненных удовольствий. Его было приятно кормить, особенно в последнее время, когда она стала готовить сама. Щербинину она тоже когда-то готовила сама, но он не замечал ее кулинарного искусства, был равнодушен к пище и ел что подадут, вкусное или невкусное, горячее или холодное. Впрочем, горячее он замечал и досадовал, потому что всегда торопился.

— Чародейка ты, Оля, ей-богу!.. М-м, чудо!.. Дай-ка кваску.

Ольга Ивановна зачерпнула из молочной фляги кружку крепкого кваса, подала. Балагуров, шумно глотая, выпил, причмокнул, вытер ладонью губы.

— Уф-ф, вот это фрукт так фрукт! Ты не убирай, я отдохну, еще кусочек съем… Так на чем мы остановились? Ага, на Мытарине. Знаешь, Оля, такой он проект принес сегодня — блеск! Ты послушай: мы получаем комбикорма из Ташкента, платим по девяносто — сто рублей за центнер, гоняем машины, жжем бензин, а зимой калечим на этих перевозках тракторы. Зачем? Ведь проще поставить здесь комбикормовый завод, его и строить не надо, просто использовать складские помещения «Заготзерна» и их машины: нории там, сушилки, транспортеры разные, сортировки, которые у них работают два месяца в году. Прибавить к ним еще дробилки, смесители, еще кое-что, и завод готов. Просто? Просто. И в два-три раза дешевле. Или пищекомбинат возьми. Колбасный цех, например. В большом хозяйстве всегда случается вынужденный забой: люцерны росной корова объелась, ногу бык сломал или еще что — на колбасу! Зачем их везти на мясокомбинат в область, когда здесь можно переработать. Или рыба. У нас же море кругом, на такие версты размахнулось море, и вот он предлагает создать рыболовецкие бригады и рыбу консервировать на месте. Просто? Просто. Или кирпичный завод. У нас же здесь такие глины, издавна славятся, по всей Волге наш кирпич шел. И опять недорого и просто — сушильные сараи, обжиговые печи и так дальше. Или утководство…

Ольга Ивановна уже привыкла к восторгам, связанным с различными проектами, которые в последнее время все чаще одолевали ее Ивана. Он быстро возбуждался, достаточно легкого импульса, и все в нем отзовется, приготовится к действию. Прежде он был сдержанней, больше других слушал.

— Утководство тоже Мытарин предложил? — спросила она.

— Нет, Межов. Молодой, дьявол, а тоже крепкий и умница. В отца пошел. А?

— Да, — вздохнула Ольга Ивановна. Положила вязанье в колени и, прикрыв глаза, увидела матроса Николая Межова. Он вручал ей партбилет, запросто приходил к ним домой, всегда серьезный, сосредоточенно-задумчивый. Иногда он приходил с Балагуровым.

Балагуров тогда выглядел веселым милым мальчишкой рядом с этими кремневыми людьми, хотя был всего на четыре-пять лет младше их. Он откровенно подражал Щербинину и Межову, в обоих был влюблен и ее полюбил скорее за то, что она была женой не кого-нибудь, а самого Щербинина. Он и в Елену Павловну был влюблен и мог жениться на ней, сложись обстоятельства так, а не иначе. Помимо тщеславия, тут есть и благородство и смелость.

— Да, Щербинин умеет подбирать людей, — сказал Балагуров, опять принимаясь за рыбный пирог и поглядывая на раскрытое письмо.

Ольга Ивановна упустила петлю, поймала, передернула спицу.

Его похвалы Андрею, самые справедливые даже, казались ей неискренними и настораживали. Своей подчеркнутой объективностью Балагуров хотел подняться над личным, стать выше и не вставал. Не было такого ощущения. Андрей открыто враждовал с ним, хотя вряд ли он по-прежнему любил ее, скорее всего не любил совсем, он не из тех, кто прощает измену и великодушно относится к счастливому сопернику.

— О, и карточку прислала! — обрадовался Балагуров, подбирая с колен выпавшую из конверта карточку дочери. Поднес, разглядывая, к лицу, засмеялся счастливо: — Дурочка! Какая же ты, Валька, дурочка! Видела, Оля, под мальчишку подстриглась Валька-то? Вот глупая, такие косы были!

— Да, — грустно сказала она, ревниво вспомнив о сыне.

Балагуров хорошо относился к Киму, ровно, дружески, но дочь он любил и считал частицей самого себя. Вот он смотрит на ее карточку, радуется, ругает сумасбродницу Вальку, а о Киме даже не вспомнит.

Балагуров пошел в общую комнату, надел шлепанцы и отправился в спальню. Сейчас разляжется, очки на нос и станет шуршать газетами, блаженствовать. Тоже беспокойный, как Андрей, но беспокойство у него веселое, никакой остроты и болезненности. Все пройдет, завяжем горе веревочкой! Если бы не он, неизвестно, как жила бы Ольга Ивановна и жила ли бы вообще. Николай Межов вот не смог.

Как только Андрей выдержал, он не умеет гнуться, не отличался долготерпеньем, спасла, очевидно, его вера, его фанатизм. Он и тогда ради общего дела не давал покоя ни себе, ни другим. А общие-то дела бесконечны, несть им числа. Для Кима революция, гражданская война, коммуны, нэп, коллективизация — все это не больше как исторические вехи, а что стоит за каждой из них, вряд ли представляет. И многим сейчас неизвестно, что такое, например, ликбез, а она лет пять не знала отдыха, обучая по вечерам хмелевцев грамоте. Обучала и училась сама: их житейскому опыту, мудрости, крестьянскому умению хозяйствовать. Не зря именно ее выбрали первым председателем местного колхоза. В то время они с Андреем учились в школе вечерами, хотя он тогда уж предрика был. И потом он все время учился и не давал ей покоя, пока не подготовил в институт.

— Оля! — донеслось из спальни. — Иди-ка сюда.

Ольга Ивановна прибрала на столе посуду и пошла к мужу.

Должно быть, отыскал что-то любопытное в газетах и вот зовет, хочет поделиться. Добрейший он человек, открытый. Если бы не он…

— Что у тебя, Ваня? — спросила она, входя с вязаньем в спальню.

Балагуров, уже раздетый, лежал под одеялом и читал газету, закрывшись ею.

— Знаешь, Оля, тут интересная заметка о дорогах и улицах. Послушай: «Вопрос о мощении улиц в городах возбудил Петр I, издав в 1714 году указ о том, чтобы все приезжающие в Санкт-Петербургскую столицу с возами и разной кладью, а так же и на судах привозили булыжные камни для мощения мостовых, а за не привоз камня велено брать за каждый по 10 копеек деньгами… Эта мера потом была успешно распространена на все города…» Здорово, а?

— Любопытно, — сказала Ольга Ивановна. — Не думаешь ли ты применить этот метод в Хмелевке?

— А что?! Обязательно! — Балагуров откинул газету. — На дорожное строительство средств не хватает, колхозы им не занимаются, а если такое вот ввести, завертится дело. Ей-богу, стронется, пойдет!

Ольга Ивановна кинула вязанье на ночной столик, выключила свет в кухне и общей комнате и, возвратившись в спальню, стала раздеваться. Балагуров, увлеченный нечаянной мыслью, говорил, что в один-два года можно одеть Хмелевку камнем, если взяться за дело энергично, а в ближайшие два-три года и дороги можно сделать с твердым покрытием и даже заасфальтировать. Ведь сколько убытков терпим из-за плохих дорог: машины гробим, горючее перерасходуем, зерно теряем в страдную пору — уйма убытков!

Ольга Ивановна включила ночник и легла, а он все говорил и говорил, развивая тему дорожного строительства. Он весь был во власти новой мысли, и Ольга Ивановна окончательно утвердилась, что распоряжаться в районе теперь станет он, а не Щербинин, который еще не вошел в эти дела и не чувствует необходимости каких-то практических перестроек.

Она долго не могла заснуть. Балагуров весело посвистывал носом, всхрапывал, а она лежала кирпичом на прогнувшейся сетке кровати и глядела в сумеречную пустоту комнаты. За окном ныл с комариной завывью ветер, глухо гудел в отдалении залив, стучался в стену старый облетевший тополь.

Весь этот год после возвращения Щербинина и ухода из дома сына был для нее медленной непрекращающейся пыткой.

Ким ушел из дома без всяких объяснений. Сложил в чемодан белье и выходной костюм, взял плащ и стопку любимых книг и ушел. «Извини, мама, я не могу быть с вами».

Лучше бы уж не приезжал из Москвы. Оставил известный журнал для этой газетки, по всему Союзу ездил, за границу мог попасть — корреспондент «Огонька»! А он оставил. Не для газетки этой, конечно, явно не для нее. К родителям, говорит, потянуло.

Она сперва думала, что он ушел к отцу, но Андрей жил в гостинице один, а потом сошелся с этой Глашей, Ни любви, конечно, ничего большого у них нет. Настрадался, видно, за двадцать лет, тепла захотелось, человеческого уюта. Чего же Ким сердится на него? Ну, мать не простил, по-мужски понял измену, а отец-то в чем виноват? И отделывается шуточками, насмешлив стал до нетерпимости, ничего не признает. С Балагуровым прежде был дружен, а сейчас смотрит на него как следователь на преступника. А ведь он ему за отца был, не обижал никогда.

У Щербинина он бывает по случаю — в праздники, или занять денег, или просто так, когда он выпивши и чувствует потребность поговорить с отцом. Она ревниво следит за каждым шагом сына, потому что и к ней, матери, он заходит редко, а говорить вовсе не говорит серьезно — улыбочки, шуточки, наигранная беспечность. Что за человек стал? С отцом держится серьезней, спорит с ним и ссорится — Глаша говорит, что ни одна встреча у них не проходит спокойно.

Тоже замучилась баба, на них глядя. Почитает отца и сына, робеет перед обоими и все ей рассказывает, простушка. Наверно, и ее побаивается, если докладывает с такой готовностью. Ольга Ивановна для нее сейчас если не начальство, так бывшая «законная» жена начальства, с которым нечаянно сблизилась Глаша, маленькая и «незаконная». И вот растерянно угождает всем, оглядывается на каждого, не знает, как сделать лучше. «Ольга Ивановна, посоветуйте, подскажите: Андрей Григорьевич мало едят, плохо спят, они по ночам кашляют и встают курить».

Дома-то она вряд ли называет Андрея на «вы», он не позволит, но все равно и дома она глядит на него как на бога. Это уж не любовь, это религия, как Андрей только терпит. А он терпит вот уже целый год.

«Не обижает он тебя?» — спрашивала Ольга Ивановна.

«Что вы! — удивлялась Глаша. — Он меня жалеет. Вечером придет со службы, я ухаживаю за ним, а он глядит на меня, глядит, а потом вздохнет и погладит по голове: «Славная, говорит, ты, Глаша, дай тебе бог здоровья…»

Простушка. Она и не подозревает, какие чувства кипят в груди ее повелителя, какие бури! А может, бури давно уж отбушевали?

Ольге Ивановне и горько было слышать эти рассказы, и в то же время она чувствовала какое-то утоление от встреч с Глашей, успокаивалась. Лишь в последние месяцы, когда Глаша с дочерней доверительностью и сладким страхом сообщала о возможном ребенке и «Андрей Григорьевич говорят, пусть будет», Ольга Ивановна раздражалась. К этому примешивалось частое напоминание Балагурова о вражде со Щербининым, тревога за Кима, который следил за ними за всеми, и раздражение росло, превращалось в тихую злобу. Временами она даже ненавидела Щербинина, ненавидела за то чувство вины, которое висело над ней как проклятье и висит сейчас, за муки и свою беспомощность в муках, за сына, который пошел в него, в мучителя… Он был все тем же Щербининым, неизменным и непреклонным, и ее раздражала эта стойкость, этот фанатизм, который прежде притягивал и делал его особенным, исключительным. Только Николай Межов, первый их наставник, был таким цельным и твердым, а потом Баховей, но у Баховея все на свой лад, все проще. Да и Межов с его рассудительностью и спокойствием не был фанатиком.

Ольга Ивановна нащупала впотьмах платок на ночном столике и вытерла горячие от слез щеки. Межов и его Елена Павловна были для нее идеалом супружеской пары, этого идеала можно бы достичь, но Андрей почти не обращал внимания на семью, отдавался работе и считал Ольгу скорее соратницей по строительству социализма, чем женой. Он и детей не хотел в первые годы, потому что надо, видите ли, ликвидировать неграмотность в районе, надо самим закончить образование, надо организовать первый совхоз, а тут подоспела коллективизация и кому же создавать колхозы, как не им.

Только в тридцать втором году родился Ким, да и то потому, что она настояла. «Ты же председатель колхоза, — твердил ей Щербинин, — ты единственная в районе женщина-председатель, и если ты не потянешь работу, ты скомпрометируешь саму идею женского равноправия и вашей полноценности!»

«Какая же это полноценность, когда я столько лет хожу пустая! — возмущалась Ольга Ивановна. — Я рожать должна, чтобы доказать верность идеи, я должна быть матерью, кроме всей работы, и я буду матерью!»

«Ну и будь! — отступался он. — У тебя бабья логика, не докажешь».

Но сына полюбил и назвал дорогим словом КИМ. Правда, любовь его лишь в этом и проявилась, по-прежнему у него не хватало времени для семьи, только в редких случаях — в праздники, в свободные от учебы вечера — он неумело забавлялся с малышом, ласково называл его Кимкой и говорил ей, что разрешит народить еще дюжину большевиков, когда немного освободится от дел. Большевиков… Сейчас Ким улыбается при этом воспоминании, а что до имени, так, говорят, однажды, когда его попросили назвать свое полное имя, он представился — Коммунистический интернационал молодежи Андреевич!

Последнее время она стала бояться разговоров с ним, бояться его злой прямоты, и только Балагуров ухитрялся как-то ладить, смягчая своей веселостью и шутками его колкости. Андрей не расположен к веселости, ему труднее.

Она вспомнила встречу со Щербининым после его возвращения и почувствовала, как в горле опять закипают слезы жалости и раскаяния.

Да, она отреклась от Щербинина, но что она могла сделать тогда?

Она любила Андрея, вместе с ним голодала в коммуне, проводила культурную революцию, раскулачивание, коллективизацию, руководила первым колхозом в Хмелевке. Ей немыслимо было поверить, что муж все это делал во имя черных замыслов, что он тайно исповедовал идеологию классового врага. Но еще труднее было усомниться в правоте партии, которая вывела ее, сельскую девушку, на простор новой жизни и сейчас боролась с внутренними врагами во имя интересов трудового народа, во имя ее интересов.

И она решилась. Андрея с таким обвинением не вернут, а у нее на руках пятилетний Ким, к тому же и выхода не было: либо она верит партии и новой жизни, либо поддерживает мужа, который предал все это.

Давно прошло отчаяние и утихла боль после такого выбора, но тогда она не Находила себе места. Она вся ушла в заботы по колхозу, в заботы о сыне, но сознание неискупимой вины постоянно преследовало ее. И вина эта была какой-то непонятной, невиноватой.

Трудней всего было смотреть на вчерашних друзей и товарищей. Они поспешно отводили взгляд при встрече, проходили торопливо мимо, занятые, напряженные. Редкие колхозники сочувствовали ее беде, да еще Иван Балагуров отваживался говорить с ней и даже приходить домой.

Он давно любил ее, Андрей знал об этом и не придавал особого значения, потому что они были друзьями, и вот Балагуров заботился о ней по праву друга.

Когда на второй год пришло первое письмо от Андрея, она жила уже в другом районе и носила новую фамилию — Балагурова. И шестилетний Ким стал Балагуровым.

Да, все верно, смягчающих обстоятельств было много. Но почему же они с Балагуровым как побитые явились в гостиницу, едва узнали о возвращении Щербинина? Почему они жалостно светили глазами перед ним и искали слова оправдания? Почему, наконец, они пришли к нему вместе, а не поодиночке? Не значит ли это, что они признали свою вину общей? Или просто боялись, что Щербинин обвинит их в предательстве и им нечего будет возразить?

Валя бы скорей приехала, что ли, все будет не так тоскливо одной. Не дождешься, когда кончится этот год, тяжелый, нескончаемый год. И еще эта их война с Баховеем. Конечно, время его прошло, но сам-то он не «прошел», он здоров и уверен в себе, он будет бороться до конца.

Балагуров дышал мерно, спокойно в глубоком сне, в стенку скребся озябший тополь, а сквозь отдаленный шум заштормившей большой Волги слышались испуганные гудки буксиров и теплоходов, заходящих в залив переждать непогоду.

Нескончаемо долги осенние ночи, тревожны ее звуки, неотступны и тяжелы мысли старого, страдающего бессонницей человека. Скорее бы день наступал, что ли…

Щербинин встал из-за стола президиума, прошел к трибуне и наставил в зал немигающий и зоркий, как прожектор, глаз.

— Товарищи! Я не буду оглушать вас барабанным грохотом общих призывов, как это сделал Баховей, я хочу поговорить с вами откровенно, начистоту.

В нашем районе создалось очень сложное положение, и выход из него обязаны найти мы, коммунисты. Мы ответственны за это.

Мы, пионеры новой жизни, выверяем пути грядущего, и все наши победы и поражения, все наши открытия и ошибки имеют мировое значение. Об этом надо помнить всегда и всегда выверять свою жизнь по требованиям стоящих перед нами задач…

Щербинин отпил глоток воды, поставил стакан на трибуну и вытер платком вспотевший лоб. Светлые ряды лиц в зале колыхались и шевелились, как волны после схлынувшего ветра, и Щербинин вздохнул, усмиряя волнение в себе. Он не умел говорить спокойно.

По рядам полз неслышный ему шепоток, зал тоже отдыхал, в задних рядах тихо переговаривались делегаты партконференции:

— Крепко завернул, лихо!

— У себя-то порядка не наведем…

— Плохо, значит, стараемся.

— Сейчас за нас примется. Огневой мужик! Говорят, с Балагуровым заодно, а Баховея — по шапке.

— Да, Балагуров мужик непростой, задавят они Баховея.

— Как бы Щербинина не задавили. Все неймется человеку, все не утихнет. Охо-хо-хо-хо-хо… И чего он сюда возвратился?

— Тише, начинает.

Щербинин сунул влажный платок в карман брюк и оглядел зал.

—. Товарищи! Если мы идем впереди, давайте, не забывая других, посмотрим прежде всего на себя. Давайте обсудим, как мы живем и как нам жить дальше.

Когда я вернулся в Хмелевский район Щербинин мог бы не возвращаться в Хмелевский район, потому что здесь у него ничего не было: жена носила фамилию бывшего друга, сын давно вырос и жил самостоятельно, а односельчане и знакомые из района стали его забывать. С тех пор много утекло воды, пропало много дорогих жизней. Одна последняя война унесла столько, что до сих пор не поправишься: в школе некомплектные классы, у военкома недобор призывников, в колхозе нехватка рабочих рук — мало детей рождалось в военные годы. А сколько других забот у хмелевцев! То поднимали обветшавшее за войну хозяйство, то переселялись на новые места, когда разлилось здесь волжское море, и все время воевали с засухой. На каждые два-три года урожайных один год здесь засушливый. Такое уж оно издавна, степное Заволжье.

Но Щербинина здесь помнили в радости и в горе, в будни и в праздники. Заговорят о первой коммуне в Хмелевке, оживет и Щербинин, молодой, в буденновском шлеме, в длинной шинели, разлетающейся от стремительного шага. Вспомнят о коллективизации, и опять он, возмужавший, серьезный, но по-прежнему быстрый, порывистый, с подергивающейся в минуты волнения левой щекой, разрубленной топором кулака Вершкова. И первые годы колхозной жизни, когда все только налаживалось, только-только входило в новые берега, нельзя представить без Щербинина. Он был председателем райисполкома, или рика, как тогда говорили, но там сидел больше секретарь Иван Никитич Балагуров, а Щербинина видели то в лугах, где по соседству с бригадой косцов трещали лобогрейки и виндроуэры, то в поле с молодыми механизаторами, отлаживающими на ходу комбайны «Оливер» и «Мак-Кормик», — своих еще не было, — то в дальней деревне, куда он приехал помочь в организации новой животноводческой фермы.

Он знал крестьянскую работу, познакомился потом с техникой и полюбил ее, затем изучил тракторы и комбайны, окончив для этого вечерние курсы при местной МТС, учился в сельскохозяйственном институте…

Но все это осталось в прошлом, в воспоминаниях, настоящая жизнь была иной, непохожей, как новая Хмелевка, и ее надо было принимать полностью, со всеми изменениями, которые еще предстояло узнать и приноровиться к ним, чтобы жить без излишних болезненных трений, обременительных для него, уже далеко не молодого человека.

Да, Щербинину незачем, было возвращаться. Но Хмелевке он отдал свою молодость и силу, в Хмелевке его знал и стар и млад, в хмелевской районной газете работал его сын, единственный родной человек на земле. А больше у него ничего не было. Здоровье осталось на фронтах гражданской войны; голова, битая и белогвардейцами и кулаками из родного села, побелела; он ссутулился, часто прихварывал, последние два года работал в конторе и уже втайне боялся своего освобождения. Кому он нужен, такой-то?

Но едва наступил этот день, как он почувствовал, что все прошлое было только тяжким сном, и вот он вернулся к действительности, и он здоров, бодр и счастлив этим возвращением. И счастлив не один он, счастливы все люди, которых он видел на улицах маленького северного городка, счастливы пассажиры на станции, счастливы соседи по купе, угощавшие его домашним вареньем. Все они были веселыми, добрыми. Они чисто одевались, носили модную остроносую обувь, ели сытную пищу, спорили о новой технике и грядущих межпланетных путешествиях, рассказывали веселые, остроумные анекдоты. Ничего не было от тех лет, где остановилась жизнь Щербинина. Почти ничего плохого. За неделю пути он не увидел ни лаптей, ни побирушек на станциях, не было и базарной сутолоки у вагонов, и брани не услышал, и вообще ничего такого, с чем двадцать лет назад встречался, уезжая.

Двадцать лет… Люди стали вроде бы взрослей, смелее, они открыто говорят ибо всем, их все касается, до всего им дело. Эта причастность к большому миру сближала Щербинина с родными незнакомцами, и он радовался, что самое ценное в людях сохранено.

Свою родную Хмелевку он не узнал. Он стоял на крайней, выходящей на вершину взгорья, улице, где ссадил его шофер попутного грузовика, и оглядывал убегающее к морю село. Прежде оно располагалось в долине маленькой речки, а вокруг стояли леса, а за лесами расстилались луга, роскошные пойменные луга до самой Волги. Ничего этого теперь не было — вода кругом, море воды, а посреди моря, на высоком голом полуострове расположился населенный пункт, вроде рабочего поселка городского типа. Широкие, по линеечке улицы, однотипные деревянные дома в один этаж, столбы с проводами осветительной сети.

Впрочем, новая Хмелевка стала больше, просторней, она раскинулась на несколько километров по голому полуострову, обнятому с трех сторон волжским морем. У моря хватило бы силы сжать его полностью, но восточная часть возвышенности не понижалась и, ширясь, уходила в холмистые степи Заволжья, почти безлесные, безводные.

И все же село было хорошим, аккуратным. Будто кто-то большой высыпал на покатой к морю площадке множество цветных кубиков, расставил их длинными рядами, а убрать забыл. Вот и стоят они под чистым летним небом, глядят розовыми от закатного солнца окнами и пускают из труб сиреневые струйки дыма, вкусные такие струйки, приветливые, напоминающие об отдыхе и семейном ужине. А на берегах полуострова высятся решетчатые мачты створов, а у лесистого мыса голубеют постройки новой пристани, а от пристани разворачивается большой белый пароход и разваливает крутую волну, настоящую морскую.

Родное село. Чужое село.

Щербинина никто не встречал, прохожие на улицах были незнакомы: молодые родились без него, люди среднего возраста при нем были ребятишками или слишком юными, чтобы узнать в старике прежнего Щербинина, а стариков и пожилых в эту вечернюю пору он не увидел. Встретил неожиданно лишь Яку, Якова Мытарина, который возвращался с ружьем за спиной, наверно, с охоты, но он не признал в одноглазом прохожем своего давнего обидчика. А может, не захотел признать. Щербинин хотел окликнуть его, но раздумал. Не стоит портить этой встречей свой первый день в родном селе. Яка остался в его памяти кондовым крестьянином, по колено вросшим в землю. Таких не сразу перевоспитаешь, а времени не было. Вот теперь, значит, и он возвратился, и возвратился раньше его.

Заведующая районной гостиницей, моложавая гладкая женщина, увидев тощего высокого старика с черной повязкой на глазу и шрамом через всю щеку, поставившего фанерный чемодан в коридоре ее заведения, испуганно попятилась и боком, боком пошла от него, прижимаясь к стене и не сводя с пришельца растерянного взгляда.

— Чья? — спросил Щербинин, напряженно перебирая в памяти всех знакомых детей и подростков того времени.

— Вершкова, — прошептала, останавливаясь, женщина.

— Глашка! — обрадовался Щербинин знакомому человеку. И тут же насторожился, сощурил горячий глаз: — Ты же пропала тогда?

— Пропала, — жалко улыбнулась женщина, стискивая у груди руки. — Я испугалась тогда и сбежала из семьи, я в детдоме жила, а потом работала… Проходите, чего же вы стоите! Проходите, милости просим!

— Куда проходить-то? — спросил Щербинин с усмешкой.

Она засуетилась, убежала по коридору в кладовку, принесла стопку постельного белья и проводила его в боковую комнату, щелкнув на бегу выключателем.

Часа полтора спустя Щербинин лежал, умывшийся, причесанный, на чистой прохладной постели, а Глаша сидела у стола, подперев кулаком румяную пухлую щеку, и рассказывала о своих давних бедах. Не отощала, однако, в этих бедах, розовая да гладкая сидит, его жалеет. Жалельщица!

— Кто еще, кроме вас, вернулся? — спросил он.

— Одни Мытарины, больше никто. Сам Яка, сын его Степан Яковлевич, зоотехником в колхозе работает, и Зойка, меньшенькая, перед войной родилась. Она дояркой в совхозе.

Счастливый я, подумал Щербинин усмешливо, первыми враги встречаются, классовые враги.

Комната, которую ему отвела Глаша, предназначалась для приезжего начальства. Здесь стояли две кровати, был мягкий диван, мягкие кресла, радиоприемник. Вторая кровать пустовала. Щербинин мог бы жить в общей комнате, но там было шумно, как сообщила Глаша, монтажники из «Сельэлектро» до полночи грохают в домино, орут и не дадут отдохнуть, Щербинина стесняла эта откровенная забота о нем, стесняла эта женщина, ее румяное смазливое лицо, белые руки, ее голубенькие глаза, страдающие и предупредительные. И все же было приятно, что он не забыт Глашей, что его выделяют, потому что знают его судьбу. А может, от боязни это?

Глаше было лет десять — одиннадцать, когда Щербинин с Баховеем выселяли ее отца кулака Вершкова. Глаша тогда сбежала из семьи по дороге на Север, попала в детдом, выросла там, а потом вернулась перед войной в Хмелевку и с тех пор живет. Был у нее муж, да погиб на фронте, а детей нет. Одна.

Щербинин слушал ее и думал о своей жене и сыне, пытался представить встречу с ними и не мог. Ольга все время виделась такой, какой он оставил ее в последнюю ночь. Она стояла босая у постели, в домашнем халатике, волосы распущены, и прижимала к себе испуганного неожиданными гостями ребенка…

Теперь она стала, наверно, старой старухой, морщинистой и седой, как он, а крохотный Кимка вымахал в здоровенного верзилу и не узнает его при встрече.

Глаша рассказывала, что в ту пору, в тридцатом году и раньше, он, Щербинин, в своей разлетающейся шинели и потрепанной буденовке, был для нее, как и многих ее сверстников, героем, они играли в него, и решение бежать из семьи она приняла тогда, когда увидела во дворе косматого озверевшего отца и его, Щербинина, своего героя, прижавшего одной рукой разрубленную щеку, а другой перехватившего окровавленный топор отца.

Глаша смотрела на бледного молчащего Щербинина, рассказывала, и ее захлестывала жалость к этому одинокому человеку, который прежде решал судьбы людей и изменил ее жизнь, ее судьбу.

Щербинин очнулся от резкого звука открывшейся двери. Он приподнял голову и сразу увидел… себя. Да, самого себя. Он встревожено сел на постели, потряс головой, но видение не пропадало. В открытом дверном проеме стоял он, молодой Щербинин, высокий, стройный, в легком спортивном костюме. Он держался за ручку двери, этот молодой Щербинин, и смотрел на себя, старого одноглазого Щербинина, сидящего на кровати в нательной белой рубашке. Глядел бесцеремонно, изучающе.

В черных, гладко зачесанных назад волосах его не было ни сединки, тонкое нервное лицо не безобразил шрам, и оба глаза были целыми. Глаша всплеснула руками, вскочила, пододвинула молодому Щербинину свой стул, затараторила смущенно:

— Вот и встретились вы, вот и слава богу! Ах, господи, да что же это я!.. Да вы проходите, проходите, что же это вы!..

Молодой Щербинин шагнул на середину комнаты, пропуская в дверь Глашу, улыбнулся одними глазами. Большие у него глаза, горячие.

— Пришел знакомиться, — сказал он родным звучным голосом и опять улыбнулся, на этот раз всем лицом, ясным, открытым. — Здравствуй, отец!

Щербинин заворожено следил за своим двойником и глотал подступившие к горлу слезы. Сын. Его родной Ким. Его малыш…

— Здравствуй же! — Сын нагнулся, обнял его костлявое тело и опустился на колени у кровати.

Они просидели почти всю ночь, выпили несколько бутылок вина, принесенных Глашей, а на рассвете поссорились, и Ким ушел домой.

Утром в гостиницу пришла Ольга. Ольга Ивановна то-есть, бывшая жена. Пришла не одна — с Балагуровым. С мужем. С другом. С бывшим его другом. И пришла не старая старуха, а полная крупная женщина, царь-баба, а не дряхлая старуха.

Балагуров стоял у двери, лысый, толстый, со шляпой в руке. Он стоял рядом с Ольгой и улыбался приветливо, радушно. Как же еще ему улыбаться, ведь друга встретил, живого друга после долгой разлуки!

Щербинин торопливо затягивался папиросой, но сердце не унималось, дрожало, колотилось в жесткие ребра. Если бы он не пил и выспался, оно не колотилось бы так, не дрожало, а сейчас оно колотилось судорожно, больно, сейчас оно дрожало. Хорошо, что Ким пришел вчера, немного разрядил его, подготовил, облегчил боль. Если сердце выдержит эту встречу, оно потом все выдержит.

— С приездом, Андрей, с возвращением!; — Ольга Ивановна порывисто потянулась к нему, но Щербинин опередил, сухо подал руку. Она поспешно схватила ее, приложилась к ней губами, всхлипнула.

Переживет. Разлуку недолго переживала, а встречу переживет. Вот и друг спешит к ней на помощь, сюда катится. Верный, одну к нему не пустил.

— Андрей Григорьевич, дорогой, здравствуй! — Балагуров неуверенно протянул руку, тесня жену в сторону, к столу. — Вот и опять ты здесь, вот и встретились! Эх, Андрей…

— Садитесь, — сказал Щербинин, не замечая руки. — Стулья вот, на диван можно.

— Постарел, поседел, — вздохнул Балагуров, неловко опускаясь на стул рядом с Ольгой. — Да, время идет, не ждет. Вот и мы тоже… Хоть казни, хоть милуй.

— Да, — сказал Щербинин, — вы тоже. Не так, чтобы тоже, не особенно, но все же…

Слова пропали, говорить было не о чем, он смотрел на них единым своим горячим глазом, криво улыбался, ждал, стоя над ними. Они сидели рядом, положив руки на колени, смотрели на него, будто под гипнозом, и тоже искали свои слова, выбитые неловкостью положения.

— Да, время идет, — сказал, улыбаясь, Балагуров, обезоруживая его своей виноватостью и просящей улыбкой. — Стареем, толстеем. Совестно даже такой полноты. Гора с горой, говорят, не сходятся, а вот мы с Олей…

Ольга Ивановна вытирала покрасневшие глаза и щеки, сморкалась в угол платка, трудно дышала, Балагуров неловко улыбался и бормотал о времени, о жизни, которая задает еще и не такие задачи, а люди терпят и стараются их разрешить. «Он много, видно, терпел, пока не стал вот таким балагуром, покладистым и легким. Разрешить! Хоть бы ушли быстрее. Как они теперь уходить будут? Прийти смелости хватило, а вот как уйдут…»

— Андрюшка, деятель чертов! — рявкнул с порога Баховей, распахивая руки. И бросился к нему, большой, решительный, горластый, как прежде.

Он всегда приходил не вовремя, но сейчас его громогласное вторжение было спасительным, радостным. Щербинин обнял его, прижался костистым своим телом к нему, и Балагуровы облегченно вздохнули, переглянулись, поспешно встали. Может, с Баховеем они раньше договорились и знали о его приходе? Или это случайность?

— Молодцом, Андрей, молодцом! — гремел Баховей, поворачивая перед собой Щербинина то одним боком, то другим и беззастенчиво восторгаясь его высохшей длинной фигурой.

— Так мы пойдем, Андрей, — сказала Ольга Ивановна, томясь и переступая с ноги на ногу. Она мучительно старалась отвести виноватый и жалостный взгляд и не могла, глядела на Щербинина с беспомощной завороженностью. — Ты, может, зайдешь когда? — спросила она в глупой растерянности.

— Зайдет, зайдет, не беспокойтесь! — гремел Баховей. — Шампанского готовьте, водки.

Щербинин вдруг почувствовал такое отчаяние, такую усталость, что не мог ни говорить, ни стоять. Он прислонился к стене, боясь, что упадет, и с усилием показал взглядом на дверь. Ольга Ивановна поняла, испуганно потянула Балагурова за рукав. Они вышли, а Щербинин еще стоял у стены, глядел остановившимся взглядом, на дверь, и в нем билось, умирало давнее, больное чувство к обоим этим людям.

Баховей сидел рядом с ним на кровати и рассказывал о текущем моменте. Он был первым секретарем райкома партии, Балагуров недавно занял место второго, и вот теперь (к старости всех тянет на родину) вернулся он, Щербинин, очень кстати вернулся.

— Ты в самый раз приехал, — продолжал Баховей, стряхивая на стол пепел. — Сегодня я позвоню в обком, расскажу, и когда тебя восстановят в партии, займешь прежнее место. Это недолго, пару-тройку месяцев, вероятно. А что было, постарайся забыть, будто и не было.

— Будто и не было, — усмехнулся Щербинин. И вдруг вспомнилось давнее-давнее: как их с Баховеем премировали шелковыми красными рубашками за досрочное выполнение плана коллективизации и как потом, после статьи Сталина «Головокружение от успехов», Николай Межов их арестовал и посадил в местную кутузку, где ждали отправления на Север кулаки и подкулачники. И Яка Мытарин там сидел. Кричал через забор Баховею: «Что, Ромка, и тебя ликвидировали как класс?!»

— Ольге Ивановне пора на пенсию, вот и отпустим, — говорил Баховей. — Теперь уж и нельзя ей, когда Балагуров стал вторым, семейственность получается.

— Разве она предрика? — спросил Щербинин, но тут же вспомнил, что вчера Ким говорил ему, что у них в семье все руководящие и лишь он рядовой сотрудник районной газеты.

— Она, — сказал Баховей. — И работник дельный, исполнительный, все наши решения настойчиво проводит в жизнь.

— Решения райкома?

— Ну да. При ней райисполком стал настоящим приводным ремнем, хорошим помощником райкома.

— Ты о себе что-нибудь, Роман, — попросил Щербинин. — Как жили и все такое.

— Да что о себе? О себе не скажешь особо, вся жизнь с работой связана. В войну был в Действующей, сначала политруком, потом комбатом полка. Хотел до генерала дослужиться, да война кончилась, домой потянуло. Здесь каждые два-три года перебрасывали из района в район на укрепление, все время первым, а сейчас вот родную Хмелевку подтягиваем. Балагуровы тоже здесь четвертый год, из Суходольска приехали. А прежде в Правобережных районах тянули.

— Вы меня до общих выборов поставите? — спросил Щербинин.

— Формальность, довыберем по одному участку. Ты же знаешь, как это делается.

— Знал. Но не знал, что исключительные случаи можно сделать системой.

— Перехлестываешь, — засмеялся Баховей и порывисто встал, обнял его могучими лапищами. — Эх, Андрей, Андрей, дорогой мой человек! Ничего, осмотришься, поправишься, повеселеешь. Другой ты стал, задумчивый.

— И ты другой, — сказал Щербинин. — Не задумываешься, уверенный. Даже завидно.

Баховей не придал значения иронии, засмеялся:

— Ничего, отойдешь, поправишься на вольных харчах… Ну, я пойду, в колхозы надо съездить, работы по горло. Днями встретимся, поговорим по душам.

И он вышел, величественный, литой, как памятник, в коридоре громко отдал распоряжение Глаше оставить комнату за. Щербининым, а всех приезжих, в том числе и начальство, помещать в общей.

Уехать! Уехать куда-нибудь, хоть к черту, устроиться на любую работу, только не здесь, не на глазах у этих сытых, довольных, уверенных и сочувствующих ему!

Но в этом желании была боль, была обида, и Щербинин не мог смириться, по крайней мере, сейчас. Надо было остаться хоть ненадолго, хоть на несколько дней, надо разобраться и понять, что происходит здесь, на его родине, что изменилось за двадцать лет с ним и его односельчанами. В конце концов они доверяли ему и выбирали своим председателем, только им он служил до последнего своего дня, только с ними были его помыслы и желания.

Щербинин надел пиджак, пожал плечами, мельком глянул в стенное зеркало. Пиджак был хорошо почищен и отглажен, от него приятно пахло ромашкой, — духами побрызгала, что ли? — и сидел он ловко, молодо. И брюки — как он только не заметил утром! — были отутюжены, стрелки наведены. Когда успела только? До рассвета они просидели с Кимом здесь, он и спал не больше двух часов.

— Спасибо, Глаша, — сказал Щербинин, встретив в коридоре вопросительно-тревожный и страдающий взгляд. — Ты, наверно, и не спала еще?

Она стояла с веником в руке и безмолвно ждала, когда он пройдет.

— Ты что, и за уборщицу? — спросил Щербинин, не дождавшись ответа.

— В яслях она, — сказала Глаша, волнуясь и краснея совсем по-девичьи. — Ребеночка понесла, скоро придет. — И обежала его глазами, ощупала всего, поправила мысленно чуть смятый воротник рубашки.

На улице было солнечно и просторно. Летняя голубизна неба уже подернулась дымкой усиливающегося зноя, солнце сверкало и плавилось в тихих водах залива, где прежде, вплоть до темной стены соснового бора на другом берегу, размещалась Хмелевка. Эта центральная улица теперь была крайней и осталась единственной от старого села. Здесь стояли кирпичные купеческие дома, приземистые и тяжелые, как доты, сохранились и прочие казенные учреждения: почта и телеграф, отделение госбанка, редакция районной газеты, райфо, Дом культуры. Все на этой улице осталось таким, каким было двадцать лет назад, хотя село изменилось неузнаваемо.

Прежде оно лежало в тесной долине и степной простор начинался от райкома, от этой крайней улицы, теперь же село как бы перескочило через нее на левую сторону, взобралось на взгорье, и «центральная» улица оказалась позади, зажатая пустынным заливом и новым; селом, вольно уходящим в степь.

Щербинин неторопливо шагал по дощатому тротуару, оглядывал все вокруг и боялся, что не сдержится, заплачет. Ничего не изменилось на этой улице за двадцать лет, но именно эта-то неизменность и казалась поразительной для нынешнего Щербинина.

Улица, словно ребенок, подражающий взрослым, хотела казаться центром маленькой столицы, но кирпичные дома, разнокалиберные и аляповатые, глядели узкими оконцами очень уж старчески и тускло, самое крупное здание Дома культуры было церковью с разобранными куполами, небольшую площадь перед райкомом замостили битым кирпичом, чтобы в дождь машины не буксовали, а стоящая посредине площади голубенькая дощатая трибуна, с которой выступали в торжественных случаях, вызывала трогательное и стран-нор чувство: хотелось подойти и ласково погладить ее по конической крыше.

Улица была пустынной, лишь у райкома, где еще сохранилась коновязь, стояли в ряд несколько «козликов» с брезентовыми верхами, и в тени крайней машины сидели, покуривая, скучающие шоферы.

Щербинин свернул в переулочек, к «хитрому базару» — несколько скамеек под навесом, где женщины продавали семечки, яйца, огурцы, первые ягоды. Крайним стоял веселый грязный мужичок с небритым лицом в распущенной до колен рубахе.

— Рыбка, свежая рыбка! — закричал он, заметив Щербинина. — Семь рублей кило, сам бы ел, да детям надо!

Перед ним на скамейке лежали мокрые оскаленные щуки, которых он для освежения макал в ведро с водой, стоящее под скамейкой. Женщины тоже приветливо заулыбались вероятному покупателю.

— Шатунов? — спросил Щербинин, рассматривая смеющееся лицо рыбного торговца.

Мужичок перестал смеяться и пугливо уставился на одноглазого покупателя.

— Значит, торговцем заделался? — спросил Щербинин обиженно.

— Неужто Андрей Григорьич? — прошептал рыбак, мигая глазами. И вдруг узнал, заулыбался, протянул радостно грязную мокрую руку. — Теперь признал, по рубцу на щеке признал… Здравствуй, Андрей Григорьич!

Щербинин пожал его скользкую руку в рыбьей чешуе.

— Для детей, значит, продаешь?

— Для внучка, — сказал Шатунов, улыбаясь. — Молоко любит, шельмец, а молока нету. Мы ведь по-другому нынче живем, Андрей Григорьич, по-новому. Море вон кругом, — он повел рукой в сторону центральной улицы, за которой сверкал залив, — кругом море, а молочка нету. Если во всем селе сотня коров наберется, хорошо, а может, и сотни нету: луга затопило и весь скот порешили. На море теперь глядим, а крестьянского-то облика нету.

— Чего же больше жалко: скотину или облик?

— Всех жалко, — вздохнул, улыбаясь, Шатунов. Он всегда улыбался. — Раньше у меня корова была, овчишки, куры, поросенок, и, стало быть, все продукты свои. На базар еще когда маслице или яйчишки отнесешь. А нынче — как есть пролетарий.

— А рыба? — Щербинин показал на злобно оскаленных щук.

— Слезы, — засмеялся Шатунов. — Речную рыбу в речке ловко ловить, а у нас море. Не пымаешь скоро-то.

Щербинин походил по магазинам, отметив, что стали они богаче прежних, побывал на автобусной остановке, в пельменной, где пельменей теперь не было, а торговали водкой и пивом, постоял у киоска с газированной водой — его узнавали редкие старожилы, здоровались с любопытством и удивлением, рассказывали о своих заботах. Щербинин, взволнованный этими встречами, забыл даже пообедать. Он увидел давнего своего любимца Чернова, степенного мужика, с которым воевал на гражданской, встретил чудаковатого Сеню Хромкина, «изобретателя», и во сне бредившего разными моторами и машинами, познакомился с молодым Межовым, так похожим на отца, что он, забывшись, окликнул его Николаем.

— Вы ошиблись, — сказал парень, проходя мимо.

— Ошибся?.. Да, ошибся. Если бы отец… Парень, остановившись, оглянулся, пристально посмотрел на одноглазого старика.

— Вы знали отца?

— Больше, чем ты его… Сережа? Здорово ты на него похож, Сережа!

Парень его не узнавал. Да и где он мог узнать, он был ровесником Киму, на год даже помладше. Но он узнал.

Он узнал его, как и Парфенька Шатунов, по шраму на щеке, по рассказам матери, по фотографии, где Щербинин стоял рядом с отцом. Он не удивился, не обрадовался вроде, вообще никак не проявил своих чувств, только обеими руками пожал костистую руку Щербинина и сказал, что сейчас они пойдут домой, мать будет без ума от радости.

— Вот и Николай так же, бывало, — сказал Щербинин, чувствуя непонятное смущение под взглядом молодого Межова. — Он тоже не спросил бы, хочу ли я идти к нему, и приглашать не стал бы, а повел сразу, и все. Но он был мне ровесник и друг…

Межов отчаянно покраснел и рассердился на себя за бесцеремонность и покраснел еще сильнее, до пунцового жара, и русые его с рыжинкой волосы тоже, кажется, вспыхнули, и только темные глаза смотрели не мигая и оставались твердыми, требовательными. Вылитый Николай.

Щербинин почувствовал на щеках слезы и отвернулся, торопливо достав платок и сморкаясь. Старик стал, слезливый старый старик.

— Потом они сидели в просторной квартире Межовых, и Елена Павловна, худенькая и маленькая, как девочка, угощала их крепким чаем и покойно, с обжитой печалью рассказывала о себе, изредка поглядывая на сына, который сидел за столом, склонив голову, и слушал уже известное ему с тем придирчивым вниманием, с каким строгий экзаменатор слушает своего лучшего ученика. Межов не думал об этом, но получалось невольно так, что и мать, и Щербинин, рассказывая об отце, словно бы отчитывались перед ним, сыном, за судьбу отца, за судьбу своего времени, и гордились этим временем и отцом, потому что хорошо его знали.

— А помнишь, как в коммуне обсуждали каждую неделю меню на общем собрании и голосовали за щи и кашу в отдельности? — спрашивала Елена Павловна, и Щербинин улыбался, вспоминая, и улыбка эта на его изуродованном лице была непривычно мягкой, доброй.

Щербинин видел сейчас Николая Межова в Хмелевке тех лет, видел его снисходительно-спокойную улыбку, его пристальный взгляд, твердый и изучающий, которым он смирял пылкого Щербинина, видел его полосатый матросский тельник, его бушлат, вытертый и во многих местах заштопанный, его развалистую неторопливую походку, расклешенные брюки — всего его видел, медлительного, неизменно спокойного.

Они встретились впервые весной семнадцатого года на волжской пристани, где Щербинин работал грузчиком и слыл во всей округе за отчаянного драчуна по прозвищу Андрей Биток.

«Ты и есть знаменитый Биток?» — спросил тогда матрос, осматривая его как незнакомую вещь.

«Убедиться хочешь?» — вспыхнул Щербинин (дурак, какой он был тогда дурак!), сжимая кулаки.

«Да, — сказал матрос и взял его за рукав. — Отойдем на минутку».

Они просидели под волжским берегом почти до вечера, а потом матрос вступил в артель грузчиком и работал вместе с ним все лето. После Щербинин самолюбиво говорил ему, что он пришел вовремя, но если бы не пришел, все равно Андрей Биток стал бы настоящим коммунистом, потому что он никому не спускал лжи и несправедливости.

«Анархистом ты стал бы, — говорил Межов, — другом батьки Махно».

Медлительный, немногословный Межов был не только грамотным партийцем и твердым человеком, он владел редким бесценным даром — чувством истины. Ум и сердце служили ему как верные братья, помогая и храня друг друга. Люди как-то сразу, с первых же его слов, проникались к нему доверием и шли за ним, убежденные его правдой, которую они смутно чувствовали. С ним спокойней работалось, уверенней жилось.

— Как же это вышло? — спросил Щербинин. — Я ведь ничего не знаю.

— Вскоре после тебя он, — сказала Елена Павловна, — Ольга Ивановна приезжала к нам в Москву, рассказала все. Николай ходил в Наркомат. А на другой день… На работе, у себя в кабинете…

Упоминание о жене и ее хлопотах отозвалось в Щербинине болью, и он забормотал с неловкой поспешностью:

— Да, да, Ким вчера сообщил, но без всяких подробностей. А вы, значит, вернулись?

— Вернулись. Как Сережа закончил учебу, так и вернулись. Потянуло обоих сюда, на родину.

Елена Павловна рассказывала, что решение ехать сюда принял Сережа, но и ее тянуло в родные края, а Сережа после Тимирязевки никуда не хотел ехать больше, здесь и места ему не было, первый год бригадиром был в соседнем колхозе, пока должность агронома не освободилась.

— Значит, академик? — спросил Щербинин, усмешкой отражая взгляд молодого Межова и удивляясь, что Елена Павловна называет его Сережей. Какой-то он был недомашний, слишком серьезный, подобно отцу. Щербинин никогда не называл Николая Колей, просто не выходило, не получалось, фальшивым (казалось такое обращение — Николай, либо Межов, либо по имени-отчеству.

— Агроном, — сказал Межов. — Просто ученый агроном. Крестьянская интеллигенция.

Да, облик у него крестьянский, верно. Ладони вон как землечерпалки, а плечи — в любую упряжку ставь. Как только Лена произвела его, такая крошка.

— А ты все учительницей? — спросил он.

— Учительницей, — сказала Елена Павловна. — На пенсию давно пора, да что я буду делать без работы. Вот уж когда внуки появятся. — И с улыбкой посмотрела на сына.

Они просидели часа два, к водке не прикоснулись, пили пустой зеленый чай, хорошо утоляющий жажду.

Потом Щербинин побывал в правлении местного колхоза, зашел на пищекомбинат, заборы которого были оклеены призывами наварить в текущем году пять тонн ягодного варенья и законсервировать две тонны грибов, а потом, разморенный жарой и уставший, отправился на берег залива, к спасательной станции.

Поздним вечером Щербинин лежал в пустой своей комнате, курил и думал, что расслабленность его простительна, что он освоится, привыкнет к новому положению, и все пойдет нормально.

Как-то незаметно, в суете и текучке, прошло больше года, а Щербинин успел лишь познакомиться со своим районом и не успел узнать его как следует, понять его новую, другую жизнь. Ужас, тихий ужас…

Отодвинул в сторону бумаги и поискал на столе папиросы. Черт знает куда дел, дома забыл, что ли?

— Юрьевна! — крикнул в приоткрытую дверь секретарю.

Сам себя забудешь с этими бумагами. Обложился как писарь, а толку нет, хоть расшибись в лепешку.

В кабинет вошла Клавдия Юрьевна Ручьева с дымящейся папиросой, секретарь райисполкома, недовольно уставилась на своего начальника.

— Дай-ка закурить.

— За этим и звал? — Юрьевна прошла по ковровой дорожке к столу, села напротив в кресло, вынула из кармана кофты початую пачку «Беломора».

— Соскучился, — сказал Щербинин, выдернув из пачки длинную «беломорину». — Чего хмурая?

— Нечему радоваться. — Юрьевна пыхнула в него дымом. — Каждый пустяк за душу хватает. У снохи грудница четвертый день, мальчишка ревет, а я по селу бегаю, молока ищу.

— А сын? Комсомольский вожак, энергичный, а своему ребенку молока не добьется.

— Занятые мы слишком.

— В магазинах разве опять нет?

— Откуда? И на рынке нет.

— Что же ты молчала? — Щербинин закурил.

— Надоело жалиться-то без толку.

— Дура ты, Кланька. Злишься по такому пустяку. Мы же с тобой первую большевистскую весну после коллективизации проводили, бабами ты верховодила!.. А Семен твой?!

— Помню. — Юрьевна вздохнула, морща печеное старческое личико. — Я все помню, Андрей Григорьевич, ты не думай.

— Не думай! Это ты должна думать, Юрьевна! Мы же коммунизм строим!

— Эх, Андрей Григорьевич! — Юрьевна покачала седой головой. — Ты не думай, что я молоком тебя укоряю, мелочью этой, нет, не тебя я укоряю.

— Кого же?

— Не знаю. Не найдешь у нас виноватых. Мы вот сидим с тобой, бумаги пишем, распоряжаемся вроде, а все идет мимо нас, вся жизнь. А мы властью считаемся, народной властью. Какая мы власть, если Баховей всем районом распоряжается.

— Власти мало? — усмехнулся Щербинин.

— Порядка. Если бы с умом делал, а то ведь прет напролом да еще нами прикрывается.

— Ладно, иди, мне работать надо. Оставь папирос с пяток.

Юрьевна вытряхнула полпачки папирос на стол и ушла. Щербинин посмотрел вслед былой своей активистке, — старенькая кофтенка, смятая юбка, худые девчоночьи ноги в сморщенных чулках и старых туфлях, — вздохнул. Верный старый помощник.

За год работы в районе он почти не встретил соратников своей молодости. Одни погибли на фронтах, другие разъехались, третьи поумирали или вышли на пенсию. В жизни хозяйничало новое поколение, другие, более молодые люди. Они выросли уже при Советской власти и вроде бы не замечали тех изменений, которые волновали Щербинина. А его волновало многое.

Техника была такая, о которой Щербинин прежде лишь мечтал: отечественные тракторы новейших марок, мощные и надежные в работе, самоходные комбайны, не сравнимые ни со «Сталинцами», ни с саратовскими СЗК, хорошие грузовики. Даже картошку сажали и копали машиной. Ушли навечно с полей лошади, на скотных дворах были подвесные дороги, а в совхозе и автопоилки, в каждом доме колхозника электрический свет и радио, в селах — клубы со стационарными киноустановками, библиотеки, больницы, школы. Что еще надо? Давняя мечта стала явью, несмотря на тяжкие годы войны, потери и общую разруху, о которой все в один голос говорят, что она была страшной.

Впрочем, достижения признают, но относятся к ним слишком уж буднично, привычно. Главные эти достижения почему-то заслоняются временными организационными просчетами и мелочью вроде того, что в продаже мало мяса и молока. Но, если разобраться, это не такая уж и мелочь, потому что Хмелевская округа издавна считалась богатым животноводческим краем, мясо, молоко, рыба здесь были всегда, за исключением редких лет, вроде 1921 года, когда засухи оборачивались катастрофой для всего хозяйства. Конечно, природно-экономические условия в районе после затопления изменились, но тем более недопустимы грубые организационные просчеты, тем более нельзя позволять, чтобы вопросы частного порядка перерастали в проблемы. А таких вопросов наберется немало, и они стали проблемами из-за плохого руководства районом.

Надо продумать все детально и выступить, на конференции, начать об этом серьезный разговор.

Вот уже год он работает рядом с Баховеем. Нет, не просто рядом, а вместе с Баховеем, в одной упряжке. Он член бюро райкома, к тому же председатель райсовета, и любой избиратель может спросить у него объяснений. Товарищ Щербинин, мы доверили вам власть, мы наделили вас правами, а вы оказались в роли мальчика на побегушках у дяди, которого вы сейчас обвиняете. Расскажите партконференции, за что вы его обвиняете.

— Расскажу. Но и вы не молчите, иначе решение может быть недостаточно объективным. Уж не за то ли, что у вас слабые руки, и Баховей взял вожжи, которые вы не смогли удержать?

— Дорогой товарищ Щербинин, но Баховей тоже наш избранник, и на нашей конференции будет иметь силу то решение, за которое проголосует большинство. И пожалуй, это будет все-таки решение, подготовленное Баховеем, потому что он знает нужды района лучше, чем председатель колхоза, изучивший лишь свое хозяйство.

— Но почти все председатели присутствуют на конференции, они выскажутся, нарисуют реальную картину положения дел в районе, и можно будет принять объективное, решение. И мы сделаем это.

— Плюнь, отец, не верю я этому.

— А чему ты вообще веришь, Ким?

— Я неверующий. Прежде верил в мать и отца, потому что любил их. Вера — это ведь любовь, сильная, преданная любовь. Вот я и верил в мать и отца. Но отцом я звал Балагурова. Ведь должен же я иметь отца, если есть мать? Вот она и дала мне отца и сделала меня Балагуровым. Она любила меня и заботилась о моем будущем. Кто же тогда мог обо мне позаботиться, если тебя не было? Но ты подожди, не перебивай, не хмурься. Я ведь ушел от матери, я больше не верю в ее любовь, в ее правоту. Я и живу-то здесь только потому, что ждал тебя и хотел увидеть своими глазами.

— Но ты не пришел и ко мне.

— Я ведь не знаю тебя. Прежде, в юности, я считал тебя героем. Потом, до самой встречи, ты был для меня просто сильным человеком, нетерпимым ко всякой фальши и полуправде, неспособным на компромиссы.

— И ты обманулся?

— Да нет, я ведь говорил, кажется, что ты мне чем-то нравишься. Но дело уже не в этом. Я сегодня несколько пьян, извини, это случается со мной в последние годы. Я думаю, ты слабее той невидимой силы, которая управляет жизнью. Знаешь, у Гоголя в «Тарасе Бульбе» есть хорошая сценка: связали Тараса ляхи, а он плачет: «Эх, старость, старость!» Но не старость была виною, заметил Гоголь, сила одолела силу.

— Не то. Наша сила с нами, ее не одолеешь — это революционная сила нового.

— Нового? Ты продолжаешь жить в том времени и думаешь словами того времени. И оно, то время, живет в тебе и не может не жить, потому что ты хранил свое время в себе. Один наш поэт, молодой и талантливый, сказал…

— Сопляк ты. Не знаю, что сказал твой поэт, а наш, революционный, говорил прямо: «Мы диалектику учили не по Гегелю…»

— Значит, плохо учили.

«…Бряцанием боев…» Что? Плохо учили? Катись-ка к чертовой матери. Да, да, катись и не оглядывайся!..

Уф-ф, до чего можно дойти в этих раздумьях! Сам с собой разговариваешь как тронутый, ах, черт!

Щербинин оглядел пустой кабинет — сумрачно, портьеры полуспущены, на дворе осенняя низкая облачность, — налил из графина воды, напился. Надо же, в глотке даже пересохло, будто речь произносил.

С Кимом всегда так. Сколько раз встречались, и никакого толку. Наверно, потому, что они не уступали друг другу ни в чем. «Отцы и дети!» — усмехался Ким, кривя губы. Нет, не в этом было дело, он неглупый парень и все понимает, но еще не может сделать правильных выводов. В его пору Щербинин тоже ломал и перекраивал мир, но у него были на это веские основания, а у Кима нет таких оснований и не может быть. Просто он хочет идти быстрее и дальше отца, он негодует на медлительность отца и его мира, не понимает этой медлительности, а сам не сможет идти самостоятельно, если отвергнет отца. Вот он и мечется. И только отец может и должен помочь ему, помочь даже ценой каких-то уступок, невозможных для себя, но необходимых и возможных для сына.

Да он и так уже сделал несколько уступок, причем сделал себе, а не сыну, и уступки такие, какие в молодости были немыслимы. Разве в тридцатом году он женился бы на дочери своего классового врага? Да никогда, ни при каких обстоятельствах! А сейчас он живет с Глашей, хотя по-прежнему, ну пусть не любит, просто сердце лежит к Ольге. И Ольга думает о нем, а живет с Балагуровым, который улыбается ему на людях и подает руку. И у Щербинина хватает сил не встречаться с Ольгой и быть близким с Глашей, которая отвлекает его от боли и бережет от унижений в любви. Да, сил хватает, все верно. И с Балагуровым он встречается почти каждый день и работает вместе с ним, и Балагуров поддерживает его в работе, и нельзя отвергнуть эту поддержку, потому что она делается не для него лично, а для дела, для общего нашего дела.

Нет, прежде он не мог бы представить этого, не смог бы оправдать. И вот Ким не оправдывает, он ушел от матери и не пришел к отцу, он живет один и не хочет понять, что, кроме своих чувств и желаний, его отец думает еще о деле, о той общей жизни, которую он скоро оставит и сын будет в ней хозяином.

— Добрый день, Андрей Григорьевич! Не помешаю?

Балагуров улыбался у двери просительно и дружелюбно. Он повесил у входа шляпу, прошел грязными сапогами по ковровой дорожке, сел перед ним на стул. Руку не подает, когда они одни, остерегается.

— Посоветоваться пришел. Один ум, говорят, хорошо, а два еще лучше. — Балагуров показал в улыбке белые редкие зубы, вытер платком потную лысину.

Плащ не снял, видно, не надолго. Давай, давай, выкладывай, второй секретарь.

— Я насчет конференции, — сказал Балагуров. — Доклад Баховей подготовил полностью, завтра бюро. Ничего нового, конечно. Вот я и пришел.

Балагуров не глядел в глаза, он глядел либо выше, на морщинистый лоб Щербинина, либо ниже, на тонкий его нос с широкими нервными ноздрями, на твердо сжатый тонкогубый рот или на подбородок, худой, костистый, остро выступающий.

— По-моему, на бюро не стоит особо возражать, просто воздержимся от голосования. А на конференции вы как председатель райсовета и член бюро могли бы выступить, я поддержу, выступят Межов с Мытариным, остальное доделает конференция.

— Ладно, — сказал Щербинин. — Свое выступление я готовлю, и меня можно не агитировать.

— Ну так я побегу, дел по горло. До свиданья. Деловитый какой. Деловитый и озабоченный.

Он поддержит!

— Войдите, — сказал Щербинин, услышав робкий стук в дверь.

Вошел худородный Сеня Хромкин, похожий на подростка, сдернул с большой головы мокрую кепчонку. Как головастик.

К полсотне, наверно, подкатило, а все будто мальчишка. Не иначе с каким-нибудь изобретением. С детства возится с железками, всю жизнь что-то изобретает. Подсмеиваются над ним, никто всерьез не принимает и по имени не зовет: Хромкин и Хромкин. А у него ведь и фамилия есть. Как же его фамилия? Громкая какая-то фамилия, гордая…

Сеня встал неподалеку от стола, прокашлялся, сунул мятую кепчонку под левую косую руку (ее вывернула ему еще до войны одна изобретенная им машина) и достал из-за пазухи свернутый вчетверо листок.

— Вот тут все написано, Андрей Григорьевич, почитайте. Феня заругала меня: с железками вожусь, а про молоко для детей забываю. Вот я сочинил машину, которая делает молоко.

Щербинин взял листок, стал читать. «Если овечью шерсть может заменить искусственное волокно, то и корову может заменить машина. По этому чертежу видно (см. ниже), как сено и солома, а также силос и прочий фураж проходят через машину и образуют молоко, годное для настоящего питания людей, а также на масло и другие нужды». Внизу был чертеж машины и рисунок ее, с подробными пояснениями к узлам и деталям.

Щербинин положил листок на край стола.

— Не пойдет? — спросил Сеня, привыкший к неудачам.

— Не пойдет. Для твоей машины корма нужны, а кормов у нас нет. Да и какой смысл заменять корову машиной, если ей тоже сено подавай.

— Можно и солому, только больше понадобится. — Сеня виновато улыбнулся. — И мотор еще надо, чтобы ее вращать, электроэнергию.

— Вот видишь.

Сеня взял листок, сунул его бережно за пазуху, надел кепчонку на пушистую голову и улыбнулся. Раздумчиво улыбнулся, что-то соображая и исправляя. Он верил в свою машину, глаза его возбужденно блестели, он мысленно перекраивал чертеж механической коровы. Конечно же, он сделает ее, он заменит живую корову, с которой столько хлопот, простой и удобной машиной.

Щербинин был смущен откликом его веры в себе и посмотрел на маленького мужичка опасливо. И вдруг потянулся к своим бумагам; расчетам, цифровым показателям и схемам. Он тоже надеялся на их силу и необходимость, но разве он сможет уложить живую жизнь в эти бумаги, заставить идти ее по заранее вычисленной программе? Фу, черт, куда ударился, в любительский идеализм! Надо же.

— Как ты живешь, Сеня?

Хромкин был уже у порога и взялся за ручку двери. Он обернулся на голос, но, занятый своими мыслями, не понял вопроса.

— Как ты живешь? — повторил Щербинин. — Семья как, дети?

— Спасибо, Андрей Григорьевич, хорошо живу, спасибо. Четверо детей да мы с Феней, всего шесть человек, живем дружно, оба работаем. Феня свинаркой в колхозе, я в потребсоюзе, хлеб вожу из пекарни в магазин.

— Это какая Феня, Цыганка, что ли?

— Она, она, Цыганка! — обрадовался Сеня. — Красавица она у меня, умная. Если бы не она, пропал бы я с четверыми. До свиданьица! — И поспешно вышел.

Щербинин удивился. Феня, по-уличному Цыганка, в самом деле была красавицей, и непонятно, как она стала женой Хромкина. Щербинин помнил ее дерзкой бесшабашной девицей, которая и к нему подбивала клинья, к сорокалетнему почти мужику, хотя ей тогда было не больше восемнадцати. Вот, значит, за Сеню вышла, и четверо детей. Непонятно. Как он не догадался спросить, когда встретил её в свинарнике недавно? И ведь кто-то, Баховей или Мытарин, называл и ее Хромкиной, а он как-то пропустил, не подумал о Сене, даже мысли не возникло, что она может быть женой Сени. Поди, помыкает им, командует. Сошлись хрен с лаптем, четверо детей и машину вместо коровы изобретают. Как же его фамилия? Громкая какая-то фамилия…

Снега еще не было, но ледостав на Волге две недели как закончился; морозы стояли под двадцать, и по заливу бегали проворные председательские «козлики» и легкие грузовики ГАЗ-51. Бегали радостно, потому что дорога была гладкая, обширная, а когда со льда вкатывались на землю, то не боялись засесть в каком-нибудь овражке, на разбитой дамбе или в грязной глубокой луже — все было намертво схвачено морозцем, надежно зацементировано, только слегка трясло на мелких кочках, как на булыжной мостовой. К тому же этот зимний путь был и значительно короче для большинства колхозов: Хмелевка находилась у самой границы с соседним Суходольским районом. Это невыгодное местоположение райцентра еще более усложнилось с образованием водохранилища: все приречные села и деревни левобережья были отодвинуты в степь, пойму затопили, и узкая, изогнутая полоса уцелевших земель района по конфигурации стала напоминать почти правильный серп, или, как весело определил Балагуров, разглядывая однажды новую карту, — большой вопрос, основанием которого была территория полуострова с Хмелевкой на нем. Прямо не райцентр, а Петербург — все деревни отсюда дальние.

Собираясь в трехдневную поездку по колхозам и сельсоветам, Щербинин составил маршрут: из Хмелевки ударить по диагонали через водохранилище прямо в Хляби, самое дальнее село, на острие «вопроса», а возвращаться не налегке, по гладкому льду, а земной полуокружностью этого «вопроса», заезжая в каждое село и бригадную деревню. То есть обратный путь и был бы, собственно, работой, сбором тех фактов, впечатлений и разных забот, груз которых (а Щербинин знал, что это будет большой груз) станет нарастать исподволь, постепенно.

С собой он взял газетчика Курепчикова, за которого просил накануне узнавший о поездке Колокольцев.

Одеты были по-зимнему: шофер дядя Вася в полушубке и в чесанках с галошами, а Щербинин с Курепчиковым в пальто и в ботинках на меху, у Щербинина поверх ботинок еще и теплые калоши «прощай молодость» — настояла Глаша: надень, обязательно надень, а то вдруг снегу навалит, вдруг морозы завернут злее. Квохтала вокруг него, распустив крылья, глядела умоляюще, выпятив набухающий живот.

Щербинин сидел рядом с дядей Васей, глядел на туго натянутый гладкий лед перед собой, гулкий, позванивающий, а видел этот Глашин живот. Небольшой еще, четырехмесячный, но Глаша выпячивала его, хвалилась им, как обновой, и он вздымался угрожающе гордо и беспомощно, задирая платье на ее коленях. Глаша была безоглядно счастлива первой своей беременностью, к ней будто вернулась молодость, она осмелела, стала нежней и ночью, в постели, прижималась к нему с девичьей стыдливостью и волнением, оживляя в нем задавленные годами желания.

— А вот рыболовы, — сказал дядя Вася. — Заедем поглядим?

— Хорошо бы, — подал сзади голос Курепчиков. — Можно снимки сделать для страницы выходного дня.

— Заезжай, — подумав, разрешил Щербинин, вовсе не ради любопытства дяди Васи, непричастного к рыбалке.

Дядя Вася был лишь на два года старше Щербинина, он всегда работал в исполкоме, сперва кучером, потом шофером, и всегда его звали дядей Васей, в том числе и Щербинин — наверное, потому, что женился дядя Вася рано, шестнадцати лет, оказался плодовитым и ко времени взрослости своих ровесников имел уже не одного ребенка.

Слева у лесистой оконечности полуострова, где летом разворачивались к пристани пароходы, темнела на льду около десятка рыболовов. Не доехав до них метров двести, дядя Вася начал притормаживать, чтобы «козлика» не занесло, и остановился шагах в двадцати от рыболовов, когда лед стал слегка потрескивать.

— Не провалимся, это он так, пугает, — сказал дядя Вася. — Беги, тружельник, сымай!

Из машины выскочил, хлопнув дверцей, Курепчиков, припал тут же на одно колено, приложился, щелкнул фотоаппаратом — общий план. И побежал к рыболовам узнать и снять самого удачливого. Дядя Вася, распахнув дверцу со своей стороны, следил за ним с интересом. Щербинин достал папиросы, закурил.

Солнце угадывалось розовым мячом, лежащим справа, на Коммунской горе, игольчато мерцал в морозном воздухе знобкий утренний иней. Ветра не было, но низкая серая наволочь заметно ползла с запада, из гнилого угла, обещая потепление и снег. Пора бы уж в декабре-то быть и снегу.

— Опять Парфенька Шатунов! — восхитился дядя Вася, увидев вставшего у лунки маленького рыболова с большой рыбой. — Должно быть, щука. — И не выдержал, выскочил из машины, низенький, легкий, по-мальчишески разбежался и поехал по льду, как на коньках.

Щербинин невольно улыбнулся. Вот ведь, седьмой десяток человеку, на двух войнах был, детей вырастил колхозную бригаду, внуков сейчас полон двор, как цыплят, и работает всю жизнь с малых лет. Характер, что ли, такой птичий?

А дядя Вася катился уже обратно и нетерпеливо показывал «руками, какая большая рыба поймана.

— Опять Парфенька отличился! — сказал он, часто дыша и усаживаясь за руль. — Щучка фунтов на десять, а то и больше. — Оглянулся на влезавшего в машину Курепчикова, поторопил: — Живей, поехали!

«Козел» взревел, крутнул на месте задними колесами и, зацепившись, покатил, набирая скорость, дальше.

— Вы кого фотографировали, Курепчиков?

— То есть как кого? — испугался Курепчиков. — Рыболовов. Они удят и блеснят, товарищ Щербинин, это не промысловый лов, разрешено каждому. Мы даем страничку выходного дня, эти снимки как раз подойдут. А Шатунов — самый известный удильщик.

— Разве сегодня выходной день?

— Н-нет, но э-это ведь неважно, э-э-это ведь страница так называется, товарищ Щербинин.

— Как называется, так надо и делать. Кто еще там был, кроме Шатунова?

— Заботкин был. Сухостоев. Майор Примак…

— Начальство, значит. Культурно отдыхают за счет государства. А рядом с ними колхозники, рабочие. Если писать, то — фельетон, а не воскресную заметку с картинками. Понятно?

— Понятно, товарищ Щербинин. Только я фельетонов не умею, я лирические заметки. Фельетоны у нас пишет ваш сын.

— Учиться надо. На лирике не проживешь.

В машине установилось тягостно-напряженное, молчание. Слышно было лишь шуршание шин по льду да тянучий гуд хорошо отрегулированного мотора. Оба обиделись, подумал Щербинин с сожалением, благодушия их лишил, бездумного спокойствия. Ванька Балагуров тут посмеялся бы, пожурил, и дело с концом, а у меня драматический случай: советские рабочие и служащие занимаются рыбалкой в служебное время. Но ведь случай в самом деле драматический: руководители районных организаций, члены партии бросили, по существу, свои посты, забыли о своих обязанностях и долге, чтобы доставить себе удовольствие! Майор Примак возглавляет военкомат и является членом бюро; Сухостоев — начальник районного отдела милиции, подполковник; Заботкин возглавляет все торгующие организации района..: Как они говорят со своими подчиненными, как осмеливаются требовать соблюдения трудовой дисциплины?!

Щербинин закурил, успокаиваясь, и подумал, что Балагуров может и уклониться от наказания этих людей, обратит все в шутку, посмеется, постыдит. Он и прежде был незлобив и своей веселостью, непосредственностью разряжал строго-сосредоточенную рабочую атмосферу райисполкома, создаваемую Щербининым. И работать любил.

— Вон и Хляби видать, — сказал дальнозоркий дядя Вася. — Минут через десять — пятнадцать будем там. А летом четыре часа плюхаешь кругалем.

— Дороги у нас ни к черту, — откликнулся Щербинин.

Хляби обозначились приметной водонапорной башней, вставшей на мысу голого полуострова, как гриб боровик.

Здесь, в Хлябах, начинал свою карьеру Василий Баранов, по-уличному Баран, нынешний хмелевский поп. Веселый был, живой, быстрый парень. Как он превратился в священника, почему?..

«Козел» с ходу выпрыгнул на пологий песчаный берег, прокатился мимо водонапорной башни с широким железным баком — грибом наверху; и помчал своих седоков по центральной улице.

Подъехали к сельсовету с флагом над крыльцом. Председатель Репкин был на месте, выскочил встречать:

— Товарищ Щербинин! Рад вас видеть.

Будто приехали только для того, чтобы доставить ему радость.

— Вы со мной будете или самостоятельно? — спросил Щербинин Курепчикова.

— С вами, товарищ Щербинин. Редактор велел быть неотлучно, как адъютанту, ты, говорит, быстро пишешь, занеси каждое слово, а потом разберемся.

Щербинин усмехнулся и вышел из машины.

— Ладно, идем, адъютант. Вечером посмотрю, какой ты скорописец.

Поздним вечером, собираясь ложиться спать в доме приезжих села Уютное, Щербинин просмотрел записи своего «адъютанта» за прошедший день. Курепчиков в это время играл с дядей Васей за столом в шашки и, волнуясь от неизвестности оценки, частенько поглядывал на свой блокнот в костлявых руках страшного Щербинина. Не председатель райисполкома, а разбойник. Сидит на кровати, вцепившись в блокнот, лицо, перехлестнутое с одной стороны черной повязкой, сердито.

«12 дек. Хляби. С/совет, пред. Репкин. Живой, бойкий, не ладит с пред. к-за Хватовым, жалуется: с/совет зависит от к-за — там транспорт, топливо, мат. обеспечен., а в с/совете ничего, кроме лошади, оклады низкие, мы бедные родственники, не хочу подчиняться Хватову, дайте Совету полную власть.

Тов. Щербинин. Власть не дают, власть берут, это давно известно.

Репкин. Хватов мешает. Он — хозяин, а сам в х-ве как свинья в апельсинах. Почему его райком покрывает?

Тов. Щербинин. Разберемся. Давай о своих делах. В чем трудности?

Репкин. 1. Недостаток дров для школы, больницы, учителей, медработников. 2. Нужен капремонт больницы — смета составлена, давайте деньги. 3. Клубу нужен баян и хороший занавес — опять деньги. 4. Библиотека: увеличить средства на пополнение книжн. фонда. 5. Старуху Заглушкину — в Дом престарелых. Одинокая, сама просится. Решение было в мае. Сказали: сиди, бабушка, жди, отвезем. И сейчас сидит. Вот! И последнее: в Хлябях ни одного тротуара. Прежде тонули в грязи, теперь в песке. Что показать? Библиотеку и школу? Едем! Жалко, что ли.

Сельская библиотека. Новый 5-стенный дом. 11 тыс. томов, чит. зал, завед. биб-кой — заочница библ. инст-та.

Тов. Щербинин (Репкину). А плакался! Прежде такой библиотеки на весь уезд не было.

Средняя школа. 368 учеников. Физкабинет, химлаборатория, трудовые мастерские, фото-, мо-то-, авто-, тракторный кружки, шк. биб-ка. Успеваемость 99,1 %. Для взрослых есть консультпункт заочн. ср. школы — учатся — 42 чел. Директор — Романов, 46 лет, лысый, очки, строгий, задумчивый.

Тов. Щербинин. Богато живете. Академия, а не школа.

Романов. Вы серьезно? Ошибаетесь — бедны, как церковные крысы. И трудностей по горло. Уч. программы перегружены, успеваемость порой натягиваем, зарплата учителей низкая, в труд, мастерских стар, оборудование, для кружков нужны грузовик и трактор, а есть только мотоцикл, школьную биб-ку надо пополнять щедрей…

Тов. Щербинин. Заелись вы, я вижу. Вспомните свое детство, оглянитесь назад! «Сколько же оглядываться! (Романов) Пора и вперед посмотреть»…

Свиноферма кол-за. Председатель Хватов — тридцатитысячник, быв. раб. автозавода. В свинарнике грязь, скученность, силос не измельчен, свален кучей, растоптан.

Тов. Щербинин. Любуйся, Хватов! Свинья ходит с кукурузн. стеблем, как с кнутом. Почему не измельчили? Какой дурак приказал силосовать стебли целиком?

Хватов. Я приказал, тов-щ Щербинин. Для экономии массы.

Тов. Щербинин. Экономист! В навоз идет половина. С кем советовался?

Хватов. Я сам. Агроном и зоотехник были против.

Тов. Щербинин. Он «сам»! А они — специалисты, они «самей» тебя, думать надо! Какой урожай кукурузной массы с гектара?

Хватов. Не помню в точности, но в два раза ниже среднерайонного. Мы ее пересевали, всходы засыпало песком, посекло.

Тов. Щербинин. На будущий год кукурузу планируете?

Хватов. Так точно. На 140 гектар больше нынешнего. Я дал слово тов-щу Балагурову. Если партия говорит надо…

Тов. Щербинин. Молодец. Где тебя, такого послушного, откопали? На заводе? Рабочий?.. Чудеса!.. Показывай, где хранишь технику.

У околицы села — колх. кузница. Под открытым небом тракторы, комбайны, плуги, сеялки и т. д. Техника пришла из МТС, а в колхозе нет крытых сараев, хранить негде, ржавеет.

Тов. Щербинин. Почему плохо смазали?

Хватов. Холода наступили, мы торопились. Все равно надо новую технику получать.

Тов. Щербинин. Получать или покупать?

Хватов. Так точно, покупать.

Тов. Щербинин. А это все — в металлолом? Откуда у вас деньги на покупку, на ссудах живете!

Хватов. Тов. Балагуров обещал…

Тов. Щербинин. Опять Балагуров! А думать сам ты можешь? Или делаешь только то, что тебе скажут? Член партии?

Хватов. Так точно. Вступал на фронте, в Сталинграде…

Тов. Щербинин. Так какого же ты… лакействуешь, как из воина ты превратился в холуя? Почему обманываешь колхозников?

Хватов. Я не это самое… не обманываю, но…

Тов. Щербинин. А зачем сеешь кукурузу, если она не родится? Ты колхозников спросил? Или тебя Балагуров выбирал в председатели? Почему не послушался специалистов при силосовании? Ну? Как ты допустил, что ржавеет техника? Здесь же миллионы народных рублей! Ты не коммунист, ты самый настоящий контрик, за это к стенке ставят, понял, гад?! Хватов стоит по-солдатски, выкатив глаза, не мигнет».

Щербинин со вздохом перевернул очередной лист блокнота. Все правильно. Хватова надо убрать, это не председатель.

«Контора правления к-за. Вызвали агронома, механика, зоотехника. Все согласны: Хватов с/х-ва не знает, не учится, бестолков, но исполнителен, заискивает перед начальством, с колхозниками не считается. Тов. Щербинин назвал их всех тряпками, мямлями — почти четыре года ими руководит невежда, дурак и они терпят! Почему? «Привыкли, — сказ, агроном, — прежний был еще хуже».

Едем в Уютное. По пути две деревни Хлябинского колхоза, 30–40 дворов, трудоспособн. в одной 9, в другой 11 чел., остальн. старики. Порядка нет. На скот, дворах — телята. Молоко и обрат для поения их возят из Хлябей за 5 и 8 км. Так распорядился Хватов: здесь живут телятницы.

Тов. Щербинин. А вы куда глядите, вы лично?

Бригадир. А что я? Я — как прикажут. Телята не мои — колхозные.

Тов. Щербинин. Да разве так можно?! Вы же все дело так загубите, великое наше дело!..

Бригадир. Какое дело?

Тов. Щербинин. Дело социализма! Ты знаешь, что это такое?

Бригадир. Я-то знаю, а вы, должно, не знаете, если так ругаетесь. В каждой газете пишут: с народом надо мягче, надо советоваться, коллективно… Писать пишут, а никому ничего не надо…

Уютное. Здесь т. Щербинин успокоится, здесь хорошие хозяева, село старое…»

Щербинин положил блокнот на тумбочку рядом, разделся, закурил и лег в кровать. Запись Курепчикова была точной, подробной, раздражало только постоянное «тов.» перед фамилией.

— Вы почему, Курепчиков, перед моей фамилией пишете «тов.», а перед другими не пишете?

Курепчиков вскочил, как солдат, вытянулся, покраснел. Дядя Вася стал собирать и укладывать шашки.

— Это называется подличаньем, лакейством, рабьей психологией, Курепчиков. Вам ясно?

— Так точно, товарищ Щербинин.

— Так точно!.. — Щербинин глубоко затянулся, отвел голую худую руку с папиросой в сторону, свесил с кровати, выпустил в потолок струю дыма. — Хватов тоже твердил «так точно», а вы это записывали. Неужели вы записывали, не думая?

— Он от чистого сердца, Андрей Григорьевич, — заступился дядя Вася за Курепчикова. — Уважает тебя, выделяет. Я тоже вот к тебе с уваженьем.

— Вот, вот, с этого все и начинается. Ты-де начальник, мы тебя уважаем, почитаем, выделяем, относимся по-особому. А мне не надо по-особому, надо одинаково со всеми.

— Люди-то не одинаковы, — сказал дядя Вася. — Сам же говорил, что Хватов дурак и подлец. Как же я буду одинаково и тебя и его звать и почитать. Не буду, не могу. Эх, Григорьич…

— Чего ты эхаешь, защитник, ложись спать, разговорился!

— Мне что, я лягу, а только напрасно ты парня. Он хороший, смирный, к тебе всей душой, молиться готов на тебя, а ты к нему задницей — не так угодил.

Курепчиков разделся и лег на соседнюю кровать. По другую сторону укладывался дядя Вася.

Напрасно он их обидел. Курепчиков смирный, неглупый парень и, судя по записям, чувствует людей. И дельный: записал лишь самое характерное. Но нельзя же быть таким робким! Где робость, там и неискренность, угодничество, подлость. Вот Ким на этот счет молодец, все видит и никому не спустит, даже родному отцу. «Нет, я с тобой не поеду, — сказал он. — Для инспектирования колхозов и одного Щербинина достаточно, а для тебя — я не секретарь. Ссориться лучше дома». А как с ним не ссориться, если он и в грош не ставит мою работу? «Мелкие дела». А сам бросил Москву для этого, известный журнал.

Может, и правда все это — мелкие дела: поездки по колхозам, ссоры с председателями, заседания? А что не мелкое? Вся жизнь состоит из этих мелочей, все приходится делать.

Щербинин достал из брюк на спинке стула папиросы, закурил и взял с тумбочки недочитанный блокнот. Курепчиков и дядя Вася спали.

Уезжать из Уютного не хотелось. Старое это село в две сотни дворов было в самом деле уютным даже осенью. А летом здесь словно зона отдыха. Серединой села бежит среди тальника и раскидистых верб речка Веснянка, прямо у околицы начинается смешанный хвойно-лиственный лес, с другой стороны — ровные квадраты полей в зеленых заборчиках защитных лесопосадок. И дорога километров на шесть профилированная, с гравийным покрытием. Хорошая дорога, прямая, с ровными бровками, кюветом по бокам, с ограничительными столбиками.

И порядок в колхозе был отменный. Скорее всего потому, что председательствовали здесь настоящие хозяева: в колхозе — домовитый и знающий экономику (вырос из счетоводов) Иван Ванин (прозвище Два Ивана), очень осторожный и неуступчивый; в сельсовете — рассудительный старичок Сутулов, занимающий этот пост с 1929 года. «Ты что же, так никуда из Уютного и не отлучался?» — спросил его Щербинин в прошлом году, во время первого посещения. «Отлучался, — сказал Сутулов с сожалением. — На войне был целых три года. Ну, правда, жену оставлял за себя, она у меня бедовая — и в школе не бросала учить и сельсоветскую работу вела».

…Хорошая гравийная дорога кончилась, на кочкастом, разбитом осенью и окоченевшем проселке сильно затрясло. Отсюда по всему полукружию районной территории до самой Хмелевки дорога была только летом. Весной и осенью ее развозило, зимой заметало снегом, ездили на лошадях да на тракторах, гробя и те и другие. Если бы все средства, которые мы теряем, как из худого мешка, на транспорте, повернуть на строительство дорог, у нас были бы теперь и хорошие дороги и лучший, соответствующий дорогам транспорт. Хотя этот «козел» — отличная машина и на асфальте.

Лес давно кончился, вокруг чернели вспаханные пустые поля, редкие неуютные прутья защитных полос, потемневшие от осенних дождей соломенные скирды. Дул холодный ветер, солнце закуталось в серые лохмотья низких облаков, из которых сорилась мелкая снежная крупа.

Следующими на пути были малые бригадные деревеньки Арбузиха, Дынька и Пташечки. Первые две в давнее время славились бахчами и снабжали весь уезд арбузами, дынями, тыквой — на их буграх больше ничего не росло. С организацией колхозов они стали сеять зерновые, преимущественно рожь, но сносные урожаи получали один раз в пятилетку, и колхозы пришли в упадок, в деревнях осталось по два десятка дворов. Пташечки — деревенька в прошлом вольная, отходническая. Здешние мужики с прилетом первых скворцов разлетались на заработки: кто грузчиком, кто бурлачить на Волгу, кто по мастеровому делу — стекольничать, ремонтировать и класть печи, плотничать. Сейчас в ней осталось двенадцать дворов и четверо трудоспособных, которые работали в кошаре на 600 овец. Щербинин здесь встретил знакомого еще с времен коллективизации старика Сапканова, покурил с ним, пока Курепчиков «брал материал» у овцеводов, узнал, что старик потерял всех четырех сыновей на войне, — хорошие были плотники! — похоронил старуху и сейчас живет у старшей снохи в няньках: она второй раз вышла замуж, а яслей здесь нет, ее родители померли. В коллективизацию Сапканов был активистом.

Таких деревень в районе насчитывалось десятка полтора, надо их переселять на центральные усадьбы колхозов, иначе не выживут. Электричества нет, магазин не выполняет плана по выручке, в начальной школе девять учеников, содержать клуб и библиотеку дорого, убыточно, а не содержать — они одичают здесь.

Обедали в Больших Оковах — старом селе, основанном, как и соседние, в восьми километрах, Малые Оковы, каторжанами еще при Петре 1. Тогда это был лесной край, каторжане осваивали Заволжье, много лесов свели под пашню, остальной ушел с годами на топливо и жилье, и сейчас вокруг была голая, изрезанная оврагами степь, а Большие Оковы и располагались по берегам оврагов, голых, весной и осенью непроходимо грязных.

Столовая райпотребсоюза, небольшая, на четыре столика, была уютной, но пустой: здесь столовались только рабочие местного кирпичного завода, принадлежащего районной строительной организации, колхозники заходили редко, когда привозили пиво.

Повариха — она была и за официантку — принесла им по тарелке густого борща, котлеты и компот. Больше в меню ничего не было.

Щербинин ел равнодушно, не чувствуя вкуса от частого курения, Курепчиков — жадно, торопливо, как новобранец под взглядом старшины, зато дядя Вася благодушествовал за всех троих. Он вкусно чмокал, облизывал ложку, нахваливал стоящую рядом повариху — молодая, пышная, сдобная, белые руки под грудью, — и рябое лицо его с маленькими хитрыми глазками светилось от удовольствия, от наслаждения. Странным было, что при такой любви к еде дядя Вася оставался маленьким и худым, как подросток. Правда, забот у него было много: вечно большая семья, лучший кусок детям, а теперь. — внукам.

В прокуренном правлении колхоза их встретил сам председатель Илья Хамхадыр, по прозвищу Илья-пророк. Смуглый, чернобородый, как цыган, и громогласный, как уличный репродуктор, он, не успев поздороваться, заорал о том, что районные власти не оказывают никакого внимания Большим Оковам. В Малых и тракторные мастерские свои, и гараж есть, и склад запчастей под коровник приспособили, а здесь ничего, все делай сам. А на что? Где деньги? У меня в кармане — вошь на аркане, ссуду давно проели. Хамхадыр упреждал возможное ОВ.

— Сядь, — приказал Щербинин, устало присаживаясь у его стола. — Тебя за горло, что ли, пророком-то прозвали?

— За что же еще! — Хамхадыр сел за стол, сунул в середину бороды папиросу, бросил пачку на стол и чиркнул зажигалкой.

— Да, больше не за что, — сказал Щербинин, закуривая из его пачки. — Орешь, а ведь знаешь, что в Малых Оковах все это богатство от МТС досталось, не районные власти подарили. Не перевозить же гараж и мастерские к тебе. Ты сколько здесь работаешь?

— Пятилетку выполнил, теперь вот другую хочу.

— Так будешь работать, не выполнишь — уберем. Грязнее твоего села нет. Почему овраги до сих пор не перегородил? Сделай из них пруды, запусти карпа, карася, по берегам насади ветел — село сразу примет другой вид. И на улицах давно пора сделать посадки.

— А деньги?

— Никаких денег, в общественном порядке. Обяжите с председателем Совета каждого колхозника, каждого жителя посадить перед своим двором по десятку деревьев, и село будет озеленено. Поезжай в Уютное, погляди — все село, будто парк, и ни рубля на это не истратили ни Сутулов, ни Ванин. И лесополосы у них отличные, и лес рядом. Илья-пророк! Орешь по всей степи, а ни кустика, ни деревца за столько лет не посадил. Ты посторонний человек здесь или кто?

Хамхадыр, когда его уличали в явном упущении, сразу становился тихим, виноватым, — на время, пока ему не за что зацепиться в разговоре, нечем оправдаться. Сейчас он ждал, когда Щербинин начнет снимать с него стружку за животноводство или за земледелие. Тут уж он не останется виноватым. Но Щербинин разговор на этом закончил и велел вызвать председателя сельсовета, с которым вскоре ушел на фермы, а Хамхадыра оставил с Курепчиковым — расскажи-ка корреспонденту об итогах года и перспективах на будущее, фермы мы осмотрим без тебя.

Председатель сельсовета Градов-Моросинский, потомственный интеллигент, деликатнейший человек, склонный к философской созерцательности, тоже ожидал, что с него спросят не за колхозное производство, а за школу или сельские культпросвет учреждения. Он никогда производством не занимался, учитель, сын учителей, оказавшийся здесь благодаря деду и бабке, учителям-народникам, приехавшим сюда в прошлом веке сеять разумное, доброе, вечное. Внук успешно продолжал их дело, его уважали большеоковинцы — все они получили начальное образование если не у него, то у его родителей или у деда с бабкой. Депутатом сельсовета он был всегда, со дня образования Совета, а в председатели его сосватал Хамхадыр в первый год своей работы здесь — очень ему понравился этот умный и безвредный старик. Хамхадыру тогда было тридцать лет, и пятидесятилетний Градов-Моросинский, с чеховской бородкой, в пенсне, показался ему стариком. Из уважения к нему и для солидности Хамхадыр отпустил бороду. В районе больше не было бородатых председателей.

— Хамхадыр — цыган, что ли? — спросил Щербинин.

— Не совсем. — Градов-Моросинский озадаченно посмотрел сбоку на шагавшего рядом Щербинина: почему его заинтересовала национальность председателя колхоза? — Дед его был цыган, а отец уже наполовину: он, знаете ли, родился от русской матери, женился тоже на русской и жил оседло в городе. Товарищ Хамхадыр приехал к нам как тридцатитысячник.

— Сельское хозяйство знает?

— Как вам сказать…

— Как есть, так и скажите.

— Я, знаете ли, не специалист и не считаю себя достаточно компетентным, чтобы судить о степени его осведомленности в сельском хозяйстве. По образованию он инженер-металлург, но город не любит, тянет его в степи, летом не слезает с лошади и с утра до ночи пропадает в поле — вероятно, сказывается наследственность. Очень любит лошадей. На машине ездит только в райцентр или в область. Довольно оригинальный человек. Мы дружим семьями, его жена, медработник по профессии, акушерка, часто пользуется книгами из моей личной библиотеки.

— Ведите меня сперва на конюшню.

С неба опять посыпалась крупа, Щербинин поднял воротник теплого пальто. Было знобко и как-то одиноко. Домишки стояли будто съежившиеся, на крышах в большинстве солома, идти трудно: глинистая, круто замешенная осенью улица была в крупных мерзлых кочках. Большие Оковы всегда были грязным селом. Как Хляби в прошлом. Хотя дождей в этом краю выпадало меньше. Зимой тридцать первого года на Щербинина с Баховеем здесь напали ночью сыновья кулака Пронькина. Четверо. Успели пальнуть из охотничьего ружья, но промазали, Баховей кинулся на стрелявшего, Щербинин догнал старшего, выбил из его рук кол. Остальных двоих взяли у шинкарки Вьюшкиной и той же ночью увезли в Хмелевку. Баховей был молодцом в таких делах.

— Из Пронькиных вернулся кто-нибудь? — спросил Щербинин.

— Никто, — ответил Градов-Моросинский. — Злые, знаете ли, были люди. Необъяснимо злые.

— Почему же необъяснимо — обычная классовая ненависть.

— Мои предки были дворяне.

— Это — исключение. Большинство дворянской интеллигенции в революцию было не с нами, им достаточно было буржуазной республики.

— Простите, но у меня на этот счет есть свое мнение. Может быть, вам покажется странным, но я считаю бедой то, что мы лишились русской интеллигенции, с ее многовековой культурой и традициями.

— Я так не считаю. У народа была своя культура, свои традиции. И потом, мы сразу приступили к созданию своей интеллигенции.

— Из вчерашних, простите, рабов, с рабской психологией.

— Да. Ваша дворянская культура уживалась с рабством.

Они подошли к конюшне, длинному деревянному сараю, крытому соломой, поздоровались в тамбуре с пожилым конюхом, который сидел в углу на сене и ремонтировал хомут.

Навозу в конюшне было столько, что лошади доставали головами до крыши. Конюх объяснил, что председатель приказал не чистить — пусть-де образуется удобрение. Четвертый год не чистят. Весной конюшню перенесут на другое место, навоз сгребут бульдозером и — на поля: так дешевле.

— А ты сам как думаешь? — спросил Щербинин конюха.

— Мне что, я как прикажут. Коровник вон прошлым летом перенесли на другое место.

Они сходили на молочную ферму и убедились, что указания Хамхадыра послушно выполняются: рядом с коровником высился полутораметровый длинный прямоугольник навоза — прежнее место коровника. На ферме был бригадир и два скотника. Эти тоже сослались на председателя, все трое молодые, бригадир с образованием зоотехника. Щербинин был взбешен:

— Председатель, председатель! А вы куда смотрите? Вы не хозяева, что ли?

— Какие мы хозяева! — засмеялся скотник.

Щербинин плюнул и пошел через овраг на бугор, где стояла, как в Хлябях, под открытым небом колхозная техника. Хамхадыр чуял, что за нее попадет, когда говорил, что в Малых Оковах есть мастерские и гараж, а у него нет.

В сельсовете Щербинин потребовал решения сессий на последние годы и убедился, что председателя колхоза заслушивали лишь один раз, да и то формально, для галочки.

— Вот ваша культура, — сказал он безжалостно Градову-Моросинскому. — Вы представитель народной власти здесь, вы обязаны быть в курсе колхозных дел, а вы не знаете их, не можете объяснить причин этого безобразия.

— Простите, но общую причину я объяснить могу, — смущенно возразил тот, протирая носовым платком стекла пенсне. — Причина заключается в том, что колхозы не имеют самостоятельности, они делают то, что им прикажут сверху, председатель практически подчинен райкому, а не колхозному собранию.

Щербинин вздохнул. Перед ним сидел книжный человек, ушибленный общими вопросами, неглупый, но не способный к практической деятельности.

Возвратившись в правление колхоза, Щербинин дал разгон Хамхадыру, послал Курепчикова сфотографировать конюшню и навозное место старого коровника, потом отправились в Малые Оковы ночевать.

Здесь было спокойней. Малые Оковы — центр бывшей МТС, село расположено на равнине и лучше благоустроено, на колхозной ферме введена малая механизация — автопоилки, подвесные дороги, в свинарнике два слесаря монтировали самодельный транспортер для выброски навоза. И машины стояли на закрытом зимнем хранении, некоторые ремонтировались в мастерских, хорошо оборудованных, имеющих токарный цех и небольшую литейку.

Но работали колхозники с прохладцей, производительность труда была невысокой.

— Трудодни, — объяснил председатель колхоза Смирнов, когда они уединились в его просторном и богато обставленном (недавно здесь сидел директор МТС) кабинете. — Урожай от бога, а бог, он здесь редко милостив. Да и когда милостив, государству — плановые поставки, МТС — за технику. И не по урожайности платили, а с гектара мягкой пахоты. Дочиста сусеки выгребут.

— Где же выход?

— Закупочные цены надо выровнять, привести в соответствие с промышленной продукцией. Не просто повышать, а выровнять. — Смирнов сказал это как давно продуманное. — За каждую железку дерут, а хлеб вроде сам родится. И второе: самостоятельность нужна. Самостоятельность сеять то, что нам выгодно, что у нас растет.

С ним, таким спокойным, серьезным, знающим дело, можно было говорить начистоту. Щербинин не раз встречался со Смирновым на районных совещаниях, знал, что он по образованию агроном, председательствует в Малых Оковах бессменно восемнадцать лет, после возвращения с фронта, — случай редкий, почти единичный, — но Смирнов как-то держался в тени, не любил выступать, а если Баховей все-таки его вытягивал на трибуну, говорил о текущих делах слишком буднично, даже скучно.

— Как вы считаете, почему все же Балагуров с таким триумфом выступил на конференции, а не я, например?

Смирнов чуть заметно улыбнулся:

— Вы же были заодно с Балагуровым.

— Да, но мое выступление было встречено сдержанно.

— Сочувственно, — уточнил Смирнов. — Мы знали о вашей судьбе, но за год мы успели познакомиться и с вами. — Помолчал, пристально посмотрел на сидящего напротив Щербинина. — Вы слишком строги, товарищ Щербинин, слишком требовательны. Простые хозяйственные вопросы возводите На уровень политических. А нам организационную работу надо наладить, надо добиться, чтобы дело у нас в руках кипело. Ведь можем мы работать, можем! В войну мы были героическими людьми, мы шли на любые лишения, голодные, раздетые, разутые, нас не надо было агитировать, но то — война, с той поры прошло немало лет, сколько же можно!.. Балагуров не кричит, Балагуров приветствует перестройки, Балагуров ищет — может, с излишней легкостью, с шутками-прибаутками, но ведь и по ним мы истосковались. По простому человеческому слову, о простых житейских делах, о крестьянском нашем деле. Мы теряем крестьянина-земледельца, знатока и хозяина земли, он не отвечает за нее, она ничья.

— Колхозная, — обронил Щербинин устало.

Умелый и знающий практик Смирнов в сущности повторил слова Градова-Моросинского. Не бесспорные слова, но спорить не хотелось.

Щербинин попрощался и отправился в Дом колхозника. С председателем Совета встречаться не было нужды: здесь хорошая средняя школа, клуб и Дом культуры, самая крупная сельская библиотека, жалоб от жителей в последние месяцы не поступало.

На следующий день побывали еще в трех колхозах: в Хомутери и в двух татарских — Каримове и Дямилькино.

«Привет, старик!

Ну как ты там проживаешь, в родной столице? Что новенького?

Впрочем, газеты с новостями и я сам читаю, репродуктор недавно купил для «последних известий» и сводок погоды, но вдруг у вас Охотный ряд пропал или Манеж переместился — а? Не один год все-таки шлифовал подметками те тротуары, москвичом стал почти, имею право интересоваться. Или не имею?

У нас тут произошли великие события местного значения — после конференции, на которой потерпел поражение Баховей, первым секретарем райкома стал мой отчим Иван Никитич Балагуров. А мой отец, как ты знаешь, после матери возглавляет райисполком, а я изображаю текущую сельскую действительность, которая незаметно стала для меня родной.

Но самое интересное для меня — преображение моего отчима, который никогда не был борцом, не имел здесь особого авторитета, и вдруг взорлил всем на диво, взлетел. И люди как-то сразу поверили ему, пошли за ним.

Сейчас мы заняты уточнением планов и обязательств на следующий год и горячо поощряем здоровую инициативу и творчество масс — пусть они энергичней творят историю. Когда нужные цифры будут разверстаны по хозяйствам и торжественно выстроены в праздничных листках обязательств, колхозно-совхозные массы поднимут за них свои мозолистые руки, а мы напечатаем те цифры с пометкой: «приняты единогласно».

А еще, старик, к нам пришла зима.

Всю ночь и все утро сегодня падал снег, валил густо, хлопьями, и сейчас все село — улицы, крыши, дворы, палисады — побелело, все в искрящейся обновке, и тишина такая, словно мир удивлен новым нарядом, оглядывает себя, прислушивается… Утром иду в редакцию, и хрупт-хрупт-хрупт под ногой, свежо так, сочно. Оглядываюсь — следы меня догоняют, черные вороны у дороги метят свой путь крестиками, впереди собака бежит, коготки оставляет на снегу вместе с лапами. Столько разных следов, и все четки, рельефны. К вечеру многие будут погребены снегом, другие затопчутся, сотрутся бесчисленным повторением и на их месте появятся тропки, дороги, целые зимние тракты. Но и они весной будут уничтожены вместе со снегом, потому что это были зимние, временные пути…

Ну вот, в лирику ударился, недалеко до философии. Ах черт! Все же гораздо проще, ординарней: произошла смена времен года, тыщи раз она так происходила, миллионы раз — шарик крутится и крутится, вот он прошел еще четверть оборота вокруг солнца, стало холодней, втугую застыла и зазвенела Волга, пошел снег, и моя хозяйка достает с печки шубу с валенками, а вечно улыбающийся рыбак-умелец Шатунов стучит утром в оконную раму, чтобы я собирался на водохранилище. По перволедью хорошо берет всякая рыба, а хищная — судак, окунь, щука — особенно. Отдохнем на свежем воздухе, выпьем бутылочку ради воскресного дня, наберемся сил, а заодно и рыбки принесем.

Очень ведь просто, а, старик? И очень надежно все устроено. Чего же мы идем, кривляемся, выдумываем, учим, преследуем друг друга?

Но хватит, заканчиваю, ты уж и так, наверное, озадачен, думаешь, что я распустился в своей глухомани, захандрил как самовлюбленный провинциал в сырую погоду. Все хорошо, все очень хорошо, старик. Спасибо тебе за письмо, за память обо мне.

Кланяйся Москве, столице мира и всего прогрессивного человечества.

Салют! Вадим Щербинин.

За дальней околицей Хмелевки, у Выселок, на самом берегу застывшего снежного залива бойкое рабочее оживление — здесь зачинается утководческая ферма совхоза.

Уже поднялись в человеческий рост кирпичные стены инкубатория и брудергауза, застроенные месяц тому назад. Работают две бригады, каменщиков и плотников, но каменщики сегодня отдыхают — дома — кончился кирпич. К вечеру должны привезти, если бульдозер расчистит переметенную вчерашней метелью дорогу.

У плотников дело пока не останавливалось. Бревна и пиломатериалы завезли сразу на оба здания, и в тот же день плотники начали готовить нахлопные венцы под крышу, детали самой крыши и все деревянные узлы зданий: дверные и оконные косяки, переводины для пола, матицы для потолков, оконные переплеты. Эти последние можно бы заказать в местном промкомбинате, но тому давай деньги на бочку, а откуда в совхозе деньги, из оборотных средств выкручиваются, и, стало быть, столярную работу тоже делай своими силами, без нужных приспособлений и механизмов, прямо на улице. Сбили на скорую руку верстаки, сколотили стол для пилы-циркулярки, установили ее вместе с Электромотором возле Выселок — осветительная сеть для подключения рядом — и давай пили, режь, стучи, работай всласть.

А холодновато уже, морозец к пятнадцати градусам, рукавицы надолго не снимешь. Если взыграет ветер, как вчера, то и уши малахая завязывай. Ну, правда, стены у каменщиков растут быстро, есть куда спрятаться, даже вместе с верстаками — пусть над головой небо, но с боков затишек верный. Еще недели две такой работы — и крышу можно будет ладить.

Чернов руководил плотниками, а прораб Кузьмичев, ответственный за все строительство, каменщиками. При его бойкости и расторопности это не составляет труда, к тому «же оба объекта в одном месте, люди все на глазах, а покрикивать Кузьмичев любит. Васька — туда, Ванька — сюда, Митька — там, Витька — тут, и идет, кипит дело, а сам в контору наладился. Быстрый человек.

— Иван Кирилыч, иди-ка сюда!

В точку. «Иди-ка сюда». А мог бы и сам подойти, без дела ведь стоит, да и моложе раза в два. Настоящий начальник!

Кузьмичев с папироской во рту постукивал ногой об ногу у кирпичной стены, грелся. Не туфельки надо было надеть, а валенки — не прыгал бы теперь, как козел, с папироской.

— Ты чего, Кирилыч, плетешься так? Не заболел?

— Здоровый, — сказал Чернов. — Не рысить же мне на седьмом десятке.

— Ладно, ладно, вон как усы-то распушил, за жениха еще сойдешь. Рамы у тебя кто будет вязать?

— Сам, кто же еще. Молодые не умеют. Шатунов вон о рыбалке грезит, ногу себе чуть не оттяпал в задумчивости.

— Радостно. Один да на морозе ты всю зиму протюкаешь. Разве мне подключиться?

— Если умеешь…

— Я все умею, Кирилыч. Доканчивайте этот венец, я сбегаю переобуюсь — задрог совсем.

— А я думал, с радости какой пляшешь, — сказал Чернов, но сказал уже вслед Кузьмичеву: тот сорвался с места, будто мальчишка, и, перепрыгивая через раскатанные по снегу бревна, в минуту скрылся за стеной — побежал в Выселки. Крепко, видать, прозяб, форсун.

Борис Иваныч с Витяем Шатуновым, опустив топоры, глядели ему вслед. Поди, завидовали востроносым туфлям Кузьмичева и ему самому — простой в доску мужик, тридцати еще нет, а уже руководящий специалист, начальник.

Шатунов-старший сидел на окоренном бревне и, улыбаясь, глядел на залив — там, на заснеженном искрящемся льду, чернели неподвижные фигурки рыболовов. Разреши сейчас, и побежит резвее Кузьмичева на этот лед, несмотря что старик.

— Перекур, — громко объявил Чернов, присаживаясь рядом с Шатуновым на бревно.

— Шесть новых блесен отлил и две перепаял магазинные, — сказал Парфенька Шатунов с блаженной улыбкой. — В воскресенье закачусь к Коммунской горе, там и судак и щука, окуни крупные.

Вот-вот, других мыслей у него и не предвидится. Дедушкой Парфентием пора звать, а он как был Парфенька бесштанный, так и остался.

— Баловство, — сказал Чернов. — Лучше дрова попилить, поколоть, на морозе они хорошо колются. — И уже видел у себя в дровяном сарае поленницы свежеколотых дров под самую крышу.

Витяй засмеялся:

— Отцы спланировали близкое будущее. А мы, Борь-Ваныч?

— Мы подождем, — сказал Борис Иваныч, щелкнув зажигалкой и прикуривая.

Чернов поглядел на них и вздохнул. Когда только они успели вырасти, эти парняги, младшие их сыновья! Вот стоят независимо, рослые, плечистые, в брезентовых прочных робах, Витяй даже повыше Бориса Иваныча будет, хотя, конечно, пожиже, а вроде недавно такими были Иван Чернов и Парфенька Шатунов, их отцы. Правда, Парфенька редко стоял рядом с Черновым, в детстве робкий был, все больше один, к удочкам уж тянуло, не отличился он и в парнях, на гражданскую не попал из-за слабости здоровья, а уж за землю никогда не болел и в поле не ночевал, хотя в колхоз пошел с охотой. Чего таким не идти, когда ни лошади, ни вола, баба брюхатая, изба развалилась. Голому собраться — только подпоясаться.

— Председатель идет, пап! — сдавленным полушепотом сказал Витяй и поперхнулся дымом, закашлялся.

Со стороны Выселок в самом деле шагал Степан Мытарин, помахивая гибкой хворостиной.

— Пороть вас станет, — предположил Борис Иваныч.

Витяй засмеялся, а Шатунов Парфентий вскочил и зачем-то поспешно затоптал валенками папиросу. Оба они были приняты на совхозную стройку лишь на время отпуска, но вторая неделя уже, как отпуск их кончился, а в колхоз отец с сыном не торопились.

Чернов тоже забеспокоился при виде Мытарина: бригада плотников сегодня же может лишиться двух человек. Правда, Шатуновы вольны остаться в совхозе, но директор не такой человек, чтобы пополнять постоянные кадры за счет колхоза. Да и какие Шатуновы постоянные — век тут ни постоянства, ни толку не было.

Мудрый Чернов в данном случае ошибался.

И толк и постоянство в поведении Парфеньки Шатунова были, но не всякий это понимал, потому что из-за рыболовной страсти его ставили наравне с мальчишками, хотя в рыболовстве не больше легкомыслия, чем в любом другом занятии. Правда, кроме рыболовства, странным казалось давнее и до сих пор не преодоленное разночтение Парфеньки с женой Пелагеей по социальным, так сказать, вопросам. Дело в том, что Пелагея Шатунова работала свинаркой в совхозе со дня его организации, Парфентий же в совхоз не пошел, но спустя несколько лет, когда началась коллективизация, охотно записался в колхоз.

Но и это разногласие имело серьезные основания. В совхозе надо работать ежедневно, как на заводе или на фабрике, это было известно со дня его основания, за каждый прогул держи ответ, а в колхозе есть лазейка, там можно спрятаться за минимум трудодней и не упустить рыболовный сезон. Минимум придумали, конечно, немалый, но выработать его все же можно, и вот ты уж не виноват, если в свободные дни половишь рыбки. Деньги же в дом принесет Пелагея, которая к рыбалке не привержена.

Это одно дело.

Второе: Пелагея имеет право на землю под картофельные огороды не меньше пятнадцати соток — от совхоза. А от колхоза право на землю имеет Парфентий, и он пользуется этим правом.

— Добрый день, труженики! — прогудел громоздкий Мытарин, наставив свои выпуклые шары сперва на Чернова, потом на Шатунова и бегло окинув молодых. — Значит, укрепляем и развиваем совхоз?

— Здравствуй, Степан Яковлич, здравствуй, — виновато засуетился Парфенька. — Вот садись тут, на бревнышко, чего стоять-то.

— Я на минуту, — сказал Мытарин. — Зашел посмотреть строительство и вот дорогой все думал: что ближе к коммунизму — колхоз или совхоз? Давно эта мыслишка меня занимает, а решить не могу. Дай, думаю, мужиков спрошу, посоветуюсь. Ум, говорят, хорошо, а два — лучше. А? — И оглядел всех доверчиво, бесхитростно, как ребенок.

Чернов сразу почуял здесь одну из мытаринских загадок-ловушек и, усмехнувшись, опустил голову, пощипывая рукой кончик усов.

А Борис Иваныч не понял, что спрашивают не всех, принял вопрос к себе.

— Совхоз ближе, — ответил он и толкнул локтем Витяя.

— Совхоз, — поддержал Витяй решительно. — Не зря же сюда люди идут.

— Понятно. — Мытарин повернулся к Парфеньке: — А как думает Шатунов-старший?

— Да я что, я ничего, — забормотал Парфенька, сконфуженный тем, что его Витяй откровенно высказал свою тягу к совхозу. Вот теперь извивайся, как уж под вилами, заглаживай. — В совхозе, конешно, деньги и в плохой год дают: заработал — получи, не то что в колхозе. Но опять же вопрос: откуда совхоз берет те деньги, если хлеба не уродились? Чужое, значит, заедают?

— Во, во! — обрадовался Мытарин, — И какой же вывод?

— Известно какой: ближе к коммунизму колхоз, а не совхоз. По справедливости.

— Так чего же ты бежишь в совхоз и сына сманиваешь? — захлопнул Мытарин свою простенькую ловушку.

— Начальство на горизонте, — объявил радостно Витяй, отвлекая от отца внимание Мытарина.

Чернов оглянулся и увидел, что от райкомовской «Победы», вставшей у развала досок на окраине Выселок, идут Балагуров и Межов. Балагуров о чем-то говорит, живо размахивает руками, хлопает по плечу Межова, смеется. Веселый мужик. В белых бурках ходит, в шапке пирожком, в модном пальто. И, видно, крепкий, если самого Баховея поборол. Теперь первый человек в районе, хозяин всей округи.

Ромка, то есть Роман Харитонович, смелый ведь человек, безужасный, а вот теперь, говорят, устроился в вечернюю школу, будет учить ребят истории.

— Привет строителям коммунизма! — Балагуров размашисто протянул руку Чернову, потом Шатунову и Мытарину, кивнул молодым: — Отдыхаем?

— До коммунизма нам далеко, Иван Никитич, — ответил Чернов доверительно. — Вручную вот тюкаем, бревна ворочаем, тяжести разные.

— Желудочным паром, — прибавил задиристо Витяй.

Балагуров улыбнулся, сел, поздоровался с подходившими плотниками, потом спросил Мытарина, по какому случаю он тут оказался.

— Да тоже о коммунизме вели дискуссию, — сказал Мытарин. — Хотели выяснить, что ближе — колхоз или совхоз.

— Выяснили?

— Нет, разделились мнения.

— Куда же больше склоняются?

— Вот к Сергею Николаевичу. В совхозе, говорят, надежней, тут деньги, а не трудовые палочки. И Сергей Николаевич так думает.

— Я так не думал, с чего ты? — удивился Межов.

— Не думал, а моих колхозников у себя пригреваешь.

— Кого? — И, встретив виноватый взгляд Парфеньки Шатунова, нахмурился, скрывая смущение. — Извини, Степан Яковлевич, совсем забыл в этой суете. Сегодня же рассчитаем.

— А в чем дело? — спросил Балагуров. — Шабашников общих завели, не поделите никак?

Межов коротко рассказал.

— Два медведя в одноместной берлоге? — улыбнулся Балагуров. И, щурясь от яркого на солнце снега, оглядел столпившихся плотников. — Как думаете, товарищи, можно объединить колхоз с совхозом?

Плотники переминались с ноги на ногу, мяли валенками снег, закуривали. Что тут скажешь?

Колхоз или совхоз — это вроде бы не наша забота. Спросить будто спрашивают по-серьезному, а делают всегда по-своему.

— Сразу тут не ответишь, Иван Никитич, — сказал Чернов, решив выручить своих плотников. — В колхозе платят как? А так: по урожаю. Большой урожай — государство возьмет, малый — опять не прогневайся, колхозник. Так ведь? А большие урожаи редко бывают: они же от погоды, а погода — от господа бога, а бога мы отменили, нету его.

— Эдак, эдак, — оживились плотники.

— Жить-то надо: семья, дети…

— Ничего, поправимся, — сказал Балагуров. — Вот планы выполним и поправимся. Хотя кое-кто за рубежом и сомневается. Да только им не привыкать. — Балагуров улыбнулся, вспомнив старый анекдот. — Во время первой пятилетки американский турист встретил в городе нашего мужика — тот по складам лозунг читал: «Догоним капиталистические страны…» Спрашивает его: «В этой обуви догонять нас будешь?» А мужик был в лаптях. «Нет, отвечает, сапоги собираюсь купить. К концу пятилетки все будем в сапогах и вас догоним». Турист засмеялся: «Вам, говорит, до Америки надо столько пятилеток, сколько на твоей обуви клеток». — «Ничего, — успокоил его мужик, — ты не сумлевайся. На худой конец мы лыко пошире возьмем, оно и поменьше выйдет пятилеток…»

Чернов тоже смеялся вместе со всеми, а когда начальники, всё трое, собрались уходить, высказал откровенное сожаление:

— Посидите еще маленько, Иван Никитич.

— Хитре-ец! — погрозил ему пальцем Балагуров. — Хочешь перекур для своей бригады продлить? Нет, братец, не мечтай. Пока мы сидим, дело-то стоит, планы наши лежат, а время идет, даже летит и никогда не воротится. Так, нет? Ну вот!

Дружной веселой толпой стояли плотники и глядели, как по тропинке среди чистого хрустящего снега в солнечных искрах уходили к машине их начальники: многоопытный Балагуров в середине, Межов и Мытарин по бокам, протаптывая новые тропинки.

— Русская тройка, — сказал балбес Витяй, нарушая благолепие.

— Чего, чего? — не расслышал Чернов.

— Русская тройка, говорю, — повторил начитанный Витяй. И испортил всю обедню.

Они подходили к чисто разметенному двору фермы, где попыхивала дымком райкомовская «Победа».

— Надо продумать и вопрос о личном животноводческом секторе, — внушал своим спутникам Балагуров. — В Хмелевке около сотни коров, их проще купить. В колхоз или в совхоз.

— Придется — сказал Межов. — Каждое утро рабочие сторожат с протянутой рукой: выпиши сена, разреши силоса, дай хоть соломы!

— И у меня то же, — поддержал Мытарин. — Не дашь, берут самовольно, воруют. Вот только денег сейчас нет, чтобы купить. И кормов не хватит. Надо весной это дело провернуть, по травке. Тогда и продажу молока населению легче организовать.

— Значит, заметано. — Балагуров, нагнувшись, потопал кожаными подошвами бурок у машины, стряхивая снег, открыл дверцу. — Спишь, Митька? — кинул шоферу. — Смотри, проспишь царство-то небесное. — Уселся, вытянув ноги, запахнул на коленях пальто. — В четверг семинар, не забудьте подготовиться.

— Подготовимся, — сказал Мытарин, захлопывая за ним дверцу.

Худой, прокуренный Митька посигналил и отпустил педаль сцепления. «Победа» вздрогнула, заскрипела мерзлыми колесами. Балагуров оглянулся, но в дыму уже не разглядел оставшихся позади Межова и Мытарина.

— Домой или в райком? — спросил Митька, выруливая из ворот фермы.

— В райком, — сказал Балагуров.

— А обедать?

— Разгрузочный день. У меня дочь приехала, а когда две бабы в доме, обед варить некому.

Митька промолчал. Он еще не привык к новому хозяину и не особенно его жаловал. Не чувствовалось в нем той основательности, какая была в Баховее. Все бы смешки да хахыньки, шуточки да прибауточки, зовет Митькой, будто не тридцатилетний мужик, а мальчишка рядом с ним, о женитьбе всякий раз толкует.

Въехали в Хмелевку.

Бульдозер расчистил улицу глубоко, до самой земли, «Победа» бежала снежным коридором, и Балагуров видел только провода сбоку над собой да державшие их столбы, наполовину утонувшие в снегу. Мелькали еще разномастные крыши домов, шиферные, железные, тесовые.

Митька притормозил и остановился у райкомовского крыльца.

Зануда он, потому и не женится.

Балагуров вылез из машины и приветливо улыбнулся — навстречу ему шел, натягивая перчатки, Анатолий Ручьев.

— Обедать, Толя? Ты после обеда загляни-ка сразу ко мне, потолкуем за жисть.

— Хорошо, Иван Никитич. Но можно и сейчас, я не очень проголодался. — Он стал снимать перчатки, собираясь возвратиться.

— Ну зачем такие жертвы. Иди обедай, не горит.

Ручьев смутился, зарумянился, как девушка. Что за милый парень! Красивый, черноглазый, стройный, как этот… на юге дерево есть… ах черт! Поди, все комсомолки перед ним тают.

— Иди, иди! — Балагуров ласково похлопал его по спине, подтолкнул. — Жена-то заждалась, наверно. — И, глядя ему вслед, вспомнил южное то дерево: кипарис! Уже по одному названию красивое. Н-да-а, где наши семнадцать лет!..

Обстукал, обмахнул веником чистые бурки, пересчитал, подымаясь, все двадцать две ступеньки на второй этаж. Остановился на площадке перед дверью отдохнуть и улыбнулся от нечаянной мысли: кипарис-то на веник ведь похож, на веник торчмя.

Балагуров разделся и стал просматривать газеты. В утренней суете — встречали дочь — забыл о них, закрутился, а без них как без рук. Газеты — это градусник, определяющий общественную температуру страны.

Много говорилось об очередных планах, об использовании внутренних резервов, о передовиках производства. Правильно, хороший работник не должен быть в тени. Не забыли о бригадах коммунистического труда — областная отвела целую страницу соседнему Суходольскому району, хвалит, но с большой натяжкой, показатели там не бог весть какие. Превозносят больше за снегозадержание да за навоз. Чего-чего, а снегу да навозу у нас много, все деревни завалены, колхозные и совхозные.

Вспомнил о недавнем разговоре на строительстве уткофермы, снял трубку и попросил соединить его со Щербининым. Услышав в трубке сипящее табачное дыхание, сказал возможно приветливее:

— Добрый день, Андрей Григорьевич! Я вот по какому вопросу. В Хмелевке осталось чуть больше сотни индивидуальных коров. Не пора ли нам убрать эти жалкие остатки личного сектора, а?

— Не пора, — сказал Щербинин. — Надо увеличивать этот сектор, а не ликвидировать.

— Это почему же?

— Производство надо наладить сперва. — Щербинин явно досадовал и раздражался.

— Я об этом и думаю, — сказал Балагуров терпеливо. — Сейчас эти коровы дают хозяевам по три-четыре литра молока, а в совхозе надои больше десяти. И с кормами будет проще.

— Это еще неизвестно.

— Известно, чего там. Я говорил с Межовым и Мытариным, они согласны купить.

— На какие шиши? У Мытарина колхоз по ссудам не рассчитается еще года два, а Межов неплановую ферму затеял. И корма… Где вы возьмете корма на дополнительную сотню коров, когда на основное-то поголовье до середины апреля не хватит?

— Мы думали…

— Чем вы думали?! Межов с Мытариным ребятишки, а ты куда глядишь, если потакаешь им? Черт знает что! — И бросил трубку.

Балагуров улыбнулся, положил свою на рычаг с удовлетворением. Нервничает Щербинин, не выдерживает тона, спорит на полном серьезе. Будто они все трое такие уж дураки, что не понимают ни уха ни рыла в простом хозяйском деле. Мытарин, наверное, и фляги уж приготовил для молока от тех коров, которые будут куплены. Да и Межов тоже, несмотря на его занятость строительством.

Надо было еще насчет слияния колхоза с совхозом сказать. Вот бы взвился: исполком никогда не пойдет на это! Колхоз — это школа коммунизма для крестьянина! А вчера спокойно рассказывал о своей поездке по району, правда, под конец опять поссорились. Щербинин потребовал сместить двух председателей колхозов. Хватова из Хлябей и Лучинкина из Хомутери. Председатели, конечно, слабые, но Хватов все-таки тридцатитысячник, послушен, а Лучинкин хоть и безличен, но план выполняет. Н-да…

И чистый ведь человек Щербинин, прямодушный, а нынешнего времени не чувствует. И уже никогда не почувствует. Он даже Кима своего не понимает так, как понимаю его я. Вся прошлая жизнь Кима связана со мной, с матерью, с Валькой, которую он любит с детства и, как старший брат, покровительствует ей — этого не забудешь, не выбросишь так просто. Даже ради имени родного отца. А кроме имени Щербинин, как отец, ничего и не дал Киму. И теперь уже не даст.

Конечно, жалко старика, хочет понять нас, догнать, наверстать упущенное, но жалостью нельзя руководствоваться в большом деле, жалость — чувство субъективное. Если не проводить на заслуженный отдых, он будет только мешать, отвлекать внимание, давить прошлым своим авторитетом.

Балагуров посмотрел в календаре-шестидневке заметки на сегодняшний день, вычеркнул два первых выполненных им самозадания: «1) Проверить план работы райсельхозинспекции (просмотрел утром, взгрел главного агронома, чтобы не впадали они в зимнюю спячку, как медведи, а занимались агромероприятиями, учебой); 2) Побывать на строительстве уткофермы». Чуть не забыл: Межов говорил, что не успевает со столярными работами, надо подключить леспромкомбинат.

— Директора леспромкомбината, — попросил он, сняв трубку. Этот сейчас выворачиваться станет: материала нет, с деньгами туго, план трещит. — Ломакин? Здравствуй, Ломакин. Что же это ты, брат, в стороне от общерайонной стройки, а?.. Какой? Здравствуйте, я ваша тетя! Ты газеты-то читаешь или на самокрутки изводишь? Про утиную ферму не только наша, но даже областная писала… Вот и хорошо, что читал, подключайся… Хо-о, так и знал, что станешь плакаться! Ты вот что, Ломакин, ты не виляй, а выдели-ка совхозу парочку хороших столяров на месяц… И больше ничего. За месяц они свяжут им оконные переплеты, дверные рамы и вернутся опять к тебе. А? Зарплату им выплатит совхоз… Вот-вот, отпустишь вроде бы в отходничество, на заработки…

Оставалось еще несколько пунктов: «3) Баня, буфет, веники. 4) Газета — о кукурузе. 5) Университет культуры — комсомол. 6) Подготовиться к семинару».

Балагуров нажал кнопку звонка на столе, подождал с минуту, глядя на двери, помощника.

Семеныч возник в кабинете бесшумно, маленький, седенький, в черных нарукавниках. Хороший помощник, бывший волостной писарь. Интересен тем, что все всегда про всех знает.

— Коммунальная контора у нас на ремонте, что ли? Утром звонил, не отвечают.

— На ремонте, — ответствовал Семеныч.

— Что-то они долго ремонтируются. Мне насчет бани надо выяснить. Новая баня, просторная, светлая, а удобств там нет, веника даже не купишь. И буфет работает за полкилометра. Закрыть этот «Голубой Дунай» и перенести к бане. Или прямо в баню. Чай там организовать, пиво разрешить, легкие закуски. А? Тогда позвони в райпотребсоюз и вызови-ка Заботкина.

— Будет сделано. — Семеныч исчез.

— Разрешите, Иван Никитич? — Из дверей шагнул Толя Ручьев, запыхавшийся. Он только что разделся у себя и одним духом взлетел на второй этаж.

— Проходи, Толя, садись. О-о, да ты в новом костюме! А ну, повернись-ка, повернись. Да не стесняйся, чего ты! — Балагуров на минуту привстал за столом, разглядывая со спины его темно-синий, в обтяжку пиджак и зауженные по моде брюки. А обедать уходил в валенках. — Только купил, что ли, или пошил?

— Пошил.

— Смотри-ка, у нас даже шить умеют. Ну, проходи, садись. Значит, переобмундировался, Толя? И правильно. А то у нас не бюро, а военный совет — все в кителях. Пусть уж Примак щеголяет, он майор, ему положено. Так? Нет? И прекрасно. Тебе сколько лет?

— Двадцать пять. — Ручьев чуть привстал от неловкости говорить сидя. Три года его муштровали в армии, два года в райкоме. У Баховея посидишь только на заседании, да и то пока тебя не спрашивают.

— Двадцать пять… — Балагуров мечтательно вздохнул. — Как же это давно было, двадцать пять! Мы тогда в кожаных тужурках ходили, к коллективизации готовились, проводили культурную революцию. О-о! Ликвидируем неграмотность! Добьемся всеобщего начального образования! Каждому селу — избу-читальню! Вот ведь как! Давай, товарищ бабушка, садись-ка за букварь! Эх, время, время… А теперь вот к всеобщему среднему идем, избой-читальней уж не обойдешься. Так? Нет?

— Так, — сказал Ручьев.

— А теперь давай о делах нынешних. Начальник милиции дорогой товарищ Сухостоев представил сводку правонарушений за одиннадцать месяцев текущего года. Знаешь итог этой сводки?

С перевыполнением, брат, с перевыполнением! На два процента больше прошлогоднего. Между прочим, «рост» этот достигнут в основном молодежью. Пьют, хулиганят. Что ты на это скажешь?

Ручьев пожал новыми, не смятыми еще плечами:

— Сразу трудно объяснить, Иван Никитич, надо разобраться.

— Надо, Толя, надо. Комсомол у нас во главе многих больших дел: районный университет культуры, народные дружины по охране общественного порядка, движение за коммунистический труд… Вот и подумай на досуге со своими ребятами: не могут ли все эти хорошие дела повысить свою воспитательную роль. И как это сделать лучше и быстрей.

— Много у нас формального, Иван Никитич. Вот хоть университет культуры. Собираются от случая к случаю, метод один — лекционный, не для всех годный, правового факультета нет. Назвали «народный», вот и считают — что-то вроде самодеятельности.

— Вот, вот, и разберись. Между прочим, формализм, казенщина — враг номер один. Еще Ленин предупреждал об этой опасности. Учти, здесь все взаимосвязано. Где формальность, там равнодушие, где равнодушие — там гибель живого дела, развал, безответственность, отсутствие дисциплины и, как следствие, — правонарушения. Так? Нет?

— Именно так, Иван Никитич. — Ручьев достал из кармана блокнот в красной обложке, какие давали всем делегатам партконференции, вынул двуствольную шариковую ручку, записал: «О формализме». — На первом же пленуме мы поставим этот вопрос. Может, выступите, Иван Никитич, сами? Авторитетом райкома партии…

— Там увидим. Пойдешь к себе, зайди в парткабинет, скажи, пусть принесут мне книжки, какие я отобрал. Коптилкин знает. Скоро семинар, а я занят то тем, то этим.

— Хорошо, Иван Никитич, до свиданья. Ручьев ушел, и скоро явился длинный хмурый Коптилкин, завпарткабинетом, с тремя книжками, положил их на стол, подождал, не будет ли еще каких распоряжений. Не дождавшись, так же безмолвно ушел.

Балагуров сказал Семенычу и телефонистке, что сегодня он занят, и до конца дня просидел за книжками, готовясь к семинару.

Перед трельяжем Валя примеряла новую кофточку, а Ольга Ивановна ходила вокруг нее, поправляя и разглаживая то кружевной воротничок, то рукава с пышными брыжжами, то вытачки в талии, любовалась. Такая фигурка у Вали, такая стройность! И мордашка милая, вот только косы, жаль, обрезала, но и эта мальчиковая прическа неплохо, очень ее молодит, хотя Вале рано об этом заботиться.

— Ты как школьница, Валя, — сказала она, восхищаясь дочерью. — Я в твою пору по командирски одевалась, в кожаную тужурку, в сапоги.

Валя улыбнулась своему отражению в зеркале:

— Ты права, мама, эта девочка хорошо сохранилась. — Поправила челку на лбу, прищурила зеленые глаза. — Лоб немного великоват, отцовский, но сойдет, если не полысею, и лицо, слава богу, не очень широкое. Фигурка тоже твоя, спасибо. Вы с отцом когда зачинали меня, девочку хотели или мальчика?

— Ва-алька! — засмеялась Ольга Ивановна. — Какая ты бесстыдница! Вот дуреха.

— А что я такого сказала? И потом, я врач, мама, без пяти минут врач, собираю общий анамнез.

— Дуреха ты, ей-богу, глупенькая. Вот придет Ким, он тебе задаст.

— Он не скоро еще придет, он к отцу хотел зачем-то зайти.

— К какому отцу?

— К своему. По телефону не очень-то разговоришься. Мне показалось, что он грустный и чем-то озабочен. По-моему, он устал метаться между двумя семьями, как ты считаешь?

— Не знаю, Валя. Удержать его у нас я не смогла.

— Жаль. Лучше бы ему не приезжать из Москвы, на расстоянии не так все драматично. И потом, эта их газетка после большой журналистики для него, вероятно, тесна, скучна… — Валя сняла через голову кофточку, повесила ее на спинку стула, надела халат. — Пойдем на кухню готовиться, отец обещал скоро прийти.

— Да, он сегодня без обеда остался.

На кухне Валя села чистить картошку, Ольга Ивановна разожгла примус, чтобы опалить ощипанного петушка. Она чувствовала себя счастливой, видя дочь рядом, хотела сделать нынешний вечер настоящим праздником и боялась, что с приходом Кима этот праздник может не состояться, зыбкое ощущение счастья пропадет. Почему именно сегодня ему понадобилось идти к отцу? Поссорятся опять, и придет сюда расстроенный, напьется, наговорит всего, что в голову взбредет. А в его голову чего только не взбредает…

— Ты знаешь, мама, я познакомилась с молодым Баховеем. Интересный, а имя такое странное — Мэлор. Он говорит, лучше называть — Мэл.

— Когда ты успела? — встревожилась Ольга Ивановна.

— А когда за вином в магазин ходила. Чуть одну бутылку не разбила, он подхватил, у самого пола уже. Такая удивительно быстрая реакция! И проводил до самого дома, сумку мою нес. Договорились завтра пойти в кино. Надеюсь, ты не против?

— Против. — Ольга Ивановна поворачивала пупырчатое тело петушка над пламенем горелки, крепкий запах жженого пера наполнил комнату. — И отец будет против. Зачем тебе это знакомство?

— Замуж хочу. Вдруг это судьба?

— Баховей — судьба?! Его отец сделал свою жену бессловесной. Я хотела бы для тебя другой судьбы.

— А если это любовь, мамочка? Ты веришь в любовь с первого взгляда?

— Не дурачься, Валя, я серьезно говорю.

— И я серьезно. — Она сидела, склонившись над кастрюлей, косила на мать зеленые веселые глаза, улыбалась. Длинная витая кожура текла из-под ножа мимо кастрюли. — Ты же сама любила, мамочка, — и Щербинина, и отца, вероятно, ты же знаешь…

Ольга Ивановна увидела ее как в тумане: слезы нежданной обиды затопили глаза, вдруг стало душно, тяжело стоять. Она опустилась на табурет, уронила в подол фартука опаленного петушка.

— Какие вы безжалостные оба, господи!.. Валя испуганно бросила зазвеневший нож в кастрюлю, кинулась к матери, обняла ее за плечи:

— Мамочка, прости, пожалуйста, я же не хотела… я нечаянно, я-а… — И разревелась, почувствовав боль матери, ее непреходящую беду.

Когда час спустя пришел Балагуров, они уже выплакались, их зареванные лица, с красными глазами и припухшими губами, были спокойны, умиротворенны, они деловито хлопотали на кухне, и Балагуров спросил благодушно:

— Лук, что ли, чистили, поварихи красноглазые?

— Лук, — заговорщицки подмигнув дочери, сказала Ольга Ивановна. — Да петушка вон готовила, начадила. С этим примусом не скоро управишься.

— Ничего, терпи, летом я твое производство на газ переведу. Уже договорился с бытовиками.

— Ты и в прошлом году обещал.

— Тогда обещал, а теперь уж договорился, весной доставят плиту и большие баллоны. Ким не заглядывал?

— Я ему звонила, — сказала Валя. — Он немного задержится, вот мы и не торопимся. Ты хочешь есть?

— Как из пушки.

— Салат готов, закуси, но только немного. У нас сегодня богатое меню.

Балагуров с тарелкой салата ушел в общую комнату, включил радиоприемник, а они продолжали хлопотать на кухне, предупредительные друг к другу, сердечно близкие.

Валя с улыбкой передавала разговор продавщицы с покупательницей, слышанный сегодня в магазине, уводила мать от тягостных раздумий.

Ольга Ивановна слушала ее и думала, что дочь поняла ее беду, догадалась о том, что ее давнее чувство к Щербинину не прошло, удивилась этому и испугалась за судьбу своих родителей, с виду таких благополучных, счастливых. Ну и пусть знает, может быть, это удержит ее от опрометчивости, от легкомысленности в знакомствах. А то вот молодой Баховей показался ей интересным. «Ты веришь в любовь с первого взгляда?» Хотя, может быть, он и в самом деле интересный, только с первого взгляда разве это определяют.

И вспомнила давнее-давнее: день возвращения Щербинина с гражданской. Солнечный летний день. Она тогда шла из леса с полным кузовком земляники и только свернула в свой проулок, как перед ней, будто из-под земли, вырос высокий военный с деревянным баульчиком в руке. «О-о, богатая невеста! Не мне ли такое приданое?» Поставил баульчик на тропку, нагнулся над кузовком, сдвинув буденновский шлем к затылку: «Ух, как чудесно пахнут!» А она засмущалась, переступала босыми ногами на месте, глядела на его склоненную цыганскую голову, на загорелую полоску шеи, на широкие плечи, глядела настороженно, полная предчувствием неясной тревоги и странной радости. Военный выпрямился, взял добрую щепоть ягод, кинул в белозубый рот и смешился: «Ки-ислые! Не подсластишь ли?» Уставился на нее ястребиными глазами, блестящими, горячими, и тут как ударило: «Он!» Тот самый он, первый и единственный, который жил неузнанным в зыбкой девичьей мечте, тот, о котором она молилась в церкви по праздникам и в будни дома, тот, которому стыдно и грешно доверялась беспокойными ночами этой весны. И сон видела нынче вещий: прямо перед ней поднимается из травы яркое сияющее солнце и плывет навстречу, обнимая ее горячими золотыми лучами. «Он! Он! Он!» — кричало и пело в ней, а он, высокий, перетянутый ремнями военный, так непохожий на хмелевских парней, усмешливо глядел на нее и вдруг построжел, порывисто нагнулся и поцеловал ее в губы. Резко, долго, до боли. И плечами, откинутым затылком она ощутила обнявшую ее сильную руку, почувствовала внезапную слабость и услышала как во сне глупый крик матери от своих ворот: «Бесстыдница! Средь бела дня!..»

Ольга Ивановна опустилась на табурет у стола, на котором она делала любимые дочерью сырники, и сказала ей, что верит.

— Во что, мамочка? — не поняла Валя, переворачивая на сковородке шипящие котлеты.

— В любовь с первого взгляда. Ты же сама спрашивала.

— Да? — Валя посмотрела на нее озабоченно, как на больную. — Да, да, разумеется, я уж и забыла с этими котлетами. — И спросила с доверительной сердечностью, как подругу; — Он интересным был молодой?

— Не знаю, — сказала Ольга Ивановна, не подымая глаз. — Я как-то не думала об этом. Он был просто мой, только мой, я ни с кем не могла его сравнивать. Ким в точности похож на него.

— Значит, интересный. — Валя отдернула руку, коснувшись горячей сковороды, и схватила обожженными пальцами прохладную мочку уха, чтобы снять боль. Засмеялась нервно: — Ким у нас красавец, его все женщины любят. Настоящий современный амур, только взрослый. Мне бы его лицо!..

— Глупая, — улыбнулась Ольга Ивановна. — Ты красивее Кима, милей, в тебе нежности на всю Хмелевку хватит.

— Как в тебе?

— Моя нежность по ликбезам осталась, по колхозам да заседаниям…

— А отец хороший был в молодости?

— Хороший. Он веселый был, смешливый.

— Он и сейчас такой.

— Нет, тогда он проще был, душевнее. И волосы у него были такие же светлые, волнистые, как у тебя, только не челку он носил, а «политический зачес»:

— Политический зачес?

— Да. Со лба назад зачесывал. Как у Кирова, у Сталина… Тогда и частушка об этом была: «У моего у милого политический зачес, мы решаем-обсуждаем про любовь большой вопрос». Дурацкая, конечно, да и сейчас не лучше поют такие-то. Вон послушай-ка…

Из общей комнаты заплывал бойкий голос радиопевца:

— Есть и хорошие, — сказала Валя. — Только почему-то недолговечные, на год-другой, и забываются.

— Значит, не хорошие, если забываются. — Ольга Ивановна встала, опять принялась за сырники. Доделав их, подкинула дров в голландку и поставила на плиту сковородку. Сказала с улыбкой: — Если откровенно, то мы, бабы, можем жить с любым хорошим человеком. И даже не с очень хорошим, особенно если припечет. Жить и детей рожать.

— Ты говоришь ужасные вещи, мама.

— Я не о себе, я вообще.

— Все равно. А мужчины, тоже могут с любой?.

— И они могут, наверное, ты же врач, должна знать.

— Физиологически возможно, но разве все дело в физиологии?

Они не сразу заметили приход Кима. Начавшийся разговор в соседней комнате слышался как радиопередача.

— Выпил вчера лишнего?

— «За пьянство господом не буду осужден: что стану пьяницей, от века ведал он. Когда бы к трезвости я сердцем был привержен, всеведенью творца нанес бы я урон».

Последние усмешливые стихи сорвали с места Валю, Ольга Ивановна поспешила вслед за ней и увидела ее уже на шее Кима — обхватила обеими руками, ноги поджала, как девочка, и бурно целовала его лицо, голову, шею, приговаривая: «Кимчик!.. родной мой! славный!.,» А Балагуров стоял рядом и счастливо улыбался. Заметив Ольгу Ивановну, озорно подмигнул ей: вот где женская-то страстность сказывается, гляди, совсем поспела девка.

Ким приподнял Валю выше, подержал на вытянутых руках и опустил на пол, любовно ее рассматривая.

— Содержательная ты женщина, Валька, — сказал с улыбкой. — Содержательная в смысле формы.

— Почему? — засмеялась Валя, поправляя волосы и не сводя с него сияющих глаз.

— Потому что формы женщины — ее содержание. В известном смысле. К маме это, разумеется, не имеет отношения.

— А ты по-прежнему хамоватый, братец.

— Зачем же сразу комплименты — просто откровенный. И потом, я хотел сказать, что готов влюбиться в тебя, если бы не любил.

— Родственная любовь безнравственна, Кимчик, потому что незаслуженна. Ты любишь меня только потому, что я твоя сестра, а любовь надо заслужить.

— Ты забыла сослаться на источник, воровка. Это, кажется, Достоевский?

— Возможно, но я с ним согласна, Кимушка.

— Какие успехи! Кстати, меня лучше звать Вадимом — это мое настоящее имя. Вадим Андреевич Щербинин.

— Интересно. Очередной фортель?

— Совершенно серьезно. Подал все необходимые бумаги в соответствующую контору, обещали решить положительно. Отцу я уже говорил, а маме… Ты не против, мама?

Ольга Ивановна горестно вздохнула. Чего боялась, то и пришло. И никакой жалости, никакой пощады — выляпывает при всех, при Вале.

— Ты взрослый, хоть горшком назовись, — сказала она. — Идем, Ваня, поможешь мне на кухне.

Балагуров смущенно похлопал Кима по плечу:

— Рады познакомиться, Вадим Андреевич! — и ушел вслед за Ольгой Ивановной на кухню.

— Зачем ты так? — Валя взяла Кима за руку, усадила на диван, села рядом.

— А как надо? — спросил Ким.

— Ну, не знаю… Мог бы сказать мне одной, а потом им.

— Отцу я говорил по телефону как-то.

— Которому?

— Нашему. А своему отцу сегодня сказал. Тоже почему-то недоволен.

— Еще бы. Фамилию его вернул, а имя отбросил. Ты же оскорбил его, Ким.

— Вадим.

— Ким! Вот когда предъявишь документы, тогда будешь Вадим.

— Бюрократка. И никакого тут нет оскорбления, просто исправил его ошибку.

— Если он обиделся, значит, не считает это ошибкой, и он прав. Ни имен, ни родителей мы не выбираем.

— Мудрая ты, Валька. Мудрая, как старушонка. Давай лучше о другом. Ты такая красивая у нас, такая милая! — Он обнял ее за плечи, и Валя приникла к нему, уткнулась в грудь, всхлипнула. — Ну-ну, что за сантименты, потекла, как мамаша. Любишь кого-нибудь?

Валя, вздрагивая, не ответила.

Ким был хорошим, нежным братом, с детства — ему было лет семь, когда родилась Валя, — опекал ее, как нянька, играл с ней, потом водил в школу до пятого класса и своего отъезда в университет. И позже, приезжая из Москвы на каникулы, он не забывал ее, был поверенным девчоночьих ее тайн, знал всех ее подруг и товарищей, привадил (слово покойной бабки, матери Балагурова), не мешая естественнонаучным склонностям, к художественной литературе. Мир поэзии открылся для нее благодаря брату. И потом, когда его позвали бесконечные журналистские дороги, а Валя стала студенткой, дружба их не погасла. Ким приезжал в отпуск всегда в каникулярное время, и целый месяц они не расставались.

— Ну, хватит, хватит, — гладя ее по голове, успокаивал Ким, несколько смущенный слезами сестры. — Всю новую сорочку, наверно, мне обкапала. О чем ты плачешь?

— О нас… — выдохнула Валя. — О нас с тобой. — Подняла голову, рукавом халатика вытерла покрасневшие глаза и щеки. — О нашей с тобой весне, которая миновала.

— Красиво и сентиментально. Для тебя весна еще не прошла. Да и я, слава богу, сохранился. Возбуждаю, как говорится, интерес молодых девушек и даже девочек. По секрету: недавно сам откликнулся на одно из трех больших чувств — влюбился по-глупому в здешнюю доярку.

— А еще два чувства? — Валя невольно улыбнулась.

— Еще любят твоего брата машинистка редакции Роза — я зову ее Черной Розой за цыганский окрас, — и Верунька, внучка моей хозяйки. Одиннадцатый годик, четвертый класс, любовь, разумеется, до гроба.

Валя засмеялась, сказала, вспомнив недавний разговор с матерью:

— Ты у нас настоящий амур, только крыльев недостает.

— Современному амуру крылья ни к чему. Пока в Москве был, всю страну облетел, теперь вот по району летаю.

— Зачем ты приехал сюда, Ким? Только серьезно, без этих твоих шуточек.

— Изучаю жизнь у ее истоков.

— Ты и там бы мог ее изучать.

— Не мог. Там взгляд сверху, самый общий план, а тут глаза в глаза, видны самые мельчайшие подробности. Ты иди умойся, причешись, растрепал я тебя совсем.

— Да, да, я скоренько, ты посиди, покрути вон приемник.

Валя убежала, а из кухни вышел Балагуров с подносом, уставленным тарелками с разной закуской: грибами, капустой, огурцами и помидорами, салатом. Молча расставил тарелки в центре стола, ушел с подносом опять. Потом принес, рюмки, фужеры и три бутылки: шампанское, водку и кагор. Тоже разгрузился молча, непривычно серьезный, задумчивый. Поднос оставил на столе, ушел в спальню, вероятно, переодеваться. Вскоре туда же прошла мать, в свою комнату проскользнула с мокрым полотенцем Валя.

Ким достал сигарету, закурил. Недавняя встреча в райисполкоме с отцом, у которого он занял до получки денег, сообщив ему в благодарность, что переменил имя, тоже вышла болезненной, тяжелой. И так было жалко его, такая любовь нахлынула, что хоть в петлю.

Вышел Балагуров, в черном отглаженном костюме, в белой сорочке, галстук с золотой булавкой, в тапках. Поленился, должно быть, обуться, живот мешает. Похлопал-потер ладонями и, сев за стол, взял бутылку с водкой.

— Ну, Вадим Андреич, спрыснем твое новое рождение, развеем грусть, а? Что-то ты не в себе. Не объяснишь ли по-дружески? — Он откупорил бутылку, взял другую, с вином.

— По-дружески можно, и даже стихами, — сказал Ким, усаживаясь напротив. — «Когда бываю трезв, не мил мне белый свет. Когда бываю пьян, впадает разум в бред. Лишь состояние меж трезвостью и хмелем ценю я, — вне его для нас блаженства нет».

— Пьяница, — хохотнул Балагуров, ставя на стол вино. — Надо же придумать такие стихи! Должно быть, тоже пьяница, вроде тебя, сложил.

— В трактатах этого «пьяницы» исследователи обнаружили зачатки неевклидовой геометрии и решение бинома Ньютона, календарь он составил точнее григорианского, которым мы пользуемся. Девятьсот лет назад.

— Ну это ерунда. Почему же мы не пользуемся тем календарем?

— Да нельзя. Вся наша планета на дыбы встанет. Все наши года, эпохи, боги, вся история с ее датами, легендами, глупостями — все надо будет пересчитывать, перестраивать. Нам же…

— Ты, кажется, опять завелся: и мосты мостят не так, и детей крестят не так. — Балагуров посмотрел на него сочувственно, заботливо. — Что-нибудь случилось? Или ты расстроен переменой своей фамилии? Так я не в претензии. Ну, был Балагуровым, стал Щербининым, в конце концов это твое личное дело. Изменилась вывеска, а контора, как ты говоришь, осталась той же, прошлую жизнь не изменишь.

— Вот и беда-то, что не изменишь. С радостью зачеркнул бы все.

Балагуров потер голую голову, сказал с решимостью:

— Никакой корысти в том, что кормил и растил тебя я, а не родной отец, нет, ты знаешь. Благодарности я тоже не прошу, обойдусь как-нибудь, переживу. Но к матери, будь добр, относись по-человечески, или…

— Что «или»?

— Или оставь нас совсем. Хватит ее терзать. Добром прошу.

— Иначе будет худо?

— Я не угрожаю, просто предупреждаю. Это зависит от тебя.

— Понятно. — Ким встал, отодвинул ногой стул. — Спасибо за содержательную беседу. — И пошел к двери, где висело его пальто.

Балагуров не оглянулся, не стал удерживать. Хватит нянькаться, не ребенок.

Вскоре вышла переодетая в праздничное Ольга Ивановна, спросила с тревогой:

— А Ким где?.. Что тут у вас произошло, Ваня?

— Поговорили за жизнь, — сказал Балагуров, вставая. — Ты не расстраивайся, Оля, в конце концов это не впервой. — Он хотел обнять ее, но Ольга Ивановна отстранилась, губы ее задрожали.

— Не-е расстраивайся-а… Чего тебе расстраиваться, сы-ын не твой, чужой… мо-ожно вы… вы-выгнать… — Она опустилась на диван и закрыла лицо руками.

— Да не выгонял я его, Оля, ей-богу, не выгонял! — Балагуров прижал обе руки к груди. — Ты же знаешь его, сам стал задираться, сколько же можно терпеть этого изверга!

Из своей комнаты вышла Валя, все поняла, накинула шубку, теплый платок и выскочила на улицу, хлопнув дверью.

— Изверга, да? — Ольга Ивановна встала и, не вытирая слез, пошла на Балагурова. — Для тебя он изверг, а для меня сын, родной сын, ро-о-одной! Как ты не понимаешь?!

— Оленька, успокойся, родная, сядь… ты же сама называла его так, успокойся. — Он взял ее за руки, хотел отвести к дивану, но она вырвалась, глаза стали злыми, ненавидящими.

— Хватит меня успокаивать, миротворец, хватит! Ты всю жизнь меня успокаиваешь, всю жизнь убаюкиваешь шуточками да улыбочками, ты и взял меня потому, что некому было успокоить тогда, не было поддержки, защиты…

— Оленька, опомнись, при чем тут я! Я же любил тебя, люблю!

— А я тебя любила? Ты спросил меня об этом? Подумал? Ни о чем ты не думал, о себе ты только думаешь, о нынешнем дне, на завтра тебе наплевать.

— Оля, что ты говоришь! Ради тебя же я, ради…

— Ради себя ты старался, ради себя успокаивал! Как же, благородство какое, смелость какая, отважность! А кто меня склонял отречься от Андрея? Не ты?.. А кто был другом Андрея? Кто ни слова не сказал в его защиту? Кто уговаривал не ездить в Москву к Николаю Межову?..

— Оля, родная, ты же все знаешь не хуже меня, зачем ты перетолковываешь факты. О тебе же я беспокоился, о твоем сыне…

— Обо мне? О сыне? Может, ты и сейчас о нас беспокоишься? Ненавижу тебя! Не-на-ви-жу-у!..

Глаза Балагурова угрожающе сузились, красное лицо и голова вспотели:

— Ну, спасибо, Оленька, спасибо, женушка дорогая! Значит, я виноват, а ты невинная жертва?

— Ты, ты, один ты! Никогда бы я за тебя не пошла, проклинаю тот день и час, проклинаю!

— Кто же ты тогда? Кукла мертвая, что ли?

— Не знаю, виноват ты, один ты!

— Я? Как же ты пошла за меня, если не любила? Почему ты дала мою фамилию своему сыну? Или и здесь я тебя уговаривал?

Они стояли друг против друга, ожесточившиеся, злые, они мстительно припоминали все, даже мелкие обиды, нанесенные друг другу за двадцать с лишним лет совместной жизни, они уже не думали о дне завтрашнем, не думали, что они старые люди и кому-то из них придется хоронить другого, они были словно чужие друг другу и не думали о примирении, не хотели его. В данный момент. Сейчас.

Но они помирятся. Вот выкипят, разрядятся, успокоятся немного и помирятся. Это невиновные могут остаться непримиримыми, а когда вина общая, помирятся. Дело знакомое, житейское.

И Ким с ними помирится — сын же, их хлеб ел, их лаской утешался, к ним привязан душой, а не к хозяйке своей Орине Семеновне, у которой квартирует.

На стук снаружи Орина Семеновна открыла тяжелую, обшитую войлоком дверь, и через порог, в морозном тумане вкатилась закутанная до глаз Верунька с портфелем.

— Внученька моя, голубушка, — обрадовалась Орина Семеновна. — Прилетела моя хорошистка-отличница, кормилица моя! Раздевайся скорее, матушка, раздевайся да к дяде Киму на печку.

Верунька откинулась назад, поглядела из-под нависшего заиндевелого платка на печку, на Кима и улыбнулась ему:

— Тоже замерзли, на печку забрались, а?

— Бэ-э! — Ким отложил рукопись, которую только что взялся читать, и показал язык.

Верунька тихо засмеялась.

А Орина Семеновна хлопотливо квохтала вокруг нее, хлестала голиком по мерзлым, в снегу, валенкам, отобрала портфель, — тяга-то какая, господи, будто с кирпичами! — стащила с ее рук варежки, сунула их в печурку и стала тереть покрасневшие пальцы девочки, дуть на них.

Верунька с двух лет воспитывалась у бабушки, потому что Верунькин отец сверхсрочно служит в армии, где-то на далеком Севере, на границе, где нет никаких сел и деревень, а живут только солдаты, которых кормит ее мать, вольнонаемная повариха.

— Раздевайся скорее да на печку, — торопила Орина Семеновна. — Согреешься, обедать станем.

— Уроки надо, баб.

— Успеешь, согрейся сперва. Вишь, руки-то. — Размотала с нее шаль, стащила пальтишко, валенки. — Андреич, не помешает тебе на минутку?

— Пусть мешает. — Ким нагнулся, протянул вниз обе руки: — Ну, иди, невеста, согрею. — Приподнял ее, худенькую, ребрышки прощупываются сквозь платье, посадил рядом на горячую стеганую подстилку. — Соскучилась, невеста?

— А ну вас! — Верунька засмущалась и потупилась. — Всегда вы меня дразните.

— Дразню? Никогда. Я — самым серьезным образом. Тебе десять сейчас, да?

— Одиннадцатый. — Верунька не осмелилась поднять голову, терла озябшие кулачки. — Два месяца уж, как одиннадцатый.

— Уже два-а! Вот видишь… Значит, через пять лет и десять месяцев ты получишь паспорт, а еще через два года сможешь выйти за меня замуж. Если, конечно, будешь хорошо учиться. Пойдешь за меня?

Орина Семеновна гремела в чулане ухватами.

— Вы тогда постареете, — сказала Верунька.

— А я не буду стареть, потерплю. Неужели ты всерьез думаешь, что каких-то семь лет и десять месяцев я не потерплю? Ведь сейчас я не очень старый?

— Не очень.

— Вот видишь. А если я подожду, то за семь с лишним лет ты тоже постареешь и меня почти догонишь.

— Да? — Верунька взглянула на него недоверчиво.

— А вот давай посчитаем. Когда ты родилась, мне было уже семнадцать, так? Так. Значит, я был в семнадцать раз старше тебя. Пойдем дальше. Когда тебе будет семнадцать, мне стукнет тридцать четыре, то есть я стану старше тебя только в два раза. Понимаешь, только в два! А еще через семнадцать — в полтора раза. И все время эта разница будет уменьшаться.

— Все время?

— Все время. И в конце концов мы сравняемся. И будем тогда сидеть на печке, как сейчас, вспоминать покойную к тому времени Орину Семеновну, твою бабку, которая устраивала нам свиданья на печке. Ну, отошли твои руки? — Он взял ее холодные еще ручки, осторожно похлопал ими, подышал на них, спрятал к себе под мышки.

Верунька совсем замерла, как пойманная птичка, заколотилось вприпрыжку сердце, перехватило дыхание.

Для нее эти редкие встречи — квартирант то в редакции, то в разъездах — были не игрой, не шуткой, это были правдашние любовные свидания. И любовь ее была настоящей, не шутейной и не шуточной, вот только что детской, но уже поэтому прекрасной. Девочка верила рассказам дяди Кима (про себя она звала его просто Кимом) о грядущей свадьбе, втайне надеялась, что чувство взаимно, осталось только подождать семь лет и десять месяцев, и они будут вместе. Каждый день. Всегда. До самой смерти!

А разве любящие девочки верят в собственную смерть? Да и мальчики — тоже. Значит, вместе навечно.

— Чего это вы притихли там, угрелись? — бабка Орина звенела в чулане ложками, собирала на стол. — Андреич, ты счас или погодишь?

— Погожу. — Ким погладил Веруньку по гладким светлым волосам, с ласковой усмешкой заглянул в голубенькие восторженные глаза. — Иди поешь хорошенько, Вера, а то не вырастешь. Опять пятерку отхватила?

Верунька, радостная оттого, что ее, как большую, назвали Верой, соскочила с печки и убежала в чулан, а Ким опять лег со своими бумагами греть спину.

У него побаливала поясница, врач подозревал нелады с почками и запретил спиртное, особенно пиво и вино, а он два дня заливал ссору с родителями, потом ездил по району на лошади, продрог в дороге и снова не удержался. Вот опять майся, третий день не проходит эта боль.

До вечера надо набросать несколько информации и подготовить для печати юбилейную статью местного краеведа о родной Хмелевке — село подошло к своему трехсотлетию.

Он взял с подушки рукописные листки, прихваченные канцелярской скрепкой.

«Возникновение Хмелевки, — писал краевед, — относится ко второй половине XVII века, когда на Волгу стали проникать русские люди и когда для их защиты от набегов кочевников стали воздвигать укрепленные линии (Закамская) и пункты. Решили построить укрепленные пункты, или по-тогдашнему остроги, и на малой речке Утице, недалеко от Волги. В качестве острога и появилась в 1660 году наша Хмелевка.

Хмелевский острог имел 900 сажен в длину и 200 в ширину, а окружность его равнялась 2200 саженям. Острог опоясывал глубокий ров, наполненный водой из Утицы, вдоль рва шли деревянные стены с двумя глухими и шестью проездными башнями. Со степной стороны, — самого опасного места в отношении нападения, было выстроено еще одно небольшое укрепление.

В отличие от других, возведенных по ближним рекам острогов, Хмелевский назывался городком и управлялся воеводой. В городке были административные учреждения — приказная и съезжая избы. Вокруг городка начали селиться пришлые люди, появились слободки.

История названия села не совсем ясна. Одни исследователи говорят, что на лесистых берегах Утицы было великое множество дикого хмеля, который прямо-таки оплетал деревья снизу доверху, другие утверждают, что дело отнюдь не в растении, а в основателе Хмелевки (фамилия его забыта, в сохранившейся царской грамоте 1660 года об основании острога после слова «воевода» текст двух строк полностью размыт, как и в некоторых других местах). Этот основатель якобы обожал хмельную бражку и в каждый праздник наваривал ее столько, что служилые люди гуляли по пять-шесть дней кряду. Местная бражка славилась отменной крепостью и сказочным вкусом и ароматом, секрет которых знал лишь один воевода — основатель Хмелевки. С его смертью драгоценный секрет был утрачен, служилые люди не захотели пить невкусную бражку, перегнали ее, ища секрет, и получили самогонку. Запах и вкус самогонки были плохи, зато крепость великая. Позже на базе этих самогонщиков возник винокуренный завод, слава хмелевцев, любящих погулять, окончательно закрепилась, и село оправдало свое название.

Да, к тому времени Хмелевка стала уже селом, ибо с устройством Оренбургской укрепленной линии (1734–1744 гг.) военное значение Хмелевского и других острогов утратилось. Произошло и закрепощение местного населения. Вместе с землей и другими угодьями оно попадает в руки помещиков, церквей и монастырей.

В годы крестьянских войн под руководством Степана Разина и Емельяна Пугачева жители Хмелевки, как и все Среднее Заволжье, принимали активное участие в борьбе против крепостников. Ненависть к эксплуатации нашла свое выражение и в крестьянских волнениях 60–70-х годов прошлого века и в революционные дни 1905–1907 годов.

Большое торговое село (свыше 3-х тысяч жителей) Хмелевка славилась множеством ремесел и крупной хлебной пристанью. Так, в 1897 году отсюда по Волге было отправлено свыше 600 тысяч пудов хлеба. Между тем множество крестьян разорялось. Достаточно сказать, что больше 20 процентов крестьян Хмелевки сдавали свой земельный надел кулакам. Вся культура села заключалась в начальной школе и врачебном пункте — по народному образованию расходовалось 20 копеек на душу населения в год, а по здравоохранению и того меньше.

В годы гражданской войны Хмелевка однажды стала ареной борьбы с белогвардейцами. Здесь в ночь на 25 сентября 1918 года высадился десант наших войск и, сосредоточившись в соседней Яблоньке (ныне отделение совхоза), обрушился на белых, обеспечив их разгром в Заволжье…»

Далее краевед перечислил известных ветеранов Хмелевки и первым назвал Щербинина А. Г., потом Балагурову О. И., Балагурова И. Н., Ручьеву К. Ю., Чернова И. К., Межову Е. П., Баховея Р. Х…

Киму понравилось, что робкий краевед пошел на нарушение районной табели о рангах и первым назвал не Балагурова, а Щербинина и рядом с ним поставил мать. Не забыл он упомянуть и свергнутого Баховея, хотя и в конце списка. Но статейка в общем была поверхностной, с претензией на историзм.

— Щец-то не похлебаешь, Андреич? Горяченькие.

— Нет, Орина Семеновна, не завлекай.

— Тогда чай пить слезай, читаешь и читаешь, брось. Я фамильный заварила.

— Разве что фамильного.

Верунька ушла в горницу делать уроки, а они в кухне стали чаевничать. Орина Семеновна дула на блюдечко, неторопливо схлебывала и рассказывала, что чай хоть и хороший, но пустой, а могли бы пить с ягодками. Прежде-то в лугах и в лесах пропасть было разных ягод, а теперь придвинули Волгу к самому двору, залили все водой, и не прогневайся, Хмелевка, кончилась твоя воля.

Ким любил такие вот отрадные в своей неспокойной жизни часы, когда сидишь трезвый в чистой избе, дымится ароматный чай, тепло и тихо, а за белым мерзлым окном метет обжигающая поземка, и Орина, вечная вдова и мать солдатская, разворачивает свои мемуары. Хорошо. Отец как-то говорил, что самым трудным в жизни на Севере было то, что обнаружилась вдруг неутолимая необходимость самых обыденных и незаметных прежде вещей. И Зоя рассказывала что-то такое о своем отце — о тяге к уюту нелюдимого Яки, который больше жил в тайге, чем дома.

— …а грамота не спасает, еще хуже делает, — рассуждала Орина Семеновна. — Все грамотные стали, гордые, каждый на свой лад норовит повернуть. А уж у кого власть и сила, тогда держись. Барин Бурков вот был, помещик. — Целую свору собак держал, чтобы чужую скотину травить, если на его поля зайдет, да пушку имел на дворе. Как загуляет, давай из пушки железные шары кидать на Хмелевку. Его именье на Коммунской горе было (Барской ее тогда звали, ту гору), а село — внизу. Вот он сверху и лупил нас. «Уничтожу! Р-решу всех! На колени!» Покуда не придут мужики с поклоном, не перестанет… И Вершков вот был, чтоб ему на том свете провалиться. Этот простого званья, а выбился в богачи — поедом ел народишко. И сыновья вышли звери лютые. Был один, Ермолай, вроде все шутил, веселый, а потом узнали: он сжег Матрену, твою бабку, — в Хмелевке все на него говорили, зря не скажут.

— Ты ее знала?

— Матрешу-то? Да она вроде товарки мне была, на десять годков только старше, как не знать. Нет, вру, на одиннадцать. Андрей Григорьич тогда в губернию уехал, а она весь день сгребала сено с нами. Пришли мы поздно, чуть ноги приволокли, думали, завтра не встанем. А она говорит: я разбужу, Оришка, — это она мне, — спите спокойно. И разбудила… Изба-то у них под соломой была, вспыхнула сразу. Муж мой, царство ему небесное, — Орина Семеновна поставила блюдечко и перекрестилась, — выскочил в одних подштанниках, изба-то уж занялась вся, полыхает, не подойти, и слышит: стучится Матреша в сенях — дверь-то, антихрист, запер снаружи. Потом она, видно, спохватилась, закричала и в избу кинулась, к окошку. Василий мой — ей навстречу, да тут крыша обвалилась, накрыла. Охо-хо-хо-о. Не видал ты ни деда, ни бабки, Андреич. И отца, когда надо, у тебя не было, чужой мужик воспитывал…

Ким усмехнулся:

— Пожалей, пожалей, сердешного. На родной своей сторонушке, я на свете сиротинушка!

— А что, а что, чего ты хвост-то поднял? — Орина Семеновна воззрилась на него сердито, сухонькая, морщинистая. — Неужто не жалко? Своих-то кровных? И-эх… — Отвернулась, подперла щечку рукой, загорюнилась. — Андрей-то Григорьич тогда воротился, а мать не встречает, на месте избы одна печь обгорелая осталась да ворох углей. Думали, решит он Вершковых, под корень изведет. Битком ведь звали, пристальный был, безужасный. А его матрос Межов удержал, заставил не поверить разговорам. Милиция-то ничего не нашла, а они — сама власть, партейная и Советская, нельзя, мол. У нас потом отец-то на квартере стоял до осени. — Орина Семеновна вдруг хохотнула: — А вот Роман Баховей балбес был. В тот вечер приходит к нам и орет на всю избу: «Орина; почему не в ликбезе? Учись, а то налогом обложим!» Это с тремя детьми-то учиться?! Бабья дорога от печи до порога.

В горнице Верунька, стараясь быть услышанной, выразительно читала:

— Он, Баховей-то, с хутора, — повествовала Орина Семеновна. — Тоже смелый был, только заполошный, громкий, песни любил орать. Построит своих комсомольцев в ряды, сам вперед выставится, с флагом, и топают по улице, орут на всю Хмелевку: «Вставай, проклятьем заклейменный…» Ну, он тогда не главный был, в главных твой отец с матросом Межовым ходили. Межов-то женился на Ленке-учительнице, увез ее в губернию, а потом в самое Москву. Тоже, говорят, хватила горюшка, одна сына-то подымала. — И опять неожиданно улыбнулась, поглядела на Кима зоркими мышиными глазками: — А тебя я во-от такого, — показала рукой над полом, — видала. В тот год, как отца твоего увезли. Иду с базара, а Ольга Ивановна встречь мне — в одной руке чемодан, за другую ты держишься; в коротких штанишках, в сандальках… А ты попей, попей чайку-то еще, Андреич, не оставляй, допивать не буду.

Ким вытер полотенцем вспотевшее лицо и шею, докурил у закопченной печной отдушины, остывая, и пошел в свой закуток в горнице, отгороженный занавеской, собираться. Колокольцев вчера хотел куда-то его послать, то ли на стройку, то ли к рыбакам.

Он облачился в летный меховой комбинезон и унты, — это надежное снаряжение университетский приятель прислал ему с Севера, — поверх натянул брезентовую штормовку, надел огненный лисий малахай, рассовал по карманам сигареты, спички, блокнот, взял фотокамеру с блиц-лампой и вышел.

На дворе захватило дух от мороза и обжигающего ветра. С волжского залива в улицу, как в трубу, летел с воем сиверко, тащил понизу белые полотнища снега, наметал у домов высокие плотные сугробы с серповидными козырьками. Подняв воротник штормовки, Ким перебежал на другую сторону улицы и чуть не столкнулся с непонятным грохочущим чудищем, на котором восседал полураздетый мужичок в женской шапочке. Чудище стреляло оглушительными пулеметными очередями и густо дымило. Ким схватился за фотоаппарат.

На самодельном, из углового железа, шасси чадно гремел мотоциклетный двигатель без глушителя, перед ним высился большой бензобак из молочной фляги, перед баком — тракторная фара, а позади всего этого — высокое деревянное сиденье, похожее на кучерской облучок. Странный зверь стоял на четырех тяжелых лыжах из полосового железа, между задними лыжами бешено крутилось мотоциклетное колесо без резины. А зверь дрожит и ни с места.

Увидев в дыму корреспондента с нацеленным аппаратом, Сеня Хромкин перестал газовать и приветственно улыбнулся. Ким поманил его перчаткой к себе: слезай, мол, дело есть. Сеня заторопился и сверзился с высокого облучка в снег. Он был в одной ватной фуфайчонке, подпоясанной медной проволокой, без варежек, в красной вязаной шапочке с помпончиком. А шея голая, длинная, шелушится, как у ощипанного гуся, лицо тоже шелушится и раскалилось от мороза.

— Как называется этот ваш керогаз? — спросил Ким и отвернулся от резко хлестнувшего его дымного ветра. — А, черт, какая вонища!

— Это автосани, — сказал Сеня с гордой улыбкой. — Только недавно закончил и вот испытываю. Где накатанная дорога, бегут, а где мягкая — встали. Я на колесо-то лопасти приклепал, а все равно буксует. Вишь, яму какую вырыло! — Сеня показал красной кривой клешней вниз, под брюхо своего вонючего зверя. — Вот и толкаю сам. И ведь без груза, без пассажира!

— А шапочку почему женскую надел?

— Эту? — Сеня пощупал другой голой рукой помпончик на вершинке («И чего это у него кожа шелушится и блестит, как неживая? Воистину хромовый. А у Черной Розы отличная, бархатистая кожа и вообще ничего нет от отца. Или он не отец ей?»). — Тарзан убежал в моей-то, пострел, сынок мой. Так-то он Петька, а зовут все Тарзаном.

— Что же вы теперь намерены делать?

— А что сделаешь? Феня придет с фермы, скажу ей, выпорет. Он и варежки унес, разбойник.

— Да не о нем я. — Ким показал на хлопающую машину. — Я об этом вашем динозавре.

Сеня засмеялся, помотал головой:

— Нет, машина сильная. Вот ходовую часть придется переделывать. Ничего сразу у меня не выходит!..

— Ну, ни пуха вам, ни пера.

Накинув на плечо ремешок фотокамеры, Ким пошел в редакцию. Вслед ему опять загремела несмолкаемая очередь крупнокалиберного пулемета системы Хромкина.

— Сдай статью, сделай информации и сходи на вечернюю дойку в совхоз: они повышенное обязательство взяли, дай репортаж или зарисовку. — Колокольцев опять уткнулся в гранки, дочитал абзац, прижал пальцем то место, где окончил чтение, и сообщил: — В соседнюю область делегация наша едет за опытом, Балагуров приказал выделить одного газетчика для освещения. Поедешь?

— Холодно. — Ким присел у стола редактора на стул, достал сигареты.

— В такой-то одежде? Тебя на полюс можно посылать.

— Нет, начальник. Почки у меня шалят.

— Не придуряйся.

— Серьезно. Четвертый день у бабки на печи грею.

— Тогда, может, Курепчикова? Как-никак завсельхозотделом, деревню знает… Курепчиков! — закричал Колокольцев так звонко, что Ким вздрогнул от неожиданности, а внизу, в глухо шумящей типографии, на минуту стало тихо. — Зайди-ка на минутку.

В соседней комнате шаркнули отодвигаемым стулом, послышались мягкие осторожные шаги, и в кабинете возник Курепчиков. Он подошел к столу и застыл, вопросительно глядя на редактора.

— К соседям поедешь, — сказал Колокольцев. — Валенки у тебя хорошие, полушубок есть, фотоаппарат возьми у Кима.

— Все ясно, — сказал Курепчиков. — Можно идти?

— Ага. Оба выметайтесь, мне передовую вычитать надо.

В общей комнате Ким встретил Черную Розу, взял ее, заалевшую, под руку и повел в машбюро.

— Отца твоего встретил сейчас. — Ким посмотрел на нее и убедился, что от Хромкина у этой красотки ничего нет, мамина дочка. Он несколько раз видел Феню Хромкину на колхозной свиноферме. — Испытывает какую-то фантастическую машину, гибрид моторной телеги и саней.

Роза сделалась пунцовой, густо залилась вся и стала еще красивей. Она жалела своего отца и стыдилась его чудаковатости.

— Вот отшлепай-ка мне статейку хмелевского историка, — сказал Ким, усадив ее за машинку. — А за отца не красней. Он у тебя из породы гениев. Народный умелец, гений-самоучка. Как-нибудь на досуге надо заняться им. — Ким усмехнулся, обнял ее за плечи. — А потом тобой. Сколько же тебе краснеть без толку!

До вечера Ким сдал в набор все материалы, закусил в пельменной и пошел в совхоз на ферму. Очень это было кстати. Зойку повидает заодно, с полмесяца уж не встречались, хотя, может, и не следовало бы встречаться. Легкого флирта не вышло, надвигалось что-то серьезное, а это было совсем не нужно. Ни к чему все это было.

Уже смеркалось, залитая огнями совхозная ферма казалась нарядной и уютной. В коровнике было тепло, пахло мочеными яблоками от силоса, парным молоком. Чистый проход между стойками был засыпан опилками, по обе стороны от него, стояли в ряд красные и черно-пестрые жующие коровы, звякали подойники, в углу, в отдельном просторном станке, белой глыбой в черных заплатках вздымался знаменитый Идеал с кольцом в носу, отец и верный супруг всего совхозного стада.

Идеал стоял мордой к проходу, и Ким не удержался, просунул руку в решетчатую загородку, потрепал быка, похлопал по косматой, как у бизона, крутой шее. Строгий Идеал от неожиданности мыкнул, как теленок, и поднял морду, удивившись такой непозволительной дерзости. Ким почесал у него под горлом:

— Идеал ты коровий!.. Идеальчик… Идеалист… Бык вытянул шею в блаженной приятности, потянулся мордой к нему.

— Отойдите! — испуганно крикнула зоотехник Вера Анатольевна, появляясь из тамбура. — Он же разнесет сейчас… — И пораженно смолкла, увидев, как грозный Идеал лизнул руку корреспонденту.

Ким обернулся, оглядел ее всю, от кожаных, на меху, сапожек и укороченной, по моде, цигейковой шубки до закутанной в белый пуховый платок головки с румяными от мороза щеками и большими глазами, увеличенными оптикой.

— Не тревожьтесь, — сказал усмешливо. — Животные меня любят.

— Я не за вас боюсь — за изгородь. Весь станок изломает. — Она почему-то сердилась на бесцеремонность, в отличие от Идеала.

— Напрасно вы так безжалостны к молодому мужчине. Меня любят не только животные, но еще дети и женщины. Представляете, какая будет потеря!

— Невообразимо. — Она едва взглянула на него и пошла по проходу в глубь коровника, чувствуя, что этот не страдающий скромностью газетчик идет следом и продолжает разглядывать ее с прежней бесцеремонностью.

Сколько хороших баб по градам и весям, думал Ким, сколько неиспользованных возможностей! Как я ее проглядел, новенькая, что ли? Такие роскошные бедра угадываются под шубкой! И тут же почувствовал сбоку косо полоснувший по нему взгляд доярки, сидящей под коровой. Остановился, смутившись:

— Привет, Зоя, гутен абенд! Скоро кончишь?

Она уже не смотрела на него, проворно работая руками. Белые струи с шипеньем цвикали в подойник, и легкая пена пузырилась и росла в нем взбитой пышной шапкой.

— Ну-ка я тебя щелкну.

— Верочку иди щелкни, рада будет. Вон как она колышется под твоим взглядом.

— Ревнуешь? — Он расстегнул кобуру фотокамеры, подсоединил лампу-вспышку.

— Очень нужно.

— Чуткая ты. Она в самом деле мне понравилась. Ну, скоро? Заканчивай, оставь на завтра.

Зоя встала, поправила тыльной стороной ладони золотистые волосы, вылезшие из-под платка, взяла ведро с доверху вспененным молоком, а другой рукой скамеечку, на которой сидела.

— Скамейку брось, руку положи Пестравке на шею и скажи, пусть повернет ко мне голову. — Он присел на одно колено, прицелился: — Ну!

— Сильва, снимают! — сказала Зоя, смеясь. Корова, услышав свое имя, обернулась, и в рамке видоискателя Ким увидел довольную морду с пучком силоса в рту и смеющуюся, обрадованную его приходом Зойку. Слепящий разряд вспышки молниеносно выхватил их из общего ряда, отрезал этот миг и впечатал в чувствительное серебро пленки — чтобы в воскресенье четыре тысячи подписчиков хмелевской округи, получив районную газету, увидели на первой странице эту ладную веселую пару, невольно улыбнулись, покоренные шальной радостью красавицы доярки, и подумали о чем-то нечаянном, молодом, счастливом. А еще через неделю эта фотография встанет на полосу областной комсомольской газеты, ее заметят и перепечатают вместе с подтекстовкой в «Комсомольской правде», а автора назовут художником-документалистом, тонко чувствующим натуру.

Сдвинув фотоамуницию набок, Ким шлепнул Зою по не такому уж мягкому месту, получил в ответ удивленный взгляд и пошел за ней на середину коровника, на приемную площадку, где в окружении белых бидонов сидела тетка Поля, учетчица, с блокнотом в руках. Она следила за молокомером, в который доярки сливали молоко, спрашивала, от какой коровы, записывала, потом молоко переливали в большие бидоны, с ручками на боках, и уносили на сепараторный пункт.

— Добрый вечер, кормилицы! — сказал Ким тетке Поле и двум тоже знакомым дояркам, Ниле Черновой и старухе Капустиной. Они закрывали очередной полный бидон. — План перевыполнили, а молока нет, мужики самогон пьют. Куда глядите?

— По такому холоду самогонка в самый раз, — отозвалась приветливо сутулая Капустина. А молоденькая солдатка Чернова сверкнула сплошными белыми зубами.

— Садитесь вот на пустой бидон, — пригласила его тетка Поля. — Счас Вера Натольевна придет с сепараторного, доярки соберутся. Выливай, Зойк. — Она подалась к молокомеру, поплавок которого высунул наружу всю мерную планку, обрадовалась: — От Сильвы?! Не сдается наша старушка.

Зоя ушла, а тетка Поля, год назад переведенная из доярок в учетчицы по болезни рук, стала рассказывать, что начало породному совхозному стаду положили Сильва и Идеал (она сказала «Диял»). Одиннадцать лет назад.

Пришла Вера Анатольевна, уже без шубы, в темном халате поверх вязаной белой кофточки, в косынке, прикрывающей светлые вьющиеся волосы, и дала Киму точные сведения о породном составе молочного стада, о приплоде, надоях и жирности молока. Потом собрались доярки, одна за другой заканчивая дойку. Эти не особенно гордились благополучными цифрами. Наперебой стали втолковывать ему, что нагрузка большая, по 16–18 коров, из них две-три первотелки да несколько тугих — попробуй-ка выдоить всех вручную два раза в день, а летом так все три. И высоким надоям не обрадуешься. Вон посмотрите, какие руки у тетки Поли, какие пальцы стали. Покажи, тетка Поля, не стесняйся. Видите — как грабли. Это оттого, что в передовых ходила, всех первотелок брала, от тугих не отказывалась, вот это отчего, товарищ корреспондент. Запиши, запиши в свой блокнотик. И еще запиши, что мы по каплям молоко из коровьих титек выжимаем, по струйкам. Это в города оно идет цистернами, машинами, а мы — по струйкам его, по капелькам…

Они сидели, окружив его, на низких своих скамеечках и опрокинутых ведрах, говорила старуха Капустина, ей помогали тетка Поля, Нина Чернова, Дуся Шатунова, Зоя Мытарина и даже Вера Анатольевна включилась, заняв, впрочем, серединную позицию.

— Конечно, физическая нагрузка значительна, — сказала она, — но работать все же легче, чем, например, в колхозе. У нас уже есть автопоилки, действуют подвесные дороги, свет хороший.

— Эдак, эдак, — поддержала тетка Поля. — Прежде-то ничего не было, вилы да лопата, поить к проруби гоняли. За день так навеселишься, чуть ноги доволокешь до дому. Сейчас мо-ожно…

— Если не в текущем, то в будущем году непременно введем механическую дойку, — сказала Вера Анатольевна.

Ким был доволен, что доярок сразу разговорил, хотя за все годы работы не было случая затруднений в этом. Люди почему-то ему доверялись. Одни сразу, едва познакомившись, другим нужно было присмотреться к нему, обнюхаться, третьих он умел разозлить, чтобы они раскрылись. Вопрос времени.

— Молодцы, — сказал он небрежно, — так и запишем. А то расплакались: титьки у них тугие, струйки тонкие!

— Не у нас, а у коров, — сказала под общий смех Зоя.

— Еще один вопрос: как у вас с учебой?

— Все доярки посещают кружок текущей политики.

— Довольны?

— Привыкли, — сказала тетка Поля. — Каждую зиму учимся, интересно. До газет руки не доходят, а придешь в кружок, все новости за неделю тебе расскажут.

— Кто рассказывает?

— А сами. По очереди. Одну неделю Зоя вот читает газеты, другую — Нина, третью — Дуся… Что интересного найдут, потом рассказывают нам. Если пропустят чего, Вера Натольевна дополнит. Она у нас за главную. И непонятное всегда объяснит.

— Зоя у нас учится в вечерней школе, — дополнила Вера Анатольевна. — Отличница. И надои сейчас хорошие: у ней самая сильная группа. Поговорите с ней. Ты сегодня дежурная, Зоя?

— Я.

— И прекрасно. Всего вам доброго. Доярки, собрав свое имущество, ушли вслед за Верой Анатольевной, а Зоя повела Кима в дежурную комнату, оборудованную в среднем тамбуре, усадила на скрипучий топчан, задернула занавеску на единственном окошке. Ким снял через голову блиц-лампу с камерой, распахнул «молнию» куртки и, улыбаясь, поманил Зою:

— Подойди-ка, передовица, поближе, я тебя проинтервьюирую.

Зоя подошла, встала перед ним — руки в карманах халата, улыбается насмешливо, а щеки горят.

Знакомо, ах как это хорошо и знакомо! Нехорошо лишь то, что и сам он откликается на это волнение, весь он, а не только та часть его существа, которая часто не считалась с рассудком и ненасытно требовала любви, замечая и оценивая женщин с одной этой узкоутилитарной целью. И женщины сразу чувствовали эту его цель, распознавали и отличали от большого чувства, которого у него не было для них, а было только желание, была доброта и ласка, и они, не все, но многие из них, откликались на эту его доброту и ласку, на желание, принимали его как своего, уже близкого человека, и не стеснялись его, как не стесняются мужа, подруги, сестры. И он не стеснялся, потому что приобрел навык в обращении с ними, был смел и не обманывал их, то есть не обещал больше того, что мог дать.

— И что же дальше? — спросила Зоя от волнения хрипло.

Ким бережно, но настойчиво привлек ее, неохотно сопротивляющуюся, к себе, уткнулся лицом в грудь, в вырез халата, и услышал такой знакомый запах свежих молодых огурцов и молока, к которому уже привык, — от нее всегда почему-то пахло свежими огурцами, тонко, едва уловимо. Ни одна из всех знакомых женщин и девушек так не пахла. Он хотел спросить, отчего этот запах, но дыхание перехватило, он чувствовал лицом, щеками напряженные ее груди и слышал, как гулко и тревожно бухает в ней большое сердце. И в нем самом. Где-то в горле, в висках, в затылке. Как у юноши. И сказать ничего не скажешь, и не пошевелишься, и руки, сомкнутые на ее тонкой, прогнувшейся талии, такие умелые с другими, такие бережно-ловкие ласковые руки, стали деревянными, глупыми. Он сполз ими ниже, на тугие ее выпуклости, по которым недавно шлепнул с лихостью и наигранной вульгарностью, стараясь приучить себя и ее быть проще при встречах, ближе, но руки плохо слушались, были неуверенными, грубыми, и он не мог им вернуть уверенность, легкомысленность и ловкость, и Зоя чувствовала это, радуясь его состоянию и пугаясь его, — женским природным чутьем она знала, какой он многоопытный и жадный в любви.

А Ким боялся ее чистоты, свежести, огуречного тонкого ее запаха, смелой ее готовности. Не было у него такой готовности — чтобы всего себя для нее, полностью и безоглядно, она еще не созрела, и, возможно, не созреет, такая готовность, а та легкая и привычная, с которой он подходил к нравящимся и отзывчивым женщинам, здесь не действовала, была пошлой, невозможной. И Зоя это чувствовала.

Она отвела его смущенные руки, положила их ему на колени и с облегчением вздохнула.

— Отдышись, — сказала с любовной насмешкой. — Так и умереть можно. — Нагнулась и чмокнула его в щеку.

Девчонка, а какая великолепная всепонимающая снисходительность. Будто опытная женщина. Откуда?

— Странно, что ты до сих пор была без парня, — сказал Ким, с трудом возвращаясь к своему обычному состоянию. — Не верится. В тебе скрыта такая любовная потенция, столько страсти, что завидно.

— Скажи, ты немножко любишь меня, а?

Вот это было типично женское, общее для них всех.

— У тебя вечерние, бальные глаза.

— Как это?

— Ну, для бала, праздничные. И зовущие, страстные. Вот сейчас они у тебя совсем синие-синие. А когда ты спокойна, вот когда мы беседовали, они были заметно светлее, голубые. Может, темно-голубые. А у отца глаза желтые, крапчатые, как у тигра. Запоминаются сразу. Он почему не женился больше?

— Маму любил. Последние годы колотил ее, а все равно любил. И сейчас любит. Такие, видно, дважды не женятся. — Зоя сняла с него шапку, запустила обе руки ему в волосы, взлохматила их. — У тебя цыганские волосы, жесткие, дикие.

— Ценная информация.

— Это я сквитала за свои глаза.

— Когда же ты станешь моей?

— Когда полюбишь.

— А если уже полюбил?

— Нет, ты о глазах только сказал.

— О другом я просто не могу. Другое настолько совершенно, что нет подходящих слов. Ей-богу!

— Ты со мной просто забавляешься. — Когда же? Ты не ответила.

— Весной, — серьезно сказала Зоя. — И к этому времени ты меня полюбишь. Безусловно!

Ким с беспокойством посмотрел на нее и подумал, что так оно, наверное, и будет. Тут теперь уж не уйдешь, поздно, врезался, как зеленый юнец, попался. Ах, черт, надо же было тебе наслать юную прекрасную ведьму на такого человека! На свободного белого человека. Господи, выручай!

Яка проходил мимо нового дома Чернова и невольно замедлил шаги: дом был не больше других, не богаче вроде, но выделялся своей основательностью, приветливостью. Было на что поглядеть. Высокий шатровый пятистенок с четырьмя окнами по фасаду, расписанные узорчатой резьбой наличники, веранда, застекленная, как у барина: крыша вся под железом, цвет яркий, зеленый, перед окнами решетчатая ограда из легкого штакетника, почти вся утонувшая в снегу, сени срубовые, в полдома, ворота тесовые на дубовых столбах, распашные, двустворчатые. Не дом Ваньки Мохнатого — барская усадьба.

Чернов увидел его в окно, застучал по стеклу, замахал рукой, приглашая зайти.

Вот и окна в передней чистые, не мерзнут, все видать.

Яка перешагнул снежный вал у разметенного тротуара и, прогибая скрипучие мерзлые доски, прошел к воротам, звякнул медным кольцом калитки.

Двор тоже был просторный, разметенный от снега, замкнутый со всех сторон хозяйственными постройками. Летний амбар-кладовая, дровяник, погребица, навес с плотницким верстаком, большой срубовой сарай с одним окном сбоку. Этот непонятно для чего. Не хлев и не каретник. Яка озадаченно постоял, подошел поближе и заглянул в окошко — в глубине сарая виднелись голубой мотоциклет и два велосипеда, мужской и женский, без верхней рамки. Гараж, стало быть. Легковушку еще можно поставить, место есть.

А позади двора, в глубоком снегу, стыли яблони молодого сада.

Вот тебе и ночной сторож, вот тебе и совхозный плотник! И чистота во дворе, только какая-то нежилая чистота.

Чернов встретил его у порога. Благодушный, в светлой, с открытым воротом рубахе, в физкультурных срамных штанах в обтяжку, в мягких тапках. И рыжие усы распушил, как кот на масленой неделе.

— Проходи, Яков, проходи, раздевайся. Озяб небось? Здравствуй!

Яка пожал его крепкую теплую руку, снял малахай и полушубок, повесил тут же, в прихожей, пригладил ладонью серо-седые отросшие волосы. Потом поправил воскресную свою одежу: вельветовую коричневую толстовку с накладными карманами, пощупал внизу суконные новые штаны — застегнуты ли.

— И валенки сымай, ноги малость отдохнут, шлепанцы вот надень. — Чернов пододвинул ему ногой разношенные шлепанцы.

— Ничего, — сказал Яка, хмурясь, — я на минутку только, по пути к Степке. — Он вспомнил, что носки на нем худые, пятками будешь светить, да ноги под лавку поджимать, если разуешься. Надо было надеть другие, они хоть и нестираные, а крепкие.

— Ну, пойдем в горницу, — пригласил Чернов.

— Нет, давай малость тут покурим, да пойду. Я к Степке наладился.

— Аида в горницу, чего тут! — Чернов распахнул дверь на чистую половину, и оттуда послышался знакомый голос Марфы, укачивающей ребенка. — Аида, не помешаем. Они в боковушке, там двери есть, закроются.

— Сказал же, не надолго. — Яка сел у окна, неподалеку от стола, достал кривую, с обгорелым чубуком трубку, стал набивать самосадом.

Чернов, оставив дверь в горницу открытой, сел рядом с ним у стола. Помолчал степенно. Потом, вспомнив что-то, встал, сходил в чулан за ведром и, надев валенки и шапку, вышел.

В горнице распевала Марфа:

В задней избе одну половину, вместе с печью и голландкой, занимала кухня, во второй, где сидел Яка, была столовая. Посудный открытый шкаф, застекленный буфет, стулья фабричные, полумягкие, раздвижной стол под узорчатой льняной скатертью…

Яка вздохнул. Вот и Дарья, бывало, такие же баюшки пела. Над всеми семерыми. Он чиркнул спичкой, раскурил свою кривулину, затянулся два раза подряд.

Возвратился Чернов, внес с собой свежий запах арбузов, моченых яблок, огурцов.

— Да, Степан у тебя крепкий, — проговорил он, скрываясь в чулане. Сказал так, будто они вели разговор о Степане. Или это он одобряет, что Яка решил по случаю воскресенья навестить сына? — Правду сказать, не такой, как отец, а все ж таки мужик большой, поставистый.

— Велика Федора, да дура, — бросил Яка. Чернов на минуту притих, потом загремел в чулане посудой, возразил с укором:

— Напрасно, Яков, зря. На собрании-то, говорят, все колхозники за него голосовали. Как одна душа.

— А за кого они не голосовали?

— Ну, все ж таки.

Чернов вынес и поставил на стол тарелку с моченой антоновкой и обливное белое блюдо с соленым арбузом, рассеченным на большие ломти. Мокро блестящий арбуз, ярко-красный, с черными семечками по мякоти, исходил розовым соком и таким запахом, какого Яка не знал много лет. А рядом с арбузом пристроились еще две тарелки — с мелкими, один к одному, огурчиками и белокочанной капустой; потом появилась хлебница с ломтями черного, хорошей домашней выпечки хлеба, чугун с дымящейся разварной картошкой. Этот, видать, только что из печки.

Бесшумно появилась маленькая, сутулая Марфа, притворила за собой дверь, покрестила ее мелким крестиком и, склонив набок головку в темном платке, всплеснула руками:

— Яшенька, голубь, неужто ты? Что же ты нас забыл совсем?

Вроде еще больше усохла за последний год, отметил Яка, стопталась, сутулей стала, ниже.

— Как это забыл, когда пришел! — Он чуть привстал приветственно. — Это вы с Ванькой меня забыли, куркули. Вон какие хоромы отгрохали.

— И не говори! На лисипете можно ездить по горнице-то, ей-богу! А Борис Иваныч в город собирается. Кому эти хоромы, нам двоим?

— Дочь есть, внучка. Вон какие ты складные песни ей пела.

— И на них надежа плохая, Яшенька. Зять из армии придет, и Нинку с внучкой поминай как звали. — Оглядела, поджав острые губы, стол и захлопотала, оттесняя Чернова: — Картошку прямо в чугуне вынес, прямо на скатерть! Где глаза-то были, нешто клеенки нету? А грибов што не внес, груздочков? Эх, мужики, мужики, никакого толку. Яша, сымай все припасы на лавку, Иван, неси клеенку с кухни.

— Команде-ер! — усмехнулся Яка. Но послушно и с охотой стал помогать у стола, опять вспомнил свою Дарью. Сейчас хлопотала бы так же, а то ловчее, и в избе каждый день была бы чистота, опрятность. Зойка обликом только удалась в нее, пригожестью, а так — бесхозная девка, бездомовая, в худых носках находишься, в грязной рубахе.

— Ты четверть из подпола достань, не страшись, — командовала Марфа. — Чай, свой человек, не чужой. Да переоденься, што ты в этих портках страмишься для Христова-то воскресенья!

Чернов благодушно улыбался:

— Ладно, мать, не шуми, все сделаем, как надо, не гоношись.

Полчаса спустя все трое, причесанные, торжественные, держали над столом граненые большие рюмки, и нарядная Марфа, в цветастом платке, в новой желтой, с красным горошком кофте, в сборчатой черной юбке, говорила стоя застольное слово:

— Со свиданьицем, Яша, редко видимся, со встречей в новом дому. Скоро полтора года, как поселились, а ты не заходишь. Вот построились, а жить-то уж некогда, на самом краю жизни построились неизвестно зачем. К Ваське Барану скоро, на мазарки, а мы…

— Ладно, мать, — построжел Чернов, подымаясь рядом с Марфой. — Давайте, как бывало, за все хорошее, за наше.

— Давайте, — сказал Яка. — За ваше. За хорошее. — И кинул рюмку в большой щербатый рот, не дожидаясь хозяев.

И чуть не задохнулся. Самогон был крепок, как спирт, во рту сразу высохло, язык стал шершавым, как напильник, а запах оказался неожиданно приятный, сладковатый — будто липовым цветом наносит.

Яка взял, не дыша, ломоть арбуза, припал к нему, пососал солоновато-сладкую мякоть. Потом выдохнул со слезами на глазах:

— Фух, до пяток достало. Спирт, что ли?

Чернов, довольный, разглаживал усы:

— Перва-ач.

Яка покивал беркутиным носом, одобрил:

— Дух больно хороший — липой, цветами.

— Это я ее с медом стростила, — польщено заулыбалась Марфа и показала казенные зубы, ровные, плотные, мертво белые. — Будем радехоньки!

— Будем! — поддержал Чернов.

И хозяева, такие обиходные, дружные, разом выпили, сели, стали закусывать. Потом Марфа принесла из сеней блюдо с холодным заливным судаком, разрезала, подала на тарелки — первому Яке, как гостю. Не забыла положить и тертого хрену из баночки.

— Ешьте, мужики, ешьте плотнее, Середочка сыта, и краешкам радость. Яша, ты груздочков попытай, груздочков, всю горечь отбивают.

После второй Яка почувствовал, что стало уютней, теплее, и Ванька с Марфой, сидящие через стол, были свои, насквозь известные. Вот еще Дарью бы посадить да песню грянуть бы. Ее любимую.

— А что, Яша, не спеть ли нам, а? — предложила Марфа, вытирая ладошкой тонкие губы. — Дашину бы спеть, любимую?

Вот ведь как, будто подслушала мысли!

Чернов поддержал:

— Только до песни — еще по одной, для верности.

— Можно. — Яка был тронут душевностью предложения, охотно подставил свою рюмку.

Выпили по третьей, закусили груздями, заливным судаком.

— Внучка-то не проснется от нашей песни? — спросил Яка.

— Ничего, — сказал Чернов. — Двое дверей, спит крепко. Ну давай, Марфушк, заводи.

Марфа заметно раскраснелась, спустила платок на шею, — седая вся, волосы жиденькие, как наклеенные, — кашлянула в кулачок. И запела тихо, грудным мягким голосом. Как Даша.

Последний стих, как припев, подхватили Яка с Черновым, дом загудел от согласных тучных басов, и из этого гуда, рокочущего, как раскатившаяся вдаль гроза, опять вылетело грудное, душевное:

В густо рокочущем своем гуде Яка увидел проступивший в голубой дымке далекий июньский день в лугах волжской поймы, юную Дашу, стройную, легкую, как Зоя, с граблями на плече и узелком в руке, увидел радостную, влюбленную ее улыбку. И себя увидел, с косой, обнаженного по пояс, коричнево загорелого, счастливого. Они только поженились тогда, всякий час тосковали друг без друга, а Даша приходила в луга поздно: сено по росе не сгребают, это тебе не косьба, да и по дому хлопот хватало.

Даша садилась на пышный духмяный рядок сена и, вытянув ноги в новых лаптях, развязывала узел с едой, а Яка, будто придерживаясь, а на самом деле обнимая ее за плечи, опускался рядом завтракать. Даша оглядывалась, поспешно снимала с плеча его голую волосатую руку — стыдилась, глупая. Да и он стыдился, оглаживая ее украдкой, ощупывая глазами, любовался.

Нет, деревня была не чужая, своя была, родная Хмелевка, но сколько же забот оказалось у них, у молодых, ладящих свой угол в родовом отцовом гнезде, какими недолгими были сладкие часы любви. От зари до зари они не выпрягались, оба чертоломили за пятерых.

И семья была согласной, только большой уж больно. Отец не хотел делиться с сыновьями, хозяйство росло, и Дарья не успевала поворачиваться. И потом, когда в доме появилась еще одна молодушка, ей не стало легче: один за другим полезли, как чеснок, дети, хозяйство росло, скота был полон двор, птицы…

И Яка увидел другую Дарью, худую и мослатую, как старая лошадь, с длинными под заплатанной кофтой грудями, с холодными морозными глазами. Она сидела за пустым скобленым столом с голодной Зойкой на коленях, с меньшенькой, с последней, и в деревянных худых руках держала извещение о гибели Ильи, самого старшего, первого. Семь детей она родила и выкормила и вот молча прощалась с пятым. Она уже не могла плакать, когда-то небесные большие ее глаза превратились в две ледышки, промерзли до дна, а прежде золотистые (как у Зойки теперь) волосы стали прелой соломой, посеклись.

— Яка достал из кармана толстовки трубку с кисетом, Чернов стал возиться с бутылью и рюмками, а Марфа виновато перекрестилась: «Прости, господи, грешницу, прости и помилуй!» — встала и поспешила в горницу, откуда, едва открылась дверь, послышался тонкий детский плач. Разбудили все ж таки внучку.

Чернов поставил в середину стола высокую, как огнетушитель, стеклянную четверть, вздохнул, будто после большой работы. Потом — локти на стол, потер ладонями бритые порозовевшие щеки, поглядел на Яку с улыбкой.

— Вот так и живем, Яков. Бьемся, бьемся, а к вечеру напьемся. А?

Яка промолчал. Не больше других Ванька бился, меньше даже, и когда бился, не особо отчаивался. Как ни прижимала судьба, выдержит, перетерпит, за бутылку не схватится. А ведь и ему, поди, бывало трудно. И вдруг понял, почему у Ваньки такой чистый двор. И поразился:

— Иван, а ведь у тебя никакой скотины нету, даже кур. Такие хоромы, а пустые!

— Зачем мне, я совхозный рабочий, — сказал Чернов беспечно. — Вроде и так живу ничего.

— Ничего! Да ты богачом стал! — Яка помахал рукой, разгоняя перед собой дым, вгляделся удивленно. Такой благодушный сидел Чернов, такой спокойный. — Ты настоящий помещик, Иван, буржуй. И соседи твои такие же. Полсела барских домов.

— Скажешь тоже. — Чернов заметно смутился, как от незаслуженной похвалы, взял свою рюмку. — Давай еще по одной.

— Нет, погоди, ты вот что еще ответь: снаружи-то вы все вроде богатые, а внутри пустые, как твой двор. Почему так? Почему, ответь ты мне, у тебя, у самого справного, самого надежного мужика, нет никакой скотины? Ведь ты не крестьянин теперь, Иван, не мужик!

— Кто же я, по-твоему?

— Нахлебник ты, барин. Вот ответь мне прямо: на кого теперь твоя надежда в жизни? Неужто на Шатуновых?

— На совхоз, — сказал Чернов с улыбкой. — И на колхоз маненько.

Яка с досадой откинулся на стул, в глазах метнулся злой вспых:

— На совхоз у него надежа! И на колхоз тоже! Смехота! А в колхозе-то кто остался — не Шатуновы?

— И Шатуновы. И Степан твой. Я говорил, и опять скажу: крепкий он, ухватистый, большим хозяином станет.

— А-а! — Яка махнул рукой. — Срамота одна. В ботву пошел.

— Напрасно, Яков, зря. Верит он, руки умные, молочную ферму укреплять хочет. А мы утиную строим, мяса дадим.

— Слыхали!

— Ну слыхали так слыхали. — Чернов поднял свою рюмку, улыбнулся примирительно и отступил: — Давай тогда за былое, за прошлое. — И под строгим взглядом Яки не спрятал улыбку, отступил не поверженным. А может, и не отступил, вид подал только.

— За былое можно. — Яка взял свою, опрокинул в большой редкозубый рот, как в нору, но душной жгучести уже не почувствовал, притерпелся, должно быть.

Чернов положил тонко обглоданную арбузную корку в блюдо, взял с колен утиральник, промокнул подбородок, губы.

— Вот мы выпили за былое, Яков, песню про то спели. Хорошо. Я пел и время то вспомнил, молодость нашу.

— Правда? — удивился Яка, глядя на Чернова недоверчиво. — Вот же! И я про то думал, Дарью свою вспомнил.

— Ну вот. — Чернов опять поставил локти на стол, уперся подбородком в кулаки. — Оно завсегда так: про что поешь, про то и думаешь. И приятно нам, хорошо. Издалека-то ведь все приятным кажется, интересным. Вот кино видал я недавно про нашу войну, про гражданскую. Все в точности, как было: и тачанки с пулеметами, и эскадроны скачут, и шашки сверкают, и лошади с красноармейцами и беляками падают. Интересно. А знаешь почему?

— Ну? — Яка опять разжигал свою трубку.

— А потому, должно быть, Яков, что со стороны теперь глядишь на это, о смерти своей не думаешь, не над тобой она кружит. И под шрапнель летишь не ты. И конь закричал страшнее человека — не твой. И через голову, под копыта всего эскадрона полетел не ты.

— Темнишь, Иван, что-то.

— Нет, Яков, вспоминаю. Себя вспоминаю, отца своего, братьев. Как мы жили?

— Отец у тебя был прижимистый малость, это да.

— Не прижимистый — скупой, жадный. Три коровы в последние годы было, а цельного молока в доме никто не ел, даже ребятишки — только обрат, только после сепаратора. Положим, семья была большая, с такой нельзя без бережливости, но не морить же ее голодом, не доглядывать, как бабы студень варят — упаси бог, если сноха хрящик съест! А братья, когда делились, за каждое, прости господи, г… готовы были глотку перервать друг дружке. Или ты не знал этого, позабыл? Все ты знаешь, и меня знаешь как облупленного. Недалеко я от них был.

— А сейчас добрый стал, правильный? — Яка усмехнулся.

— Не знаю, только не жмот. Не ворчу, слава богу, как собака с костью, не показываю клыки и бесперечь не оглядываюсь.

«Гляди-ка, он и вправду всем довольный!» Яка пыхнул в него желтым дымом самосада:

— «Не ворчу, клыки не показываю»! Да где у тебя клыки-то? Нет давно ни своей кости, ни клыков!

— И слава богу, я — не собака.

— Дурак ты. Согнала вас новая власть в колхоз и овцами сделала. Всю жизнь стригет, с рожденья до смерти, а вы ей: «Бя, бя, любим тебя-а!» Тьфу! — Яка отвернулся к окошку, поглядел на синий в тени ворот снег. А посередине двора снег брызгал разноцветными искрами: от солнца, день совсем разгулялся. Вспомнил про собак, спросил отчужденно: — Осенью ты про одичавшую сучку говорил, это правда, или ты меня успокаивал тогда?

— Это когда ты Сокола застрелил?

— Когда же еще, больше вроде не встречались. — Яка окончательно рассердился на это повторное напоминание об убийстве Сокола.

— Правда, хоть сам спроси.

— А на чьем пчельнике, на колхозном или у вас?

— У Федьки Монаха.

Яка сунул в карман погасшую трубку и, чувствуя нарастающее раздражение, поднялся.

— К Степке пойду, с прокуроршей его покалякаю, — сказал хмуро.

— На дорожку посошок, — предложил Чернов, улыбаясь.

— Нет, хватит. — Яка повернулся к нему спиной и стал собираться.

Из горницы вышла Марфа с розовой, годов двух девочкой на руках, удивилась, что так скоро уходит.

— Хорошего поманеньку, — сказал Яка. Натянул полушубок, нахлобучил малахай, надел сразу варежки. Взявшись за ручку двери, добавил с ухмылкой: — Пригласил бы к себе, да арбузов соленых у меня нету, самогонку не гоню. — И хлопнул дверью.

— Аи поругались? — спросила с тревогой Марфа.

— Вроде нет.

— Чего же он такой невеселый пошел?

— С чего ему веселиться-то? Вроде никакой особой радости не случилось. Вот только с тобой свиделся, со мной, да, видно, мы его не развеселили.

— Беркут он был, беркутом и остался. — Марфа протянула внучку: — Иди к дедушке, он тебе сказку расскажет. — И стала убирать посуду.

Чернов с внучкой пошел в горницу.

Яка шагал серединой проулка, вниз, к заливу, где у самого берега, на главной улице Приморской, жил теперь (как же, начальство!) Степан. Виноват — товарищ Мытарин! Нет, неправильно, еще раз виноват: товарищ Степан Яковлевич Мытарин, председатель колхоза «Волга», вот как!

Скрипучий снег под ногами сверкал в солнечном раздолье, морозно искрился, переливался зелеными блестками, зеркально светились полосы санного следа с раздавленными кое-где конскими яблоками, а пахло как на железной дороге — душным и жирным каменным углем: дров хмелевцам давали только на растопку. Правда, такие, как Чернов, не топили углем, запасали на всю зиму сухостоя, но таких мало, таких раз, два — и нету. Таких радетелей!

«Вот мы выпили за былое, песню спели, приятно, хорошо»! Если тебе хорошо, что же ты похабить стал это былое, отца добром не мог вспомнить, братьев? Жадные были, за свое крепко держались! За чье же им было держаться-то, за чужое? У вас сейчас и колхоз и совхоз, а вон какие все хоромы возвели на казенный-то счет. Затоплением воспользовались, бедой этой вселенской: все равно-де леса будут на дне моря — пили, режь, руби, пока власть дозволяет, ставь новую Хмелевку! И как же быстро поставили, по дешевке-то, как широко размахнулись, до самых Выселок!

Новая Хмелевка, с прямыми улицами, высокими домами, в большинстве пятистенными, под железом, шифером и тесом, — соломенной крыши ни одной! — с решетчатыми оградами палисадов, с шестами антенн, действительно была выстроена частниками в три-четыре года, коммунальная контора поставила лишь десятка полтора двухквартирных финских домов для районного начальства и служащих. А от старой Хмелевки осталась одна улица Степная, ныне Приморская, да кладбище с игрушечной церковкой, последний рубеж отца Василия.

Яка шагал серединой улицы и продолжал разговор с Черновым. Досадно было, что Ванька так легко осудил все прошлое. Ну, отец его был скупердяем, ладно, а при чем остальное? Ведь там молодость осталась, все светлое осталось, все стоящее. Ему, вишь ты, и гражданская интересна сейчас потому только, что со сторонки на нее глядишь, а когда мы там были, значит, уж не интересно. Трус он, смерти боялся. А я не боялся, я любил всякую драку за правду, любил потешить правую руку с шашкой — ах, как они драпали, барские-то сынки, как улепетывали от красной кавалерии! Поди, и в могилах вздрагивают. А отца его, несчастного его Кирьку, как не понять. Он же батрачил весь век, бережливости не в колхозе учился, а у кулаков, у того же Вершкова да у барина Буркова.

Не-ет, мало нас пороли при царе, мало воспитывали, недопороли. А может, перепороли: злости-то у нас было мно-ого. Бывало, Щербинин ка-ак крикнет: «Э-эс-кадро-он! Шашки — во-он!», и аж свист над степью пронесется. Нет, не так он кричал: «Э-э-эскадро-он, к бою! — кричал он. — Рысью… арш!» Нет, опять не так, совсем расхудилась память. Слова вроде те, а порядок другой. «Шашки — вон!» — это уж когда двинулись, когда эскадрон развернулся в лаву для атаки и шашки со звоном, с блеском вдруг взметнутся над головами, и вот летит с гиканьем красная конница, а сверкающие на солнце шашки нетерпеливо полосуют воздух. Догнать! Догнать! Догнать! — стучат копыта, а над головами уж дымно рвануло шрапнелью, заржали-завизжали лошади, вскрикнул рядом раненый, и ты ложишься на шею своей Вьюги, сливаешься с ней и летишь туда, где маячат форменные офицерские спины — догнать! догнать! догнать!

— Ослеп, что ли? Прешь на человека, не видишь!

— А ты — без глаз? — Яка, натолкнувшись, увидел худого высокого мужика с веником под мышкой. И смешался: перед ним стоял одноглазый Щербинин с черной повязкой, а на здоровом прищуренном глазу краснело зернышко ячменя. — Андрей… ы-ы… Григорьич? Легкий на помин. Иду вот и вспомнил, дуралей старый, как ты в атаку нас вел. На беляков.

— Гляди-ка! — скривил Щербинин сухие губы. — Выпил, что ли, такой воинственный?

— А хоть бы и выпил! Бывало, и ты не отказывался. Или уж забыл?

— Забыл. И давно. И говорить мне с тобой не о чем.

— Говорить не об чем, правильно, все мы с тобой сказали.

— Это ты все сказал, а я свое и сейчас говорю. И буду говорить!

— Неужто? — Яка оскалил большой щербатый рот в улыбке. — А я уж думал — тебе конец.

— Дискутировать с тобой на улице я не собираюсь.

Щербинин обошел его, показав сутулую спину, длинное, как шинель, черное пальто с широкими ватными плечами и суконные большие калоши «прощай молодость»… Еще бы шлем на голову вместо казенного, как у милиционеров, малахая.

— Постой, провожу! — Яка широким шагом догнал его и пошел рядом.

— Когда это ты решил, что нам конец? — спросил Щербинин.

Яка, подстраиваясь под бывшего командира, сменил ногу.

— Давно уж.

— Не давно, не ври, — сказал Щербинин. — Я скажу, когда наступил твой конец: после двадцатого съезда партии.

Яка засмеялся хрипло:

— Съезд… партия!.. Это ты без них не проживешь, а мне они…

— Опять врешь! Ты упивался своей обидой, несправедливостью, а тут вдруг партия восстанавливает ленинские нормы жизни… Ведь тебе жить нечем стало!

Яка придержал Щербинина за рукав, остановился:

— Чего ты мелешь, Андрей? Я что, чужой совсем, что ли?

— Был не чужой. Когда-то. А теперь чужой.

— Да откуда тебе знать, какой я теперь?

— Догадаться нетрудно.

— Догад не бывает богат — это еще мой дедушка знал. Эх ты, председатель… — Яка отпустил его рукав и пошел напрямик к заливу. Надо протрезветь малость, зайти сперва к Федьке Монаху насчет собаки. Ходишь по селу, как сирота, как нищий, от дома к дому, прислониться некуда.

Пчеловод Федька Монах жил посередине залива на острове. Прежде это была нагорная часть Хмелевки, здесь же стояла и старая большая церковь, возле которой притулился домишко Федьки Монаха, церковного певчего. Еще до коллективизации церковь закрыли, Федька из певчих подался в пчеловоды, был единоличником, потом колхозником и окончательно обмирщился. Монахом его звали за то, что как овдовел он до колхозов (жена умерла первыми родами вместе с младенцем), так с тех пор и не женился. Даже на баб не заглядывался, сторонился их и жил один. Говорят, очень любил свою жену. Когда Хмелевку переселяли на новое место, Монах отказался переезжать. Его не раз вызывали в сельсовет и в райисполком, начальник милиции Сухостоев предлагал переселить его в принудительном порядке, но потом махнул рукой: приезжий начальник по гидростроительству посмотрел по своей карте и сказал, что место это, вся нагорная часть Хмелевки в сотню метров шириной и на полкилометра в длину, станет островом. Церковь разобрали на кирпич, дома свезли, и теперь на острове остались лишь несколько деревьев, старый поповский сад, уже одичавший, наполовину вырубленный, да шатровый домишко Монаха. Зимой к нему сбегались погреться рыболовы, удившие неподалеку ершей со льда, бабы приносили подшивать валенки, чинить кожаную обувь. Монах бывал в селе один раз в неделю, чтобы купить продуктов — зимой по льду, летом ездил на лодке.

Яка спустился мимо колхозной фермы к заливу и пошел напрямик к середышу.

Федька Монах, заросший до глаз седой шерстью, кривоногий, косматый, встретил его у порога: он наваривал дратву, привязав ее конец за дверной крючок.

— Проходи, садись вон на лавку, — сказал он Яке, не переставая правой рукой чернить скрученную вчетверо и тренькающую от резких нажимов суровую нить.

В левом углу, у окошка с низким столиком, на котором лежали обрезки войлока, шило, пучок щетины, кусочек мела, были брошены кучей разномастные валенки с провалившимися подошвами и проношенными задниками. Над ними полка чуть ли не во всю стену, с двумя приступками, на нижней выстроились с полдюжины уже подшитых пар, белых и черных.

— Что это ты не утихнешь для воскресенья? — спросил Яка, усаживаясь на скамейку возле печки и оглядывая голые стены, оклеенные пожелтевшими уже газетами. Снял варежки, положил на колени.

С прошлой зимы ничего тут не изменилось. В переднем углу большая божья матерь с младенцем, немного похожая на покойную бабу Монаха, под иконой — скобленый, в сучках стол и приставленные к нему два старых венских стула, справа вдоль стены, под тремя мохнатыми, белыми от мороза окошками, широкая старая скамья. На эту скамью и приглашали Яку, а он сел возле печки у входа и мешал хозяину, который пятился к нему, распуская дратву, шаркая по щелястому полу валенками, вот-вот надвинется серой спиной, с черными заплатками на плечах. И портки на нем такие же нарядные, в разноцветных заплатках, с пузырями — на коленях. Неужто сам себя не прокормит, так обносился? Или для отвода глаз? Полсела обслуживает, сапожной мастерской подножку, поди, дает, а вином не балуется, лишних расходов на себя не взвел. Да пчел еще держит восемь ульев. Или все десять.

— У тебя сколько ульев, Федьк? — спросил Яка, поднявшись и пересаживаясь на скамью под окнами, чтобы не мешать хозяину.

— А тебе какое дело? — Монах, не оборачиваясь, все дальше отступал от двери, тренькая дратвой.

— Учет веду, как егерь, — сказал Яка. — Вся дикая живность под моим присмотром, и надо знать сколько и где. Вот пришел считать.

— Ульи?

— И ульи и пчел. Поштучно.

— Так. А еще чего тебе надо?

— Еще хотел насчет собаки. Правда, у тебя сучка пропала в лесу и одичала, как ты, спарилась с волком?

— Сам ты одичал, Беркут. А я не дичал, не спаривался ни с кем. На хлеб вот чуть-чуть зарабатываю.

— Ты расскажи про собаку-то, Федьк, надо мне. За этим пришел.

Монах обернулся, поглядел на него недоверчиво, и Яка удивился, какие у него холодные глаза. Маленькие, рыжие, выглядывают из-под бровей, как собаки из-под крыльца, и будто только и ждут, чтобы выскочить оттуда и цапнуть побольнее.

— Правда, — сказал он, продолжая возиться с дратвой. — Потерялась на другой год после затопленья. Лево ухо мечено: кружок вырезан вверху, дыра. А с волком видал ее прошлой весной.

— Как же ты узнал ее, дырочку в ухе разглядел?

— Дырочку! В мать она, лапы передние в белых носках. А зачем тебе?

— Значит, надо. — Яка встал, надел варежки и пошел к двери. — Прощай. Приятно было покалякать. Как меду напился. Че-ерт угрюмый!

— Ты больно веселый!

Яка хлопнул дверью, прошел мимо знавшей его старой Дамки, сидящей у крыльца, — рослая, серый волчий окрас, передние лапы в коротких белых носках. А у той носков вроде не было. Или не заметил в траве, не разглядел?

До сих пор точила вина за Сокола, не давала покоя. Неужто же напрасно он его убил, неужто по ошибке?

Солнце било ему в лицо, в глазах рябило от сверкающего снега, и он шел, наклонив голову и сдвинув брови.

Покоя не было и из-за Зойки, которая со своей школой приходит после первых петухов, и от нескончаемых дум, подстерегающих его одиночество. Со Степаном он то ругался, то мирился и не доверял ни ему, ни тем более невестке, этой очковой змее, которая людей судит, а сама ребенка родить не может четвертый год.

Степан занимал одну половину старого кирпичного дома, во второй жил совхозный директор Межов с матерью.

Встретить его, заслышав стук двери, вышли оба, и Степан и черномазая, как цыганка, очкастая его половина. Вернее, четвертинка рядом с краснорожим и большим, как омет, Степаном. И вроде не маленькая, тонкая только.

— Раздевайтесь, Яков Васильевич, проходите, — пригласила она. — Я сейчас приготовлю горячего чая.

Это уж так, вина тут не жди. И отцом не назовет свекра, грамота не позволит.

— Не обязательно, — сказал Яка, топчась у порога. — На минутку я, насчет Зойки поговорить.

— Раздевайся, раздевайся, не привередничай, — сказал Степан, расстегивая у него пуговицы полушубка. — Вот тут повесим, у стеллажа.

Вся стена от двери к окну была заставлена книжками и журналами. Полки — от пола до потолка. И на чистой половине их не меньше. У дощатой боковушки, в которой у них спальня, два шкафа, оба полные, в простенках, над диваном и креслом, висят полочки — руку протяни и читай, не вставая с дивана. Они так, поди, и делают: вон смятая подушка на диване и книжка, в кресле тоже книжка и шерстяной платок. Значит, на диване Степка боровом валяется, а в кресле — она. Поди, с ножками заберется, коленочки платком этим покроет и разворачивает книжку. Жители! Своего ума нет, собирают чужой и думают на нем все построить. Таким дети и вправду помеха.

— Давай здесь посидим, пока она приготовит, — сказал Степан, садясь на диван и хлопнув ладонью на место рядом с собой. — Что там у Зойки-то случилось? Я вчера видел ее, ничего не говорила, не жаловалась.

Яка сел рядом, разгладил занывшие под новыми штанами коленки, отогнул козырьки валенок. Надо бы тапки надеть, пол-то чистый, да, видно, нет у них, не предложили. А хорошо бы разуться: глядите, грамотеи, в каких носках родной отец в гости явился.

— Что ей жаловаться, когда хорошо, — сказал, не глядя на Степана. — Сварит поесть и целый день на ферме, ночевать только приходит, да и то после первых петухов.

— Она же учится.

— Каждый день?

— Четыре дня в неделю.

— Четыре! А в остальные где черти ее носят?

— Ты, отец, ревнив. Не будет же она возле тебя сидеть — молодая, поплясать хочется, потанцевать. Определенно, ревнив.

— Знаешь ты! — Яка отвернулся, поглядел на книжку рядом: «Экономика сельского хозяйства». Значит, и крестьянствовать учится «по книжкам. Не больно ловко экономничают. Сказал с досадой: — Недавно в Яблонском лесу был, весь загадили. Липу вырубили у берега, за сосны принялись — для чего? Чтобы берег обваливался, чтобы залив шире сделать?

— Это не наш, совхозный.

— Совхозный, колхозный… Всегда у вас так — нет хозяев, все обчее. Курить-то можно аль в сени выйти? Увидит твоя прокурорша, арестует и сошлет еще дальше, чем был. — И, увидев возникшую в дверях невестку, которая наверняка слышала его, спросил: — Или пощадишь, Катерина Лексевна?

— Прошу к столу, — сказала та повелительно. — Покурить можно потом. Но, вообще говоря, вам пора бы бросить: все-таки возраст солидный.

— Спасибо за совет, — сказал Яка, поднявшись вслед за Степаном и поглядев на него с укором: нашел жену, шуток не понимает. И радушная: в кухне дорогого гостя приветила, в горнице стол не накрыла!

Степан понял его обиду, но как-то легко, шутейно, положил руку на плечо и повел, полуобняв, к столу:

— Отгадай загадку, отец. Простенькая, для воскресенья: шурина племянник зятю как родной?

Извиняется вроде за нее, вот и сунулся с загадочной, неловкость заглаживает.

На столе, покрытом клеенкой, дымились три чашки с горячим чаем, посередке стоял магазинный торт. Ну, не дурали? Таким мужикам целого поросенка надо да четверть водки, а она — торт. Голая дура. И вроде собой довольна, села первая и сразу с ножиком за этот казенный пирог. И мизинчики оттопырила, змея.

— Пожалуйста, Яков Васильевич, кушайте. — Она положила кусочек торта на маленькую тарелку и поставила перед ним. — Запивайте чаем.

— Я еще не обедал нынче, — сказал Яка назло им, — чаи гонять не с чего.

Невестка вроде смутилась, но так, будто он совершил что-то плохое, и вот ей совестно, пожала плечами, встала. И вскоре перед ним появилась другая тарелочка с кусочками красного мяса и белым хлебом, вилка.

— К сожалению, осталась только телятина. Ужин я буду готовить позже.

Мясо жесткое, недожаренное. Телятина! — На этой телятине лет двадцать, поди, дрова возили. А Степка ест сладкий пирог, чмокает и чайком запивает. В кого уродился? Или эта черная змея так его перелицевала?

— Вам, вероятно, скучно одному, — сказала невестка, — иначе вы не сердились бы на дочь. Но, возможно, здесь имеет место и известная отцовская ревность, как верно заметил Степа. Извините, я нечаянно услышала, стенка тонкая.

— Ну и что дальше? — Яка отодвинул тарелку с мясом, поглядел исподлобья на невестку. Уверенная какая, будто у себя в суде — и свекор ее подсудимый, а муж — свидетель.

— Я думаю, вам лучше переменить место работы, — сказала она, направив на него сверкающие очки. — Вы сейчас постоянно один, платят егерю мало, а в коллективе вам будет веселей и заработаете больше.

— В самом деле, отец, тут есть резон, — поддакнул Степан. И улыбнулся.

Вот как они гостя-то, двое на одного. И с улыбочкой, шутейно. Даже загадочку родной сын загадал: шуринов племянник зятю как родной? Такая, мол, это старина, что вот уж загадкой для нас стала, не отгадаешь, не разберешься в шуринах и зятьях.

Яка с грохотом отодвинулся вместе со стулом и встал:

— Спасибо за угощенье, детки, за советы. Что бы я без них делал, не знаю, каждый раз учите!

Степан смущенно поднялся, шуткой хотел снять неловкость положения:

— Не сердись, отец. Дети должны учить своих родителей, это сам Маркс говорил!

— Не покормили, а учите. — Яка надел малахай, полушубок, стал застегиваться. — Вы своих вот родите, вырастите, тогда узнаете…

Пожав недоуменно плечами, встала и Екатерина Алексеевна:

— Не понимаю, что я сказала обидного! Это вы меня осыпаете упреками каждый раз, оскорбляете требованием: роди! роди! А если я не хочу… н-не-э могу…

Яка хлопнул дверью и с облегчением вышел на улицу.

Сочувствуют, трудом хотят воспитать коллективным. Чтобы работал Яков Мытарин рядом с Ванькой Мохнатым, выполнял под руководством Ваньки план и тянулся за «маяками», за своей Зойкой. Какую девку испортили, паразиты! В доброе время у нее дети уж были бы, а она за партой ночами сидит, в «маяки» вышла. Что за глупость, какие маяки? Ночь, что ли?

— Постой, отец, что ты так разогнался! — Его настигал запыхавшийся Степан. — Пришел, напылил и ушел. Что за манера у человека! Яка замедлил шаги, покосился на поравнявшегося с ним Степана:

— У судье у твоей манера, а не у меня. Куда нам!

— Не понимаю, за что ты на нее взъелся? Внучонка тебе не родит? Не может она, если хочешь знать, не может пока. Инфантильность женской ее части, недоразвитость. Врачи так говорят, лечат. Не старуха же, двадцать шесть лет всего. И вообще…

— Сам ты недоразвитый, если корень Мытаринский на тебе кончается, с пустой бабой живешь, с глупой. Учит: «Перемените место работы… в коллективе веселей»! — Яка сказал это визгливо, передразнивая невестку, хотя голос у ней был не визгливый, а грудной, сочный, как у Зои. — Мне на ваш коллектив тьфу! — и растереть.

— Ты вот за кулака не признаешь себя, отец, а злишься и рассуждаешь по кулацки. Дай тебе волю тогда, и стал бы кулаком, хозяйчиком.

Это уже был не первый разговор. Чуть ссора, и оба хватались за это кулачество, как за оружие, с разных концов.

— Не пойму, чего ты хочешь?

— Чтобы ты помалкивал со своей судьей. А то: коллектив, новая жизнь, колхоз! Пороть бы тебя, Степка, пороть сыромятными вожжами, а ты в председатели, хоз-зяин… Иди с глаз моих, пока цел!

— Глупо-то как, ты же старик и…

— Уйди, говорю, поганец! — Яка остановился и повернулся к нему, сжав кулаки в двойных варежках.

Степан махнул рукой и пошел обратно. Яка поглядел ему вслед, постоял и пошел за ним: вспомнил, что поблизости работает пельменная, можно царапнуть стакан-другой «белого». Или самогонки ахнуть у вдовы Кукурузиной. Она злую гонит, «черной тучей» рыбаки прозвали. А может, к Ваньке опять затулупиться? Вон какая там четверть осталась, поди, и убрать не успели. Не надо было вздорить с ним перед уходом, зря обидел мужика, хотя слишком уж довольный он был. Что он сейчас делает?

В проулке, недалеко от пельменной, на него чуть не налетела дурацкая какая-то машина: четыре лыжи, а посередке колесо вертится. И грохочет, дымит.

Яка успел посторониться и в вихре снега разглядел счастливого Сеню Хромкина, божьего человека.

Семья Черновых к вечеру была в сборе и перед ужином завершала свои дневные дела. Сам Чернов мастерил внучке Аннушке из газеты пароход, Марфа в очках довязывала ему новые варежки, Нина и Борис Иваныч, недавно возвратившиеся из кино с дневного сеанса, читали: Борис Иваныч учебник истории, Нина письмо от мужа.

Сидели все на кухне — здесь и уютней, и электричество идет только на одну лампочку.

— В отпуск не сулится? — спросила Марфа.

— Весной, — сказала Нина, вся горячая от волнения, не отрываясь от письма. — «Очень соскучился по всех, но особенно…» В общем, говорит, во сне вижу… Хмелевку, командир обещал отпустить, если сдаст по всем дисциплинам на «отлично».

— Чего сдаст? Аль там школа?

— А я почем знаю.

— Весеннюю поверку, — сказал Борис Иваныч, разворачивая на столе вклеенную в учебник карту… — Для ракетчика это построже школы.

— А он поплывет, если на воду посадить? — Аннушка теребила за рукав деда, разглядывая пароход на его коленях.

— Поплывет, — сказал Чернов. — Как же не поплывет, когда пароход. Намокнет только скоро.

— И утонет?

— Не должно. Бумага вроде бы не тонет. Давай спробуем..

— Давай.

— А ты поменьше мучного ешь, — посоветовала Марфа дочери, — и ужинать перестань, больно уж ты сдобная, всходишь как на дрожжах. Титьки вон из платья лезут, а сзаду-то как две подушки.

— Мама! — Нина залилась по шею краской, оглянулась на брата. Борис Иваныч сидел за столом над книжкой, будто не слышал.

— Чего вспыхнула, оглядываешься? Не чужие! Следить за собой маненько надо. А то до замужества каждый час перед зеркалом, а вышла — и умываться перестала. Вы что это там творите, лиходеи?! — Марфа вскочила, бросила вязанье на лавку и устремилась в чулан, где Чернов с Аннушкой испытывали в тазу бумажный пароход. Воды налили всклень, и она звучно выплескивалась на пол. — Счас же вон отсюдова! Ишь изваздали мне всю куфню! Пошли, пошли! Ох, господи, что старый, что малый… Иван, нешто не протрезвел?

— Не шуми, бабка, не пугай нас. — Чернов вывел за руку Аннушку с мокрым пароходом в другой руке, пошел с ней в горницу, щелкнул там выключателем. — Мы его у галанки высушим, разгладим, и опять он хоть куда.

— Чуть не утонул, — сказала Аннушка грустно. — Бумажный, что с него взять. Возвратившись из кухни, Марфа опять взяла вязанье, а дочери приказала собирать ужин. Борис Иваныч встал и ушел со своей книжкой в горницу вслед за отцом — пока готовят стол, успеет дочитать. А после ужина математику надо приготовить, химию.

Борис Иваныч осенью, сразу по возвращении со службы, хотел уехать в город на завод, — там у него товарищ-однополчанин работал, — но потом уступил настояниям стариков: ты-де у нас последний сын, подожди годок-другой, обглядись после армии, школу закончь, если в город надумал. Были бы старшие с нами, не держались бы за тебя, иди, а то один с фронта не вернулся, другого на самый Урал черт занес, третья и четвертая городскими стали, домой только праздничные открытки присылают да карточки внучат. Вот еще Нина уедет, и совсем одни останемся.

Уговорили, сагитировали и, как зубоскалил балбес Витяй, заинтересовали материально: жилплощадь хорошая, отец раскошелился на мотоцикл, в совхозе началось строительство уткофермы, где хорошо платили. И в вечерней школе дело как будто пошло. Вот только с понедельника, говорят, будет новый историк — сам Баховей, бывший секретарь райкома. Все ученики считают, что радости для школы немного.

Борис Иваныч еще раз посмотрел карту и стал дочитывать главу.

Особых успехов, как Витяй, в этой науке он не обнаруживал, но и неспособным, как Нина, не был. Нина вообще была не склонна к наукам, с трудом окончила семилетку и ушла в доярки, но она была житейски неглупа, любила семью и свою работу. А Борис Иваныч, кроме этого, любил размышлять и уважал математику. Голова у него соображала, но, как замечал тот же Витяй, соображала не скоро и без блеска. Тугодум, словом. Витяй все на лету схватывал, но так же скоро и забывал все, и Борис Иваныч не мог понять этой легкодумности товарища, его беспечности… Знания будто сами прилетали к нему. И так же быстро улетали. А Борис Иваныч заколачивал их в свою голову с трудом, но заколачивал зато навечно.

— Ты что это для воскресенья в книжку вонзился? — спросил Чернов. Он сидел на полу у кровати, укладывая с внучкой в ящик ее игрушки.

— Повторяю, — сказал Борис. — По истории теперь у нас не Мигунов будет, а Баховей. Двоек запросто наставит.

— Это да-а, новая метла, она завсегда… — Чернов с кряхтеньем встал, задвинул ящик под кровать, взял Аннушку на руки и сел у окна на лавку. — Значит Роман Харитоныч учить историю определился? Это так: с нынешним днем не совладал, вернись к вчерашнему, это так, правильно. Значит, там какая-то недоделка. Правда, не сам он догадался, заставили.

Борис Иваныч озадаченно поглядел на отца:

— А какая разница? Сам или не сам, прошлое все равно не переделаешь.

— Да, да, правильно, не переделаешь. Что прошло, назад не воротится. Но опять же и не так, если подумать хорошенько. Вот, к примеру, ставили мы с тобой инкубаторный дом на утиной ферме, одна сторона фундамента у того дома просела на четверть, а дом-то мы уж возвели. Что теперь, ломать его весь и фундамент исправлять?

— Почему?

— Да потому: какой фундамент, такой и дом. Так? Эдак. А мы ломать-то не стали: мы стену с этой стороны на четверть выше вывели, чтобы дом не кособочился, а фундамент укрепили.

— Пример с инкубаторием не знаю, подойдет ли, хотя насчет фундамента ты прав. — Борис Иваныч задумчиво поглаживал на колене книжку. — Какое прошлое, такое и настоящее.

— Не понял ты! — огорчился Чернов. — Совсем не так. Мне что, завтра тоже выпивать?

— Почему?

— Ну как же: раз нонче выпил, значит, и завтра должен выпить? Если нонче не сказал Яке всю правду, значит, и завтра не скажу? Неправильно это, Борис Иваныч. Не так. Хоть нонешний день, хоть вчерашний… Ты чего, Аннушка, возишься, на пол хочешь? Ну, беги, детка, побегай. Во-от. Про что же это мы? Ага, насчет правильности. Ну вот. Хоть нонешний день, хоть завтрашний, хотя бы даже и вчерашний — все от людей идет, от всех нас. Какие люди, такие и порядки.

— А власть?

— А власть — это и есть порядок жизни. И вот мы завоевали Советскую власть, но жизнь еще не сразу стала такой, как нонче. Попервости-то мы об колхозе не думали, единолично жили и все время назад оглядывались. А позади-то у нас помещик, купец да кулак. И никуда больше ты не пойдешь, если единоличник. Вот был у меня нонче Яка, дружок мой. С детства я его знаю, как ты Витяя Шатунова. Бедняк, при Советской власти в люди выбился, а после гражданской десяти лет не прошло, кулаком стал.

— Ты же говорил, середняк.

— Середняк. А оставь его таким еще лет на пять и стал бы кулак. Он шел к тому.

— Но ведь и ты шел туда же.

— И я. Куда мне еще — дорога-то одна. Только я с оглядкой шел: от отца отделился, хозяйство уполовинил, насчет артельного колхоза нет-нет да подумаю. Про войну ли вспомню, про голодный ли год, про беду какую: пожар, мор, смерть свою. Вот, думал, умру нечаянно, и останутся малые дети сиротами. Куда пойдут? Или сгорит дом со всем подворьем в летнюю сушь. Кто поможет? А пожары у нас были частые, а засуха — через два года на третий. Нет, Борис Иваныч, идти нам больше было некуда. А где кулак, там и батрак, это тоже известно.

— А если ни кулаков, ни батраков, а один середняк?

— Как же это: краев нет, а середка есть? — так не бывает.

— Ну, просто крестьянин.

— А просто крестьянин — это колхозник. Или совхозный рабочий. Как мы с тобой.

— У американцев — фермеры.

— Не знаю, я там не был. Опять же Америка не последний день живет, может, тоже придет к колхозам, как знать.

Борис Иваныч улыбнулся:

— Как знать! Кое-что известно. Продуктов они дают больше, чем мы, а народу в сельском хозяйстве намного меньше.

— Это я слыхал. Сам Владыкин нам говорил на занятиях, он не соврет. Хорошо, конечно, приятно, когда сытый и нужды ни в чем нет, но опять же надо подумать и про то, как это достается. У них, ты знаешь, сколько разорилось этих самых фермеров, сколько в город ушло, а?

— Ну и что? У нас тоже в город уходят.

— Уходят. Ну у нас сейчас не от нужды уходят, хлеб, слава богу, едим досыта, работы хватает, у нас лучшего ищут, потому и уходят.

— Немного же тебе надо, хлеб досыта! А мяса, рыбы мало.

— Это да, правильно, мало. Только опять же не в городе его делают, мясо-то, Борис Иваныч! Город его ест, а делаем мы с тобой. Как же мы уйдем? Нам вкалывать надо да вкалывать. — Чернов засмеялся: — Эх, Борис Иваныч, Борис Иваныч, проживи ты с мое и увидишь: не в том счастье. У нас помещик Бурков чего только не имел, а думаешь, ликовал да радовался? Сволочью он был, и для себя, и для других. Или Вершковы. Шестеро мужиков в семье было, и все шестеро — что отец, что сыновья, — звери, глотку перегрызут любому за соломину с ихнего гумна. Да что Вершковы — про свою семью скажу. Пока мы батрачили, дружнее нашей семьи не было, а как малость поднялись при новой-то жизни, оперились, и пошли у нас свары да ссоры, делиться начали, каждую чашку-ложку учли.

— Значит, самый счастливый — это бедняк?

— Зачем бедняк? Голодный счастливым не будет. И раздетый-разутый тоже. Не про то говоришь, Борис Иваныч, про то давно говорили, а решали в революцию да в гражданскую, когда мы с Якой, с Андреем Щербининым да с Межовым, отцом нашего директора, богачей выгоняли. Неужто затем, чтобы самим стать богачами? Тут подумать надо, Борис Иваныч, хорошенько подумать. В дверь заглянула Марфа:

— Ужинать пора, думальщики. — Увидела в углу Аннушку с измазанным лицом, закричала; — Ты что девчонку-то бросил, сивый пес! Ты погляди-ка, чего наделала! — И как клуша бросилась к ней, пораженно взмахивая руками. — Батюшки! Царица небесная!

Аннушка сидела за кроватью в углу, любовалась на себя в осколок зеркала и водила черным пальцем под носом: усы у ней вышли широкие, густые, только слишком черные. У деда усы рыжие, но она не виновата, что таких чернил дома нет, только черные да синие, а синими усы не бывают.

— Господи, и платье все извозила, и руки! — причитала Марфа. — Сидят двое без дела и ребенка не видят! Счас же идите ужинать, щи и так чуть теплые! Да что же это ты, моя внученька, наделала, зачем тебе усы проклятые?..

Чернов и Борис Иваныч, переглянувшись, поспешно вышли.

— А деду зачем? — спросила Аннушка, удивленная огорчением бабушки.

— Дед старый, глупый, вот и отрастил. А ты умненькая. Идем скорее умоемся, моя умница!

Марфа прошла с Аннушкой на руках через кухню, сердито поглядела на Чернова и скрылась в чулане. За ней неохотно пошла Нина.

— Без тебя сделаю, — прикрикнула на нее Марфа. — Поворачиваться надо живей, телка! Готовый ужин собираешь полчаса… Иди, иди, нечего тут!.. Теперича не отмоешь неделю. Иди, говорю, отсюдова!

Чернов подмигнул Борису Иванычу, взял деревянную расписную ложку, хлеб, сказал громко, чтобы до Марфы дошло:

— Ну и щи нонче у нас!.. — Почмокал с преувеличенным восхищением, зачерпнул ложку из общего блюда, хлебнул шумно. — Не щи — объеденье! Должно, баранины мать положила.

Марфа засопела в чулане, но устояла, не откликнулась.

— А пахнут как, до чего хорошо пахнут! Должно быть, молодой барашек или ярочка…

Марфа не выдержала, потекла:

— Откуда ярочка, из колбасы щи-то!

— Неужто? А наваристые какие, пахнут как!.. Чернов ценил кухонные способности Марфы, но хвалил редко, зато когда хвалил, то уж таким голосом, будто в любви ей объяснялся. Сейчас Чернов хвалил шутейно, с намерением загладить вину за баловство Аннушки. Марфа знала это, но все равно ей было приятно: мужик понял свою вину и вот вроде бы прощенья просит, про хорошее говорит, не как другие — вызверятся, ругаться зачнут, оправдываться.

— Все же не понял я насчет бедных и богатых, — сказал Борис Иваныч, не привыкший оставлять дело неоконченным. — И насчет счастья тоже. У тебя и богач и бедняк несчастные.

— Эдак, эдак, — сказал Чернов и постучал ложкой по краю блюда: берите сразу и колбасное мясо. — Не только несчастные, Борис Иваныч, а еще и преступниками могут быть: один по бедности, другой по богачеству. Яка тоже нонче спрашивал, куда мы идем. Вот-де какие дома отгрохали, как у кулаков. Правильно, хорошие дома, всю Хмелевку перестроили заново, а войны не будет, заживем еще лучше, и Советская власть к тому призывает.

— Это понятно: «удовлетворение постоянно растущих материальных и культурных потребностей…» Я не об этом.

— Погоди, не торопись. Ты не про это, а я про это, послушай. Я ведь тоже учусь, Владыкин нам говорит, все дело в экономике, а он не хуже профессора знает. Ты послушай. Новая власть установилась не для того, чтобы оставаться бедняками или сделаться богачами, а чтобы все жили хорошо и счастливо. Положим, для счастья тоже надо не знать нужды, но богатеть должны все наши люди, а не отдельный человек, и это богатство распределять поровну между всеми жителями. Чтобы не было зависти, подлости и чтобы человек при таком богатении облика своего человеческого не терял, из горла у другого кусок не рвал.

— И он будет счастливый? — спросила Нина.

— Нет. Самый счастливый не бедняк и не богач, а тот, который на своем месте стоит и свое дело делает на все сто процентов.

— Не согласен, — сказал Борис Иваныч. — Он не только вкалывать должен, он и жить хорошо должен, а это «хорошо» мы по-разному понимаем. Вам с матерью кажется, что сейчас хорошо, а нам с Нинкой — плохо.

— Зачем плохо? Я так не говорила. Только вот надоело рано вставать. До свету на эту ферму вскакиваешь. И работы ручной много, а заработки зимой маленькие.

— Ну вот, где же тут хорошо — плохо! А несколько лет назад было еще хуже.

— Эдак, эдак, — кивал Чернов, работая ложкой. — Человеку завсегда будет мало. Деды наши жили плохо, мы стали лучше жить, вы будете еще лучше, а вырастет Аннушка — и тоже больше вашего захочет. Человек, он завсегда такой ненасытный.

— Значит, все дело в человеке?

— В человеке, — сказал Чернов. — Говорят, произошел он от обезьянки, а я думаю, что нет, не от одной только обезьянки, а от всей земли, от всей жизни: от травы, от зверей, от скотов, от деревьев, от гадов разных и певчих птиц…

Из чулана вышла Марфа с Аннушкой на руках, села за стол, на лавку, опасливо глядя на Чернова:

— Чего это ты, отец, завел — от гадов и певчих птиц! Окстись!

— Постой, мать, не мешай. Я про что говорю? А про то, что если бы от одной обезьянки, то он и обезьяничал бы до скончания веку а он, если поглядеть хорошенько, то орел, то уж. Один и тот же человек. Вон над Сеней Хромкиным смеются стар и млад, а поговори с ним про его изобретенья, послушай серьезно — котелок у него варит дай бог всякому. И ничего Сеня не боится, когда про свое заветное говорит, орел орлом. А когда казенную работу работает, хлеб возит или другое что — все им помыкают и всех он боится. Или вот еще… Ты чего, Аннушка? — Чернов и не заметил, как внучка слезла с рук Марфы, проползла под столом и вынырнула к его коленям. — Ну, посиди, посиди у меня, только не мешай. Ну вот. Про что же я?..

— Ешь ты, ешь, разговорился, — приказала Марфа. — Сам не ешь и другим не даешь.

— Дед, а у меня тоже вырастут усы, когда буду большая?

Вот и поговори тут про жизнь — никакого простору! Чернов со значением поглядел на задумчиво жующего Бориса Иваныча, сказал внучке:

— У тебя не будут.

— А когда вырасту большая-пребольшая?

— И когда вырастешь — не будут. У женского полу усов не бывает.

— Да? — Аннушка глядела на деда с обидой, вот-вот заплачет.

— А ты погляди на свою маму — нет ведь у ней. И бабушка вон без усов. Аннушка заревела в голос:

— Хочу усы, хочу-у усы! У-у-усы хо-очу!..

Не только разговор закончить, картошки спокойно не мог поесть, так и вылез из-за стола до время. Девчонку успокаивала Нина, квохтала рядом Марфа, убеждал Борис Иваныч, выпячивая свою безусую губу, но все напрасно. Аннушка любила деда и хотела, чтобы у нее тоже были пушистые, щекочущие усы. Чернов взял ее на руки и пошел в горницу, пообещав рассказать сказку. Аннушка успокоилась: она любила сказки.

— Только давай разденемся, ты ляжешь в свою кроватку и после сказки сразу уснешь.

— Усну, — согласилась Аннушка.

Чернов снял с нее платьишко, колготки, а потом отнес за перегородку, где спала Нина и рядом с ее постелью стояла детская кроватка. Чернов сел на постель Нины, спросил, какую сказку лучше рассказать.

— Про дворец, — выбрала Аннушка.

— Ну, про дворец так про дворец. Только ты глазки закрой и лежи спокойно, слушай. И тогда все увидишь, что я буду сказывать. Ну вот и молодец. Слушай. Хлоп-хлоп дворец, соломенный крылец. Как во этим дворце старичок живет да старочка, паренек у них да девочка — сынок Ванюшка, дочка Аннушка…

Старинная, распевная, убаюкивающая, потекла сказка о добрых стариках-крестьянах, у которых были такие пригожие и разумные дети, что бедность им уже не казалась пагубной, каждый день они встречали с радостью, как подарок, и все были счастливы.

Аннушка, смежив веки, дышала ровно и сквозь сон уже спросила:

— А усы?

— Вырастут, внученька, и усы. Вот станешь большая, они и вырастут. Спи.

Прозвенел звонок, учителя, торопливо собрав стопки тетрадей, учебники, классные журналы, плакаты и карты, разошлись. В учительской остались только Баховей и Елена Павловна Межова, завуч вечерников. Баховей стоял у окна и курил, пуская дым в форточку. Елена Павловна проверяла за столом тетради.

— Волнуешься, Роман? — спросила она.

— Вроде нет, странно только: я — учитель! — И передернул плечами, ощущая непривычно мешковатый гражданский костюм и сдавливающий шею галстук. Не надо было слушаться Марью, да тут Мэлор влез со своими уговорами.

— Привыкнешь, — сказала Елена Павловна. — С вечерниками работать легче: взрослые люди.

После той партконференции секретарь обкома не предложил ему никакой должности, просить же Баховей не стал. Он что, вчерашний слушатель партшколы или человек, отдавший партийной работе всю жизнь?! Лучше уж с Марьей разводить кроликов и быть рядовым учителем.

Уроки истории у вечерников уступил ему Мигунов, директор дневной школы, который был сильно перегружен. Он предлагал вести историю в старших классах дневной школы, но Баховей не согласился: для начала достаточно вечерников. А там и пенсия рядом.

Поражение на партконференции было для него настолько неожиданным и жестоким, что первые дни Баховей лежал в своей комнате, отрешенно глядел на стену, где висело охотничье ружье, и в мыслях часто возвращался к давней гибели Межова. Теперь он не осуждал его непартийный поступок.

Приехал сын, посочувствовал, но, занятый собой, не понял его драмы. Он сам еще не привык к новому положению доктора наук (в двадцать шесть лет) и заведующего лабораторией, к новым, возвышающим его, масштабным и очень серьезным заботам, связанным с развитием атомной энергетики страны. Стра-аны-ы! А тут кадровый вопрос районной парторганизации, одного секретаря сняли, другого поставили — пустяк. Ну да, снятый секретарь — отец, жалко, разумеется, но если это продиктовано потребностями времени, интересами дела…

Баховей растерялся.

До сих пор жизнь для него была пряма, как столб, на котором гудят провода незыблемых идей и сверкают чашечки надежных изоляторов. В молодости он не понимал тугодумья Межова и осторожности горячего Щербинина, потом тоже не мучился размышлениями вроде тех, что столб прежде был деревом, с глубокими живыми корнями, что на дереве была густая сеть веток и веточек, что эти ветки и веточки несли на себе великое множество листьев, что листья усваивали энергию солнца и обеспечивали жизнь веткам, стволу и корням, что корни, обсасывая каждый комочек почвы, питали и себя, и ствол, и ветви, и листья. Он не задумывался над тем, что именно эти разнонаправленные, встречные потоки и создают дерево, такое прочное и красивое, он уже не чувствовал этого, не знал дерева — он знал столб, поставленный до него, и думал, что для долговременности стояния в земле нижний конец столба просмолен и обернут толем, что изоляторы при необходимости можно менять и провода тоже.

И вот эта последняя — Баховей уже понял, что она стала последней в его политической жизни, — партийная конференция. Он дрался мужественно и до конца, но тем обидней было его поражение. Кому проиграл — Балагурову! Будь на его месте Щербинин — не так досадно бы, достойная фигура, но Щербинина конференция принимала лишь сочувственно, тогда как Балагуров был героем дня. Каждая его шутка, каждая пословица, каждое предложение принимались с восторгом, с готовной радостью.

— У тебя поурочные планы составлены? — спросила Елена Павловна.

— Нет пока. На эту неделю Мигунов составлял, я их видел. — Баховей выбросил окурок в форточку и сел на диван у стола напротив Елены Павловны.

— Тебе сегодня не обязательно по плану, — сказала она. — Первый урок: познакомься, побеседуй о чем-нибудь близком к теме, постарайся их заинтересовать. Они привыкли к Мигунову, учитель он хороший, только не очень строгий в смысле дисциплины. Учти это. Правда, с вечерниками проще: взрослые люди, к учебе относятся вдумчиво, серьезно, какие-то шалости — редкость. Вот задремать могут, устают после работы.

— Понимаю, — сказал Баховей совсем равнодушно.

Со стороны могло показаться странным, что недавний громовержец смиренно слушает наставления маленькой, как школьница, и тихой Елены Павловны, но он принимал ее шефство спокойно, как должное. Елена Павловна была почти ровесницей ему, всего года на три-четыре старше, но когда Баховей стучал молотом в сельской кузнице, она была уже учительницей, а когда он с хмелевскими комсомольцами приступил к проведению культурной революции, именно Елена Павловна стала одной из главных культурных сил и главным специалистом по ликвидации неграмотности. И все районное руководство, не исключая Щербинина и самого Николая Межова, который вскоре стал мужем Елены Павловны, получало ее помощь в общем образовании. Баховея, с его церковноприходской школой, на рабфак подготовила тоже она, и вообще всегда она была учительницей — в другом качестве Баховей ее не представлял.

Когда прозвенел звонок и в учительской опять стало людно, он, не привыкший к новому окружению, вышел со своими бумагами в коридор. Елена Павловна проводила его.

Девятый класс был в конце коридора, где возле урны курили несколько мужчин. Заметив подходившего Баховея, они стали с досадой заплевывать и бросать в урну окурки, не спеша потянулись в класс — сердились, что новый учитель пожаловал до звонка, покурить толком не дал. Последними зашли два рослых парня в солдатском обмундировании без погон — один был вылитый Иван Чернов в молодости, второй сильно походил на Парфеньку Шатунова, оба заметно крупнее отцов.

Баховей зашел следом за ними и, услышав, как в коридоре весело залился звонок, плотно притворил дверь.

— Здравствуйте, товарищи учащиеся!

Успевшие сесть вечерники, поднимаясь, захлопали крышками парт, нестройно ответили, стали опять шумно, с неловкостью усаживаться — ребячьи парты были им тесны.

Баховей прошел к столу, положил журнал и учебник, оглядел три ряда наполовину пустых парт. Присутствовало десятка полтора учеников, в основном молодежь, из стариков были хлебовоз райпотребсоюза Сеня Хромкин да управляющий совхозным отделением Трофимов. Женщин училось две: доярка Зоя Мытарина и секретарь райисполкома Юрьевна. Клавдия Юрьевна Ручьева. Должно быть, решила выйти на пенсию с аттестатом зрелости..

Обе сидели на последней парте крайнего левого ряда, на «Камчатке».

— Я буду вести у вас историю вместо Мигунова, — сказал Баховей. — Кто здесь староста?

Поднялся знакомый парень в солдатском обмундировании.

— Я, Чернов Борис Иванович. — Стоять за партой ему было тесно, и он вышел из-за нее, встал рядом, оправил под ремнем гимнастерку, согнав назад складки. — Всего в девятом классе учится четырнадцать человек, присутствует четырнадцать, отсутствующих нет.

— Мы и по знаниям первые. — крикнула с «Камчатки» Зоя Мытарина, — и по веселью тоже! — Волосы распущены по плечам золотой волной, глазищи горят.

Везет же тебе, Роман Харитонович! То с отцами воевал, теперь детей их перевоспитывай.

— Приятно работать с веселыми людьми. — Баховей сел за стол и раскрыл журнал.

Да, здесь было записано четырнадцать фамилий, посещаемость с начала учебного года хорошая. С чего же начать? Сделать перекличку для знакомства? Вроде ни к чему, он всех здесь знает и его знают тоже. Провести опрос по домашнему заданию? Или просто побеседовать, как советовала Елена Павловна? Тогда о чем?

Ни о чем беседовать ему не хотелось. И вообще ничего не хотелось. Лечь бы сейчас и не вставать никогда больше — такая была усталость. И людей видеть не хотелось, ни этих, ни других. А эти еще хотят что-то от него узнать, пришли после целого дня работы, ждут и следят за ним с интересом и настороженностью. И коллеги учителя так же на него посматривали. Кроме Елены Павловны.

Баховей достал пачку «Беломора», но вспомнил, где находится, и сунул пачку обратно в карман.

— Я хотел бы знать вот что, — сказал он. — За что вы любите историю и что хотите выяснить для себя лично?

— Почему вы решили, что мы ее любим? — Витяй Шатунов даже не сделал попытки подняться с парты.

Его одернул сидящий позади Трофимов:

— Ты, малый, за всех не вякай, мы тебя доверенным не выбирали. Я вот лично историю люблю.

— Митрофан у нас с детства до истории охотник, — парировал Витяй.

Во втором ряду неуверенно высунулась из-за плеча грузчика промкомбината косая рука Сени Хромкина, потом поднялся он сам, худой, длинношеий.

— Мне, Роман Харитонович, интересно само начало жизни, начало всего мира. Особенно про древнего человека. Почему о нем так мало сказано?

— Кто поможет ему ответить? — спросил Баховей вяло. Подождал и, не увидев ни одной поднятой руки, предложил Ручьевой: — Помоги, Юрьевна.

Поднялась тощая, морщинистая Юрьевна, сказала, глядя на Баховея исподлобья, будто одолжение делала:

— Древний человек был неграмотным, он сперва не фиксировал события своей жизни, а потом стал записывать примитивно: наскальные рисунки, клинопись, иероглифы — мало интересного.

Ну да, мало. Тебя бы туда послать, весь древний мир превратила бы в исполкомовскую контору. Ученица! Завтра первым делом доложит Щербинину, как Баховей проводил урок.

— Удовлетворены ответом? — спросил Баховей.

Сеня помотал головой:

— Как же не интересно, Клавдия Юрьевна, когда древний человек — это наше начало. Если не знаем начала, история может быть неправильной.

— Зато мы знаем середку, — сказал грузчик промкомбината.

— Середка само собой, а вот начало, — не сдавался Сеня. — Если есть начало, будет и конец, а по середке конца не узнаешь.

В классе послышались смешки. Витяй посоветовал справиться о будущем у цыганок или у попа, и Сеня смущенно сел, не понимая, что тут смешного.

Баховей поднял Витяя Шатунова:

— Вы, Шатунов, веселитесь больше всех. Поделитесь-ка своими знаниями.

— Можно. — Витяй заулыбался и, поднявшись, сел на спинку парты. — Человек произошел от обезьяны, как говорил Дарвин, и в то же время, как говорил наш ротный замполит, человека создал труд. А поскольку трудиться никому неохота, появились начальники. Сначала это были самые сильные самцы в стаде, потом самые сильные мужики в древней родовой семье, затем самые умные, хитрые и коварные бабы, поскольку наступил матриархат. Они оказались плохими хозяйками, и власть вскоре опять захватили мужики…

— Не вскоре, — крикнула Зоя Мытарина, — матриархат был долго. И хозяйками женщины были хорошими, мужики просто нахальней и сильней физически.

— Какая чепуха! — поморщилась Юрьевна.

— Я не отрицал, что мужики сильнее женщин, — продолжал Витяй. — И вот мужики учли уроки матриархата: теперь в начальниках у них были не только сильные, но тоже, как и у баб, — пардон, у женщин, — хитрые, коварные, бессовестные хозяева. Чтобы держать людишек в повиновении, они придумали бога в небе и царя на земле, сочинили законы и правила, построили церкви и тюрьмы, разделили живую жизнь на добро и зло. И вот при таком порядке живая жизнь вскоре развалилась надвое: на бедных и богатых, на эксплуататоров и эксплуатируемых, на буржуев и пролетариат. Всем ли слышно?

— Слышно! — сказала Зоя, смеясь.

— Продолжаю. Новый период истории начался с того, что люди усомнились в боге…

Баховей, сощурившись, смотрел на него и не знал, что делать. Этот нахватавшийся верхушек наглый щенок смеялся над ним. Выгнать, что ли? Его выручил Трофимов.

— Сопляк, — сказал он с сожалением. — Ничего ты не знаешь, поросенок, не так все было.

Трофимова поддержал молодой Чернов, вспомнивший разговор с отцом.

— Можно, Роман Харитонович?

— Говорите, — сказал Баховей устало.

— Было вот как. — Борис Иваныч, не вставая, положил перед собой на парту крупные руки, сжал пальцы в кулак. — Произошли мы от обезьян, а также от всех животных и зверей на свете. Почему? А потому, что в человеке намешано много самого разного, не разберешься сразу.

А земля одна, и живут все вместе. Трудно? Трудно. Ведь человеку разум дан, он сознает все, и вот он должен наладить свою жизнь так, чтобы не зверствовать, не жрать друг дружку, не мешать и себя обиходовать. Почему должен? А потому, что жить, как звери, птицы и гады, ему невозможно. Опять же много в жизни непонятного. Например, гроза. Накатила туча, полил дождь, вода, и в этой воде вдруг сверкает огонь, грохочет гром, загорается лес. Почему? Неизвестно. Или вместо дождя град ударит, побьет все. Или нет ни дождя, ни града, — сушь, люди и животные остаются без корма, возгораются сами по себе торфяники, горят леса. Что делать? Кто поможет? Неизвестно. И вот рождается бог. И не один, а много, каждый по своей специальности: один плодородием заведует, другой громом, третий ветром, четвертый лесами, пятый водами и так дальше. Ты, Витяй, начитанный, знаешь. Ну вот. И люди перед этими стихиями объединяются, учатся разным трудовым навыкам друг у друга и живут деревнями, селами, городками. И для порядка выдвигают из своей среды старших — появляются начальники, князья-бояре, царь. И жить люди начинают смелее. Почему? А потому, что у них есть родина, которую они сообща готовы защищать, есть своя Волга, своя Хмелевка. И есть заступники, на земле и на небе. Я так думаю.

— Нашел заступников, — проворчала Юрьевна.

— Погоди, дай я скажу, — поднялся Трофимов. — Заступники это разные, а все ж таки польза какая-то была. Иван Грозный, к примеру, государство расширял, укреплял. Или Петр Великий. Этот вправду великий. Русь империей сделал, флот морской создал, науки завел. Да, много они сделали, но народу сгубили еще больше. Запугали до седьмого колена, затуркали, и деваться стало некуда: от бога помощи нет и царевы холуи лютуют. А ведь все держалось на наших отцах и дедах. Что делать? Когда Николашку скинули, мой дед плакал и молился, не знал, как можно жить без царя — это он сам мне рассказывал. Отец тогда уж не молился, в гражданской участвовал, — а в двадцать четвертом году как осиротел. А я печалился в пятьдесят третьем.

— Во-первых, царя скинул не кто-то, а народ, — рассердился Баховей. — А во-вторых, нельзя ставить рядом разные события.

Трофимов посмотрел на него с искренним недоумением:

— Да не ставил я их рядом, что вы! И говорил я не об них — об отце, о себе, о дедушке я говорил. Каждый горевал о своем.

— А ведь правда! — воскликнула с удивлением и непосредственностью Зоя. — Мы на Севере были, а тоже все плакали. — И, поднявшись, возбужденно и сбивчиво рассказала, что тогда на митинге многие плакали, старые и молодые, школьники клятву давали учиться только на хорошо и отлично, вступали в пионеры, в комсомол. И она, Зоя, очень переживала.

— А отец ваш тоже плакал? — спросил Баховей.

И Зоя мгновенно замкнулась, ненатурально засмеялась, отбросив за плечи распущенные волосы. Ответила с вызовом:

— Мой отец не плакал. Он никогда не плакал и не заплачет.

В классе зашумели, и шумели и спорили долго, не слушая друг друга. Потом залился звонок, пришлось урок заканчивать, вернее, обрывать.

В коридоре его встретила Елена Павловна с кипой тетрадей — она вышла из соседнего восьмого класса.

— Ну как, Роман, с благополучным крещением тебя?

— Ка-кое благополучие, чуть не слопали, стервецы!

Межов, ожидая мать из школы, просматривал газеты. Областная публиковала итоги хозяйственного года, в общем скромные, и отчеты с двух колхозных собраний — один критический, другой положительный, из передового колхоза. Районная дала очень живой репортаж с совхозной молочной фермы, точный по деталям и характеристикам доярок, за подписью «Вадим Щербинин» и толковую статью Лидии Гундоровой, учительницы, о семье. Надо спросить мать о ней. И с журналистом познакомиться поближе. Старик Щербинин просил даже подружиться с его сыном — он не ладил с ним и, вероятно, надеялся, что Межов может повлиять на него благотворно. Мол, оба вы прошли столичную школу, вам будет легко сойтись. Справедливо, конечно, только школы у них разные. Гуманитарии все интеллигенты — искусство, литература, музыка, а тимирязевцы — ученые, колхозники, по колено в земле.

Межов подбросил в голландку дров, чтобы за ночь квартира не выстыла, и опять сел за стол. Двенадцатый час, а матери все нет. Не надо было ей соглашаться на вечерников, от дневной школы устает, а она снова не утерпела — это мой долг, Сережа, у меня большой опыт, стыдно не использовать, я взрослых учеников со времен ликбеза знаю.

Межов взял письмо от жены, которое читал уже дважды, развернул вчетверо сложенный листок.

«Милый, родной мой Сереженька! Мы с тобою не виделись уже целую вечность, а ты пишешь мне о своих крестьянских заботах и ни слова о том, когда ты приедешь. Ведь прошло уже четыре с лишним месяца со времени моих каникул, я исписала десятки листов твоими портретами — рисую по памяти и замечаю, что образ меняется, в зависимости от настроения, ты часто становишься непохожим, и это меня тревожит. Впрочем, шеф случайно увидел один из рисунков, самый непохожий, и расхвалил меня: «Это отличный эскиз, вы станете способным графиком, пишите больше с натуры». А я чуть не разревелась. Если бы ты знал, как мне трудно с твоей «натурой», вернее, без этой «натуры»! И какой же ты эскиз, Сереженька, когда я не могу без тебя, ты моя главная картина, единственная и главная, ты — «Явление Христа народу», и я, кажется, не дождусь, когда ты приедешь. Приезжай непременно, никаких отговорок я не признаю, а начальству своему объясни, что жена у тебя с повышенной эмоциональностью, и если будут тебе чинить препятствия, я их так разрисую, что «Крокодил» покажется сплошным комплиментом человечеству.

Вот видишь, и шутки у меня уже получаются плоскими. Приезжай, Сереженька, тоскливо мне. Как подумаю, что еще целый год, страшно становится. А что будет потом, когда закончу? Плакаты писать в вашем Доме культуры? Ужасно! Ужасно!

Приезжай скорее, родной. Маме передавай привет, по ней я тоже соскучилась. Крепко, крепко тебя целую. Людмила».

Сейчас снять бы телефонную трубку, послать сторожа за шофером — и часа через два-три в областном центре. Первый самолет на Москву уходит в семь утра, значит, в восемь он будет во Внуково, а в девять — «Здравствуй, Людка! Ты куда это собираешься? На лекции? Отставить!».

«Мальчишка! — скажет Щербинин по возвращении. — Надои падают, техника не отремонтирована, уткоферма в строительных лесах, а ты любовью заниматься! Ты это легкомыслие брось, по-отцовски относись и делу. Он личное никогда не ставил выше общественного».

А Баховей, будь он по-прежнему первым, поставил бы вопрос на бюро о его должностном соответствии. «Дезертир! Паникер! Трус! Испугался трудностей! Партия тебе больше не доверяет».

Первое время после возвращения Межовых в Хмелевку Баховей приходил к ним как товарищ отца, взял шефство над Межовым, и вообще он производил впечатление сильного, надежного человека. Такого можно не любить, можно даже ненавидеть, но нельзя не уважать.

И вот вся эта надежность и строгость была опрокинута Балагуровым, опрокинута как-то легко, словно Баховей был чем-то несерьезным, надоевшим, ненужным. Очень уж охотно принимали на конференции слова Балагурова о том, что не боги горшки обжигают, а люди, они их делают, и они лучше знают, какой огонь надо развести в печке. У Межова в совхозе дойное стадо на четверть только породное, но в среднем он получает по три с половиной тысячи литров, а в колхозах — по полторы. Так, Сергей Николаевич? И Межов подтверждает: так. Да и по сводкам в районной газете знаю, что именно так, никаких преувеличений.

Очевидные вещи, простые, любой это знает, как же он не поддержит. Охотно! И сделать, оказывается, легко, думай только о материальном эффекте — тогда и богатство придет, и денежную оплату ежемесячную введем, и работать колхозник будет лучше. Мы, мы, мы! И Балагуров развернул целую программу реорганизации хозяйства района. Все обоснованно, с цифрами, убедительно. Щербинин не поддержал его насчет ремесел и кустарей, но согласился, — да, надо учитывать изменившиеся местные условия и максимально использовать местные возможности, а самостоятельность колхозов не должна противоречить общерайонному плану, за выполнение плановых заданий будем строго спрашивать. Надо усилить личную и коллективную ответственность за общее дело, надо всегда помнить о цели, во имя которой мы живем и боремся — мы строим коммунизм, на нас смотрит весь мир, как на свое будущее, и во имя этой великой цели мы должна быть готовы к преодолению любых трудностей.

Искренне, справедливо, Щербинин имеет особое право говорить о трудностях, но пора бы и спокойно поработать.

Дня два или три спустя Межов зашел в райисполком, и Щербинин сказал с огорчением, что был удивлен атмосферой, заданной Балагуровым и утвердившейся на конференции — каждый гудит о своих нуждах, талдычит о корме, о стойле, о земле, о скоте.

А что бы сказал обо всем этом отец? Межову осталось от отца только ощущение теплых коленей да присутствие кого-то большого и спокойного.

— Не спишь, полуночник?

Межов обернулся: мать стояла в дверях его комнаты, румяная с мороза, теплый платок вокруг головы, брови и ресницы поседели от инея, руку оттягивает сумка с тетрадями и учебниками.

— Как ты неслышно вошла, я даже испугался.

— Я думала, спишь, боялась потревожить. Ничего не случилось?

— А что случится. В райкоме с Балагуровым просидел, а потом ужин готовил, газеты вот читал, письмо от Людки. Нашла жениха, приглашает на свадьбу.

Елена Павловна возвратилась в прихожую, стала раздеваться.

Межов вышел на кухню, поставил на электроплитку подогреть ужин.

— И найдет, — сказала Елена Павловна. — Такая молодая, веселая. Не договорился насчет отпуска?

— Балагуров настаивает на поездке к соседям за опытом.

— Поезжай проветрись. Наш Мигунов организует школьную кроличью ферму. И для твоего утятника планирует на лето бригаду старшеклассников. Предлагал Баховею возглавить, тот отказался, взял отряд юных следопытов — это-де ближе к его историческому предмету.

— Иди сюда, я накрываю, за ужином расскажешь.

Елена Павловна поправила гребенкой жидкие уже, серебряные волосы и села за стол.

— Повар ты у меня прекрасный — так вкусно пахнет. Лук, что ли, поджаривал? — Она подула на ложку, схлебнула, почмокала.

— Немножко, да пережег чуть-чуть. Свежий он был вкуснее. — Межов сел с другой стороны стола, придвинул свою тарелку, в которой супу было чуть на донышке: он поужинал раньше и сейчас сел, чтобы составить компанию матери. — Вот новая ферма начнет работать, я тебя свежим бульоном кормить буду, утятами-табака.

— Долго еще до этого.

— С полгода. Инкубаторий заканчивают, оборудование вчера прибыло на станцию. Установим — и в марте заложим первую партию яиц. Маточник у нас теплый, утки начинают яйцекладку. Вот брудергауз немного задерживается, но к первому выводу утят, думаю, поспеет, секретарь обкома обещал помочь со стройматериалами.

— Сильную ты нашел поддержку, Сережа.

— Я не искал, сама пришла. Если бы не эта поддержка, меня бы уже выгнали и фермы никакой не было бы — столько денег всадили в это утководство, Владыкин со мной перестал говорить и о нарушениях не заикается, подписывает наши общие грехи молча. Серьезный старичина, я перед ним мальчишкой себя чувствую.

— Прежний директор у него по струнке ходил.

— Я знаю, мама. Ты ешь, ешь больше, не отвлекайся.

— Да я уже сыта, Сережа, сколько мне надо. К тому же на ночь. Баховея нынче во сне увижу — так и стоит перед глазами, расстроенный, удивленный: ученики обидели!

Межов улыбнулся:

— А я, наверно, всех стариков сразу — и Владыкина, и отца, и Балагурова со Щербининым. Сейчас вот сидел за газетами, о нашей конференции вспоминал и подумал: а как бы отец повел себя сейчас, чью сторону бы занял? Как ты считаешь?

— Трудно сказать, Сережа. За эти годы столько всего мы пережили, сразу не ответишь. Он ведь вместе с ними со всеми работал, можно сказать, воспитал их, особенно Щербинина. Да и Баховей комсомольцем подражал ему во всем, даже ходил вразвалку, как ты сейчас. Он и Щербинину подражал, но тоже внешне. Тот назвал сына новым именем Ким, и Баховей выбрал похожее, только еще мудренее — Мэлор. — Елена Павловна встала, налила себе стакан молока. — Но человек он, безусловно, честный, искренний. Конечно, постарел, отстал, консервативен. Все мы к старости немножко консервативны, что делать. Ты бы, Сережа, все-таки держался поближе к Щербинину. Ему трудно еще почувствовать нынешнее время, привыкнуть, понять вас, молодых, но человек он — редкой чистоты и искренности.

Отец любил его. Давай пить молоко и спать, спать. Завтра опять вскочишь в шесть часов. Посуду я уберу сама.

— Да, первый час уже. — Межов встал, привычно поцеловал мать в щеку: — Спокойной ночи. — И пошел в свою комнату раздеваться.

Уже раздевшись, разобрав постель и выключив свет, вспомнил о статье в районной газете и, в трусах и майке, босиком прошлепал на кухню:

— Учительницу Лидию Гундорову ты хорошо знаешь, мама?

— В общем, знаю. А что?

— Толковую она статью о семье написала. У нее хорошая семья?

— У нее нет семьи — девушка. Теперь вряд ли выйдет: за тридцать уже.

— Странно. Пишет так, будто и любовь большую пережила, и детей кучу вырастила. Видимо, от тоски по семье.

— Вероятно. Детей очень любит, все время отдает им, школе. Где-то в Европе, кажется, в Англии существует закон: в младших классах учительницами работают только девушки, вышла замуж — ищи другую работу. Закон со смыслом, хотя и жестокий.

— М-м, интересно. А ты мудрая, мама, кладезь мудрости.

— Спать сейчас же, разговорился! — И Елена Павловна замахнулась на него ложкой.

Межов шутливо втянул голову в плечи и побежал к себе, нырнул по-мальчишески в постель. И тут же осудил себя за это мальчишество: чему возрадовался? Тому, что в мире существуют разумные суровые законы? Они всегда существовали. Только он как-то не задумывался, что даже такие чувства можно использовать в рациональных целях, причем с успехом и удовлетворением для обеих сторон. И сразу вспомнил о хлебовозе потребсоюза Сене Хромкине, которого на днях увидел на улице за испытанием самодельной машины. Нелепая какая-то машина, мотоциклетный мотор, на лыжах, движителем служит колесо с грубыми лопастями — все сделано вручную, с выдумкой. Человек помешался на технике, а работает в отрыве от нее. Почему бы не использовать эту его страсть? Например, в животноводстве — самый слабый участок по механизации труда. Сделать его механиком по трудоемким процессам — и пусть выдумывает. Почему его до сих пор не приставили к технике? Потому что не принимали всерьез, считали блаженным? Именно поэтому, обычная деревенская косность.

Межов вытянулся под одеялом, приказал себе спать, расслабил все мышцы, подумал о том, что они расслаблены, отдыхают, все тело отдыхает, кровь идет к ногам, они теплеют, дыхание становится реже, глубже, сердце замедляет свою работу, сознание выключается…

Через несколько минут он спал.

Щербинин надел пальто, шапку, взял шерстяные, связанные Глашей, перчатки.

— А шарф-то, шарф! Опять забыл? — Глаша подбежала к нему, на ходу стянув с вешалки шарф, привскочила, ткнувшись животом в Щербинина, и накинула шарф ему на шею, — Запахни плотнее.

— Нынче вроде не холодно.

— Какой не холодно, окна вон как закуржавели! — И, опять встав на цыпочки, закутала его морщинистую худую шею, застегнула верхнюю пуговицу пальто. — А ты поменьше кури, я угорела за ночь с тобой.

Упрекала, а глаза сияли от любви, от счастья, от возможности заботиться о своем мужике, хозяине дома. Глаша еще больше располнела с беременностью, стала пышной, белой, девичьи, ни разу не кормившие груди стояли торчком — вот-вот проткнут кофточку твердыми сосками. А говорят, сорок лет — бабий век.

— Ну, до вечера. — Щербинин погладил ее по гладким светлым волосам, собранным на затылке в большой узел.

Пешком до центра было минут двадцать, дядя Вася предлагал подвозить его, но Щербинин отказался: утренние прогулки заменяли ему физзарядку, которой он не занимался.

На улице в самом деле было морозно, нос сразу защипало, дыхание вылетело белым паром. И снег под ногами скрипел визгливо, сухо — значит, далеко за двадцать градусов. На Севере он знавал больше сорока, но воздух там суше, разреженный, мороз переносится легче. Только устаешь быстро, но это от питания еще зависит.

У мастерских РТС его догнал большеносый Веткин, главный инженер, весело поздоровался.

— Не пьешь? — спросил Щербинин, подав ему руку.

— Держусь, — сказал Веткин. — Свет увидел. Я ведь, Андрей Григорьевич, рожден инженером, я машины больше жизни люблю, а столько лет трубил председателем. Вот отвык только немного, подзабыл кое-что.

— Ладно, идем, покажешь свои владения. Как здоровье директора?

— Лежит. В прошлом месяце выписали, через неделю второй инфаркт. Теперь, врачи говорят, на пенсию. Да и годы сказываются, шестьдесят скоро стукнет.

Щербинин вздохнул. Он отметил свое шестидесятилетие почти три года назад, тоже пора уходить, но разве уйдешь сейчас, когда столько работы, разве можно уходить, не закончив свои дела? И заканчивает ли кто-нибудь их вообще?

Мастерские здесь были прежние, известные Щербинину, построенные при его содействии и прямом участии еще в тридцатых годах. Делали просторные, с запасом, но потом, видно, и они стали тесноваты, после войны, как сообщил Веткин, пристроили еще одно помещение для мотороремонтного цеха.

Пошли в кузнечный, расположенный рядом с литейкой, в которой было душновато, воняло горелой землей от формовок, из щелей печной рубашки вились зеленые струйки дыма. Сюда Щербинин только заглянул. В кузнечном было свежо, работали мощные вентиляторы, но стоял несусветный шум. Грохали два механических молота и мял железо большой пресс, каких Щербинин не видел. Да и молоты поставлены позже, тогда здесь простые наковальни были, пудовые кувалды в руках дюжих молотобойцев. Сейчас молотобойцы превратились в подручных кузнеца, подавали и помогали поворачивать под молотом раскаленные заготовки, а кузнец только нажимал ногой на педаль и регулировал силу удара, следя за работой.

Знакомых Щербинин здесь не увидел, не было их, его сверстников, а те, что помоложе, остались, должно быть, на войне. У молотов и у пресса стояли в фартуках поверх комбинезонов мужчины, которые тогда бегали без штанов.

В ремонтно-сборочном, длинном и высоком как вокзал, двумя рядами стояли разобранные тракторы. От одних остались только рамы на козлах, другие были на своих гусеницах, но без двигателей, у третьих разобрана ходовая часть — обычная, очень живая картина. У тракторов хлопочут люди, переговариваются, смеются, слышны стук молотка, звон сорвавшегося ключа, пахнет соляркой, керосином, железом.

Веткин чувствовал себя как рыба в воде, и Щербинин уже подумал, что его как-то надо поощрить, отметить его работу, но тут услышал татарскую речь, насторожился и спросил, чьи стоят тракторы. Оказалось, что большинство их из Татарии. И мотороремонтный цех весь был забит моторами оттуда.

— Левые заказы выполняешь? — спросил он Веткина.

— Вынужден. — Веткин развел руками. — У наших колхозов денег нет, а эти платят сразу. Мы же на хозрасчете, Андрей Григорьевич. Что заработали, то и наше.

— Все это ты объяснишь на ближайшем бюро райкома. Своя техника стоит неисправной, а ты на леваках план выполняешь! Де-елец!

Веткин стал оправдываться: он брал заказы только на моторы, тракторов здесь всего восемь штук, не брать их он не мог, потому что денег нет, а нам не только план выполнять, нам зарплату рабочим платить нечем, до Нового года как-то надо дотянуть, а потом колхозам начнут отпускать ссуды, и мы примемся за свою технику. Балагуров об этом знает.

Щербинин плюнул и не стал больше разговаривать.

Черт знает что такое! На коровах, что ли, собираются сеять. И опять Балагуров влез, поощряет сомнительную предприимчивость.

Едва сдерживаясь от ругани, Щербинин посмотрел на расстроенного Веткина и поспешно вышел.

Балагуров, Балагуров, везде Балагуров! Вчера объявил, что поедет с делегацией за опытом к соседям. Какой опыт, когда речь идет лишь о больших обязательствах! И вообще опыту научиться нельзя, можно усвоить мысль нового, а такой мысли, судя по газетам, у соседей нет, и незачем отрывать людей от дела, тратить попусту государственные деньги. Щербинин так и сказал. Потом Балагуров возобновил надоевший разговор о ремеслах, кустарных промыслах, и опять Щербинин назвал это блажью — будущее районной экономики не позади, а впереди, это знает любой, у кого на плечах голова, а не молдаванская тыква. Конечно, Балагуров оскорбился, его голова похожа на тыкву, но сколько же можно выслушивать его скороспелые прожекты, которые он готов претворить в жизнь.

В райисполкоме, едва разделся, пришла Юрьевна с папироской, пожаловалась, что Баховей поставил ей двойку по истории.

— Учить уроки надо лучше, — сказал строго Щербинин. — На пенсию пора, а ты без аттестата Зрелости. Позор!

Юрьевна поняла, что он шутит, улыбнулась.

— Я учу, да внук мешает, и память Стала плохая. Такой крикливый удался, не дай бог тебе такого. И чего ты на старости лет вздумал! Или Глаша настояла?

— Наверстываю. Как ты со школой. Лютует Баховей-то?

— Нет, испугался он. Это в райкоме грудь вперед, из пиджака вылезал — «Дезертиры! Паникеры! Трусы!» — а здесь не колхозные председатели, не секретари парторганизаций.

— Ладно, давай работать. Много записалось на прием?

— Одиннадцать человек да одного ты сам вызывал. Егеря Мытарина. Приглашать?

— Приглашай по очереди.

Первой пришла самогонщица Кукурузина с жалобой на суровость участкового милиционера Феди-Васи, который отобрал у нее самогонный аппарат, самогон, конфисковал весь сахар и дрожжи. Сверх того в судебном порядке ее оштрафовали.

— Это что же это за такое, товарищ Щербинин! — причитала Кукурузина. — Сахар-то зачем отымать, дрожжи-то? Я, может, не для самогонки их, а для празднику запасла, тогда как? И штраф такой припаяли! Откудова у меня деньги, у вдовы, у погибшей семьи?!

— Какой еще погибшей?

— Да как же, мужик-то на фронте погиб, трое детей осталося, всех троих на ноги поставила — легко ли? Я уборщицей в потребсоюзе полсотни рублей получаю, проживешь на них? А Федя-Вася не понимает, забрал все и посадить грозится, нехристь.

— Знаю, докладывали. «Черной тучей» зовут твою самогонку, махорки в настой подмешиваешь. Для крепости, что ли?

— Ей-богу нет, крест святой, не подмешиваю! — Кукурузина торопливо перекрестилась. — Травку, одну только травку-зверобой кладу, и больше ничего. Вот как перед иконой!

— Верующая, что ли? Ты же такой девкой была, такой работницей! Я на областной слет ударников тебя возил, вспомни-ка, стахановка!

Кукурузина вздохнула, концом шали вытерла глаза.

— Была стахановка, да вся вышла. Эх, товарищ Щербинин!.. Работать здоровья нету, износилась до время, а меньшой в школу ходит, последний год, одеть, надо, обуть, накормить.

— Так ты что, пришла ко мне за разрешением гнать самогонку? Или за отменой штрафа? Не отменят, это решение суда. Попадешься еще, посадят. Найди другую дополнительную работу, а то дом спалишь своей самогонкой. Иди. До свиданья.

Проводив Кукурузину, Щербинин позвонил в райпотребсоюз Заботкину и посоветовал подыскать ей дополнительное занятие рублей на тридцать, если она добросовестно работает. Заботкин сказал, что добросовестно, к Октябрьской грамоту дали.

— Вот и подберите что-нибудь. Она конкурент серьезный, отобьет у вас клиентуру, и план не выполните. Ладно, насчет обеспечения поговорим потом.

Следующие три посетителя были с квартирными вопросами — двое рабочих t леспромхоза и один учитель. Учителя Щербинин включил в список будущих жильцов восьми квартирного дома, который к весне обещали сдать, рабочим, позвонив их директору Ломакину и узнав, что оба без семей, летуны, пьяницы, отказал. Райисполком не богадельня, квартиру надо заработать, а пьянствовать можно и в общежитии — веселей в компании.

Пятым был священник Василий Баранов. От прежнего Васьки Баранова, удалого активиста, безбожника, ничего не осталось. Перед ним стоял длинноволосый бородатый старик в долгополом одеянии, смиренно сутулился и глядел виновато, просительно, держа в руке шапку.

— Сядь, Василий, не в церкви.

Отец Василий присел с краешку у стола, положил на колени шапку. Видно было, чувствовал он себя неловко.

— Ну, слушаю. Что привело тебя в эти греховные стены?

— Власть не греховна, товарищ Щербинин, «всякая власть — от бога. — Отец Василий комкал кривыми, в рубцах пальцами шапку. — А привела меня нужда. Храм топить нечем, сторожку, избу. С осени завезли немного дров, кончились. Трактор надо с санями — в лесу они, перепилены и сложены, только привезти. Мы уплатим, сколько стоит, наличными.

— Что у тебя с руками?

— Перебили в лагере.

— Расскажи по порядку, я ничего не знаю. Отец Василий, не переставая терзать шапку кривыми изуродованными пальцами, рассказал, что на второй день войны он сдал сельсовет в Хлябях секретарю и через три недели был на фронте. Ему дали взвод — человек грамотный, подготовленный, действительную отслужил отделенным командиром. Через неделю он был уже ротным — под Киевом такая мясорубка была, вспомнить страшно. Потом окружение и плен. Отбиваться было нечем, боеприпасы кончились, много раненых. Увезли в Германию, потом переправили в Норвегию — тех, которые выжили. Обращались хуже, чем со скотом. Он тогда еще непокорный был, неверующий, два раза бежал с фронтовыми дружками, но оба раза неудачно. Ну, потом камень долбил три с лишним года, похоронил почти всю свою роту, четверо осталось, и решился еще на один побег — тогда и перебили руки.

В апреле сорок пятого лагерь восстал, уничтожили охрану, вооружились и конец войны встретили как солдаты. Его батальонным выбрали, дождались наших. Видел Коллонтай. Она тогда была послом, кажется, в Швеции и приезжала для отправки военнопленных на родину. Везли морем… Через два года из дома сообщили, что жена с младшим сыном утонули в Волге, старший — помер. Вот тогда он и дал зарок, если останется живым, посвятить себя богу и служению людям, братьям во Христе. Вот теперь служит.

Отец Василий, завернув полу своего одеяния, достал платок, высморкался, вытер красные глаза.

Щербинин закурил. Окутавшись дымом, сказал с горестным сожалением:

— А я думал, ты сильнее. Молодость свою предал, людей, которые верили тебе, выбрали тебя, властью.

— Грех это, — смиренно молвил отец Василии. — Никто не властен над людьми, кроме бога.

— Как же не властен, когда тебя так мытарили?

— Бог послал нам испытания за грехи наши, чтобы очиститься, предуготовиться к лучшей жизни на том свете.

Щербинин вздохнул:

— Нет, Василий, если на этом свете мы, живые, ничего не сделаем для живых, зачем же нам жить на том свете для мертвых? Какой смысл?

— Смысл жизни — в служении всевышнему.

Говорить больше не хотелось. Перед ним сидел не товарищ, не союзник, даже не попутчик в этой жизни — слуга божий перед ним сидел, раб, чуждый своим смирением и непригодный к борьбе. Спросил только, не его ли прихожанка Кукурузина, самогонщица. И, услышав утвердительный ответ, посоветовал не распускать свою паству, иначе не видать ей царства божия. А насчет трактора позвонил в совхоз Межову, велел дать.

Затем зашла свинарка Феня Хромкина, крупная, сердитая, громкая, положила перед ним какую-то тетрадку в мазутных пятнах, стала горячо и требовательно говорить. А он еще видел перед собой Ваську Барана, молодого, веселого, решительного строителя социализма, образ которого затемняла тень волосатого старика, хлопотавшего о дровах, и не слышал новую посетительницу, не понимал. Только когда она выговорилась и умолкла, посмотрел осмысленно на нее, потом на список, посетителей, где под номером шестым значилась Буреломова. Вот, значит, какая серьезная фамилия у Сени Хромкина. Сколько раз вспоминал и не мог вспомнить.

— Что тебе, Феня?

— Я. же говорила, аль не слыхал?! Перевести его надо из возчиков куда-нибудь к железкам, житья никакого нет: до полночи стучит, после полночи чертит, пишет. Вот опять цельную тетрадку исписал, грому на него нету!

Щербинин взял тетрадку, перелистал — чертежи, рисунки, описание очередного Сениного изобретения. В конце прочитал: «Только машина может освободить человека от рабского труда и сделать его счастливым». И этот — верующий. В машины.

— Да еще в школе учится. Пятьдесят лет, а он за парту с молодыми — с ума сходит мужик.

Феня была нарядной по случаю этого посещения, в черной плюшевой жакетке, в пуховом белом платке, который она развязала, показывая черные, хорошо промытые и блестящие волосы, в новых чесанках с калошами, румяная не то от мороза, не то от волнения. Наверно, от волнения, потому и кричала так бестолково.

В девках она была красивой, бойкой, но слишком вольной и охочей до мужиков. Щербинин вспомнил, как он ездил в луга на сенокос, без кучера, на дрожках, и вечером Феня под каким-то предлогом отпросилась в село и поехала с ним. Села сзади и почти полдороги прижималась к нему грудью, беспричинно хохотала, а когда Щербинин прикрикнул на нее, разревелась и убежала опять в луга. Но не успокоилась, старалась попадаться ему на глаза, завлекала. Было ей тогда лет девятнадцать. Непонятно, как она вышла за Сеню Хромкина, такая смелая и красивая. В Хмелевке его никто всерьез не принимал — чудак, блаженный человек.

— Ругаешься, а сама за него вышла. Или не знала?

— А за кого мне выходить? До войны гуляла, а после войны женихов не осталось. Которые остались, так мне не достались — молодые невесты подросли. Переведи ты его куда-нибудь к железкам, Андрей Григорьич, Христом-богом прошу! — и поглядела на него с многообещающей бабьей мольбой. Она помнила о той давней неудаче в лугах и не понимала ее, единственную свою любовную неудачу: мужики сами липли к ней, ни один не пропускал даровщинку ни тогда, ни после, а к Щербинину ее тянуло, во сне видела; она тогда стыд и совесть позабыла, предлагала себя ему, непохожему на других и желанному.

Щербинин понял ее взгляд и невольно улыбнулся. Если бы вернуться в те годы, может быть, он не был бы таким строгим, хотя едва ли.

Он снял трубку и попросил соединить его с Веткиным. В РТС оказалось свободным место слесаря, но Щербинин, подумав, нашел это место неподходящим для Сени с его тягой к изобретательству.

Позвонил в совхоз Межову, тот обрадовался, сказал, что сам думал об этом, и предложил должность механика по трудоемким процессам в животноводстве. Это уже кое-что. У Мытарина в колхозе тоже есть, кажется, такая свободная единица, может, и там работы хватит.

— Вроде договорились, — сказал он Фене, положив трубку. — Будет твой Сеня механиком.

А она словно не слышала. Встала перед ним, закинула руки, поправляя темные волосы, повязала снежный свой платок, который надевала только по большим праздникам, и, вся красная от волнения и решимости, выдохнула:

— А я ведь тебя любила, Андрей Григорьевич! И пошла от него неспешно, колыхая широкими крутыми бедрами.

Проклятая баба! И годы не берут. Хотя какие еще годы, чуть постарше Глаши, муж — одна видимость.

Зашел Мытарин Яка. Снял у порога шапку, прошел к столу, сел осторожно на скрипнувший стул, достал из кармана кривую самодельную трубку.

— Курить-то можно? — спросил хмуро.

— Кури, — Щербинин не сводил с него пристального взгляда. — Я вызвал тебя, Яков, как егеря охотничьего хозяйства. До сих пор не знаю, что у нас есть и чем ты занимаешься.

Яка набил трубку самосадом из кисета, разжег, выпустил клуб желтого едучего дыма.

— Не на охоту собрался?

— Нет, — сказал Щербинин, — не до охоты.

— В бумагах зарылся, значит. Выкинь их. — В людях, Яков. Их не выкинешь.

— И их можно, не велика ценность.

— Ладно, давай ближе к делу. У меня мало времени.

— А у меня больше, что ли? — Яка затянулся так, что провалились плохо выбритые щеки, проглотил, из ноздрей хлынули две струи синего дыма. — Что же, слушай, рассказать недолго. Прежние бы лесные угодья, тогда конечно, а сейчас островки остались. Что у нас есть? Заяц есть, лиса, волков семей шесть осталось, лоси. Этих много и в Коммунском лесу, и в совхозном, у Яблоньки, и вокруг Уютного, где колония. Можно разрешить отстрел, а то посадки портят.

— Сколько?

— Отстрелять? Голов десять можно. Вокруг Уютного. А в совхозном и у Коммунской горы надо с годок подождать. Бобров после затопления много погибло, остались на Утице четыре семьи да на татарской речке семь. Белки нет, барсук вывелся, кабан тоже, косуля. И хоря мало, двух только видал.

— Куры целее будут.

— Нет, он полезный, сусликов жрет. И ласка, эта — мышей.

Задумался, расслабился и рассказал о ласке трогательную историю. О том, как она любит лошадей, как заплетает им косички ночью, а они стоят в это время, нежатся и думают свои лошадиные думы. Им приятно потому, что ласка любит соль, и вот слизывает пот с лошадиной шеи, а косички заплетает, гриву путает или узелок вяжет — для того, чтобы ей ловчее держаться: это лестница. А то тряхнет лошадь головой, и с гладкой гривы ласка сорвется, упадет. Вот она и заплетает косички. А лошади приятно, что шею, потную под хомутом, очистят, вылижут…

Это уж крестьянин в, нем говорит, а не охотник, подумал Щербинин, глядя на седого, горбоносого Яку, мечтательно сощурившего выпуклые лошадиные глаза.

Промысловой птицы тоже, оказывается, нет: уток всех видов — исчезли озера и места гнездовий, дудаков (дрофа — по-научному) — исчезли луга, степи; глухарей и тетеревов — слезы, им лес хороший нужен. И мелкая птица гибнет, эта от самолетов: раскидывают на поля разную гадость, сорняки уничтожать, и мрет все живое.

— Совхозное начальство жалуется: в Яблоньке волчица ягнят таскает, — сказал Щербинин.

— Знаю.

— Говорят, будто не волчица даже, а собака. То ли одичавшая, то ли бешеная.

— Слыхал и про это. Найду к весне.

Позвонила, Глаша, напомнила, что пора обедать. Щербинин досадливо сказал: помню, и опять уставился на Мытарина.

— Сиротское хозяйство, — подытожил Яка. — Пустой край. И земля не обиходована. Пашут ее в колено каждый год, переваливают, а удобрять некому, золой сделали. Весь район я пешком обошел — нет за ней догляду.

— Вот и давай поможем колхозникам, — сказал Щербинин. — Заселим полезным зверьем и птицей, обиходим. Одному трудно, а вместе, колхозами, большими коллективами — осилим.

Яка поглядел на него с сожалением:

— Как же осилишь, когда ни лесов, ни Волги, ни земли той нет! Ты меня не слушал, что ли?.. А в коллектив я не верю, ты знаешь, нечего напрасно говорить.

— А во что ты веришь, Яков?

— Ни во что, Андрей, ничего не осталось.

— А жизнь? Люди? С собой их возьмем, что ли? Пока живы, надо работать, надо стараться изменить и жизнь и людей. Мы воевали с тобой за это.

Яка вздохнул, поднялся, спрятал в карман полушубка свою вонючую трубку.

— Нельзя ничего изменить, Андрей. Жизнь от человека идет, а человек, пока у него есть рот и ж…, останется таким же. Вот если бы у него не было рта, стал бы он праведником, а так ему каждый день есть надо, три раза в день есть, хоть при той власти, хоть при этой — брюхо, как злодей, старого добра не помнит. — Яка надел шапку, кивнул на прощанье и пошел, косолапя, как медведь, из кабинета, большой, несогласный, самостоятельный, как всегда.

И этот пропал для дела. Индивидуалист. Собственник. И на редкость сильный человек. Как же он живет сейчас, чем?

Щербинин закурил. Вошла Юрьевна с бумагами на подпись, напомнила, что пора обедать, она сейчас пойдет.

— Иди, — разрешил Щербинин, не чувствуя голода: во рту сухость от папирос, покалывает немного печень. — Посетителям скажи, пусть заходят по очереди.

— Двое осталось. Примешь или завтра? — Приму.

Домой Щербинин возвращался к девяти часам.

Глаша встретила его выговором, накормила по горло, и всю ночь снилась невозможная чертовщина: Яка был председателем колхоза и говорил зажигательные речи; Васька Баран в поповском облачении вел бюро райкома и ругал Щербинина и Балагурова; молодая Феня плясала голой в лугах, среди цветов, тряся смуглыми, по-девичьи торчащими грудями; табун лошадей скакал в туче пыли по улице старой Хмелевки; Глаша стояла у его кровати, в ночной рубашке, с распущенными волосами, а маленькая ласка розовым язычком слизывала пот с ее шеи и сучила задними лапками — заплетала косички…

Хмелевская партийно-правительственная делегация, как шутил Балагуров, ехала к соседям в составе семи человек: Иван Балагуров — руководитель делегации, Сергей Межов и Зоя Мытарина — представители от совхоза, Мязгут Киямутдинов и Феня Хромкина — представители колхозов, Градов-Моросинский — представитель Советской власти, Курепчиков — пресса. И был еще восьмой — попутчик из Хмелевки, направляющийся в Москву — ученый сын Баховея Мэлор Романович.

Заняли два купе в плацкартном вагоне. В одном разместились Балагуров, молодой Баховей, Градов-Моросинский и Мязгут, а на боковой полке Курепчиков; в другом, женском, Зоя и Феня, для охраны которых выделили Межова — он молодой, сильный, живет без жены и будет смотреть за женщинами с особым тщанием.

Разместившись, пошли в ресторан обедать. Балагуров был душой общества, постоянно шутил, смеялся и главенства своего не показывал. Перед обедом распили две бутылочки столового вина и потом, сытые, довольные обслуживанием железнодорожников, разошлись по своим купе. До вечера было далеко, еще не улеглось возбуждение от сборов, поездки на двух «козликах» до областного центра, посадки на поезд, но хмелевцы стали разворачивать свои постели, устраиваться основательно, как дома. Градов-Моросинский, молодой Баховей и Курепчиков устроились на своих полках с толстыми книжками, Мязгут, не любивший читать, лежал без дела, Балагуров, вооружившись очками, со вздохом взялся за газеты. Со вздохом потому, что Балагурову хотелось поближе познакомиться с молодым Баховеем, «зятем», которым была очарована его дочь, но он робел его учености, к тому же тот держался с заметным отчуждением. Вероятно, из-за отца.

Во втором купе Зоя с Феней, выставив на время Межова, переоделись, застелили постели и улеглись — Зоя с книжкой, а Феня так, подремать в запас, дома с семьей не больно разоспишься. Межов переоделся в туалете и тоже улегся в свою постель, приготовленную для него Зоей.

— Я за вами и дальше буду ухаживать, — сказала она весело. — Вместо жены. Кабы я была царицей… Я б для батюшки-царя родила богатыря. Согласны, Сергей Николаевич?

— Согласен, — сказал Межов, шелестя газетой.

— Радости не слышу в голосе. Согла-асен… Разве так отвечают на предложение девушки! Эх вы, а еще директор!

— Я рад, Зоя. — Межов улыбнулся. — Такая красивая, молодая, кто же откажется!

— Ну вот, опять: откажется! Да вы добиваться меня должны, страдать, а вы — откажется!

Феня засмеялась: вспомнила себя молодой, свою задиристость с мужиками, несчастливый случай со Щербининым. Видно, Ольгу свою любил сильно, если не решился.

— Отбойная ты, Зойка, оторви да брось. У него жена хорошая, от такой к чужим не потянет.

— В наше время жена — не проблема. — Зоя приподнялась на постели, облокотившись о подушку, посмотрела требовательно на верхнюю полку, где лежал Межов, — Вы слышите, Сергей Николаевич? Что вы заслонились газетами, боитесь меня?

Межов положил газету на грудь, посмотрел на нее, волосы светлые, с золотинкой, распущены по плечам; манят, затягивают синевой дерзкие смеющиеся глаза, большие, горячие, небрежно (и, вероятно, не без расчета) откинутое одеяло открывает кружевной ворот рубашки, в вырезе которого бугрятся большие спелые яблоки. Всякое про нее говорят, вряд ли говорят правду. Скорее всего здесь просто демонстрация независимости, проверка ложно понятой свободы отношений. Именно проверка, а не сама свобода, к которой она относится наверняка с недоверием. Иначе не было бы этой демонстративности. Впрочем, она, по слухам, дружит с сыном Щербинина, а тот, кажется, может научить ее всему.

— Обсмотрели? — спросила Зоя, все время не сводившая с него глаз и тревожная под его очень мужским взглядом. Так она тревожилась лишь под взглядом Кима. Запахнула одеяло на груди, легла на спину, взяла со столика книжку. — Серьезный вы человек, Сергей Николаевич, слишком серьезный.

— Это плохо?

— Ску-ушно! Смотрели на меня, как на свой новый утятник — сколько, мол, тут еще работы, доделки!.. И в книжке вот все работа да работа, про любовь сквозь зубы говорится, между делом, а это роман о колхозной жизни.

Межов улыбнулся:

— Но ведь и в самой жизни так, Зоя. И в колхозной и в любой. Подумай серьезно, посчитай свое время, и увидишь, сколько места занимает в твоей жизни любовь, сколько времени.

— Неправда! — Зоя опять повернулась на бок, подняла голову. — Любовь самое главное в жизни, она занимает все время. Я работаю, а думаю всегда о любви, мне хочется быть всегда хорошей, первой и в работе, чтобы меня хвалили, ценили, любили все люди, любовались мной — глядите, какая она хорошая, ловкая, красивая, милая, такой больше нет! Нигде! И все наши девчонки так, все доярки. Скажи, теть Феня, так ведь?

Феня, с улыбкой слушая разговор, думала о себе, такой же смелой в молодости, как Зойка, боевой, только малограмотной, к книжкам не преверженной. И еще о своем Сене, замужество с которым не дало ей детей, и она заводила их с чужими мужиками, и он знал это, а пестовал их, как родных. И ее не попрекал, не корил. Любовь? Другой муж голову бы ей оторвал и семью бросил давно, а этому дай только заниматься своими железками. Любовь… Он тоже любил детей, он не виновит, что их у него нет, приходится любить чужих. А теперь какая любовь, теперь прокормить их надо, одеть-обуть такую ораву.

— Не знаю, Зоя, — сказала она. — Я уж забыла про это, работой живу, семьей. Вот выйдешь замуж, дети пойдут, не до любви будет.

— Как же не до любви, когда дети пойдут! — воскликнула Зоя со смехом. — От работы, что ли, они заводятся, дети-то? Чудная ты, теть Феня!

— От тоски они заводятся, — сказала Феня. — Я тридцать лет как работаю, то коровы, то свиньи, в войну конюхом была, грузчиком, молотобойцем в кузнице. А душа-то живая, не лошадиная — для одной работы. Встретится хороший мужик, ну и пожалеешь себя…

— А я о чем? И я о том же. Работаешь ты для чего, для плана, что ли? А план тогда для чего? Для чего план, Сергей Николаевич?

— Для выполнения, — сказал с улыбкой Межов.

— Вот все вы так: выполним план, выполним обязательства. Ну, выполним, а дальше? Потомки нас поблагодарят за свою счастливую жизнь? А если я сама хочу счастья? Для себя? Потомки ведь не дадут мне его, если предки не дали. А они воевали за наше счастье, боролись, и мой отец тоже! А в чем наше счастье?

— Слишком много вопросов сразу, — сказал Межов. — На какой отвечать в первую очередь?

— Ни на какой, — сказала Зоя. — Я сама знаю, что счастье — в любви, а любовь должна быть у всех людей. И вообще хватит, не мешайте мне читать.

Межов засмеялся и взял отложенную газету. Совсем еще девчонка, подумал он, искренняя и доверчивая девчонка. И говорить может обо всем с бесстыдством и невинностью целомудрия, неизведанности. Любовь для нее сейчас действительно самое главное в жизни, любовью измеряются все человеческие ценности и свершения, хотя если понимать любовь широко, в философском плане, то в самом деле это чувство будет одним из решающих. И вспомнил, что вскоре после женитьбы они с Людкой говорили об этом и Людка утверждала то же самое и с той же убежденностью. Может, вообще для женщины любовь значит неизмеримо больше, чем для мужчины, и они понимают любовь именно в том широком плане, как ее трактуют философия и религия. Это даже не понимание, это скорее вера во всеобщее, объединяющее людей чувство, благодаря которому и на основе которого построена наша жизнь. Отсюда и требовательность их, и представление о жизненном идеале, в котором, кроме любимого мужа, любимой работы, любимых детей, должна быть еще и любовь всех людей друг к другу, некая всемирная любовь. На обратном пути надо на пару дней заехать к Людке, иначе озорные Зоины взгляды будут вызывать не только общие размышления о сущности любви. Да и сейчас они вызывают не только размышления, женщины это сразу чувствуют. Иначе трудно понять зазывную игривость Зои, которая всегда держалась с ним с большой сдержанностью. И зоотехник Вера Анатольевна в последнее время посматривала на него с кокетливой улыбкой, в кабинет заходила, предварительно раздевшись у Серафимы Григорьевны, сверкая загорелыми капроновыми коленями. А он не давал вроде ей соответствующего повода, разве что несколько задерживался на ней взглядом, отмечая ее стройные ноги и широкие бедра при узкой талии. И еще небольшие острые груди. Вероятно, этого достаточно, чтобы понять: ею интересуются не только как зоотехником и заместителем директора. Надо, обязательно надо вырваться хоть на денек к Людке, иначе дело может принять угрожающий оборот.

А в купе Балагурова шел разговор о научно-технической революции. Молодой Баховей, умело заведенный Балагуровым, неожиданно легко «раскололся», оказавшись простым и доверчивым парнем. Балагуров, впрочем, и прежде, по рассказам явно влюбленной дочери, догадывался, что сын Баховея, хоть и получился копией отца — и лицом, и крупный такой же, басистый, — кажется, будет куда мягче, разумней. Сегодня утром он тоже получил маленькое подтверждение этому — молодой Баховей, несмотря на протесты провожавшего его отца, остановил «козлик» Балагурова и сел к нему в машину. Правда, другого выхода у него и не было. Рейсовый автобус из-за снежных заносов не пришел, грузовики по той же причине стояли на приколе, и, хочешь не хочешь, только вездеходики райкома и райисполкома могли выручить.

— Да, удивительная у нас страна! — сказал Балагуров, складывая газеты и садясь за столик. — Мы в лаптях ходили, сохой пахали, а теперь вот везде машины, вокруг земли спутники летают. Что вы на это скажете, Мэлор? Впрочем, что вы можете сказать — для вас это история, сказки дядюшки Римуса. Мой Ким ровесник вам и тоже не видит в этом ничего удивительного.

Мэлор улыбнулся и, отложив книжку, тоже поднялся, взгромоздился над столиком, глядя на Балагурова с веселой пристальностью.

— Не знаю, можно ли объяснить научно-техническую революцию социальной, — возразил он мягко. — Японцы вот, — он показал на лежавшую на постели книжку, — в середине прошлого века жили еще изолированно, феодальными порядками, ни в науке, ни в технике ничего особенного не сделали. А сейчас это развитая в научно-техническом отношении страна. За одно столетие шагнула. Или США. Какая у них идеология?

С верхней полки заинтересованно свесился Градов-Моросинский; отложив книгу, прислушался любознательный Курепчиков.

— Вероятно, все обстоит несколько сложнее, чем мы думаем, — продолжал Мэлор. — Теоремы Пифагора служили и служат при рабовладельческом, феодальном, капиталистическом и социалистическом строе. Эвклид устарел, но неевклидову геометрию Лобачевский создал в прошлом веке, еще до отмены крепостного права. А когда жил Коперник, Галилей, Кеплер, Ньютон?.. Наука и техника идут своими путями.

— Вы знаете, я тоже думал похоже, — не удержался Градов-Моросинский. Слез с полки и присел рядом с Балагуровым, завернул его постель. — Вы извините, что и я включаюсь, но знаете, я думал вот, что Мендель монах был, а ведь он заложил основы генетики. И вот я думаю, так, благодаря гениям и одаренным людям независимо от их социальной принадлежности, накапливаются знания, идет постепенный процесс развития науки, техники, развития человечества.

— Слишком гладко, спокойно, — сказал Балагуров. — Мы же говорим о революции в науке и технике, О революции! Какая же это постепенность, это взрыв! Были сохи да лошади, а теперь машины и спутники. За одну человеческую жизнь.

— Я имел в виду постепенность накопления знаний, — возразил Градов-Моросинский.

— То есть накопление эмпирического материала, — уточнил Мэлор. — Появляются какие-то крупные открытия, которые не укладываются в рамки прежних научных представлений, к тому же эти представления уже не устраивают нас — как в свое время, например, геоцентрическая картина мира Птолемея.

Балагуров довольно поглядывал на «зятя» — вот как ученые спорят, мягко, спокойно, рассудительно. Отец бы грудью вперед попер, из пиджака вылез, а сын — с улыбочкой, и только глаза горят да подбородок высунулся, как у бульдозера. Настоящий мужчина, и красавец, у Вальки вкус есть.

От дочери Балагуров слышал, что Мэлор получил звание доктора наук по кандидатской диссертации и объяснял свой успех простой удачей. Мол, попался знаменитый научный руководитель, предложил крупную, очень перспективную тему, а он только успешно разработал ее и сделал попутное открытие с каким-то теплоносителем. Вот как! Разработал крупную тему да еще сделал открытие и считает это вроде бы счастливой случайностью. Значит, талантливый и не заносится. В его годы у другого голова закружилась бы.

И вслух сказал, поддразнивая Мэлора:

— Наука наукой, а жизнь жизнью. Нам вот людей накормить надо, обуть-одеть, сделать счастливыми. И ученых в том числе. А как? Вот и наладились к соседям — не за чужой славой, не из любопытства же. Дело у них самое жизненное, без мяса и молока далеко не прыгнешь, а ждать, пока развернется наука, ой как долго. Так? Нет?

Мэлор достал из кармана пижамы коричневую трубку с головой Мефистофеля, сунул в рот, пососал. Сказал то ли с сожалением, то ли снисходительно:

— Самодеятельность. Два плана, три плана, четыре…

Градов-Моросинский восхитился, указательным пальцем поправив очки:

— Истинно!

— А если планы перевыполняются в результате соревнования? — вставил неуверенно Курепчиков.

— Правильно! — крикнул с верхней полки, Мязгут. — Я тоже про это думал, спасибо, корреспондент.

Разговор стал общим, постель на полке Балагурова была скатана в угол, хмелевцы уселись в ряд — все напротив Мэлора, не осмеливаясь тревожить его постель. Балагуров это заметил:

— Видите, Мэлор, нас много, а вы один. Сдавайтесь, пока не поздно.

Мэлор улыбнулся и сказал, что соревнование, основанное на энтузиазме и творчестве масс, разумеется, дело стоящее, но все-таки будущее принадлежит науке. Во всех областях человеческой деятельности. Или почти во всех. Только на базе научных знании, на базе высокоразвитой техники мы сможем обеспечить человеку материальное благополучие, доставить нравственное удовлетворение.

— Улита едет, когда-то будет, — сказал Балагуров.

— Почему когда-то? Уже сейчас наука становится если не ведущей, то одной из ведущих производительных сил, а через два-три десятка лет мы перейдем на новый технологический уровень, и тогда вся жизнь будет зависеть от ученого.

— Простите, а что это — новый технологический уровень? — спросил Курепчиков. — То есть нельзя ли конкретней и, главное, почему нам надо переходить на новый уровень?

— Необходимость заставляет. — Мэлор открыл желтую коробку «Золотого руна» и стал набивать табаком голову Мефистофеля. По купе поплыл приятный медвяный аромат. — Мировые запасы нефти сейчас оцениваются в пятьдесят миллиардов тонн. Ежегодно добывается около одного миллиарда. Угля больше, но и его запасы ограничены. А потребление с каждым годом увеличивается. На душу населения мы потребляем одну тысячу четыреста кило условного топлива в год. В среднем. А в Африке приходится лишь триста кило, в то время как в США расходуют семь тысяч восемьсот кило на человека. Следовательно, рост потребления энергии будет продолжаться. Никакие социальные революции, разумеется, добавочной энергией не обеспечат, могут только перераспределить ее. Обеспечит наука и техника. Основным источником энергии станет атомная. Один килограмм дейтерия эквивалентен двум тысячам тонн угля, запасы урана оцениваются в два миллиона тонн. Кроме того, мы имеем около трех миллиардов тонн тория. И наконец, у нас хватит воды морей и океанов.

— Все подсчитано! — Балагуров улыбнулся. — Воду будете жечь?

— Воду. — Мэлор пососал незажженную трубку. — Проблема овладения термоядерным синтезом, грубо говоря, сводится к этому. Сырьем будущих термоядерных реакторов станет дейтерий — тяжелый водород, а он содержится в любой воде. Извлечение дейтерия для нас не проблема, уж сейчас его производят. Реакция ядерного синтеза сопровождается выделением такого количества энергии, что даже ничтожное количество дейтерия в воде делает ее во много раз более энергоемким топливом, чем, например, мазут. Один литр воды в этом случае эквивалентен тремстам литрам лучшего бензина. Мы сможем обеспечить любые потребности человечества в энергии.

— Здорово! — сказал с восторгом Мязгут.

— Да-а, — вздохнул мечтательно Балагуров. — Вот бы дожить до этого времени, посмотреть бы…

— Вероятно, и люди тогда изменятся, их психология, — предположил Градов-Моросинский. — Ведь если все материальные потребности удовлетворены, то духовные, знаете ли, крупнее станут. А? Курепчиков, сидевший с краешку, смущенно прокашлялся.

— Вы извините, Мэлор Романович, — сказал он, потупясь, — но я не понял насчет нового технологического уровня. Вы ведь не об этом говорили.

— Как не об этом! — выскочил вперед Мязгут. — Вода в триста раз лучше бензина — как не об этом! Ну, ты даешь, корреспондент!

Мэлор внимательно посмотрел на Курепчикова, самого робкого и незаметного своего попутчика, одарил приветливой улыбкой.

— Вы правы, — сказал он. — Речь действительно шла лишь о замене одного вида топлива другим, а технология получения энергии остается прежней, дедовской: реактор можно сравнить с паровозной топкой, тепловая энергия превращается в механическую посредством турбины, турбина придает вращение ротору генератора, и мы получаем энергию электрическую. То есть те же этапы, посредники, потери при этом. Но, говоря о термоядерном синтезе, я имел в виду прямое преобразование ядерной энергии в электрическую, без всяких посредников, вроде тепловой и механической энергии с их генераторами и котлами. Штучка вот таких размеров, — он потряс спичечным коробком, — урановая штучка, обеспечит энергией всю Хмелевку с прилегающими селами.

— Вот это да! — восхитился Градов-Моросинский и, видя, что Мэлор собрался покурить, встал и пошел за ним.

Следом вышли и Балагуров, Мязгут, Курепчиков. Беседа продолжалась в тамбуре, Мэлор воодушевился от внимания земляков, пусть невежественных в области атомной энергетики, но слушателей благодарных, наивно-восторженных, тоже занятых размышлениями о будущем. Как большой пароход среди лодок, он шагал по тесному тамбуру, дымил трубкой и со своей высоты сообщал видимые ему далекие перспективы: мировой океан обеспечивает физиков дейтерием, в обозримом будущем они овладевают термоядерным синтезом и обеспечивают планету энергией, химики делают наш век полимеров обильным и дешевым в смысле одежды и пищи, биологи в союзе с кибернетиками изготовляют человечеству механических рабов-роботов, способных выполнять любые действия, включая мыслительные, мы осваиваем околоземное пространство, затем выходим в глубокий космос, устанавливаем связь с инопланетными цивилизациями, с другими галактиками…

— А какое будет общество? — спросил Балагуров, по-детски очарованный рассказом, но все же не забывавший главное.

— Коммунизм. Действительно научный коммунизм, товарищ Балагуров. На всей планете. Идеологические разногласия к тому времени будут преодолены, наука и техника позволит нам выровнять уровни развития народов, обеспечит по крайней мере безбедное существование всех людей на земле, экономическая основа межгосударственных разногласий будет таким образом ликвидирована, и люди, как сказал поэт, в единую семью соединятся. Под знаменами коммунизма.

Балагуров был окончательно сражен таким радостным выводом, хотя этот вывод не очень-то согласовался со всем сказанным и противоречил известным законам о смене общественно-экономических формаций. Выводить коммунизм из научно-технического прогресса — по меньшей мере дилетантство, но Мэлор и сам почувствовал, что залетел в технократы, поэтому, не дожидаясь возможных возражений, добавил:

— Разумеется, весь процесс социальной эволюции будет сложным, трудным и длительным. Я несколько увлекся, проскакал, как говорится, галопом по Европам, но мне хотелось, не вдаваясь особенно в детали, высказать общее направление прогресса, как я его представляю. В первую очередь научно-технического прогресса.

Тут уж были побеждены и задумавшийся Градов-Моросинский и осторожный Курепчиков, не говоря уже о Мязгуте. Прогресс — великое слово, особенно когда ты сыт, здоров, свободен от мелочных забот и тебе еще жить да жить на бескрайней этой земле.

А поезд мчался заснеженной среднерусской равниной, пожирая холодное пространство, пассажиры с каждой минутой, с каждой секундой приближались к своей станции, к своей ближней цели, и чугунные колеса под, ними стучали уверенно — так-так-так… так-так-так…

Межова, — сказал Балагуров, прижав плечом трубку и продолжая писать. — Это кто? А-а, Серафима Григорьевна! Здравствуйте. Куда девали своего директора?.. На уткоферме? Хорошо… Он уже вернулся из отпуска? Так… Пусть позвонит мне. Как у вас на апрель с кормами? Ну, слава богу! А я думал, не вытянете. А техника к посевной?.. Совсем хорошо. Ну, так не забудьте ему напомнить, чтобы позвонил. — Балагуров положил трубку, отодвинул бумаги и встал размяться. Поднакопил Семеныч бумаг, полдня не разгибаешься, шея даже затекла и ноги стали деревянные.

Балагуров несколько раз присел, повертел головой, потом прополоскал рот и напился прямо из графина. Утром нечаянно свалил стакан на пол, Семеныч обещал принести, но, вероятно, забыл.

В календаре-шестидневке на сегодняшнее число были записаны «для разрешения» семь вопросов.

1. «Бумаги Семеныча» — можно зачеркнуть, прочитано, подписано и с плеч долой, как говорится.

2. «О дорогах».

Это давняя задумка, возникшая в связи с газетной заметкой о мерах Петра I по мощению улиц в Петербурге. Хорошая и вполне осуществимая задумка. Средств на дорожное строительство мало, надо обязать все колхозы, совхозы, предприятия района собирать камень, негодный кирпич, щебень и складывать у дорог, вдоль улиц.

Против этой меры, как ни странно, встал райисполком. Щербинин заявил категорическое нет, — это прожектерство, самодеятельность, дезорганизуем нормальную работу, задергаем без толку людей и т. д. и т. п. Что ж, обойдемся без него, у райкома достаточно власти. Главное, как говорил Наполеон, ввязаться в серьезный бой, а там обстоятельства покажут, что делать.

Балагуров позвонил начальнику милиции Сухостоеву, тот помялся, но содействовать согласился.

3. «Ремонт техники».

Тут вопрос сложный. РТС — хозрасчетная организация, ее ремонтные услуги колхозам должны сразу оплачиваться, а у колхозов нет денег. Чтобы не простаивали мастерские РТС, Веткин установил связь с богатыми колхозами Татарии и принял от них заказы на ремонт тракторов и сельхозмашин. Пока Балагуров с делегацией ездил к соседям, состоялось бюро и по настоянию Щербинина, перед которым второй секретарь пасует, Веткину вкатили «строгача», обвинив его в делячестве и авантюризме. Напрасно и глупо.

Балагуров снял трубку и попросил соединить его с исполняющим обязанности директора МТС.

Веткин был на месте.

— Как жизнь молодая? — спросил Балагуров после приветствия. — Не старей раньше времени, Веткин, нам еще молодые позавидуют. Не читал о долгожителе с Кавказа?.. Доживем и мы, Веткин, только водочкой не надо увлекаться… Как откуда знаю? — по запаху! Вот трубку держу, а из нее твое дыхание слышно, и с запахом. Мне такой аппарат поставили, сверхиндукционный… Как с ремонтом?.. Жаль, жаль. Две недели до выезда в поле, а мы так запаздываем. Ты же прекрасный инженер, отличный организатор, Веткин! Развернись, покажи свою силу… Ну, выговор — это ерунда, на днях мы его снимем, чистый станешь, прозрачный как стеклышко. Ты форсируй сейчас ремонт тракторов в первую очередь и не надейся только на свои мастерские… Вот, вот… правильно! Ну, ни пуха ни пера!

4. «О выговорах тов. Сухостоеву, Примаку, Заботкину».

И тут опять перехлест Щербинина. Выговора начальнику милиции, военкому и председателю райпотребсоюза объявлены на том же бюро, что и Веткину. Причина пустячная: Щербинин застукал их на рыбалке в рабочее время. Поехал в колхозы и увидел. А дело было ранним утром, они рабочего-то времени прихватили не больше часа, на утренний клев ходили. Рыбалка — единственный доступный отдых на природе, зачем же лишать людей этого отдыха, удовольствия! Отдохнут, лучше работать будут.

Надо подготовить к следующему бюро документы и снять.

Балагуров вызвал Семеныча и отдал нужное распоряжение.

5. «О праздновании 300-летия Хмелевки». — Как у нас дела с праздником, Семеныч?

— Юбилейный комитет завершает работу. Мы сделали все намеченные мероприятия: заканчивается строительство памятной арки на въезде в село, заново покрашена трибуна на площади, подготовлены транспаранты, разосланы приглашения на праздник.

Балагуров отпустил Семеныча. Не человек — справочное бюро. И даже больше. Сессия еще не созвана, а Семеныч уже знает, кого снимут и кого назначат. А всю жизнь не выезжал из Хмелевки. Первые секретари приходят и уходят, а Семеныч остается, и всегда помощником. Незаменимый человек.

6. «О почине соседей».

Ну, почины, известно, поддерживаются, тут и думать нечего. Вопрос один: как? Можно идти след в след за соседями и добиваться высоких результатов теми же способами — эффект будет меньшим, потому что ты всего-навсего последователь, копиист. Можно принять из этого почина только цель, а способы и средства для ее достижения выбрать другие — это уже открытие, завоевание.

Беседа с начальником Сельхозуправления дала немного. Строгий учет своих возможностей и максимум организационных усилий по реализации этих возможностей — ничего нового. Балагуров повез свою делегацию в ничем не знаменитый, как Хмелевка, рядовой район, встретился с работниками райкома и специалистами сельского хозяйства, объехал местные колхозы и убедился, что действительно никаких открытий они не — делают. Фермы такие же, как у нас, есть и хуже, просто деревянные сараи, даже без полов, никакой механизации, кроме подвесных дорог, нет; кормовая база, насколько можно судить зимой, примерно та же, организация труда нисколько не лучше, чистопородного скота мало. Как же они собираются выполнить три годовых плана?

Ответы на этот вопрос давали и секретарь райкома, и председатели колхозов, и рядовые животноводы. В основном с уверенностью, что три плана выполнить можно.

Ответы животноводов были самыми важными. В конце концов от них зависело в основном, будет выполнено обязательство или нет. И они говорили, что выполнить можно. Слабых поросят мы раздаем по домам, объяснял заведующий фермой, и падежа там не будет. Домохозяйки, пенсионеры, старушки разные помогают: даем по три поросенка, двух вырастят, одного оставят себе, за работу. Свинарка объясняла Фене: «Вот у меня в группе оказалось семь слабых поросят, я их взяла домой, днем мать приглядывает, после работы я сама — помою их теплой водичкой, корму на завтрашний день приготовлю».

И последний козырь соседей — закупки у населения. С этим расчетом они и поощряют личный сектор, охотно сдают колхозникам молодняк скота на временное содержание, создали бригады по закупке мяса и масла у населения.

Щербинин сразу, едва Балагуров рассказал на заседании бюро о поездке делегации, заявил, что расширением производства тут и не пахнет. И понес в хвост и в гриву Балагурова: легкомыслие, поверхностность, нет самостоятельного подхода к делу, не учитываете особенности условий своего района, прожектеры… Почти такие же слова, как у Баховея. Закупки у населения — это стихия, это неизвестность, нам надо кормить страну, и мы обязаны поднять производство мяса и молока на такой уровень, чтобы обеспечивать потребности страны. Ежегодно. Всегда.

Правильно, — отвечал Балагуров с улыбкой, — согласен. А как мы построим новые фермы, как механизируем их, не имея средств? Когда мы дадим три плана по мясу и молоку, мы получим большие деньги, получим возможность строить, механизировать, расширять и так дальше, укрепим производство — это самый короткий путь. Мы учитываем особенности своего района и потому занялись утководством.

Наше утководство — это одна совхозная ферма, она еще строится и будет давать 50 тысяч уток. Капля в море.

А мы расширим ее, мы сделаем ее головной фермой района уже в этом году, — неожиданно для себя сказал Балагуров. И сразу поверил, что сделать это можно. Обком поддерживает, средства будут, и значит, ферму можно раздвинуть уже в текущем году.

И опять Щербинин выставил массу контрдоводов, и Балагурову стало ясно, что убеждения тут не помогут, старик просто не выносит его, и вместе они работать не могут. И не смогут никогда. Щербинин устал, отстал, пусть отдыхает. Вы много потрудились, дорогой товарищ Щербинин, районная партийная организация высоко ценит вашу принципиальность, вашу энергию и т. д. и т. п. и надеется, что и на заслуженном отдыхе вы не забудете и прочее и прочее. Скатертью дорога!

7. «Объединение колхоза и совхоза в Хмелевке».

И здесь опять Щербинин против. Между тем от объединения выиграют оба хозяйства. Сейчас они делят рабочую силу, воюют из-за пастбищ на островах, оплата в хозяйствах разная, а село одно, разбирайся с перебежчиками в совхоз, разрешай их споры, смягчай трения председателя с директором.

Раздался телефонный звонок. Балагуров снял трубку. И обрадовался, услышав голос Межова:

— Здравствуйте, Иван Никитич! Привет вам от Ивана Великого в Москве, от самой Москвы…

Балагуров засмеялся.

— Спасибо. Много приветов получал, но от колокольни — впервые! Спасибо, Сергей Николаевич. Ну, как отдохнул? Жену не привез?

— Не едет жена, отказалась… — Межов вздохнул. — А отпуск провел с пользой. Ученых птицеводов повидал, на птицефабрике под Москвой был, автоклав достал для кормокухни. Даже об отгрузке договорился, скоро прибудет. Я расскажу потом подробней.

— Ну, молодец, хорошо! Ты сегодня загляни вечерком. У нас, правда, тут семинарские занятия будут, но ты пораньше зайди, а опоздаешь — потом поговорим, после занятий. Ну, до встречи!

Вот кто может стать правой рукой, и надежная, крепкая будет рука. Колхоз объединим с совхозом, и Мытарин пусть директорствует, а Межову — кресло председателя райисполкома. Правда, Щербинина проводить не так-то просто, хотя здоровьишко у него не ахти.

Зазвонил опять телефон, в трубке кашель, потом хриплый голос Щербинина. Легок на помине!

— Сегодня, кажется, у нас семинар? Я не ошибаюсь?

— Да, сегодня, — сказал Балагуров. — О коллективизации.

— Тему я знаю. Приду.

Балагуров достал из ящика стола тетрадь с записями по этой теме, полистал, вызвал по телефону Ручьева, который готовил доклад для сегодняшнего семинара.

— Ну, как дела, Толя, коленки не дрожат?

— Немножко, Иван Никитич.

Ручьев подал аккуратную папочку, в которой лежали отпечатанные на машинке листки с тезисами доклада. Балагуров опустил со лба очки, стал читать.

— Я и критически пытался посмотреть, как вы советовали, — сообщил Ручьев. — Не знаю, что вышло, трудно очень. Коллективизация — такое событие, что даже сейчас трудно оценить.

— Ничего, не скромничай, получается. Так… Так, правильно… Молодец, Толя… М-м, тут что-то не очень. И насчет правой оппозиции вышло не очень уверенно, поправь.

— Хорошо, Иван Никитич, спасибо. — Ручьев захлопнул папочку и заторопился к себе: до начала семинара оставалось не больше двух часов.

Пойдет у нас дело, пойдет. Зиму прожили неплохо, а весной, по зеленой травке мы еще веселее побежим.

Собеседование на теоретическом семинаре о коллективизации прошло бурно. Щербинин поссорился с Балагуровым, назвав его оппортунистом, сердитый пошел домой, пригласив Межова на праздничный ужин по случаю своего дня рождения, о котором он чуть не забыл.

— Что же вы раньше не сказали? — спросил Межов. — День рождения, а вы на семинаре, волнуетесь, спорите. Жена, вероятно, заждалась.

— Подождет, — сказал Щербинин. — Семинар серьезный.

Они шли серединой улицы, тротуаров здесь не было, под ногами со звоном крошился и хрустел свежий ледок от вечернего морозца, застеклившего лужи, они блестели в свете уличных фонарей, а над фонарями, прильнув к ним, стояла черная апрельская тьма, пробитая мелкой дробью далеких звезд.

— Балагурова можно понять, — сказал Межов. — Он занят перестройками и боится перегнуть, ошибиться.

— Понять все можно, Сергей Николаевич. Но вот что я тебе скажу: боишься — не делай, а взялся, думай не о возможности ошибок, а о самом деле, рассчитай силы, учти обстановку, держи наготове резервы. Тогда будет меньше ошибок.

— Сложно это все, — Межов вздохнул. — Я вот слушал доклад, слушал вас с Балагуровым и удивлялся: какую же работу надо было провести, чтобы начать коллективизацию, только начать!

— Да, работы было много. Но вопрос коллективизации тогда назрел, он изучался в центре и на местах, даже делегацию в Америку посылали. Там в это время проходила реконструкция сельского хозяйства и наша делегация работала довольно долго. Потом, в двадцать девятом году, состоялась большая всесоюзная конференция аграрников-марксистов. Тут уж проблемы обсуждались в деталях, был учтен опыт первых наших колхозов и опыт американцев, обсуждались вопросы организации и оплаты труда, специализации. Масса вопросов.

— А что они планировали тогда?

— Американцы? Обычное техническое перевооружение. Но было у них и движение против семейной фермы, за корпоративное земледелие. Поддерживали технари, инженеры, связанные с сельскохозяйственным машиностроением. Понятно почему. Было еще течение типа нашего народничества или неонародничества на американский лад — сохраним фермера, его независимость мышления и действий, его традиции, его семью. Дилетантизм, самодеятельность капиталистов. В сфере производства они кое-что добились.

— Не кое-чего — многого добились. И добивались любыми методами, не считаясь ни с чем. Но, Сергей Николаевич, сколько же, они потеряли! Они же человека потеряли, главное потеряли, веру людей в свое производство потеряли, в себя! А мы — сохранили… И человека, и веру в жизнь, и идеалы. Несмотря ни на какие испытания.

Межов вспомнил свой разговор с Балагуровым в райкоме, когда тот прослеживал изменение хозяйственных отраслей района, и сказал, что за первую половину века ни одного спокойного десятилетия у нас не было.

— Верно, ни одного, — Щербинин достал из плаща папиросы и закурил. Бросив спичку, сказал с неожиданным воодушевлением: — Геройский у нас век, титанический. Дело, которое мы подняли, не поднимал никто. Никогда. Похожего даже не было в истории. И устояли. А знаешь почему? Потому что хватило мужества пойти до конца. Такая у нас партия. Понимаешь, в чем дело? Чтобы упрочить завоевания революции, надо уйти чуть дальше возможного. Правая и левая оппозиции по сути мелкобуржуазны, им было достаточно достигнутого. Мы же боролись за интересы пролетариата, городского и деревенского. Именно мы должны были сделать следующий шаг, тот невозможный и ненужный для мелкобуржуазных слоев партии шаг, когда революция уже закончилась. И мы сделали такой шаг — коллективизацию. Чтобы закрепить все наши победы, закрепить Советскую власть. И кулака мы уничтожили потому, что нельзя было оставлять никаких корней, никаких остатков капитализма — это старье не только отравит жизнь, оно способно изменить направление движения. Старое всегда бьется N: новым насмерть и порой побеждает. На время. Человечеству такие победы обходятся слишком дорого. Вспомни Германию, Испанию: не победили коммунисты — власть взяли фашисты, самый мерзкий, самый подлый отряд империализма…

Межов и прежде видел — серьезность этого сурового человека, но только сейчас начинал понимать его масштаб, его глубину. И невольно сопоставил с Балагуровым, непростым, многоопытным, и задумался о сущности их спора на семинаре. Решил прямо спросить об этом, и Щербинин ответил неожиданно мирно:

— Он сейчас сам уверен и других хочет уверить, что многие ошибки объясняются субъективными причинами. Вот, мол, был бы не тот, а другой человек, и ошибок бы не было. Очень это просто: поменяй только людей на руководящих постах, и жизнь пойдет как по маслу, наступит благословенный рай. Но ведь меняем, Сергей Николаевич, а рая что-то не видно и идеальной гладкости в жизни не наблюдается.

— Значит, дело не в нас и можно не пытаться что-то изменить?

— Ишь ты, ирония! Не трать патроны, дорогой. Надо пытаться, и не только пытаться — надо все силы в это вкладывать, себя не щадить, мы: родились для этого, и ни для чего больше. Но не все от людей зависит, не все сразу делается. Да и мы сами все время меняемся и требуем большего. С каждой эпохой, с каждым веком, с каждым годом. Мой отец ходил в лаптях за сохой и мечтал о сапогах. Я ходил уже в сапогах и мечтал о машинах, о силе раскрепощенного человека. И вот сейчас гляжу — все обуты, одеты, сыты, на полях машины, а человек опять недоволен, опять мало. Приглядевшись, и я вижу: да, правильно, кое-чего не хватает, не все гладко. А ты вот в модных дорогих ботинках идешь, и мечта у тебя летит еще дальше, в космос и в другие места…

Дома их давно ждали. Просторная двухкомнатная квартира стала непривычно шумной и тесной, хотя гостей было немного: шофер дядя Вася с женой, Юрьевна, Елена Павловна Межова, Ким. Правда, Ким какой гость. Вон облачился в фартук, помогает Глаше накрывать стол. Тут же бойко суетится круглая обиходная старушка, жена дяди Васи.

Глаша с Еленой Павловной вышли в прихожую, где они с Межовым раздевались, и, румяная, счастливая, Глаша ласково укорила:

— Заждались уж, без вас хотели начать. Елена Павловна приподнялась на цыпочки и поцеловала Щербинина в подбородок.

— Поздравляю, Андрей.

Щербинин обнял ее за плечи, нагнулся и поцеловал ответно:

— Спасибо, Лена, пришла. Николая бы еще… Елена Павловна торопливо вытерла платочком глаза, стала помогать Глаше устраивать одежду. Вешалка здесь не была рассчитана на гостей.

Вошел Чернов, о котором Щербинин как-то забыл в последнее время, и неожиданностью своего прихода обрадовал.

— Здравствуй, Андрей Григорьич, с праздничком тебя. Давно не проздравлял, забыл уж.

— Как же забыл, когда пришел?

— Да Марфа подтолкнула, баба моя. Нечаянно. Нонче тюкаю на стройке и весь день что-то гребтится и гребтится в душе, никак не пойму. Домой пришел, Марфе сказал, а она мне про сон: нонче, говорит, сон видала — Андрей, говорит, Щербинин доски тесал, новый дом себе строил. Нехороший, говорит, сон. Тут я и вспомнил. Какой же, говорю, нехороший, когда у него день рождения, мы этот день три раза на гражданской праздновали! Одно слово — баба.

— Что же ты не взял ее?

— Да девчонка простудилась, внучка. А Нина с фермы еще не пришла.

— Ну, раздевайся, проходи.

Щербинин пожал руку Киму, поздоровался с гостями и прошел в спальную переодеться. Следом за ним прибежала Глаша, радостно подала конверт. В конверте лежала грамота облисполкома и короткая записка председателя: «Дорогой Андрей Григорьевич! Поздравляю с новой весной, желаю крепкого Здоровья и большого личного счастья».

— Ольга Ивановна звонила, тебя спрашивала, — сказала Глаша. — Наверно, проздравить хотела с праздником. А може, прядет. Я пригласила.

— Ну и дура. — Щербинин стал раздеваться. — Достань-ка выходной костюм.

Глаша зарделась, счастливо понесла свой живот к шифоньеру. Самостоятельный у нее мужик, такой в обиду не даст.

— А говорить надо «поздравляю», а не «проздравляю», ты еще молодая, учись, — сказал Щербинин, не подозревая, что этим замечанием окрылил Глашу.

Молодая! А что, и не старая, если все при ней, ребеночка еще родить может, не больная. А правильно говорить научится, сейчас в декрет пошла, книжки читать станет.

Она радостно хлопотала вокруг мужа и видела, что ему приятна ее забота, ее радость, он доволен, облачаясь в чистое, отглаженное белье и слушая, как за дверью весело переговариваются гости. А что еще надо хорошему человеку — больше ничего.

Она вставила новые запонки в манжеты белой сорочки, подала брючный ремень, принесла новый галстук, свой подарок ко дню рождения. Строгий темный галстук, с красной полосой наискось, с по-, золоченной булавкой. Во всякой одежде походил ее мужик, пусть теперь всех нарядней будет.

— Хороший галстук, — сказал Щербинин, надевая его через голову перед зеркалом. — Главное, узел не надо завязывать. Спасибо, Глаша.

— Правда, ндравится?

— Нравится, — поправил Щербинин.

— Я научусь, Андрюша, ты не сумлевайся, научусь.

Глаша поправила ему воротник сорочки, отошла назад, оглядела со стороны.

Говорят, ее мужик строгий, сердитый, некоторые боятся его, а он добрый, добрее его никого нет на свете. И костюм на нем сидит ладно, и сорочка с галстуком в самый раз. Вот еще снять бы повязку, глаз стеклянный вставить, и будет красивый, как сынок его Ким. Сейчас такие глаза делают — от живого не отличишь.

К гостям они вышли вместе, и Глаша сразу почувствовала, что и Киму, и Елене Павловне с сыном, и Чернову, и дяде Васе — всем нарядный Щербинин стал как бы ближе, по-домашнему проще рядом с ней, и она вышла вперед животом, радушно, как хорошая хозяйка, пригласила вполне грамотно:

— Дорогие гости, просим к столу!

Первый заздравный тост получился немного напряженным, церемонным, да и здравицу произносили двое: сперва Глаша, по праву хозяйки, но она сбилась, махнула рукой и села, потом Чернов — как старый боевой товарищ.

Он встал, по обыкновению прокашлялся, тронул рукой пушистые усы, поднял высоко над столом рюмку:

— Давайте, значит, выпьем за здоровье первого председателя новой нашей власти в Хмелевке, за Андрея Григорьича Щербинина.

Вслед за ним все встали с поднятыми рюмками, подождали, не скажет ли Чернов еще что-нибудь, но Чернов долго морщил лоб, собираясь с мыслями, и сказал уж под звон рюмок, протянутых к Щербинину:

— За то, чтобы он до ста лет у нас был председателем!

— А потом что я буду делать? — спросил Щербинин без улыбки.

— Потом отдыхать станешь, — сказал Чернов, улыбаясь. — Тогда у нас порядок будет везде, председателей не надо, все станем сознательные.

— Подходит, — сказал Щербинин и выпил, как в молодости, одним глотком, сел, стал закусывать, поглядывая на сына.

Ким сидел на другом конце стола рядом с Межовым, непривычно тихий, задумчивый. Рассаживая гостей, он балагурил, шутливо сокрушался, что «законных» пар получается только две — начальник с супругой да его шофер, прочие же «незаконны»: Межову придется сидеть с матерью, а Чернову с Юрьевной. Впрочем, Чернов и рассчитывал, вероятно, на это: своя старуха надоела, почему бы не поухаживать за вдовой. Юрьевна и Чернов засмущались, но все же послушались и сели рядом. А Ким, вслух пожалев себя за одинокость, добавил, что хотел привести с собой невесту, да побоялся отца. Щербинин строго посмотрел на него, запрещая дальнейшие пояснения.

Он знал, что сын дружит с дочкой Мытарина. Прошлый раз, занимая деньги до получки, Ким объявил, что влюбился в дочь Мытарина, и сейчас он не преминет сказать об этом во всеуслышание и посмотрит многозначительно на отца и Глашу.

Не тот случай, чтобы шутить. И потом, Щербинина в самом деле встревожило тогда сообщение Кима. Ну у них с Глашей так вышло, оба одинокие, в прошлом есть что-то, пусть негативное, но есть, а зачем Киму эта доярка, шальная и, наверно, беспутная. Так она выплясывала тогда на ферме, Баховея чуть удар не хватил. «Старики вы, старики, старые вы черти…» Щербинин не на шутку расстроился, велел узнать Глаше, правду ли сказал Ким или просто потрепался, и Глаша вскоре узнала и подтвердила: правда, Ким встречается с дочерью Мытарина, все доярки это знают.

— Может, еще по одной, а то что-то грустновато, — сказал Ким.

Почувствовал, что о нем думают, негодник. Чуткий, чуткий…

— Наливай, — разрешил Щербинин. — И будь у нас за тамаду, что ли. Никто не возражает?

— Единогласно, — сказал Ким с улыбкой и поднялся, стал разливать водку. — Поскольку вступил в должность тамады, заявляю свое право на второй тост. Предлагаю выпить за ровесников отца, за всех тех, кто не отметил и уже никогда не отметит свои шестьдесят три года.

Гости задвигали стульями, встали над столом.

— Нет, — сказал Щербинин, поднявшись. — Выпьем не за всех моих ровесников. Мы выпьем за соратников, за единомышленников, за тех, кто не дожил свой срок, но умер в наших рядах, среди нас.

Елена Павловна достала из-за рукава платочек, промокнула глаза. А рядом с собой Щербинин услышал вздох Глаши — о своих вспомнила. И все поняли это, выпили молча, уселись и молча стали закусывать.

Щербинин встретил неуверенно-усмешливый взгляд сына и отвернулся к Глаше: — Не захмелеешь с воды-то? Выпей немного вина.

— Нельзя, нельзя, что ты! — Глаша зарделась от внимания к себе.

И тут в спальне заверещал телефон.

— Ольга Ивановна, — прошептала ему Глаша с беспокойством. И не ошиблась.

Щербинин, сняв трубку, услышал частое, неровное дыхание, потом родной ее голос: «Андрей Григорьевич?.. Ты слышишь меня, Андрей?» Щербинин не мог ответить, закашлялся, и она узнала его. «Андрюша, родной, поздравляю тебя!.. Я… ты будь здоров, Андрюша, я… всего тебе самого, самого… счастья!..»

Щербинин бросил трубку.

И с ходу накинулся на Кима:

— Чего ты рассиживаешь, тамада, наливай, а то свергнем!

Третий тост Щербинин провозгласил за гостей, за их здоровье и благополучие, а четвертый, за хозяйку, предложила Елена Павловна. Этот тост вышел шумным, все уже заметно захмелели, желали Глаше сына и дочку сразу, и она, растерянная от общего внимания, с детской непосредственностью благодарила за такое щедрое пожелание, а потом порывисто обняла сидящего Щербинина за голову и поцеловала в седую макушку.

— Спасибо, гости дорогие. Рожу хоть двоих, хоть троих, только бы здоровье было.

— Не прибедняйся, — сказала Юрьевна, — ты еще молодушка против нас.

— Давайте песню споем, — предложил Чернов. — Общую, нашу.

И начался веселый и шумный выбор всеобщей песни. Дядя Вася предложил «На заре Советской власти», его старушка — «Синий платочек», Юрьевна — «Катюшу», Елена Павловна — «По долинам и по взгорьям», Чернов — «Проводы»… Сошлись на «Проводах». Оказалось, что слова этой длинной песни знали все, даже молодые Межов и Ким. Очень уж веселая, легкая песня.

Запел Чернов. Живо завел, будто молодой:

А дальше грянули хором, согласно:

Щербинин пел вместе со всеми и видел старую Хмелевку, толпу народа за «некрутами», плачущую мать, которая бежала сбоку, хватала его за рукав, а он сердился, стыдился ее слез: он по своей охоте шел, добровольцем, рядом с Николаем Межовым, которого никто не провожал, он шел защищать Советскую власть как большевик.

Верно, все верно. Поседела, одна осталась в соломенной развалюхе, три года почти ждала его, дрожала над каждым письмом, молилась, исходила сердцем от страха за его жизнь.

Щербинин пел и видел себя в седле, во главе своего эскадрона, и песню эту, весело, с залихватским присвистом, пел весь эскадрон.

В хоре молодых эскадронных глоток он различал согласные басы Яки Мытарина и Ваньки Чернова, по прозвищу Мохнатого, они были за его спиной, надежные, крепкие, готовые лететь за ним хоть в пекло, хоть к черту на рога, чтобы отстоять землю, волю. Батраки, терять нечего…

Межов, обнимая одной рукой мать, другой Кима, хмельной, размягченный, горланил громче всех, Ким дирижировал вилкой, и вся их троица раскачивалась в такт песне. Будто на конях. Николай Межов пел тогда редко, он был комиссаром бригады, а потом дивизии, но песню эту в эскадроне пропел впервые он. В конце восемнадцатого, когда она только-только родилась. Приехал понаведать Щербинина и привез на четвертушке бумаги горячие слова.

После гражданской эта песня тоже долго была слышна в Хмелевке, на каждом празднике пели, а у дяди Васи саратовская гармошка была, с колокольцами, так она заливалась тогда на гуляньях, такие коленца он на ней выделывал!

— А где твоя саратулька, износилась? — спросил Щербинин дядю Васю, закуривая папиросу.

— Нету саратульки, — сказал дядя Вася со вздохом. — Долго берег, в сундук прятал, а в войну баба не сдержалась, сменяла на три фунта сухарей. И хоть бы пшеничные были сухари, белые, а то ведь за черные отдала!

Старушонка дяди Васи обиделась, вскинулась на него:

— А меньшого чем кормить, а внучек от старшего? Ты там семьсот грамм чистого хлебца получал, а мы тут — на картошке! Всю войну без малого на одной картошке, ирод конопатый!

Дядя Вася засмеялся:

— Зато музыка была, а теперьча вот всухую горло дерем. Юбку бы свою продала, а ты — гармонь!

— Не покупали — в мешочной ходила. Наделал прорву детей и на войну сбежал, майся, баба, одна. Пра, ирод!

— А ты и на этой войне был? — удивился Щербинин.

— А как же! — гордо сказал дядя Вася. — На фронт не взяли, а в рабочем батальоне отстучал все четыре года. Молодой был, пятьдесят лет всего.

— А ты, Кириллыч?

— Я в БАО служил, рядом с передовой, — сказал Чернов. — Батальон аэродромного обслуживанья, хвосты самолетам заносил. Всю войну.

Елена Павловна завела «Подмосковные вечера», самую молодую песню, недавнюю, но и ее все знали, спели хорошо, раздумчиво, сердечно. Тут больше отличились Ким с Межовым, они пели ее с большим воодушевлением и заметной грустью — для них Москва была своей, жила в них.

После песен стали пить вино, окончательно запьянели, и компания сама собой разделилась на группы: женщины заговорили о своем и отделились, приманив к себе Глашу; Межов с Кимом вспоминали Москву; рядом с Щербининым оказались Чернов и дядя Вася со своими воспоминаниями.

Говорили, кажется, все, говорили разное, каждый свое, но при этом никто никому не мешал высказываться и слушали друг друга внимательно, никакой бестолковщины, хотя со стороны эти разговоры показались бы именно бестолковыми, базарно-шумными, не сразу разберешься, кто о чем.

— У Манежа филологи, а мы уж в новом корпусе, и общежитие на Ленинских…

— Распашонки лучше из фланели — мягкая и тепло.

— Пустышками запасись. В аптеках они то есть, то нет. И пузырьки аптечные возьми: на них деления, не перекормишь.

— А бои за Уфу летом девятнадцатого!

— Я не был там.

— Ты не был, а мы с Черновым были.

— А переправа через Белую, Андрей Григорьич? Помнишь?

— Разве забудешь! И переправа, и атака на рассвете, и Фрунзе потом…

Щербинин увидел теплую июньскую ночь на берегу реки, буксирный пароходишко, отбитый накануне у белых, — две сотни красноармейцев влезли друг на дружку, и он чуть не потонул, — плоты, лодки, на которых переправляли пулеметы и не умеющих плавать, конные части. Конники переправлялись вплавь, за лошадиные хвосты держались. И на рассвете, мокрые, — в атаку. Сразу не вышло, захлебнулась атака — боеприпасов мало, пушки отстали, белые хлещут из пулеметов, головы не поднять.

— А Фрунзе-то как приполз, а? — Чернов покачал головой. — Солнце уже взошло, а он в пыли весь, коленки и локти грязные. Нет, тебя не было тогда, ты потом его увидал, днем уж, а это утром, когда ты меня для связи посылал.

— Да, да, вспоминаю, — расслабленно кивал Щербинин. — Мы на фланге стояли, ждали команды, а пехота уж залегла.

— Под пулями прямо полз. В окопчик к нам свалился — плевый окопчик, мелкий, голову спрячешь, задница наружу, — пот с него ручьями, спина мокрая, а сразу за бинокль. Одно слово — Фрунзе!

Щербинин увидел его потом, после боя, знаменитого Фрунзе, и, по молодости лет, удивился, какой он буднично-простой, спокойный, деловито-собранный.

— А Тухачевской-то, Тухачевской! Мальчишка ведь, а командарм, генерал!

— Может, на брудершафт выпьем? — сказал Ким. — Надоело выкать, величать вас по отчеству.

— Давай, — сказал Межов. — Старики вон мемуарами занялись, есть что вспомнить. Нам бы такую молодость, такое прошлое!

— Слишком уж они за него держатся, за свое прошлое. Ну, давай!

— Давай, Ким.

Женщины, спев «Катюшу», предложили отвальную, «посошок» — время приближалось к полночи, — все выпили, шумно пожелали юбиляру жить еще столько, да полстолько, да четверть столько и двинулись в прихожую собираться. За столом остались Межов с Кимом да Чернов, который доедал забытые с разговорами котлеты.

— Сережа, нам пора. — Елена Павловна, уже одетая, положила руку на плечо сыну. — Тебе завтра рано вставать, идем.

— Жаль, у нас тут интересный разговор начался. — Межов нехотя встал. — Что ж, договорим в другой раз, Ким. Будь здоров.

— Нет, я не хочу в другой, — капризно сказал Ким, не принимая протянутой руки, — я хочу сейчас, оставайся, садись.

— Нельзя, завтра на работу.

— Плюнь, никуда твой совхоз не денется.

— Нельзя. До свидания. — Межов в прихожей оделся, пожал руку Щербинину, попрощался с Глашей: — Спасибо, очень хороший был у вас стол. И котлеты вкусные, и холодец, и салат, и капуста — не знаю, что лучше, спасибо. Сыт и пьян, сейчас с мамой петь всю дорогу будем.

Дядя Вася лез целоваться к Щербинину, Юрьевна его оттаскивала.

Наконец они вышли, и с улицы тотчас донесся звонкий голос дяди Васи:

Ким пересел к Чернову, обнял его, потянулся другой рукой к бутылке:

— Давай выпьем, дед, за меня. За всех пили, а за нас, молодых, не пили. Выпьем! Сиди, сиди, не пущу я тебя!

— Ты пьяный уж, хватит, — сказал Чернов, пробуя освободиться от него.

— Не хочешь за молодых? Думаешь, мы хуже были. Мы святыми были, непорочными, дед.

— Пьяный ты, — сказал Чернов грустно.

— Не в этом дело, старик. Дело в том, что я верил во все, я мечтал, как жаворонок, воспевать наступление каждого дня, каждый восход солнца, я был самым счастливым и самым глупым человеком на земле!

Подошел Щербинин, сел рядом с Черновым, спросил с усмешкой:

— А теперь ты самый несчастный и самый умный? Какая трагедия!

— Да, трагедия.

— Мы повинны в том, что не принесли тебе коммунизм на блюдечке, — сказал Щербинин. — Прости нас, пожалуйста, сынок!

— Пьяный он, — сказал опять Чернов, чувствуя себя неловко и не зная, как уйти от назревавшей ссоры отца с сыном.

— Не на блюдечке, — сказал Ким, помотав головой, — но и не с кровью. А революция — это кровь, кровь, кровь!

— Кровь, — сказал Щербинин. — Революция — это насилие над угнетателями во имя угнетенных, если уж ты не знаешь этой азбуки. Эту кровь проливали мы с Черновым, мы. И своей немало оставили. Когда сшибаются два класса, два лагеря, все промежуточное будет втянуто в этот водоворот, в тот или другой лагерь, а не втянуто, так погублено враждебным народу лагерем. Мы бились за идею.

— Да разве идея выше человека, человечества? Идеи живут до тех пор, пока живы люди. Нет человека — нет идеи!

— Не так. Ты передергиваешь, как мелкий жулик.

Чернов поднялся и стал помогать безмолвной Глаше убирать посуду со стола, носить ее в кухню. Глаша была грустной и тихо сказала Чернову, когда он пришел в кухню с горкой тарелок, что всегда они так: встретятся отец с сыном и никогда спокойно не разойдутся, всегда спорят. Она уж привыкла, но сегодня оба выпили, как бы Андрей Григорьевичу плохо не было. Всегда он расстраивается, любит он Кима, а уступить ему никак не может, не умеет.

— Я считал тебя умным, Ким, — устало сказал Щербинин, — а ты не понимаешь самых простых вещей. Как же ты смеешь говорить об идее, о том, что она нежизненна, если льется такая кровь! Ты просто слепец! В этих муках и крови новый мир рождался, целый мир!

— Мне не нужен мир, если столько крови!

— А жизнь тебе нужна? Да, тебе самому, тебе?!

— При чем тут я, речь о другом.

Чернов не выдержал, поставил на край стола блюдо с недоеденным салатом, заступился за Щербинина:

— Какой же ты, сынок, канительный! Про мученья говоришь, про кровь, — а ведь когда ты родился, только мать знает, сколько она мучений вытерпела, сколько крови изошло при родах. А родился ты один, не больше рукавицы, и неизвестно еще какой, молодец или так себе.

— Я не виноват, что я родился.

— А мир виноват? — рассердился Щербинин. — Октябрьский переворот был почти бескровным, гражданскую нам навязали, и не только свои — вся мировая свора кинулась на этого младенца, на нас. Ты же знаешь все прекрасно, чего ты хочешь?!

— Человечности и свободы.

— Мудрец! Да весь мир хочет человечности и свободы, и никто не имеет. Мы первые взяли ее, человечность и свободу. Вот руки дрожат от ее тяжести, задубевшие от напряжения руки. Мы держим ее, человечность и свободу, мы, коммунисты. Мы прошли все испытания, чтобы удержать ее и остаться коммунистами. А ты как думал? Революция совершилась — и получай земной рай, сытый, свободный, человечный?

— Не думаю, какой там рай. Я знаю, что вы сделали потом. И как делали.

— Жестоко? — Щербинин посмотрел на сына с жалостью. Ким сидел за столом, опустив растрепанную голову, глядел в стакан с вином и задумчиво поворачивал его. Хотелось погладить, прижать к груди косматую беспокойную его голову. Или ударить, чтобы он заплакал, чтобы почувствовал боль и хоть на минуту понял, сколько и какой боли пришлось вытерпеть ему, отцу, и всем отцам.

— Жестоко — не то слово. Вы острием шли, штыком. Как-то неестественно все, отец.

Чернов собирался в прихожей, услышал эти слова и удивился нечаянной мысли. Подошел к Щербинину попрощаться, сказал виновато:

— Опять я встреваю, мешаю вам, простите старика, а только неправильно это насчет естественности.

— Говори, говори, Кирилыч, — разрешил Щербинин, закуривая.

Ким поднял голову, посмотрел на Чернова осоловевшими глазами:

— Ты не ушел, дед? Тебе чего?

— Я уйду, счас уйду, я про траву хотел сказать, сынок. Ты говоришь, неестественно, а я траву весеннюю вспомнил. Первую траву. Всходит уж она, поднимается на красной стороне, на припеке. Ты видел, как она всходит? Иголками, сынок, шильями, острием идет.

— Слышишь? — воскликнул Щербинин, загораясь. — Правильно, Кирилыч, молодец, спасибо! Именно так: иглами, ножами, шильями, стрелами, штыком идет первая трава. Она не может иначе. Ей надо пробить прошлогоднее старье, разворошить его, стать под солнцем, и только тогда, когда она отвоюет свое место, когда окрепнет, — только тогда она станет разворачивать листья, выгонит новые побеги, наберет цветы и приобретет тот вид, цвет и аромат, которые уготованы ей природой и которыми ты будешь восторгаться. Так, Кирилыч?

Но Чернова уже не было рядом. Сказав свое и видя, что им не до него, он кивнул на прощанье Глаше, вытиравшей тряпкой стол, и тихонько ушел.

— И с людьми так же, — продолжал Щербинин, досадуя, что Чернов ушел. — Ты не помнишь себя ребенком, но вот будут свои дети, убедишься — самое эгоистическое существо. Оно ничего не дает, даже не думает об этом, не может думать, но постоянно требует, требует: пищи, игр, внимания, знаний. Ребенок ненасытен и неутомим в своих требованиях. И он не может иначе, он просто не станет человеком, если не освоит этот мир в короткий срок, он погибнет. А мы говорим о новом обществе, новом государстве. Да, оно штыком прорывает старье, иглой, ножом, как травинка, ему надо укрепиться, и не нужны ему сейчас листья, не нужны ветки, нет еще и цветов — все это придет потом. Оглянись на наши первые годы: царя — долой, бога — долой, ваше благородие — долой, любовь — долой, есть боевые подруги… Страна похожа на бивуак, старое рушится, а новое сконцентрировано в одной точке, на острие иглы, ножа, штыка, ему надо устоять, укрепиться…

— Ясно, отец, ясно. Только твои биологические параллели…

Глаша принесла горячего крепкого чая, но они уже схватились снова и не обращали внимания ни на чай, ни на Глашу.

Ким ушел только в два часа ночи. Глаша думала, что он останется ночевать, и постелила ему на диване в общей комнате, но он отказался, и Щербинин его не удерживал. Пусть выметается, сказал, а то и поспать не даст, негодник.

Глаше было больно видеть осунувшееся желтое лицо мужа, она принесла ему успокоительные таблетки, чтобы скорее уснул, ведь завтра на службу, отдохнуть не успеет но Щербинин таблетки пить не стал, выпил еще полстакана красного вина и ушел на кухню курить.

Глаша разобрала постель, сняла праздничную одежду и легла, а он долго еще сидел в кухне, кашлял, звенел посудой — наверно, пил воду или чай. Потом пришел, выключил свет, стал раздеваться.

— Выпил бы таблетки-то, Андрюша, — сказала она. — Вреда не будет, а польза обязательно.

— Спи, Глаша, не беспокойся, — сказал он мягко.

— Как же не беспокоиться, когда ты больной совсем.

— Ничего, спи. Не больной я, устал немного, накурился.

— Поменьше бы курил, желтый весь. — Ладно, спи.

Щербинин еще продолжал спор с сыном, жалел его и не уступал ему, не мог уступить. Если бы они все время были вместе, может быть, не было бы такого резкого расхождения, наверняка не было бы. Или это пресловутая проблема отцов и детей?

Щербинин лег, укрылся одеялом до подбородка, Глаша уткнулась лицом ему под мышку и успокоено засопела, уснула.

Проблема, конечно, существует, но объясняется она не различием целей. Просто отцы знали царя, помещика, попа, знали настоящее рабство, изнурительную работу, лаптежную бедность, жестокость жизни, а для сыновей все это — история, они родились и росли в других условиях, и каждое новое поколение начинает жить в других условиях и в другой обстановке, мера жизненных оценок различна, отсчет идет не от царя к колхозу, а уже от колхоза к коммунистическому обществу, само представление о жизненном идеале иное, шире, объемнее, глубже.

Щербинин повернулся на бок, Глаша всхрапнула и уткнулась ему в грудь.

Счастливая, никаких таких тревог не переживает, никакие особые раздумья ее не мучают. А может, несчастная. Очертила свой мир Хмелевкой и живет в нем, бессонницы не знает. Правда, и Ольга засыпала сразу, едва голова коснется подушки. Всегда удивлялся этой ее способности засыпать сразу после любого возбуждения. Впрочем, была одна ночь, когда она не спала. Самая первая их ночь. Он тогда мгновенно заснул — день был трудный: накануне состоялась сессия исполкома, разверстали дополнительный налог на кулаков и зажиточных середняков, утром он уехал в ближние села выбивать этот налог, в хлопотах забыл о своей свадьбе и возвратился только к вечеру, весь субботний день для гулянья пропал. А Ольга хотела, чтобы «как у людей», ее родители гостей собрали, а он приехал, когда, уж половина компании оскорбленно разошлась, остались родственники да дядя Вася с саратовской гармонью. Может, поэтому она и не спала всю ночь, размышляла о том, какая ее ожидает жизнь с начальником.

Но потом хорошей помощницей стала, училась вместе с ним ночами. И первым председателем Хмелевского колхоза стала… Ах, Ольга, как же мы жить-то дальше будем? Как сейчас? Ничего не исправишь, не забудешь, не вычеркнешь. И Кима мы не поделим, поздно его делить. И рядом с тобой сейчас Балагуров, а здесь — Глаша, добрая простушка Глаша, которая уже не представляет жизни без меня. Вот родит мне сына или дочь, а у тебя уже есть дочь, балагуровская ваша дочь, и будешь ты украдкой звонить мне, поздравлять с праздником и желать самого-самого… счастья. Зачем? Или для того, чтобы и я тебя украдкой, воровски поздравлял и желал счастья?

Нет, мы пришли в этот мир не комедию ломать, не грехи отпускать друг другу. Не будет примирения, и прощения не будет — один раз живем. Да если бы и второй пришлось, не уступил бы я ничего из прошлого, вот разве на Глаше не женился бы. И ни на ком не женился бы, один остался. Тогда Ким быстрее пришел бы ко мне. Но он и так придет, рано или поздно, но придет, если уж от вас он ушел. Мой он, весь мой, а эту шелуху я отобью, чего бы мне ни стоило. Такой искренний и горячий человек найдет дорогу ко мне, только ко мне, больше ему некуда. Межов вот уже пришел, но и он еще побарахтается в сомнениях, поищет несуществующий пятый угол. Надо ускорить это созревание, политическое их взросление. А как ускорить, как?

Вспомнились опять поездки по колхозам, потомок народников-просветителей Градов-Моросинский, дельный практик Смирнов, в чем-то сомкнувшийся с ним, бесхозяйственность и равнодушие колхозников в Хлябях, Больших Оковах, Хомутери. Да, тут нужны конкретные дела, убедительные результаты.

Щербинин с грустью заметил, что устало кружит на одном месте, вокруг одних и тех же вопросов, мысль буксует, и Начинает болеть голова. Но это, видимо, от вина. Не надо было пить вино после водки, вообще не надо выпивать, никогда он не был расположен к спиртному, в праздники только не отказывался, но и праздники можно провести без рюмки, пора, седьмой десяток. А Ким пьет, как воду, и пьет слишком часто, недалеко и до алкоголизма, если не остановится…

Щербинин увидел Кима в луговой пойме, подумал, что это сон, обрадовался ему и тому облегчению, которое наступило, когда он увидел Кима с деревянными вилами в руках, а видение не пропадало, и он уже не думал, что это сон, потому что сам он стоял рядом с сыном и тоже подавал на омет, а неподалеку сгребали сено Ольга, Глаша и Юрьевна. Семен Ручьев, муж Юрьевны, подвозил на лошади копны к омету, а на омете стояли, принимая навильники, Чернов и Яка Мытарин. Все они были молодые, и Щербинин был молодой, такой же, как Ким, но он не удивился этому, только подумал, что Семена здесь не должно быть: Щербинин сам хоронил его.

— Ты же умер, — сказал он Семену, — откуда ты взялся?

— Воскрес! — засмеялся Семен, разворачивая лошадь.

— А мою мать там не видел? — спросил Щербинин.

— И мать видел и отца — в раю оба. А помещик Бурков в аду. Он хотел в рай пролезть вместе с Вершковым, да апостол Петр не пустил. Ты, говорит, эксплуататор.

— А Вершков в раю? — рассердился Щербинин. — Это же его сыновья мою мать сожгли, и меня он топором чуть не зарубил.

— Ему амнистия вышла, — сказал Семен. — С неделю побыл в аду, а потом апелляцию написал всевышнему, и перевели в рай. За страдания. Тебя, говорит, ссылали, ты искупил вину, два раза не наказываем.

Щербинин возмутился небесному беззаконию и хотел сказать, что этот вопрос он пересмотрит на сессии райсовета, но тут Ким показал на тучу, тяжелую, лиловую тучу, перепоясанную белым пенистым рукавом:

— Давай довершим, отец, а то пропадет сено.

И с омета Чернов с Якой кричали о том же.

Щербинин подцепил на вилы чуть не всю копну, которую привез Семен, но поднять не мог, позвал сына:

— Ким, помоги, не видишь, что ли?

— А мне кто поможет? — огрызнулся Ким и рывком поднял навильник, понес к омету, но не удержал и уронил его на спину отцу.

Щербинину стало душно, тяжесть пригнула его к земле, он не мог разогнуться и сбросить со спины сено не мог, ноги дрожали от напряжения, а сверху кричал Яка:

— Быстрее, быстрее, чего копаетесь!

— Сними хоть половину, — попросили хором Юрьевна и Глаша.

— Половину можно, — согласился Ким и снял вилами часть копны с правой стороны.

Стало еще хуже, тяжелее, Щербинина повело влево, и он падал и не мог удержаться.

Глаша проснулась от его хрипенья, вскочила, повернула его на спину:

— Андрюша, Андрюша, очнись, родной, что с тобой?!

Щербинин не отозвался, хрипел, неподвижный, безгласный.

Глаша нашарила впотьмах выключатель на стене, включила свет.

Щербинин лежал с перекошенным лицом, потный, белый и хрипел, выдувая пену на посиневшие губы. Глаша испуганно подула ему в лицо, как захлебнувшемуся цыпленку, взлетели надо лбом седые его волосы, но Щербинин не отозвался, не откликнулся. Глаша в отчаянии стала хлестать его по щекам, чтобы привести в чувство, потом кинулась за нашатырным спиртом, сунула пузырек ему под нос, ничего не добилась, бросилась к телефону.

Дежурная сестра из больницы долго выспрашивала ее, не понимая со сна, что случилось, потом сказала, что сейчас пошлет за врачом и шофером, через часик приедут.

— Он же умирает! — крикнула Глаша, но сестра уже бросила трубку.

Врач Илиади приехал через полчаса.

Глаша стояла на коленях у постели Щербинина и дула ему в лицо.

Старый Илиади отстранил ее, завернул Щербинину веко здорового глаза, пощупал пульс, потрогал левую руку и ногу. И сказал непонятное:

— Инсульт.

Потом сделал укол и добавил со вздохом:

— Паралич левой части тела.

— Он умрет? — прошептала Глаша чуть слышно.

— Не знаю, — сказал Илиади. Подумал, посмотрел на ее большой живот, вздыбивший ночную рубашку, потом добавил: — Выживет. Собирай, повезем в больницу.

— Он умрет? — повторила Глаша громче.

— Не думаю, — сказал он, уже сердясь. — Мы, старики, живучие.

Утром, едва закончилась планерка, в редакцию зашел Межов, которому звонил Колокольцев: подготовлено выступление в газете о почине соседей, надо подписать. Межов удивился. Он не давал согласия на выступление, а если бы и дал, то написал бы статью сам. Колокольцев сказал: вопрос согласован с Балагуровым, ты авторитетный человек, молодой, растущий, а писать ты скоро не напишешь — понимаем, строительство фермы, посевная на носу, не до статей.

Межов зашел в общую редакционную комнату, снял шапку и присел у стола Кима, осматриваясь. Редакция показалась ему неуютной, слишком дымной и тесноватой: звонят телефоны, заходят люди, сосредоточиться невозможно.

— Понравилась? — спросил Ким, подавая ему через стол руку.

— Что? — не понял Межов.

— Да редакция наша. Вон ты как озираешься. Или голова болит после вчерашнего?

Межова покоробило от этой бесцеремонности. Спрашивает так, будто они старые друзья и одни в комнате.

Тут выскочил из своего кабинета Колокольцев и тоже потащил его к макету, над которым ворожил секретарь:

— Смотри, Межов, вот где будет твоя статья — вторую полосу ей откроем, на две колонки, внизу весеннее клише воткнем!

— Неизвестно, — сказал Межов, равнодушно посмотрев на белый лист макета, размеченный колонками. — Статью я не писал, а подписывать чужую не хочется.

— Ерунда, идем. Хорошая статья, Курепчиков написал: вы же вместе ездили. Пойдем, у меня она. Гонорар разделите пополам.

Повел его в кабинет, усадил за стол напротив своего кресла, протянул несколько листков, отпечатанных на машинке. Первый листок начинался его фамилией: «С. Межов, директор совхоза «Хмелевский».

Статья начиналась с изложения обязательств соседней области, потом шел рассказ о производственных возможностях совхоза, делались оптимистические прогнозы на близкое будущее, основанные на вероятности высокого урожая в текущем году, поскольку совхоз выполнил план зимних агромероприятий, кормами животноводство будет обеспечено, и, следовательно, три плана по мясу и молоку выполнить можно. Труженики совхоза полны решимости и т. д.

— Не пойдет, — сказал Межов, возвращая листки Колокольцеву. — Труженики совхоза сейчас заняты подготовкой к севу и строительством утятника, никакой решимости выполнять три плана у них нет. И мыслей таких нет.

— Мы с Балагуровым уже утрясли этот вопрос, — сказал Колокольцев. — Кому же выступать с почином, как не вам? Такой перспективный совхоз, ферму новую строите!

— Стройка отвлекает много сил и внимания, речь идет о новой специализации совхоза, а вы толкаете нас на прежнюю дорожку.

— Не на прежнюю, о соседях весь край говорит!

— Пусть говорит. Я был там, ничего нового для себя не нашел.

— Позволь, позволь, но ведь так тоже нельзя! — растерялся Колокольцев. — Мы согласовали вопрос с райкомом, подготовила этому целый номер, передовая уже набрана, а ты… В передовой я твою статью цитирую! Нам что теперь, переверстывать номер?

— Это уж ваша забота, — сказал Межов, подымаясь и надевая шапку.

— Постой, подожди! — Колокольцев схватил трубку, попросил соединить его с первым секретарем райкома. — Товарищ Балагуров?.. Здравствуйте. Я вот по какому вопросу. У меня тут Межов, статья перепечатана, осталось подписать, а он ни в какую… Да, упирается… Нет, не соглашается… Хорошо, слушаюсь! — Бросил трубку и крикнул в приоткрытую дверь: — Курепчиков! Собирайся в райком. Возьми статью и вместе с Межовым… Вот так, товарищ Межов. Не хотел полюбовно, теперь иди на ковер к первому. Не прогневайся, сам виноват.

По дороге в райком Межов спросил Курепчикова, почему он писал за него эту статью. Он же знал отношение Межова к соседям, не раз говорили тогда об этом и в гостиницах и в поезде.

— Поручили, — сказал Курепчиков.

— Но вы ведь не просто исполнитель, вы творческий работник.

— А что, я плохо написал? Редактор похвалил.

И этот не понимал. Или притворялся, что не понимает.

Балагуров встретил их радушно, вышел из-за стола, пожал обоим руки, похлопал по плечу Курепчикова:

— Читал, читал твою статью, вчера ваш редактор приносил. Молодец! Ты чего не подписываешь, Сергей Николаевич, не согласен?

Межов посмотрел на него с недоумением. Знает же, зачем спрашивать?

Балагуров сел в свое кресло, положил руки на стол:

— Почин серьезный, Сергей Николаевич, мы обязаны его поддержать, обязаны. Понимаете?

— Понимаю, — сказал Межов. — Но поддерживать мы должны делами, а не словами, тем более пустыми. Вы отлично знаете положение нашего совхоза, вы сами помогаете нам в перестройке, в переходе на новую специализацию, и вы же предлагаете нам следовать за соседями. Зачем?

— Одно другому не мешает, чудак! Утки твои уже летом дадут мясо, дополнительное мясо. Так? Нет?

— Не так. Утки дадут, но сколько, пока неизвестно, а свиноводство мы свертываем, к маю начнем сдавать маточное поголовье.

— И прекрасно — дополнительное мясо! Не три, а четыре плана вытянешь, четыре!

Межов вздохнул. Тут было что-то худшее, чем простое непонимание. Тут было легкомыслие. Совхоз, конечно, даст мяса больше, но зачем же везти на мясокомбинат свиноматок, почему не передать их в другое хозяйство, которое занялось бы только свиноводством. Например, в Уютное. Сделать Уютненский колхоз исключительно свиноводческим. Там есть такие условия.

— Подписывай, — сказал Балагуров весело. — Думай не думай, сто рублей не деньги. Чего долго размышлять!

— Размышлять есть о чем, — сказал Межов. — Вчера мы с вами не поговорили, а я хотел рассказать об одном подмосковном совхозе.

— Будто я виноват! Сам же ушел с Щербининым. Кстати, как погуляли, весело было? Я помнил, хотел поздравить, да с этим спором о коллективизации отвлекся, забыл. Ну, так что там за совхоз ты видел, расскажи, расскажи…

А рассказывать уже не хотелось, хотелось сказать, что слишком часто ты отвлекаешься, забываешь свои же дела, свои же слова, снуешь взад-вперед, как стриж.

— Совхоз я видел настоящий, — сказал Межов. — Именно таким должно быть советское хозяйство. А мы произносим слово «совхоз» и не думаем о его смысле.

— Ну, не прибедняйся, твой совхоз не так уж плох, в передовиках идет.

Межов поморщился:

— Передовик, из убытков не вылезает. Вы знаете, сколько в «Белой даче» земли? Сорок гектаров, только сорок! А прибыли он дает около десяти миллионов!

— Не заливай! — Балагуров недоверчиво, но жадно насторожился: он любил новости, равные чудесам. — Это же на каждом метре земли червонец должен расти. Чем они занимаются?

— Земля у них под парниковым хозяйством — овощи выращивают круглый год для Москвы. Но основную прибыль дает свиноводство. Они занимаются только откормом. Берут поросят в Коломенских совхозах и выращивают до сдаточного веса. Одна свинарка обслуживает семьсот голов без особого напряжения. На работу идет как в театр — в выходной одежде…

Межов увлекся, заново переживая восторг от знакомства с фермой «Белой дачи». Да какая там ферма, — завод, а ряды длинных свинарников — цеха по производству мяса! И порядок, чистота идеальные.

Вход на территорию — у санблока. Плакатик: «Вытрите, пожалуйста, ноги». И все старательно вытирают, как у нас в райкоме, не вытрешь — выставят. Санблок просторный, светлый, у входа автомат с газировкой, причем поит бесплатно, дальше — женская душевая, шкафы для прозодежды и обуви, сушилка, затем мужское отделение, точно такое же: теплые кабины, кафель, шкафчики. После работы прозодежду снимет, помоется, переоденется в выходной костюм — и хоть на Красную площадь.

В свинарнике тепло, светло, сухо — внутри протянута нитка паропровода, чтобы создать эту сухость, усилить воздухообмен, — корм подают транспортеры, навоз убирается гидросмывом. Неподалеку от фермы сделаны два искусственных водоема, воду берут оттуда, и там же, в этих прудах, развели рыбу — любитель может побаловаться удочкой зимой и летом.

Отличный кормоцех. Самодельный, между прочим. Автоклавы с силикатного завода, нории с элеваторов, ленточные транспортеры — строительные. Только что сваренный, свежий, теплый еще корм подается в свинарники по трубам, а там уж механизмы разнесут, накормят и напоят каждую свинью. Даже веселить их намерены: зоотехник говорит, что свинарники надо радиофицировать и подобрать соответствующую музыку, которая повышала бы аппетит и общий жизненный тонус животного.

Балагуров слушал, раскрыв рот, как ребенок, он был восхищен рассказом, покорен, и Межов простил ему недавнее непонимание и легкомыслие.

— Да-а, — протянул Балагуров, потирая гладкую голову, — действительно чудеса-а! Десять миллионов прибыли, надо же! Слышал, Курепчиков? А мы ему какую-то статейку навязываем о вчерашнем дне. Пусть эту статейку Хватов подписывает, у них в Хлябях такие же свинарники, как у соседей, а Межова держи и не отпускай из редакции до тех пор, пока он свой рассказ не изложит для читателей вашей газеты.

— Охотно, — сказал Межов.

— А эту статью переделать для Хватова? — спросил Курепчиков.

— Переделывай, — сказал Балагуров, — я ему сейчас позвоню.

— Зачем? — удивился Межов. Балагуров засмеялся:

— Не пропадать же добру! Они целый номер посвятили почину соседей, нельзя его не поддерживать. — Он снял трубку: — Соедините меня с Хлябями… Да, с председателем колхоза.

Межов покачал головой, встал и пошел к выходу, за ним поплелся Курепчиков, а вслед летел веселый голос Балагурова:

— Хватов?.. Здравствуй, Хватов! Как живешь? К празднику готовишься? Тут подряд праздники идут, косяком. Юбилей Хмелевки, пасха, Первомай… Я вот по какому делу…

Курепчиков захлопнул дверь, и голос Балагурова пропал.

В прихожей их встретил озабоченный Семеныч, сообщил Межову доверительно:

— Щербинин в больнице. Сейчас Юрьевна звонила, рассказала: утром ждала, ждала его на работу — нет, позвонила домой, телефон не отвечает. Потом из больницы сообщили…

— Она не была там? — спросил Межов.

— Юрьевна? Врач сказал, никаких посещений, он еще в сознанье не пришел, жена там с ним.

Межов сел за стол дежурного, позвонил в больницу, но ничего нового ему не сказали: тяжелый, исход неизвестен, позвоните к вечеру.

Межов пожалел о вчерашнем. Щербинин был усталый после работы, а тут еще семинар, трудный разговор по дороге домой. Надо было воздержаться, а он терзал Щербинина вопросами, докапывался до самого сокровенного. И вечер продолжался слишком долго. Не надо было уходить с вечера без Кима, он, говорят, привязчивый, допек, наверно, отца своими претенциозными разглагольствованиями.

Межов позвонил Киму, сказал, что отец болен. Тот засмеялся:

— Опохмеляться надо, а вы не слушаетесь опытных людей вроде меня, на работу спешите.

— У него инсульт, врачи не уверены в исходе. Ким хотел что-то ответить, поперхнулся, в трубке послышалось его дыхание, потом щелчок.

Межов уступил место недовольно стоящему рядом дежурному, который куда-то отлучался, и вышел.

День постепенно разгуливался, выглянуло солнце, зеркально сияли, ослепляя, лужи. На площади между райкомом и райисполкомом ярко голубела заново покрашенная широкая трибуна, низ ее был подпоясан красным полотнищем: «Встретим 300-летие Хмелевки трудовыми победами!», Значит, праздник будет без Щербинина.

В проулке, неподалеку от РТС он почти столкнулся с Баховеем, которого не встречал с осени прошлого года, со дня партконференции.

— Чуть не сбил меня, — сказал Баховей, протянув руку для пожатия. — Ходишь сбычившись, думаешь, размышляешь все. Интересно, о чем?

Такта не прибавилось, подумал Межов, не удивительно, что в школе ему трудно. И отметил, что Баховей заметно похудел, прибавилось морщин на каменном, словно потрескавшемся лице, виски стали совсем седые.

— Хлопот много, — сказал он. — Весна вот пришла, посевная скоро.

— Да, опять весна, — вздохнул Баховей. — Грачи вон гомонят у кладбища, скворцы прилетели.

— Да, — сказал Межов, — прилетели. Говорить было вроде не о чем, хотя поговорить они могли бы о многом, но оба чувствовали взаимную настороженность, отчуждение, не могли преодолеть этот барьер, — и вот топтались на деревянном мокром тротуаре и не знали, как разойтись.

Баховей достал из кармана плаща папиросы, предложил ему:

— Закури. Или еще не научился?

— Не научился, — сказал Межов.

— Ферму все-таки строишь, значит?

— Строим, — сказал Межов. — Достраиваем уже, подготовили для закладки первую партию яиц.

— Может, и правильно, воды у нас много, почему не использовать.

Межов понял, принял этот мяч примирения, дал ответный пас:

— Много пустой суеты, бестолковщины. Скоро в поле выезжать, а мы технику еще ремонтируем.

— А РТС?

— РТС зашилась с колхозной. В зимние месяцы для Татарии ремонтировали, левые заказы выполняли.

— А Щербинин куда глядел?

— Щербинин и остановил. Веткину — «строгача» и запретил принимать.

— Стойкий он мужик, крепкий. Его бы надо в первые двинуть, а не Балагурова, прошляпили вы.

— Возможно, — сказал Межов. — В больнице он сейчас. Инсульт.

— Ну?! И давно?

— Утром отвезли. Сегодня.

— А я вчера звонить ему хотел, поздравить с днем рождения. Ты не был вчера у него?

— Был, — сказал Межов.

— Ах, какой я дурак, какой дурак! Надо было позвонить, поздравить, а я не поздравил… Уж и трубку снял, а потом обиду свою вспомнил, дурак, и положил. Как он сейчас, не знаешь?

— Тяжелый, в сознание еще не пришел. Левосторонний паралич.

— Ах черт, какая досада! Надо сейчас же туда сходить. Идем вместе?

— Не разрешают. Я звонил, говорил с врачом.

— Он же умереть может, слабый весь, издерганный!

Межов впервые видел такого Баховея, озадаченного, встревоженного, напуганного чужой бедой. Неподдельное горе было в его постаревшем лице. И обычно твердый, немигающий взгляд темных глаз стал жалобным, вопросительно-недоумевающим. Как же так, спрашивал он, жили в одном селе, ссорились, мирились, опять ссорились, и вот я стою с тобой, а он там, на краю могилы, а? Как же так?

— Пойду я, — сказал Межов. — На ферму мне надо, на стройку.

— А я? — спросил Баховей. — Может, и мне с тобой пойти? Куда я сейчас?

Межов молча пожал плечами.

Баховей не думал, что болезнь Щербинина может отозваться в нем таким горем. Столько он видел смертей, особенно в войну, посылал, не колеблясь, людей под пули, да не с КП полка, не командой по полевому телефону, а из траншеи, с «передка», и не однажды сам выскакивал первым, с пистолетом в руке подымал поредевшие роты, вел под ураганным огнем на какую-нибудь высотку, на сожженную деревеньку, от которой остались обгорелые печные трубы, потому что это были наши высотки, наши деревеньки, и нельзя их было отдавать, кровью за них плачено, жизнью!..

Не ожидал, не думал. Почему? Наверно, потому, что эти смерти, эти военные потери заслонили все прежнее, давнее. Ведь именно со Щербининым он впервые изведал холодок смерти, изведал и не сробел рядом с ним, обстрелянным на гражданской, надежным. И в Хлябях по ним стреляли и в Больших Оковах, когда они брали кулаков Пронькиных, и потом в Выселках, в Яблоньке… И вот, видно, душа вспомнила, отозвалась.

Баховей обошел большую лужу перед голым больничным сквером и очутился за воротами. Навстречу ему куда-то торопилась молоденькая санитарка в белом грязном халате.

— Щербинин где лежит? — спросил ее Баховей.

— Второй корпус, пятая палата.

Баховей пошел по засыпанной шлаком дорожке ко второму «корпусу». Пятистенная большая изба, а величают корпусом. Там всего восемь палат. Баховей лежал там два года назад с микроинфарктом и тоже в пятой палате. Надо посмотреть в окошко и дождаться ухода врача, дежурная сестра пустит.

Баховей, нагнувшись, поднырнул под мокрые ветки березы, прошел вдоль бревенчатой стены и заглянул в окно знакомой палаты. Да, Илиади сидел у кровати, рядом стояла сестра, а в изголовье Глаша, тоже в белом халате, пузатая, в руках поильник. Значит, правда, беременна, не сплетню Марья передавала. А Щербинина не видать, загородили.

Баховей, воровато оглянувшись, встал в простенке, достал папиросы, закурил. С полукрышка капало ему на шапку, но отойти было некуда, и он только плотнее прижался к стене, чувствуя спиной холодные неровности бревен и поминутно оглядываясь вправо-влево. Неловко, если кто увидит, как он прячется.

Баховей опять заглянул в окно и на этот раз увидел лицо Щербинина, худые волосатые руки на белой простыне. Лицо было перекошено и как бы смято влево, черной повязки на выбитом глазу не было, и открывалась зияющая влажная щель. Левая рука неловко согнулась, пальцы сжаты в кулак.

Глаша заметила его, подошла, переваливаясь, как утка, к окну. В глазах ее застыл вопросительный испуг.

Баховей постучал себя по груди и показал в окно: можно, мол, к вам?

Глаша поняла, горестно покачала головой.

Баховей махнул рукой в сторону двери и прошептал заговорщицки: «Выйди на минутку».

Глаша вышла к нему на крыльцо, накрывшись теплым пуховым платком.

— Ну как он, в себя пришел? — спросил Баховей, глянув на ее угрожающий живот. Последний месяц, наверно, ходит. Надо же так!

— Недавно, — сказала Глаша. — Говорить не может, мычит что-то, не пойму. Язык, видно, отнялся.

— А врач что?

— Говорит, ничего, наладится. И левая сторона без чувствия. Как же наладится, если весь бок помертвел? — Глаша всхлипнула.

— Ты не плачь, не расстраивайся, нельзя тебе. — Баховей неумело погладил ее по голове. — Может, я зайду на минутку? Я только погляжу.

— Нельзя, что вы! — испугалась Глаша. — Врач говорит: никого чтобы и близко не было, окошко велел занавесить. Недавно сын приходил, Ким, и его не пустили. Просил, умолял — не пустили. — И скрылась за дверью.

Баховей сел на приступку крыльца, достал папиросы. Полпачки сегодня уже спалил, а собирался бросать. И руки дрожат как у паралитика. Эх, Андрей, как же это ты сплоховал!.. Выпил, наверно, вчера, поспорил с кем-нибудь, погорячился. Не умеем мы спокойно, не привыкли. Глашу надо было спросить, что у них случилось вчера, хотя что теперь спрашивать, теперь спрашивай не спрашивай…

— Роман?.. Ты давно здесь?

Баховей поднял голову и увидел перед собой Ольгу Ивановну. Встревоженная, наспех одетая, волосы выбились из-под платка, дышит часто — торопилась. И лицо бледное, потное.

— Недавно, — сказал Баховей. — Не пускают к нему.

— Не пускают? Да, Ким говорил, не пускают. Как же теперь, а, Роман?

Баховей беспомощно развел руки.

— А Глашу позвать можно? — спросила она с надеждой.

— Справа третье окно.

Ольга Ивановна нырнула под березу, поскользнулась, торопливо вытерла грязную ладонь об ствол и пропала. Вскоре она выскочила обратно и пробежала мимо него к двери, из которой, чуть приоткрыв ее, выглянула Глаша.

— Сюда нельзя, — сказала она.

— Я в прихожей постою, Глашенька, я в прихожей, с тобой! Ох, сил нет больше!..

Они скрылись за дверью, и оттуда послышались всхлипы, сбивчивые тихие голоса, оханья. Жены оплакивали своего любимого мужа, горевали о нем. Позднее счастье Щербинина, ненужное счастье. Ольге раньше надо было говорить, раньше думать. В гроб загонят, а потом показывают свою любовь, спохватываются. Что же это такое происходит на свете?

Баховей тяжело поднялся, бросил потухшую папиросу и пошел к распахнутым воротам на улицу.

Непонятно, ничего непонятно. И печально, что непонятность приходит к тебе в конце жизни, а не в начале. Вначале все было ясно и понятно, путь прям и бесконечен — иди, не сомневайся ни в чем, ты честный человек, молодой, сильный, твое счастье впереди. Счастье всегда впереди. У всех. Не оглядывайся, и достигнешь. И вот ты пришел к концу, невольно оглядываешься и начинаешь понимать, что счастье не впереди, а позади, оно, оказывается, уже было, и странно, что ты его не заметил, как-то пропустил, проглядел. А было ли оно вообще?

Баховей взял в спальне подушку и лег на диван. Может, подремать удастся. Он и прежде спал немного, пяти-шести часов всегда хватало, а теперь участились бессонницы. Из школы возвращается в полночь, до трех-четырех ворочается без сна, потом забудется, а в шесть-семь глаза сами открываются и уж после не уснешь, хоть убей. Может, от этого и усталость. Только вряд ли.

В себе надо разобраться, в себе. За последние месяцы Баховей увидел людей ближе и с другой стороны, на которую прежде, когда они были для него «массы», «труженики», не приходилось обращать внимания. Теперь он был на равной ноге с ними и встречался на улице, в школе, дома — не руководитель с руководимыми, а односельчанин с односельчанами, Рядовой. И не сразу, но вскоре он заметил, что если не каждый, то многие из людей видят жизнь как-то по-своему и порой их представления не совпадают с его представлениями. Конечно, он и прежде допускал, что люди могут как-то иначе думать о тех или иных вещах, но они подчинялись ему, принимали его точку зрения, и поэтому он справедливо считал свой взгляд истинным, а все другие — в той или иной мере ошибочными.

И вот вдруг понял, что можно, оказывается, допустить и правоту других людей, даже таких, как Сеня Хромкин, можно видеть мир как-то иначе и верить в его истинность. И едва он допустил такое, сразу возникло великое множество миров, великое множество индивидов, всегда различных, порой взаимно исключающих друг друга.

Не только мир перестал быть единым, но и человек, индивид вдруг распался на ряд противоречивых множеств: он и герой и трус, он умен и глуп, он талантлив и бездарен, он честен и подл — один и тот же человек. Правда, эти доли качеств антагонистов были неустойчивы и неравнозначны одна другой, каждая из них проявлялась в зависимости от момента. У каждого человека. И самое обидное: вспоминая свою жизнь, Баховей увидел, что и он был таким человеком.

Баховей родился на Полтавщине, но справедливо считал себя волгарем, потому что жил здесь с раннего детства. Семимесячным привезли, говорила мать.

Семья Баховеев переселилась на свободные земли Заволжья в годы столыпинской реформы. Его отец не любил землю, но был хороший кузнец (коваль, по-украински), знал грамоту, и переселенцы-полтавчане выбрали его предводителем, основателем «хохлацкого» хутора.

С детства Роман запомнил особенный воздух кузницы, с запахами угля, горячего металла и пара от охлаждающихся в кадке с водой поделок, запомнил звон молота и наковальни, пляску огня в горне, рубиновые искры, взвиваемые до крыши кузнечным мехом, и ярко-оранжевое железо, вязко мнущееся под ударами молота.

Подросток Роман стоял уже у кузнечного горна вместо отца, взятого на германский фронт, когда грянула революция. Красный цвет заполыхал флагами, нагрудными бантами, лентами через солдатские папахи — по всей стране. Но возвратившийся домой отец спрятал под ворохом угля винтовку, сорвал красный бант с праздничного пиджака Романа и целую неделю пьянствовал с богатыми хуторянами. От пьянства и умер зимой восемнадцатого, вскоре после рождества.

Роман еще два с лишним года стучал в кузнице, между делом сбивал хуторскую молодежь в комсомольскую ячейку, а когда умерла мать, бросил хутор и ушел в Хмелевку, ставшую центром уезда. Красный цвет, который для отца был только сказкой, стал для Романа реальностью, цветом жизни и борьбы. В наставники себе он выбрал матроса Николая Межова и Андрея Щербинина, которые возвратились с гражданской.

Они не читали ему революционных проповедей, не давали уроков политграмоты, а поставили рядом с собой, в свою упряжку и заставили везти, помогая, когда ему было не под силу, поправляя, когда он оступался, и наказывая, если он закусывал удила, — это были настоящие наставники.

Оглядываясь сейчас назад, Баховей с удовольствием видел, что путь его был труден, но честен и прям. Как и путь его наставников. Сейчас, он понимал и завершивший жизнь поступок Николая Межова, и драму Андрея Щербинина, сумевшего остаться самим собой. Не понимал только, почему Щербинин так сурово обошелся с ним и взял в попутчики Балагурова. Или он, Баховей, стал другим, переродился?

До сих пор слышался обидно несправедливый упрек-обвинение Щербинина: «Ты не коммунист, Роман. Был коммунистом, а теперь не коммунист». Такое может сказать лишь Щербинин.

Но если не делать поправку на обычный для него перехлест, кем же останется Баховей, просто человеком? Тогда каким?

Он погасил в пепельнице окурок и уткнулся лицом в подушку.

Честен он или подл? Вопрос звучит чудовищно применительно к себе. Никогда он не был подлым, не ловчил, не хитрил, не обманывал из личной или какой другой корысти, не предавал близких, не был услужлив с начальством, не заражен карьеризмом. Он давно мог бы работать в обкоме — звали еще в тридцать восьмом, — но Баховей отказался. И после войны опять звали, настаивали даже — не согласился, чувствовал свой потолок, не хотел занимать чужого места.

Честолюбив он, тщеславен, скромен? Однозначно не ответишь. Но и скромнягой он не был. На каждое предложение обкома поехать в отстающий район отвечал согласием и давал слово подтянуть, вывести район в передовые. И подтягивал, выводил. За время работы первым секретарем он узнал шесть районов, почти все правобережье области, и побывал в двух левобережных. Честолюбив, потому что не мог плестись в хвосте.

Герой он или трус? Герой — это слишком громко, но трусом он никогда не был. Во время коллективизации и раскулачивания ни разу не сдрейфил, в войну неизвестно как уцелел: о его храбрости и бесстрашии в полку ходили легенды, Веткин знает. И боевые ордена зря не давали. Дважды хотели представить к Герою, но первый раз он воспротивился сам, потому что полк понес большие потери, хотя и не по его вине, а второй раз успех полку обеспечил взвод Веткина, чудом обезвредивший минное поле в районе наступления — все лавры великодушно были отданы ему.

Нет, не был он тщеславным и трусом не был. Никогда.

А Щербинин?

Что Щербинин?

Ты же мог за него заступиться!

А что бы дало это заступничество?

Неизвестно, что бы дало, но заступиться было необходимо, ты его хорошо знал.

Ну и что? Николай Межов тоже его знал, а что получилось?

Да, но он все-таки заступился, он боролся до конца, а ты струсил. Да, да, струсил!

Баховей поднялся, закурил новую папиросу и стал ходить по комнате. Взад-вперед, взад-вперед. И все убыстряя шаги.

Допустим, что так, но это был единственный случай в моей жизни, первый и последний. Человек, к несчастью, наделен всеми качествами, и бывают минуты слабости, когда он не может противостоять ходу событий. Бывают, бывают, ты не однажды доказал это.

Не было больше ничего!

Не было, говоришь? А вот Марья твоя. Не любишь ведь ты ее и никогда не любил, а женился, живешь, за домработницу ее держишь, за ординарца.

Неправда, женился я по любви.

По моде ты женился, а не по любви. Осуществил смычку работника партаппарата с ударницей. Она же передовой трактористкой совхоза была, веселая, смазливая, глаза сверкали как у Фени Цыганки. Ты и встречался-то два или три вечера, а потом женился. Не хотел ты разбираться в своих чувствах, некогда тебе было.

Это так, времени для себя действительно было мало.

Для себя! А о ней ты подумал? Глаза, которыми ты восхищался недели две, скоро потухли, стали смирными, покорными — ты снял ее с трактора, разлучил с товарищами и подругами и не ввел в новый круг, в свой, потому что Марья была недостаточно грамотной, чуждой вашим заботам, но она оказалась неплохой домохозяйкой, и это тебя вполне устраивало. Так сказать, обеспеченный тыл. Марья не изменит, Марья вырастит сына, Марья никогда ни в чем не упрекнет и будет содержать в чистоте твое уютное гнездо. Очень удобно для человека, занятого делами и свободного от семьи.

Ну, свободным от семьи я никогда себя не считал.

Да, ты был в общем не таким уж плохим семьянином. В войну ты выслал Марье свой аттестат, довольствовался самым необходимым, но не считал грехом жить с телефонисткой, с санинструктором.

Я три с лишним года рядом со смертью был. Я хочу разобраться во всем, хочу быть объективным… Прожито почти шестьдесят лет, за плечами большая жизнь, я видел много самых разных людей, в том числе и негодяев, жуликов, дураков, карьеристов, добропорядочных мямлей, неспособных отстоять себя и свое дело. И еще я видел настоящих людей, умных, смелых, твердых, до конца преданных своему делу. И эти люди считали меня своим товарищем.

Считали. А потом отказали в доверии. Почему? Не потому ли, что ты далеко занесся, поверил в собственную непогрешимость и стал единолично решать судьбы людей?

Ну, судьбы людей я не решал, я решал практические задачи, поставленные перед районной партийной организацией, перед всеми тружениками района.

Да, но это в известной мере определяет и судьбы людей, их жизнь.

Этого я не забывал.

Тогда ты забыл, что Щербинин — не Ольга Ивановна, забыл, что покровительством на первых порах, когда он только вернулся и был никем, содействием своим, хотя бы и искренним, его не купишь.

Я и не хотел его покупать.

Не хотел. Но ты надеялся, что он, такой измотанный, изношенный, пенсионный старик, не будет тебе мешать командовать районом. А он на первом же бюро, когда ты вынес решение о сверхплановой сдаче хлеба и не потрудился проголосовать, обрезал тебя: «Мы не в строю. Потрудись узнать мнение членов бюро. Я, например, против такого решения. Пусть колхозы засыплют семенные и фуражные фонды, рассчитаются с колхозниками, а там посмотрим». А ты смотрел? Ты не учел даже, что Балагуров, который прежде в таких случаях воздерживался или полушутейно возражал, теперь тоже выступил против. Ты чувствовал себя командиром и не хотел отступать.

Не командиром, но решать многое приходилось самому. Впрочем, иногда по командирски, обстановка заставляла. А потом привык.

Привык, привык. И знаешь с каких пор? С войны. Командир полка вызывал командиров рот или батальонов, в зависимости от обстановки, ставил задачу, выслушивал их доклады о готовности выполнения и отпускал. Все. В докладах они могли попросить людей в связи с потерями боеприпасов, техники, но не могли отказаться от выполнения поставленной задачи, если даже ты не удовлетворил ни одну из их просьб. Не от тебя это зависело.

Да, справедливо. И после войны не от меня зависело дать колхозам новую технику, накормить вдов и сирот, одеть и обуть их. А поднять страну из развалин, построить заводы, накормить города, оживить деревни и села, сделать урожайными одичавшие поля и продуктивными разваленные фермы — эту задачу мы должны были выполнить. С оставшимися солдатами, с калеками, с вдовами и подростками. На изношенных тракторах, на чуть живых лошадях и волах, полуголодные и голодные, полураздетые и раздетые, со слезами и песнями сквозь слезы.

И поэтому ты командовал?

Да, поэтому. И донашивал военное обмундирование, привык к сапогам и брюкам галифе, к фуражке и кителю. Другим уже не представлял себя. И не представлял, что поставленные задачи могут быть не выполнены — от этого зависела жизнь. Не моя, о себе я меньше всего беспокоился. Не будь такой дисциплины и самоотверженности, мы не подняли бы страну из руин, не шагнули бы в космос.

Тоже верно. Много тут справедливого. Но если уже подняли и шагнули, то можно бы оставить командирство, снять китель и сапоги, многие давно сняли. И ты в конце концов снял. Заставили.

— Рома, нам не пора обедать? — спросила жена, заглянув робко в комнату.

— А сама ты не знаешь, что ли? — Баховей повернулся к ней, увидел огорченное лицо Марьи и пожалел ее. — Зайди, Маша.

Она вошла, остановилась у двери, ожидая. Покорная, безответная. А ведь бойкой она была, самостоятельной — детдомовка, не знавшая родителей, семьи. С шестнадцати лет жила сама себе хозяйка, целомудренно жила, примерно, комсомол ее возносил до небес.

Баховей сел на диван, позвал ее.

— Посиди, Маша, со мной, хватит хлопотать.

Она подошла, послушно села, положила руки на колени. Родной, до конца преданный ему человек.

Баховей обнял ее и почувствовал, как волны жалости и раскаяния накатывают на него.

— Ты меня любишь, Маша?

Она повернула к нему голову, посмотрела озадаченно, опасливо. Никогда он не спрашивал ее о любви, даже накануне женитьбы. Сказал, что любит, предложил расписаться, а любит ли она его, не спрашивал. Да и зачем спрашивать, если она согласилась с радостью.

— А как же, Рома, ты — муж. Сколько годов прожили…

— Я не о том, Маша. Многие живут не любя, привычкой, детьми. А мы с тобой как? С любовью или тоже как другие?

— И другие с любовью, Рома. Как же без любви? Вон есть мужики, которые пьют, жен своих колотят, а, не бросают, живут. Значит, любят. А ты не пьешь, не бил меня никогда, сын у нас вон какой вышел, весь в тебя, пригожий, умный.

Она говорила торопливо, боясь, что ее не дослушают, и глядела на него с прежней озабоченностью и тревогой: она беспокоилась только о нем и совсем не думала о себе. Ее просто не было, не существовало без него. И она не знала этого. О чем вот с ней говорить? А мог бы ведь и говорить по-товарищески, советоваться как с другом, как с верным близким человеком. Точно так же, как Николай Межов со своей Еленой. Павловной. И Щербинин поднял Ольгу Ивановну до себя, вместе учились, работали. Значит, во-он откуда начались мои отклонения, вон с каких давних пор!

— Знаешь, Маша, я вот ходил тут без тебя, думал, жизнь свою вспоминал. Всю жизнь перебрал с самого начала. Отца вспомнил, войну, тебя молодую. У тебя так блестели глаза, веселая ты была, озорная.

— А года, Рома? Мне ведь пятьдесят годов уж. — Она словно оправдывалась.

— Ты подожди, послушай.

— Я слушаю, Рома, слушаю. — Ну вот. И кажется мне, что неправильно я жил, не так. А, Маша?

— Да что ты, Рома, бог с тобой, что ты говоришь? Как же неправильно, если ни днем, ни ночью отдыха себе не давал, чужой копейкой век не пользовался, как же неправильно! Жулик ты, что ли?

— Не хватало еще жуликом стать. Не об этом я.

— Об чем же тогда?

— Да вот о тебе хоть. Ты инженером могла бы стать, ты же любила тракторы, технику, пошла бы учиться, ты же способной была, сообразительной, Маша!

— Ты же сам не велел, я хотела.

— Настоять надо было, при чем тут велел или не велел.

— Ты же муж, Рома, я любила тебя, как же не послушаться! Опять же, грамотный ты, в райкоме служил, все тебя уважали.

Баховей вздохнул, снял руку с ее плеча.

— Ладно, Маша, давай пообедаем.

— У тебя никакой беды не случилось, Рома?

— Нет, какая у меня беда.

— Мало ли. Може, с Мигуновым поругался или еще с кем.

Вот и говорит неправильно, неграмотно, а до войны он даже козырял этим: мы пролетарии, жена детдомовка, трактористка, учиться бы надо, а все никак не выходит с беспокойной нашей работой, день и ночь мотаешься по колхозам, а у нее ребенок, семья. Но мы еще свое возьмем, да, Маша? И заезжий гость из обкома, облисполкома или даже из центра смотрел на них одобрительно и говорил, что все мы от сохи, от молота, стыдиться нечего, если выучимся не скоро, не сразу. А потом пришлось стыдиться, потом она вроде официантки была на таких встречах.

— Прости меня, Маша, — сказал он, подымаясь.

— Да что ты, Рома, за что же прощать-то? Ты как перед смертью. — И с испугом поглядела на ружье на стене. Убрать его от греха подальше надо. — Ты нынче какой-то другой, Рома, вроде как не в себе. Ты не таись, скажи, что случилось?

— Ничего, идем. Ничего теперь со мной не случится, все уже случилось, Маша. — Он взял ее за руку и повел в столовую. — Ты купи мне четвертинку, устал я что-то.

Чернов на крыше брудергауза укладывал и пришивал шиферные листы. Борис Иваныч с Витяем подавали, а он укладывал, вынимал из-под усов гвозди и ладным, нетяжелым и нелегким, как раз по руке и по работе молоточком прибивал листы к сосновой обрешетке поверх стропил. По обрешетке крыша предусмотрительно была обшита черным толем: если где трещинка окажется, шифер ли лопнет от мороза или по какой случайности, влага все равно на потолок не попадет, скатится по жирному толю — крыша крутая, коньковая.

День был погожий, тихий и солнечный, перед стройкой зеркально блестели лужи; рядом бледно голубел лед залива с белыми заплатками тающего снега; на окраине Выселок, в голых тополях у прудовой плотины кричали грачи. Тоже строятся, налаживают гнезда, подумал Чернов. Сверху ему хорошо были видны не только Выселки, но и вся окраина Хмелевки, левым крылом подходящая к заливу. Крайним там стоял дом Яки.

— Дядя Ваня, давай шабашить, — сказал Витяй, — нам покурить надо.

— Ладно, курите, — разрешил Чернов, вынув изо рта последний гвоздь и положив его в карман телогрейки. Потом снял малахай, завязал тесемки его ушей на вершинке. — До обеда этот скат надо бы покрыть.

— Покроем, — сказал Витяй, съезжая на пузе вниз, к лестнице, на которой стоял Борис Иваныч. — Доверять надо рабочему классу.

Чернов сидел, вытянув ноги в кирзовых сапогах, на крыше, грелся на солнышке и оглядывал стройку. Поздней осенью начали, полгода еще не прошло, а сколько уже сработали! Низкий длинный утятник-маточник полностью отделан, побелен, хоть сейчас переселяй уток из свинарника в Хмелевке сюда, если была бы готова кормокухня. Но и кормокухню скоро доделают, стены уж вывели, пол там цементный, потолок настлали. Правда, никакого оборудования еще нет, но вот приехал из отпуска директор, говорил, что откуда-то из-под Москвы придет на днях большой котел для быстрой варки кормов, автоклавом называется, а в Суходольском «Заготзерно» Межов договорился насчет списанных транспортеров, которые он называл нориями, Сеня Хромкин отремонтирует, приладит, и дело пойдет. Сеня, он башковитый, вон стучит с утра до ночи у своего вагончика, клепает что-то, походный горн у него целый день горит, сварочный аппарат не затихает — сам и сварщик, и кузнец, и механик-инженер. Кузьмичев хоть и прораб, за всю стройку отвечает, а бегает к нему советоваться. Ну, правда, насчет железок советуется, оборудования всякого, а как лучше построить Кузьмичев и сам знает, несмотря что молодой. Два инкубатория с каменщиками за зиму возвел, пока Чернов со своими плотниками трудился над маточником, и инкубаторы с Сеней уже установил и опробовал, завтра заложат первую партию яиц. Пока выведутся, брудергауз будет готов, а там уж настоящая весна придет — выпускай утят в залив, пусть гуляют на мелководьях, растут.

— Ну, покурили ан нет? — крикнул он вниз, где у колоды с раствором сидели на обрезках досок Борис Иваныч с Витяем и девчатами-штукатурами из Яблоньки. — Хватит повесничать, на то вечер будет.

— Завидно?! — крикнул Витяй. — Вечером нам в школу, не торопи.

Борис Иваныч что-то сказал Витяю, и оба они встали, пошли к Сениной бытовке, возле которой был сложен шифер. Чернов поглядел в сторону Хмелевки и удивился: от крайнего дома прямиком через картофельные огороды, с которых еще не стаял снег, двигалась человечья фигура, рядом с ней катились две низкие черные тени. По прямой отсюда было не меньше полверсты, но Чернов сразу догадался, что это Яка с собаками, и удивился. Неужто сюда? За зиму он несколько раз встречался с Якой, приглашал на свою стройку, но Яка в ответ только ругался, хотя Парфенька Шатунов рассказывал, что он не раз по-соседски видел, как Яка стоит во дворе и поглядывает в сторону новой утиной фермы.

Чернов спустился вниз, к лестнице, принял у Витяя пачку листов, положил ее с краю крыши, потом рядом положил шифер Борис Иваныча и велел принести еще листов десять.

— Яка сюда идет, веселей работайте, — предупредил он их.

— Понятно, — засмеялся Витяй. — Перевоспитаем его ударным трудом!

Теперь уже ясно было видно, что это Яка и идет он сюда. За плечом торчит ружье, рядом трусят собаки — это чтобы люди не думали, будто специально поглядеть явился.

Чернов достал из кармана щепоть гвоздей, сунул их под усы и начал работу. Листы попались ровные, не покоробленные, их не надо было подгонять, гвозди тоже хорошие, загодя отобрал, и работа шла споро. Молоточек звонко плясал и пел в его руке. Чернов увидел боковым зрением, что Яка подошел и глядит снизу, как он работает, но вида не подал, не обращал внимания — стучит, как стучал. Положит лист, выровняет края, возьмет из-под усов гвоздочек и тюк-тюк, тюк-тюк, двумя сдвоенными легкими ударами, пришьет. Ни один лист не треснул, ни одного осколочка вниз не упало. На другом скате весело переговаривались Витяй с Борисом Иванычем, тяжело шуршал раскатываемый рулон толя, стучал молоток, внизу были слышны голоса девчонок-штукатуров, выбегавших к колоде за раствором. Дружная шла работа. Чернов чувствовал на себе тяжелый взгляд Яки, но крепился, стучал, не подавая вида. И Яка не выдержал первым:

— Иван, в ударники торопишься, что ли?

— А-а, Яков! — от души удивился Чернов. — Здорово живешь! Ты подожди малость, вот еще два листочка пришью и спущусь, покалякаем. — Радостно сказал, приветливо, а стучать все же не бросил: ты пришел, значит, тебе надо, вот и подожди.

Чтобы пришить последний, крайний на углу ската лист, Чернову надо было передвинуть лестницу, и он попросил Яку сделать это. Яка слишком поспешно и с готовностью выполнил его просьбу. Чернов это отметил и допустил ошибку, не сдержав невольной улыбки, а Яка увидел его улыбку, правильно понял ее значение, и мирное настроение, с которым он шел сюда, окончательно пропало. К тому же он только выходил из полосы очередного запоя и сегодня не опохмелился как следует.

Чернов бросил вниз молоток, спустился на землю и подал Яке руку. Сказал, чтобы загладить оплошность с недавней улыбкой:

— В обход собрался, Яков?

Яка не ответил, сел на обрезки досок возле колоды с цементным раствором, достал из кармана плаща кисет и трубку. Раскаленная самогонкой и опухшая его рожа была виновато-сердитой и отчужденной, костлявые угребистые руки, набивавшие трубку, заметно дрожали. И ногти не стриг давно, загнулись, когтями стали, пожелтели от табака. И не умывался, наверно.

Чернов отвел глаза, поглядел на тающие обмылки льда в ближней луже, сказал, чтобы не молчать:

— Вот строим, Яков, достраиваем.

Яка опять промолчал: не слепой, видит, что строят, достраивают, чего говорить попусту.

— Этим летом пятьдесят тыщ уток должны дать, а на другой год — двести тыщ. Вот и будет у нас мясо.

— Когда еще будет, а залив уже заровняли.

— Пустяк, — сказал Чернов. — Это сварочный агрегат заправляли утром, пролили малость.

— Нынче малость, завтра малость, а летом баржи к вам будут корм возить, катера, моторки… И утки будут гадить, двести-то тыщ.

— Оно, конечно, не без этого, — сказал. Чернов с сомнением, — да ведь Волга, она вон какая, промоет.

— Промоет! Одни вы, что ли, у Волги. Городов по ней стоит тьма, заводов, фабрик разных… И земли столько захватили. В футбольный мяч играть будете между зданьями?

— Выгульные дворики тут будут, Яков.

— Дворики! Прежде брат на брата с колом кидался за сажень земли, а нынче она, как Волга, никому не нужна.

Чернов смущенно почесал затылок, сдвинув малахай на лоб:

— Ты все ругаешься, ворчишь, а сам как чужой человек в сторонке стоишь да назад меня заставляешь оглядываться. А я уж оглядывался, Яков, не раз оглядывался. Ничего там у меня нет. И у тебя нет. Четвертый год мы одно и то же говорим, надоело. Я, по-твоему, заврался, а ты за святую правду, значит, стоишь? А вспомни-ка своего отца, братьев вспомни — как вы жили?! Боишься ты. Ведь если ты вспомнишь всю правду, сразу выйдет, что не я вру, а ты. Сам себе врешь, святому духу врешь, Яков! Зачем?

Тут подошли Борис Иваныч с Витяем, вежливо поздоровались, Витий без шутовства, серьезно, как бригадиру, доложил, что второй скат крыши толем обтянут, можно пришивать шифер.

— Быстро вы управились, — похвалил Чернов.

— Равняемся на старую гвардию, — сказал Витяй, не сдержав улыбки.

Яка встал и, не прощаясь, поправив за спиной ружье, пошел через лужу, давя болотными сапогами осколки льда, к вагончику, где Сеня Хромкин клепал самодельный транспортер, намеченный им для механической переноски яиц. Постоял над ним молча, поглядел на длинную его шею, шелушащаяся кожа на которой была будто обсыпана отрубями, на большую склоненную над железной цепью голову с пушистыми, как у младенца, светлыми волосиками, вздохнул. Сеня перестал стучать и, запрокинув голову, поглядел снизу на стоящего над ним сурового Яку. Улыбнулся с редкой приветливостью:

— Вот клепаю транспортер. Он комбайновский, второй очистки, я цепь только от него взял, а скребки переделал, электромотор поставлю, и пойдет за милую душу. Руками ведь собирать долго, а тут яйцо скатится по наклону, и прямо на транспортер.

Яка сплюнул табачную горечь ему под ноги и пошел в сопровождении собак по жидко размешанной грязи на Выселки. С ним поздоровался Кузьмичев, выглянувший из инкубатория, но Яка и ему не ответил.

Борис Иваныч, глядя на скорбное лицо отца, наблюдавшего все время за Якой, спросил:

— Неисправимый?

Чернов только покачал головой, кряхтя, поднялся:

— Пойдемте, ребятки, никто за нас докрывать не станет.

Яку было жалко. Нестерпимо жалко. Вроде все правильно говорил ему, и все же осталось какое-то чувство непонятной вины. В чем? Ему действительно надоели эти оглядки Яки назад, где уже ничего не было, кроме воспоминаний, жизнь была впереди, а не позади, хотя насчет Волги он правильно сказал, рыбаки жалуются, что рыбы стало меньше, щука совсем вывелась, грязной воды, особенно по весне, много. Положим, и насчет земли есть какая-то правда, не всегда за ней хорошо глядят, но все же согласиться с Якой трудно, обидно. Яков глядит со стороны, он видит много, может, больше Чернова, потому что со стороны завсегда виднее, но то, что Яка видит со стороны как наблюдатель, Чернов знает наизусть, каждая малость в новой Хмелевке произошла на его глазах, и сама Хмелевка перестроена не без его рук. Вот назовут человека дураком, обругают еще как-нибудь, и хоть все будет правильно, но если этот дурак твой сын, тебе станет обидно, и ты не то чтобы не согласишься с критиканом, но ты не пойдешь за ним, не станешь его уважать, тебя рассердит стороннее вмешательство, обидит быстрота, с какой оценил твою работу чужой человек.

Положим, Яка не чужой ему, размышлял Чернов уже на крыше, укладывая первый лист шифера, и легкомысленностью его не укоришь, но все же нехорошо. Ты прояви доброе внимание ко мне, к моей работе или ошибке, а не тычь злорадно в них носом, не поворачивай насильно туда, куда я не могу пойти, и если я поверю, что ты хочешь мне добра, тогда ругай последними словами — не обижусь, потому что ты помощник мне, советчик и первый друг.

Положим, Яков ему друг, и помощником он может стать надежным, тогда что же выйдет? Тогда выйдет, что Яка добра ему хочет и потому так сердито говорит, что они свели леса, не глядят за землей, сеют послушно то, что велят, и что они вовсе не хозяева здесь, а так, причиндалы.

Нет, видит бог, не был Чернов виноват в этом, но если спокойно разобраться, до глубины дойти, до самого дна, то и его вина тут найдется. Вот он увиливает сейчас, себя поберечь хочет, а ведь нечестно так-то, нехорошо.

Вот, положим, Чернов не плотничает, а землю пашет, как пахал прежде, и, стало быть, отвечает, как пашет и для чего. А пашет он ее под кукурузу, всходы кукурузы первый же суховей засыплет песком, потому что директор его не спросил, можно ли сеять на наших полях кукурузу, а сам он не сказал ни слова против и, стало быть, виноват. Положим, не так уж и виноват, земля не его — общая, распоряжается ею не он, а у него семья, ее прокормить надо, вот он помалкивает и сеет. Или плотничает. Но опять же начальников, которые распоряжаются, выбирает он, Чернов, и такие, как он, люди, значит, он должен спросить с них дельности…

В Хмелевке, к примеру, раньше земледелием занимались два помещика, были кулаки, было много крестьян — зажиточных, не очень, серединка на половинку, и бедных. Они сеяли то, что им было выгодно и что они могли сеять, никто их в этом не неволил, пахать попусту землю не заставлял. Другое дело, землей наделили по-разному, но для того и революцию делали, чтобы правды добиться, людей равными сделать, без обману. Сделали. Потом решили, что в одиночку много не наработаешь, давайте артелью. И это правильно, артель завсегда сильнее единоличника, но тогда пускай артель и делает, как ей выгодно. Сработает она больше, и другим больше достанется, не съест же она все сама. На брюхо работать выгоды нет, и вот артель станет искать выгоду, а от выгоды всем хорошо…

Из маленькой легкой тучки брызнул теплый дождик, минутный, несильный, но Чернов отослал Витяя с Борисом Иванычем в вагончик и сам прекратил работу. Крыша стала мокрой, осклизла, можно запросто съехать и хлопнуться на землю или шифер переколешь ненароком. Он осторожно слез по лестнице и пошел в вагончик Сени, который служил для строителей бытовкой. Посредине там стоял стол с двумя скамейками по бокам, в одном углу топчан, который Сеня завалил своими железками, в другом каменщики и плотники складывали свой инструмент, в третьем — железная печка, в четвертом — бачок с водой и кружкой на нем. Очень удобное помещение. В непогоду можно постучать в домино, обсушиться, обогреться и даже полежать на топчане, если сбросить железки на пол. Сеня недавно здесь появился, месяца полтора назад, до него топчан был свободный.

— Постучим? — спросил Витяй, высыпая из коробки на стол костяшки домино. И, не дожидаясь согласия Чернова, крикнул в открытую дверь, за которой не переставал греметь Хромкин: — Сеня, иди в домино, четвертого не хватает!

— Отложи, — сказал Чернов. — Пока крыша сохнет, давайте пообедаем, а потом пойдем докрывать. Весной погода изменчивая, тучки вон табунятся.

— Ладно, — легко согласился Витяй, собирая костяшки. — Обедать не работать, захвати мой «тормозок».

Чернов прошел за печку, где в углу были сложены мешочки и сумки рабочих, взял свою сумку и авоську Витяя, принес на стол, Борис Иваныч пошел к бачку мыть руки.

— Ты зубы почисть, — сказал Чернов с ласковой насмешкой. Сам он редко мыл руки, если работа была не грязной, никогда не болел, не чистил смолоду крепкие, белые и до сих пор здоровы зубы и недоверчиво относился к молодежи, к своему Борису Иванычу, который особенно заботился о чистоте.

Пока Чернов вынимал из сумки варенную в мундире картошку, яйца, хлеб, соленые огурцы, арбуз, Витяй с Борисом Иванычем плескались у бачка над тазом.

В дверь заглянул Сеня, спросил с облегчением (он не любил отрываться от дела и неохотно играл в домино):

— Аи раздумали?

— Обедать станем, — сказал Чернов. — Давай с нами, хватит стучать.

— Да я сегодня только с яйцами пришел.

— И мы с яйцами, — засмеялся Витяй. Сеня покраснел, прошел к топчану, отыскал там среди железок мазутную тряпицу, в которой была скомкана районная газета, развернул этот комок и принес к столу два яйца, кусок белого хлеба и маленький пузырек с рыбьим жиром. Он стеснялся этого пузырька, каждый раз хотел забыть его дома, но Феня, выполняя указание врача, следила строго, и ее он не мог ослушаться.

Витяй достал из авоськи, кроме яиц и хлеба, пяток печеных окуней. Двух оставил себе, остальных роздал сотрапезникам. Сеня стал отказываться, но Витяй окончательно смутил его и лишил возможности сопротивляться:

— Маленького дал? Вот возьми побольше, с икрой. И вообще брось ты рыбий жир, не слушай Феню, ешь рыбу, и только хищную, — смелее будешь.

— Да я от болезни, — сказал Сеня. — Врач велит, ихтиоз у меня.

— Что это? — спросил Борис Иваныч, очищая картофелину.

— Кожа сухая, шелушится, — Сеня виновато показал над столом красно-серые, блестящие руки.

— Будто мелкая чешуя, — определил Витяй. — Правильно тебя Хромкиным-то зовут, блестишь весь, как новый сапог.

— Правильно, — согласился со вздохом Сеня. — От отца перешло, с детства так зовут. А рыбий жир мне самому надоел, да Феня сердится, когда отказываюсь. — Он обреченно взял пузырек, вынул из него бумажную затычку.

— Не пей, — сказал Витяй. — Здесь же нет Фени, чего ты боишься?

— А если узнает?

— Мы не скажем, не беспокойся.

— А врач? Если, говорит, не будешь пить, чесаться начнешь. А я правда чешусь, когда не пью.

— Трус ты, Сеня, всех боишься.

— Боюсь, — признался он. — И Феню боюсь, жалко, когда она сердится.

— Ты ее избей, — посоветовал Витяй. — У тебя же стальные руки, чего трусишь. Любимых жен всегда бьют, от этого уважение к тебе придет, и любить она будет по-настоящему. Она же не любит тебя, жалеет просто.

— Любит, — возразил Сеня, спрятав пузырек в карман. — Если бы не любила, она замуж бы за меня не пошла. Как же без любви жить?

— Какой ты глупый, господи!

— Нет, я не глупый… Я умный.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. Я все про себя знаю. Если бы я был злой, а я не злой, и значит, умный. Злые умными не бывают.

Витяй засмеялся такой наивности, но Чернов, сдерживая улыбку, прожевал яйцо и сказал, что Сеня думает правильно и хватит к нему приставать. У него золотые руки и голова дай бог каждому, недаром изобретателем назвали.

— Да я просто так, — смутился Витяй. — Я же в школе с ним учусь, котел у него варит.

— Вот и отстань, — поддержал отца Борис Иваныч. — Расскажи лучше про свои рыболовные подвиги.

— Какие у него подвиги, — сказал Чернов. — Отец поймал, а он ест.

— Сам, — Витяй с шутовской гордостью стукнул себя в грудь. — Отцу сейчас некогда, рыболовную бригаду создал, в гору пошел. Приходится теперь самому. На блесну ловил, сейчас со льда хорошо берет.

— Гляди-ка! Тебе самое время в отцову бригаду. Вот стройку закончим, и давай налаживай удочки.

— Сети, дядя Ваня, сети. И катера. Председатель уже заказал два катера и мотодору. Если пойду, то только капитаном катера. Капитан Виктор Шатунов — чувствуете?

— Да-а, — Чернов покачал головой. — А я тебя шифер заставлю подносить как простого подсобника… Ты уж прости старика, не гневайся.

За разговором и едой они не заметили Балагурова, который стоял у двери вагончика и уже несколько минут наблюдал за ними, довольный непритязательностью беседы и тем, как они неторопливо, вкусно обедали. — Хлеб да соль! — сказал он.

— Едим да свой, — ответил Витяй.

Чернов подвинулся на скамейке, давая место гостю, вежливо встал.

— В самый раз поспели, Иван Никитич, значит, добра нам желаете. Садитесь вот рядом. Правда, немного что осталось, работники у меня хваткие, да вот яйцо есть, огурцы, арбуз сейчас разрежем. — Он взял складной нож, стал резать на Сенину газету сочный соленый арбуз. Балагуров охотно сел рядом с Черновым, снял с головы фетровую шляпу, нахлобучил себе на колено и первым взял арбузный ломоть.

— К такой бы закусочке да стопочку, а? — и подмигнул Витяю.

Польщенный Витяй засмеялся.

— Вот и захватили бы, а то бригадир у нас строгий, сухой закон объявил.

— Неужели?! — удивился Балагуров, присасываясь к арбузу.

— Точно, — сказал Витяй. — До окончания строительства. А потом, говорит, привыкнете и сами не станете пить.

Балагуров урчал, чмокал от наслаждения:

— Ну и вкуснота!.. М-м… а-а… язык проглотишь!.. И всегда вы так едите? И рыба вон была… Прими в свою бригаду, Иван Кирилыч!

— Не примем, — улыбнулся Витяй. — Два Ивана в одной бригаде — излишество.

— Действительно! — Балагуров, хохотнув, покрутил головой. — А я и забыл, что мы с тобой тезки, Иван Кирилыч. Но это, наверно, хорошо, когда в одной бригаде два Ивана — один вроде запасного будет, на всякий случай. Так, нет? За коммунистический труд будем бороться…

Борис Иваныч, склонившись над столом, ел арбуз, сплевывая черные семечки, недоверчиво посматривал на Балагурова.

Балагуров встретил его изучающий взгляд с подкупающей сердечностью, показал в улыбке редкие зубы. Борису Иванычу стало неловко.

— В самом деле, давайте серьезно подумаем, — продолжал с веселой непринужденностью Балагуров. — Вы что, хуже других? Работаете хорошо, все учитесь… Сеня, ты учишься ведь?

— Девятый заканчиваю, — сказал Сеня и поперхнулся от неожиданного к себе внимания начальства. Вытер мокрые от арбуза губы ладонью, сказал виновато: — Старый я, Иван Никитич, пятьдесят лет скоро…

— Ну какая это старость! Нам с Черновым к шестидесяти, а погляди-ка, чем не молодцы?! — И первым засмеялся, хлопнув Чернова по плечу.

— Мне шестьдесят уж стукнуло, — сказал Чернов, — учиться поздно.

— Ты же учишься!

— Где? К Владыкину в кружок только хожу.

— А это тебе не учеба? Кружок конкретной экономики — это, брат, почище девятого класса будет. Да еще с таким руководителем, как Владыкин. Это же профессор, академик, великий экономист совхоза! Так, нет? Вот и давайте соревноваться за высокое звание. К концу лета станете бригадой коммунистического труда. Вы что, хуже других?

Чернов вздохнул, стал собирать арбузные корки в газету. Соревнования, красные флажки, обязательства, громкие звания не то чтобы пугали его, а как-то казались лишними для старого человека. Ну молодежь еще туда-сюда, им внове все, значки любят нацеплять, первыми быть и другое разное, а тут чего только не видал за свою жизнь, Яка вот из головы не выходит, сердитые его предупреждения.

— Ну как, бригадир? — настаивал Балагуров.

— Подумать надо, — сказал Чернов. — Нельзя такое дело сразу… Опять же бригада у нас временная, неполная. Троих плотников директор послал в Яблоньку на неделю. К концу лета нас тут никого не будет, стройка закончится…

— Не закончится, Иван Кирилыч, мы думаем расширить ферму, сделать ее на миллионное поголовье, понял! Хватит вам работы.

— Что же сразу-то не подумали? Балагуров надел свою серую шляпу, встал, вытер губы и руки носовым платком. Ответил весело:

— Не вышло сразу, Иван Кирилыч, аппетит приходит во время еды. Кстати, спасибо за угощение, великолепный арбуз. Сразу денег не было, товарищи. Сейчас с помощью обкома мы добились дополнительных ассигнований совхозу и будем расширять строительство. Так что подумайте, товарищи! Сейчас самое время для ударной работы — весна. И праздник на носу. Большой праздник — трехсотлетие родной Хмелевки.

Это уже было серьезное предложение, и хотя Балагуров сказал о весне и празднике, на прощанье пожал всем руки, по-товарищески улыбнулся, все именно так и поняли, что предложение бороться за звание бригады коммунистического труда — серьезное предложение. Не сегодня, так завтра это предложение повторит парторг или сам Межов, и надо будет или принять его, или объяснить, почему оно не может быть принято.

Они вышли вслед за Балагуровым. Сеня опять взялся за свой транспортер, Борис Иваныч с Витяем закурили. Чернов, не дожидаясь их, полез на крышу брудергауза.

Райкомовский «козел» стоял у дальнего инкубатория. Возле него Балагуров давал какие-то указания прорабу Кузьмичеву.

Покурив, Борис Иваныч с Витяем натаскали шифера на крышу и стали его укладывать вместе с Черновым, пришивать. Витяй задумчиво мурлыкал песенку про какую-то Анапу. «Надену я белую шляпу, поеду я в город Анапу. Приеду я в город Анапу, и там я сниму свою шляпу». Потом сказал Чернову с усмешкой:

— Обрадовал нас предложением начальничек-то!

Чернов неожиданно для себя рассердился:

— А чем плохое предложение? Не воровать же зовет, не самогонку пить да хулиганить… Щ-ще-нок! — вспомнил недавний спор Щербинина с сыном на праздничном вечере, после которого Щербинин попал в больницу, добавил назидательно: — Слушаться надо старших, они плохому не научат.

С полей за Выселками почти сошел снег, оттаявшая вспаханная земля, набухшая от влаги, исходила паром, дышала, шевелилась в текучих струях марева, пробуждалась, большая, истомлено жадная, готовая для своего бабьего дела. Каждую весну лежит она вот так в своей жадной готовности, будто обещает родить что-то новое, ни разу не виданное, и вот дышит, вбирает в себя дожди и солнце, ворочается, тужится, — и каждый год рожает одно и то же. Ничего нового. И все же опять необманно обещает, манит, зазывно влечет какой-то своей силой, извечной непроломной тайной, которую Яке хочется раскрыть, понять. А земля, такая близкая, теплая, парная, своей охотной готовностью обещает помочь ему раскрыть эту тайну, она необманно зовет тебя: приди ко мне, Яков, ты такой большой, сильный, умелый, возьми меня уверенными хозяйскими руками, возьми с той нетерпеливой любовью, с какой ты брал меня в молодости, и я верну тебе былое твое счастье. Ты вновь почувствуешь в широких ладонях подрагивающие рукоятки неутомимого плуга, ты с радостью увидишь, как борона расправит, причешет, пригладит борозды на моем теле, ты завороженно будешь следить за сошниками сеялки, за тем, как скрываются во мне отобранные тобой семена. И когда ты придешь домой и свалишься, сморенный усталостью, довольный, что все сделал как надо, ты опять увидишь меня, и во сне я буду еще краше, еще желаннее, потому что ты увидишь меня в проклюнувшихся ростках вложенных тобою семян. И когда утром ты встанешь и увидишь за окном спорый весенний дождь, ты обрадуешься опять, думая обо мне, и будешь ежедневно приходить хоть на минутку, чтобы убедиться: твои семена не пропали, всходы тянутся к солнцу, растут, идут в трубку, колосятся, цветут, наливают зерно. Ты будешь щупать колос крупными, задубевшими в работе пальцами, шелушить его в твердых ладонях, считать зерна, пробовать их на зуб. И, не скрывая своей молчаливой радости, ты будешь оглядывать волнуемую ветром желтеющую ниву, ты скоро увидишь ее в крестцах и бабках пшеничных снопов, услышишь потный шум пыльной молотилки, веселое ржанье и фырканье лошадей, запах свежей соломы, запах хлеба. Нового хлеба. Но-во-го!

И, благодарный мне, твоей верной земле, ты вновь не пожалеешь силы и любовной заботы, с осени ты вспашешь-взрыхлишь меня, чтобы я впитала обильные осенние дожди, ты удобришь меня, ты будешь радоваться снежной зиме, потому что я хорошо укрыта, ты будешь подсевать в амбаре семена, думая обо мне и отбирая каждое зернышко, а весной опять придешь ко мне, ждущей тебя и готовой принять и разделить твою любовную работу.

И опять ты будешь счастлив…

Яка шел на Яблоньку грязной, полевой дорогой, с остатками натерянной соломы и мокрого навоза, глядел на крутые гребни глубокой пашни, меж которых текли мутные ручейки талой воды, слушал долгие трели первых жаворонков, льющиеся с неба, дышал влажным паром разомлевшей под солнцем земли. И ноздри его нешуточного носа от волнения раздувались. От волнения и тяжелой дороги.

Он не собирался нынче в Яблоньку, надо было отлежаться, прийти в себя, отдохнуть, успокоиться, и он не хотел идти, он хотел только повидаться с Ванькой Мохнатым, услышать его смирный рассудительный голос, чтобы скорее прийти в себя и немного успокоиться. Но чтобы не показать Ваньке, что нуждается в нем, Яка оделся как для очередного обхода. Ванька, сволочь, сразу все понял и первый раз не пощадил его, раздухарился: ничего у нас позади нету, четвертый год одно и то же говорим, надоело! И еще в трусости его обвинил, в боязни правды. «Вспомни-ка отца, братьев своих — как вы жили! Боишься всю правду вспомнить, сам себе врешь, святому духу…» И такой он был уверенный, правый во всем, так хорошо, с завидной бодростью работал на крыше и слезал с нее неохотно, будто поневоле, делая одолжение несчастному старому другу, и эта хитрая, понимающая улыбка его перед тем как слезть с крыши, — мирное, похмельно-виноватое настроение Яки сразу пропало, нахлынула обида, досадная раздражительность и злость.

Неужто Ванька не понял его? Или не захотел понять? Строительный бригадир, начальник, двести тыш уток тут будут плавать!..

Яка вытаскивал сапоги из грязной дороги, глядел на мокрых собак впереди, а слышал дружный стук молотков на стройке, веселый смех девчонок-штукатуров, утробный рокот сварочного агрегата, возле которого сидел блаженный линялый Сеня, клепая какой-то хитрый транспортер.

«Вспомни-ка отца, братьев своих — как вы жили…» Да неплохо жили, хорошо даже, пока не сослали за это, а работали еще лучше. «Боишься всю правду вспомнить, себе врешь, святому духу». Вон даже как — святому духу. Это он на суровость отца намекал, на прижимистость обоих братьев. Ну и что? У тебя братья не краше были, на двор сходят да потом поглядят, не сгодится ли в хозяйстве, а отец скупердяй из скупердяев был, про то, как протухшее масло после его смерти в кладовой нашли да про семечки, которые он метил лучинками от семьи, ты сам рассказывал, никто тебя за язык не тянул. А мой отец только строгий был, суровый. «Боишься всю правду вспомнить…» Ну, безжалостный был, похотливый, мать бил ни за что, семью в страхе держал.

Яка вспомнил, как однажды летом поехали они со старшим братом Семеном возить снопы на гумно. Семен тогда женатым уж был, ребенок родился, но отец не считался с этим. Когда выезжали со двора, Семен, державший вожжи, малость недоглядел и задел осью рыдвана за воротний столб. Ничего не сломал, чекушку даже не повредил, но отец стащил его с рыдвана, схватил вилы и череном этих вил давай колотить его по спине, по бокам. И смирный Семка руки не отвел, не защитился, хотя у крыльца баба его стояла, видела все. Да и не осуждала она ни того, ни другого: раз отец, ему можно все. И он делал все, что хотел, и Семкина баба побывала под ним, и к Дарье потом он приставал, старый козел, пока разозленный и в гневе потерявший сыновнюю покорность Яка не отметелил его на сенокосе до полусмерти. Ненасытная похоть отца дошла до того, что даже в дни раскулачивания, когда сама жизнь семьи была поставлена под удар, он все ночи проводил у вдовы Синички, а днями спал, как последняя скотина, пуская слюни и храпя на супружеской постели. Яка мог бы тогда отделиться, как это сделал Чернов, но отец не пожелал, чтобы распалась его держава, он даже говорил о близкой погибели и видел погибель не одного себя, а всей своей семьи-державы. Наверно, потому и бегал к своей Синичке — хватал напоследок, готовясь к смерти. Понять, правда, его можно: жизнь с детства была батрацкая, унизительная, голодная, вот он и наверстывал, показывал свою власть в семье, любовницу завел… Да, понять все можно, все. Но сколько же таких царьков было — в каждой семье свой повелитель. В бедной семье царек злой от бедности, в богатой — от богатства, от своего могущества: как же допустить, что семейные его не слушаются, если все село ломает перед ним шапку! В безлошадной семье Хромкиных отец бил детей и жену смертным боем, а младшего Сеньку запугал на всю жизнь. У кулаков Вершковых, богатых не хуже помещика Буркова, семья по одной половице ходила, старик был для них и царем и богом…

В Яблоньке, прижавшейся к лесу, прежде было больше сотни дворов, и славилась она урожайными яблоневыми садами. Когда Яка возвратился домой, от Яблоньки осталось одно название: сады вырубили, на месте большинства домов были ямы, заросшие коноплей и глухой крапивой. И прежде густой смешанный лес сильно поредел: Теперь это было отделение Хмелевского совхоза, где жили два десятка семей, работающих в поле да на ферме. Весной сюда пригоняли месяца на три-четыре коров — летний лагерь был на берегу залива, у самой воды, а пасли в лесу да на островах. Каждое лето Зоя жила здесь, в полевом вагоне, вместе с другими доярками и пастухами и приезжала домой раза два в месяц, когда ей давали отгулы за воскресные дни. Жила сама себе хозяйка, и что уж она там делает после работы, не спрашивай. И Степана можно ни о чем не спрашивать, этот еще раньше вышел из-под воли отца. А Ванька говорит, позади ничего нету. Дурак ты, дурак! Позади у меня какая-никакая, а семья была, а сейчас ее нет. И у тебя нет. Сыновья и дочери разлетелись, младшие тоже на сторону глядят: дочь ждет только мужа из армии, чтобы уехать. Борис Иваныч давно готов сбежать — ты сам жаловался прошлый раз, я тебя за язык не тянул. А что дальше будет, ты знаешь?..

Машинная колея на дороге вела к конторе отделения, у крыльца которой стоял брезентовый грязный «козел» директора Межова. На другой половине конторского дома были владения Мани. Она торговала всем: хлебом и водкой, одеждой и гвоздями, сахаром и велосипедами, мылом и спичками, обувью и керосином…

Яка пришел в неурочный час: магазин закрылся на обед. Он потрогал замок, прочитал табличку за окном, где были написаны часы работы, и пошел на другую сторону дома, в контору — сильно хотелось пить, в глотке пересохло. Собак оставил у крыльца, показав им на замок, чтобы охраняли. Когда придет Маня, они ее не пустят, залают, а Яка тем временем может посидеть в тепле, отдохнуть и покурить.

Контора была разгорожена надвое: слева находилась комнатка управляющего, откуда слышался голос Межова, в правом, просторном помещении сидел за барьером лысый очкастый бухгалтер, бойко щелкая на счетах. У окна поглядывал на улицу незнакомый парень, должно быть, шофер Межова. Яка напился в углу, поставил кружку рядом с ведром и сел у стены на лавку покурить.

В соседней комнате шаркнули отодвигаемым стулом, в распахнувшейся фанерной двери показался молодой Межов, за ним выкатился румяный старичок управляющий.

— А-а, охотничий начальник! — Управляющий весело сунул Яке руку. — А у меня к тебе жалоба: волчишки опять озоруют. Вчера ягненка утащили. Днем утащили-то, днем! Скотник говорит, будто собака какая-то дикая, она, мол, в кошару забегала, а волк далеко в стороне стоял, у леса. Принял у ней ягненка, и оба убежали в лес. Врет, должно быть, оправдаться хочет. А?

— Кто его знает, — сказал Яка. — Може, и не врет, мы там не были.

— Да? Ну, ты помоги нам, а то замучают. Так я побегу, Сергей Николаич, завтра я вам позвоню, сделаем.

— Да, вы проследите за этим сами. — Межов пожал ему руку и кивнул сидящему Яке: — Здравствуйте, товарищ Мытарин. В гости к нам?

Управляющий выкатился, размашисто хлестнув дверью.

— Вроде того, — сказал Яка. — Похмелиться зашел, а продавщица на обеде.

Межов улыбнулся на вызывающее объяснение, завернул рукав плаща, посмотрел на часы:

— Десять минут осталось, она аккуратная, придет вовремя. Так и не решились помочь, нам на уткоферме? — Он присел рядом на скамейку.

— Без меня обойдетесь.

— Обойдемся, разумеется, но хорошие руки нам были очень нужны. — Помолчал, спросил мягко: — Я слышал, вы осуждаете нас за рубку леса. Правда это?

Степан передал, подумал Яка, не забыл, значит. Но ответил сердито:

— Что толку в моем осужденье, все равно рубите. И будете рубить.

— Будем, — сказал Межов. — Пока строим, будем рубить. Больше нам взять негде.

— А сажать кто будет? В лесхозе какой-никакой порядок есть, сто деревьев свалят, три десятка посадят, а вы только рубить умеете, палки одной в землю не воткнули.

— Да, к сожалению, вы правы. Сейчас ни денег на это, ни свободных рук. Что будет в ближайшие годы…

— В ближайшие годы вы его сведете, если так рубить станете. А лес водоохранный, нужный. У берега вот осину срезали, и сейчас берега обваливаются, бобры ушли… И за землей не глядите. Какой дурак велел оставить такие борозды на зяби? Пахали в колено, а не боронили совсем.

Межов вздохнул. Он тоже был против такой вспашки, но сельхозинспекция, ссылаясь на указания области и последние достижения науки, настояла на своем.

— Глупая ваша наука. Вы борозды для стока воды сделали, какое же задержание! Несет все в овраги — и воду, и верхний слой земли. Волгу только загрязняете, пашню бедните.

Яка продул трубку, сунул в карман. Помолчали.

— Да, большой, ответственности у нас еще нет, — сказал Межов.

— Хозяина нет, — возразил Яка и поднялся, услышав лай Мальвы. — Мне пора, продавщица пришла, а то собаки не пустят. — И вышел, не прощаясь.

У магазина стояла растерянная толстуха Маня и ругала сидящих у крыльца собак. Едва она делала шаг к крыльцу, как Вахмистр начинал угрожающе рычать, а Мальва заливалась звонким лаем.

Яка отозвал собак и зашел вслед за Маней в магазин.

— Всю свору за собой привел, — ворчала Маня, проворно ныряя под прилавок. — Сколько раз тебе говорить… Чуть не сожрали.

— Не скоро такую сожрешь. — Яка бросил на прилавок скомканные деньги. — Налей-ка стакашек «белого».

Маня взяла с полки поллитру водки, откупорила, налила с краями граненый стакан. Яка медленно вытянул, взял с прилавка горбушку хлеба, морщась, понюхал, потом разломил ее пополам и бросил на крыльцо собакам: — Закусывайте, скоты.

Маня захихикала, стыдливо прикрывая рукой щербатый, как у Яки, рот.

— Налей-ка еще полстакана, — сказал Яка. Торопливо выпил и сразу вышел.

В лесу еще лежал снег, сильно осевший, плотный, только вокруг стволов протаяли круглые лунки, застекленные сверху тонким ледком, да чернели высокие зимней резки пеньки. Больше метра пеньки, снег протоптать лень было, поверху пилили.

У водохранилища попались свежие волчьи следы. Два следа, один крупный, взрослого волка, который что-то нес на шее — передние лапы от тяжести проваливались, — и второй, мельче, похожий на след собаки. Яка наклонился, внимательно рассмотрел: да, сильно похож на собачий. Зимой он видел эти следы не один раз.

Мальва терлась у ног, повизгивая и распушив от страха загривок, Вахмистр молча ушел по следу. Неужто и вправду Монахова сучка разбойничает? Яка, зарядив ружье картечью, двинулся за кобелем и остановился. Вахмистр недоуменно кружил по лужам на льду, потеряв след. Не мудрено потерять. Лед у берегов водохранилища прикоплен полой водой, снег растаял.

Через недельку, когда лед всосет воду и сверху разрыхлится, он тоже будет сохранять след, а сейчас тут ходить без толку.

Спустившись на лед, Яка все же с полчаса кружил вдоль берега, но ничего приметного не обнаружил. Лед был крепкий, тонкая водяная пленка после снега скрадывала следы. «Ты нам помоги, а то замучают». Помощника, благодетеля нашли! Яка свистнул собакам и пошел прямиком на другую сторону залива, в Коммунский лес.

Залив в этом месте был неширокий, Яка перешел на другую сторону, вылез, хватаясь за корни подмытых деревьев, на берег и вошел в лес. Пока вылезал, задохнулся, взмок, сердце зашлось от усталости. Присел на пенек отдохнуть, снял мокрую, в пару шапку. Не надо было пить последние полстакана. Дрожат от усталости ноги, грохает по ребрам, вырывается наружу сердце и в глазах туман, синий туман. Целую неделю он не просыхал и неизвестно еще когда выйдет из долгого штопора.

Запах свежей соломы, хлеба волновал не меньше, чем запах талой земли и высокий звон жаворонков — тоска наваливалась сразу, неотвратимая, тяжелая, и некуда было от нее деться, пока не забалдеешь, заливая эту сжигающую тоску водкой, не забалдеешь до того, что уж и голова не микитит, и ничего тебе в жизни не жалко.

Весна… Почернела оттаявшая земля, ошалело орут грачи, ревут на денниках колхозной фермы коровы, прыгая друг на дружку, шумят-булькают по оврагам ручьи, иглами, шильями, ножами полезет скоро первая трава…

Яка тяжело поднялся и пошел по тропинке вверх, к восьмому кварталу, в густую урему чернолесья. Скоро он опять почувствовал слабость, посидел на сваленной ветром старой осине и, отдохнув, решил возвращаться домой. Здесь логово вряд ли будет. Надо пройти горелое болото, где осенью он видел эту волчицу, а потом подняться ближе к Коммунской горе. Если это не волчица, а одичавшая собака, то она прилепится со своим гнездом у брошенного человеческого жилья. Место глухое, скрытное, не побоится. Сейчас туда не подымешься, сил не хватит, надо отлежаться и через недельку попытать… А возможно, за горелым болотом поселилась. Если повыть, услышит. Яка сложил ладони трубой, поднес ко рту и, запрокинув голову, завыл тягуче-призывным голосом матерою волка. Приученные к этому собаки лежали молча, только шерсть у них на загривках поднялась ежовыми иглами. Яка подождал и завыл опять. Собаки встали. Страшен был этот близкий утробно-долгий вой, похожий на дурной зов о помощи объятого смертным ужасом человека.

Первый в своей жизни страх Яка испытал подростком, услышав вот такой волчий вой. Потом он не раз встречался со смертью, когда был на гражданской, пережил немало других опасностей, но тот первый страх запомнил навсегда.

Яка выл с короткими промежутками минут десять, если не больше, пока не услышал слева неблизкий отклик. Тогда он положил собак и С призывным нетерпением взвыл опять. Теперь можно подождать минут пяток и слушать. Яка проверил, заряжено ли ружье, положил его на колени и замер на гнилой осине не шевелясь. Он просидел минут десять, ничего не слыша и не видя подозрительного, коротко взвыл еще раз и тут почувствовал спиной чужой взгляд и заметил, что собаки ощетинились, привстали. Он обернулся и метрах в десяти — пятнадцати увидел за кустами орешника лобастую серую голову с торчащими ушами. Он видел ее всего один миг, но показалось, что волк стоял долго. Яка чувствовал его прямой удивленный взгляд, видел небольшие, с кинжальным блеском глаза, темные надбровья и ноздри острого носа. Он рванул к плечу ружье, но оно зацепилось ремнем за сучок, выстрел грохнул раньше и зря, и тут же бросились с лаем собаки, погнали, и вспотевший разом Яка опять почувствовал слабость, тошноту. Он снял шапку, вытер ею мокрое лицо. Не надо было пить последние полстакана, лишнее на старые дрожжи да не ел еще нынче, накурился в конторе.

Собаки гнали, забирая вправо, тяжело и неуверенно. Попусту гнали, уйдет. Да и не возьмут они без Сокола, оттого и осторожничают, стараются больше голосом. Яка надел шапку, сложил ладони рупором и протрубил, отзывая собак…

В Хмелевку он возвратился к вечеру. На набережной улице встретил Баховея, который шел с портфелем в школу.

Невольно шагнул в сторону, чтобы обойти, не заметить, но устыдился неожиданной слабости, пошел прямо. Баховей тоже не был готов к такой встрече, заметно смутился.

— Мытарин? — спросил с удивлением. Перехватил портфель левой рукой, правую протянул для пожатия. — Очень рад. Давно не виделись.

— Може, поцелуемся? — Яка не принял руки. Они встречались в год возвращения Мытарина, и тоже случайно, на улице. Баховей с ходу предложил ему должность конюха-истопника в райкоме, но Яка послал его к… матери и не стал разговаривать. На другой день Баховей вызвал его в райком для беседы, но Яка отругал курьера и не пошел. Он, слава богу, не партийный.

— Значит, сердишься, — сказал Баховей, опять занимая правую руку портфелем. — Напрасно, никто тут не виноват.

— Ты не виноват, все растешь, в учителя вышел!

Они стояли друг против друга, никакие не друзья, но и не враги уж, глядели глаза в глаза с настороженностью чужих борзых и будто обнюхивались.

— Да, стал учителем, — сказал Баховей. — Ты собак воспитываешь, а я людей.

— Людей! С отцами не сладил, к детям полез, воспита-атель! Думаешь, с ними легше?

— Не легче. Особенно с такими, как твоя дочь.

— И слава богу. Моя дочь не из робких. — И пошел на него, не уступая дороги. Баховей посторонился.

В переулке, у хитрого базара его остановил веселый голос Балагурова, идущего навстречу:

— Товарищ Мытарин, приветствую и поздравляю!

Ну вот, земля лопнула, черт вылез. Еще один. И опять товарищ.

— С чем поздравляешь?

— Ну как же, неужели не слышал? Дочь у тебя первое место заняла среди доярок — «маяк» района! Отличная, скажу я тебе, работница, настоящая комсомолка, такой в партию пора. И примем, примем. После юбилея Хмелевки. Подумать только, нашему селу триста лет! Ведь это уже история, большая история! Так? Нет?

Яка, сутулясь, глядел на него сверху вниз.

— Ты старожил, Мытарин, подготовься, приглашаю от имени райкома, — трещал Балагуров, не смущаясь его презрительным взглядом. — На трибуну вместе с нами встанешь, слово дадим. Для воспоминаний о прошлом.

— Не испугаешься? — спросил Яка.

— Чего?

— Моих-то воспоминаний?

— Не испугаемся. В жизни все бывает, преодолеем. Для того и живем, чтобы преодолевать.

— Какой ты бессовестный! — удивился Яка. — Веселый вроде, а бессовестный. Уйди с дороги.

Балагуров засмеялся и пошел дальше.

Вот как они теперь действуют: передовая доярка, «маяк» района, в партию примем! Примете. Вы у меня примете. С радостью отдам родную дочь, как же, с большой радостью. Прямо сейчас побегу!

В школе Зоя не была. После дойки она сразу пошла на квартиру Кима. Его хозяйка Орина Семеновна вместе с Верунькой с начала весенних каникул гостили в Хлябях у родных, и Ким уже три дня домовничал один.

О близком отъезде хозяйки он предупредил Зою неделю назад, но с тех пор они не встречались, и он больше не напоминал ей, хотя и не забыл о приглашении — отец находился в тяжелом состоянии, и Ким, вместе с болью и тревогой за него, переживал неистребимо тяжелое чувство личной вины. Он считал себя причастным к болезни отца, не мог простить себе ту горячность на вечере, совершенно ненужную, глупую, когда отец, усталый, сел за праздничный стол и здесь, в своем доме, еще более усталый после гостей, должен был выслушивать злые нарекания, и от кого — от своего сына!

Ким раскаивался не в том, что он говорил, а зачем он это говорил, — глупо, никому не нужно, не мальчик же, слава богу. Сколько раз зарекался, мучил себя поздними раскаяниями, но всякий раз не мог сдержаться, особенно когда выпьет, и опять мучился, проклинал несносный свой характер, нетерпимость свою, невыдержанность. В такие дни, чтобы смягчить чувство собственной виновности, отвлечься от него, он усаживал себя за работу и работал неистово, много, до тех пор, пока не приходил в спокойное состояние, возвращающее ему ощущение прежней полноценности и самоуважения.

Сейчас он заканчивал большой, журнального типа очерк о Веткине, начатый еще в начале зимы, когда Веткин, став инженером, возродился для новой жизни, стал инициативней, смелее, предприимчивей, и мысль очерка была проста, как народная мудрость: когда человек на своем месте, он счастлив и способен дать счастье другим. Или, по крайней мере, пользу. Это уж наверняка. Но вскоре после Нового года Веткину влепили «строгача» с занесением, и он опять завял, вернулся на прежнюю дорожку. Ким не раз встречал его вечером в пельменной, Веткин не терял человеческого облика, но был под алкогольным наркозом и уже не верил в свое техническое призвание. Он жаловался, что за двадцать лет занятий посторонними делами растерял инженерные знания, отвык от техники, учиться поздно и некогда, здоровья былого нет, жена — стерва, и вообще изменить ничего нельзя. Как же быть? А черт знает как, откуда я знаю. Кто виноват? Да никто, нет виноватых. Кто виноват, что была война?.. Ну вот. А разруха после войны?.. Опять ни Баховей, ни жена тут ни при чем. А сколько прошло лет — десять? Или больше? Я совестливый человек, неглупый, обидят — стерплю, выпью, чтобы снять напряжение, и опять вкалываю. Бесхарактерность? Нет, характер был, и воля была, и смелость, но мы люди, дорогой мой, ничто не проходит бесследно, ни многолетнее напряжение, ни водка, ни обиды, ни возраст — в нас текут какие-то необратимые процессы, мы чего-то лишаемся, что-то утрачиваем с каждым годом, становимся слабее, и вот у меня глаза сейчас мокрые, а тебе все нипочем, хоть и выпил ты в два раза больше меня…

Веткин был сосредоточенным, он размышлял, пытался разобраться в своей жизни, он уже ушел от прежнего отчаяния и собирался с силами, нужно было что-то светлое, серьезное, чтобы он окончательно поднялся и очерк о его судьбе получил убедительное завершение.

Ким не сразу Отключился от работы, когда пришла Зоя, сидел, повернувшись на стуле, смотрел на нее отчужденно и равнодушно, пока ее взгляд, любящий и тревожный, не проник в него, не был осознан, но, поняв и осознав его, почувствовав свою непроизвольную улыбку и радость, он подумал, что, может быть, Веткину достаточно было бы вот таких глаз, любящих и тревожных, это ведь не мало, иначе он не говорил бы о жене с такой злой обидой.

Облегченно вздохнув, Ким встал и, улыбаясь, протянул к Зое волосатые обнаженные руки — он был в майке и тренировочных брюках.

— Зоя, неужели ко мне?! — У порога обнял ее, поцеловал в бело-розовые щеки, посмотрел в озабоченное лицо и осторожно, бережно поцеловал в глаза, в губы. — Раздевайся. Не знаю, как рад. Видно, судьба у меня счастливая, такой подарок!

— Подарок, а сам будто не узнал меня, сидел истуканом. — Зоя счастливо ткнулась лицом в волосатую его грудь, почувствовала впервые такой близкий запах его тела, его тепла. Скрывая волнение, отстранилась, сняла влажный шуршащий плащ. — Повесь где-нибудь.

— Дождик? — Ким почувствовал ее волнение. — Вроде не ожидалось.

— Так, маленький. И ветер — подымается. Как твой отец? Я только сегодня узнала, только недавно, на вечерней дойке, а то я бы сразу пришла. Вчера или позавчера.

— А если не узнала бы, и сегодня не пришла? Зоя покраснела:

— Не знаю.

Целую неделю она только и думала о его приглашении, последние две ночи провела в тревожных снах, несколько раз решала пойти и всякий раз удерживала себя. Как она пойдет к нему. Одна. Сама. Ведь это не пройдет обычной встречей, это определит все их отношения. К этому шли. Увидеть бы, встретить хоть нечаянно, позвонить. И сам он молчит, не идет, не звонит. Может, в район уехал, заболел — грипп ходит, — умер, другую нашел… Всего надумалась. И мимо редакции вчера несколько раз проходила, зайти хотела и не решилась, такая-то смелая, бойкая. А как узнала от учетчицы тетки Поли, что Щербинин при смерти — совсем потеряла голову, только бы сюда, к нему. И все время помнила о своем зимнем обещании, когда он со своей циничной шутливостью спрашивал, когда? — а она серьезно ответила ему — весной! И пока шла сюда, обманывала себя, оправдывала тем, что; у Кима горе, надо его успокоить, поддержать в тяжелую минуту, облегчить его одиночество.

— Ты работаешь? Я, наверно, помешала?

— Ну, что ты, напротив — мыслишку одну нечаянно подбросила.

— Да? Но я ничего такого не говорила. — Зоя развязала платок, сунула его в рукав плаща, повешенного Кимом на гвоздь у входа, стала причесываться.

— Какие у тебя восхитительные волосы. Был бы поэтом, сказал бы: белопенные волны, с золотистым отливом — уже одна строчка есть. — Он погладил ее по голове, поцеловал в лоб. — Ты способна одним своим видом пробуждать во мне нужные мысли.

— Не мешай. — Зоя тряхнула головой, волосы рассыпались по плечам. — Ждал?

— Нет, — сказал Ким с печальной улыбкой. — Ты же была со мной. Вот работаю, казню себя, каюсь в тяжких грехах и ошибках, а ты со мной, во мне.

— Правда? — Зоя недоверчиво посмотрела на него, скользнула по черной курчавой груди. — Надень рубашку.

Ким смущенно улыбнулся, откинул занавеску и скрылся в своей комнате.

Так необычно было это его смущение, так непохоже на него, и взгляд тихий, нежный, будто гладит тебя, верно, беда с отцом сделала его таким мягким, печальным.

Зоя прошла в горницу, огляделась. Справа у стенки — большая кровать с блестящими шарами, должно быть, хозяйкина, в ногах у этой кровати — вторая, детская, Верунькина. Рядом с ней тумбочка, на тумбочке школьный пузатый портфель. В углу, над хозяйкиной кроватью — икона божьей матери, перед ней золотится лампадка. В простенке между окнами — большое настенное зеркало, рядом застекленная рамка с карточками, под зеркалом придвинутый к стене обеденный стол, с разбросанными по нему бумагами и журналами, с пепельницей посередине, набитой окурками, два стула. Левый угол горницы с одним окном отгорожен коричневой занавеской от потолка до пола — владения Кима. И все. Так он и живет, ее любимый. Сидит перед зеркалом, пишет, курит, думает. Глядится иногда в зеркало, о ней вспоминает. А может, и не только о ней. Слишком много она о себе понимает, заносится. У него москвички были, возможно, даже артистки или журналистки, по всей стране ездил, а тут простая доярка. Конечно, неплохая, — Зоя погляделась в зеркало, подмигнула себе, запрокинула кокетливо голову — красивая даже, говорят, но ведь доярка, всего лишь доярка. Правда, она прочитала немало книг, учится и через год будет иметь среднее образование, но ведь доярка…

— Огляделась? — Ким вышел, в белой рубашке и выходных брюках, улыбается.

Вот он по-настоящему красив, по-мужски. Высокий, стройный, плечистая тренированная фигура.

И такого прекрасного лица — белая сорочка хорошо оттеняет его смуглость — нет ни у кого в мире. И не надо больше. Прекрасное должно быть редким.

— Ты не из цыган, Ким?

— Надо спросить родителей. Давай-ка уберем стол, и я покормлю тебя. Ты ведь не ужинала, прямо с работы? — Ким начал складывать свои бумаги.

— Я обедала поздно.

— Я тоже, но у меня есть хорошая закуска — моченые яблоки. Ты любишь моченые яблоки? Впрочем, знаю: ты любишь огурцы. Свежие огурцы.

Зоя засмеялась, приняла у него бумаги и журналы, положила на Верунькину тумбочку, сняв на пол портфель.

— Почему ты решил?

— По запаху. Когда ты близко, сразу слышишь молодые огурцы, свежие, весенние… ум-м!.. Как тебе удается?

— Я сама свежая, только с грядки.

— Умница. — Ким обнял ее за плечи и повел на кухню. — Давай займемся ужином. Кофточку сними, облачись вот в бабкин фартук. — Он снял с гвоздя фартук, накинул ей через голову, завязал сзади тесемки, поцеловал в затылок.

В печке был чугунок с куриным бульоном и две сковородки — с жареной картошкой и с гренками. О гренках Зоя слышала только из книг, не видела их никогда и удивилась простоте блюда — поджаренные ломтики хлеба, румяные, аппетитные.

Она готовила стол, разливала по чашкам бульон, перекладывала в тарелки картошку и чувствовала себя почти счастливой. Будь она здесь хозяйкой, и счастье стало бы полным.

Ким сходил в сени, где был погреб, и принес блюдо моченых яблок.

Поставил на стол бутылку марочного вина и два бокала…

Ким снял с Зои фартук, посадил ее, сам сел напротив и разлил вино.

— Итак, слово — молодой хозяйке.

Зоя вспыхнула вся, даже уши загорелись, даже шея и треугольник груди в вырезе голубого платья. Но глаз не опустила.

— За весну! — подняв бокал, сказала она смело. — За нашу весну!

Ким заметно смутился — очень уж горячо она, из души — и выпил. Видит бог, нет здесь греха легкомыслия, другое подступает, и он не виноват, что юность так нетерпелива.

— Ты ешь, — сказал он, взяв яблоко. — Уважь повара-умельца. Бульон мне, по-моему, удался и гренки тоже. А?

— Вкусно. Ты большой умелец.

Было хорошо смотреть, как она ест, приятно, и в груди какая-то чертовщина, теплота какая-то, размягченность, и глаза у нее распахнуты настежь — пей эту синеву, ныряй в их бездонье, это твое, для тебя. И ты почему-то рад, горд этим,! готов ко всему.

Надо же, третий десяток к концу, а рассиропился, как юноша.

— А ты сам почему не ешь? Ты же не ужинал.

— Что-то не хочется. Накурился, вероятно.

— Ты много куришь. Больше моего отца. Он не расстается с трубкой.

— Он вышел у тебя из весеннего штопора?

— Нет еще. Весенние у него надолго.

— Да, много хлопот они доставляют нам, наши родители.

Зоя засмеялась: — А мы им?

— И мы. Знаешь что, давай-ка выпьем за них, за их здоровье, а?

— И ты прочитаешь стихи о весне? Те — помнишь? — старинные, Тютчева.

— С удовольствием.

Бокалы сошлись над столом и прозвенели тонко, радостно, ликующе.

— Еще, — попросила розовая от волнения и вина Зоя. — Пожалуйста, еще!

На земле больше никого, кроме их двоих, не было. Только двое, только они. Единственные, близкие. Они видели себя в глазах друг друга, и глаза обоих были чисты, молоды, ярки — синие и карие. Темно-карие, почти черные.

Зоя встала первой и подошла к нему. Он поднялся и взял ее на руки.

— Выключи свет, — сказала она.

— Потом.

— Нет, сейчас.

Он отнес ее за занавеску на свою кровать, щелкнул выключателем.

Весна. Самый славный день весны.

И самый серьезный.

Гуляют над землей сырые размашистые ветра, с каждым днем все выше восходит солнце, журчат по долинам, по оврагам, по дорогам и улицам сверкающие ручьи, парят-томятся сбросившие белые одежды поля, поголубел лед на большой Волге, и вот уже слышны отдаленные трески и гулкое позванивание — лед лопается и скоро освободит реку от долгого заточения. А потом зазеленеют поля и леса, вспыхнут на небе белые подушки кучевых облаков, прогремят майские грозы, и мир заполнится запахами цветущих трав и солнца.

У Зои наступила такая счастливая весна. Счастливая полно, безоглядно.

Яка пришел из магазина с поллитровкой в одном кармане и с селедкой в другом, позвал из-под крыльца Вахмистра.

— Будешь со мной за компанию, — сказал он, взяв пса за ошейник. И прикрикнул — на высунувшуюся следом Мальву: — Сидеть! У нас мужицкий разговор. Зойка придет, голос дашь. Поняла?

Мальва обиженно отвернулась.

В избе было темно и тепло. Яка включил свет, выложил на стол покупки, разделся и разулся. В распущенной рубахе, в шерстяных носках сел за стол, порезал на газете селедку и хлеб. Потом откупорил поллитру. Вахмистр вытянулся на полу перед столом, положив голову на лапы. Яка бросил ему кусок селедки. Пес понюхал, лизнул и улегся опять, глядя на хозяина.

— Не понимаешь, — сказал Яка, наливая в стакан водку. — Я тебя угощаю, уваженье оказываю, а ты не понимаешь. За что вот сейчас пить станем, а? Не знаешь. И я не знаю. — Он взял стакан, чокнулся с поллитровкой. — Давай выпьем за мою дочку, за Зою, пока она с нами. В «маяки» она вышла, наша Зоя, ударницей стала. Понял, скот? — Вахмистр вильнул хвостом, подметая чистые половицы. — Молодец, что понял, умница. Вот если бы ты еще говорил…

Яка опрокинул стакан в пасть, крякнул, понюхал кусок хлеба. Потом принялся за селедку. Ничего селедка попалась, запашистая, жирная и не больно соленая. Огурцов бы достать, да в погреб лезть в потемках неохота, убьешься еще.

Закусил, поглядел на послушно лежащего Вахмистра, который сразу вильнул хвостом.

— Вот если бы ты говорил, а? Только зачем. И без разговору все понятно. Не надо тебе говорить. Сейчас ты лежишь в тепле, сытый, глядишь на хозяина, и ты счастливый, ни об чем не думаешь. А станешь говорить, научишься думать — и пропал ты сразу, как твой хозяин. Позади-то у меня ничего нет, все прошло, и впереди не светит. И с боков. Сын говорит, что я кулак, дочь в «маяки» вышла, от дому отбилась и партейной вот-вот станет. И Ванька Мохнатый ударничает, на меня агитацию наводит. Вот ведь как, Вахмистр, получилось…

Яка достал из кармана трубку и кисет, закурил. Стало немного полегче, нутро согревалось, теплело. Еще полстакана, и тоска начнет отступать, отодвигаться. Если не будешь думать. А как не будешь, если ты не Вахмистр. Думы, они всегда тебя сторожат. Как верные собаки.

Яка положил трубку, налил еще полстакана, выпил, не закусывая.

— Ванька говорит, что все одно бы я стал кулаком, в единоличности нет, мол, другой дороги. Неужто так, а? — Яка разжег потухшую трубку, глубоко затянулся, разогнал рукой дым. — Да, наверно по-другому нельзя. Ведь хозяйство когда крепко?? Когда оно растет. Остановилось в росте — значит, что-то не так, и крепость его ослабнет, пойдет под гору, назад. Неужто же дать своему возу скатиться назад? Вот я и пер вверх, чуть Вершковых не достиг и уж на Барскую гору поглядывал. А куда же мне еще, в обчество, в коллективность? Коллективностью воевать хорошо, на гулянках весело, когда компания, маленькая. А если собралась большая — один шум увидишь, бестолковость: ни поговорить, ни спеть ладом тебе не дадут. Самая хорошая компания — три человека: двое спорят, один кому-то поддакивает. Или молчит, не соглашается ни с тем, ни с другим. Вот ты виляешь хвостом, соглашаешься не думавши, а если рассудить хорошенько, подумать, что же это выйдет? Ванька говорит, что я боюсь правды, боюсь до самого конца дойти, до последней точки. Ладно, давай дойдем до конца, до точки.

Признаю, отец у меня был сволочь, и он был главный в семье. Но я до время терпел, учти.

Если отец протягивал лапу на мое, на Дарью, к примеру, я ему — по лапам, по лапам: не хватай, мое! И если хозяйство он поведет не так, я враз его укорочу, затяну подпругу. А если случится, я недогляжу и братья прохлопают, мы сами будем виноваты, сами, понимаешь?! Но вот теперь земли у нас нет, и работать ты ходишь на обчественный двор к чужому дяде, и семья твоя разлетелась, и жратву ты прикидываешь от получки до получки… Тогда как, а? Как, Вахмистр? Где тогда наша тропка, хозяйская воля где? А раз нет воли, то и никакого интереса у меня нет, для брюха буду только работать, и за колхоз мне думать не надо. И не думают. Перепашите клевер и люцерну! Перепахивают. Сейте везде кукурузу! Сеют. Паров не надо, земля не должна пустовать! И не стало паров, безответная земля не отдыхает… Эх, Вахмистр, Вахмистр, нечего, видно, нам делать в этой Хмелевке. А я все ждал, дурак, все глядел то на Степку своего, то на Ваньку Черного, то на Андрея Щербинина. Думал: вдруг сгожусь на что-нибудь. Не слабый же я, не пустой работник, сильным когда-то считали, а вот не подошел им, не приняли. Видно, им другие теперь по душе, согласные во всем. Ну что, царапнем еще маненько? Хлеба хочешь?..

Вахмистр поднялся на передние лапы, ударил хвостом по полу. Яка бросил ему ломоть хлеба. Пес поймал на лету, улегся, стал есть.

— Вот жрешь, — сказал Яка, наливая в стакан, — а про Мальву не подумал: одна там лежит, нас с тобой сторожит, Зою ждет. Ну, ладно, за ваше здоровье, помощники!

Яка выпил, съел кусок селедки с хлебом, набил новую трубку. Он уже запьянел, но облегченья не наступило, тревожная запойная тоска не унималась, когтила грудь, душу.

— Им все понятно, Вахмистр, они счастливые люди, знают зачем живут. Сказали «коммунизьм» — и все им понятно, ничего больше не надо. Степкина очкастая баба говорит, что цель всех людей на земле, смысл нашей жизни. Вы, говорит, Яков Васильевич, для себя только жили, работали, извините, как лошади, и больше ничего не знали, а у нас цель есть, смысл. Вранье это все, Вахмистр, голое вранье. Нет никакой цели у жизни и смысла никакого нет. Я много думал про это и ничего не нашел. Сижу, бывало, на заимке или по тайге иду с собаками и думаю: зачем я тут, для чего хожу, зверье пугаю, убиваю — зачем? Все равно ведь умру. И если бы меня не выслали, и пахал бы я землю в Хмелевке, как дедушка мой, как отец дедушкин и как дедушка того отца дедушкина, все одно бы умер так же, как они. Конец один. У всех. И начало — тоже. Отец с матерью родили меня, мы с Дашей родили Зойку, Зойка готова родить еще кого-то. Все то же начало, тот же будет и конец. И если конец один, жить бы мне попросту, по-людски. Пахать бы землю, любить свою Дашу, по праздникам гулять бы со своими дружками, детям гостинцы покупать, обновы. И Даша радовалась бы, что у нее такой хороший мужик, семья такая. И я сам. Лестно ведь, когда тебя любят, гордятся тобой. А потом внучата бы пошли, забава и радость для стариков. Неужто это много для человека?..

Яка вытер ладонью глаза, налил бережно четверть стакана, — ночь долгая, без водки пропадешь — выпил. Раскуривая погасшую трубку, поглядел на своего компаньона. Вахмистр сонно посапывал, положив голову на лапы и закрыв глаза. И правильно, он за свою жизнь не отвечает, зачем родился, не думает. И Яка не думал поначалу. Чего думать, когда молодой был, сильный, неробкий. Земли нет? Будет, отберем. Пошел за большевиками, в самое пекло бросался, и землю для себя отвоевали. Хозяйства нет? Наживем, руки свои, крестьянские. И нажил, первая красавица Хмелевки его женой стала, семья росла как на дрожжах. А терзаться думами стал уж тогда, когда не землю пахал, а по тайге бродил. Тогда уж не было праздников, не было своих друзей и не гулял он, а просто пил по случаю с разной сволочью и не думал о гостинцах детям. И желанную недавно Дашу не любил как прежде, а брал с пьяным похабством и потом, неуспокоенный, злой от своего непотребства и бабьей покорности, бил ее с тупым ожесточением, пока не вступались старшие сыновья. А потом вступаться за нее стало некому, Степка сопляк был, Зойка в зыбке качалась. Лет пять ей было, нет, шесть, когда умерла Даша, а помнит скандалы, тычет ими в нос. А может, не помнит, Степкиными глазами судит, говнюшка. Неизвестно еще, как сама жить станет, ударница хмелевская. Балагуров «маяком» сделал, а пащенок обгуляет ее, и пропала девка. А какая ведь красавица, почище Дарьи вымылась, бойкая с детства, огневая…

Яка налил на самое донышко стакана, подержал горечь на языке.

Зоя была самым любимым ребенком для него, другие как-то отболели, отпали. Даже Степан. После смерти Дарьи он уж мало жил дома, в техникум поступил, на каникулы только приезжал, а Зоя на отцовских руках осталась, Яка и пить тогда бросил, для нее жил. Из охотников он перевелся в леспромхоз, возил доски на старом мерине Артамоне, который вернулся из армии (надо же, Артамона брали на войну, а Яку не взяли, забраковали!), и после работы время проводил с дочерью. Вспомнил все сказки, которые ему рассказывала в детстве бабушка, все старые песни, не забыл о Волге и родной Хмелевке, лучше которой не было села на свете. И кормил он ее сам, и обстирывал, и в» баню с собой брал…

В поллитре оставалось не больше полстакана. Он пожевал хлеба, посидел с полчаса или час, невидяще глядя на бутылку, и, чувствуя, как в нем зреет и поднимается что-то темное, давящее, тревожное, плеснул на дно стакана, выпил. В избяной теплой тишине тоже чего-то не хватало, какой-то малости. Яка долго вслушивался, оглядывался, пока не заметил, что стенные ходики удавились и встали.

Он допил водку, покурил, разделся и, выключив свет, залез на печку. У Шатуновых пропел полночный петух.

Зоя не приходила долго, больше часа, но ему показалось, что уже светает — в избе стоял полусумрак от лунного света. Но вот залаяла радостно Мальва, потом послышались шаги на крыльце, веселый голос: «Ждала меня, умница? Ну, ну, давай без поцелуев!» Хорошо слышно — должно быть, избяная дверь осталась приоткрытой, когда он выпускал Вахмистра. Звякнуло кольцо, проскрипели половицы в сенях, и вот уже пахнуло холодной апрельской сырью, слышней стали порывы ветра.

— Пап, ты спишь? — прошептала Зоя у порога.

В призрачном, то потухающем, то опять загорающемся — проплывали облака — лунном свете он видел, как она раздевается, зачем-то осматривает у окна платье, прежде чем повесить его в шкаф, надевает длинную ночную рубашку, подтягивает гирьку часов, которые опять затикали, слышал, как плещется водой в чулане, потом, в темноте — луну, наверно, закрыло тучей — шлепает по полу босыми ногами, и вот уже визгнула железная сетка кровати, прошуршало одеяло, и наступила тишина.

Только ходики тикают да тяжело бухает в ребра чужое будто сердце.

Яка поднялся, встал, спустился на пол и подошел к кровати.

— Ты чего, пап? — насторожилась Зоя.

— Чего, чего! А ты чего?! Светать скоро будет. Где черти водят всю ночь?

Зоя рывком села поперек кровати, натянула до подбородка одеяло.

— Что ты взвился, чего кричишь? У Кима была, у любовника! Ну, бить будешь?

Яка не понял вызывающих ее слов, кричал в суетливой смятенности:

— Каждую ночь жди ее, а она — у Кима, у любовника, от дома совсем отбилась!..

— Отбилась! Возле тебя сидеть, что ли? Люблю и буду любить!

— У Кима? У любовника? — соображал Яка, удивляясь ее неистовой злости. — Как любовника?

— А так — любовника! И не твое это дело. Хватит меня сторожить, не маленькая. Иди спи, чего в кальсонах разгуливаешь!

— Когда? — повторил он вслух, опускаясь в бессилии на колено перед кроватью.

— Сегодня.

— Сегодня… — Яка ткнулся головой в ее ноги и затрясся весь в неутешных рыданиях.

— Ты не расстраивайся, пап. Ведь должно же это когда-то случиться. Почему же не сегодня? Я люблю его.

До Яки дошел наконец смысл ее слов, он затих, поднял голову и долго, не вытирая слез, поглядел на дочь. Потом вздохнул, тяжело поднялся и стал собираться. Он еще не знал, куда пойдет, но чувствовал, что оставаться здесь сейчас нельзя и надо идти.

— Ты куда, пап? — спросила Зоя с тревогой.

— Дело одно есть, — сказал он почти спокойно. — Охотницкое мое дело. К утру надо поспеть.

— В такую-то темень. Ты не обманываешь?

— Сказал ведь.

И тут же явилась мысль, что сейчас он должен найти ту волчицу, которая обманула Сокола, и он найдет ее, если пойдет немедля, сейчас, чтобы поспеть к тому времени, когда волчица возвратится после ночной охоты в свое логово.

Он оделся, обулся, подпоясался патронташем и, сняв со стены ружье, тихонько вышел.

Неожиданно для себя Яка очутился у Барского куста, где прежде была его земля. Не один раз приходил он сюда и вот пришел опять. Ноги сами привели незнамо зачем. Шел, шел и вот пришел сюда. Наверно, потому, что свои лесные обходы он начинал с Яблонского леса, а Барский куст был на пути, и он каждый раз наведывался сюда.

Теперь здесь не было земли, вся долина давно затоплена волжской водой и сейчас скована метровым льдом.

На берегу залива остались две старые вербы, а выше их поднимались жареные бугры, распаханные совхозом. Никогда они не родили ничего, даже в урожайные годы.

Яка сел от ветра за вербой отдохнуть, полез в карман за куревом. Собаки легли у его ног. Обшарив все карманы, он не нашел ни трубки, ни кисета. Забыл дома. Как выпивал ночью, так на столе и оставил. Если бы он не пил вчера!

Яка помотал головой, встал, опершись на ружье, и торопливо, оскользаясь и падая, пошел льдом назад.

Скоро в предрассветной воющей тьме забрезжил одинокий огонек, потом обозначился смутными белыми очертаниями нерастаявшего снега и остров, с черной избой, с голыми ознобно-мокрыми деревцами.

На злобный лай Дамки вышел Монах, велел пустить собак в сени, чтобы не тревожить Дамку, спросил подозрительно:

— Чего в такую рань черт принес?

— Курево забыл дома. — Яка притворил сени и прошел за хозяином в избу. У порога расстегнул патронташ, осмотрел. С правого боку патроны были мокрые и сзади тоже, а те, что приходились на брюхо, слава богу, сухие. Они были заряжены картечью. Снял мокрый плащ, выжал полы над поганым ведром у порога, повесил на печную задоргу. — Дай закурить, Федьк.

Монах стоял посреди избы, наблюдая за ним. Отметил запойно опухшее лицо Яки, неподвижные невидящие глаза, как бы повернутые внутрь.

— Случилось чего?

— Случилось, — сказал Яка. — Только ты тут ни при чем. Закурить дай.

— Вон на столе, кури. А ноги вытри, у меня полы мыть некому.

Яка вытер о рогожку мокрые сапоги, прошел к столу под висячей керосиновой лампой, сел. На столе лежала початая пачка махорки и газета, сложенная гармошкой. Яка оторвал сдвоенный листок, насыпал махорки, скрутил большую папиросу, послюнявил края газеты, заклеил. Потом встал к лампе с папиросой в зубах, сунул один ее конец в стекло сверху, пососал и, когда папироска задымилась, затрещала, жадно затянулся.

— Може, выпьешь? — неожиданно для себя предложил Монах. — Бражка от рождества осталась. — Удивился своей щедрости и, жалея о предложении, добавил: — Только выдохлась, поди, четвертый месяц стоит.

— Не надо, — сказал Яка, не глядя на него и жадно дымя. — Напился я досыта, хватит.

Монах ушел в чулан, подбросил дров в печь и стал чистить картошку. Вид почерневшего запойного Яки, ранний его приход, внимание, с каким он осматривал патронташ, настораживали, пугали. Не сотворил ли он чего, этот Беркут, по пьянке? Который год ходит нелюдимый по лесам, думает незнамо о чем, и вот надумал, сотворил что-то и сюда явился. А потом Сухостоев со своей милицией нагрянет — ага, скажет, прячешь у себя преступника, куревом пользуешь, айда-ка за компанию!

Монах прислушивался, ждал, что Яка скажет, что-нибудь спросит, но в избе было тихо.

Дочистив картошку, Монах вымыл ее, переложил в чугун и, залив водой, посолил. Потом поставил на шесток, взял ухват и засунул чугун в угол печи сбоку от горящих дров. Щи поставить еще — и можно приниматься за сапожную работу. Чего он сидит, чего ждет?

Монах выглянул из чулана — Яка за столом скручивал новую папироску.

— Светат, Яшк, не опоздаешь?

— Не опоздаю. — Яка спрятал скрученную папироску за козырек шапки, свернул новую, прикурил от лампы. — Ты мне спички дай, Федьк, в лес иду.

— Спички есть, не жалко, — обрадовался Монах. — И махорки возьми, у меня еще есть.

Яка сунул в карман штанов махорку и газету, взял у Монаха спички и пошел к порогу. На ходу сдернул с печи непросохший брезентовый плащ, натянул его с шумом, как фанерный, подпоясался патронташем, взял из угла ружье.

Монах, наблюдавший за ним, удивился, что у него пустые, неживые глаза и серые, обметанные землей, губы под вислым и вроде бы истончившимся носом. Не удержавшись, ляпнул;

— А ведь ты ноне умрешь, Яшк, ей-богу, помрешь ноне!

— Дурак, — сказал Яка, хлопнув перед его носом дверью.

Уже рассветало, неутихающий ветер успел размести тучи с ледяного неба, осталось лишь серое охвостье легких облаков, их сносило, как мокрых грачей, на восход, в сукровично-горячую муть, где пряталось холодное солнце.

Яка поглядел на остервенело гавкающую Дамку, натянувшую цепь до крыльца, свистнул своих виновато молчащих собак и пошел прямиком к Коммунской горе.

Залив был здесь широкий, но развиднелось уже хорошо, и Яка не падал, шел мелким скользящим шагом. Всю дорогу до Коммунского леса и в самом лесу, отводя рукой мокрые, готовые исхлестать его голые ветки, он видел сидящую на постели дочь и чувствовал безысходную пустоту в себе, пустоту и зряшность всей своей жизни. Странной и тонкой ниточкой, связывающей его с этим неуютным миром, была лишь ненужная мысль о волчице, обманувшей покойного Сокола, и он, сам не сознавая этого, хотел убедиться, что волчица эта была не собакой, как твердила молва, а настоящей волчицей, что он не ошибся и не зря застрелил Сокола. Он хотел найти эту волчицу, найти ее во что бы то ни стало, сегодня, сейчас, немедленно. И он шел непривычно торопливым, неохотничьим шагом, шел с одной мыслью, и чутьем, нутром охотника, слитого с природой, с этим вот ознобно-мокрым непогодящим миром, знал, что он встретит проклятую волчицу, встретит скоро и сразу узнает ее.

Он не пошел к горелому болоту, а поднялся прямо к барскому дому, то есть к месту, где прежде стоял барский дом помещика Буркова, а потом была местная коммуна, пока ее не прикрыли и дом не растащили по бревнышку, по кирпичику заботливые для себя хмелевцы. Теперь тут ничего не осталось, была забитая снегом яма, все заросло бузиной и одичавшей малиной, со всех сторон подступал лесной молодняк, чтобы скрыть последние следы человеческого неразумия.

Яка постоял тут, отдыхая, покурил и пошел вправо, через места барских служб, конюшен, сквозь одичавший лесопарк, примыкавший к старой дубраве. Дубрава принадлежала лесхозу и пострадала немного, но и здесь давно не проводили санитарных и осветительных рубок, чащоба стала как в тайге, не продерешься. Собаки ныряли под ветки впереди него, а он с трудом поспешал за ними, отводя мокрые ветки рукой и ружьем, которое он держал в другой руке. Иногда он не успевал отвести ветку, и натыкался на нее, поцарапал лицо и руки, подумал, что надо было взять варежки или рукавицы, и торопился, торопился.

Волчица, по его расчетам, должна быть за вторым оврагом, и, не доходя до первого, он отозвал собак, взял их на поводки. Снег в овраге еще не сошел, но был уже неглубоким, рыхлым, а второй овраг был мельче. Яка вылез наверх, отдышался, огляделся. Слева за оврагом угадывался бурелом третьего года — вывороченная с корнем ель, несколько старых лип и подмятый ими молодняк.

Логово могло быть только там, место самое подходящее. Дорог поблизости нет, глухая чащоба, Коммунская гора давно уже обезлюдела.

Яка зарядил оба ствола картечью и сторожким скрадочным шагом двинулся к бурелому. Ветер дул с противной стороны и не мешал — помогал, глушил воем и верховым шумом, шорохом хвои, стуком и скрипом ветвей шаги. В полсотне метрах собаки забеспокоились, натянув поводки, и Яка увидел на снежной плешине перед собой волчьи следы. Знакомые следы двух зверей, крупный, матерого волка, и поменьше, похожий на собачий. Дрожащими руками он отстегнул с ошейника поводки и побежал вслед за собаками. Он успел пробежать не больше десятка-полтора шагов, как увидел у корней ели серого зверя. Лобастый, по спине темный ремень, хвост поленом. Яка взвел курки, вскинул ружье, и в этот момент рядом возникла другая голова, с остро торчащими ушами, заметно меньше первой. Вот эта была она, та волчица.

Вахмистр на бегу затормозился, как на льду, раскорячив задние лапы, залаяла с визгом испугавшаяся Мальва, и Яка не стал испытывать судьбу, выстрелил. Собаки кинулись сразу за метнувшимся в чащобу большим зверем, а малый остался лежать на мокрой листве у вздыбленных еловых корней. Яка подошел, держа ружье наготове, но зверь с окровавленной головой был уже мертв. Дернулись только передние лапы, дернулись, поджались и вытянулись. Серые лапы в белых носках.

На мокрой почерневшей листве особенно яркими показались эти белые собачьи носки. Веря и не веря, Яка нагнулся и взял окровавленную голову за ухо. Да, в левом ухе была метка Монаха — круглая дырка, по краям заросшая волосом.

Яка положил ружье на волчицу, нет, не на волчицу — на одичавшую собаку, которая ушла от людей и стала волчицей, и сел рядом. Он как-то сразу устал, почувствовал, что не может стоять, что та единственная малая ниточка, ради которой он шел, порвалась и больше идти некуда. Некуда и незачем. Удаляющийся лай собак он слышал уже как посторонний и уже не думал, что волк может ободрать их, что без Сокола они все равно не возьмут зверя и сюда теперь не пригонят. Не думал он и о лежащей рядом волчице; Конечно же, о волчице, раз уж она перестала быть собакой, жила с волками и носила волчье семя. А может быть, думал именно об этом, потому что завороженно глядел на ее безобразную красную голову и видел такую же разбитую голову Сокола, ползущего к нему умирать.

Он не знал, сколько просидел здесь, полчаса или час, и очнулся от накатывающего на него знакомого лая — значит, после удачного выстрела собаки осмелели и не упустили зверя, пригнали опять к его дому. А может, он сам пошел здесь, пошел, чтобы убедиться в гибели своей подруги или встретить смерть рядом с ней. Только навряд. Такого среди них не водится, к волчатам он пришел, к детям.

Когда волк вымахнул из чащи прямо перед ним, Яка не взял ружья и даже не поднялся — равнодушно глядел на его оскаленную, запаленно дышащую пасть, на Вахмистра, кинувшегося сзади, на Мальву, которая тут же впилась в бок волку, на вспыхнувшую на глазах свалку, с рычаньем, лаем, клацаньем зубов. И когда волк вырвался, расшвыряв собак, и кинулся мимо него к оврагу, Яка еще не очнулся, только почувствовал, что хочет курить. Свалившись на бок, он вынул из кармана смятую пачку махорки, газету, спички, сложил на волглую полу плаща. Зачем-то развернул полностью гармошку, увидел на измятой газете портрет веселого человека, оторвал ему голову и насыпал на глаза махорки. Потом заклеил самокрутку, прикурил, сунув ее в шалашик ладоней, прикрывающих огонек спички. Затянулся. Махорка была слабая, давала одну табачную вонь, газета с портретом внутри коптила типографской краской. Яка сунул самокрутку огнем в мокрые листья, послушал ее шипенье, взял ружье и, опершись на него, поднялся. Поглядел на свою жертву — чистой породы овчарка, вылитая Дамка, — подумал, что за ней, в логове под корнями должны быть волчата, но глядеть не стал, пошел вниз, к оврагу. Вернется волк, он отец, его и забота. И собак не стал отзывать — придут сами.

Уже давно взошло солнце, но ветер не утихал, волок по небу стаи низких осенних облаков, и день был серый, сырой, бесприютный. Шумели со свистом голые лесные вершины, скрипела со стоном надломленная неподалеку береза, у оврага одиноко каркала мокрая ворона, усевшись на сучке старого дуба. Когда Яка подошел ближе, она снялась, взлетела встречь ветра, махая тряпичными рваными крыльями, зависла над оврагом и потом понеслась боком к бурелому — разведывать поживу.

С Коммунской горы открылись голая стеклянная равнина залива с плешью Монахова острова посредине и темные от сырости дома Хмелевки за ней. Дома убегали от берега на взгорье, а слева до самой Яблоньки чернела пашня, с неровными белыми заплатками овражного снега. И здесь, на горе, было пусто, одиноко.

За что же любил он эту землю, которая принесла ему столько несчастий, столько горя?!

На льду залива к нему пристали запаленные собаки, потрусили впереди, не глядя на хозяина — сердились. Вахмистр часто лизал на бегу пораненный, должно быть, бок. Мальва несколько раз останавливалась, лакала из лужи морщинистую от ветра воду. Яке тоже захотелось пить, и он поднял скользкую ледышку, сунул в рот.

За Монаховым середышем порыв ветра выкинул из Хмелевки веселый голос Балагурова. Почудилось, что ли? Почему тогда не Зоя, а Балагуров? Потом вспомнил, что нынче празднуют большую годовщину села.

И опять прилетел знакомый голос, усиленный громкоговорителем:

— …и трехсотлетняя наша Хмелевка помолодела, начала новый век на новом месте.

Наша Хмелевка. Это так, Хмелевка теперь вся ваша, устало подумал Яка. Только при чем тут триста лет и молодость? Врет, все он врет. Той Хмелевки просто нет, нету ее.

— Мы сделаем новую Хмелевку краем богатства, изобилия и счастья, мы украсим ее садами и парками, мы приведем ее в коммунистическое завтра молодой, красивой, цветущей…

Яка вылез на берег, оглянулся на отставших собак (Мальва опять лакала воду, Вахмистр ее ждал) и взглядом зацепил Коммунскую одинокую гору. Прежде Барской звали и на вершине белел большой дом с колоннами, утром ярко-белый, а вечером розовый от закатного солнца.

Площадь между райкомом и райисполкомом была затоплена народом, над голубой трибуной рвался-размахивал на ветру красный флаг, под флагом стоял Балагуров, рядом Ванька Чернов и еще несколько человек из начальства. Голос Балагурова гремел над площадью весело и уверенно.

Яка свернул в ближний проулок и вышел к церкви у кладбища. Только это кладбище и осталось от старой Хмелевки, надо наказать, чтобы зарыли рядом с дедушкой. Из всех родных только его могила здесь и сохранилась. Лучше бы там умереть, рядом с Дашей положили бы, с покойными детьми.

— Здравствуй, Яков Васильевич, заходи ко мне, к нам…

Перед ним стоял отец Василий, смиренный, благообразный. Черная борода курчавится, а волосы на голове, прямые, длинные, до плеч, — все сивые, седые. И глядит с печалью, с болью сочувствия, будто все уже знает.

— Зайди, Яков, ты никогда у нас не был.

— Зачем? — спросил Яка. — Молиться? Поздно мне молиться, Василий.

— Отдохнешь с дороги, мокрый ты, чаю выпьем. А молиться, Яша, никогда не поздно, по себе знаю. И не вредно для нас с тобой.

Яка слышал о его мытарствах, понимал всю трудность его жизни, но сочувствия в себе не нашел, не откликнулся на приглашение.

Спросил только:

— А польза будет?

— Будет, — сказал горячо отец Василий. — От молитвы всегда есть польза, всегда, Яша.

— И если не веришь?

— Да, Яша, да, и если не веришь! Вера придет, она придет потом, когда ты станешь молиться, помощи запросишь в своей беде и облегчение получишь, смягчение души. Сейчас она у тебя закаменела, замерла от горя, а она ожить должна, проснуться для веры, для новой жизни…

И этот о новой жизни. Как Балагуров.

— Откуда ты знаешь о моей беде?

— Знаю, Яша, знаю, по лицу вижу, по глазам — страданье в них застыло, боль душевная, беда. Молись, и смягчится боль, отступит страданье, я знаю. Молитва отвлекает нас от тяжких дум мирских, молитва успокаивает, смиряет.

— Ладно, — сказал Яка, — понятно.

— Ты зайди, Яша, зайди на минутку, отдохни.

— Спасибо, — сказал Яка. — Добрый ты, Василий, спасибо тебе. — И неожиданно вспомнил Маню. Сказал доверительно: — К тебе Маня ходит из Яблоньки, продавщица, знаешь, поди?

— Знаю, как же не знать, Яша, прихожанка моя.

— Вот ей и скажи, чтобы молилась. Пусть помолится за меня.

Яка поправил ружье за плечом и, не слушая больше уговоров отца Василия, поспешавшего за ним, пошел домой. Отец Василий отстал.

Дома было натоплено и чисто прибрано, на пустом столе только трубка и кисет с табаком. Ни записки, ничего. Поди, на праздник торопилась или к этому своему Киму, не до записок ей.

Разделся, набил трубку, посидел за столом, покурил. В последний раз. Увидел опять окровавленную голову волчицы, ее сильные ноги в белых носках. В точности как у Дамки. Вот если бы вот не с волками она, не по-волчьи…

А как же ей еще-то, когда в лесу потерялась, глупый щенок, своего дома не нашла… Воскресить бы Сокола, встретить живого, повиниться…

Яка достал складную опасную бритву, развел мыло, побрил перед зеркалом землисто-седую, плохо натянутую на скулы морщинистую кожу щек, верхнюю запавшую губу под хищным носом, широкий, выступающий подбородок и шею под ним, с крупным острым кадыком. Чуть прикрыл перед зеркалом глаза, вгляделся. Да, покойник. Глупый Монах сразу это заметил. Помолиться, облегчить душу и отлежаться? А для чего? Чтобы остаться? А зачем?..

В сундуке, под праздничной одеждой нашлось новое фланелевое белье. И рубаха и кальсоны отглажены.

Яка разделся в чулане, налил в таз воды из ведра — вода вчерашняя, нехолодная, — помылся неторопливо, старательно, с мочалкой и мылом. И голову помыл и тело. Потом облачился в мягкое фланелевое белье. Поверх надел голубую косоворотку с белой строчкой пуговиц, в которой венчался, черные брюки от костюма, тоже подвенечного, носки. Пиджак надевать не стал, чтобы не измять, не попортить, повесил на виду, рядом с кроватью. Потом наденут, когда совсем обряжать станут. Постоял, подумал и сиял косоворотку — тоже испортишь, забрызжешь кровью. Повесил ее на пиджак.

Ружье стояло у порога, рядом был брошен патронташ. Но он не понадобился: в левом стволе оставался патрон с картечью, сэкономленный на волчице. Нет, на собаке, на овчарке Монаха, который не стал ее искать, когда она пропала, и вот уже не помощником человека стала, а его врагом.

Яка вспомнил о Вахмистре и Мальве, — на редкость хорошо нынче работали, безбоязненно — разрезая пополам буханку хлеба, вынес им, бросил у крыльца.

— Помяните своего хозяина, скоты.

Собаки жадно стали есть, благодарно виляя хвостами.

Теперь осиротеют вместе с Зоей. Нет не вместе, Зоя нашла себе пару, и ее, считай, нету. Но жалости не было, и боли не было и тоски — пустота была, безысходная пустота.

Он возвратился в избу, убрал подушки с кровати, скатал к ногам постель, обнажив пружинистую сетку — когда голова откинется после выстрела, кровь не попортит постель, будет стекать на пол. Потом замоют.

Он взял ружье, лег на кровать, примерился — слава богу, носок с ноги снимать не надо, чтобы спустить курок, руки длинные. Вот коротыш Ванька Мохнатый без этого не обошелся бы. Бедный Ванька!

Жесткие стволы, ружья были теплыми, нестрашными. Помолиться бы, Даша молилась перед смертью и плакала, а о чем молиться, когда ничего не осталось, о чем плакать. Щелкнул взведенный курок, палец дотронулся до спускового крючка и вздрогнул словно от ожога. Прости, Господи, если Ты есть, раба Твоего Якова. Прости и помилуй!..

Выстрела он не слышал. Яркий свет залил сразу весь проулок до самого берега волжского моря, и в этом свете Яка увидел огородный плетень за своей избой, пыльные пожелтевшие лопухи у плетня и Сокола с медной бляхой ошейника — живого, веселого, с радостным лаем бегущего к нему.