У Нязик-эдже сломался кетмень. Нязик-эдже работала в поле, когда случилась с ней эта беда, и она сказала другим колхозницам:

— Побегу к Баллы-мулле, надо поскорее починить кетмень.

Она вышла на дорогу и зашагала к аулу.

«Чтоб ему пусто было! — думала добрая Нязик-эдже, все ускоряя и ускоряя шаг, и мысль эта относилась не к кому другому, как к тому самому Баллы-мулле, к дому которого сейчас лежал ее путь. — Хуже нет обращаться к нему за каким-нибудь делом. Станешь просить, чтобы поскорее сделал, а он в ответ наплетет кучу всякого вздора, а потом скажет: «К чему такая спешка, почтенная Нязик-эдже? Я завален заказами, голубушка. Приходи завтра». Ему все равно, а я без этого кетменя как без рук: он такой легкий, с ним работа лучше спорится».

Нязик-эдже углубилась в свои думы и не заметила шедшего ей навстречу соседа Куллы, а когда тот ее окликнул, вздрогнула и остановилась, как вкопанная.

— Так это ты, Нязик-эдже! А я смотрю, кто это пыль подымает… Все — в поле, а ты — с поля? Что случилось?

— Ах, Куллы-джан, кетмень у меня сломался. Иду к Баллы-мулле и, знаешь, ума не приложу, как уговорить его поскорее починить мой кетмень.

Куллы достал папироску, закурил.

— Зачем же его уговаривать? — сказал он, выпуская клубы дыма. — На то он и кузнец, чтобы чинить.

— Да ведь как на него найдет, а то вон что с кетменем моей дочки было — четыре дня продержал его Баллы-мулла.

— Бывает, что и враз починит, — многозначительно сказал Куллы.

— Ах, Куллы-джан, — пропела Нязик-эдже, сразу смекнув, что Куллы хочет подать ей добрый совет. — Посоветуй, пожалуйста, как бы мне его уломать. Это верно, что иной раз он быстро делает. Как видно, нет у меня к нему подхода.

Куллы рассмеялся.

— Неужто ты до сих пор не раскусила этого святошу? — спросил он. — Научить тебя, как нужно с ним разговаривать?

— Научи, Куллы-джан, будь так добр, научи, — сказала Нязик-эдже и даже подошла поближе.

— Ну, слушай, — сказал Куллы. — Ты сначала попроси его попросту: почини, дескать, мой кетмень. Если же он начнет отлынивать, ты действуй по такому плану: прежде всего похвали его искусство, затем побрани его жену и, наконец, заведи с ним разговор о какой-нибудь пригожей девушке из нашего аула — увидишь, он сразу растает и живехонько отремонтирует твой кетмень. У этого богобоязненного человека далеко не одни молитвы на уме.

Нязик-эдже увидела, что ей просто повезло. Сама удача послала ей навстречу Куллы. И верно: никто у нас в ту пору не раскусил по-настоящему этого кузнеца, который корчил из себя степенного и доброжелательного отца семейства, набожного и богобоязненного, а сам совсем не то держал в мыслях. Потом-то все узнали, что он был человеком себе на уме. Но хитрый и проницательный Куллы сумел раньше других распознать кузнеца и проникнуть в его сокровенные мечты. Для него было не секрет, что последнее время Баллы-мулла страшно о себе возомнил, стал тяготиться своей женой, с которой прожил немало лет, и начал поглядывать своими кабаньими глазками на молоденьких и хорошеньких девушек нашего аула.

От души поблагодарив Куллы, Нязик-эдже, исполненная надежды, отправилась дальше.

Кузнец Баллы был уже немолод. Среднего роста, дородный, с бледным, одутловатым лицом, обрамленным черной бородкой, он держался очень важно и носил длинную белую рубаху и широченные белые штаны, с которыми не расставался с ранней весны до глубокой осени. В одном кармане у него всегда лежала гребенка, в другом — аптечная баночка, предметы, необходимые, на его взгляд, для ухода за бородой, которую он то и дело расчесывал и, чтобы придать ей блеск, смазывал вазелином.

Про этого кузнеца у нас в колхозе говорили, что он святоша. Причиной этому послужило отчасти то, что прежде Баллы был муллой. Когда же его топор в этом ремесле иступился, то есть, попросту говоря, стало его дело никому не нужным, избрал он себе другое занятие. Сперва начал насекать зубья у серпов, затем приделывать ушки к монетам для женских украшений, а затем наловчился и мотыги ковать. Теперь он уже работал кузнецом в нашем колхозе, но по-прежнему напускал на себя набожность, и поэтому, хотя он уже давно не был муллой, кличка «Мулла» так за ним и утвердилась.

Кузнец Баллы-мулла, наряду с прочими своими качествами, был еще непревзойденный хвастун. Стоило ему сделать кетмень, как его начинало распирать от гордости. Послушать его, так никто на свете не делал таких кетменей. Что говорить, кому не случалось похвалиться своим искусством, да и прихвастнуть ненароком, но все-таки можно поручиться, что кузнец Баллы-мулла в смысле самовосхваления не знал себе равных и легко вышел бы победителем из любого состязания хвастунов.

Нязик-эдже свернула с дороги в узенькую улочку и, пройдя вдоль дувала, зашла во двор кузницы.

— Привет тебе, дорогой мастер, — с поклоном молвила Нязик-эдже, став в дверях.

Баллы-мулла, оторвав глаза от кузнечного меха, хмуро глянул через плечо на почтенную Нязик и проворчал ответное приветствие. Потом, не обращая на нее больше внимания, стал сгребать угли. Раздув огонь, он подошел к наковальне и, вытирая пот со лба, спросил:

— Что тебе нужно, уважаемая?

— Да вот беда — кетмень сломался. Уж ты будь добр, дорогой мастер, почини поскорей, а то без кетменя сам понимаешь, никак невозможно.

— Ну что ж, оставь кетмень, завтра-послезавтра зайдешь.

Нязик-эдже прислонила кетмень к стене, переминаясь с ноги на ногу, стала припоминать советы Куллы. Сперва взгляд ее растерянно перебегал с предмета на предмет, а затем, подняв с земли новый кетмень, лежавший возле наковальни, она сделала вид, что внимательно рассматривает его со всех сторон.

— Вот это кетмень так кетмень! — воскликнула она с притворным восхищением. — Не иначе, как это ты его смастерил. Ну еще бы! Чьи же руки еще могут создать такое чудо! Вот хотелось бы мне иметь такой кетмень!

Баллы-мулла покосился на нее, но ничего не сказал, а Нязик-эдже принялась расхваливать кетмень еще пуще.

Наконец кузнец не выдержал.

— С благословения божия, я плохих вещей не делаю, — важно изрек он, надуваясь от спеси, как петух. — Погляди хоть на это ведро; если даже через сто лет из этого ведра выскочит дно, пусть и тогда глаза у меня выскочат.

— Вай, что за ведро! — подхватила Нязик-эдже. — Это всем ведрам — ведро… Какое там на сто лет — ты сделал его на веки вечные!

Не зная, что бы еще такое прибавить, Нязик-эдже огляделась кругом и заметила в углу кузнецы ржавый, сломанный велосипед.

— Неужели ты и такую старую рухлядь починить можешь? — вне себя от изумления произнесла Нязик-эдже и даже глаза вытаращила. Баллы-мулла самодовольно усмехнулся.

— Да из этой старой рухляди я сделаю такую машину, что она будет летать, как на крыльях.

— Ну, дорогой мастер, значит, правду про тебя говорят, что ты можешь оживить железо, вдохнуть в него душу. Да, дивлюсь я на Бибиджамал, подумать только — не оценить такого мужа, который стоит дороже золота… Другая на ее месте тебя бы на руках носила.

— Ох, почтенная Нязик-эдже, — с дрожью в голосе промолвил бывший мулла, — прошу тебя, не касайся этого больного для меня вопроса…

— И как это женщины не ценят того, что имеют, — словно не слыша его слов, продолжала лукавая Нязик-эдже. А другие-то — и молоденькие и хорошенькие, верно за счастье почли бы заполучить такого мужа…

Тут уж Баллы-мулла даже работу оставил.

— Дай-ка я посмотрю твой кетмень, добрая Нязик-эдже, — сказал он и, взяв кетмень, повертел его в руках. — Да тут и делать-то почти нечего.

— Конечно, конечно, для такого мастера, как ты, работа пустячная.

Кузнец выбил из кетменя черенок, раздул огонь и бросил кетмень в горн.

— А скажите мне, добрая Нязик-эдже, если бы я был холост, к какой девушке нашего аула посоветовала бы ты мне присвататься? — осторожно спросил он.

— Ну, что до этого… Разве мало у нас хороших девушек! А впрочем, есть одна… пожалуй, всех других краше.

— Дорогая Нязик-эдже, присядь здесь на кошму, выпей чайку с благословения божия, пока я буду чинить твой кетмень…

Баллы-мулла оставил мехи, подошел к двери, ведущей во внутренний дворик, и позвал игравшую во дворе дочку.

— Сбегай домой, принеси чаю и пиалу, — приказал он. — Да поживее.

— Спасибо, дорогой мастер, только мне чай-то пить недосуг, надо на окучивание поспеть, — сказала Нязик-эдже. — Ты уж почини, пожалуйста, поскорее мой кетмень.

— Сейчас, сейчас, — пробормотал Баллы-мулла, снова берясь за мехи и добавил скороговоркой:

— Про какую это девушку повела ты речь, дорогая Нязик-эдже? Объясни пожалуйста. А я тем временем с благословения божия починю твой кетмень на славу.

— Зашла я в ковроткацкую артель — уж и не припомню сейчас, зачем, — начала Нязик-эдже, но тут дверь отворилась, и в кузницу вошла дочка кузнеца с чайником и пиалой в руках. Баллы-мулла приложил палец к губам, и Нязик-эдже умолкла на полуслове.

Девочка поставила на кошму чайник и пиалу и молча вышла. Нязик-эдже расположилась поудобнее, налила себе чаю и продолжала рассказ.

— Зашла я в артель и увидела там девушку не из нашего села. Красавица — глаз не отведешь. Стройная, как лошадка, косы — ниже пояса, а уж улыбка… От такой улыбки ночью станет светло, как днем…

Так расписывала неизвестную красавицу Нязик-эдже, а Баллы-мулла, слушая ее россказни, от волнения чуть не лишился рассудка. Он метался между горном и наковальней и бестолку хватался то за молот, то за клещи. Еле нашел в себе силы вымолвить:

— Ох, голубушка Нязик-эдже, ты словно заглянула мне в душу. Сдается мне, что ты говоришь про ту самую девушку, что видел я на днях, проходя мимо ковровой мастерской… Очень она мне приглянулась. Не знаешь ли ты, кто она такая?

— Знаю, как не знать. Это новый председатель артели, она неделю назад приехала к нам из района. Зовут ее Гюзель. Готов ли мой кетмень, дорогой мастер?

— Готов, готов, голубушка, — сказал кузнец, насаживая кетмень на черенок. — Получай. Совсем как новый.

— Спасибо, дорогой мастер! Желаю тебе, чтобы твои руки, ноги никогда не испытали болезни.

— Спасибо и тебе на добром слове… А не можешь ли ты, милая Нязик-эдже, познакомить меня с этой девушкой, с этой прекрасной Гюзель?

— Ах, уважаемый мастер, я бы с радостью помогла тебе в этом деле, да ведь я сама с ней не знакома. Я тебе вот что посоветую: пойди-ка ты к жене Аннапилпила. Ручаюсь, что она тебе поможет, если только ты сумеешь ее уговорить. Сначала она, конечно, будет отнекиваться, скажет, верно, что вовсе с этой девушкой не знакома, да ты не верь, не отставай от нее, пока не уговоришь.

А жена Аннапилпила считалась в ауле своего рода «телефонной станцией». Стоило ей услышать какую-нибудь новость, как она бросалась трезвонить о ней по всему околотку. Не попьет, бывало, не поест, не вымоется и головы не причешет, пока не оповестит всех колхозников о случившемся.

Итак, подав этот ядовитый совет, Нязик-эдже вскинула на плечо свой кетмень, вышла из кузницы и, не мешкая, направилась на хлопковое поле, а Баллы-мулла поглядел ей вслед и подумал: «Какая славная женщина! Превосходная женщина, оказывается, и в нашем ауле есть умные люди, с которыми можно потолковать по душам».

В этот день из рук кузнеца не вышло ни одной сколько-нибудь стоящей вещи. Да он и не работал весь день. Где ему было работать, когда его каждую минуту тянуло посмотреть в зеркало! До самого вечера Баллы-мулла предавался сладким мечтам и что-то все время напевал себе под нос.

Промечтав так до конца рабочего дня, он закрыл кузницу и направился в кооператив купить чая. Но и по дороге он то и дело вытаскивал из кармана гребенку и расчесывал бороду.

Спесивый и важный, выпятив живот, ступил Баллы-мулла в кооператив и — бывают же на свете такие совпадения! — прямо перед собой увидел тоненькую, стройную девушку в шелковом красном кетени. На голове у девушки была накинута легкая, как облачко газовая шаль, из-под которой выбегали две тугие черные косы.

Баллы мулла замер на пороге, потом подошел поближе и стал довольно бесцеремонно разглядывать девушку. Несомненно, это была та самая красавица, которую еще сегодня утром так расписывала ему Нязик-эдже. А Гюзель, — это действительно была она, — заметив, что какой-то толстяк не сводит с нее глаз, отвернулась и, раздосадованная, отошла к другому прилавку.

Баллы-мулла властным мановением перста поманил к себе одного из продавцов.

— Отпусти мне полкилограмма чая, — громко и важно молвил он и добавил, понизив голос:

— Кто эта с косами? Ты не знаешь ее?

— Это председатель нашей ковроткацкой артели, — сказал продавец и, как показалось кузнецу, усмехнулся.

Баллы-мулла извлек из кармана объемистую пачку денег, отставил ее от себя подальше, так, чтобы, всем видно было, как он богат, и начал с треском пересчитывать новенькие бумажки, предварительно послюнив большой палец. Отсчитав нужную сумму и получив сверток и сдачу, Баллы-мулла сделал вид, что направляется к выходу, но, дойдя до середины кооператива, остановился и, заложив руки за спину, принялся за изучение выставленных на полках товаров. При этом он каждую секунду искоса поглядывал на Гюзель. В уме его зрели планы — один другого фантастичнее, как бы ему познакомиться с девушкой.

В это время вошел еще один покупатель. Это был учитель Чары, и он направился не к прилавку, а прямо к Гюзель. От ревнивого взгляда Баллы-муллы не укрылось, что Чары при этом широко и радостно улыбался, а лицо Гюзель светилось ответной улыбкой.

Баллы-мулла напряг слух. Разговор, по-видимому велся самый безобидный — о каких-то чайниках, мисках, пиалах, ложках… Но Баллы-мулла уловил все же одну загадочную фразу: «Ты смотри, чтобы все было парное…» — негромко произнес Чары, в ответ на что Гюзель рассмеялась.

От волнения и нетерпения Баллы-мулла топтался и приплясывал на месте, точно ему под ноги насыпали горячих углей. Наконец, видя, что Чары и Гюзель так заговорили, словно и не собираются расставаться, Баллы-мулла решил действовать напролом. Решительным шагом подошел он к беседовавшей в углу парочке, и, протягивая Чары руку, произнес:

— Здравствуй, Чары. Извини, сделай милость, что я тебя не сразу приметил.

Сказав это, Баллы-мулла обратился к Гюзель и уже вознамерился и ей протянуть руку, но под недоумевающим взглядом девушки какая-то странная робость сковала его вдруг, и он ограничился поклоном и льстивой улыбкой.

Однако ни Гюзель, ни Чары даже не поглядели на бывшего муллу и снова заговорили о своих делах. Но и после этого Баллы-мулла не мог понять, что он здесь лишний. И снова, заложив руки за спину, он уставился на полки с товарами. Тем временем Чары, извинившись перед Гюзель, подошел к прилавку, купил флакон одеколона, положил его в карман и, возвратясь к Гюзель, сказал:

— Давай я помогу тебе донести покупки, — после чего они вместе вышли из кооператива.

Баллы-мулла направился за ними. Остановившись в дверях_; он посмотрел им вслед.

— Эти учителя — самое зловредное племя! — пробормотал обозленный своей неудачей кузнец. — Хорошеньким девушкам от них просто спасенья нет. Безобразие!

Возвратясь домой, Баллы-мулла напился чаю, всласть побранившись при этом с женой (последнее время ни одно чаепитие в этом доме не протекало без ссор), а когда стемнело, направился к дому Аннапилпила.

Жену Аннапилпила звали Акджамал.

Второй такой грязнухи не сыскать не только у нас в селе, а, пожалуй, на много километров вокруг. Начать с того, что волосы у этой особы, всегда немытые и непричесанные, видом своим более всего напоминали грязную кошму. Акджамал, с тех пор как я ее помню, покрывала их все той же старой тюбетейкой, которая держалась у нее на темени с помощью какой-то ветхой, полуистлевшей тряпицы, когда-то, видимо, именовавшейся косынкой, но давно уже успевшей потерять право на это наименование. Под стать тюбетейке и косынке была и остальная одежда Акджамал, прикрывавшая ее длинное костлявое тело. К тому же Акджамал предпочитала ходить босиком, и по улицам нашего аула вечно мелькали ее черные, заскорузлые, потрескавшиеся от грязи пятки. Не подумайте только, что это объяснялось ее скупостью или тем, что у Акджамал не было достатка. Какое там! Все дело было в том, что обуваться — это ведь требует времени, а вот времени-то у Акджамал и не было. Ведь, помимо всех обычных колхозных работ и домашнего хозяйства, у Акджамал была еще одна огромная и весьма хлопотная нагрузка: каждую свободную минуту — а в свободный день так и всю первую половику дня — Акджамал носилась по аулу в поисках новостей, а вся вторая половина дня уходила у нее на то, чтобы довести раздобытые ею новости до сведения тех, кто о них еще не слышал. Так протекал день. Ну, а ночью, хочешь — не хочешь, спать надо.

Словом, трудная жизнь была у Акджамал. Думается, что кроме Акджамал, не было на свете человека, который мог бы справиться с такой работой. А может быть, я ошибаюсь? Может быть, и в вашем селе есть такие же подвижницы, как Акджамал?

Тот день, о котором веду я свой рассказ, был полон неудач для Акджамал. Долго бегала она по селу, а домой вернулась ни с чем. Ни одной сколько-нибудь стоящей новости! А то, что удалось ей уловить краем уха, было настолько мелко и ничтожно и настолько недостоверно, что многоопытная Акджамал решила этими слухами пренебречь. Сказать по правде, Акджамал уже не раз довольно чувствительно обжигалась на таких слухах.

Сумрачная, невеселая, сидела вечером Акджамал на кошме перед кибиткой, вытянув ноги. Она сегодня не стала даже ужинать, и чайник с чаем понапрасну стыл перед ней, — Акджамал до него не дотронулась. Аннапилпил, муж Акджамал, сидел рядом и, облокотившись о подушку, мирно попивал чай и поглядывал на свою расстроенную супругу.

— О чем грустишь, любимая? — участливо спросил Аннапилпил. — Неужто труды целого дня пропали даром? Неужто в наших местах совсем иссякли темы для сплетен? Или собранные тобой новости, как на грех, оказались лживыми?

— Ах, что ты понимаешь в этих делах! — с досадой огрызнулась Акджамал, поворачиваясь к мужу спиной.

— Ты права: ты как всегда права, моя радость. Где уж мне разобраться в таком сложном хозяйстве! Но у меня так болит душа из-за твоей неудачи, что я, пожалуй, пойду сейчас поброжу по соседям. А вдруг услышу какую-нибудь новость для твоего утешения!

С этими словами Аннапилпил встал и вышел за дувал, а жена его, утомленная дневными трудами, прилегла на кошму, вся во власти своих безотрадных дум. Прошло минут двадцать. И вдруг за воротами раздался собачий лай, а затем до Акджамал донесся голос кузнеца:

— Пошла, пошла вон, негодная! — кричал Баллы-мулла, отгоняя собаку. — Аннапилпил! Позови своего пса!

Акджамал взвилась с кошмы и бросилась к воротам.

— Милости прошу, милости прошу, Баллы-ага! — вскричала она, отпихивая ногой собаку. — Входи, пожалуйста! Аннапилпила нет дома, но он скоро придет.

Акджамал усадила гостя, налила ему чаю.

Баллы-мулла, сняв галоши, ступил на кошму, принял из рук Акджамал пиалу и придвинул к себе поближе чайник.

— А где же твой муж, Акджамал-эдже?

— Он пошел ненадолго к соседям.

Акджамал вынесла из кибитки довольно черствые лепешки и положила их перед кузнецом. Баллы-мулла, попивая чай, повел беседу издалека. Акджамал внимательно слушала, кивала, где нужно, головой, где нужно поддакивала и жадно ждала «главного». Она сразу почуяла, что кузнец пришел неспроста, и этот разговор — лишь необходимое, требуемое приличием, вступление.

И вот Баллы-мулла сказал:

— Акджамал, у меня есть к тебе поручение.

Акджамал вздрогнула и вся обратилась в слух. Но кузнец больше ничего не прибавил, и Акджамал сказала:

— С радостью, Баллы-мулла, приму его на себя и выполню, если будет оно мне под силу. — И, не удержавшись, прибавила: — Говори же, дорогой Баллы-ага, я тебя слушаю.

— Скажи мне, почтенная Акджамал, не знакома ли ты случайно с нашим председателем ковроткацкой артели?

— Нет… да… немножко знакома, — осторожно ответила Акджамал. — Это ты говоришь про ту девушку, что пила городскую воду?

— Про эту самую, про эту самую…

— И чего же ты хочешь, дорогой мастер?

Баллы-мулла помолчал, придвинулся поближе к Акджамал и вдруг произнес:

— Я подарю тебе халат, если ты с божьей помощью украдешь ее для меня.

Акджамал остолбенела. Чего-чего только не приходилось ей слышать на своем веку, но такого она еще отродясь не слыхала. «Уж не сошел ли он с ума?» — промелькнуло у нее в голове. Однако диковинное это предложение требовало ответа, и Акджамал нашла в себе силы пролепетать:

— У вас борода, дорогой мастер… У вас жена… дети…

— Я разведусь! — неожиданно для самого себя выпалил Баллы-мулла. — Мы… это самое… не сошлись характерами. А моя борода тебя не касается.

Акджамал тем временем уже овладела собой и собралась с мыслями…

— Ну, конечно, дорогой Баллы-ага, — промолвила она. — Каждый строит свою жизнь по своему вкусу, я бы непременно выполнила для тебя это поручение, да вот беда — с девушкой-то я почти не знакома. Впрочем, дам тебе хороший совет. Я знаю женщину, которая, несомненно, с большой радостью и охотой возьмется за это важное дело и выполнит его без особого труда.

— Кто же это, кто?

— Не теряя времени, спеши к матери Эссена. Лучшей помощницы в таком деле тебе не найти.

Если бы в эту минуту вы могли заглянуть в душу Акджамал, вы бы поняли, что почтенная женщина едва удерживается, чтобы не пуститься от радости в пляс. Такое удачное окончание такого неудачного дня! И как она это здорово придумала! Секрет был в том, что мать Эссена, сухая, строгая, сердитая старуха, вечно и в глаза и за глаза бранила Аннапилпила, и неудивительно, что Акджамал немного ее недолюбливала.

— Хорошо, я сейчас же последую твоему совету, Акджамал-эдже, — поднимаясь с кошмы, сказал Баллы-мулла. — Но предупреждаю тебя: разговор этот должен остаться между нами.

— Будь спокоен, дорогой Баллы-ага. Ты же знаешь: Акджамал нема, как могила.

Баллы-мулла надел калоши и направился к воротам, боязливо озираясь на собаку.

— Ничего, ничего, Баллы-ага, не бойся, я придержу пса, — сказала ему вдогонку Акджамал, которой теперь уже не терпелось, чтобы гость поскорее ушел.

Оставшись одна, Акджамал села и с упоением стала перебирать в уме всех колхозников, подыскивать, к кому бы первому броситься ей поутру с этой поразительной новостью. Она бы уже и сейчас ринулась к соседям, но они, как видно, легли слать — в окнах не было света. Приходилось скрепя сердце ждать утра.

Акджамал не сиделось на месте. Она вставала, садилась, снова вставала. Волнение ее было столь велико, что она едва нашла в себе силы лечь в постель. Да и в постели долго не могла уснуть. За ночь она хорошо продумала новость, которую наутро собиралась преподнести всему селу, добавив, разумеется, при этом от себя кое-какие существенные «подробности».

А Баллы-мулла, выйдя из дома Акджамал, прямиком направился к матери Эссена и немало напугал эту почтенную женщину таким поздним посещением. Вообразите же себе ее изумление и гнев, когда она услышала из уст кузнеца о цели его прихода!

Вернувшись домой ни с чем, Баллы-мулла улегся спать, но и ему не спалось в эту ночь, сон бежал от его глаз. Ворочаясь под своим верблюжьим одеялом, Баллы-мулла думал:

«Пойду-ка я завтра сам в артель. Накую ножичков для ковроткания и пойду… Гюзель увидит ножички и подойдет поговорить со мной. «Дорогой уста-ага, — скажет она своим певучим голоском, — какие чудесные ножички! Как я рада, что ты заглянул к нам в артель. Очень тебя прошу, поточи нам ножницы, отремонтируй поломанные гребни…» А я тут приложу руку к сердцу и молвлю: "О прелестная Гюзель! Приказывай! Ты только приказывай, а я сделаю все, что ты велишь!»

От этих мыслей сладкая истома разлилась у толстого кузнеца по всему телу, он, наконец, уснул.

Продрав глаза с первым рассветным лучом, Баллы-мулла наскоро поел и отправился в кузницу. Оставиз без внимания все прочие заказы, он принялся ковать ножички. До обеда сделал шесть неплохих ножичков, из которых два были даже лучше других — над отделкой их он особенно потрудился. Один из них предназначался для Гюзель, другой — для Огульбике. Эта молоденькая женщина из ковроткацкой артели давно пользовалась симпатией кузнеца. Положив ножички на полку, он закрыл кузницу и пошел домой.

Дома жена уже собирала обед, но Баллы-мулла от волнения совсем лишился аппетита. Он вынул из ковровой сумки небольшое зеркальце, ножницы и пинцет и вышел из дома. Присев прямо на солнцепеке на крылечко, он принялся волосок за волоском выдергивать бороду, которая буйно и беспорядочно росла у него на подбородке и на щеках. Совсем уничтожить это волосяное украшение Баллы-мулла, однако, не решился, а остальную укоротил ножницами. Все же от этой операции лицо его изменилось до неузнаваемости.

Провозившись с бородой около часа, Баллы-мулла, наконец, удовлетворенно вздохнул: кинул на себя последний взгляд в зеркало и поднялся с крылечка. В это время дверь дома отворилась, и старшая дочка Баллы-мулла, высунув наружу голову, спросила:

— Отец, ты почему обедать не идешь?

— Обедайте сегодня без меня, я занят, — сказал Баллы-мулла важно. Он наполнил водой кумган, у мы лея и вымыл голову. Потом вошел в дом, достал полотенце, утерся, и, расчесав остатки своей бороды, смазал их вазелином. Его жена и дети уже сидели за обедом. Бибиджемал спросила:

— Почему ты не обедаешь, Баллы?

Но тут взор ее упал на его бороду, и она схватилась за ворот, что, как известно, служит в наших краях выражением крайнего изумления и ужаса.

— Что ты наделал, Баллы! Побойся бога! Постыдись людей! Что это за клочки шерсти торчат у тебя на подбородке? Где твоя борода? К лицу ли тебе такое? Засмеют тебя колхозники!

— Ну и пусть. Разве я не хозяин своей бороды? Сегодня я стал ею недоволен и пожелал укоротить, а завтра, может и совсем истреблю.

— Ну, ну… Дело твое. Только всем нам за тебя неловко как-то.

Баллы-мулла молча натягивал на ноги новые коричневые полуботинки.

— Куда это несет тебя нечистая сила? — заметив его усилия спросила Бибиджамал. — Чего ты наряжаешься?

— Я приглашен в гости, — спесиво сказал Баллы-мулла. — Достань мне новую рубашку и штаны.

— Вот оно что! — сказала Бибиджамал. — Ну, ну…

Она убрала грязную посуду, свернула скатерть, положила ее в нишу в стене и, подойдя к чувалу, достала оттуда рубаху и штаны.

— Вот, получай.

Баллы-мулла оделся, посадил на голову тюбетейку и, не сказав больше ни слова, вышел.

Он направился к кузнице, взял там приготовленные утром ножички, завернул их в чистый платок и двинулся в ковроткацкую артель, которая находилась на другом краю села.

Шагая по дороге, бывший мулла размышлял о том, как будет он объясняться с Гюзель, и испытывал при этом немалое волнение.

«Как мне к ней приступиться? — думал он. — Может быть, лучше всего для начала выразительно подмигнуть ей? А ну как ей это не понравится? Нет, лучше, пожалуй, здороваясь, хорошенько стиснуть руку. А вдруг она не поймет, что это значит, и обидится? Нет, так тоже не годится. Надо действовать через Огульбике. Эта девушка сметливая, шустрая, она тоже в городе жила, знает все тамошние обычаи. Она и одевается по-городскому…»

Занятый своими думами, кузнец проходил по узенькому переулочку между домами, который упирался в большую дорогу, делившую надвое наш аул. Дорога эта вела в город, и ка ней, шагах в ста от проулка, стоял дом ковроткацкой артели.

На правой стороне проулка, возле дувала, мирно дремала небольшая лохматая собачонка, и Баллы-мулла, который отчаянно боялся собак, опасливо покосившись на лохматого стража, благоразумно свернул к левой стороне.

«Как бы проклятая не укусила!» — подумал он, не сводя исполненного подозрения взора с собачонки и не замечая, что еще более грозная опасность подстерегает его с другой стороны. В воротах дома на левой стороне проулка лежал большой белый пес. Странная фигура, которая бочком пятилась через улицу, все время оглядываясь назад, показалась псу подозрительной, и он солидно тявкнул. От неожиданности и испуга Баллы-мулла пронзительно взвизгнул и бросился бежать, а этого, как известно, терпеть не могут все собаки. Пес прыгнул сзади на Баллы-муллу и отодрал от его рубахи огромный лоскут, после чего, удовлетворившись добытым трофеем, вернулся на место, а Баллы-мулла припустился дальше, даже не заметив с перепугу, какой урон нанесло его костюму это нападение.

— Чтоб твоя собака откусила тебе голову! — кричал он, когда пришел, наконец, в себя и увидал, что преследование окончено. Он надеялся, конечно, что эти слова долетят до хозяина собаки.

Выйдя на большую дорогу, Баллы-мулла снова приосанился, достал из кармана гребенку, расчесал бороду и пошел дальше, высоко подняв голову и выпятив живот. Жаль, что не мог он в эту минуту полюбоваться на себя сзади!

Отворив дверь в ковроткацкую артель, мастер шагнул в комнату, где женщины и девушки работали, склонившись над коврами, и огласил ее громким приветствием:

— Добрый день, красавицы!

— Здравствуйте, Баллы-ага! Ты что-то редко стал к нам захаживать, — отвечали ему. — Нам бы вот ножи поточить не мешало.

Баллы-мулла стоял спиной к двери, и ковровщицы не могли заметить приключившейся с ним беды.

— Зато сегодня я к вам не с пустыми руками явился, — сказал Баллы-мулла, ища глазами Гюзель. — Я принес хорошие ножички.

— Вот за это спасибо, — сказала Огульбике. — Если ты будешь нам почаще помогать, станешь у нас желанным гостем.

— Я теперь с божьей помощью часто буду вас навещать, — торжественно пообещал Баллы-мулла. — Я сегодня видел председателя колхоза, и он мне такое задание дал… — И, наклонившись к пожилой женщине, которая сидела ближе всех к двери, он спросил негромко:

— А где же ваш председатель?

— Она недавно куда-то отлучилась, — последовал ответ.

В эту минуту отворилась дверь, и в мастерскую вошла еще одна молоденькая ковровщица. Сделав два шага, она внезапно замерла на месте, и глаза у нее стали совсем круглыми от удивления. Потом, прикрыв рот рукой, девушка прыснула со смеха. Все ковровщицы, оторвавшись от работы, посмотрели на нее с недоумением.

Баллы-мулла тоже не мог не обратить внимания на этот девичий смех, прозвучавший у него за спиной. Он повернул голову, глянул через плечо, а затем, желая получше рассмотреть смешливую девицу, повернулся к ней.

Тут спина кузнеца Баллы предстала ковровщицам во всей своей красе, и они возвестили об этом таким дружным взрывом хохота, что Баллы-мулла вздрогнул и в полном недоумении снова обернулся к ним лицом. Во время этих телодвижений лохмотья рубашки болтались у него за спиной, словно ослиные уши, но сам обладатель их все еще ничего не замечал, Однако он уже чувствовал себя неловко и, чтобы скрыть свое замешательство, тоже рассмеялся, вернее выдавил из себя насильственный смешок, как бы давая этим понять, что он понимает причину смеха работниц и готов приобщиться к общему веселью. Все еще хихикая, Баллы-мулла принялся расхаживать по мастерской, а это только подливало масла в огонь и давало повод к новым взрывам хохота… В конце концов смех стал настолько безудержным, что сколь ни был наш Баллы-мулла самодоволен и туп, а догадка о том, что женщины смеются над ним, в конце концов промелькнула у него в голове. Тогда он перестал шагать по мастерской и в недоумении уставился на ковровщиц.

Одна из женщин подошла к нему и взяла его за руку:

— У вас, уважаемый… — начала было она, но не выдержала, снова расхохоталась и не смогла больше вымолвить ни слова.

Тут кузнец Баллы вдруг страшно рассвирепел и от злости стал красный, как свекла. Он взмахнул руками, отчего сверток выскочил у него из-за пазухи и ножички рассыпались по полу. Чтобы их подобрать, он наклонился и только тут впервые заметил, что у него что-то болтается сбоку под руками… Баллы-мулла выпрямился и ощупал свою спину. Испуг и замешательство отразились на его лице…

— Ах, проклятая собака! — пробормотал он и бросился к двери. Ослиные уши колыхнулись последний раз на потеху всем ковровщицам.

Расстояние, отделявшее артель от проулка, Баллы-мулла покрыл с невиданной быстротой и, лишь скользнув в переулок, позволил себе немного отдышаться. С опаской миновав ворота, из которых, когда он шел к артели, выскочила на него собака, он зашагал дальше, ругая на все корки и этого зловредного пса и его хозяина.

Когда кузнец Баллы-мулла вернулся домой, Бибиджамал по его лицу сразу поняла, что с ним случилась какая-то неприятность, а разорванная рубашка досказала ей остальное.

— Кто это тебя так отделал? — спросила она.

— Кто-кто… Собака этого дурака Аннакули.

— Не укусила она тебя?

— Да уж лучше бы укусила проклятая!..

Тут в комнату вбежал сынишка кузнеца и, увидав его разодранную в клочья рубашку, с удивлением спросил:

— Ата, что с тобой?

Этот простодушный вопрос почему-то взбесил Баллы-муллу.

— Убирайся вон, паршивец! Не твое дело!

Бибиджамал мгновенно встала на защиту сына. Нужно сказать, что в то время, как Баллы-мулла путешествовал в ковроткацкую артель, печальная весть о коварных замыслах ее супруга уже успела коснуться слуха Бибиджамал.

— Зачем ты срываешь свою злость на ребенке? — спросила она. — За последнее время ты совсем перестал уделять внимание детям. И вообще ты что-то, как я погляжу, от дома отбился. Все бродишь где-то… Не мудрено, что тебе собаки рубаху порвали. А как придешь домой, так слова доброго от тебя никто не услышит. Сидишь, как истукан.

— Ну ладно, понесла!..

— Нет, не ладно, а я тебе обижать детей не позволю. Одного ноготка на пальце моего ребенка я не променяю ка тебя, Баллы. Я вижу, что тебе на детей наплевать, а я сумею о них позаботиться, вырастить их, поставить на ноги.

— Да ладно, надоело… Мне переодеться надо, давай рубаху.

Бибиджамал вспыхнула:

— Ты на меня не кричи. Пусть тебе твоя будущая невеста подает рубахи.

— Какая такая невеста? Что за вздор? Откуда ты это взяла?

— Неважно, откуда взяла, а только раз на то пошло, так живи себе, как хочешь, а я больше о тебе беспокоиться не намерена. Не стану я тебе ни готовить, ни стирать.

— Нет, ты скажи, кто это тебе наплел? — с тревогой спросил Баллы-мулла.

— Не все ли равно, кто? Люди говорят.

— Врут они. Зачем ты слушаешь!

— Нет Баллы, шила в мешке не утаишь. Уже все село знает о том, что ты собираешься жениться на председательнице ковровой артели.

— Вранье это. Кто тебе сказал?

— Нет, не вранье. Хаджат сказала у колодца.

— Вот видишь, как она врет. Я ее и в глаза не видал. Склочница твоя Хаджат.

— Вовсе нет, Хаджат никогда не врет. Хаджат услышала это в поле от жены Сапаргельды, а к жене Сапаргельды еще на рассвете, когда она выгоняла корову, примчалась с этим известием жена Аннапилпила… Ну, какие тебе еще нужны доказательства?

— Что ж ты умолкла? Перечисляй дальше! А жене Аннапилпила кто сказал?

— А ей сказал ты!

— Вот и неправда! Я ее даже не видал.

— Да? Ну, подожди! Я вот приведу сейчас сюда жену Аннапилпила…

— Можешь не трудиться. Я все равно с этой сплетницей разговаривать не стану… Все это вранье. А если б было правдой, я бы тебе сам сказал.

Баллы-мулла подошел к чувалу, достав себе рубашку, переоделся и отправился в кузницу.

С этого дня пошел в доме кузнеца разлад. Мысль о Гюзель не оставляла Баллы-муллу, она крепко засела у него в голове и не давала ему покоя. За первой размолвкой с женой последовала вторая, потом третья, и в конце концов Баллы-мулла заявил Бибиджамал, что она ему надоела, и он желает получить свободу.

— Ну, что ж… вот тебе комната, вот тебе одеяло, вот тебе подушка, вот тебе кошма, чайник, пиала… ишак… Живи, как знаешь, а нас не касайся, — сказала Бибиджамал. И Баллы-мулла стал жить на холостом положении. Он начал с того, что начисто сбрил усы и бороду. Затем обзавелся новыми брюками и майкой. А когда услышал, что учитель Чары призывается в армию, исполнился радужных надежд. Тут он купил велосипед и, нацепив на себя майку, которая туго-претуго обтягивала его толстый живот, начал по нескольку раз в день кататься мимо окон ковроткацкой артели.

О выходках кузнеца знало уже все село. И стар, и млад — все шутили на его счет. Наш комсорг Мурат, встретив как-то кузнеца Баллы, сказал ему:

— Здравствуй, бывший мулла. Смотри, это плохо кончится. Уже весь народ над тобой смеется.

Но Баллы-мулла никак не унимался. Он не только ходил в ковроткацкую мастерскую, но стал даже наведываться к Гюзель домой. Девушка принимала его вежливо, с почтением, хотя и посмеивалась про себя — очень уж забавный вид был у этого толстяка! А что касается сплетен по его адресу, которые Гюзель не могла не слышать, то она пропускала их мимо ушей. Ей никак не приходило в голову, что все это может быть всерьез, что этот солидный, почтенного возраста человек, да к тому же еще отец семейства, может напустить на себя такую блажь.

Простая, непринужденная манера обхождения Гюзель обезоружила Баллы-муллу, и он всякий раз уходил от нее, так и не открыв ей своих намерений. Вся беседа их сводилась к тому, что кузнец безбожно хвастал и врал, а Гюзель смеялась.

В конце концов Баллы-мулла решил излить свои чувства в письме. Как-то в полдень он закрыл кузницу, пошел домой, затворился у себя в комнате, вырвал из тетради лист бумаги, взял огрызок карандаша и повалился ничком на кошму. Подложив под грудь подушку и послюнив карандаш, он принялся выводить слова. Подняв всю муть со дна своей души, бывший мулла доверил ее бумаге… Окончив письмо, он глубоко задумался. Потом встал, с решительным видом сунул письмо в карман и вышел из дома.

Разостлав кошму во дворе под тенистым карагачом, Кул-лы пил чай вместе со своей женой Огульбике. Огульбике рассказывала что-то занятное, и Куллы потешался от души.

— Так, так… А что же дальше? — спросил Куллы, когда Огульбике умолкла.

— Ты знаешь, Куллы, по-моему, он какой-то полоумный. У него ведь семья… И вообще, на что такой старик нужен молодой девушке? Как только этот бесстыжий человек не понимает, что над ним все смеются!

Огульбике встала, взяла ложку, подошла к очагу, сложенному во дворе, попробовала, не нужно ли добавить соли в суп, и вернулась на свое место.

— Зря ты не взяла вчера у него эту записку, — сказал Куллы. — Надо было взять и передать Гюзель — пусть бы она хорошенько пристыдила этого толстопузого… — И Куллы не выдержал и снова рассмеялся.

— Да ну его совсем! Не хочу я с ним связываться, — сказала Огульбике. — Допивай чай, Куллы, сейчас обед подам.

— Подавай обед. Я не хочу больше чаю.

Огульбике убрала чайники и пиалы и поставила на кошму миску с супом.

Когда Куллы и Огульбике кончили обедать, и Огульбике убрала посуду, в воротах, приветствуемый собачьим лаем, показался Баллы-мулла.

— Куллы, смотри, — вполголоса пробормотала Огульбике. — Легок на помине.

— Ну что ж, добро пожаловать, — улыбнулся Куллы.

— Добрый день, — сказал кузнец подходя.

— Спасибо, садись, будь гостем, — подвигаясь, чтобы дать ему место на кошме, пригласил Куллы. — Жаль, что не пришел пораньше, пообедали бы вместе. Говорят, кто к обеду опаздывает, того теща не любит, — пошутил Куллы.

— У меня нет тещи, — молвил Баллы-мулла, снимая калоши и ступая на кошму.

— Ну нет, так будет, — сказал Куллы.

— А может быть, вы поможете мне обзавестись тещей? — слащаво улыбнувшись, спросил Баллы-мулла и поглядел на Огульбике.

— Кому одной тещи мало, тому и двух может не хватить! — огрызнулась Огульбике и, с грохотом опустив грязную посуду в таз, принялась тереть тарелки мочалкой…

— Не слушай ее, — усмехнулся Куллы, — ведь не даром же говорится: «В соли и в девушках недостатка не бывает».

Не иначе, как хотел лукавый Куллы еще больше раззадорить кузнеца такими словами!

— Правильно говоришь, Куллы, — подхватил Баллы-мулла. — А вот твоя жена никак не хочет мне помочь, — покосившись на Огульбике, добавил он и, сняв тюбетейку, почесал темя. — Просил я ее передать одну записочку к ним б артель, а она ни в какую — не хочет и не хочет.

— Ты что же это? Руки у тебя отвалятся, что ли, передать записку? — сурово сдвинув брови, спросил жену Куллы. — А где эта записка? — обратился он к мастеру. — Ты уже передал ее?

— Нет! Записка здесь, со мной.

— Так давай ее мне, я сумею передать не хуже Огульбике. Кому это?

— Вот спасибо, вот спасибо. Передай ее Гюзель.

Вынув из кармана записку, Баллы-мулла отдал ее Куллы.

— Вечером жди ответа, — пообещал Куллы, пряча записку в карман.

Огульбике, не проронив ни слова, унесла перемытую посуду. Потом вышла из дома и, накидывая на ходу шаль, направилась к воротам.

— Постой, постой, Огульбике, — сказал Куллы. — Нужно напоить гостя чаем.

Огульбике молча взяла кундюк, но Баллы-мулла возразил:

— Нет, нет, для меня не беспокойтесь. Я бы с радостью попил с вами чайку, да мой обеденный перерыв кончился, кузницу открывать пора. А то мне уже в правлении колхоза замечание сделали, будто я поздно открываю…

Он встал и начал совать ноги в калоши.

Огульбике поставила на место кундюк и попрощалась с гостем, сказав, что спешит в артель.

Баллы-мулла надел калоши и тоже направился к воротам.

— Так ты с божьей помощью передашь ей эту записку? Прямо в руки? — еще раз переспросил он Куллы.

— Да уж будь спокоен, сделаю все, как нужно, — заверил тот. — А что, разве девушка подала тебе надежду?

Баллы-мулла победоносно поглядел на Куллы.

— Да, друг Куллы, по всему видно, что она совсем не прочь выйти за меня замуж, — самодовольно заявил он. — Все дело во мне. Я, понимаешь, все никак не мог придумать, как бы мне с ней объясниться. Ко вот я написал эту записку, и теперь все выяснится. Получив ее, моя Гюзель скажет: «Наконец-то! Ведь я так давно об этом мечтала! И вот он позвал меня, мой Баллы!»

— Ну, ежели так, то я тем более поспешу доставить ей эту записку, — улыбнулся Куллы.

— Да уж удружи, пожалуйста, — снова попросил Баллы-мулла, выходя за ворота.

«Уж я тебе «удружу»! Нет, с такого дурака спесь сбить необходимо, — подумал Куллы, глядя ему вслед. — Надо же, про хорошую девушку и такую пакость выдумал — будто она в него влюбилась, мечтает, видите ли, о таком толстопузом! Ну, а если Гюзель и вправду задумала выйти замуж за этого дурака, надо ей помочь — открыть глаза».

Куллы подошел к дувалу, отделявшему его двор от соседского, и крикнул:

— Нязик-эдже!

— Иду! Кто зовет? — отозвалась та. Послышалось шарканье башмаков, и вскоре голова Нязик-эдже показалась над дувалом.

— Ты что, Куллы-джан?

Куллы достал из кармана записку.

— Снеси, пожалуйста, эту записку нашему комсоргу Мурату. Только, смотри, никому не отдавай, прямо ему в руки.

Здесь крылась какая-то тайна, — Нязик-эдже сразу это почуяла. У нее так и чесался язык расспросить Куллы, но она понимала, что это было бы неделикатно. И Нязик-эдже обуздала свое любопытство, утешаясь мыслью: Куллы, вероятно, сам ей что-нибудь потом расскажет.

— Хорошо, Куллы-джан, сейчас снесу.

Нязик-эдже взяла записку, завязала ее в кончик головного платка и отправилась к Мурату. Она отдала ему записку. Мурат прочел ее и задумался. Нязик-эдже уж собралась было идти, но Мурат попросил ее обождать. Он достал с полки ручку и чернила и написал на обороте записки:

«— Товарищ Гюзель! Комсорг колхоза хотел бы знать твое мнение об этом послании. Напиши ответ!»

— Вот, Нязик-эдже, — сказал Мурат, — уж будь добра передай эту записку председателю ковровой артели Гюзель. — И когда Нязик-эдже направилась к двери, Мурат прибавил — слово в слово, как Куллы: — Только, смотри, никому больше не отдавай, передай ей прямо в руки.

— Хорошо, дружок, передам, — сказала Нязик-эдже, дивясь всему этому про себя. — Раз уж взялась носить записки, не идти же на попятный. Если к ночи освобожусь, и то ладно, — пошутила она.

Мурат рассмеялся, а Нязик-эдже снова завязала записку в платок и отправилась в ковровую артель. Теперь ее любопытство было растревожено еще больше, и она всю дорогу укоряла себя за то, что не хватило у нее духа расспросить Куллы. Догадки, одна другой несуразнее, приходили ей на ум.

Придя в мастерскую, Нязик-эдже поздоровалась с ковровщицами, потом отозвала в сторону Гюзель и, придав своему лицу крайне таинственное выражение, развязала кончик платка, вынула оттуда изрядно помятую записку и протянула ее девушке.

Гюзель, недоумевая, взяла записку, развернула и стала читать. Лицо ее вспыхнуло. Она бросила гневный взгляд на Нязик-эдже и продолжала читать дальше. От обиды глаза у нее налились слезами. Потом, перевернув записку, она увидела надпись Мурата, и улыбка тронула ее губы.

— Зайди на минутку ко мне домой, дорогая Нязик-эдже, — сказала Гюзель, — у меня будет к тебе небольшая просьба.

Гюзель жила в соседнем доме, рядом с ковроткацкой мастерской. Введя к себе в комнату Нязик-эдже, она попросила ее присесть, сама тоже села к столу, достала листок бумаги и принялась писать. Нязик-эдже терпеливо ждала: она уже понимала, что ей опять предстоит.

— Вот, дорогая Нязик-эдже, будь так добра, отдай это, пожалуйста, Мурату, — сказала Гюзель, кончив писать и передавая Нязик-эдже две сложенные записки.

— Хорошо, хорошо, — покорно сказала Нязик-эдже, завязывая записки в платок. — Видно, вы сегодня решили определить меня на новую должность.

— Только, пожалуйста, отдай самому Мурату и никому больше не показывай, — сказала ей вслед Гюзель.

Но слова эти сделались уж настолько привычными для слуха Нязик-эдже, что она не обратила на них ни малейшего внимания.

Мурат, получив от Нязик-эдже записки, прочел их одну за другой и сказал весело:

— Ну вот, почтенная Нязик-эдже, теперь все в порядке.

— Значит я могу идти домой, Мурат-джан? Гляди-ка — завечерело.

Мурат с улыбкой посмотрел на Нязик-эдже.

— Нет, дорогая Нязик-эдже, я все-таки попрошу тебя выполнить последнее поручение. — И он протянул ей одну из записок, присланных ему Гюзель. — Будь так добра, передай, пожалуйста, это письмо нашему кузнецу Баллы-мулле.

— Толстопузому? Давай сюда, — сказала Нязик-эдже, уже приготавливая кончик платка. — Передам в собственные руки и никому не покажу!

Баллы-мулла в сумерках стоял на дороге перед кузницей и, подбоченясь, смотрел в сторону ковровой мастерской. Он не заметил Нязик-эдже, которая появилась с другой стороны.

— Добрый вечер, Баллы-ага, — сказала Нязик-эдже, подходя поближе.

Баллы-мулла скосил на нее глаза и ответил, не поворачивая головы:

— А, это ты, Нязик-эдже! Как это тебе, голубушка, пришло в голову подать мне такой глупый совет — обратиться к жене Аннапилпила?

— Ой, о чем ты вспомнил, Баллы-ага! Я уж и позабыла совсем, как это случилось. Смотри лучше сюда, я принесла тебе записку, — сказала Нязик-эдже, развязывая платок.

Баллы-мулла обрадовался, схватил записку и ушел с ней в кузницу, чтобы прочесть ее там без помех.

«Баллы-ага!

Я получила твое письмо. Оно меня поразило. Ты — почтенный человек, отец семейства, а по возрасту годишься мне в отцы. Как могли прийти тебе в голову гнусные мысли? Постыдился бы! Выкинь все это из головы. У меня есть друг, который служит в рядах Советской Армии, чтобы в любую минуту стать на защиту нашей любимой Родины. Я дала ему слово ждать его возвращения. А тебе я могу еще раз сказать только одно: стыдись!

Гюзель.»

Баллы-мулла прочел эти гневные строки и с минуту стоял неподвижно, уставясь в одну точку. Красные отблески горна плясали у него в зрачках. Потом в дикой ярости он разорвал записку на мелкие клочки и бросил в огонь.

Подбежав к растворенной двери, он заорал:

— Пошла отсюда вон, чёртова сплетница!

Но Нязик-эдже уже не было. Вместо нее Баллы-мулла лицом к лицу столкнулся с Муратом.

— Сегодня собрание правления колхоза, Баллы, — сказал Мурат. — И ты тоже должен на нем присутствовать.

Больше Мурат ничего не прибавил и ушел, но и этих слов было достаточно, чтобы вселить великий страх в сердце бывшего муллы. Вся спесь мигом слетела с него. Видно, немало грешков знал за собой Баллы!

«Ну, теперь мне крышка!» — пронеслось у него в голове. Он торопливо перебирал в памяти колхозников, стараясь найти такого, который мог бы за него заступиться, и не находил. Он запер кузницу и решил обойти подряд всех колхозников — сколько успеет до начала собрания.

Поздним вечером кузнец Баллы-мулла вышел из правления колхоза и побрел к себе домой. Если бы в эту ночь была луна, вы бы без труда убедились, что лицо бывшего муллы утратило все свое самодовольство. Вероятно, оно было красным и потным, потому что он ежеминутно отирал рукавом лоб. Баллы-мулла брел, повесив голову, с трудом передвигая ноги, и беспрестанно останавливался. Казалось, он двигается только потому, что кто-то время от времени дает сзади ему пинка.

Войдя в свой дом, Баллы-мулла, вопреки обыкновению последних дней, не направился в свою одинокую комнату, а открыл дверь в другую, где Бибиджамал, уложив спать детей, сидела у огня.

Баллы-мулла переступил порог и, увидав удивленно поднятые брови Бибиджамал, неожиданно рухнул перед ней ка колени.

— Ой, прости меня, Бибиджамал! — завопил бывший мулла. — Никого у меня нет на свете, кроме тебя. Я винюсь перед тобой! Ой, я винюсь перед тобой! Не гони меня! Я теперь буду любить тебя и беречь. Как зеницу ока беречь буду!

Так молил и причитал этот жалкий человек, но застывшее от обиды и одиночества сердце Бибиджамал не могло оттаять. Она сказала:

— Нет, Баллы, уходи. Мы были тебе не нужны, а теперь ты нам не нужен. Ты вел себя, как пустоголовый мальчишка, отчего же это ты поумнел вдруг?

Баллы-мулла поднялся на ноги, он молчал, низко опустив голову. Потом подошел к стоявшим рядом детским кроваткам и снова упал на колени, уткнувшись лицом в одеяло.

Ребятишки проснулись. Широко раскрытыми, испуганными глазами они смотрели на мать, словно прося ее простить отцу его вину.

Человек с таким именем только нынешним летом приехал к нашему соседу Мураду. На нем был синий выцветший халат и поношенная шапка. Был он худощавый, низенького роста, но на вид бравый и проворный.

Явился в дом к Мураду он неожиданно — как с неба свалился. Едва сел сосед читать книжку, как вдруг залаяла собака и бросилась к калитке. Кто-то с такой силой колотил в нее, что, казалось, она сейчас слетит с петель. Мурад выбежал во двор и спросил, кто это так стучит.

— Открой-ка, открой, а потом познакомимся! — ответил хрипловатый голос за калиткой, которая снова задрожала под мощными ударами.

Мурад впустил напористого гостя. Тот снял с плеча громадный мешок, отер пот и душевно потряс руку Мураду.

— Ну, как, узнаешь меня?! — спросил он по-свойски.

Мурад нерешительно пожал плечами.

— Да, незнакомца не уважают, как говорится, — продолжал между тем гость. — Так-то, племянничек… Что ты поднял брови? Удивляешься!.. Да, да, я твой дядя из Челтека. А зовут меня Тайлак Хыззын. Теперь узнал меня?..

Услышав имя незнакомца, Мурад едва сдержал смех.

— До сих пор я думал, что у меня нет дяди в Челтеке.

— Ты, наверно, не расслышал меня. Имя мое Хыззын, понимаешь, ты можешь и не знать меня. У кого нет матери, может и дяди не быть, как говорится. Ты был совсем маленьким, когда умерла моя бедная сестра Нязик…

Человек, назвавшийся дядей, исказил имя его матери.

Правильно говорят в народе: «Если плохой гость и не причинит вреда хозяину, то, в крайнем случае, напустит дыма ему в глаза». До дыма дело не дошло, но пыль стояла столбом, когда гость выбивал прямо в комнате свои огромные чарыки. При этом он время от времени плевал жевательным насом (табаком) на кошму.

Окончательно познакомился «племянник» с «дядей» за чаем.

— Сколько стоит на вашем базаре стакан джиды? — спросил «дядя», ласково поглаживая свой большой мешок.

— Я не продаю ее, — сухо ответил Мурад. Но гость не обратил на это внимания и продолжал справляться о цене на ламповые стекла, батареи для приемников, детские свистульки…

— Даже если стакан джиды пойдет по рублю, и то я смогу приобрести триста ламповых стекол, — рассуждал он вслух. — Райпо у нас нерасторопное, и стекла пойдут по двойной цене…

— А зачем вы, собственно, приехали? — осторожно осведомился Мурад.

— Сдавать экзамены! — гордо ответил гость. — Хочу получить образование, верней, диплом…

— А джида и стекла зачем?

— Да затем же… Продам джиду, куплю стекла. Продам стекла — снова куплю джиду. Продам джиду — опять куплю стекла. Продам стекла — опять куплю джиду…

— Ну, а потом, потом? — не выдержав, перебил его Мурад.

— Потом куплю диплом и стану учителем!.. — спокойно ответил гость. — Надоело быть школьным завхозом.

Гость разошелся во всю.

— Что ты понимаешь в жизни! — поучал он Мурада. — Учись у меня, пока я жив. Так вот: деньги, племянничек, это все!.. Вот у меня работа на что уж неважная, и то прибыль имею. Объявил как-то в школе конкурс: кто сошьет лучшую тюбетейку — большую премию получит. Через месяц принесли дети больше ста тюбетеек. Я за каждую на базаре по 5 рублей взял. А победителю конкурса премию преподнес: коробку цветных карандашей «Спартак» за тридцать две копейки.

Нужно сказать, что гость, пока жил в доме Мурада, успешно применял свою систему и к его детям. Увидит у сынишки Мурада орехи и говорит:

— А ну-ка, дорогой мой, одолжи мне один орех, и мы с тобой сыграем!.. Ну-ка, у кого парные, у кого непарные?

Минут через пять он уже колол и ел свой выигрыш.

Так пролетел месяц. Собственно, для моего соседа Мурада этот месяц не летел. Он тащился, как тяжело груженый упрямый ишак. Но всему бывает конец. В один прекрасный день Тайлак Хыззын объявил «племяннику», что ему нужно ехать. У Мурада сердце запрыгало от радости. Он осведомился у «дяди» о его делах.

— Ничего дела… — ответил тот. — Диплома не дали. Видно, денег мало предлагал. Ещё милицию звать стали…

Он ушел и к вечеру вернулся с сотней ламповых стекол, с детскими свистульками и двумя батареями к приемнику.

В последний вечер «дядя» так заплевал жеваным кошму, что негде было ступить. Но Мурад ничего не сказал. Он так был доволен отъездом своего «родственника», что прощал ему все. Он ему даже как-то симпатичней показался в последний вечер, этот Тайлак Хыззын…

До восхода солнца оставалось немного. Занимался рассвет над Кисловодском. Проснулись только птицы, все другие обитатели города-курорта спали здоровым утренним сном. И, пожалуй, крепче всех спал отдыхавший Оразли Омат — председатель колхоза «Ялкым».

Как вдруг… Резко распахнулась дверь, в комнату, тяжело дыша, вошел обитатель соседней палаты, председатель колхоза «Рассвет» почтенный Мурадали-ага. Потревоженный Оразли вскочил с кровати. Проснулся и его сосед — лектор Общества по распространению политических и научных знаний Худайкулов. Оба они уставились на вошедшего.

— В чем дело, Мурадали-ага?.. — спросил его, наконец, Оразли Омат. — Что вы так рано поднялись?.. К добру ли это?..

— Не знаю… — осторожно ответил Мурадали-ага, косясь на лектора.

— В чем дело?..

— Ай, ничего!.. — пытался отмахнуться Мурадали-ага.

— Нет, расскажите!.. — настаивал Оразли.

— Сон видел!.. — выпалил вдруг Мурадали-ага и в упор посмотрел на лектора…

— Сон… какой сон?.. — не понял Оразли.

— Плохой сон… Не к добру… — Мурадали-ага опустил голову. Лектор вдруг начал смеяться. Он хохотал так, что звенели стекла окон. Не мог не засмеяться и Оразли.

На дружный смех пришел сразу врач.

— Что тут случилось? Что за шум в такую рань? — спросил он, входя в палату.

— Ох, не могу, Евгений Викторович!.. — Худайкули не мог говорить от смеха. — Передовой председатель и верит каким-то снам!.. Старые бабы уже перестали им верить.

— Что же вам приснилось, голубчик?.. — улыбнулся врач.

Он был пожилой и славный человек, этот врач, и все отдыхающие его очень уважали… Мурадали-ага серьезно посмотрел на него, еще раз покосился на лектора и начал рассказывать.

— Сначала приснился мне верблюд…

— Верблюд?.. — удивленно переспросил Оразли.

— Да, сосед… Сначала один, а потом много верблюдов, все наши верблюды. Иду я по такыру, а верблюды за мной. Я быстрей — и верблюды быстрей. Шеи вытянули — и ревут… Потом к ним присоединились коровы — и все худые, худые такие… Ты силос как закладывать будешь? — прервал он вдруг свой рассказ, обращаясь к Оразли.

— Ну, с силосом у меня все в порядке!.. — ответил Оразли. — Так ты давай, рассказывай…

— Иду я дальше, смотрю: овцы тоже бегут за мной. Все тридцать тысяч овец. Пыль над такыром тучей поднялась. И все за мной…

— И куры тоже бежали?! — снова начал смеяться лектор.

— Нет, куры не шли, — все так же серьезно ответил Мурадали-ага — птичница Огультач за ними смотрит. Она бы их с фермы не выпустила.

— Во сне все возможно!.. — не унимался Худайкулов.

— Нет, не было кур, — твердо сказал Мурадали-ага. — Вот свиньи были. Все двенадцать свиноматок с поросятами. Такие грязные, тощие. Поросята прямо за ноги хватают. И визжат, аж до сих пор ничего не слышу… — старик поковырял у себя в ухе.

— А дальше что, яшули?… — забавлялся лектор.

— Бросился я бежать со всех ног, а они за мной… Вдруг впереди поле… То самое, шестой бригады, возле такыра! — обратился он снова к Оразли. — Помнишь, я о бригадире говорил тебе? Молодой ещё, опыта мало…

— Койнек?.. — спросил Оразли.

— Да, да, он самый…

— Бегу я к полю и знаю, что если пробегу его, то спасусь. А сзади рев все ближе. Подбегаю к полю, прыгнул через один ряд хлопчатника, через второй, в третьем попал в колючку, запутался и упал. И все это сзади на меня навалилось!.. Плохой сон!.. — хмуро сказал он, отирая платком лоб. — Нужно домой ехать.

— Поймите, Мурадали-ага, сон — это определенное психологическое явление… — начал Худайкулов. — Темные, отсталые люди верят в сны. Это бабка моя, невежественная старуха, верит, что если белый верблюд приснится, то к несчастью…

Целый час с помощью Оразли успокаивал старика лектор. Это была первая в его жизни лекция, прочитанная без путевки Общества.

— Вот хоть у доктора спросите, что такое сны!.. — закончил он свою речь.

А доктор улыбнулся и спросил Мурадали-ага:

— Кошмарный сон вас тревожит или что-нибудь другое?

Мурадали-ага тоже улыбнулся хитровато и ничего не ответил. Его, видимо, убедили доводы Худайкулова. Он пошел на зарядку, с аппетитом позавтракал, а к вечеру совсем повеселел. Про сон свой он и не вспоминал.

Но на следующее утро Мурадали-ага не оказалось в столовой. Не было его и в палате. Только к обеду кто-то из вновь прибывших земляков сказал, что видел Мурадали-ага на аэродроме, когда тот садился в ашхабадский самолет.

Встретил я его на Кавказе. Будь это где-нибудь в другом месте, я бы все сделал для того, чтобы расстаться с ним поскорее. Но когда человека в санатории помещают в одну палату с тобой, то волей-неволей приходится жить с ним рядом. Как говорится: «Змея ненавидит мяту, а мята растет перед ее норой». Так и у меня получилось.

Я пытался хоть в столовой не видеться с ним. Приходил намного раньше его, но едва успевал сделать заказ — он уж тут как тут:

— И мне того же… Да смотрите, чтобы порция была как следует, чтобы повара за щеку ничего не положили!.. — прибавлял он, обращаясь к официантке.

Если же я запаздывал, он терпеливо ждал меня, ковыряя в своих зубах спичкой или ногтем…

— Все сидишь? — спрашивал я тогда из вежливости.

— Сижу… — отвечал. И пока я ел, он развлекал меня рассказами о званых обедах у влиятельных людей, неизменным участником которых, якобы, он бывал.

На курорте люди как-то молодеют. Они забывают, что на службе они степенные Иван Иванычи, Василии Петровичи, Нуры Оразовичи, что у них солидное брюшко и детки-студенты. Там они, как тридцать лет назад, становятся просто милыми Ванями, Васями, Нуры. И лишь один мой сосед остался Нарли Непесовичем…

Никто не знал, откуда и кто он. Один из земляков, правда, сказал, что он работает ветеринарным врачом в каком-то районе. Но когда его самого спросили об этом, Нарли Непесович туманно говорил о «чистой скотине», которую он лечит, о чистой науке, про теории, идеализм — в общем, лез в такие дебри, что собеседнику оставалось только рукой махнуть.

— А, впрочем, что вам до нашей науки! Вы и так можете видеть, что я человек значительный!.. — и Нарли Непесович вытаскивал из кармана толстую пачку новых сотенных и, хрустнув ими, снова опускал в карман.

С утра до вечера Нарли Непесович слонялся по Кисловодску, выбирая самые людные места. Он задевал всех встречных женщин, прикидываясь их знакомым. Когда они возмущались, он объяснял нам их гнев тем, что не пришел вчера на обещанное свидание… Через десять дней его знал весь Кисловодск.

Но даже не эти «приятные» качества определяли сущность Нарли Непесовича. Для того, чтобы окончательно понять его, надо было посмотреть, как он разговаривает с людьми. Беда, ежели человек хоть в чем-нибудь зависим от него, или, по определению Нарли Непесовича, является «мелкотой». Тут Нарли Непесович надувается не хуже крыловской лягушки. Кажется, еще минута, и он взлетит ввысь.

Но вот Нарли Непесович встречается с неким «тузом». Это неповторимое зрелище!.. Я однажды наблюдал за ним, когда он разговаривал с «начальством» из их области. В глазах Нарли Непесовича светилось столько любви и подобострастия!..

Нарли Непесович любит охаживать председателей колхозов. Встретившись с кем-нибудь из них, он уже через десять минут переходит на «ты».

— Не горюй, председатель. Если районный ветврач не хочет утверждать документы на павший скот, помни, что у тебя есть друг. Нарли Непесович всегда выручит. Так нажмет, что тебе и живую скотину запишут павшей!..

Чаще всего председатель, не дослушав, поворачивается к нему спиной. Но, получив отпор, тот не печалится. Не проходит и пяти минут, как он прижимает где-то к стене другого председателя…

Когда Нарли Непесович пишет, он одновременно громко читает написанное. Помню, как-то целый вечер он не давал уснуть всей нашей палате.

«Илли-джан! — читал он вслух свое письмо, адресованное другу. — Кисловодск, оказывается, и есть настоящее место для жизни. Но здесь особенно нужны хрустящие сотенки… На те пятьсот рублей, что ты дал, я купил два костюма, каждый из которых стоит прелестной девушки. Пришли еще пятьсот-шестьсот. Напиши, что подохла пара коров… Не беспокойся: приеду — сразу все оформлю. Постарайся и сам приехать. С нетерпением жду тебя и деньги…»

Однажды Нарли Непесович узнал, что в наш санатории приезжает руководящий работник из министерства. Где уж узнал он, как зовут его жену, детей, — один бог ведает. Каждому из членов семьи руководящего товарища был куплей соответствующий его возрасту и вкусам подарок. Мы увидели в аэропорту Нарли Непесовича с пятью букетами цветов, игрушечным велосипедом, рыжеволосыми куклами, шоколадом и коробкой редкостных духов.

— Приятеля старого встречаю!.. — говорил он небрежно. — Возни, конечно, много, по старой памяти, нужно, а то обидится…

— А какой он на вид, ваш приятель?.. — спросил кто-то.

— Да такой, небольшого роста, плотный… — неопределенно ответил Нарли Непесович. Мы переглянулись. Все знали этого товарища. Он был худощав, высокого роста.

Нарли Непесовичу не повезло. Руководящий товарищ почему-то не приехал. Да если бы и приехал, Нарли Непесовичу не повезло бы еще больше. Мы очень хорошо знали того товарища…

Председатель райпотребсоюза Бяшим Эсенов узнал о предстоящем приезде ревизора накануне выходного.

Дело было так.

Рабочий день давно начался, но Эсенов на службу не торопился. Он нехотя встал с постели, потянулся, ополоснул лицо холодной водой, побрился. Словом, привел себя в порядок. Ровно в полдень в отличном расположении духа он переступил порог своего кабинета.

Переступил, сел в кресло, вызвал секретаршу, отдал кое-какие распоряжения и задумался. Завтра воскресенье, чем бы заняться? Не торчать же дома. В прошлый раз он с друзьями ездил в ущелье. Славный получился пикник! Может и завтра…

Эсенов уже протянул руку к трубке, чтобы позвонить кое-кому, как дверь кабинета с треском распахнулась. На пороге предстал Овез, завскладом, широкоплечий, толстый, с узкими, заплывшими жиром глазами. На щеках щетина, — неделю, видно, отращивал, не меньше…

Овез тяжело дышал, словно за ним гналась свора собак. Топтался на месте в своих огромных запыленных сапожищах и в волнении облизывал пересохшие губы.

Увидев своего подчиненного в таком состоянии, Эсенов удивился:

— Что случилось, Овез? За тобой кто-нибудь гонится или ты опять с утра пораньше выпил? — он пристально вгляделся в мутноватые глаза кладовщика.

— Да что там выпил! Грамм сто да кружку пива! Давно все улетучилось… — Не закончив говорить, Овез протянул руку к лежащей на краю стола пачке папирос, закурил и присел на краешек дивана.

Эсенов знал, что завскладом не будет паниковать из-за пустяков, и встревожился. Даже пот прошиб его. Спросил громко и раздраженно:

— Я тебя еще раз спрашиваю — чего ты пыхтишь? Что случилось? Или товар не получил?

Овез махнул рукой: мол, не в товаре дело.

— Что же тогда? — наступал Эсенов. — Да говори же, черт тебя дери!

На всякий случай он подбежал к двери и закрыл ее поплотнее.

— Ревизор едет… — простонал Овез и слабеющими пальцами загасил в пепельнице наполовину недокуренную папиросу.

— Ревизор? — Эсенов изменился в лице, провел ладонью по серебристым вискам и опустился в кресло.

Овез же наоборот, подскочил с дивана.

— Ну, ты, Бяшим, думай, ищи выход, а я пойду разгружать товар…

— Да сиди ты! — возмущенно прикрикнул Эсенов. — Без тебя разгрузят! А кто едет? Как фамилия? Не узнал?

— Фамилию знаю…

— Ну?

— Курбанов какой-то.

— Курбанов… Курбанов… А как зовут, не знаешь?

— Не знаю. Да не все ли равно, Бяшим? Может, зря я и разволновался? — Овез явно успокаивался после пережитого страха. — К ревизору всегда доступ имеется, если умело взяться за дело. Я, пожалуй, пойду, а ты нажми на бухгалтера, этого очкастого черта. Не нравится он мне… Я сейчас вернусь…

— Подожди! Давай решим: не подбросить ли нам чего-нибудь бухгалтеру?

— Ни в коем случае! Эта лиса, наверное, уже прослышала о ревизоре и ничего у тебя не возьмет. Да и раскрываться перед ним опасно…

Некоторое время Эсенов раздумывал, грызя ноготь большого пальца, потом удовлетворенно кивнул головой:

— Правильно! Бухгалтер не должен ничего знать. А ты скажи-ка мне…

— Что?

— Что ты сделал с теми шерстяными платками?

— Реализовал, — не моргнув глазом, ответил завскладом.

— Как так?

— Ты же сам сказал, чтобы я их пристроил!

— Овез, ради бога не ври! Разве я не велел тебе временно законсервировать? А ты… — Эсенов не докончил.

— Когда велел? Я что-то не помню, — пожал своими широченными плечами Овез. — Если б слышал, то не то чтоб законсервировать, а подливкой ко второму сделал бы. Ты ведь не первый день знаешь меня. Слава богу, мы с тобой вот уже третий год делим хлеб-соль.

Эсенов раздраженно ответил:

— Если плохо слышишь, прочисть уши. Тогда и соль у тебя будет, и хлеб… Учти: если что случится, ты за эти платки будешь отвечать. Понял?

— Боже мой! Да ты, Бяшим, совсем разволновался! Неужели я тебя подведу? Это ты за бухгалтера беспокойся. Не говори потом, что я не предупреждал тебя… Ну, я пойду отпущу шоферов…

Эсенов крикнул ему вслед:

— Позови бухгалтера и счетовода!

На обед Эсенов не пошел, провел короткое совещание с сотрудниками. Собрав их в своем кабинете, он, как ни в чем не бывало, подняв глаза к потолку, начал говорить о значении культурного обслуживания покупателей, о правильном ведении учета, о борьбе с недостачами. Упомянул о каждом из работников. Несколько раз обратил внимание собравшихся на бухгалтера. Сказал, что не потерпит, «если подобное повторится…»

Старый бухгалтер, честно проработавший всю жизнь, только крякнул от досады. Не выдержал, спросил:

— При чем здесь я?

— Все при том же, — парировал председатель райпотребсоюза. — Ты интересуешься только тем, как выполняется план по продаже водки, а как ведется книжная торговля, ты заботишься? Скажите, товарищи, вы слышали, чтобы бухгалтер хоть раз спросил, как торгуют книгами?

Никто ему не ответил. Эсенов с воодушевлением продолжал:

— Ну что вы молчите, словно рты вам воском залепило? Или в газете нас неправильно критиковали? Ну скажите: неправильно?

Эсенов обвел сидящих орлиным взглядом. Когда он дошел до Овеза, тот решил поддержать начальство:

— Почему неправильно написано? Очень правильно! Честно говоря, в нашем районе и не думают о том, как ведется книжная торговля. В этом прежде всего виноваты наши плановики и бухгалтерия. У них с языка не сходит слово «план», а за счет чего план выполняется, им не интересно. Я почти каждый день спрашиваю бухгалтера: что делать с этими пропыленными книгами? Но хоть говори, хоть не говори — ему наплевать. По-моему, надо составить план книжной торговли и положить его на стол бухгалтеру. Чтобы не забывал…

Эсенов еще хотел сказать речь, но, сообразив, что так можно и до прихода ревизора прозаседать, ограничился только одной фразой: «Значит, договорились. Так и сделаем» — и распустил сотрудников.

Никто не понял, зачем их собирали, о чем договорились.

Когда все разошлись, Овез подошел к председательскому столу. Уставившись озабоченным взглядом в глаза своему кладовщику, Эсенов трагически спросил:

— Ну, что будем делать, Овез?

— Что-нибудь придумаем! — бодро ответил кладовщик.

— Тебе бы все шутки шутить, а мне сейчас не до шуток. Ревизор сотрет нас с тобою в порошок.

— Перестань, Бяшим! Что нам, впервые встречаться с ревизором?

— О!.. Не болтай глупостей!

— Но ведь ревизор такой же человек, как мы! И у него есть рот… Приедет — встретим по-человечески. Накормим шашлыком, угостим водочкой. Недаром же наши предки говорили, что лучше противника бить угощением, чем камнем. Перед пельменями да цыплятами с безмеинским вином никто не устоит.

Эсенов и сам так думал. Его густые нахмуренные брови немного разгладились. Да, надо как следует принять ревизора. Но где это лучше сделать? Теперь ревизоры пошли шустрые, на мякине не проведешь. Нужен повод для угощения. А то подумает: зачем, мол, угощают, уж не хотят ли замазать рот? Ведь если у человека нет на уме задней мысли, чего ради он будет угощать ревизора? И как сказать ни с того ни с сего человеку, с которым впервые видишься: пойдемте, мол, кутнем?

Овез прочел сомнения на лице своего начальника, опять успокоил:

— Э, друг, пусть грустит кто-нибудь другой! Пока я жив, не дам тебя в обиду. Будь ревизор хоть раскаленной головешкой, я найду способ ухватить его. Угощение беру на себя. Не трудно найти подходящий предлог…

— Например?

— Например, у моего сына будет день рождения…

— Неплохо придумано. Ну, допустим, угостили, а дальше что?

— Дальше — ничего. Я сделаю так, что он уедет обратно, даже не раскрыв свою папку. Напоим и посадим в машину на Ашхабад — пусть дома опохмеляется, приходит в себя…

Вот какой план был составлен. Заговорщики повеселели. Овез ушел.

Эсенов хоть и успокоился немного, все же домой не торопился. Сидел за столом, думал и курил папиросу за папиросой. Ему время от времени звонили друзья, спрашивали: «Ну как? Завтра едем в ущелье?» Он отвечал: «Нет, плохо себя чувствую, в другой раз».

Обычно, возвращаясь с работы, Эсенов, проходя мимо столовой, непременно выпивал «свои» сто граммов. На этот раз он прошествовал прямо домой.

Жена накрывала на стол. Она сразу заметила, что у мужа плохое настроение, спросила:

— Что случилось? Почему мрачный?

Эсенов раздраженно ответил:

— Поменьше болтай да побольше делай! Давай обед!

Он мог бы и не говорить этого. Тарелка горячего супа тут же появилась перед ним. Когда жена принесла молодые огурчики и помидоры, он коротко приказал: «Водки!» Выпил почти целую бутылку, но ничуть не захмелел с горя.

Часа два Эсенов лежал на диване, отвернувшись к стене, и о чем-то размышлял. Жена несколько раз подходила к нему, но окликнуть не решалась.

Эсенов встал, оделся и, ни слова не сказав, ушел из дому. Жена по привычке ни о чем не спросила его, только молча сокрушенно посмотрела вслед.

А Эсенов шел к своему другу и сотрапезнику Овезу. После дневной жары воздух постепенно остывал, солнце спряталось за гору и больше не изнуряло все живое своим беспощадным зноем; легкий ветерок бережно причесывал листву деревьев, еще не успевшую покрыться толстым слоем пыли.

Навстречу Эсенову шли знакомые и незнакомые люди подышать вечерней прохладой. Он рассеянно отвечал на приветствия. Думы были все одни и те же.

Подойдя к дому кладовщика, дернул кольцо калитки, В майке и трусах Овез ходил по двору. После жирного плова ему требовалась проминка. Огромный, неуклюжий, он покачивался, как лодка на волнах. Эсенова приветствовал радушно:

— Заходи, Бяшим, заходи… Новости есть?

— Пока все по-старому.

— Очень хорошо! — Овез повел друга в виноградную беседку, где был накрыт стол. — Садись, угощайся.

— Сыт я. Пришел потому, что дома одному тошно…

— И хорошо сделал, что пришел! У меня самого настрое ние ни к черту. — Он сгреб в кучу ложки и вилки, осведомился: — Чай будем пить? А может, вино? У меня, впрочем, и водка есть, и пиво ледяное. Выбирай.

— Только не водку!

— Как хочешь. Но не стесняйся. Холодна и прозрачна, как слеза.

— Принеси лучше пива. Я уже дома немного выпил.

Весь вечер, попивая пиво, друзья проговорили в виноградной беседке, да так тихо, что даже жена Овеза не слышала ни словечка. И только когда запели полночные петухи, Эсенов поднялся. За калиткой заплетающимся языком повторил он наставление:

— Не заб-б-будь, что з-завтра базарный день… И компанию подбери, какую надо… Слышишь?

— Слышу, слышу, — ответил Овез, зажигая папиросу начальника, потому что сам тот никак не мог этого сделать.

— Раз слышишь, мотай на ус! Помнишь, как ты угощал соленой рыбой?.. Позор!

— Будь спокоен на этот счет! Наш ревизор отведает плова из мяса пятимесячного козленка — и косточки в кишмише не найдет! Какая там рыба! Сохрани аллах!

Эсенов пошел по дороге вихляющей походкой. Овез, стол у калитки, смотрел ему вслед до тех пор, пока гость не скрылся из виду.

В воскресенье Эсенов не скучал, хотя и не поехал с друзьями в ущелье. Ему было не до скуки. То в жар, то в холод бросало при мысли, что вот приедет ревизор и не польстится на угощение. Он лежал на диване, отвернувшись к стене, и на все вопросы жены о самочувствии отвечал то молчанием, то бранью.

Впервые за долгое время он пришел на работу вовремя. Первым, кого он встретил, был бухгалтер. Как можно вежливее Эсенов спросил:

— Новости есть?

— Все по-старому, товарищ Эсенов!

Бухгалтер смотрел сквозь надтреснутые стеклышки очков в отекшее лицо начальника. Эсенов без слов понимал бухгалтера: о приезде ревизора известно уже всем, и теперь старик в душе злорадствует. Эсенов прошел мимо него гордой походкой.

Большую часть рабочего дня он провел в тревожных раздумьях. В обед, чтобы немного успокоить душу, позвонил в райисполком приятелю. Может, там что известно о ревизоре? Нет, пока никаких известий. Приятель насмешливо сказал:

— А ты что переживаешь? Пусть ревизора боятся те, у кого недостачи да растраты…

«И верно! Пусть приезжает! Чего бояться?» — успокаивал себя Эсенов, но в глубине души знал, что именно ему надо бояться, а не кому-то.

Овез снова с грохотом ворвался в кабинет, закричал еще с порога:

— Бяшим, братец! Приехал!

— Где? Когда?

— Да вон он! Взгляни в окно!

Эсенов подбежал к окну. Из машины выходил высокий человек с папкой под мышкой. Попрощавшись с шофером, он направился к крыльцу и тут-то и столкнулся с Эсеновым и кладовщиком, которые буквально вылетели ему навстречу.

«Молод еще… Впрочем, это к лучшему. Упаси боже иметь дело со стариком! Молодого легче обвести вокруг пальца!» — молнией пронеслось в голове у председателя райпотребсоюза.

Он хотел было официально представиться ревизору, но тут лицо его претерпело ряд изменений — сначала оно вытянулось, на нем появился большой знак вопроса, потом покраснело, а затем приобрело самое сладкое выражение, на которое был способен председатель райпотребсоюза.

— Шамамед! Друг! Глазам своим не верю! Неужели ты? Мне сказали, что приедет Курбанов, но не думал, что это ты… Не думал! — Эсенов энергично тряс руку старого товарища, с которым когда-то учился в техникуме. — Добро пожаловать, друг мой! Как живешь, как здоровье? Да как ты к нам попал?!

— По делам, дорогой Бяшим. Приходится ездить туда, куда посылают! — добродушно улыбнулся в ответ Курбанов. — Сам-то как живешь? Жена, дети живы, здоровы?

— Все хорошо! Очень рад, что ты приехал! И дело сделаешь, и отдохнешь, и погостишь у меня! Нет, нет! Не отпущу! Прямо ко мне! И не говори…

— Подожди-ка, Бяшим! — Курбанов поднял вспотевшее лицо к солнцу. — К тебе еще успеем. Я, пожалуй, зайду в бухгалтерию, ведь еще рабочий день не кончился…

Эсенов был настойчив:

— Нет, нет! Ты устал! Рабочий день закончится через полчаса. И бухгалтерия твоя никуда не убежит! Мне от тебя скрывать нечего, проверяй, сколько душе угодно, но сна-чала давай пообедаем, попьем чайку. Мы ведь столько лет с тобой не виделись! Ну, идем же! И дом мой недалеко, всего в двух шагах!

Курбанов замялся: трудно отказать старому товарищу. Вон он как обрадовался! Как просит! Да и стакан чаю с дороги не помешает. Путь был неблизкий, в горле пересохло.

— Ну ладно! Будь по-твоему!

Как только Эсенов и ревизор скрылись за углом, Овез навесил большущий замок на двери склада и поспешил домой.

Сначала товарищи, вспоминая техникум, общих знакомых, попивали зеленый чай, но после чая были поданы пельмени. А разве пельмени пойдут без водки? Выпили по сто пятьдесят граммов, поели пельменей. Снова был подан зеленый чай.

Эсенов краешком глаза нет-нет да и взглядывал на часы. Что-то уж очень медленно тянется время. Когда чаепитие закончилось, он сказал гостю:

— Помнишь, Шамамед, когда мы учились на втором курсе, ты гостил у меня?

— Помню!

— Помнишь, как плескались в источнике?

— Еще бы! Разве можно забыть? Там такая галька… Эх, молодость!

— А хочешь, вспомним молодость?

— Заманчиво… — сказал, улыбаясь, ревизор.

Через несколько минут новенький «Москвич» выехал со двора председателя райпотребсоюза.

Пока старые товарищи купались в источнике, вспоминая юность, сумерки сгустились. Отдуваясь и фыркая, плескались они в холодной воде. Домой вернулись бодрыми и свежими.

Жена у порога встретила Эсенова сообщением:

— Овез оборвал телефон. Тебе раз десять звонил.

— Овез?… — Эсенов в растерянности смотрел на жену, словно пытаясь припомнить, кто же это такой. — Ах, да! Закрутишься на работе и обо всем забудешь! Ведь он еще неделю назад приглашал меня на день рождения сына. На сегодня… Заранее беспокоился, а я-то…

Жена удивилась:

— Но, по-моему, у Овеза сын зимой родился…

— Зимой или летом — какая разница? Было бы желание справить той, а повод найдется. Ну, собирайся. Берн и сына. Не пойти нельзя — Овез обидится. Собирайся, собирайся! Если зовет в гости, не отказывайся, а куда не звали, не показывайся!

— Да нет… Не могу я… Мы с Тойли завтра сходим поздравим именинника, а ты забирай гостя, и идите вдвоем.

Эсенов в душе обрадовался такому решению жены. Сказал деланно равнодушно:

— Ну, если не хочешь идти — твоя воля, но потом не выговаривай мне, что, мол, не беру тебя с собой. — Он повернулся к Курбанову: — Ну, уж если дело так оборачивается, не сходить ли нам, действительно, вместе? Вечер длинный, надо же чем-то заняться…

Курбанову идти не хотелось, но хозяин не отставал, упрашивал упорно и горячо:

— Пойдем! Овез неплохой человек! Ну, посуди сам: как я могу оставить тебя, моего гостя, одного? А не идти невозможно. Обещал. Человека обижу…

Недаром говорят: гость — раб хозяина. Скрипя сердце Курбанов согласился пойти на день рождения сына неизвестного ему Овеза.

В беседке, увитой виноградником, стоял на расстеленном ярком паласе уже знакомый Эсенову круглый стол. Он был уставлен бутылками с разноцветными винами — янтарными, красными, зеленоватыми.

Курбанов огляделся. Хозяин, склонив голову набок, куском фанеры раздувал угли для шашлыка, жена его сидела на пороге дома в глубине двора. Рот ее был закрыт яшма-ком, она смешивала кислое молоко с водой, делала сузмечал. «Э, да мы раньше других пришли, гостей что-то не видно!» — подумал Курбанов.

Овез, заметив пришедших, легко поднялся, отбросил фанеру и устремился к гостям.

— Добро пожаловать, дорогие гости! Проходите прямо к столу! Я только руки помою…

Он не договорил. Во двор вошел Караджа, брат его жены. «Вот уж некстати! Нелегкая его принесла!» — неприязненно подумал Овез. Сколько раз у него с шурином бывали стычки. Шурин простак, тридцать лет проработал заведующим магазином, а до сих пор гол как сокол. Строит из себя святого и ему, Овезу, пытается указывать. А как-то раз прямо сказал:

— Жаль, что мы связаны родством, а то бы в жизни я не переступил твоего порога, Овез!

Сейчас Караджа стоял у калитки, раздумывая, что ему делать. «Опять кого-то заманил в свои сети паук, — нелестно думал он о своем родственнике. — Лучше уйти, чтобы глаза не видели всего этого! Ишь, стол какой накрыл!»

Овез смотрел на незваного гостя и тоже не знал, что делать: приглашать или не приглашать? Взглянул вопросительно на Эсенова. Тот кивнул: мол, пусть зайдет. Но Овез все еще медлил. Если бы в это время во двор не выбежал семилетний сын Овеза Керим и с криком: «Дядя пришел!» — не бросился бы к Карадже, так, наверное, и ушел бы родственник, не отведав угощения, восвояси. Но мальчик стал тянуть дядю к столу. Курбанов с удивлением наблюдал эту сцену.

Караджа погладил ребенка по голове.

— Здравствуй, племянник! Эге, да я вижу, ты стал совсем взрослым! Угадай, какой я тебе гостинец принес!

С нетерпением ожидая, когда дядя развяжет свой хурджун, мальчик принялся угадывать:

— Виноград?

— Нет, малыш, не виноград! Наш виноград еще не поспел. Я дыньки тебе принес, сорокадневки!

— Сорокадневки? — Мальчик так и повис на шее дяди. — Ох как здорово!

Караджа вложил в руки племянника по маленькой ароматной дыньке. Керим помчался к матери:

— Мама, смотри какие, желтые-прежелтые! А как пахнут! Ты только понюхай!

Овез наконец сказал шурину:

— Проходи, проходи! У тебя такой вид, словно ты с неба свалился!

Караджа нахмурил густые брови.

— Но ты, кажется, не торопишься приглашать меня к столу?

— Ну что за церемонии! Ты же свой человек. Проходи, садись!

Однако Караджа не унимался:

— Не юли, Овез, я тебя насквозь вижу!

Не вмешайся Эсенов, не вставь слово, между родственниками вспыхнула бы ссора. Эсенов взял Караджу за руку:

— Говорят, хороший человек приходит прямо к обеду! Проходите, Караджа-ага, проходите! Как поживаете?

— Слава богу, дышим пока! — вежливо ответил Караджа и положил свой хурджун под дерево.

Жена Овеза постелила чуть в сторонке от стола кошму. Караджа опустился на эту кошму, к столу не сел.

— Я вина не употребляю, — объяснил он Курбанову, — вы без меня начинайте, я чайку попью и пойду.

Тут калитка открылась и во двор вошли еще двое — соседи Овеза. Один высокий, с большим животом, другой напротив, маленький и худощавый. Кладовщик кинулся к ним и проводил к столу.

Налили рюмки. Овез обратился к шурину:

— Может, перед чаем выпьешь сто грамм?

Караджа не деликатничал с хозяином, не подбирал выражений:

— Ну чего ты пристаешь? Когда это ты видел, чтобы я пил водку? Тридцать лет я ею торгую, а какая она на вкус, понятия не имею. Пей сам, если она тебе нравится. Выпей и мою долю!

Курбанову пришлась по душе простота Караджи, он тихонько засмеялся.

— Ну, тогда не будем Карадже-ага мешать пить чай, — сказал Эсенов и разлил в другие рюмки, поменьше, коньяк. — Если, Овез, ты больше никого не ждешь, предлагаю начать!

— Начнем! Начнем! — оживился Овез.

Эсенов продолжал стоять, держа рюмку.

— Среди нас самый старший Караджа-ага. Я предлагаю выпить первую рюмку за его здоровье!

— Я не против твоего тоста, Бяшим, — сказал Курбанов, — но ведь сегодня мы собрались по другому поводу!

Тут только Эсенов вспомнил, в честь чего они собрались на той. Краска ударила ему в лицо.

— Ах ты боже мой! Память и сейчас меня подвела! Ну, хорошо, я посторонний, а у тебя-то, Овез, отчего память отшибло? Зови именинника!

— Керим-джан! Иди сюда скорее, а то шашлык совсем остыл! — крикнул Овез сыну.

Керим отложил дыньку в сторону, которую разрезал ка доли, и подбежал к столу.

— Зачем ты позвал меня, папа? Хочешь чокнуться?

— Давай-ка садись рядом со мной! И чокнешься, и выпьешь! — Овез похлопал сына по плечу.

Мальчик сел, запротестовал:

— Нет, папа, я пить не буду. В прошлый раз выпил — меня тошнило. Ты мне лучше лимонаду налей.

Мальчик с интересом рассматривал своими черными глазами-бусинками красиво сервированный стол.

— Э, да что ты говоришь! Разве лимонад выпивка! Отхлебни глоточек! Джигит должен быть храбрым! — Овез пододвинул сыну рюмку с портвейном.

— Нет, папа, не буду… И мама говорит, чтобы не пил. — Керим качнул худенькими плечами.

— Твоя мать неправильно говорит! Сегодня мы справляем твой день рождения. Выпить нужно. Видишь дяди пришли поздравить тебя!

Мальчик с улыбкой взглянул на гостей:

— Ну… Тогда немножко выпью… Давайте чокнемся!

Выпили. Выпили за здоровье и отца Керима. Выпили за здоровье матери именинника. Мальчик, сделав глоток, поставил рюмку на стол и спросил отца:

— Папа, а ведь мы уже справляли мой день рождения. Помнишь, когда шел снег?

— Помню, помню… Ну, иди к маме! Ешь свою сорока-дневку.

Курбанов удивился:

— Но позвольте… Разве день рождения отмечают дважды в году? Я что-то ничего не понимаю…

Один из соседей Овеза не дал ему договорить, упрекнул хозяина:

— Почему ты нас не предупредил, Овез? Мы пришли без подарков. Неудобно…

Овез, уже подвыпивший, положил в рот кусок жирного шашлыка, облизал сальные пальцы и причмокнул губами.

— Э, о чем говорить! — И обернулся к Курбанову: — У меня, дорогой гость, Керим — единственный наследник. Единственный. Нет у меня другой радости. Вот мы и справляем дважды его день рождения. Сначала — когда созревают сорокадневки, а во второй раз — когда выпадает первый снег.

Эсенов обрадовался находчивости друга, подтвердил:

— А раньше Овез, помнится, трижды в году справлял рождение сына! Такой уж характер.

Караджа лежал на кошме, облокотясь на подушку, пил чай из пиалы и слушал разговор за столом. Неожиданно он отставил пиалу, поднялся с пола и со вздохом проговорил:

— Охо-хо! Правду говорят, там, где дети, солгать не удастся! — Обратился к хозяину: — Ну, Овез, я пойду! Спасибо за угощение!

— А обед? Разве ты не будешь обедать?

— Нет, мне не хочется есть. — Караджа вскинул на плечи хурджун, попрощался: — Счастливо оставаться, юноши! До свиданья и ты, племянник! Приходи с мамой есть сорокадневки!

«Чтоб ты провалился со своей прямотой!» — думал кладовщик, провожая шурина до калитки. Когда Караджа ушел, Эсенов и Овез вздохнули с облегчением: мало ли что еще мог наговорить этот блаженный…

Эсенов схватил бутылку.

— Ей-богу, коньяк в рот не лезет, когда рядом сидит непьющий человек. Давайте-ка опрокинем по одной!

Выпив еще и еще, Овез совсем забыл, что, как хозяин дома, обязан заботиться о каждом из гостей, и все свое внимание сосредоточил на ревизоре. Он то и дело обращался к нему, теперь уже на «ты»:

— Пей! Пей!

Не отставал и Эсенов:

— Пей, дружок! Пей! Когда еще к нам попадешь!

Той затянулся. Одно за другим сменялись блюда. Когда подали дымящийся плов с кишмишом, Эсенов провозгласил:

— В народе говорят: «Гость почетнее отца!» Выпьем за нашего дорогого гостя.

Выпили за Курбанова.

Эсенова стало клонить ко сну. Он задремал, облокотясь на стол. Овез был в приподнятом настроении. Увидев, что друг начал слабеть, он наполнил бокалы ледяным шампанским — оно освежает.

Пили еще и еще. Курбанов ставил нетронутую рюмку на стол, но хозяева тоя этого не замечали. Однако Овез крепко хватал его за руку, когда гость пытался выйти из-за стола.

Наконец один из соседей запротестовал:

— Больше и смотреть не могу на шампанское!

— Пейте! У меня его много! — пьяно похвалялся Овез.

— Знаем, что много, да спать пора!

Эсенов проговорил, еле ворочая языком:

— Довольно, Овез! Спать хочется! Проводи нас!

— Может останетесь? Переночуете у меня? Постель уже готова, — засуетился Овез.

Курбанов поднялся:

— Нет, перед сном лучше всего пройтись. Да мы и поговорить как следует не успели.

Когда все шли к калитке, Эсенов прошептал на ухо кладовщику:

— Свой человек. Выбери чего-нибудь для подарка…

Овез согласно кивал головой…

Проводив гостей, он слил вино из недопитых рюмок в большой бокал и залпом опрокинул его, потом, тяжело пыхтя, растянулся на топчане у беседки.

Курбанов привык вставать в определенное время, когда бы ни лег, и теперь проснулся раньше хозяина. Во дворе умылся холодной водой, несколько раз прошелся по участку. Из дома, скривившись и держась за голову, вышел Эсенов. Вид у него был поистине плачевный. В висках стучало, тошнота подступала к горлу.

— Что, голова болит? — улыбнулся Курбанов.

— Э, братец! Лучше не спрашивай! Поднабрались мы вчера! Надо срочно опохмелиться, а то и работать не сможем.

Эсенов подставил голову под кран.

Сели за стол. Хозяйка поставила перед ними чай и еду. Эсенов отодвинул чай в сторону:

— Принеси-ка немного водки!

— Кто же пьет утром водку? В тебя что, бес вселился?

— Не твое дело! Принеси, раз говорю!

Женщина поставила бутылку водки и две рюмки. Эсенов наполнил одну, потянулся к другой. Курбанов прикрыл ее ладонью.

— Мне не нужно! Я чай буду пить!

— Да опохмелись же чуть-чуть! Работать не сможешь!

— Смогу. А пить мне, сам понимаешь, некогда. Надо проверить факты, описанные в газете, на это немало уйдет времени. Нужно поговорить с людьми. Ты попроси, пожалуйста, зайти ко мне Караджу, он, думается, человек толковый, принципиальный. И потом мне предстоит проверить еще кое-какие факты, касающиеся склада.

Эсенов не верил своим ушам. Значит, встреча, выпивка, расходы — все напрасно? Он еле слышно пролепетал:

— Значит… Значит… и меня, старого друга, будешь ревизовать?

— Буду, — спокойно и твердо ответил Курбанов.

Ох, уж эти телефонные звонки…

Думается мне, нет на свете телефона беспокойнее, чем у редактора газеты. Именно такой был у Чары Караева. С утра до вечера трезвонил он беспрестанно.

Но, видно, суть не в телефоне, не в должности — в человеке. Количество телефонных звонков прямо пропорционально решительности в характере того, кто сидит за редакторским столом. Стоило только Чары Караеву перейти на другую работу, а место его занять Сары Тораеву, как телефон на столе словно подменили. Он умолк, будто порвались его провода. Хоть бы по ошибке кто позвонил!

Как ни прислушивались редакционные работники, привыкшие к телефонным звонкам из кабинета, ничего подобного не улавливали их уши. Телефон нового редактора упорно молчал.

Проходили дни и недели. Выходила газета…

Вероятно, до редактора дошли разговоры о странной тишине в его кабинете. И однажды утром он вызвал к себе ответственного секретаря.

— Давно вы работаете в редакции?

Вопрос насторожил секретаря.

— Скоро год, пожалуй, будет… А что, я…

— Да ничего! Речь сейчас не о вас. Хочу спросить, — заглянул Тораев в глаза секретарю, — если работаете здесь около года, может, знаете… почему мой телефон не звонит?

Секретарь вздохнул с облегчением. Загадочно улыбнулся.

— Нас всех тоже это удивляет, Сары Тораевич.

Редактор намека не понял.

— А что надо сделать, чтобы он зазвонил?

— Надо подумать, — неопределенно ответил секретарь.

Назавтра редактор снова начал свой рабочий день с вызова секретаря.

— Ну как? Подумали?

— Я подумал, — сказал секретарь и положил на стол рукопись.

— Что это?

— Это? Фельетон мой.

— Так вы и фельетоны пишите?

— Иногда пишу. Когда попадаются острые, интересные факты.

— Вот как… — Редактор покосился на рукопись и закурил.

Дымя папиросой, он прочел фельетон.

— Вай, удивительно! Но вы хорошо проверили факты?

— Разумеется. Нельзя без проверки. Я строки не напишу, если не уверен.

— Вот как… — снова повторил Тораев, раздумывая.

Минуты две он посидел в нерешительности и потянулся за красным карандашом.

— Фельетон вроде бы получился. Но все же надо уточнить этот факт. И этот, — произносил он, подчеркивая строчку за строчкой.

— Не беспокойтесь, все факты проверены тщательно, Сары Тораевич, — уверял его секретарь.

— Нет! Нет! — качал головой редактор, протестуя. — Надо уточнить еще раз, обязательно.

Не успел секретарь затворить за собой дверь кабинета, как зазвонил телефон. Тораев, не веря своим ушам, удивленно смотрел на оживший аппарат. Нет, не ошибка, звонок повторился. Редактор поспешно схватил трубку.

— Это вы, товарищ Тораев? — спросил робкий голос.

— Да, я.

— Очень рад… Очень рад…

— Чем могу служить?

— Я так смущен, что не знаю, с чего начать, товарищ редактор…

— Начинайте с начала.

— Хм, да… У меня большая просьба к вам… Да, очень большая… Как бы вам ее изложить? Никому не пожелаю такого испытания. Нелегко объяснить все чужому человеку, которого совсем не знаешь… Но я наслышан о вас как о человеке умном и чутком. Говорят, вы ни одну живую душу не обидели. Молва народная не обманывает. Уверен, что истинная правда…

— Какая у вас просьба?

— Просьба у меня известная…

— Ну, так говорите же, не стесняйтесь!

— Скажу, товарищ Тораев. Слышал я, что есть у вас нехороший материал на Серверова…

— На кого? Не понимаю.

— Серверов! Слышите? Сервер Серверович Серверов!

— А вы кто? Серверов?

— Я?

— Да, вы.

— Как вам сказать… Я не чужой ему человек, Серверу Серверовичу… Мы с ним как братья родные.

— И что же дальше? Вы считаете этот материал несправедливым?

— Да нет…

— Тогда почему звоните?

— Ай, как говорится, не найдешь человека, который бы не ошибался. Мы его уже наказали крепко. Больше он никогда такого не сделает. Мы были бы очень вам благодарны, если вы найдете возможным не пропускать этот материал в газету. Вас поблагодарили бы хорошие люди. Мы бы вечно помнили вашу доброту…

Только Тораев положил трубку, как телефон зазвонил опять. Показалось ему, что на этот раз звонок был громче.

Редактор взял трубку и услышал льстивый, заискивающий голос:

— Это товарищ Тораев?

— Он самый.

— Салам алейкум, товарищ Тораев. Как жизнь, как дела? Все благополучно? Здоровье как?

— Спасибо, не жалуюсь.

— Главное в жизни, чтобы было здоровье…

— Чем могу быть полезен?

— У меня большая просьба, товарищ Тораев…

— Слушаю вас.

— Я всегда думал, что вы человек внимательный. Не ошибся вот. Да и как иначе, редактором газеты может быть только самый человечный человек! Особенно в наше время…

— Вы хотели о чем-то просить меня?

— Ах, да, конечно!..

— Так говорите, наконец! О чем?

— Если говорить правду, товарищ редактор, то я дядя Сервера Серверовича. Самый близкий, родной ему дядя. Мне сказали, что кто-то написал о нем фельетон. С тех пор, как узнал я об этом, не имею ни сна, ни покоя. Если действительно такой фельетон написан и появится в газете, это огорчит нашу семью больше, чем самого Сервера Серверовича. Вы приехали к нам недавно и, возможно, еще не знаете нашу семью. Будем живы, и встретимся, конечно, и познакомимся. Я считаюсь одним из заметных людей в селе. Словом, откровенно сказать, фельетон о племяннике очень подорвет и мой авторитет. Многие будут огорчены. Но ведь найдутся и такие, кто обрадуется, вот что плохо. Начнут хихихать завистники. Нехороших людей, завистников много… А своего оболтуса мы уже наказали за его проделки как следует, взгрели, будьте уверены! И без фельетона пропесочили. Поэтому… Если можно… Постарайтесь уж… Мы вашу доброту оценить сумеем…

Третий звонок был протяжней двух других, но Тораеву он показался мягче и тише. После обмена приветствиями звонивший не стал долго тянуть, а сразу начал выкладывать свою просьбу. Но редактор по тону его и первому слову уже догадался, о чем пойдет разговор. И поспешил поставить точку:

— Вы так стараетесь сделать свой голос жалобным, что я подозреваю — не вы ли и есть сам Серверов?

— Помилуйте, да разве Серверов посмеет звонить такому человеку, как вы! Никогда не посмел бы он вас беспокоить, — взмолился жалобный голос. — Ему самому стыдно и неловко… Я друг Сервера Серверовича. Друг не просто так, а самый близкий, родной друг… Но хотя я и друг ему, и живем мы с ним душа в душу, я все же ничуть не жалею Сервера Серверовича. Да, да, поверьте мне! Провинился — пусть отвечает… Волнует и тревожит меня другое. Сервер Серверович еще молод, вся жизнь у него впереди. Недавно, знаете, он женился. Ва, какая у него чудесная жена! А всего четыре месяца назад у них родился ребеночек. Такой хорошенький мальчик, просто загляденье! Похлопаешь ему в ладошки — он сразу заулыбается и смотрит на тебя такими умненькими глазенками и ножками толстенькими перебирает. Смеется так весело!.. Вот кого мне жалко — невинную молодую женщину и невинного младенца… Вы, наверное, сами поняли, товарищ редактор, что я хочу сказать…

Семья, Жена. Ребенок. Магические слова. Они оказывают на человека размягчающее действие. Если бы люди, подобные Серверову, придавали им должное значение, не было бы таких явлений, как эгоизм, забота лишь о собственных удовольствиях, собственных страстишках.

Друг Серверова был или большим пройдохой, или очень умным человеком. Рассказывая о жене, ребенке, он знал, по каким струнам сердца бить. Слова его произвели впечатление на Тораева. Положив трубку, редактор погрузился в глубокое раздумье.

«А может, и в самом деле будет лучше, если не печатать фельетон?.. Стоит ли выносить его на общественное обсуждение? Послать материал в колхоз с предложением обсудить на собрании и принять меры?..»

Если бы телефон не зазвонил в четвертый раз, если бы он помолчал хоть немного, возможно, Сары Тораев и остановился бы на этом решении. С таким намерением он уже протянул руку к электрическому звонку, чтобы вызвать к себе автора фельетона… Но не успел редактор нажать на кнопку, как зазвонил телефон. Нет, точнее, не зазвонил, а прямо-таки завизжал. Затрезвонил во всю мочь. Аппарат чуть ли не подпрыгивал, оглашая резкими звонками просторный кабинет.

Голос, раздавшийся после таких звонков, не походил на прежние. Голос этот был басовитым и строгим:

— Алло! Кто это?

— Тораев.

— Редактор, значит. А знаешь, кто с тобой говорит?

— Нет, не догадываюсь.

— Мой голос, надеюсь, должен быть тебе знаком.

— Кто бы вы ни были, я вас не знаю.

— Во-он как! Наверное, ты думаешь, если стал редактором, так и нос можешь поднимать? — Бас, солидно откашлявшись, назвал свое имя. — Теперь-то узнаешь?

— Да, теперь узнал.

— Ну, если узнал, слушай меня.

— Я вас слушаю.

— У тебя других дел нет, кроме как поручать своим подчиненным писать фельетоны о Серверове?

— Я никому не поручал, автор написал сам.

— Кто написал?!

— Один наш сотрудник.

— Я тебя понимаю, — смягчился бас, — соблюдать редакционную тайну ты, конечно, обязан. Да, это нужно, согласен. Только вот что… Ты слышишь меня?

— Слышу.

— Если слышишь, то я хочу у тебя спросить. Ты знаешь, кем работает брат Серверова?

— Какое имеет отношение брат к этому делу?

— Нет, я тебя спрашиваю. Знаешь, кем работает брат Серверова?

— Нет, не знаю.

— Жаль. Тебе следует знать.

— Для меня безразлично, кто его брат.

— Молод ты еще, потому глуп! Как это безразлично?! Тебе ведь еще работать… расти надо.

— Что вы хотите этим сказать?

— Не прикидывайся непонимающим! Мое дело — предупредить. Не говори потом, что не знал и ошибся… Хоп!

После четвертого звонка редактор стал хмурым, как туча. Когда он клал трубку, рука у него дрожала. Скоро к тому должен был зайти секретарь обсуждать очередной номер газеты. Но редактор не мог уже ждать ни минуты. Не мог усидеть на месте. Он сам пошел к секретарю:

— Где ваш фельетон?

— Вы же сами сказали, что факты…

Сары Тораев не дал ему договорить. Перебил:

— Все факты подтвердились. Посылайте фельетон в набор. Поставьте его в завтрашний номер. Пусть народ читает!

Секретарю этого только и надо было. Фельетон тотчас пошел в набор. На другой день он появился в газете.

И с того самого дня телефон нового редактора не умолкал. Звонил непрестанно.

Звонкам этим больше всех радовался ответственный секретарь редакции.

Это были последние километры на пути к победе. На рассвете шестого мая взвод пешей разведки Ягмыра Ниязова, усиленный двумя «сорокапятками» Володи Рубина, вырвался вперед и, прошагав всю ночь по лесу, вышел на широкую бетонную автостраду. Разведчики намеревались выйти на Эльбу севернее города Ратенау, но оказались почему-то восточнее его, на магистрали Ратенау — Бранденбург.

— Черт возьми, опять нас немецкий стандарт подвел, — с горечью проговорил Ягмыр, сличая карту с местностью. — И просеки в лесу одна на одну похожи, и домики, как родные братья, и дороги… Как они сами здесь ориентируются?

— А так же, как ты в своей пустыне, — ответил разведчику Володя. — У вас ведь там тоже бархан от бархана не отличишь.

— Сразу видно, что человек в пустыне не был, — проговорил Ягмыр. — Правда, на первый взгляд ничего в ней примечательного нет, а подойди поближе… О, каждый бархан, каждый кустик — целая история.

— Как дальше будем, старшой? — уже серьезно проговорил Рубин. — Люди устали. Предлагаю здесь же занять оборону. Вон та опушка вполне подходяща. Подойдут наши — двинемся дальше.

Отдав приказ установить пушки так, чтобы прямой наводкой можно было обстрелять как можно большую часть дороги вплоть до пригорода, а пулеметы — под мостом и вдоль речки, Ягмыр задумался. Надо было выяснить обстановку в ближайшем городе. Последнем городе на пути к победе. В разведку должен пойти человек, знающий немецкий язык. У них в группе немецким владел только Володя Рубин. Его — нельзя. Это Ягмыр знал твердо. Где найдешь еще такого меткого стрелка, как Володя-артиллерист. И Ягмыру ярко вспомнился случай под Варшавой, когда Володя, заключив пари, ловко сбил болванкой изоляционный стаканчик, не задев телеграфного столба.

— Нужны добровольцы в разведку. Кто пойдет? — обратился командир взвода к солдатам, уже начавшим рыть окопы.

— Я, — вскочил огромный детина с черными усами.

— Нет, пока не сбреешь усы, никакой разведки тебе не видать, — ответил Ягмыр и по-туркменски добавил, что разведчику придется переодеться в гражданское и пробраться в город.

— А-а, понятно, — блестя добрыми, умными глазами, протянул усач. — Так ведь снять усы — дело недолгое. Я их отрастил на страх врагу. А теперь война к концу идет. Эльба-река совсем близко. Разобьем врагов, и сразу усы сбрею.

— Э-э, Мамед, слаб ты в политике, дружище, — обратился к усачу юркий синеглазый паренек. — Пока на земле будут капиталисты, и враги у нас будут. — И, повернувшись к командиру, вытянулся: — Я пойду в разведку, товарищ старший лейтенант!

— Подумаешь, политик нашелся, — проворчал Мамед. — Главное сейчас — с фашистами покончить…

— Старшой, старшой, наши идут по шоссе! Наши! — закричали вдруг с крайнего наблюдательного пункта.

«Наши? Так скоро? — подумал Ягмыр, настраивая бинокль по глазу. — Может, это соседи слева?»

С востока по шоссе, сквозь сизую пелену утренней дымки, медленно двигалось что-то темное, длинное. Ягмыр огляделся. Солдаты, бросив рыть окопы, с радостными лицами смотрели в сторону приближающейся колонны. Подбежал Володя, взял из рук Ягмыра бинокль, несколько раз поднес его к глазам. Помолчал, как будто раздумывая, но затем твердо произнес:

— Старшой, это не наши.

— Неужели? — Ягмыр насторожился. Еще раз посмотрел в бинокль. — Да, ты прав. — И, обернувшись к бойцам, негромко скомандовал: — По места-ам!

Радость, всего минуту назад сиявшая на лицах бойцов, сменилась ожесточением. Приближался враг. Командира взвода беспокоила мысль, как долго смогут они удерживать колонну до подхода своих основных сил. До вечера? А вдруг придется биться несколько суток? Володя Рубин в это время оглядывал свое «хозяйство»: «Снарядов маловато. Зря мы налегке ушли. Зарядить бы сейчас шрапнелью! Ну да всего не предвидишь… Страшновато? Пожалуй, нет. В плену не умер. На Висле не утонул. В Берлине не погиб. Получается, как в сказке про Колобок: «И от деда ушел, и от бабки ушел, и от волка ушел…» Позавчера не убили, вчера жив остался. Вчера… Казюлин… Как он смотрел на меня! Как будто говорил: «Ты вот остаешься, а я ухожу». Почему именно он должен был умереть? Почему он, а не я? Что такое смерть? Случайность? Кто из этих вот сотен шагающих будет целиться в меня? Но это уже неважно. Все равно мы победили».

А Мамед, удобно устроившись в уже отрытом окопе, думал, что это, видно, будет последний бой. И что если он останется жив, то поспеет домой как раз к уборке пшеницы. А случись, запоздает, все равно на хармане работа найдется. Пшеницу надо ведь еще обмолотить, а затем провеять. Значит, главное — остаться в живых. А как? Мамед не трус — не зря вон какие усищи отрастил. «Смелого пуля боится…» — поется в русской песне. Хорошая песня, правильная! Приеду домой, буду сыну русскую песню петь: «Смелого пуля боится, смелого штык не берет!»

Уже можно было различить невооруженным глазом: медленно, один за другим, лязгая гусеницами, по бетонным квадратам шли тягачи, за ними — темно-зеленая колонна фашистов.

Мамед посмотрел в сторону командира. Ягмыр сидел у лафета и что-то сосредоточенно обдумывал, а Рубин, склонившись над прицелом-квадрантом, медленно крутил ручку горизонтальной наводки.

«Надо бойцам сказать, что мы решили подпустить фашистов как можно ближе, — подумал Ягмыр, и в тот же миг у него блеснула новая мысль: — Если подпустим слишком близко, они сразу определят, что нас мало».

— Может, они сдадутся в плен? — сказал он вслух. — Надо оставить им эту возможность. Сколько сдалось от Берлина до Науэна. Нет, не стоит подпускать близко. Как думаешь, Володя?

— Решай сам, старшой. Но, по-моему, ты правильно говоришь, — ответил Володя. — Надо держать их подальше от себя.

— Тогда готовься, — приказал Ягмыр. — Термитными. Прямой наводкой по тягачам. Передайте по цепи: пулеметы обстреливают пехоту! — Немного погодя, убедившись, что его команда дошла до всех, Ягмыр поднял руку и сразу же резко опустил: — О-о-гонь!

Грохот пушек, взрывы снарядов, трескотня нескольких пулеметов, троекратно усиливаемые лесом, заполнили все вокруг. Тягачи, подожженные артиллеристами Рубина, сгрудились посреди шоссе и преградили дорогу. Транспортер, пытавшийся их объехать, перевернулся в кювет. Пехота заметалась в панике.

— О-о-гонь! — повторил команду Ягмыр.

— Старшой, старшой, они выбросили белый флаг, — закричали командиру с левого фланга.

И действительно, подняв над головой что-то белое, по шоссе шел немецкий солдат.

— Прекратить огонь! — скомандовал Ягмыр. — Рубин!

— Я, — оторвался от пушки Володя.

— Узнай, чего там фрицы хотят?

Рубин подтянул ремень, поправил гимнастерку, приложил ко лбу пальцы (проверил, правильно ли сидит пилотка) и только тогда вышел на шоссе. Сильно постукивая ногами о бетон, он стряхивал пыль с сапог.

— Ишь, прихорашивается, словно к девчонке идет, — пошутил кто-то у него за спиной.

— Правильно делает, — серьезно ответили шутнику. — Негоже советскому бойцу быть в неопрятном виде. Да еще перед фрицем. Вон мы их как… Значит, должны мы быть по всем статьям первые.

А Владимир Рубин уже четким строевым шагом гордо вышагивал навстречу немцу. С минуту был слышен цокот двух пар железных подков. Примерно в двух шагах друг от друга парламентеры остановились.

Приставив к ноге карабин с нательной рубашкой на штыке, немец заговорил:

— Наш генерал просит вашего генерала на переговоры. — Он произносил слова медленно, с расстановкой, наверно желая, чтобы его правильно поняли.

Услышав слова «вашего генерала», Володя усмехнулся, но тут же погасил улыбку, понял, что чуть не выдал себя. Немцы не должны знать, что советских бойцов здесь всего взвод с небольшим и что никакого генерала с ними нет. Подумав, он решил выиграть время:

— Генерала могу заменить я. Ведите меня к своему генералу, я дам ему исчерпывающий ответ.

— Наш генерал не станет говорить с офицером ниже его по званию, — резко ответил немец.

— А… Тогда ему придется обождать. Наш генерал вместе со своим штабом выехал на встречу с союзниками. Мы сейчас же радируем ему о просьбе вашего генерала, — на ходу сочинил Рубин.

— О согласии вашего генерала дайте нам знать, — сказал немец.

— Хорошо. Если он согласится, мы просигналим белым флагом. В подтверждение своего предложения вы ответите нам тем же сигналом. Договорились? — спросил Володя.

— Яволь!

Парламентеры почти одновременно сделали поворот «кругом» и зашагали каждый к своим.

Рубин подробно доложил командиру взвода о ходе переговоров.

— Ты поступил правильно, Володя, — сказал Ягмыр. — Но таким образом мы можем задержать их час, полтора. А потом они поймут, что их обманули… — Он посмотрел на карту. — Если наши вышли сейчас из леса… Это, наверное, километров двадцать пять с лишним…

— Здесь они будут не раньше чем часа через четыре, — продолжил мысль командира взвода Володя.

— Да, — согласился с ним Ягмыр. — Эх, черт, где же взять генерала?

— Вас, старшой, возведем в генералы, — предложил один из артиллеристов. — Идите и поговорите с ними. Видимо, сдаться решили фрицы. Чувствуют — конец им.

— Нет, — усмехнулся Ягмыр, — моя физиономия не подходит. Для генерала я слишком молод.

Сказав это, Ягмыр стал оглядывать своих бойцов: «Как назло все молодые», — с огорчением думал он. И вдруг глаза его оживились.

— Рубин! Володя! Есть генерал! Нашел! Давай сигнализируй: генерал дал согласие на переговоры.

— Постой, ты кого имеешь в виду? — спросил Рубин.

— Мамеда-усача! Чем не генерал! Правда, он еще своего согласия не дал, — лукаво прибавил Ягмыр, — но мы надеемся его уговорить.

Весь «гарнизон» единодушно одобрил кандидатуру. Возражал только один Мамед.

— Бросьте шутить, — сердился он. — «Всякая шутка — начало зла», — говорит туркменская пословица. Воевать так воевать, а вы тут вздумали черт знает что!

— Это не шутка, если хочешь знать, — сердито оборвал его Ягмыр, — а боевое задание. Ясно? Задание быть генералом! Немецкий генерал хочет сдаваться только генералу. И мы должны предоставить ему эту возможность. От того, насколько хорошо ты будешь играть свою роль, зависит жизнь многих людей. В том числе и твоих товарищей. Понимаешь? — уже мягче прибавил комвзвода.

Мамед долго стоял в растерянности. Затем умоляюще посмотрел на Ягмыра: «Избавь меня от этого, земляк. Дай любое другое задание».

— Сейчас же выщиплю усы, только не посылай — боюсь, — признался он по-туркменски.

— А я считал тебя, Мамед, серьезным человеком. А ты… Шутки в сторону, — снова посерьезнел Ягмыр. — Приказ есть приказ. За невыполнение приказа в такой обстановке… — не договорив, старший лейтенант кашлянул.

— Сразу бы так ясно и сказал, что приказ, — наконец согласился Мамед.

Теперь нужно было подать немцам сигнал. Еле нашли сравнительно белую нательную рубашку. Ее сняли с наводчика, недавно вернувшегося из госпиталя. Быстро орудуя ножом, Рубин соорудил флаг и, выйдя из леса, прикрепил его к придорожному столбу. В ту же секунду в расположении немцев выбросили ответный сигнал.

Когда Рубин вернулся к своим товарищам, там полным ходом шло одевание «генерала». В боевой обстановке в целях маскировки генералы зачастую не носили полную форму. Не раз даже самого Рокоссовского бойцы видели в легкой кожаной куртке и в галифе без лампасов. Теперь эти сведения пригодились, и со всех сторон в адрес Мамеда сыпались советы. Где-то нашли куртку. Но она была настолько потерта, что никак не походила на генеральскую. Диагоналевое офицерское галифе Ягмыра еле натянули на могучие икры Мамеда.

— Голени-то голые, — заметил кто-то.

— Сапоги закроют! — успокоил другой.

— А генералы кирзовых сапог не носят!

— В самом деле! Но где возьмешь сейчас шевровые сорок пятого размера? Ягмыр озадаченно поскреб затылок.

Выход нашелся.

— Я видел генерала в маскировочном халате, — крикнул сверху, с дерева, снайпер, держащий на прицеле штабную машину немцев. — Вот точно в таком, как у меня.

Зеленый с коричневыми разводами маскировочный халат закрыл и кирзовые сапоги, и погоны, и снятую с ездового артиллерийскую фуражку. Оставили открытыми только лицо и грудь Мамеда. На его широкой груди уместились почти все ордена разведгруппы: слева шесть орденов Красного Знамени, справа, в два ряда, — ордена Отечественной войны. Медали вешать не стали.

— Здравия желаю, товарищ генерал!

— А ногти, — сказал Рубин, — не похожи на генеральские. Грязные.

Два солдата спешно начали приводить в порядок ногти Мамеда. Ягмыр тем временем его инструктировал:

— Наше условие — только безоговорочная капитуляция. Пусть все оружие сложат у дороги, в кювет. Понял? Да смотри не заикайся. Генералы говорят четко. Если трудно будет по-русски, говори по-туркменски. Лейтенант Рубин все переведет как следует. Держись гордо. Знаешь, как победивший пальван на тое.

Мамеду вдруг вспомнилось, как он в колхозном драмкружке играл роль бая. Для солидности ему привязали тогда усы, которые очень мешали говорить. А теперь у него усы настоящие. И придется ему играть не бая там какого-нибудь, а советского генерала. И вовсе это не игра, а серьезная штука. Кровь прилила к лицу, щеки стали ощутимо тяжелыми. Может, это сон?

— Ну, марш! — скомандовал Ягмыр Ниязов.

Мамед вышел на шоссе. По обеим сторонам, с отступом на полшага, стали его помощники: слева — солдат с белым флагом, справа — Рубин.

Из-за дымящихся тягачей в сопровождении двух офицеров вышел немецкий генерал. Он шел, далеко выкидывая вперед левую ногу. «Как на параде», — подумал Мамед.

— Пошли, — шепотом скомандовал Рубин.

Мамед хотел, как положено — с левой, сделать красивый шаг, но, замешкавшись, шагнул с правой и споткнулся на ровной бетонной глади. Взглянув на товарищей, он тут же выровнялся и, четко печатая шаг, пошел навстречу фашистскому генералу. А в голове все время вертелись непривычные, труднопроизносимые слова: «Безоговорочная капитуляция… капитуляция… капит… или капут?.. Капит…уляция. Наверно, от слова «капут» — конец. Конечно, капут им. Ягмыр же сказал: капит…уляция. А, понятно! От слова «капит…ализм»: Комсорг говорил как-то: «Капитализм все равно должен погибнуть…»

Расстояние уменьшалось. Вскоре можно было даже различить белый шрам ка лице фашистского генерала, идущий от левого глаза к подбородку. И, как бы продолжением его, на груди висела клинообразная, грязного цвета лента с «железным крестом». Незаметным движением Мамед распахнул маскировочный халат, открывая свою грудь, усыпанную орденами. Шагах в пяти друг от друга обе группы остановились. Немец, выкинув правую руку вперед, что-то гаркнул. Рубин перевел:

— Генерал Иоахим фон Шлюбке Магдебургский. — И тихо добавил: — Магдебургским назвался потому, что он там родился. Придется и тебе ответить, кто ты такой. — А про себя подумал: «Вот сейчас ляпнет!..»

— Генерал Мамед Анауский! — громко и четко произнес Мамед. Переводя на немецкий, Рубин подумал: «Для начала не плохо».

— Так вот, генерал, — заговорил снова немец, — эта злая комедия идет к концу. Я предлагаю разумный финал. Сопротивляться вам мы не будем при одном условии: вы беспрепятственно пропускаете моих солдат и офицеров. Мы решили сдаться в плен вашим союзникам — американцам.

— Генерал хочет, чтобы и овцы были целы, и волки сыты, — перевел Рубин. — Просит, чтобы не задерживали их. Наверно, натворил дел, боится в наши руки попасть.

— У нас одно условие — безоговорочный капут… — Мамед кашлянул, — …капитуляция.

Немец заговорил раздраженно и быстро. Пока он говорил, Мамед думал: «Чего он все трещит? Шрам-то как дергается… Видно, он и в самом деле нас боится! Натворил дел, как лейтенант говорил… Дел натворил… — Мамеду стало жутко, когда он представил, каких дел натворил фашист. — Вот гад, хочет уйти теперь от ответа! Нет, не уйдешь, шайтан».

Рубин переводил слова немца, говорил что-то о родине солдат его дивизии, что, мол, они родом из-за Эльбы. Но Мамед не слушал, он всецело был поглощен своими мыслями.

— Все, — прервал он Рубина. — Пусть слушает мои слова. Даю один час. Пусть оружие сложат в кювет. И пусть прикажут своим солдатам столкнуть с дороги вон те подбитые арбы. Скоро наши танки пойдут!

Когда Рубин перевел слова Мамеда, немецкий генерал бросил в ответ что-то резкое, повернулся на каблуках и зашагал прочь.

Мамед со своими спутниками тоже повернул обратно.

— Что немец напоследок прогавкал?

— Сказал, что предпочитает смерть на родине той же участи в Сибири, — ответил Рубин.

Вернувшись, лейтенант доложил Ягмыру о переговорах. Мамед в это время отцеплял и возвращал товарищам ордена.

— Старшой, немцы зашевелились, — сказал кто-то из бойцов.

— Не спускать глаз с противника, — отдал приказание командир взвода.

А немцы действительно стали небольшими группами перебегать дорогу и прятаться в складках местности. Но в лес войти боялись. Ни с той, ни с другой стороны выстрелов слышно не было. Черная тень большого клочковатого облака накрыла вдруг четырехугольную поляну, разделяемую автострадой на два треугольника.

— Смотри не теряй генерала, — сказал Мамед снайперу, удобно устроившемуся на дереве. — А лучше покажи мне примерный ориентир, где он спрятался. Вместе будем охотиться на фазана.

Взвизг пули прервал его. И пошла трескотня. Немцы решили прорываться не по дороге, а немного стороной. Оказывается, по автостраде шла наша танковая колонна. Сбылась фантазия Мамеда! Заскочив в лес, немцы сразу поняли, что советских бойцов здесь мало, и стали убегать в глубь леса, к хуторам.

Снайпер с криком «Генерал ушел!» спрыгнул с дерева и тоже помчался к хуторам. Мамед последовал за ним. Вскоре они остановились у домика, покрытого красной черепицей.

— Здесь твой генерал, — сказал снайпер.

Но Мамед уже бросился на землю и стал ползком подбираться к дому. Снайпер не отставал от него. Остановились у окна, прислушались. В доме явно кто-то был: слышалась возня, покряхтывание. Заглянули в окошко: один, в нижнем белье, ковыряется в платяном шкафу, а другой натягивает штаны. Мамед дал очередь из автомата поверх их голов, выбил окно и мгновенно очутился в комнате. Генерал стоял в солдатской одежде, только брюки не успел застегнуть. При виде усача он остолбенел. Шрам от уха до подбородка стал фиолетовым, словно кто-то провел чернилами по его щеке. На полу валялся генеральский мундир. Мамед огляделся вокруг, улыбнулся, косо взглянул на генерала и, покачав головой, сказал:

— А… фон Магдебургский! Вот, значит, какие дела! Я, советский солдат, вынужден быть генералом, а ты, генерал, — солдатом.

— Яволь, яволь, зольдат. Их бин зольдат, — почти шепотом произнес фашист.

«Махтум-торгаш». Прозвище это прилипло к хозяину дома не случайно. Лавка досталась ему по наследству от отца, скрытного и скупого Ниязмурад-бая. И достойный наследник сразу же приступил к делу: завязал связи с купцами, чьи караваны шли по пескам из Самарканда, Хивы, Бухары. За привезенные товары не гнушался драть с земляков вдвое-втрое больше, чем платил сам.

А после прихода Советской власти сумел ловко припрятать в укромном месте кувшины с золотом и серебром. Но при одной мысли о закопанных монетах у него влажнели ладони. Ладил с новой властью, ловко прикидываясь разоренным. Меж тем, чего бы он не отдал, чтобы вернулись прежние, спокойные для него времена! Впрочем… нет, одного не отдал бы: кувшинов с золотом, тех самых.

— Проходи, Кертык, — Махтум тихо, чтобы не разбудить домашних, притворил дверь. Подбросил несколько сухих веток в очаг, долил воды в чайник. Усевшись на краю постели, поправил сползавшее в сторону одеяло. Его маленькая дочь Кумыш, увидев гостя, сжалась, как испуганный зверек, незаметно спряталась под отцовское одеяло.

— Как здоровье? Благополучным ли был путь? — задал традиционный вопрос хозяин.

— Слава аллаху. Мамед-Сердар шлет тебе привет.

— Пусть аллах пошлет благополучие тому, кто прислал привет, и тому, кто его принес. Ты из Мешхеда?

— Да. Сам генерал Маллесон со мной говорил. Он просил передать тебе: «Английское командование испытывает большое доверие к… господину Махтуму».

— Пусть продлятся дни господина генерала, — Махтум был явно польщен. Самодовольно покашливая, он расправил усы. — А сам Молла Эсен не собирается в наши края?

— Нет, но сюда кое с кем прибудет капитан Джарвис. Они явятся к тебе как представители английской торговой миссии. С ними ты и договоришься обо всем, что тебя интересует. Джарвис прибудет еще не скоро, дней через пятнадцать-двадцать. До того времени многое изменится. Завтра вечером, например, — гость вдруг умолк, настороженно оглянулся по сторонам.

— Что завтра вечером?

— Тсссс… — Кертык перешел на быстрый шепот. — Этого ни одна душа знать не должна. Сюда прибыл большой отряд из тех джигитов, что ранее перекочевали в Иран во главе с самим Мамед-Сердаром. За одну ночь они уничтожат всех активистов и в вашем и в соседних аулах. Все амбары с зерном, которые отобрали большевики у настоящих хозяев, запылают огнем. Ты должен помочь нам.

— Чем? — Махтум боязливо взглянул на гостя.

— Достанешь пищу людям Мамед-Сердара. Укажешь им кибитки активистов.

— Ка глазах у всего света? Мамед-Сердар уйдет за кордон, а я? Смогу ли я потом остаться в ауле?

— Все можно сделать тайно, никто не узнает. И продукты повезешь ночью.

— Это дело другое. Куда везти?

— В старую крепость, что под горой. Люди Мамед-Сердара со вчерашнего дня там. Возить будешь понемногу. А расходы твои генерал Маллесон обещал возместить в тройном размере.

…Лежа под толстым ватным одеялом, Кумыш с трудом сдерживала дрожь. Неужели ее отец такой?

Чайник, стоящий на огне, зашипел, из носика брызнула пена. Махтум поставил чайник на кошму.

Уставший с дороги, голодный Кертык глотал чай торопливо, обжигая рот. На низком лбу выступили крупные капли пота.

— Перво-наперво, — поучал он, — надо рассчитаться с учителем Сары-сиротой. Он — самый опасный для нас человек. Ученого из себя корчит. Комсомол в ауле тоже не без его помощи появился. А теперь добровольный отряд из голодранцев сколотил. Оружие для них выпросил, военному делу учит. — Кертык вытер взмокший лоб скомканным грязным платком.

— Вах, хотел я избавиться от этого собачьего сына, еще когда в Иран уходить собрался. Да отец помешал. Не до него, говорит, сейчас, свою шкуру спасать надо. Ну, ничего, его смертный час — в моих руках. Подумать только — в дом моего отца голодранцев со всего аула собирает! Школу открыл. Как же, нужна нищим школа!

— Дай ему волю, и не такое еще натворит!

— Знаю, Махтум-ага. Я до тех пор не успокоюсь, пока Сары ходит по земле. Своими руками убью негодяя! А ты мне поможешь.

У Кумыш оборвалось сердце. «Не смейте трогать моего учителя!» — готова была закричать во весь голос девочка. Но вовремя прикусила язык. Нельзя выдавать себя, не то — не поздоровится.

— Как же я помогу тебе убить Сары? Ты — перебежчик, тебе это проще. Убил ночью, ушел — и концов не найти. А я что могу сделать?

— Замани его подальше за аул.

— Как?

— Откроем перемычку, спустим воду из арыка. Тут ты и беги к нему: мол, вода уходит. Придет он к арыку, я с ним и рассчитаюсь.

— Не пойдет он один: комсомол с собой приведет. Послушай, Кертык, а ведь Сары сейчас нет в ауле. Как это я запамятовал. В Ашхабад уехал на совещание, учителей всех туда позвали.

— Кто сказал?

— Дочку, Кумыш, на три дня из школы отпустили. Уроки отменили.

— А приедет он когда? Не знаешь?

— Завтра в полдень. Сойдет на разъезде, потом через пески вдоль Ханского кяриза. Если хочешь с ним рассчитаться, удобнее места не найти.

Темные глаза Кертыка блеснули злым блеском.

Вскочив с места, он встряхнул тельпек, нахлобучил его на голову.

— Спасибо за совет, Махтум-ага. Считай, что мы уже избавились от проклятого сироты!

Кумыш взмокла, задыхаясь под тяжелыми складками одеяла. Затекшие ноги свела судорога. Девочка попыталась осторожно выпрямить их — и невольно прикоснулась к ноге отца. Махтум чуть не умер от страха. Отбросил одеяло в сторону. И… глазам своим не поверил, увидев дочь.

— Ах, негодница! — Взбешенный Махтум-торгаш запустил в девочку туго набитой, тяжелой подушкой.

— Каким ветром тебя сюда занесло?

Разбуженные криком маленькие обитатели соседней комнаты вскочили с постели и, толкая друг-друга, бросились к дверям. Вслед за ними, отыскав наконец борик, соскочивший с головы во время сна, выскочила и младшая жена Мах-тума, Сельби.

— Что ты делаешь, отец своих детей? Что с тобой?

Как встревоженная птица, бросилась Сельби на защиту своего птенца. Оттолкнув мужа, прижала испуганную Кумыш к груди. Кто-то из малышей громко заплакал.

Лишь одному Кертыку, казалось, не было дела до происходящего. С невозмутимым видом он выцедил в пиалушку остатки крепкого до горечи чая. Залпом выпил его и неторопливо поднялся с места. Пора уходить, решил он, как бы на шум соседи не сбежались. И ушел.

…Утро выдалось беспокойным. Не успел Махтум выпить чай, как заметил: Кумыш куда-то исчезла.

— Где твоя дочь? — набросился он на Сельби.

Подгоняемые криками и бранью ребятишки бросились во все стороны аула на поиски сестренки.

— Без нее не возвращайтесь! — прохрипел им вслед отец, торопливо седлая кобылку. Поскакал к дому Сары. Седенькая старушка — мать учителя — теребила шерсть, сидя у двери.

— Моя дочь сюда не приходила?

— Нет, сынок…

Махтум изо всей силы хлестнул плеткой по крупу лошади.

…В кровь исколов ноги, цепляясь подолом платьица за колючие ветки кустарника, девочка окольным путем пробиралась к школе. Пересекла неглубокий ров старого арыка, поросший тутовником, и вдруг замерла в полусотне шагов от цели: по дороге верхом на приземистом ишаке, трусил Байры, ее одноклассник. Неужели заметит? Так и есть!

— Эй, Кумыш, ты куда?

— В школу.

— Учителя нет. Разве ты не знаешь?

— Знаю. — На глаза девочки навернулись слезы, она прикусила губу.

— А что случилось?

Кумыш молчала. То ли боялась расплакаться, то ли не решалась поделиться тайной. Байры словно понял ее колебания.

— Говори. Мне можно, я же в классном комитете.

— Они хотят учителя убить! — выпалила Кумыш.

— Кто?

— Один человек. Он к нам в дом приходил и сказал…

— Тебе что ли сказал?

— Нет, отцу. Они тихонько разговаривали, а я подслушала. Тот человек с оружием ушел чуть свет, чтобы учителя подкараулить.

— Куда ушел?

— К разъезду.

Поначалу Байры слушал недоверчиво, но теперь понял: учителю и в самом деле грозит беда.

— Выходит, твой отец басмач?

Вопрос остался без ответа. Послышался мягкий стук подков.

— Отец меня ищет.

— Прячься скорее.

Кумыш нырнула в ров, заросли тутовника укрыли ее надежно. Поравнявшись с пареньком, Махтум-торгаш придержал коня.

— Эй, сынок, ты Кумыш, дочку мою, не видал?

— Нет, Махтум-ага.

Всадник тронул поводья и исчез в облаке пыли.

— Выходи, Кумыш! Смотри, он к железной дороге поскакал. Иди теперь домой, не бойся. Я к разъезду поеду. Как будто за травой…

У разъезда Байры снова столкнулся с разгневанным всадником. Махтум свирепо глянул на мальчугана.

— Чего это ты здесь делаешь?

— Меня мама послала травы накосить.

— Давай коси свою траву и убирайся поскорее.

— Мешок набью — тогда и уеду, а то мама меня ругать будет, что я лодырь.

Махтум-торгаш махнул рукой и отъехал. Что это он связался с мальчишкой, учителя можно перехватить и позже по дороге.

…Вдали заклубился белый паровозный дымок, послышался мерный перестук колес. Всего на минуту затормозил состав у маленького разъезда.

Сары легко спрыгнул с подножки последнего вагона. Байры со всех ног бросился к нему навстречу.

— Благополучно ли доехали, товарищ учитель?

— Все хорошо, Байры-джан. А ты что тут делаешь?

— Вас встречаю. — Байры перешел на быстрый шепот: — Вас хотят убить. Басмачи на дороге караулят…

Учитель внимательно выслушал сбивчивый рассказ мальчишки.

— Спасибо, Байры-джан. С такими верными друзьями, как ты, никакой враг не страшен. На дороге караулят, говоришь? Что ж, в песках — не одна дорога…

А Кертык и прискакавший несколькими минутами позже Махтум-торгаш уже предвкушали долгожданный миг расправы с ненавистным Сары. Битый час прождали — на дороге так никто и не появился.

— Что же ты, Махтум-ага, поезда не дождался? А если упустили учителя?

Кертык не услышал ответа на свой вопрос. Вконец разозленный Махтум вывел из укрытия лошадь, оглянулся по сторонам, вдруг послышался чей-то властный голос:

— Не вставать! Стрелять будем!

И темнота, сгустившаяся вокруг, ощетинилась дулами винтовок.

…Давно то было. Более сорока лет назад. Нет уже в живых учителя Сары. Не вернулся он с большой войны, отгремевшей на западе. Комсомольцы, его друзья по ячейке, стали седобородыми стариками. Но и сегодня в школе, на пионерских сборах, рассказывают ветераны о подвиге двух малышей — Кумыш и Байры. И, как легенда, как песня, кочует из аула в аул, из уст в уста рассказ о маленьких смельчаках.

Я сижу на скамейке в небольшом скверике. Солнце стоит высоко и припекает совсем по-туркменски. Но здесь, в тени дерева, название которого я так и не вспомнил, благодатная прохлада. Приятно сидеть, дышать горным настоем тбилисского воздуха, наблюдать за прохожими. Собственно, прохожие — это не то слово. Прохожий у меня ассоциируется с чем-то неторопливым, размеренным, не имеющим четко выраженной цели, а тбилисцы народ деловой, быстрый, целеустремленный. Глядя на них, не придешь к мысли, что человеку может быть скучно и некуда деть себя. Их энергия словно передается на расстояние, и вот уже у меня возникает желание встать и куда-то идти, куда-то спешить, то и дело поглядывая на часы. И я смотрю невольно на часы, но идти мне еще рано — мы с Вахтангом договорились ровно на два часа, минут сорок еще у меня в запасе. И я снова обращаю взгляд на прохожих, которые меня совсем не замечают.

Но вот один из них замедляет шаг, сворачивает ко мне, здоровается по-туркменски. Я машинально отвечаю тоже по-туркменски и только потом спохватываюсь. Но вопросов задавать мне не приходится: буквально за одну минуту подошедший выкладывает, что зовут его Чары, что в Тбилиси он приехал всего на один день и очень торопится, однако не мог пройти мимо, увидев земляка-ашхабадца.

— Откуда вы знаете, что я из Ашхабада?

— Не обязательно из Ашхабада, — поправляется он, — но из Туркмении — это уж точно!

— Все равно непонятно, как вы определили.

— По следам солнца. — Он оттягивает мне ворот рубашки и переходит на «ты» — Видишь? Кожа у тебя белая, как рыбье брюхо. А шея, лицо, руки черные. Это только наше солнце может так обжечь человека.

Встреча вдали от родных мест всегда располагает земляков друг к другу. Чары к тому же оказался на редкость общительным человеком, и спустя несколько минут мы уже беседовали как давние задушевные друзья. Время за разговором течет незаметно, хотя, по сути, говорит один Чары, мое участие ограничивается междометиями. Очень словоохотлив мой новый знакомый, даже позабыл, что торопился куда-то.

Спохватившись, что рискую опоздать, предлагаю:

— Идем со мной?

— Идем! — моментально соглашается Чары. — А куда мы с тобой пойдем? Хочешь, я тебя поведу…

— Спасибо, в другой раз. Сейчас поведу тебя я.

— В музей?

— Нет. В гости к одному знакомому грузину.

— Ого! — радуется Чары. — Я еще никогда в гостях у грузин не бывал. — И сомневается: — Удобно ли мне незваным заявляться?

— А если бы я к тебе в Ашхабад своего друга привел, как бы ты принял его? — отвечаю ему вопросом на вопрос.

Он даже замедляет шаг от искреннего возмущения нелепостью моего вопроса.

— Ты что, о туркменском гостеприимстве забыл?!

Я смеюсь.

— Грузинское гостеприимство по тем же законам строится, что и наше.

Но мы уже подошли к дому Вахтанга, он сам стоит у калитки и приветливо машет рукой.

Располагаемся ради прохлады на просторной веранде. Тбилиси отсюда как на ладони. Хозяйка приносит чайники с зеленым чаем. Пьем привычный напиток и блаженствуем. Впечатление такое, словно этот тенистый дворик — частица Туркмении.

Молчание тяготит Чары. Краем глаза вижу, что он порывается заговорить, но не поощряю его, смотрю на город, лежащий внизу, в долине, и Чары начинает смотреть туда же.

— Дома как игрушечные, — замечает он. — Видишь дома?

— Вижу.

— А на что они похожи?

Пожимаю плечами:

— Как на что? На дома.

— Нет. Они белые, как сахар. Это ребенок шалил, рассыпал сахар, выстроил из сахарных кубиков дома. Во-он тот холм — видишь? Кого он напоминает?

Я не могу сообразить, кого моему собеседнику напоминает холм, и Чары поясняет:

— Он на спящего ребенка похож. Мальчишка играл-играл, из сахара город строил, а потом устал и заснул. Похоже?

Если вглядеться, то холм и в самом деле чем-то напоминает спящего ребенка, но, пожалуй, этот образ скорее навеян словами Чары.

— Трубы, видишь дымят?

— Вижу.

— Хорошо дымят?

— Что ж тут хорошего? И воздух отравляют, и десятки ценных веществ вместе с дымом на ветер уходят.

— Не об этом я! — горячится Чары. — Тебе не кажется, что эти трубы похожи на курильщиков, которые соревнуются, кто скорее сигарету выкурит?

— Нет, не кажется.

— А на автомобили, на троллейбусы взгляни! Ты когда-нибудь муравейник видел? Вот так мураши снуют один за другим, правда?

— Не знаю. А вот движение транспорта в крупных городах действительно становится проблемой.

— Рационалисты несчастные! — бурчит себе под нос Чары. — Нисколько в тебе фантазия не развита, хоть ты и называешься писателем! «Вещества… проблемы…» Надо красиво на жизнь смотреть, не только с изнанки ее видеть!

Несколько минут мы молчали. Хозяйка приносит свежие чайники. Вахтанг издали целует сложенные в щепоть пальцы — сей красноречивый жест должен дать нам понять, насколько вкусным будет шашлык. Я смотрю на Чары: представляет ли он, что такое шашлык по-карски? А Чары, видно, занят своими мыслями.

— Верно сказано, что не ценят воду, которая течет у порога, — говорит он.

Не отвечаю, жду продолжения. И он продолжает:

— Вдаль смотрим, на дома смотрим, транспортные проблемы видим, а того, что перед глазами, не замечаем.

— О чем ты?

— О винограде. Много его у Вахтанга.

Винограда во дворе действительно много. Лозы тянутся на крышу веранды, на забор, с лоз свисают грозди самых различных цветов и оттенков: черные, черно-красные… Красиво. Я даже встаю, чтобы поближе посмотреть на это чудо природы, рожденное брачным союзом земли и солнца. Чары поднимается вслед за мной. Чувствую, что он переполнен желанием говорить и объяснять.

Подходит Вахтанг.

— Проголодались, гости? — спрашивает. — Потерпите еще немного, пока угли дойдут. Для шашлыка не столько мясо важно, сколько правильный жар. Хотите винограда моего отведать? Такого второго винограда во всем городе нет. — И, как бы отвечая на невысказанный вопрос, добавляет: — Места маловато. Тридцать сортов винограда у меня. Пришлось у скалы площадь позаимствовать.

На скалистом массиве, возвышающемся за двором Вахтанга, тоже распластались виноградные плети. Я не могу сдержать удивления:

— Никогда не видел, чтобы виноград на камне рос!

— Э, друг, зачем на камне! — возражает Вахтанг. — Камень что плешь, ничего на нем не растет, кроме лишайника. Я туда на собственном горбу мешками землю таскал. Сто мешков, двести мешков. Наверно, половину Тбилиси перетаскал. Теперь виноградник имею — дай бог каждому. Вот попробуйте. — Он срезает гроздь. — Это «саперави» называется.

Гроздь тяжелая, будто отлитая из металла, но это живая, бархатистая, теплая тяжесть. В тени ягоды угольно-черные, ко стоит упасть на них солнечному лучу, они на глазах голубеют и переливаются целой гаммой оттенков.

— Прямо волшебство какое-то, — любуюсь я виноградом. — Есть такой камень драгоценный, забыл, как называется. На солнце он зеленый, при искусственном свете — красный.

— Это александрит, — подает голос Чары. — А еще по-каучному он хризобериллом называется. Очень интересный камень, ему в старое время разные свойства приписывали. Например, если перед змеей положить его, у змеи из глаз вода потечет, до тех пор будет течь, пока змея не ослепнет. А если его растолочь и смешать с верблюжьим молоком, от любой отравы помогает. А еще от черного кашля и от куриной слепоты…

Где он только набрался этих сведений, неугомонный Чары?

— Цхе! — удивляется Вахтанг. — Ты правду сказал? А то я слышал, что во времена царя Баграта от ядов и слепоты употребляли изумруд, смарагд по-тогдашнему.

— У вас, может, изумруд, а у нас… — начинает Чары, но видит лукавые огоньки в глазах Вахтанга и огорченно машет рукой: что, мол, спорить с вами, рационалистами!

Вахтанг дружелюбно похлопывает его по плечу и предлагает отведать, каков виноград на вкус.

— Жалко есть, — говорю я. — Его не есть, на него любоваться надо, как на чудо.

— Кушай, дорогой, кушай! — настаивает Вахтанг. — Зачем «чудо» говоришь? Голову папа-мама дали, дай им бог здоровья, руки дали — вот чудо. Все остальное — следствие, прилагательное, как сказал бы один молодой человек, не станем вспоминать его имя.

— Знаем, — подмигивает Чары, — мы тоже Фонвизина изучали. — И, словно чтобы укрепить мнение о своей непоследовательности, заявляет: — Вот этот сорт называется «северный саперави»!

— Нет, дорогой, этот называется «мускат», — поправляет Вахтанг, — точнее, «гамбургский мускат».

Чары стоит на своем.

— Очень похож на «северный саперави»!

Вахтанг улыбается, одобрительно похлопывает Чары по плечу.

— Правильно говоришь, похож. Эти два сорта мало разнятся между собой, только «северный саперави» с кислинкой и поспевает дней на пятнадцать позже «муската».

— Может быть, — снисходительно кивает Чары. — У каждого народа свой «мускат». В Узбекистане, например, «желтый мускат». Ягоды у него желтые и прозрачные, как янтарь, а осенью иногда приобретают коричневый оттенок — вроде бы загорают на солнце, как человек. И по вкусу они слаще, чем ваш «мускат».

— А этот сорт узнаете? — подводит нас Вахтанг к соседней лозе.

Гроздья лилового цвета, настолько яркого, что напоминают муляж. А в общем несколько походят на черный ашхабадский виноград. Вот только цвет у них…

— Нет, — говорю, — на нашем базаре я такой ягоды не встречал ни разу.

— И не встретишь, — утверждает Чары.

— Почему?

— Потому что его вообще на базарах не продают. Этот сорт называется «мускат ВИРа» и используется только в виноделии, его не едят.

— Если съешь, тоже не отравишься, — говорит Вахтанг, — а в общем ты прав, это для вина.

— Его вывели селекционеры Средней Азии, — продолжает Чары, — однако, смотрю, он и у вас неплохо растет.

— Солнца ему маловато, поэтому сахаристость не та, а урожай хороший дает.

Они начинают профессиональный разговор о «мускатах», и я только удивляюсь, слушая. Оказывается, целых десять видов «муската» входят в разряд лучших. По цвету они бывают и голубовато-черными, и желтыми, и лиловыми, и красными, и белыми, но букет их, то есть вкус и запах, одинаков, в какой бы местности они ни росли. И еще меня удивляют познания Чары. Вахтанг опытный садовод, но Чары, оказывается, разбирается в виноградарстве не хуже — это заметно по одобрительным репликам Вахтанга, по его откровенной заинтересованности в разговоре, и мое первоначальное впечатление о легковесности Чары постепенно сменяется уважением к глубоким, серьезным познаниям земляка. Даже досадно становится, что я, считавший себя опытным природоведом, так мало знаю о винограде. По сравнению с моими знатоками почти ничего не знаю. И я спешу заявить о своей эрудиции:

— Вот это «белая скороспелка».

Вахтанг согласно кивает, а Чары спешит добавить:

— Иранский виноград.

Мои патриотические чувства задеты, и я начинаю говорить о туркменском винограде, о солнечной ягоде ашхабадских окрестностей, где было заложено начало туркменского виноделия. Чары с чем-то соглашается, что-то отвергает. В ход вступают аргументы из области топонимики, истории, этнографии, в чем Чары разбирается тоже довольно неплохо, спор входит в ту фазу, когда первооснова его отступает на задний план, теряется в массе вновь возникших проблем. Вахтанг потихоньку оставляет нас, но мы, увлеченные поисками истин, ничего не замечаем и добираемся уже до расцвета Парфянского царства, как вдруг нас вынуждает умолкнуть дразнящий запах шашлыка. Мое уважение к Чары возрастает. Умный парень, знающий, ничего не скажешь.

Мы едим шашлык по-карски и похваливаем Вахтанга. Даже Чары, для которого «все наше лучше», на этот раз отдает должное мастерству хозяина.

— Шедевр кулинарного искусства! — восклицает он, облизывая пальцы и причмокивая от удовольствия. — Это самое вкусное грузинское блюдо! Надо обязательно рецепт записать!

Вахтанг доволен, но скромничает:

— Э, дорогой, не весь свет, что в окошке. В Грузии, знаешь, как готовить умеют! Цхе! Собственный язык проглотишь и не заметишь. Хорошее блюдо — это тебе, дорогой, не ширпотреб, тут ювелирное мастерство, вдохновение требуются. Цыпленка табака кушал? Не того, что тебе в ресторане подают на блюдечке, а настоящего цыпленка? Его в горах кушать надо, чтоб душе простор был. И цинандали к нему настоящее надо. Цхе! Пища богов и героев!

Мы с Чары не пробовали есть в горах «настоящего» цыпленка табака под «настоящим» цинандали, однако, если судить по шашлыку, это должно быть в самом деле очень здорово.

После еды снова пьем чай. Чары и Вахтанг закуривают, обсуждая попутно разницу между грузинским, болгарским и виргинским табаками. Для меня это вообще темный лес — я некурящий.

Сходим с веранды во двор, чтобы немного размяться. Чары рассматривает виноградную лозу, растущую в самой глубокой тени.

— Волен виноград. Оидиум.

С возгласом огорчения Вахтанг осторожно поглаживает пальцами лист, на котором смутно проступают сероватые пятна, напоминающие след просыпанного и сдутого табачного пепла.

— И в прошлом году этот куст болел. Срубить придется.

— Не стоит, — возражает Чары. — Осенью все плоды и листья с него обери и сожги. Землю под кустом хорошенько удобрить надо. А лозы обработать пятипроцентным ИСО или же одно-двухпроцентным раствором нитрафена.

— Послушай, Чары, — не выдерживаю я, — где ты работаешь?

Он называет организацию, не имеющую никакого отношения к виноградарству. Я в недоумении:

— Вот это да! Никогда не подумал бы, что бухгалтер может так профессионально разбираться в садоводстве.

— А я и бухгалтер, и садовод. У меня во дворе такой виноградник… Образцово-показательный виноградник! И не болеет никогда.

Вахтанг, близко принимающий к сердцу все связанное с секретами возделывания винограда, просит рассказать поподробнее.

— О моем саде не рассказывать надо, — мечтательно говорит Чары, — о нем стихи сочинять надо, песни петь. — И он начинает поэтическое сказание о своем саде: — На восточной окраине Ашхабада расположен мой дом. Там, где песчаные барханы вплотную подступили к городу и остановились, задержанные бетоном и стеклом зданий, шумом и бензиновым дыханием машин, ночной россыпью электрических огней. Когда солнце поднимается на небо, барханы раскаляются и струятся жаром, будто растопили неподалеку гигантскую печь. Горячее дыхание песков люди склонны считать злом, но в жаре этом заключена великая польза — жар убивает всякую вредную мелкую тварь, которая нападает на растения. И это помогает винограднику лучше любых удобрений. Горячее дыхание песков все лето овевает лозы моего винограда, и он никогда не болеет.

— Это правда, — со вздохом подтверждает Вахтанг, — когда в Тбилиси стоит жаркая и сухая погода, мой виноградник тоже не болеет. — И он смотрит на пораженное оидиумом растение.

Чары тоже поворачивается по направлению его взгляда.

— Ты очень густо посадил кусты, друг. Виноградник — дитя солнца, он не терпит тени. У нас говорят в шутку, что винограднику полезно даже, если у его хозяина борода редкая.

— Бороду я вообще брею, — Вахтанг поглаживает свои роскошные усы, — но земельный участок от этого больше не становится. У нас в Тбилиси все любят сады, каждый старается посадить побольше деревьев, вот и жмемся, выкручиваемся, кто как может. А у тебя во дворе много корней?

— Десять. Но урожай я с них снимаю больше, чем некоторые с доброй сотни кустов. Почему улыбаетесь? Не верите? Ладно, открою вам секрет. За своим дувалом на пустыре я вкопал десяток высоких столбов. К ним протянул толстую проволоку. Лозы цепляются за нее и каждый год продвигаются к пескам на два, а то и на три метра.

— Ты счастливый человек, — снова вздыхает Вахтанг, — а у нас нет пустырей, негде столбы вкапывать… Однако проволока на солнце раскаляется — это не вредит лозам?

— У меня не раскаляется, — трясет головой Чары, — я ее всю в три слоя бинтом обмотал.

Уважительным цоканьем Вахтанг выражает одобрение такому трудолюбию и предлагает выпить холодного молодого вина.

Я пытаюсь высказаться в пользу чая, но Вахтанг и Чары дружно кладут меня на лопатки, приведя доводы о целебных свойствах винограда. Оказывается, ферменты, содержащиеся в солнечной ягоде, уникальны по своему действию на человеческий организм, люди, которые постоянно употребляют виноград, редко болеют и дольше живут.

— Я же не о нем, я о вине разговор веду!

— Настоящее вино — это чистый виноградный сок. Пей литр каждый день — сто лет проживешь и на молодой девушке женишься, — смеется Вахтанг.

Вино у него тоже какое-то особенное — его терпкая горчинка освежает, бодрит, мысли становятся четкими и сами собой складываются в стихотворные строчки. Признаюсь в этом Вахтангу. Он обнимает меня за плечи, подмигивает веселым, похожим на черно-синюю виноградину глазом.

— Я же тебе говорил, дорогой: грузинское вино — эликсир!

Когда Ата Думанлы ложился спать, предварительно выпив стопочку, ему обязательно что-нибудь снилось. Правда, зачастую сны были бестолковыми, сумбурными. Как и в этот раз. Он проснулся на рассвете и некоторое время раздумывал, уставившись в потолок невидящим взглядом. А сон был такой.

…Вместе со всеми Ата Думанлы с утра идет на работу. Долго идет, пути конца не видно. Ему встречаются разные люди, но он ни на кого не обращает внимания, знает только, что надо идти, — и идет. Какая-то женщина здоровается с ним. Обернувшись, Ата Думанлы пытается сообразить, кто ока такая. Оказывается, женщина эта — Марьям. Но почему же тогда на плече у нее висит не почтальонская сумка, а гитара?

Ата Думанлы смотрит ей вслед. И вдруг спохватывается, что стоит перед огромным памятником. Он знает, что памятник поставлен какому-то великому поэту, а вот какому — никак не вспоминается. Однако чем дальше Ата разглядывает памятник, тем отчетливее видит в нем сходство со старшим корректором редакции Дурды Пишиком. Это странное перевоплощение камня не удивляет Ату Думанлы. Он вспоминает слова учителя литературы, который говаривал, что на произведения литературы и искусства надо смотреть «критическим взглядом, только тогда будет выявлена правда», — и начинает выискивать в памятнике недостатки.

Хоть все во сне происходит, и Ата понимает это, тем не менее он сожалеет, что вместо какого-нибудь великого поэта на постаменте стоит никудышный злопыхатель Дурды Пишик. И пока он стоит расстроенный, откуда-то появляется сам редактор, сует ему в руки груду пожелтевших рукописей. После этого и памятник исчезает, и сон кончается…

«Интересно, что бы это значило? — раздумывает Ата Думанлы. — Неужели я в самом деле так боюсь этого Дурды Пишика? Редактор — понятное дело, руководителя всегда надо немного побаиваться. А в моем положении надлежит каждый свой шаг продумывать. Но с какой стати мне приснился Дурды Пишик? Нет, я ни капельки не опасаюсь его. Только всегда соблюдаю осторожность…»

В конце концов Ате Думанлы надоело разгадывать свои сон, и он пришел к смелому, прямо-таки отчаянному решению: «Я сегодня не иду на работу! Эй, Дурды Пищик, слышишь? Меня сегодня на работе не будет! Если тебе не с кем читать корректуру, можешь пригласить свою жену. Ату Думанлы с сегодняшнего дня ждут более ответственные дела».

После такого решительного намерения он посмотрел на свой письменный стол, который стоял в углу, покрытый пылью, и вспомнил, что уже дней десять не садился за него, но тут же успокоил себя: «Чтоб они провалились, все эти завистники! Даже если б они публиковали десятую часть стихов, написанных мною, я положил бы перед ними свою шапку, А то и сами ничего не пишут, и у других желание писать отбивают. Стимула у меня нет, стимула».

Ата Думанлы выругался по адресу одного известного поэта, стихи которого публиковались регулярно, и встал с постели. Немного потоптался, разминаясь. Сделал несколько приседаний, помахал руками и решил, что достаточно. Потом вспомнил когда-то прочитанную в газете заметку о том, что некий весьма почтенного возраста генерал ежедневно совершает четырехчасовую гимнастику, и проделал еще пять-шесть упражнений.

На кухне пустая бутылка из-под вина вызвала у него приступ изжоги. Но поскольку он еще не приобрел скверной привычки опохмеляться по утрам, то постарался побороть свое отвращение и как можно спокойнее приласкать подбежавшую к нему собаку. Это была странная собака, нечто более оригинальное, чем просто помесь таксы с дворняжкой. Ата Думанлы не знал, какой она породы, но это не слишком занимало его. Собака была добродушной и ценила ласку. Он погладил ее по голове и отрезал щедрый кусок колбасы: «Ешь, друг!»

Накануне Ата заходил в гастроном, и на столе лежала докторская колбаса, шесть-семь яиц, три длинных парниковых огурца, начатые рыбные консервы, две пачки сигарет «БТ». Напевая одно из своих стихотворений, Ата несколько раз обошел вокруг стола. Потом умылся, поставил чай, включил радио.

После завтрака Ату Думанлы ждал письменный стол. Прежде чем сесть, он взял в руки тряпку и остановился посреди комнаты, раздумывая: «Почему я трачу свои силы на всякие пустяки? Я должен творить! Помнишь Мартина Идена? Как и он, я должен ни перед кем не заискивать, а трудиться, не жалея сил. Там, где нет труда, от способностей нет никакого толку..»

Ата Думанлы, словно он находился не у себя дома, а на сцене драматического театра, принял серьезный вид, бросил в угол тряпку и сел за стол. «Для того чтобы творить, поэт должен быть свободен от всех мелочных забот, ничто не должно мешать ему. Что, например, сейчас мешает мне?»

Он представил редакцию, редактора, вечно нахмуренного старшего корректора Дурды Пишика и вздохнул. Как перед ними оправдываться за сегодняшний прогул? Если сказать, что, мол, нездоровилось, они все равно не поверят, потому что вчера был гонорарный день. Получал ты гонорар или не получал, никого не касается — если на следующий день не пришел на работу, обязательно заподозрят. Честно говоря, на следующий после гонорара день даже умереть опасно: скажут, что упился и ноги протянул.

А если плюнуть на все и вся и завтра тоже не пойти? Тебя с треском выпрут с работы. Им-то что, душа у них болит за тебя, что ли? Не ты, так другой. Корректорский стол — не министерский.

Ата Думанлы с жалостью посмотрел на рукописи, разбросанные по письменному столу. Взял в руки одну. Это была начатая «Баллада о собаке». Строчки еле виднелись из-за слоя пыли. Ате Думанлы стало немножко стыдно, и он довольно долго откашливался. А потом стал одеваться.

В редакции все было как обычно. Самый дисциплинированный в ней человек, Рахманберды-ага, проработавший в отделе писем двадцать пять лет, уже сидел и пил зеленый чай. Он никогда ничему не удивлялся и никого не осуждал. Молоденькая машинистка, которую, после семи объявлений в газете, с трудом отыскали на место ушедшей на пенсию Патьмы, неуверенно и сильно тыкала пальцем в клавиши машинки. Ата Думанлы поздоровался с ней, а про себя подумал: «Вряд ли мы с ней далеко уйдем», — и прошел в корректорскую.

Старший корректор холодно ответил на его приветствие, кинул перед ним груду гранок, сказал: «До одиннадцати часов закончи», — и ушел по своим делам.

Ата Думанлы качал читать нудный очерк, написанный каким-то новоявленным автором с отгонного пастбища. Временами он вслух обращался к этому автору с вежливыми по-желаниями: «Чтоб ты подавился съеденными овцами, болван безъязыкий!» Это приносило некоторое облегчение.

Наконец Ата Думанлы вычитал всю корректуру. От усталости у него кружилась голова. Он откинулся на спинку стула и начал вспоминать все, что пережил в этом городе…

Однажды, придя вечером с работы, я с наслаждением выпил зеленого чая и сел к письменному столу. Я был уверен, что закончу пьесу к сроку. Мысли уже приобретали стройность и будто бы сами собой излагались на бумаге. Я увлекся, позабыв обо всем на свете. Но тут в дверь настойчиво постучали.

«Кто это?» — подумал я с досадой, откладывая в сторону перо. Из дверей показался сперва длинный нос, худая шея, а потом и все продолговатое лицо моего соседа Джепбар-аги, большого любителя новостей. Джепбар-ага, как обычно, в полосатой пижаме. Он уютно устроился на диване и недовольно уставился в мои бумаги.

— Все пишешь и пишешь… Ей богу, когда ни придешь, вечно ты занят! Просто некогда и поговорить с тобой… Гляжу я на вас, писателей, до чего же мучительно достается вам кусок хлеба!

Я, конечно, рассердился на эти речи. Но сосед — старик, а старость уважать надо. И, сдерживая гнев, я принялся объяснять соседу, что пишу пьесу для закрытого конкурса, времени у меня в обрез, и теперь все вечера я буду занят. А для того, чтобы мои речи прозвучали убедительней, я взял газету и прочел вслух условия конкурса и то, что победителя ожидает премия, назвал сумму каждой премии. У соседа чуть глаза из орбит не повыскакивали.

— Как? Неужели столько денег заплатят кому попало? Удивительно! Говоришь… как это… пессе? А как нужно ее писать? Научи нас, что тебе стоит? А нам с тетей Айлар денежки бы ой как пригодились!

И хотя я нервничал, что сосед отвлекал меня от работы, нельзя же просто так, за здорово живешь прогнать человека, принялся объяснять:

— В общем так… Нужно придумать тему, интересующую зрителей. Сочинить завязку, развязку, наметить сюжет, разработать план. Например, в пьесе, которую я пишу, парень и девушка любят друг друга, а отец и мачеха девушки против этой любви. Девушка заболевает, но и тогда мучителям не жаль ее. И тут в доме случается пожар. Родители возвращаются с работы, они видят, что единственное их дитя мечется в огне. Вдруг появляется влюбленный парень. Не раздумывая, он бросается в огонь, спасая свою любимую. Затем еще раз бросается в огонь за любимой куклой своей любимой. Из пламени слышны его последние слова, все в огне — финал!

Сосед почесал кончик носа.

— А если мы это напишем, нам дадут премию? Тетя Айлар в последнее время чуть ли не каждый день мне напоминает, что хотела бы приобрести еще один текинский ковер!

У Джепбар-аги, заведующего складом, квартира обставлена так, что напоминает музей. А на работе его главное занятие запоминать цифры, написанные после слов «брутто» и «нетто».

И тут меня осенило. Пусть дома сидит и пишет и от меня отстанет! В этом мое единственное спасение. Радуясь, что в голову пришла отличная мысль, я бросил ему приманку:

— Участвовать в конкурсе имеет право любой человек. Почему бы вам, сосед, не попытать счастья?

Джепбар-ага так обрадовался, словно он уже и пьесу написал и премию получил.

— Конечно! — вскричал он. — Другие-то пишут. А мы что, разве хуже? Ты говорил, что в пьесе должно быть много актов?.. Скажи, не похожи ли эти акты на наши, которые мы составляем о порче и гибели товара? Это же так просто. Писать такие акты легче легкого. Могу десять написать, могу — двадцать…

«Аллах с ним, — думал я. — Пусть пишет, что хочет, лишь бы меня в покое оставил, работать не мешал».

Сосед ушел, бормоча:

— Сколько хочешь напишу этих актов…

Я вздохнул и взялся за перо. В дверь постучали:

— Сосед, у жены есть чернильный порошок, а чернильницы нет. Авторучкой писать я никак не могу.

Я нашел чернильницу с высохшими чернилами и отдал ее ему. «Ну, избавился!» — подумал я, приступая к работе. В дверь постучали:

— Сосед, оказывается, для этого и бумага нужна…

Я, не говоря ни слова, протянул ему пачку бумаги. Сосредоточился, и в это время кто-то хлопнул меня по плечу:

— Нашли, сосед! Оказывается, у моей Айлар голова что надо. Если твоя пьеса будет называться «Огонь любви», то свою мы назовем «Река любви»!

— Очень хорошо! Желаю творческих удач!

— Эй, сосед! — раздалось через минуту под окном.

— Да!

— Как правильно это слово писать? После «п» какая буква идет? Айлар говорит «ы»?!

Я на чистом листке написал слово «пьеса» и протянул листок в окно.

Пять минут было тихо. Дверь тихо скрипнула:

— Сосед, ты, помнится, бывал влюбленным. Например, если юноше надо объясниться в любви, может он так сказать: «Девушка, извините, можно вам кое-что сказать?»

Я разочарованно кивнул.

— Большое спасибо, товарищ писатель, вся наша семья выражает тебе свою признательность!

Чтобы успокоиться и войти в норму, я решил пойти прогуляться, Подхожу к двери — а уж Джепбар-ага возле нее.

— Сосед, эти слова мы записали. Теперь нужно придумать, что скажет девушка в ответ парню. Можно ли, чтобы она сказала: «Да, пожалуйста!» Тетя Айлар настаивает, чтобы девушка сперва ответила: «Поди прочь!..» А?

Я стал задыхаться. Начался приступ старой астмы. Не заметил, как оттолкнул старика и закричал:

— Уйдите все с дороги, дайте на белый свет взглянуть!

— Чудесно, очень хороший ответ: «Уйдите все с дороги, дайте на белый свет взглянуть!» Очень хорошо!

Я немного погулял, вернулся, запер за собой дверь, забрался под одеяло с головой. В дверь постучали. Но я не подходил. Вдруг зазвонил телефон. В темноте, перепрыгнув через стул, я схватил трубку.

— Алье! Сосед, ты уже спишь?..

Я начал кричать:

— Джепбар-ага, оставьте меня в покое, меня нет дома. Нет. Все!

Рано утром я ушел на работу и в тот же день, не заходя домой, уехал в командировку в самый отдаленный район. Вечером, усталый, едва добрался до гостиницы. Только разделся, дежурная вошла в номер:

— Вас просят к телефону из Ашхабада.

Нехорошее предчувствие сжало сердце. Руки у меня задрожали, но я все же взял трубку.

— Сосед, как здоровье? Кто же так поступает? Ни слова не сказал — укатил ка край света. А мы тебя ищем. Сосед, мы одну пьесу закончили, хотим на имя тети Айлар еще одну написать. А потом научим и нашу Гюлялек. А что? Ведь она уже в пятом классе. Посмотрим, что ты скажешь, если наша семья получит три премии. У меня к тебе два вопроса. Ты в театре часто бываешь, что, если за влюбленным парнем злой бык побежит… Смешно ли это будет? Можно ли, чтобы на сцене бегал бык? Еще мы хотим, чтобы в пьесе у Гюлялек влюбленный парень бросился под поезд. Может ли на сцене двигаться поезд?.. А?..

У меня сердце забилось — вот-вот из груди выскочит. Страшное видение поплыло перед глазами: Джепбар-ага, худой и высокий, дымя папиросой, надвигается на меня, превращается в пыхающий паровоз и давит меня…

Сорокапятилетний жизненный путь свой Осман Мурадович мысленно делил пополам. Первая половина — разгон, годы учения, как водится нынче. В юном возрасте мы пребываем как бы в питомнике, в виде саженцев, которым еще только суждено стать настоящими деревьями. Но бьет урочный час, наступает второй период, звезда ведет тебя к далекому горизонту.

Решающий шаг делаешь от вузовских дверей, и тут не мешкай, набирай скорость роста и помни: теперь ты не в питомнике.

От вузовских дверей первый рывок в должность научного сотрудника одного из институтов академии наук — разве плохо? И здесь тоже не прозевай момента, когда нужно спланировать судьбу хотя бы на десяток лет.

Хорошо, коли ты предусмотрителен во всем и не пренебрегаешь мелочами. Как самое малое тебе надо приодеться, заиметь внушительный кожаный портфель, наподобие директорского, а также все прочее, приличествующее положению молодого ученого. Приучить себя к усидчивости. Даже в обеденный перерыв не обязательно покидать рабочий стол: велика ли разница где позавтракать.

В перспективе женитьба. Женитьба по всем правилам, выбор невесты, жены, которая могла бы себя прокормить. Одиночество не красит людей солидных. Конечно, обзавестись семьей — не портфель купить, однако, если обстоятельства требуют такого шага, ты мужественно должен совершить и его. Жажда покоя и отдыха от занятий в институте заставит сделать еще один шаг — добиться участка на окраине города, подальше от всяких шумов, и построить уютное гнездышко.

Впрочем, жилье, обширная библиотека и автомобиль, удачно купленные в те годы, не составляли главного в жизни Османа Мурадовича. Главное — наука, и, надо отдать ему справедливость, во всем, что касается ее, он остался человеком неутомимым. Кандидатская диссертация, по правде говоря, отняла много сил, но план, таким образом, выполнен даже с опережением… И все благодаря любви к порядку. Человек упорный и методичный в преследовании намеченной цели, известно, своего добьется. Ежедневно, явившись на службу, Осман набрасывал себе задания, брал на заметку каждую мелочь, записывал телефоны. Когда срывалась деловая встреча или не находил кого-либо по телефону, искренне огорчался и спешил отдать другим полезным занятиям нечаянно освободившиеся минуты. А уж являться на службу чуть раньше и уходить чуть позднее положенного — с первых дней стало для него железным законом. На сотрудника, опоздавшего к звонку, Осман обычно в течение целого дня поглядывал с укоризной.

Дом — полная чаша, прочная репутация ученого, жена, врач по специальности, подрастающий сын и быстроходная «Волга» (по утрам хозяин любит ее осматривать, мыть и чистить, чтоб ни пылинки) — о чем еще мечтать человеку его уровня? К тому роковому моменту, о котором здесь пойдет речь, Осману, может, чуточку недоставало лишь молодости. В сорок пять здоровье завидное, зубы целы, глаза — хоть куда, только голова помаленьку скудеет растительностью, да и то не очень заметно. И еще, пожалуй, поубавилось легкости в движениях: лишний вес. Советовали ходить пешком, сгонять жирок; Осман соглашался, но всегда жалел минуты. Словом, время берег, усидчив был и пустым не увлекался, чужим женщинам — не приведи бог — в глаза не лез.

Так все и ладилось, слава богу, и еще двадцать лет можно было вот так, по восходящей, и вдруг эта история, это свалившееся на его голову несчастье.

Председатель районного совета спортивного общества «Колхозчи» Шырты Хандурдыев в тяжелом раздумье почесал затылок. На столе перед ним лежала телеграмма: «Если не выставишь боксеров на межрайонные соревнования пеняй на себя Бакиев».

«Если не выставишь…» Легко сказать! А где их взять, этих боксеров? Приобрел после очередной взбучки от начальства Шырты Хандурдыев шесть пар боксерских перчаток, и развитие бокса в районе на этом закончилось. Лежат второй год перчатки на спортбазе районного совета. Хорошо, если мыши не погрызли…

Некого выставлять… А и не выставить нельзя. Вдруг Бакиев и в самом деле исполнит свою угрозу? Куда податься тогда ему, Хандурдыеву? Ведь в райцентре не осталось ни одной организации, где бы он не попробовал применить свои способности. И все как-то неудачно… А когда снимали его перед этим с должности зав. базой, ему сказали:

— Серьезное дело ты явно не тянешь, Шырты-ага. Вынуждены бросить тебя на физкультуру и спорт. Но если и здесь завалишь, пеняй на себя…

Точно так и сказали, как в телеграмме Бакиева…

Председатель тяжело вздохнул и, открыв металлическую трубочку с надписью «Валидол», отправил под язык повышенную дозу наса. Что же все-таки делать? Шайтан побрал бы и этот бокс и многие другие виды спорта!

И в эту трагическую минуту, когда Хандурдыеву казалось, что положение совершенно безвыходное, неожиданно блеснул луч надежды. Как нередко бывает, путь к спасению указала жена.

— А почему бы тебе не выставить на соревнование племянника Джаллы? — сказала она. — Парень-богатырь, верблюда кулаком свалит. Здесь он все равно бездельничает, а там, глядишь, и пригодится. Да и город на казенный счет посмотрит…

Шырты-ага готов был расцеловать свою супругу. Но не сделал этого — мужчине не пристало нежничать. Жену надо в строгости держать, чтобы знала свое место. У женщины, известное дело, волос долог, да ум короток…

Через несколько дней над спортивной площадкой и скамьями, переполненными поклонниками бокса, разнесся усиленный репродуктором голос судьи:

— На ринг вызываются сельские боксеры Джаллы Чарыев и Рахман Куллыев.

Джаллы выбежал на ринг, словно теленок, освободившийся от ненавистной веревки. Он в поезде узнал разницу между гонгом и хуком и был уверен в своей победе. В спортивной форме и боксерских перчатках он выглядел весьма внушительно. Куда там его низкорослому противнику! Взглянув на дядю, занявшему тренерское место, Джаллы приветливо помахал перчаткой.

Ударил гонг. Только успел Джаллы подпрыгнуть петушком на месте, как подбородок его столкнулся с тяжелой перчаткой Куллыева. На мгновение Джаллы опешил, но быстро взял себя в руки. И тогда, размахнувшись, так двинул противника по уху, что тот отлетел в угол и повис на веревке. Подбежал судья, поднял палец и сделал Джаллы предупреждение.

Бой продолжили. Воспитанник Шырты-ага, ободренный успехом, сразу же бросился на Рахмана, а тот отступил. Трибуны оживились. Для многих победа великана над тщедушным противником не вызывала сомнений.

И вдруг голова Джаллы неудержимо закачалась из стороны в сторону от удара в подбородок. Словно раненый тигр, ринулся он на противника, но снова натолкнулся на его перчатку. Да так сильно, что даже не заметил, как очутился на ковре…

— Ты чего, ишак, кулаками-то размахался? Это же спорт, а не деревенская драка! — заорал он на Куллыева. А потом обратился к Шырты Хандурдыеву: — Дядя, разве ты не видишь, что судья подкуплен? Я ударю — мне предупреждение, а меня лупят почем зря — и ничего…

— Вставай немедленно, не то досчитают до нокаута! — яростно зашипел тренер.

А Рахман только и ждал, когда его противник поднимется. Он мгновенно нанес ему новый удар, от которого из глаз Джаллы вылетел разноцветный фейерверк. И тогда, испустив непечатную фразу, молодой богатырь изо всех сил двинул Рахмана ногой под дых. Опять замельтешил судья, возле поверженного наземь боксера засуетилась девушка-врач, в зрительских рядах зашумели:

— Долой с ринга!

— Под суд хулигана!

— Кто тренировал этого бандита? Покажите нам его!

К счастью дяди и племянника, Рахман после нашатырного спирта очухался. Судья, побеседовав перед этим с Джаллы, объявил, что бой будет продолжен. Зрителям объяснили, что Чарыев впервые выступает при таком стечении публики и, естественно, волнуется…

— Дядя Шырты, — говорил тем временем Джаллы, — я никак не могу понять судью. Я же врезал Куллыеву выше пояса, а судья говорит: нарушение…

— Так двигать-то надо не ногами, а руками.

— Тебе, дядя, легко рассуждать. Интересно, как вел бы ты себя в этом телячьем загоне? По уху — предупреждение, ногой — чуть с площадки не выгнали… По зубам-то хоть можно?

— По зубам можно, — успокоил дядя. — Только не головой.

— Тогда он выплюнет сейчас все свои тридцать два зуба!

Поставив перед собой конкретную цель, Джаллы с разбойной удалью бросился в бой и на первых же секундах и в самом деле чуть не дотянулся до зубов противника. Трибуны одобрительно загудели, Хандурдыев на радостях открыл трубочку из-под валидола. Но не успели знатоки прокомментировать этот выпад великана, как он уже лежал, растянувшись, на ковре, а судья бесцветным голосом считал:

— Раз, два, три, четыре…

При счете «восемь» Джаллы вскочил на ноги и вытянул по направлению к тренеру руки:

— Дядя, сними с моих рук эти чертовы бурдюки, без них я из него шашлык сделаю!

Хандурдыев сплюнул нас и хотел было что-то сказать, да очередной удар снова поверг его племянника на ковер. Судья досчитал до девяти, но Джаллы не собирался подниматься.

…Как ни ярился товарищ Бакиев, однако нокаутировать председателя райсовета спортивного общества «Колхозчи» на этот раз не смог. Племянник мужественно и самоотверженно принял на себя удар, законно причитавшийся его дяде. А Шырты-ага, как только вернулся в район, сразу же написал в местную газету заметку. В ней говорилось, что на прошедших межрайонных соревнованиях всеобщий интерес зрителей и специалистов вызвало выступление дебютировавшего боксера Джаллы Чарыева. Хотя молодой спортсмен и проиграл своему многоопытному противнику, но у него, вне сомнения, большое спортивное будущее. В успехах самородка немалая заслуга опытного тренера Шырты Хандурдыева, обладающего завидной способностью открывать и растить молодые таланты…

— Нет, вы только посмотрите! — читая газету, удивлялись районные руководители. — А мы-то считали, что Шырты-ага ни на что не способен! Даже было внесено предложение снять его с физкультуры и бросить на художественную самодеятельность… Вот ведь как можно ошибиться в человеке?

Мы гуляли по городу. Мы — это мой земляк, школьный товарищ Меред, раз в год приезжающий в столицу из далекого села, его отец Анналы-ага и я, житель Ашхабада. Как всегда, принимая гостей, я брал на себя обязанности гида и, словно отчитываясь за минувший год, показывал им новостройки города.

Из выставочного павильона вышла группа молодежи. Проходя мимо нас, один из них остановился и пристально посмотрел на Мереда. В это время Меред повернулся, и они узнали друг друга.

— Познакомьтесь, — сказал мне Меред. — Это Чорли. Мы с ним были однокурсниками в институте.

— Очень приятно, — вежливо ответили мы.

После первых традиционных вопросов о здоровье, жене и семье Чорли хлопнул Мереда по плечу:

— А теперь изволь-ка, друг мой, сдержать свое слово. Надевай фуражку козырьком назад!

— Это почему вдруг? — не понял Меред.

— Почему? Коротка же у тебя память! Вспомни-ка, как ты шесть лет назад весело хихикал надо мной: «Если Чорли станет ученым, я буду всю жизнь носить фуражку козырьком назад». Можно уже надевать, через несколько дней у меня защита…

— Неужели? Прости, пожалуйста, если я тебя тогда обидел. От всей души поздравляю.

— Э, нет! — запротестовал Чорли. — Я такие поздравления не принимаю. Ведь мы с тобой друзья со студенческой скамьи, и, по-моему, грешно будет так вот… на сухую. Приходи на защиту, а потом пойдем на той[7]. Посидим, поговорим. — Он посмотрел на меня. — И товарища твоего приглашаю. Если не ошибаюсь, вы — работник газеты?

Я молча кивнул.

— Тем более. Приходите обязательно. Посмотрите, как защищают диссертации, послушаете… Это вам, журналистам, на пользу. А то у вас иногда слишком поверхностное представление об ученых. Да и статейку можно в газете тиснуть. Обществу польза, а вам — гонорарчик. Как говорят, лишняя деньга карман не порвет…

Я промолчал.

— А о чем твоя диссертация? — спросил Меред.

Чорли, по-видимому, привык к таким вопросам и ответил заученной скороговоркой: «Положительное влияние чала[8] на организм человека».

— Какого чала?

— Разумеется, верблюжьего.

И тут мне захотелось поквитаться с ним и за «гонорарчик» и за пренебрежительное отношение к газете, Я подмигнул Мереду и, вроде бы шутя, спросил диссертанта:

— В таком случае разрешите мне, как журналисту, задать вам один вопрос. Это может мне понадобиться для статейки в газету. Чувствую, что на вас можно заработать неплохой гонорарчик. Будьте добры, скажите, сколько сосков у верблюдицы?

Мой вопрос рассмешил Чорли не на шутку.

— Ну, уморил, журналист! Вот это вопрос! Кто же не знает, что четыре?

Анналы-ага и Меред все поняли, и мы тоже дружно рассмеялись. Диссертант, не понимая, в чем дело, растерялся.

— Ну, уморил, соискатель, — в тон ему ответил я. — Вот это ответ! Значит, у верблюдицы четыре соска? И вы собираетесь защищать диссертацию? Нет, дорогой, ученого по чалу из вас не получится! Придется вам самому носить кепку козырьком назад… А я тисну заметку об этом и заработаю гонорарчик…

— А сколько же, по-вашему, у нее сосков? Может быть, пять?

— Не пять, а шесть. Вы действительно считаете, что их четыре?

— Да неужели ты до сих пор не знал этого? — удивленно спросил Меред.

Чтобы не дать. Чорли опомниться, я обратился к Анналы-ага:

— Яшули[9], я вижу, диссертант нам не верит. Скажите вы ему, сколько сосков у верблюдицы?

— Всю жизнь я пас верблюдов, — поглаживая бороду, с достоинством ответил Анналы-ага. — Но в первый раз слышу, что у верблюдицы четыре соска. Все, которых мне доводилось видеть в наших краях, имели по шесть. Теперь, конечно, времена другие, наука чудеса творит. Может быть, действительно новую породу вывели с четырьмя сосками? Тут нет ничего удивительного — верблюдоводство сейчас в почете…

— Ну полно вам шутить! — неуверенно сказал Чорли.

— Шутить? — сделал удивленный вид яшули. — Да ведь об этом любой ребенок в селе знает. Вы хоть раз верблюжье вымя видели?

Диссертант затравленно перевел взгляд с Анналы-ага на Мереда, с Мереда на меня. Лица наши были непроницаемо серьезными.

— Так все-таки видели или нет? — настаивал Анналы-ага.

— Честное слово, не помню, — пробормотал Чорчи. — Кажется, как у коровы — четыре…

— Вот те и на… — покачал головой Анналы-ага.

— Не узнаю тебя, Чорли, — удивленно сказал Меред. — Ты же всегда такой дотошный был! А к науке пристрастился — и вот результат. Столько работать над темой и упустить из виду такую элементарщину? Не зря говорят, что все ученые рассеянные…

— Не горюй, Чорли, — сказал я. — Защищайся спокойно. А нас не обессудь — не придем. Меред сегодня уезжает, а мне гонорарчик придется в другом месте зарабатывать. Весь этот разговор останется между нами. Но только запомни обязательно, а то на защите вдруг кто-нибудь спросит. У коз и овец по два соска. У коров, ослиц и лошадей — по четыре. У верблюдиц и слоних — по шесть. У собак, кроликов и мартышек — по восемь. У орангутанга — два. Эти человекообразные — почти наши предки. Только у свиньи десять сосков. Говорят, Магомет потому и запретил мусульманам есть свинину. Может быть, конечно, и по другой причине, но разговоры такие ходят. А теперь — до свидания! Желаем успехов!

Чорли распрощался с нами молча и долго глядел нам вслед.

…После мне рассказали, что в тот же день к пастбищу совхоза «Карадамак» подлетело такси и из машины выскочил молодой человек с папкой под мышкой. Никому ничего не говоря, он залез под брюхо одной верблюдицы, потом другой, третьей… И все что-то внимательно считал. Обошел все стадо, удовлетворенно потер руки и улыбнулся.

Я понял, что это был Чорли. Неодолимое стремление установить истину привело его на совхозное пастбище. Спрашивать никого он больше не стал. Хотел увидеть собственными глазами. Наука, как известно, не терпит голословности…

…Вечером, в назначенное время, диссертант с объемистой папкой под мышкой поднялся на трибуну…

Придется все-таки Мереду носить фуражку козырьком назад…

Теперь представители встречаются не часто. А было время, когда они приезжали в колхоз ежедневно, а иногда и по два сразу. Один — из центра, другой — из области, а районных — хоть пруд пруди. И каждый, естественно, давал указания.

Приезжает как-то бухгалтер одного из районных учреждений. Шелковичных червей, по-видимому, он до этого видел только на картинке. А когда увидел живых — остановился в отдалении, близко и подойти боится. А они только что очнулись от пятого сна и хрумкают листья тутовника так, что треск на все помещение разносится. Долго смотрел на них удивленный представитель, а потом повернулся ко мне и говорит:

— Вот жрут, паразиты!

Потом осмелел и подошел к нарам. Взял ветку тутовника и ткнул в бок червяка-шелкопряда:

— Перестань, тунеядец, взбесился ты, что ли?

А тунеядцу хоть бы что. Очистил один лист, за другой принялся.

Постоял представитель, покачал головой и ко мне подошел:

— Яшули, где председатель?

— Где-то здесь, неподалеку. Скоро должен прийти.

— Яшули, сколько раз давали шелкопрядам листья тутовника?

— Раза два-три…

Он вытащил из кармана блокнот, прочитал нужную страницу и сказал:

— Два-три раза? Вот поэтому они у вас так и жрут, словно волки голодные. Ведь за это время надо было раз пять покормить.

— Покормили бы и пять раз, да не успели…

— А чем же вы здесь занимаетесь? Спите, что ли?

— И спим, бывает…

Снова посмотрел он в блокнот и говорит:

— А сколько раз их поили?

Тут я окончательно убедился, что с шелкопрядом наш представитель дело имеет первый раз.

— Последний раз вчера вечером поили, — говорю.

Возмутился представитель:

— Как, с вечера они ничего не пили?

— Да, — вздохнул я, подтвердив самые черные его подозрения. — С вечера, бедняги, ни капли воды не видели…

— Эх, яшули, яшули… Как погляжу я, в вашем колхозе совсем никакого порядка нет!

— А вы председателю скажите, — кротко посоветовал я. — Мое дело маленькое: убирать помещение да следить, чтобы с дровами перебоев не было…

— А что? И председателю подскажем! Поправим! — задорно воскликнул он и, порхнув молодым петушком, поспешил поправлять председателя…

Понял я, что кто-то над ним подшутил. Мол, обязательно проследи, чтобы шелкопряды вовремя напоены были. А то в колхозах воду экономят, а от этого ущерб шелководству.

Откуда же было бухгалтеру конторы «Вторчермет" знать, что шелкопряды воду не пьют?

Долго смеялись над этим случаем в колхозе. Зайдет кто-нибудь ко мне, посмотрит на шелкопрядов и говорит:

— Вот жрут, паразиты! Яшули, а сколько раз вы их поили?

Тут уж и мне не удержаться от улыбки…

Но были случаи, когда становилось не до шуток.

Как-то ранней весной, не помню, в каком году, собрались мы, члены правления, и обсудили вопрос о подготовке помещений для шелковичных червей. В тот год план их разведения был увеличен, поэтому решили отдать нм складское помещение в старом поселке, два помещения новых, которые предназначались сперва под коровник. Все это, конечно, предварительно побелить, продезинфицировать и подготовить.

Так и сделали. Приобрели печи, запаслись дровами, привезли лес для нар. Был только один недостаток: помещения несколько уже, чем полагается, да и потолки пониже. Конечно, в просторных помещениях и светлей, и воздуха больше. Но где их взять? Не по щучьему же велению… Ну и вынуждены были довольствоваться имеющимися, вполне приличными.

В тот день, когда мы получили грену[10], явился представитель из района — щупленький, чернявенький, на бритой голове туркменская тюбетейка. Он оказался работником отдела шелководства, поэтому, как только вышел из машины, сразу же вытащил из сумки рулетку, тетрадь и пошел измерять помещения для шелковичных червей. Измерял и вдоль и поперек, что-то записывал в тетрадке, а потом приказал:

— Перенести!

Председатель Курбан-ага не понял приказа:

— Что перенести?

— Нары перенести.

Курбан-ага подумал, что представитель шутит, и решил поддержать его шутливый тон:

— Вместе с помещением?

Но представитель не шутил, и вопрос этот ему очень не понравился. В его планы, видимо, не входило фамильярничать с председателем. Он многозначительно поглядел на Курбан-агу (а взгляд так и кричал: «Да как вы смеете позволять такие шутки в присутствии представителя района?») и сухо заметил:

— Можете и с помещением, если есть желание, — это дело ваше. Только новое помещение по размерам должно соответствовать инструкции.

Председатель сразу посерьезнел, даже несколько растерялся и стал объяснять, как мог:

— У нас нет такого помещения, товарищ представитель, а новое мы сейчас не в состоянии построить. Все, что могли, — сделали.

— Клуб можно использовать…

— Ну кто же разрешит отвести под червей клуб? — присоединился к разговору я.

— Я разрешаю! — вспылил представитель. — Что, нас прислали сюда в бирюльки играть? Разрешаю и приказываю! А кто спросит, скажите, что представитель района Кер-тиков указал. Нас сам секретарь послал в колхозы и велел полностью изыскать внутренние резервы. А тут и искать не надо, они на поверхности лежат.

Сколько мы ни возражали, представитель настоял на своем и уехал. Его как работника шелководства решили к одному колхозу не прикреплять — пусть обследует, в каких условиях выращивают шелкопрядов в других хозяйствах…

Делать нечего — приказ надо выполнять. Теперь нары стояли в просторном клубе, а молодежь устраивала танцы под радиолу на лужайке, под его окнами. От других культурных мероприятий вынуждены были совсем отказаться. Зато черви, обласканные изобилием тепла и света, были довольны, и несмолкаемый шелест их челюстей сливался в благодарственный гимн товарищу Кертикову…

А через три дня подкатил на мотоцикле высокий светловолосый парень и, улыбаясь, сказал:

— Здравствуйте! Меня послали вместо Кертикова. Я представитель района в вашем колхозе.

— Очень рады, — сказал председатель, но мне почему-то показалось, что особой радости он не испытывал. — Вот мой заместитель, пройдите посмотрите, — и представил сидящую рядом Бибиджемал. — А я сейчас должен ехать в районный центр на собрание по шелководству.

Представитель, сопровождаемый Бибиджемал, все обошел и вечером снова был в правлении. К этому времени и председатель из районного центра вернулся.

— Башлык-ага, что же это вы натворили? — спросил представитель и сел возле Курбан-аги.

— А что именно?

— Вы еще спрашиваете? Да как же это вас угораздило под шелковичных червей отвести очаг культуры, где воспитательная работа должна бить ключом?

— Представитель заставил. Тот, что до вас был, — ответил председатель.

— Кертиков?

— Да.

Представитель помолчал, пожевал папиросу.

— Но почему же вы-то согласились? Или вам его предложение понравилось?

— Сколько могли, упирались, — сказал председатель. — Да ведь плетью обуха не перешибешь…

— Да вы, как видно, и не пытались перешибить. Гнилую мягкотелость проявили… Насильно никто вас не смог бы заставить. Ну да что уж теперь говорить… Делать надо! Сейчас же перенести нары в прежнее помещение!

«— Пощадите, товарищ представитель! — взмолился Курбан-ага. — Если мы еще раз их перенесем, расходов будет больше, чем дохода от всех этих шелкопрядов. Овчинка явно выделки не стоит…

— Так что, червей держать в клубе? Может быть, они у вас в концертах будут выступать? И это говорите вы мне, заведующему отделом культуры? И серьезно верите, что я это вам разрешу? Никогда в жизни!

Но тут уж заупрямился председатель. Коса нашла на камень.

— Да что же, нам больше делать нечего, как нары туда-сюда таскать? А вас завтра, как Кертикова, отзовут и пришлют другого, так мы опять их сюда потащим? А может быть, их в правлении поставить или по домам колхозников раздать? Баста! Пока не получу прямого указания от первого секретаря райкома, не перенесу!

— Перенесешь!

— Не перенесу!

Долго они спорили. Представитель и так и этак, то с одной стороны к председателю подъедет, то с другой. А тот — ни в какую! Смотрю, под конец представитель откровенно загрустил.

— Я вас прошу, Курбан-ага, не губите мне жизнь, — сказал он умоляюще. — Найдется щелкопер — фельетон напишет. Как пить дать напишет! Вы, конечно, свалите все на представителя. А мне что делать? Один я и окажусь виновным. Очень прошу вас, Курбан-ага! Перенесите! Неужели вы хотите моих детей лишить куска хлеба?

Махнул рукой председатель и сдался…

Разобрали мы нары и начали в прежнее помещение перетаскивать. Снова три дня с утра до вечера ухлопали.

А когда собрали коконы, подсчитали доходы и расходы, оказалось, что председатель был прав. Овчинка действительно не стоила выделки…

Много лет тому назад я работал корреспондентом радио. Трудно было тогда нашему брату. Магнитофон, который приходилось брать с собой, мог тащить на себе лишь хорошо накормленный ишак — голодному он был не под силу. О нынешних портативных мы только мечтали.

Однажды получил я задание и поехал в село. С трудом добрался до него только на следующий день к вечеру. На мое счастье, в колхозе была гостиница, хоть и незавидная, но своя. Не знаю, то ли по приказу председателя, которому я пообещал записать его голос на пленку, то ли по собственной инициативе, но ответственный за гостиницу яшули Еллы Мерген встретил меня очень приветливо. Это был смуглый, сухощавый, высокого роста старик, с седенькой бородкой и добрым лицом.

За шестьдесят с лишним лет Еллы Мерген много повидал на своем веку. Оставшись в детстве сиротой, он порядком хлебнул горя от баев и беков. Во время коллективизации одним из первых вступил в колхоз и был его председателем, потом работал в сельсовете и райисполкоме. Привыкший жить общественными интересами, он и сейчас, будучи уже в годах, читал все центральные газеты и журналы, не пропускал литературных новинок. Поэтому, когда разговор заходил о литературе, он тут же вступал в него. Прочитал, мол, стихи такого-то поэта. Молодец, строчки будто из свинца вылил! А на роман такого-то зря потратил время. Чем его читать, лучше прочесть отчет ТуркменТАГа.

Каждое произведение он оценивал по-своему, очень своеобразно.

И ко всему прочему, Еллы Мерген остроумен. Придешь усталый, а послушаешь за чаем его байки — и куда девалась твоя усталость!

На другой день возвращаюсь я вечером в гостиницу и вижу: Еллы Мерген рассказывает, а люди вокруг покатываются от смеха. Наладил я магнитофон и стал записывать. Потом записал рассказы о его приключениях, о разных случаях, поведанных мне его земляками.

Таким образом, пленку, которую привез, чтобы на месте записать репортаж, почти всю израсходовал на Еллы Мергена, на его приключения…

А в редакции «приключение» ждало меня самого. Но не из тех, рассказы о которых я записал на пленку. Мне кое-что записали в трудовую книжку, и запись эту теперь никогда не уберешь.

Недавно я снова побывал в тех краях. Колхозный поселок за это время превратился в благоустроенный агрогородок. Посредине его — уютная гостиница, обставленная прекрасной мебелью. Вокруг — зелень, цветы. Но старика, хозяина гостиницы, уже нет в живых…

Вернувшись домой, я разыскал пленку, которую в свое время почти полностью посвятил Еллы Мергену. Поставил ее.

Слушал, и мне казалось, что мудрый яшули сидит рядом, не спеша рассказывает о своих бесчисленных приключениях, теребит руками редеющую бородку и лукаво посмеивается своим словам. Да, он остался живым…

Как мне стало жаль, что пленка, вобравшая в себя его усмешливый теплый голос, лежит без всякой пользы! И вдруг пришла мысль: а что, если кое-какие из рассказов Еллы Мергена напечатать. Ведь это же самое настоящее устное народное творчество! Так я и сделал.

А вдруг да понравятся усмешки Еллы Мергена читателю!

Что может быть лучше этого!

Вот уже несколько ночей не гаснет лампа в вагончике, резиновые колеса которого по ступицу всосал песок. Если присмотреться к окошку, то можно заметить тень, то неподвижную, то мелькающую на белой занавеске. Пожалуй, это пока единственный признак жизни в молчаливом вагончике.

Половину этого изрядно потрепанного солнцем, дождем и ветрами кочевого жилья занимает старик Кандым-ага. Нет у него ни жены, ни детей. Жену, которая так и не подарила ему ни сына, ни дочери, он похоронил, когда самому стукнуло шестьдесят.

С тех пор как в здешних краях появилось племя газовиков, Кандым-ага перестал ощущать одиночество, он вроде бы прилепился к ним сердцем. Обветренными лицами и немногословием газовики очень походили на привычных Кандыму-ага людей с чабанских кошей. И работу они ему дали подходящую, как раз для стариковской бессонницы — записали сторожем столовой и магазина. Ночью раз пять он обходит свои владения, прекрасно понимая, что здесь, в глубине Каракумов, должность его бессмысленна — из этой глухомани, кроме как на вертолете, ни на чем не выберешься.

Рано утром, до солнышка, Кандым-ага кипятит чай и будит рослого, плечистого соседа:

— Вставай, Ахмед-джан, пора!

Тот свешивает с кровати длинные волосатые ноги, запускает пятерню в густую шевелюру и некоторое время сидит молча, медленно высвобождаясь из-под власти крепкого беззаботного сна. Потом, играя завидной мускулатурой, берется за самодельные гантели. За чаем Ахмед рассказывает старику про буровую, про то, как вчера, когда они возвращались с вахты, машина чуть не задавила зазевавшегося зайца.

Так было всегда. Но сейчас Кандым-ага, совершая очередной обход, поглядывает на светящееся окошко вагончика и сокрушается: с парнем творится что-то неладное. Перестал почти разговаривать, все возится с какими-то бумагами, ночи сидит напролет, а утром будить жалко.

Дверь вагончика бесшумно отворилась, и при молочном свете полной луны в проеме показалась фигура Ахмеда. Парень сделал несколько энергичных движений, стряхивая с себя усталость, закурил и начал прогуливаться вдоль вагончика.

— А, Кандым-ага, — сказал он, увидев старика, — что, не спится?

— Такое уж наше стариковское дело, — вздохнул Кандым.

Ахмед подошел вплотную и внимательно посмотрел в лицо соседа.

— Ты не сердишься на меня, Кандым-ага? Забросили мы с тобой чаепития да беседы, но что поделаешь — пока времени нет, работа…

— Идет работа? — поинтересовался старик; он присел на корточки и цедил сквозь пальцы прохладный, остывший за ночь песок.

— Идет… Хотел вот чайку попить, да газ у нас кончился.

— Сапожник-то, как говорится, без сапог, — улыбнулся Кандым, — у меня электрический чайник есть.

Вдвоем они отправились в вагончик.

Что это жилье холостяков, определишь с самого же порога. На спинку узкой железной кровати беспорядочно набросаны рубашки и брюки. Столик завален ворохом книг и журналов с изображениями вышек, труб, фонтанирующих скважин… А к этой груде прислонилась фотография красивой девушки, вставленная в рамку с трогательными розочками. Платье девушки расшито украинскими узорами, и коса у нее такая, какую теперь не часто встретишь. Все это старик видит ежедневно, а потому детали нехитрого быта проходят мимо его внимания. Почти все расстояние между столом и дверью на полу занимают миски с непонятным цветным содержимым и какие-то предметы, смахивающие на детские игрушки. Старик тычет в их сторону толстым не-гнущимся пальцем.

— Сынок, что это?

— Вон ту штуку называют вязкомером. С его помощью проверяем густоту раствора. А вот это — ареометр, тоже для замерений нужен…

Кандым-ага качнул головой с таким видом, словно ответ Ахмеда и не мог быть яснее. Потом они долго, до седьмого пота, как в былые времена, гоняли чаи, и парень, совсем позабыв о том, что старик мало что понимает в бурении, объяснял ему причину своих затянувшихся бдений.

— Если примут мое предложение, государству будет большая польза! Взгляни-ка на этот чертеж!

Кандым-ага счел необходимым ободрить своего молодого соседа:

— Думаю, что твои очкастые начальники двумя руками ухватятся за это. А сейчас ты отоспался бы. Когда на буровую?

— Послезавтра смену принимаю. — Ахмед кивнул в сторону фотографии. — На днях, Кандым-ага, моя невеста приезжает… Оксана…

— Да ну! Поздравляю, свет очам твоим. Письмо прислала?

— Прислала.

— Что ж, из Киева до Ашхабада долететь на самолете дело немудреное. Сложнее потом до наших мост добраться.

— Из Ачака сюда ведь каждый день ходят вертолеты…

— Ну, если так, то нам к свадьбе готовиться надо. В нашем ларьке все есть, кроме отравы, которую вы пьете.

Ахмед засмеялся:

— Свадьбу справим, лишь бы невеста не раздумала.

Эти слова возмутили старика. Он отер лицо большим бязевым платком и сердито взглянул на Ахмеда.

— Что за шутки! Для чего ж ей тогда тащиться сюда? Да и где она лучше жениха найдет? Лицом ты вышел, работаешь инженером, не меньше пятиста каждый месяц получаешь, чего ж ей еще надо?

— Городские девушки не очень-то охотно едут в пустыню, ведь тут ни парков, ни театров…

— Не знаю, не знаю… А как же другие девушки с тобой на промысле работают в пустыне? Чем они хуже твоей невесты? А места наши получше иных прочих, воздух, как бальзам, пить можно.

Ахмед призадумался. Старик привык к пустыне и представить себе не может, что такое Киев — город, утопающий в цветах. Кто привык к цветам, к песку не сразу душой потянется.

Наутро, когда солнце изрядно поднялось над вагончиком, появился вертолет. Дав над поселком небольшой круг, он опустился за барханом, на вершине которого трепыхался маленький красный флажок. Кандым-ага ждал этот вертолет, потому что по рации сообщили о приезде невесты Ахмеда. Когда лопасти вертолета замерли, старик в сопровождении повара Хасана Мурта и официанток Кати и Ольги подошел поближе. Узнать среди четырех-пяти пассажиров Оксану не представило никакого труда. Девушки напористо и несколько сентиментально бросились обниматься с нею. Хасан Мурт протянул руку. Но Кандым-ага был на высоте восточного этикета. Он втянул ладони в рукава и в таком виде обратил к белолицей гостье запястья. Получилась маленькая заминка, потому что Оксана не поняла жеста.

Оксана то и дело оглядывалась, бросала быстрые взгляды в сторону вагончика. Поняв, девушки объяснили ей, что Ахмеда пока нет: на скважине произошла небольшая авария, и он там нужен.

— Ох и жарища у вас! — сказала Оксана, когда они добрались до жилья Ахмеда. — Вот бы мне ваш загар!

— Жарищу ты почувствуешь часа через три, — сказала, улыбнувшись, одна из официанток, — а загар — дело наживное. Пока же, может быть, выкупаешься?

— Далеко баня?

— Километров восемьдесят. Но здесь у нас неплохой душ.

После душа на некоторое время стало вроде бы попрохладнее. Девушки привели Оксану в вагончик, где за столом перед аппаратом, похожим на радиоприемник, сидел «очкарик» и читал «Огонек». Попросили связать с Ахмедом Ахмедовым. «Очкарик» внимательно посмотрел из-за толстых стекол на Оксану и взялся за микрофон. В рации что-то сильно затрещало.

— Восьмой, восьмой! Я — Кумли, восьмой!

— Я — восьмой, — ответил аппарат голосом, от которого сердце Оксаны дрогнуло.

— Тут с тобой хотят разговаривать, — сообщил «очкарик» и протянул микрофон Оксане. — Когда говорите, нажимайте эту кнопку, а будете слушать — отпускайте.

— Алло, слушаю! — снова раздался голос Ахмеда.

Но разговора у них не получилось — возможно, потому, что на Оксану были устремлены три пары откровенно любопытных глаз, а может, и по какой другой причине.

Вода в арыке текла спокойно и тихо. Лишь камыши, которыми густо поросли его берега, шелестели под легкими дуновениями ветерка. Покой и тишину предзакатного часа время от времени лишь нарушало потрескивание перезревших дынь-вахарман, — у арыка раскинулись колхозные бахчи.

Чем ниже опускалось солнце, тем беспокойнее становилось на душе у бригадира. Он то и дело поднимался на прибрежный вал и, приложив ладонь козырьком ко лбу, всматривался в даль, — там чернела асфальтированная лента дороги.

— Каждый день у него какие-то причины. Брат шептана, а не человек, — ругался Вели-бригадир. — Вот что значит иметь дело с зелеными юнцами. То у него комсомольское собрание, то свидание. Интересно, что сегодня стряслось?

Спустившись к арыку, Вели зачерпнул пригоршней воды, плеснул себе в лицо, фыркнул от удовольствия.

— Вообще Джума парень с головой, — проговорил он. — И проворства ему не занимать…

Солнце бросало последние лучи на пышные султаны камыша, на одинокую фигуру бригадира и кучи дынь, покрытых густой сеткой неглубоких трещин. Вдали, у самого горизонта, по дороге бежали машины, но та, которую ожидал Вели, все не появлялась. И от этого на душе у него было тревожно и муторно.

— Брат шейтана… — выругался бригадир и вновь приложил ко лбу ладонь.

И отчего только в голову ему пришло заняться стихами? Отвечая на этот вопрос, Мурза Мамедвалиев наверняка нашел бы с десяток важных причин. Припомнил бы и горячие порывы молодости, и еще не встреченных им девушек, чьи зубы в улыбке сверкают, как жемчуг. Признался бы в том, что издавна втайне жаждет славы, да и вообще, как известно, поэты считаются знаменитыми людьми… Те ли были причины, или совсем иные, но однажды среди запыленных книг он нашел полуисписанную старую тетрадь, вырвал из нее несколько листков и принялся за дело.

На кошму, усыпанную пеплом, окурками сигарет и хлебными крошками, он бросил грязную, со свалявшейся ватой, твердую как камень, подушку, навалился на нее грудью и, подперев бритый подбородок рукою, задумался. Морщинки на узком лбу Мурзы то прорезались явственней, то разглаживались.

Оказывается, писать стихи не такая уж трудная штука! Всего-навсего двадцать минут — только двадцать! — и три куплета стихов уже готовы.

Взяв листочек со свежеиспеченными стихами, Мурза легко поднялся с места и, прохаживаясь по комнате, начал громко читать вслух. Потом подошел к запыленному зеркалу и, протерев его рукавом, невольно залюбовался собой. Он то надувал щеки, стараясь выглядеть сердито, то расплывался в сладкой улыбке. «Э-э-х, Мурза, Мурза, да знаешь, кто ты теперь? Поэт!»

В ту ночь сладкие грезы долго не давали Мурзе заснуть. Теперь-то меня все будут уважать. Когда я буду проходить по улице, знакомые станут шептаться за спиной: «Вот идет Мурза Мамедвалиев… Поэт идет!..» Я особенно зазнаваться не стану, кивну им головой, поздороваюсь. Пусть говорят: «Хоть и поэт, а скромный!» А как быть с Эше? Теперь, пожалуй, в ее сторону и смотреть не стоит. Она мне не пара. Любой скажет: «Подумать только, вот идет известный человек, а рядом этакая пигалица». Нет, уж, с этим пора кончать…

…Литературный сотрудник газеты был человеком мягким и податливым. Читая стихи, принесенные Мурзой, он подумал: «Печатать нельзя. Но ведь это первый опыт. Стоит ли омрачать настроение начинающему автору?»

— Что ж, стихи неплохие, — произнес он наконец. — Удивляюсь даже, почему вы раньше в редакции не появлялись? Может, писать начали недавно?

Мурза оробел было, увидев, как скрупулезно журналист вчитывается в его творение. А когда услышал столь лестную оценку, онемел от радости. С трудом, вынужденно улыбнулся. Хотел что-то выдавить из себя, но язык прилип к гортани, как железная пластинка к магниту.

— Да не волнуйтесь вы так, — подбодрил его литсотрудник. — Давно, недавно ли вы пишете — это же не имеет значения. Стихи мы обязательно опубликуем.

— Спасибо, — еле выдавил из себя Мурза, доказав наконец, что не совсем лишен дара речи.

Выйдя из редакции, он вскоре обрел спокойствие. Радость переполняла все его существо. Он гордо задрал голову, а руки засунул в карманы. Так и вышагивал валено, в который раз заново переживая случившееся. «Экая самодовольная физиономия, — думали прохожие, оглядываясь на счастливца. — «Волгу», что ли, по лотерее выиграл?»

Вскоре стихи действительно опубликовали. Мурза несколько дней не мог расстаться со «своей» газетой, брал ее с собой в автобус, словно невзначай открыл на улице. «Так ты поэт?» — удивлялись знакомые. Он только ухмылялся в ответ. Ну, а тех знакомых, которые ничего не сказали, он попросту причислял к отсталым и некультурным людям. Подумать только — газет не читают, тупицы. При встрече с соседями Мурза по возможности старался заводить разговор о проблемах современного стихосложения. А когда соседи недоуменно переглядывались и умолкали, он валено заявлял: «Понимать литературу дано только избранным».

Теперь каждую ночь Мурза беспрерывно строчил стихи, а по утрам переписывал их набело. На улице он начал прислушиваться к обрывкам чужих разговоров. Что это за слово на букву «М» сейчас прозвучало? Микроб? Микрофон? Музыка? А может, кто-то хотел произнести «Мурза Мамедвалиев?»

Со временем Мурза стал в редакциях частым гостем. «Проходи, садись, дружище», — посмеиваясь, встречали его журналисты. В разных газетах все же было опубликовано пять-шесть его стихотворений. И он, чтобы быть ближе к облюбованному поприщу, устроился в редакцию курьером. Невелика должность, но и она имеет отношение к литературе.

…Приоткрылись двери отдела литературы. «Мамедвалиева принесло», — у сидящего за столом журналиста скулы свело от тоскливой зевоты. Предложив гостю присесть, он приступил к чтению цикла сонетов под названием «Тополя». Чем дальше читал, тем становилось скучнее. «Ни рифмы, ни смысла, — думал он. — Жаль даже время тратить. Сказать бы человеку прямо: брось писать, не морочь голову…»

Наконец он поднял голову и встретился с взглядом Мурзы. Не было в этих глазах ни капельки сомнения или вины, они были чисты, как у новорожденного ребенка. «Ну опубликуйте меня, пожалуйста», — молил взгляд автора. И журналист сдался.

— Ваши стихи пока останутся в отделе. Пусть прочтут и другие сотрудники. Если одобрят — опубликуем. Мысли у вас в общем-то правильные…

С тех пор как Мурза Мамедвалиев вступил на стезю поэзии, прошло десять лет. Под его засаленной шляпой прячется теперь седина. Воротник пальто, купленного еще на учительскую зарплату, вконец истерся. Эше давно вышла замуж, другой же спутницы Мурза не нашел. Даже твердокаменная подушка, на которой было так сладко валяться и рифмовать, лет пять тому назад сгорела от сигареты. Но творческий пыл у нашего героя не угас. Правда, в последнее время он все чаще слышал о своих стихах: «Не понравились заведующему отделом», «Вернул редактор». Но и это не могло обескуражить Мурзу — напротив, с еще большим жаром брался он за перо. Пробовал себя в жанрах рассказа и очерка — крупные формы ему почему-то не удавались, зато изредка его подпись мелькнет под десятистрочными сообщениями «Интересная лекция» или «Увлекательный культпоход». Иногда и пару куплетов опубликуют — из сочувствия.

Вот он, склонив голову, засунув руки в карманы и волоча ноги, идет по улице с пухлой папкой под мышкой. И по-прежнему прислушивается к говору прохожих, и по-прежнему явственно различает лишь звук «М», первую букву своего имени.

Постойте, почему же сейчас, не доходя до здания редакции, он свернул к почтовому ящику, что на углу улицы?

Вот он сейчас опустит письмо в ящик и отправится в редакцию. Зайдет в литературный отдел. Как и годы назад, окинув сидящих своим заискивающим взглядом и, чуть пошевелив вытянутой губой, вымученно улыбнется. Литературному сотруднику, который прочтет стихи, снова станет тошно. Но он вспомнит указания редактора насчет вежливого обращения с авторами, опустит взгляд и скажет: «Оставьте, постараемся напечатать». И обрадованный Мамедвалиев, засунув руки в карманы и гордо приподняв голову, отправится домой. Смотрите, как ему весело! Смотрите, какой он счастливчик!

А какие добрые и сердечные люди с ним сейчас беседовали! Какие они искренние!

Сатлык очнулся от холода. Вокруг было темным-темно. Кружилась голова, тошнило, тело было чужим и непослушным.

Он с трудом сел, опираясь на одну руку. Протер глаза. Пальцы скользнули по шершавому натеку запекшейся крови. Сатлык сразу не сообразил, что это кровь, колупнул ногтем и вздрогнул от внезапной боли. Ощупывая себя, он обнаружил кровь на шее, груди, руках. «Что со мной? — недоумевал он. — Где я?»

Постепенно глаза стали различать очертания окружающих предметов. «Деревья? — удивился Сатлык. — Какие деревья? Откуда они?» Он покрутил головой и невольно застонал — так тяжело ударила в виски боль. Во рту было сухо и горько, словно полынь жевал, спазма тошноты сжимала горло.

Меж деревьями смутно серел просвет. Постанывая, Сатлык поднялся и пошел в этот просвет, вытянув вперед руки, чтобы не напороться избитым лицом на случайную ветку.

Просвет оказался проезжей дорогой. Сатлык осмотрелся. Неподалеку на столбе ритмично мигала неисправная лампа уличного светильника, дальше темнели дома. «Так я же на окраине города! — догадался Сатлык. — Погоди, а почему я здесь? У меня отпускные, путевка на курорт…» Он торопливо схватился за карманы, но карманов на месте не оказалось: Сатлык был раздет до нижнего белья.

Подойдя к подмигивающей лампе, он долго осматривал и ощупывал себя. Даже белье на нем было изорвано и испачкано кровью, все тело ныло. Сатлык горестно вздохнул: «Ограбили… Вот тебе и съездил на курорт!..»

Поеживаясь от порывов осеннего ветра, переминаясь с ноги на ногу на холодном асфальте, он стоял, стараясь сообразить, что же следует предпринять, и постепенно все существо его наполнялось тяжелой, как стучащая в виски головная боль, ненавистью к грабителям. Попадись они сейчас — задушил бы на месте, как щенят!

— А, сволочи, гады! — ругался Сатлык, не замечая, что уже не думает, а говорит вслух. — Бандюги проклятые! Это надо же — измордовали человека, раздели и бросили подыхать в кустах. Убивать вас надо на месте! Львам в зоопарке скармливать, как бродячих собак! Ах, подлецы, подлецы…

Где-то протарахтел патрульный мотоцикл, и неприязнь Сатлыка перекинулась на милицию: «Эти субчики тоже хороши! Раскатывают себе на мотоциклах, где поспокойнее, а нет того, чтобы за порядком следить, оберегать честных людей от грабителей. Вот пойду сейчас в отделение и выложу им все, что думаю о них. Их государство к делу приставило, а не на казенных мотоциклах кататься да спекулянток на базаре высматривать. Спекулянты — ерунда, а ты вот жуликов истреби, шпану всякую из города выживи, тогда ты будешь настоящая милиция, тогда мы тебе и спасибо скажем!»

С такими мыслями Сатлык зашлепал босыми ногами по направлению к отделению милиции. Где оно расположено, он знал хорошо. Быстрая ходьба согревала, только голова не унималась и ссадины на теле все настойчивей заявляли о себе.

Дежурный по отделению лейтенант Артыков мужественно боролся с одолевающим его сном. Открыл окно, чтобы прохладный воздух освежил прокуренную дежурку. Сделал несколько гимнастических движений, приседая и энергично разводя руками. Сон вроде бы отступил. Но едва лейтенант сел за стол к бумагам, как глаза снова начало пощипывать, скулы сводила зевота, и он снова выбирался на середину комнаты, снова приседал и размахивал руками. Его помощник сладко посапывал на диване, и Артыков, невольно завидуя, думал: «Хоть бы происшествие какое случилось, что ли?» Ночные происшествия в городе были в общем-то явлением нечастым, но все же случались порой. И потому Артыков совсем не удивился появлению раздетого окровавленного человека, хотя уже в следующее мгновение весь подобрался и сосредоточился, готовый к немедленным действиям.

— Вот! — заявил Сатлык. — Видите?

— Вижу, — заявил Артыков. — Что произошло?

— Ограбили меня! Раздели!

Артыков толкнул помощника, взялся за телефонную трубку.

— Когда вас ограбили? Где?

— Не знаю когда! — сердито ответил Сатлык. — Чем время на расспросы терять, вы лучше бандитов идите ловить!

Артыков снял руку с аппарата.

— Изловим. А вы не волнуйтесь, не кричите. Садитесь и расскажите все по порядку: какие бандиты вас ограбили?

— Бандиты? — недоверчиво переспросил помощник. — Откуда им у нас взяться?

— В парке у вас бандиты живут — вот откуда! — сказал Сатлык, трудно глотнул и собрался попросить стакан воды, но дежурный уже сам протягивал ему пиалу с чаем.

— Ерунда это все, в парке давно не шалят, — стоял на своем помощник.

— Ладно, — остановил его Артыков, — спорить после будем. Бери машину, поезжай за следователем. Заодно на всякий случай проводника с собакой прихвати.

Помощник ушел, а лейтенант, выцедив из чайника остатки чая в пиалу Сатлыка, сел за стол и раскрыл служебный журнал.

— Ваше имя, фамилия?

Он записал, что потерпевший — гражданин Бяшимов Сатлык, работник горторга, находящийся в очередном трудовом отпуске и собиравшийся по профсоюзной путевке ехать на курорт в Крым, был избит и ограблен неизвестными лицами. Однако, когда дело дошло до деталей происшествия, Сатлык запнулся и не мог сказать ничего вразумительного.

— Быть того не может, чтобы вы начисто все забыли! — недоумевал лейтенант. — Хоть что-то в памяти должно остаться. Постарайтесь припомнить. Рассказывайте все, пусть даже, на ваш взгляд, несущественное.

— Что припомнить-то? — невесело отозвался Сатлык, подняв глаза к потолку. — Я думаю, ограбили те, что за соседним столиком сидели. Трое. Один мордастый такой, здоровый бугай, двое других похуже будут. Все время зенки пялили на меня и шушукались. Точно они, товарищ дежурный, больше некому! Теперь я припоминаю, что они вслед за мной к выходу поднялись, а когда официантка…

— Позвольте, — прервал его Артыков, — где это все происходило?

— Как где? — удивился Сатлык. — Я же вам объясняю: получил отпускные, путевку, зашел пообедать в ресторан. Немножко коньячку выпил. Разве запрещается?

— Немножко — не запрещается, — кивнул лейтенант. — А потом?

— Потом чин-чином расплатился с официанткой и пошел домой. Это моя неосторожность, что всю пачку денег вытащил, когда расплачивался. Бандюги, конечно, заметили — и за мной, а я внимания не обратил. Зачем честному человеку на такие вещи внимание обращать, правда, товарищ дежурный?

— Угум, — неопределенно ответил Артыков, все более заинтересованно присматривающийся к потерпевшему. — Значит, они вас догнали и стали избивать?

— Да.

— По-моему, ваши ссадины не похожи на следы от ударов кулаком.

— А может они не голыми кулаками, а чем-нибудь еще били? — предположил Сатлык.

— Все может быть. Медэксперт установит. Продолжайте.

— Ну, вышел я из ресторана. Пошел себе потихоньку по улице. Стемнело уже. До парка дошел. А больше ничего не помню.

— Вы же первоначально сказали, что направились из ресторана домой?

— Конечно, домой! Куда же мне еще идти?

— Но ваш дом в другой части города, как вы показали. Почему вы пошли именно к парку, на окраину?

— А разве человек в отпуске не имеет права ходить где хочет? Гулял я, дышал свежим воздухом. А потом сзади по голове чем-то ударили, я сознание потерял, очнулся уже среди ночи, ограбленный и раздетый. Эх, дурак, дурак, надо мне было деньги и путевку дома оставить! Очень уж путевку жалко, товарищ дежурный…

— А денег не жалко? Да и костюм тоже…

— Деньги и костюм — дело наживное. А путевку мне первый раз дали. Отдохнуть думал, здоровье поправить, а оно вон как обернулось. Эх!..

Морщась от пахнувшего на него водочного перегара, Артыков сказал:

— За здоровьем и здесь следить надо, не только на курорте. Спиртное оно к добру никогда не приводит.

Сатлык обиделся.

— Понятное дело! У вас все к одному сводится: если выпил рюмку — значит, сам виноват.

— Ладно, ладно, Бяшимов, не прибедняйтесь, — примирительно сказал Артыков. — Разберемся с вашим делом.

На улице заурчала и скрипнула тормозами машина. Артыков выглянул в окно.

— Наши прибыли. Пойдемте, гражданин Бяшимов, покажите место, где на вас было совершено разбойное нападение…

Два человека на заднем сиденье машины потеснились, давая место Сатлыку. Сидящая у ног проводника служебнорозыскная собака неприветливо посмотрела на нового пассажира, шевельнула черным влажным носом, с отвращением зевнула, показав внушительные клыки, и отвернулась, уткнув морду в колени проводника.

— У-у, псина какая злющая! — пробормотал Сатлык, бочком примащиваясь на сиденье.

Оставив помощника за себя, Артыков сел рядом с шофером и обернулся.

— Как дела, Аман?

— Какие дела? — следователь поднял воротник хрустящей «болоньи». — Разве с вами могут быть хорошие дела? Сон, понимаешь, замечательный видел — генеральские погоны мне вручить собирались.

— Ну и что?

— А то, что не успели. Разбудил твой помощник. Так и остался я в лейтенантах.

Артыков засмеялся, с сожалением поцокал языком.

— Да-а, знать бы такое дело — конечно, не стали бы будить. Генеральские погоны — вещь серьезная.

— Ладно, я тебе тоже что-нибудь устрою, за мной не пропадет, — пообещал следователь и, переходя на серьезный тон, спросил: — Введи меня в курс дела, а то помощник твой ничего толком объяснить не смог.

— Я тоже не намного больше знаю, — сказал Артыков и коротко передал содержание допроса потерпевшего.

Следователь хмыкнул, помолчал.

— Сам-то что думаешь?

— На месте посмотрим. За фактами и едем… Здесь, что ли, Бяшимов, вас ограбили?

— Кажется… Да, по-моему, здесь, — неуверенно ответил Сатлык, всматриваясь сквозь стекло дверцы в сереющую пелену рассвета.

— Тормози! — приказал шоферу Артыков. Они вышли из машины.

Начинало светать. Тянуло острым предутренним холодком. Следователь, кутаясь, опять захрустел своей «болоньей». Артыков покосился на Сатлыка, поджимающего пальцы босых ног, и мысленно обругал себя, что не догадался дать человеку какую-либо одежду, потащил голым на холод.

— Давайте, товарищи, в темпе! — предложил он. — Показывайте место, товарищ Бяшимов.

— Сейчас, сейчас… — бормотал Сатлык, осматриваясь. — Кажется, вот здесь я вышел на дорогу… Нет, пожалуй, не здесь… дальше… — Он неуверенно двигался вдоль линии кустов. Следом за ним шел проводник с собакой, не выказывавшей ни малейшего беспокойства. Два лейтенанта — дежурный и следователь — замыкали шествие.

Они походили по обочине дороги, но Сатлык так и не смог вспомнить, где именно он выбрался из кустов на дорогу. Прошли по парку, но и там, кроме смятых стаканчиков от мороженого да сигаретных окурков, ничего не обнаружили.

Фактов пока не было. И собака вела себя по-прежнему спокойно.

— Ищи, Карай, ищи! — приказал ей проводник. — След!

Она остановилась, посмотрела на проводника, на Сатлыка, села и нервно зевнула.

— Не проснулся еще ваш песик, — съязвил Сатлык, — тоже, видно, сон смотрел… о генеральском ошейнике.

Проводник сумрачно глянул на него, не удостоив ответа, и дернул собаку за поводок.

Собака тихо заскулила, но с места не стронулась.

— След, Карай, след!

— Он не знает, что искать, — сказал подошедший следователь. — Ты ему понюхать что-нибудь дай. Вещи унесли? Пусть по запаху потерпевшего ищет.

Карай обнюхал Сатлыка, заворчал, пошевелил носом и сразу же рванул поводок, помчался по дорожке. Проводник с трудом поспевал за собакой. Они свернули на боковую аллею, затрещал кустарник, и голос проводника издали позвал:

— Сюда, товарищи!.. Есть!

На земле лежали сорочка, пиджак, брюки. Рядом стояли новые лакированные туфли с засунутыми в них носками.

— Мои вещи! — радостно объявил Сатлык. — Смотри, какие гады, а? Сперва раздели, а потом вещи бросили! Деньги и путевку, конечно, не оставили, не дураки…

Он кинулся к вещам.

Карай зарычал и потянул поводок. Проводник молчал. Сатлык в недоумении остановился.

— Что же это такое, товарищи милиция? То жулики грабят, а теперь вы вещи не отдаете! Клянусь вам честью, это мой костюм! Могу приметы назвать!

— Не надо, — сухо сказал следователь. — Странный нынче грабитель пошел: раздел человека, вещички его аккуратно стопочкой сложил и удалился. Очень странный.

— Так деньги же взяли! Путевку на курорт! — воскликнул Сатлык.

— Думаю, что и путевка цела. Вот разве, что деньги… Хайдар, убери Карая, — обратился следователь к проводнику, — пусть гражданин потерпевший проверит свои вещи и оденется.

Он оказался прав: в карманах пиджака обнаружились и деньги, и путевка. Пока Сатлык одевался, не переставая громко изумляться чудесам, которые творятся на белом свете, следователь, насвистывая сквозь зубы какой-то мотивчик, ходил вокруг, внимательно осматривал вытоптанную траву, измятые и обломанные кусты.

— Непонятно, кто же все-таки и за что его избил, — сказал Артыков. — Как думаешь, Аман?

Тот дернул плечом.

— Что тут непонятного? Все ясно и просто, как апельсин. Получил гражданин отпуск с путевкой, и вместо того, чтобы ехать на курорт, пошел в ресторан и на радостях надрался там, извините, до положения риз. И повело его не домой, а в противоположную сторону. В парке он, полагая, что в собственном дворе, разделся и уснул. Ночью спьяну метался, кусты обломал, синяков и ссадин понасажал себе. Потом через заросли маклюры лез, еще больше изодрался. А когда холодком хмель вышибло, решил, что его избили и ограбили, в милицию побежал жаловаться и ругаться. Так что ли, было, я правильно говорю, гражданин Бяшимов?

Сатлык, весь багровый от стыда, старательно и долго завязывал шнурки туфель.

Председатель райисполкома Рашидов вышел из дому в самом добром расположении духа. Погода была отличная, и он решил, впервые за полгода работы в районе, пройтись по по делам, а для собственного удовольствия. Рядом с ним, держась за руку, важно шла гражданка Рашидова, трех с половиной лет от роду. И вдруг эту важность с нее как ветром сдуло.

— Папа, папа, смотри: птички!.. — Она запрыгала от восторга… Птичья стая вылетела из окон районного Дома культуры и с громким криком понеслась в поднебесье.

Товарищ Рашидов нахмурился. С дверей Дома культуры смотрел на него громадный замок — такой пришелся бы впору воротам средневекового города.

«И где они этот замок раздобыли?..» — подумал председатель.

По ржавчине, покрывшей замок, было видно, что его давно уже не касалась рука человека. Товарищ Рашидов попытался проникнуть в Дом культуры с черного хода. Замка там вовсе не было. Зато дверь оказалась крест-накрест забитой досками такой толщины, что они вполне могли бы сойти за железнодорожные шпалы.

Настроение было испорчено окончательно.

— Увлеклись текучкой и упустили из виду вопросы культуры! — ворчал, направляясь домой, председатель.

Колхозные зрители, которых не баловал театр своими гастролями, аплодировали даже слуге, вся деятельность которого на сцене ограничивалась произнесением классической фразы: «Кушать подано!..»

Но главную роль в данном случае сыграла самая обыкновенная газета, подсунутая кем-то режиссеру Хемраеву. В ней был напечатан фельетон.

Тучи, густые тучи омрачили лицо режиссера.

— Кончай!.. — загремел он.

— Что?.. — не понял его помощник.

— Спектакль кончай!..

— Но еще последний акт… Я должна выйти замуж за Чары… — защебетала героиня.

— И так догадаются, — отрезал режиссер.

Он оказался прав. Без последнего акта спектакль получился даже лучше.

Прервав гастроли, театр выехал в город.

Впервые я встретил Кыннак пять лет назад, на почте. Я взглянул на нее, и, наверное, сильно переменился в лице. Стоявшие со мной в очереди к окошку с надписью «До востребования» начали перешептываться, кто-то засмеялся…

Но чтобы все с самого начала было ясным, скажу несколько слов о себе. Я — художник, и, говорят, неплохой. Впрочем, я и сам такого же мнения. Мог ли я остаться равнодушным, увидев тогда Кыннак! Высокая, статная, с длинными черными косами, свежим матовым лицом… А глаза!.. Сначала ресницы были опущены. Но вот она подняла их, и я забыл свою фамилию. Хотите — верьте, хотите — нет. Минут пять прошло, пока я ее вспомнил… Да что там говорить! Вот взять холст и нарисовать Кыннак. Так, как она есть — в простой синей рабочей блузке с карманчиками. Мне это сразу пришло в голову.

И мне тогда повезло. Не прошло и недели, как я попал в гости к Кыннак. Оказывается, она была женой моего старого знакомого — Чары. Встретив меня на улице, Чары затащил меня к себе. Я словно остолбенел, увидев Кыннак… На этот раз она была в белой домашней кофте. В руках у нее была щетка, которой она сметала пыль. Но как она мила в этом простом наряде!

Я высказал свои чувства и хотел тут же начать рисовать. Я хотел ее изобразить за почтовым окошком с пачкой писем в руках — такой; какой увидел впервые.

Кыннак густо покраснела в ответ на мое предложение и стала еще очаровательней.

— Ну какая же я красивая, если у меня нет времени даже посидеть перед зеркалом! — ответила она и улыбнулась. «Было бы у меня время, я бы показала вам, какая я!» — говорила ее улыбка.

Прошло полгода. Я был очень занят все это время. Ездил в длительную командировку. Но у меня не выходила из головы женщина за почтовым окошком в синей блузе, с пачкой писем в руках. Это была моя светлая мечта. Мечта художника…

Но вот по возвращении из командировки я неожиданно столкнулся лицом к лицу с Кыннак в универмаге. На ней было ярко-лиловое шелковое платье с какой-то странной оторочкой. Она меня так поразила, эта оторочка, что я вначале не заметил даже, что у Кыннак уже нет кос…

— Что же вы не заходите к нам?.. — бойко сказала она. — Ведь вы хотели меня нарисовать!..

Я справился о ее здоровье, о службе.

— А, служба! — она пренебрежительно махнула рукой. — От работы можно быстро состариться!.. Я позавчера уволилась. Ведь Чары получил новое назначение!.. Как-то нехорошо: у такого ответственного работника и вдруг жена в каком-то почтовом окошке… А рисовать вы меня недели через две приходите: тогда увидите. Я вот взялась за себя!..

И она показала мне большую сумку, доверху набитую коробочками с пудрой, тюбиками крема, помадными гильзами и еще бог знает чем…

Мне стало грустно. Хоть глаза Кыннак оставались прежними: большими, черными, удивительными глазами, мне почему-то уже не очень хотелось ее рисовать…

Месяца через три я снова встретил Кыннак. Иду я по улице и вдруг вижу: какая-то рыжая, размалеванная дама выходит из ювелирторга — и давай на всю улицу ругать шофера автомашины за то, что он где-то задержался.

«Неужели это Кыннак?» — подумал я… Куда делись ее чудные волосы? Вместо длинных густых бровей — две выщипанные красные полоски. В каждом ухе — по целому лотку ювелирных изделий. Мне стало неловко, когда она заговорила со мной. Да как заговорила!

— Что же ты, дорогой, не приходишь делать мой портрет? — в упор спросила она.

Раньше она никогда не говорила мне «ты». А каким тоном было сказано это «дорогой»!.. Два дня спустя я узнал, что Чары уже неделю работает у себя в учреждении первым заместителем…

И в четвертый раз я встретил Кыннак. На одной из центральных улиц загорелась парикмахерская. Через пять минут пожарные поливали ее со всех четырех сторон и с крыши. Испуганные женщины с полузавитыми волосами толпились у края тротуара. И вдруг, то ли шутки ради, то ли случайно, один молодой пожарник резанул по ним тугой струей. Одни смеялись, другие принялись ругаться. Больше всех ругалась какая-то разодетая, как павлин, дама с остатками желтых волос на голове.

— Вы мне испортили труд целого дня!.. — визгливо кричала она, показывая нам свое лицо. Когда она повернулась, все попятились назад… Вода из пожарного шланга сделала свое дело. Это было не лицо, а палитра неряхи-художника. Были даже голубая и зеленая краски. Уж что она красила на лице в голубой и зеленый тона, один бог ведает.

По-моему, это была Кыннак. Точно утверждать не берусь, потому что ничего не осталось в ней от моей мечты, от прежней Кыннак… Она села в машину и уехала, пригрозив напоследок, что ее муж, начальник, всем здесь покажет… А я с тяжелым сердцем пошел по улице…

Думаете, это все? Нет. Прихожу я вчера на почту и становлюсь в очередь к окошку с надписью «До востребования». Четыре месяца меня не было в городе.

Подхожу к окошку, поднимаю глаза и вижу… Кыннак. Да, да, прежнюю Кыннак!.. Только без кос. На лице — никаких красок. Разве что губы немного подкрашены. Но это ничего!.. Она была красивой в своей синей рабочей блузе.

— Вы ли это, Кыннак?.. — спрашиваю. — Что, Чары… сняли?

— Нет, наоборот, повысили…

— Так в чем же дело?.. — недоумеваю я.

Она ответила:

— Дело в том, что Чары взяли в оборот на партийном собрании. Ему сказали, что служебная машина не для жены, что жене надо работать, а не бить баклуши!.. Одна работница даже сказала ему, что я стала похожа на эту… обезьяны есть такие…

— Мартышку!.. — с готовностью подсказал я.

— Да, да… — подтвердила Кыннак. — И Чары взялся за меня!..

Тут она махнула рукой, как бы не желая и вспоминать этот крупный разговор с мужем.

— И вот я снова здесь. Даже припудриться утром не хватает времени!.. — с некоторой грустью закончила она свой рассказ.

— Но так же лучше, Кыннак!.. — вскричал я, — ты же снова стала красавицей!..

— Да, пожалуй, так лучше!.. — сказала она.

Ведь она не плохая — Кыннак. Из хорошей рабочей семьи. Ей и самой, пожалуй, надоела роль мартышки…

Ну, я пойду, извините. Ведь я сейчас только с почты. Спешу к мольберту…

Еще в школе мы часто заводили разговор о том, кем будем во взрослой жизни. Большинство связывало свою судьбу с межпланетным пространством. Некоторым даже галактика наша казалась тесноватой, и они собирались конструировать космические корабли, способные добраться до созвездия Волосы Вероники, а другие — эти корабли пилотировать.

Я был белой вороной. Конечно, я согласился, что Венера, допустим, — планета многих тайн. Но и Земля представлялась мне планетой загадок. Почему, например, учитель вызывает тебя как раз когда ты не приготовил домашнего задания? Или вот на каникулы ездил в аул к отцовской родне. Там колхоз богатый, крепкий, люди хорошо живут. А через арык — другой колхоз, и действительно совсем другой… Почему так? (Теперь-то я понимаю: дело тут в разном руководстве развитием колхозного производства.)

Одним словом, я уже тогда намеревался посвятить себя древнейшему занятию — земледелию, твердил, что буду агрономом. Вот и кличку мне присвоили не вполне приличную, но я все же должен привести ее, чтобы рассказ был правдивым: «навозный жук», так меня стали дразнить.

Я не собирался писать подробную автобиографию. Скажу только, что своего добился: поступил в сельскохозяйственный институт.

Когда занимаешься любимым делом, время летит незаметно. Подошли госэкзамены, наступила пора подумать, где трудиться, чтобы оправдать съеденный хлеб. Я-то давно решил, в комиссии по распределению лежало мое заявление, там было написано, что агроном — хозяин земли и должен превратить ее в благоухающий сад; на этом пути не надо бояться трудностей, а надо одолевать их. Короче — я просил направить меня в один из отстающих колхозов, хотел показать, чего можно добиться, если тобой движет любовь к делу, помноженная на твердые знания. (Мое заявление поместили в институтской многотиражке. Говорят, его и теперь читают первокурсникам).

И вот я предстал перед комиссией. Все меня очень хвалили: какой я сознательный, как ясно вижу перед собой цель и как уверенно к ней иду. Под конец председатель комиссии сказал:

— Товарищ Кокенлиев! Мы ценим ваш порыв. Именно так поступали Докучаев, Тимирязев, Вавилов, Вильямс и другие. И нам тем более приятно, что вы, такой увлеченный, такой серьезный молодой специалист, будете работать в столице республики. Человек, обладающий сельскохозяйственными знаниями, требуется финансовому ведомству, и мы распределяем вас туда. Я вижу недоумение на вашем лице, коллега. Но поверьте: работать в таком ведомстве не менее трудно и ответственно, чем в отстающем колхозе. Поздравляю, всего хорошего, когда выйдете, попросите следующего.

Ничего не соображая, я пошел к декану. Тот тоже был со мною ласков и предупредителен.

— Читал, читал… Понимаю, понимаю. Сам был молод. А молодость не всегда умеет рассчитывать свои силы и возможности. Но тем более ценно, что и при таком состоянии ты не ищешь легких путей, а стремишься на самый сложный участок. Однако мы должны о тебе позаботиться, да — мы!

— А какое у меня состояние здоровья? Я здоров, как племенной бык, — сказал я не очень учтиво, терять-то мне было нечего.

— Да, вот я же и говорю: молодость склонна преувеличивать. Стану я верить тебе на слово, если в твоем деле официальная справка. Там лиловым по серому записано: болезнь сердца, нуждается в постоянном наблюдении, случай представляет интерес для науки. Вот видишь, ты даже сейчас задыхаешься. А побегай-ка по полям! Из ведомства мне уже звонили. Тебя ждут.

Я начинал догадываться, чьих это рук дело. И стоило мне войти в дом, как родители принялись разглядывать меня, а я — их, словно раньше мы никогда не видели друг друга. Нетрудно было заметить, что я взвинчен.

— Что с тобой, сын? — встревоженно спросила мать. — На тебе лица нет. Ты заболел!

— Да, ты очень плохо выглядишь… — сказал отец. — …Ты заболел, — закончил отец свою мысль.

— Откуда в моем деле справка, будто я представляю особый интерес для медицины и потому нуждаюсь в постоянном наблюдении ее светил? — спросил я, стараясь все время помнить, что передо мной родители, которым я обязан приходом в этот мир.

— А ты что же думаешь? — сказала мать. — Что я, что мы с отцом позволим единственному сыну уехать из дому неизвестно куда? Мы с отцом хотели сделать тебе сюрприз.

— Сюрприз?! — Я не страдал косноязычием, но тут у меня слов не хватило.

— Да, конечно, — подтвердила мать. — Мы думали, ты нас тоже любишь и не захочешь уезжать. Ах, сын!.. Я, кажется, ясно говорю, по-туркменски говорю, но ты разучился меня понимать. — Она слегка всхлипнула. — Знал бы ты, скольких нам сил стоило убедить врача…

Я вскочил. Снова сел. Снова вскочил и прислонился к стене: кажется, ноги отказывались меня держать. Так и в самом Деле заболеешь. По моему виду мать поняла, что сейчас я начну яростно сопротивляться, как волк-одиночка, загнанный в угол охотниками. И она меня опередила, пустила в ход не очень оригинальное, но безотказно действующее средство. Она заплакала.

Отец ходил вокруг нее с сокрушенным видом и даже не старался ее утешить. Разве можно утешиться, когда у них вырос такой черствый, такой злой и неблагодарный сын. Этому ли они учили его с детства? «Он хочет довести мать до инфаркта», — говорил отец. «Он хочет стать моим убийцей», — говорила мать, и дождь продолжал литься, поток заполнял комнату.

Скоро я был в слезах по пояс, но крепился. Потом — по грудь. Я твердил про себя: «Я агроном, я агроном». Но в конце концов, чтобы не захлебнуться, я вынужден был крикнуть:

— Ладно! Ладно, ладно! Остаюсь! Слышите? Газировкой буду на углу торговать, бочки по ночам вывозить… Я остаюсь!

— Зачем же бочки вывозить? — сказал отец.

— Ты будешь работать в финансовом ведомстве, — сказала мать, у которой сразу иссякли слезы.

Весь вечер я метался по двору, как барс на цепи, как горный орел в клетке, как агроном в кабинете.

На веранду вышел отец. Он сказал мне:

— Жизнь прожить — это тебе не на смирном мерине проехаться. А если ты настоящий агроном, любишь землю — зачем далеко ходить? Вот тебе наш маленький участок. Покажи всем, что можно сделать с ним.

…Ну что еще сказать? Я не мог стать убийцей своей матери. Я работаю по финансовому ведомству. Ежедневно, кроме выходных, отсиживаю долгие часы в учреждении. На посту пребываю. Я ведь инспектор по градобитию (должность немалая, и оклад солидный), а град, проклятый, ни разу не выпал с начала моей, извините, за выражение, трудовой деятельности. Сам не заметил как, я превратился в исключительно мрачную личность. Если другие радуются ясному солнышку, то мне хорошее настроение создают черные тучи. Гляжу с надеждой: он все-таки выпадет, этот чертов град, и наконец-то у меня появится работа.

Подумать только, до чего дошел: град — бедствие для всех, а для меня предел мечтаний.

Все было ясно: этот человек за прилавком взялся самым бессовестным образом надувать покупателей.

Как только паренек с мясом отошел, женщина, стоявшая за ним, обратилась к продавцу:

— Что вы делаете? Вы же обманули мальчика.

Мясник оказался из бывалых. Вместо того, чтобы попытаться напустить тумана, он прямо перешел в атаку:

— Хочешь — бери, не хочешь…

Банально и пошло. Примитивно как-то вышло все. Вызывающая наглость продавца привела очередь в движение. Заставили паренька вернуться к прилавку. Продавец, хотя и догадался, чем это может кончиться для него, продолжал стоять на своем. Более того, он швырнул сверток с весов, когда покупатели попытались снова взвесить купленное мясо.

Собралась толпа. Подавляющее большинство присутствующих нашло виновным продавца. Заставили перевесить. Все было ясно, как дважды два — четыре.

В трех экземплярах составили акт. Постарались не упустить ничего — указали полностью имя, фамилию, профессию, адрес каждого, подписавшего документ. И надо же — одним из них оказался я.

Было решено так — один экземпляр отправить в торговую организацию, другой — в редакцию газеты, а третий оставить в самом магазине. Событие это было зафиксировано в книге жалоб. Узнав, что я газетчик, все дружно попросили меня доставить акт по назначению. Что мне оставалось делать?..

Редактор в тот же день сказал мне так:

— Ну что ж, материала для фельетона достаточно, пиши.

Возвращаясь после работы домой, я размышлял о фельетоне. Главное, построить его скелет. Потом облечь плотью, хорошо продумать концовку, еще раз уточнить детали. Когда подходил к дому, мысленно я уже ставил точку под материалом. Здорово должно получиться.

Здорово!.. Но почему столько людей у моей двери? Наверняка, ждут меня. Вон как обрадовались, в глазах — свет да радость. И лица сплошь знакомые. Успею ли написать сегодня?

Всегда приятно иметь столько знакомых — с одним из них я частенько встречаюсь за одной скатертью, другие при встрече обязательно поздороваются с тобой. А сейчас что за праздник? Угощаю их чаем и жду, что скажут, — по всем правилам вежливости и гостеприимства.

И они сказали:

— Не губи, дружище!

Кого?… Вот оно что! Это, оказывается, ходатаи, которые пришли просить за нечистого на руку мясника. Ну и дела! Как им объяснить, что я не могу, да и не хочу изменить правде, изменить своему профессиональному долгу. Не имею права.

Возмущаюсь я, а они слушают, подливают чайку да улыбаются.

— Не губи…

В дверь постучали. Еще четыре ходатая. Зазвенел телефон — и опять проситель. Что за наваждение? Скоро ловлю себя на том, что только и бегаю между дверью и телефоном.

В общем, однокомнатная секция у меня, а стал я чувствовать себя, как на вокзале. Шум, треск, суета… Оставаясь вежливым, я твердо стоял на своих позициях. Улыбки тускнели и уходили от меня гости с кислыми лицами. Долго еще густой сигарный дым, как туман, стоял в моей комнате. Какое тут писать — открыв окна и дверь, я лег спать.

Перед рассветом — первый стук в дверь. Просители, просители, милые просители! Сколько их… Прием на низшем уровне. Голодный обмен мнениями. Магазины еще закрыты, а в доме нет чая даже на одну заварку. После вчерашнего вечера.

И еще стучат. Оставляю дверь открытой. Теперь звонит телефон, звонит до исступления.

— Не губи, дружище!..

Ровно в восемь я отправился на работу. На пороге редакции тесно от ждущих меня. Еле прорвался. Забегаю в кабинет — и тут улыбаются голубчики-просители. Что интересно: с некоторыми я не виделся уже годы, хотя многие называют себя родственниками — близкими и дальними. Были и такие, которые утверждали, что именно они мои родственники, а не другие. В доказательство — справки в лицо, где и печать, подписи и чуть ли не группа и состав крови. Вот ведь как приспичило… Еле выпроводил.

Только поднял авторучку — скова телефонная лавина. Просят люди, о которых я бы никогда не вспомнил, просят даже ответственные работники. Начинают дрожать руки. Трубку уже не поднимаю, она кажется раскаленной докрасна.

Сижу, вытаращив глаза. Кет, здесь не поработаешь, надо отпроситься. Придя домой, сразу же повалился на постель. Проснулся от стука в дверь. Пришли родственники, которых раньше при желании отыскать было бы так же трудно, как до получки — сторублевую купюру в кармане. Приходили всякие. Несчесть им числа… Они сыпались, как из дырявого мешка. Если угостить каждого хотя бы чашкой чая, недолго и разориться дотла. Пришли даже родственники, которым положено было находиться в могиле еще в минувшем столетии.

В общем за три-четыре дня увидел всех своих знакомых, друзей, товарищей, родственников, проживающих по всей Средней Азии. «Что, продавец, — говорили они, — надо имя завмага спасти!"

Представляете, весь город может выстроиться у твоей двери — ужасно! И ведь просят уважаемые, солидные, авторитетные товарищи. Может, я где-то перегнул? И что мне больше всех надо?

Я дам знать просителям, что писать фельетон не буду. Конечно же, не буду. Я уже обещал, что не буду. Что еще?

Выяснилось, что их не удовлетворяет простой отказ от фельетона. Им еще требовалось, чтобы я, схватившись руками за голову, сам помчался в магазин и ликвидировал злополучный акт. Категорически отказываюсь выполнить это требование. Тогда они показывают мне записки всех (кроме меня), подписавших акт. Да, кажется, этот завмаг действует очень оперативно и организованно. Я остался один-одинешенек при своем мнении.

«Будьте спокойны, от фельетона отказываюсь!» — сделал я надпись крупными буквами на наружной стороне двери. Никакого результата! Рано утром, поздно вечером — все приходят и приходят. Не поместить ли в газете объявление: «Журналист такой-то воздерживается писать фельетон о наглом воровстве, имевшем место в таком-то магазине»? Или сменить место работы, квартиру? Иначе мне крышка… Люди, что мне делать? Дайте совет!

Взяв на работе отпуск без сохранения содержания, я ушел в подполье. Днем отсиживался в читальном зале библиотеки, ночью засыпал на скамейках в темных углах скверов. Но и тут нашли.

Все! С меня хватит!

Я отправился к завмагу с неофициальным визитом. Я выразил ему свою благодарность. Я выразил признательность за то, что он привел в мой дом людей, которых я так хотел видеть, что помог мне найти пропавших родных, за то, что увеличил число моих знакомых. Хотелось плакать. К горлу подкатил большой комок. Я обнял завмага и поцеловал его в лоб.

Он действительно был достоин благодарности.

Это случилось накануне профсоюзного собрания. Сидел я и рисовал на промокашке портрет воображаемого бюрократа, как вдруг меня вызвали к председателю месткома. И едва я переступил порог его кабинета, председатель меня ошарашил:

— Ну, голубчик, готовься, послезавтра на собрании будем слушать твой отчет.

Я захлопал глазами.

— Какой, э-э, отчет?..

— У тебя что — склероз? — возмутился предместкома. — Ну-ка припомни: ты же председатель товарищеского суда. Я самолично выдвинул твою кандидатуру на этот пост.

Начинаю чаще моргать глазами, стараясь вспомнить. А ведь и правда, выбрали меня лет десять назад. В то время я был молодым энергичным работником. Но, к сожалению, с тех пор слишком много воды утекло…

— Припомнил? — оборвал нить моих мыслей Араб Адилович.

— Кажется, было такое… — ответил я и запнулся. — А… отчет-то как составить?

— Об этом уже тебе знать, — отрезал Араб Адилович.

Вечером по пути домой я не переставал досадовать: черт возьми, откуда у нас такой дружный коллектив — еще ни одного заявления не поступило на рассмотрение товарищеского суда! Ни одного нарушителя трудовой дисциплины, ни одного скандалиста. Как в таких обстоятельствах составить отчет? Ах, если бы сейчас кто в медвытрезвитель попал, тогда б уж я знал, что делать… Но, увы, когда надо, никто и кружки пива не выпьет. Даже истопник дядя Сахат и тот перестал пить. Хоть бы кто нагрубил кому, так нет, вежливые стали…

Снедаемый унылыми мыслями, не заметил, как дошел до дома. По тому, как я бросил пиджак на пол, жена определила, что у меня неважное настроение.

— Что с тобой? — последовал извечный вопрос.

Зная о находчивости женщин, я решил поделиться с ней своей заботой.

— Ха! — сказала жена. — Стоило голову ломать. Есть тысячи выходов из этого положения.

Я так обрадовался, что первый раз за последние три года обнял ее.

— Назови хоть один!

— Пожалуйста. Я подам на тебя жалобу, напишу, как ты стал выпивать, как ты мне хамишь, и у тебя будет самокритичный отчет.

— Это исключено!

— В таком случае постучись к своей тетушке. Она вечно недовольна и наверняка напишет жалобу на кого угодно, — посоветовала явно разочарованная жена.

— Вот это другой разговор! — Я вихрем понесся на второй этаж — к тете Джемал.

Она была несказанно рада моему визиту. В ведре стояла разведенная известь. Должно быть, тетя задумала ремонт квартиры и теперь надеялась, что я, ее кровный племянник, помогу ей. «Зря надеешься», — хихикнул я про себя и торопливо заговорил, чтобы опередить ее:

— Я по важному делу, тетя Джемал!

— Ну чего ты стоишь, проходи же, — сказала она и усадила меня на самое почетное место. Потом по традиции положила передо мной сачак. Не успел я его приоткрыть, как из него побежали врассыпную тараканы.

— Откуда у вас эта гадость, тетя Джемал?

— Не знаю, — пожала плечами тетушка, — наверное, они в каждой квартире есть.

— А я знаю, откуда они у вас, — моментально оценил я ситуацию. — Тараканы пожаловали к вам с третьего этажа.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что я хорошо знаю человека, который над вами живет. Он самый вредный из вредных. Мой нос давно почуял: это он развел хлорофос, чтобы прогнать из своей квартиры тараканов, и вот они все до единого в вашем сачаке. Да, да, это дело его рук. Напишите на него жалобу, тетя Джемал, чтобы больше он не вредил вам.

Не зная, всерьез или в шутку принять мои слова, тетушка уставилась на меня с открытым ртом.

…На другой день на моем столе лежала жалоба на действия нашего шофера Курбана. Читая ее, я «с возмущением» узнал, какой он вредный человек. Оказывается, это он нагнал в дом старушки полчища тараканов. Конечно, этот поступок нельзя оставить безнаказанным. Сейчас же необходимо созвать заседание товарищеского суда, решил я. И за считанные секунды приготовил проект решения.

Члены товарищеского суда, собрались в красном уголке, чтобы разобрать жалобу тети Джемал. Поскольку процесс был открытый, в красном уголке не осталось ни одного свободного места. Курбана мы посадили у всех на виду. Он еще не знал, в чем его обвиняют. Когда я стал читать с трибуны жалобу тети Джемал, он глаза вытаращил, а потом забарабанил кулаком по столу.

— Это неправда! Никаких я хлорофосов не разводил. Прошу составить комиссию!

О, рождается еще одна жалоба. Теперь будет о чем в отчете писать, обрадовался я и подмигнул Курбану.

— Напиши встречную жалобу на тетю Джемал.

— Как тебе не стыдно, племянник! — поднялась вдруг из задних рядов моя тетушка. Аллах, откуда она взялась? — Ты же сам написал эту жалобу!

Все взоры обратились в мою сторону. Я почувствовал, как пол уходит у меня из-под ног, а потолок надвигается на голову…

Меня в нашем доме считают сплетником и кляузником. А за что, спрашивается? Ну возьмем хотя бы моих соседей Котовых. Образцово-показательная семейка, так сказать. Б боскетах цветочки разводят, в подъезде несколько раз в неделю полы моют. Муж, Валерий Семенович, научной работой занят. Диссертацию пишет. Я, конечно, не видел его пьяным, но могу сказать: пьющий он. Почему я так считаю? А потому, что на днях видел, как жена Котова несла сдавать целую авоську пустых бутылок. Для маскировки — несколько штук из-под масла, но остальные-то из-под коньяка! Меня не проведешь! Вот вам и образцово-показательные Котовы! Чем же, с позволения спросить, этот Валерий Семенович лучше, скажем, Карягды Бяшимова? Ничем. Я Бяшимова даже больше уважаю. Этот — выпьет на людях. Придет домой — скандальчик учинит. Хе-хе-хе… Я в такие дни телевизор выключаю. Скандал у Бяшимовых лучше любого спектакля. А Котов — тихий пьяница. Терпеть таких не могу.

А Стукатуловы? Эти два раза водой залили соседей внизу, Ниязовых. Объясняют: кран испортился. Не меня они залили. Я бы им показал — «испортился». А Ниязов — ни рыба, ни мясо. Посоветовал я ему жалобу написать, а он говорит: «Да что вы, Иван Харитонович? Они же не умышленно!..» Комиссия разобралась бы, умышленно или не умышленно.

На первом этаже в третьем подъезде живут Багировы и Аванесовы. Живут душа в душу. Каждую субботу во дворе шашлыки жарят, пиво пьют. Как-то зовут меня: «Заходи, Иван Харитонович, — пиво свежее, шашлычком угостись». А у самих ехидные улыбки на физиономиях. Я стерпел, виду не подал, даже поблагодарил и прошел мимо. Но ухмылочек этих я им не простил. В тот же вечер письмецо чиркнул куда следует. Так, мол и так, проверьте, на какие такие доходы пируют Багировы и Аванесовы, когда один работает простым техником, а другой и вовсе — шофер. Откуда каждую субботу шашлыки и пиво? Даже если комиссия их ни в чем не уличит — улыбаться теперь буду я, а не они. Хе-хе-хе…

А Галина Васильевна Терентьева? «Прекрасная дама».

Вуальку на глаза напустит, зонтик раскроет. Строгая, серьезная. В юности была влюблена, но жених погиб на фронте. Она верна ему осталась… Хоть роман с нее пиши. Такой вид она всегда имеет, что даже я чуть не обманулся. Но где-то в глубине души не верил ей. И точно! На прошлой неделе смотрю — в моем почтовом ящике письмо на ее имя. Обратного адреса нет. Но почерк мужской. Дай, думаю, проверю вас, Галина Васильевна. Вскрыл письмо, так и есть, любовник. Приглашает ее к себе в Омск. И упала Терентьева в моих глазах. Низко-низко упала.

Эх-х, люди… Не люди в нашем доме, а людишки. Любого копни — что-нибудь найдешь… А меня сплетником и кляузником считают.

Спохватился как-то по весне Лев — конец квартала, а в зоопарке ни одного общего собрания не проведено.

— Пока сам не возьмешься… — рыкнул Лев. — Шакала ко мне!

Шакал числился по особо важным поручениям, и насчет всяких собраний лапу набил, знал, что собрание без персонального дела — дело дохлое. В зевоте зверье пасти будет рвать.

Льву шакалья повестка дня понравилась. Особенно последний вопрос — «Персональное дело Волка».

— Пр-рекр-расно! — облизнулся он и встряхнул гривой.

…Собрание клокотало и бурлило, как кипящий казан.

— Ты почему на всех волком смотришь? — спросил Козел. — А-а?

Волк пожал плечами.

— Ты, Серый, не юли, — сказал Слон. — говори прямо, чем недоволен. Может быть, скажем, кормят неважно, или там еще что…

— Его накормишь… — подал голос Баран.

Волка прошиб пот. Он сглотнул слюну и осипшим голосом попросил:

— Мне бы напиться…

Но это был голос вопиющего в пустыне — волчьих слов никто не расслышал.

— А почему ты, Волк, так страшно щелкаешь зубами? — топнув копытцем, спросила Косуля. — Что за манера? Послушаешь тебя — жуть берет.

Долго слушал Волк, терпел, но в конце концов не выдержал, взвыл.

— То-то же, — сказал Лев и поставил вопрос на голосование.

«Сколько Волка ни корми…» — единогласно решили звери. Но главное ведь не в этом, а в том, что собрание состоялось.

По утрам, когда в саду начинают свой гомон и бесконечную возню воробьи, из дома выходит Кот. Сытый, всем на свете довольный, любимец хозяев, потягиваясь, выгибает спину и долго щурится от яркого света.

В собачьей конуре у амбара Пес. Заметив Кота, он рычит про себя: «У-у, лизоблюд, вор-ришка… Шкодит, плутует, но умеет, негодяй, хозяйке пыль в глаза пустить, вовремя у ног потереться. И та пичкает его сметанкой да печенкой. У-у, пр-рох-вост… Ты же всю ночь глаз не сомкнешь, двор стережешь, а кормят костями и объедками. Где же пр-равда?»

Лениво зевнув, Кот направляется к садовой калитке: «Воробья что ли поймать?» Не от голода, конечно, а так, развлечения ради.

Пес, звеня цепью, выскакивает из конуры. Кот фыркает и, отпрянув в сторону, прыгает на забор, на какое-то мгновение застывает в угрожающей позе: хвост трубой, усы торчком, в глазах блеск…

Пес кидается еще раз. Кот исчезает. В саду, шурша листьями, бросаются врассыпную воробьи.

«Лизоблюд, — возвращаясь в конуру, рычит Пес. — Вот, говорят, живем мы с ним как кошка с собакой. А как еще прикажете жить с этим подлым животным?»

Понедельник.

Началась моя вторая трудовая неделя. В девять ноль-ноль завхоз торжественно привел меня в кабинет. На стене висела картина с курящим поросенком, который, закинув нога на ногу, блаженно пускал в небо колечки. «А я курю!» — нагло заявлял он.

Первым делом снял этот никотинно-зоологический плакат, а вместо него повесил другой: «Или люди сделают так, чтобы было меньше дыма, или дым сделает так, что будет меньше людей». Написал его сам чертежным шрифтом. Интеллигентно и современно.

Прибил плакат, сел и задумался. Моя трудовая карьера началась с крепкого мужского рукопожатия начальника отдела кадров. «Поздравляю со вступлением в нашу трудовую семью, желаю…» У нас обоих навернулись невидимые миру слезы. Потом руку мне жал директор. Главный инженер. Главный бухгалтер. Начальники отделов… Когда кончилась церемония рукопожатий, стали ломать голову, куда бы меня, молодого специалиста, направить. Голову ломал директор. Главный инженер. Главный бухгалтер. Начальники отделов… День, второй, третий. Я, честно говоря, испугался, что мое появление выведет из строя всю нашу административную элиту. По ночам мне стали сниться шеренги учрежденческих руководящих товарищей во главе с директором, держащих под мышками поломанные головы. Но — обошлось…

Выход, буквально в последние минуты рабочей недели, нашел завхоз. «Нужно поставить товарищу молодому специалисту стол. И стул», — предложил завхоз во время очередного сеанса коллективной ломки голов в директорском кабинете. Собственно, завхоза для участия в этом мероприятии не приглашали. Он зашел поговорить насчет дров. И мимоходом подал идею. Она была принята «на ура».

В понедельник стол установили. Пришли начальники отделов и пожали мне руку. Потом главный бухгалтер, главный инженер и наконец директор. Не пришел только начальник отдела кадров — он обменивался очередным рукопожатием у себя в кабинете с другим молодым специалистом. Зато директор произнес речь. «Выросла наша смена, — сказал он и указал рукой в пустое, пространство между мной и стулом. — Именно таким, как он, мы передадим бразды из наших натруженных рук! — Немножко подумав, он добавил: — В свое время».

Уходя, директор пожелал мне быстрее освоиться и врасти в коллектив.

Вторник.

Сижу. Врастаю.

Среда.

Сижу за пустым столом. Врастаю.

Четверг.

Все еще сижу.

Пятница.

Пошел директору сообщить, что я уже врос по самую макушку. Даже не видно. Директор обещал сегодня же подкинуть мне очень срочную и очень важную работенку.

Ушел от него окрыленный. Ждал «работенку» час, ждал два, ждал еще сколько-то. В конце концов пришла уборщица тетя Нюра и сказала, что рабочий день давно кончился. Все разошлись по домам.

Снова понедельник.

Два выходных дня потратил на экономию сил и подготовку к выполнению важного директорского поручения. Но весь понедельник он пробыл на совещании в тресте. Я ждал и курил под плакатом насчет дыма и человечества.

Вторник.

Жду «работенку» и курю. Интеллигентный плакат заметно пожелтел.

Среда.

Обнаружил в столе кусок 16-й страницы «Литературной газеты». Оказывается, там есть замечательные вещи! Например, «Толковый этимологический словарь Клуба ДС». Берется слово и подыскивается ему совершенно новый смысл. Например: валежник — это ребенок, начинающий ходить. Спиннинг — горжетка, дышло — легкие и т. д. Начал тренироваться.

Четверг.

Дело идет на лад. В любом слове я теперь нахожу новый смысл. Ослабить — избивать осла, дубленка — актриса, подменяющая героиню в трюковых сценах, мотопед — инструктор вождения, жестянщик — регулировщик.

Во второй половине дня слава о моих выдающихся успехах разнеслась по всем кабинетам. Приходили удостовериться. Я сыпал без остановки: мазила — составитель косметических рецептов, законник — кучер, жеребец — торговец лотерейными билетами, непутевый — пассажир, севший не в тот поезд…

Пятница.

Из профкома пришел товарищ. Минут пять молча слушал. Бархат — новомодный ресторан, стилизованный под избу, бандероль — отрицательный персонаж в детективной пьесе, тыква — грубиян, винтик — нервное расстройство на почве алкоголизма…

Товарищ из профкома записал мою фамилию, сказал, что-зачислит в команду КВН.

Чуть позже мне наконец-то досталась обещанная директором «работенка». Требовалось набело переписать ответ на рекламацию, присланную заводом-потребителем. Переписал. Но во мне вовсю бушевал этимологический пожар, и его отсветы легли на официальную бумагу.

Закончив «работенку», я отправился к директору докладывать. У него сидел представитель треста, или еще повыше товарищ. Лысый и без бороды. Не-т вол-ос ник-аких. Невольник, стало быть.

Директор привычно отыскал где-то слева от меня пустое пространство и ткнул туда натруженной различными браздами рукой:

— Наша молодая поросль… надежда…

Невольник ласково закивал головой.

— Докладывайте, — сказал директор.

— Докладываю, — сказал я. — С нашей продукцией у энского завода получился крахмал…

— Какой крахмал? — встрепенулся директор.

— Крахмал — это маленькая неприятность. Дело в том, что мы отгрузили им кулебяку.

— К-к-куле-е-е…

— …бяку, — докончил я. — В тюки — они же кули — с нашей продукцией попали инородные предметы, т. е. бяки. Вот и получается: кулебяки. Настоящим письмом мы сообщаем заводу-потребителю, что кулебяки получились по вине обертонов, т. е. рабочих-упаковщиков. Виновные наказаны и предупреждены, что в случае повторения они могут оказаться саженцами…

— ???

— Будут отвечать по статье уголовного кодекса. Кроме того, сообщаем, что часть продукции была испорчена из-за Капитолия в основном цехе. Капитолий, — решил объяснить я, не дожидаясь вопросов, — это протекающая крыша из толя. Сейчас в цехе произведен ремонт…

Директор и невольник из треста очень долго изучали составленную мною бумагу. Невольник постепенно каменел б кресле и по цвету начал напоминать неухоженный бронзовый памятник, с этакой старинной прозеленью. Директор, напротив, обмяк и стал какого-то мешочного цвета.

— Может, вы больны? — с надеждой спросил директор и впервые абсолютно точно отыскал глазами мои координаты в пространстве.

— Нет, — бодро сообщил я, — полный бейзбол.

— Бейз чего?

— Бол. Без болезней значит. Только я не уверен «бейз» или «бейс». Надо проверить.

Директор в одно мгновение поменялся с представителем из треста цветами. Сам стал бронзовый с зеленью, а ему отдал свой мешочный колер.

— Да, да, — торопливо соглашался директор, — мы обязательно проверим, обсудим это в круизе… круузе… круусе… тфу!.. в общем, в узком кругу специалистов.

И при этом никак не мог попасть пальцем в кнопку звонка.

Директорский кабинет я покидал, поддерживаемый с двух сторон шефом КВН из профкома и кадровиком. Меня везли домой на директорской машине, и всю дорогу телохранители тихими ненадоедливыми голосами говорили о каких-то внеочередных, сверхльготных путевках.

Дома, пока меня обкладывали грелками, кадровик проверял, крепко ли заперта дверь на балкон.

— Балкон, — сообщил я, приоткрыв один глаз, — это конкурсный балл при поступлении в вуз.

— Отличная мысль, — согласились все.

— Коромысло, — уточнил я. — Мысль, возникшая в коре головного мозга…

…Я лежал, и эти самые коромысла толпились в моей голове целым роем. Может быть, мне попроситься на штатную должность этимолога в «Литературку»? Или поступить в профессиональную команду КВН — телекамеры, юпитеры, Светлана Жильцова?.. Но как же покинуть коллектив, в который я врастал целых три недели при неослабной помощи директора? Мы обменивались крепкими мужскими рукопожатиями, а я вдруг сбегу в кавээнщики-профессионалы? Нет, надо подождать понедельника и все окончательно решить, как выразился директор, в круизе.

С этим спасительным коромыслом я и уснул…

Кара-Чомак — герой поэмы, мешавший счастью Зохре и Тахира.

Бахар — весна.

Овлия — святое место, как правило, могила, куда мусульмане ходят на поклонение.

Пир — почитаемый глава мусульманской общины, старец праведной жизни.

Яшмак — платок, которым женщины закрывают рот.

Думан — туман, думанлы — туманный.

Той — торжественное угощение, пир.

Чал — напиток из верблюжьего молока, схожий с кумысом.

Яшули — почтительное обращение к старшим по возрасту.

Грена — яйца бабочки-шелкопряда.

По мусульманскому обычаю положено отмечать третий, седьмой и сороковой день со дня смерти.

Курряев — Ишачков.

Меле курре — серый ишачок.

Отодвинуться от стола — значит показать, что сыт. Первым делает это гость.

Слово «адам», «человек» употребляется и в значении «муж».

Приступая к трапезе, мусульмане произносят «бисмилла», а насытившись, читают благодарение аллаху.

Плоды лоха обычно сбивают с ветвей прутьями.

Великий пост у мусульман.

Чанлы — пыльный.

Бессир — (дословно) хватит.