Борода росла преступно медленно. Каждое утро Рашид с отвращением подходил к зеркалу, неприязненно разглядывал свое бледное с пугающе злыми глазами лицо и яростно тер редкую, колючую щетину. А злиться было отчего. Ежедневно Рашид узнавал о новых жертвах – жертвах, которые он мог бы предотвратить, если бы… родился с бородой.

– А что, – невесело шутил он с близким другом Саидакбаром, – душман[1] без бороды – не душман. Значит, хадовец[2], чтобы не расшифровали, должен тоже явиться на свет с бородой и быть правовернее самого Аллаха.

– Если бы не знал тебя, как облупленного, то мог бы подумать, что имею дело с неврастеником, – удовлетворенно покручивая пышные усы, заметил Саидакбар. – Как врач тебе говорю: ускорить рост бороды невозможно… Впрочем, фантастическое везение с удостоверениями заранее предусмотреть тоже невозможно. Ты вспомни, как мы выбирались из Метерлама – в пистолетах было по одному патрону.

– Да-а, – вздохнул Рашид. – По одному патрону и по одному другу. Скажи честно, – сузил он глаза, – смог бы ты пристрелить сперва меня, а потом себя?

– Нет, это не по мне. Я врач и должен спасать людей, а не убивать.

– А я инженер! Думаешь, у меня внутри все не переворачивается, когда приходится ставить к стенке земляков?

Спокойный, собранный Саидакбар вдруг трахнул кулаком по столу и закричал:

– Зверье! Шакалы! Трусливые ублюдки! На, читай последнюю сводку, – бросил он на стол несколько листков. – На базар Мазари-Шарифа привели навьюченного ишака. В хурджунах[3] – мины. Ишак и двадцать горожан – в клочья, сорок человек попали в госпиталь.

– Хватит! – вскочил Рашид. – Я и так словно раскаленный кинжал. За все спросим. У-ух, как спросим! А теперь к делу. Давай-ка трофейные газеты, журналы, листовки, приказы – будем изучать противника.

Саидакбар вышел в соседнюю комнату. А Рашид пометался по кабинету, зачем-то проверил лежащий на столе пистолет, с некоторой долей удивления взглянул на меня, что-то вспомнил и виновато приложил руку к сердцу:

– Извини, совсем замотался. Слушай, а тебе это интересно? Может, пока не поздно, откажешься от своей затеи?

– Нет, не откажусь, – упрямо мотнул я головой. – Мы же договорились: во время операции я ни во что не вмешиваюсь, буду только твоей тенью. А раз так, то мне интересно все, что интересно тебе.

– С тенью ничего не выйдет. Дней через десять я уйду. Без тени! – с нажимом добавил он. – А чтобы ты не скучал, предлагаю побывать в договорных бандах.

– Как это? – не понял я. – Разве такие банды существуют?

– Существуют, и в немалом количестве. Мы их даже подкармливаем.

– Чем?

– И продуктами, и оружием.

– Зачем? – изумился я.

– Чтобы они перешли на нашу сторону.

– И переходят?

– Переходят. И даже сражаются с теми, кто еще не поднял наш флаг.

– Просто не верится. Ведь несколько банд могут объединиться и так наказать перебежчиков, что не останется ни стариков, ни детей.

– То-то и оно, что не могут. Ладно, придет время – сам в этом убедишься. Как думаешь, Азиз, – обратился он к Саидакбару, раскрывая псевдоним, под которым тот действовал, – куда его направить?

– А стоит ли? – усомнился Азиз. – Ведь стопроцентных гарантий душманы не дают. Хорошо еще, если просто убьют. А если переправят в Пакистан? Если придется нашему русскому другу отрабатывать хлеб и воду, сочиняя пасквили?

Пауза была длинной. Я так и не понял: испытывают меня или проигрывают возможные варианты? Если испытывают, надо заорать, запустить в Азиза стулом или, на худой конец, послать «по матушке». А если это серьезно? Тогда на кой черт вся эта затея?! Впрочем, винить некого: сам ввязался в историю, которая не просто на грани, а за гранью дозволенного.

…Этот день я буду помнить до гробовой доски. И хотя на моих глазах никто не умер, подлеца не объявили героем, а ближайший друг не оказался мерзавцем, именно этот день, если так можно выразиться, стал днем большой стирки. Сколько накипи, гари и сажи, сколько многозначительного пустословия и глубокомысленной ерунды смыл я в этот день с души!

Есть в Кабуле Центральный госпиталь Вооруженных сил Афганистана, построенный в 1975 году при содействии Советского Союза. Он был рассчитан на четыреста коек, и это название – «Четыреста коек» – почему-то прижилось, афганцы называли госпиталь именно так.

Отлично спроектированное семиэтажное здание фасадом выходило в большой парк. Мы шли по тенистым аллеям, любовались искристым фонтаном, прохладным бассейном, многоцветными клумбами, но чем ближе подходили к зданию госпиталя, тем сильнее меня охватывала смутная тревога. Из репродукторов лилась музыка, сновали туда-сюда миловидные медсестры, пробегали озабоченные врачи, а на лоджиях вдоль всего фасада тянулись ряды полосатых пижам. Я не мог понять, что со мной, но шаг почему-то становился короче, а оживленная беседа сама собой затухала.

– Загорают ребята, – бросил кто-то.

«Сфотографирую», – решил я и поднял аппарат с телеобъективом.

Когда навел на резкость, в глазах потемнело, а сердце сжалось. На лоджиях – сотни молодых ребят. Я увидел их шевелящиеся губы, улыбки и… бесконечные ряды обрубков рук и ног. Вот на стуле совсем юный паренек выставил на солнце сразу две культи: ноги оторваны выше колен. Вот чьи-то руки без кистей… Обрубки ног, рук, обезображенные лица и опять розовые культи…. Мне бы остановиться, вернуться назад, но я решил поговорить с этими ребятами. Вот их рассказы.

Баймухаммад, девятнадцатилетний солдат из кишлака Хушдаред:

– Я таджик. У меня есть жена, мать и сестра. Кормить их теперь некому. В армию пошел добровольно. Два года воевал – и ни одной царапины. А тут… не повезло. Атака. Нас прижали пулеметами. Кому-то надо встать. Обычно это делает командир, но его убило. Тогда поднялся я. Бегу, лавирую между очередями, до душманов – рукой подать. И вдруг взрыв! Как оказалось, я наступил на мину. Ребята потом рассказывали, что я бежал и без ноги. Понимаю, что это невозможно, но подорвался я метрах в тридцати от душманов, а подобрали меня в их расположении.

Мухаммад Захер, старший лейтенант. В палате на шесть коек он единственный грамотный человек. Мухаммад сидел в кресле-каталке, выставив на солнце обрубок правой ноги, а левую, закованную в гипс, неловко вытянул вдоль стены. Он громко читал газету, иногда отрываясь от страницы и что-то объясняя своим соседям. О себе рассказывал скупо:

– Мне двадцать пять. Воюю семь лет. Член Народно-демократической партии. На окраине Герата был очень тяжелый бой. Нас окружили. Огонь такой плотный, что подняться невозможно. Но я встал. Поднялись и солдаты. Из окружения мы вышли, но последние метры я скакал на левой ноге – правую оторвало. Когда ее принесли, я был в сознании. Подержал, повертел в руках и велел закопать. Левая нога тоже дырявая, но врачи обещают сохранить. А с одним протезом можно воевать. Так что я обязательно вернусь в строй. И не одному душману перегрызу глотку! – закончил он.

– Но мы ладно, мы солдаты. Как говорится, кто кого. Но при чем здесь они? – кивнул Мухаммад в сторону соседнего балкона.

Смотреть на крохотные детские культи страшно. Глаза стекленеют, в горле комок и, кажется, вот-вот разорвется сердце. Закричать бы на весь белый свет: «Люди-и! Что же вы делаете?! Ведь на такое и звери не способны!» Но из горла идет какой-то сип, и все силы уходят на то, чтобы не расплакаться на глазах у детей. А они, будто ничего не понимая, неловко перекатываются на подстилке, грызут яблоки, что-то говорят, а губы их время от времени растягивает улыбка. Но глаза! Боже, какие у них глаза! Сколько в них муки, боли, немого недоумения – за что? Что я сделал такого, что меня надо было лишить рук, ног и так обезобразить лицо, что я никогда не посмею появиться на людях?

Мухаммад Сарвар. Он пошел со своим братом на кладбище, чтобы навестить могилу дяди. Мину заложили у самой могилы. Оба мальчика теперь калеки…

Потом я был в операционной, видел жуткие человеческие страдания и даже смерть – вынести такое непросто, но пройти через это надо, иначе о войне сложится кинематографически-лакированное представление. Такие слова принадлежат генерал-майору медицинской службы Сухайле Седдик, первой женщине генералу в Афганистане.

– Выросла я в интеллигентной, обеспеченной семье, – устало разминая пальцы, рассказала она. – Уехала в Москву, окончила мединститут, там же защитила диссертацию и стала первой в Афганистане женщиной кандидатом медицинских наук. В Кабул вернулась на крыльях, но…оказалась без практики. В конце семидесятых наши

«Четыреста коек» пустовали. А я хирург, мне скальпель надо держать в руках каждый день. Заскучала я, начала подумывать о возвращении в Москву. Но вот грянула Апрельская революция. Бескровных революций не бывает, а это значит, что прибавилось работы и хирургам. Сначала мы не уходили из операционных часами, потом – сменами, а теперь сутками.

– Неужели квалификация хирурга зависит от революций, войн и других несчастий? – усомнился я.

– Смотря какого хирурга. Одно дело – каждый день удалять аппендиксы или, скажем, гланды. Совсем другое – вынимать из легких пули, из сердца – осколки и проводить бесконечные ампутации, старясь сохранить сустав или оставить культю подлиннее. Иногда говорят, что врач ко всему привыкает и режет хладнокровно. Не верьте! Знали бы вы, как я переживаю, как нервничаю, когда, возвращая человеку жизнь, делаю его калекой. Сейчас идет минная война, и таких операций особенно много.

И тут Сухайла замолчала, потом встряхнулась и, сузив глаза, метнулась к окну. С треском распахнутая рама впустила порцию свежего воздуха, прохладный ветерок растрепал ее прическу, она блаженно потянулась, улыбнулась – и тут я увидел, как Сухайла красива. Пришлось поверить и в байку, ходившую по госпиталю, что раненые чуть ли не дерутся за честь, пусть и на операционном столе, но побывать в ее руках.

– Но жизнь не стоит на месте, – продолжила Сухайла, – и какие-то негодяи с дипломами престижных университетов изобретают все более изощренные средства убийства людей. Ныне настала пора напалма и фосфорных снарядов: в результате нам пришлось открыть ожоговое отделение и учиться лечить заживо сожженных. Хотите посмотреть? – предложила она.

– Хочу, – вскочил я.

Через пять минут я крепко об этом пожалел.

Мы поднялись на седьмой этаж и направились в левое крыло. Запах карболки и йода перекрывало тошнотворное зловоние гниющей плоти. Я понял, что надо готовиться к встрече с чем-то особенно страшным – понял, но подготовиться не успел.

Дверь в палату оказалась настежь открытой. На кровати лежало что-то коричнево-черное, похожее на обгоревший пенек. Но это «что-то» дышало, к нему тянулись трубочки капельницы. Человек.

– Он жив, – прочитала мои мысли Сухайла. – Даже может говорить. Сегодня впервые пришел в себя.

– Чем говорить? – не поверил я. – У него же нет лица. Нет губ…

– Зато есть язык. Спрашивайте, я переведу.

Я проглотил ставший вдруг плотным воздух и спросил:

– Как тебя зовут?

– Барот, – прошелестело от подушки.

– Сколько тебе лет?

– Девятнадцать.

– Как… это случилось?

– Мы наступали… Фосфорный снаряд… А… а кишлак взяли? – обеспокоенно спросил Барот.

– Конечно, взяли, – кивнула Сухайла. – А тебя представили к награде. Молодец, ты настоящий коммандос!

Там, где были веки, что-то заблестело, и по шероховатостям коросты скатилась слеза: его, рядового солдата, прилюдно похвалила женщина-генерал, которую знает весь Афганистан.

На соседней койке лежал пехотинец Динмухаммад. Ему двадцать два года, он охранял цистерны с бензином, а когда в них попал снаряд, Динмухаммад живым факелом бросился к речке. Больше ничего не помнит.

Разговор давался трудно, буквально через две минуты обожженные обмякли, и им пришлось делать уколы.

А потом была встреча с начальником госпиталя генерал-майором Валаятом Хабиби. Он рассказывал о своих коллегах, вспоминал прекрасный город на Неве, годы учебы в Военно-медицинской академии, я что-то записывал, что-то уточнял, но все делал в состоянии какого-то транса: перед глазами – искалеченные дети, сожженные солдаты…

Из госпиталя я уходил совершенно раздавленный и думал только об одном: что должен, просто обязан увидеть варваров, которые сеют такие страдания. И не просто увидеть, а с ними поговорить, показать им фотографии, сделанные в палатах!

Но как встретиться с душманами, да так, чтобы говорили не их автоматы, а они сами?

После посещения госпиталя я думал, что теперь меня ничто не проймет, что отныне буду ходить со спекшимся сердцем, и от потрясений застрахован. Но ближе к закату я увидел такое… Нет, об этом позже. Сейчас – не могу.

А пока о другом, о том, как закончился этот врезавшийся в память день. Я разыскал товарищей, которые свели меня с сотрудниками пятого управления МГБ[4]. Именно эти люди ведут работу в бандах, именно они, ежеминутно рискуя жизнью, добывают сведения о путях следования караванов с оружием, месте и времени нападения на посты, кишлаки и автомобильные колонны. Проводят эти люди и более глубокую, тонкую работу. Как раз одну из таких операций готовили Рашид и Саидакбар, когда меня ввели в их кабинет.

Пока мы ждали, когда у Рашида отрастет борода, Саидакбар решил сводить меня в местный музей.

– Заодно узнаешь, почему никто из пришлых завоевателей так и не смог покорить Афганистан, – таинственно намекнул он. – Кто только ни пытался овладеть, как тогда говорили, «ключом от Индии» – и древние греки, и персы, и англичане, и всех мы либо выгоняли, либо оставляли в нашей земле.

Музей, что и говорить, оказался великолепен. Какие тут хранились ковры, кинжалы, сабли, вазы, серьги, браслеты и многое, многое другое! Но Саидакбар и вынырнувший откуда-то хранитель по имени Гафур, не давая задержаться у витрин, тянули меня куда-то дальше.

– Ну, что вы, в самом деле, – отбивался я, – дайте хоть саблями полюбоваться!

– Потом, – стуча протезом, настойчиво предлагал мне идти дальше Гафур. – Уважаемого шурави[5] ждет наш главный экспонат.

То, что я увидел в соседнем зале, действительно можно было назвать главным экспонатом. Как известно, в исламе запрещено изображение человеческого лица, поэтому ни в одной мечети, ни в одном музее вы не увидите чьих-либо портретов, а тут – огромное полотно, на котором изображен какой-то рыжий дядька, с пышными бакенбардами и развевающимися усами. Он сидел на коне, причем смотрел не вперед, а куда-то вбок, лицо откровенно страдальческое.

– Кто это? – недоуменно спросил я.

– О-о, это известный человек, – назидательно поднял палец Гафур. – Его хорошо знают. Особенно в Англии, – с нажимом добавил Гафур. – Я позволю себе напомнить, что инглизи, как называют у нас англичан, три раза пытались поставить нас на колени. Первая война была в 1838–1842 годах, вторая в 1878–1880 и третья в 1919-м.

Все три раза инглизи были вынуждены убираться восвояси. А вот этот, – ткнул он пальцем в картину, – уцелел. Его зовут Смит, капитан Смит. Наши деды посадили его на коня, сказали, чтобы тот скакал без передышки и передал своим начальникам то, что произносит каждый афганец вместе с молитвой: «Мы сотрем вас с лица земли, как корова слизывает траву, вы нас никогда не победите. А если придете снова, то знайте, что земли для английских могил у нас хватит».

– Минутку, – остановил я его, – а что на этом стенде за тетрадь? Можно полистать?.. Да она на английском языке, а в ней стихи! – изумился я.

– Это трофей, – не без гордости заметил Гафур. – Тетрадь принадлежала капитану Сомерсетского полка легкой пехоты Томасу Блэйку. Отступая, капитан забыл о ней, и тетрадь оказалась у нас. 18 января 1919 года он признался: «Надо же быть таким идиотом! Давно следовало плюнуть на затасканную Европу. Вот где разгуляешься – в колониях! Для всех этих оборванцев я – сахиб, господин, божество».

А вот в чем он был уверен 7 мая: «Война кончится быстро, ведь у нас семикратное превосходство. Теперь мы полностью покончим с Афганским государством. Вперед, на Кабул!».

Но на пути к городу Кабулу была река Кабул. И надо же такому случиться, что именно в это время в этом месте оказался известнейший поэт Редьярд Киплинг.

Свидетель форсирования реки, тот написал об этом стихи. Капитан Блэйк приводит их в своем дневнике:

Во время боев у брода капитан Блэйк уцелел, но в середине июня он все же оказался на военном кладбище Пешавара.

– Печальная история, – вздохнул я.

– Печальная, – согласился Гафур. – Однако приди сюда Блэйк не с оружием, а, скажем, с геологическим молотком или фонендоскопом, все было бы иначе. В те годы в Афганистане работало немало немцев, англичан, итальянцев и, конечно же, русских. Вот стенд с уникальными документами, рассказывающими о русско-афганской дружбе: что бы там ни говорили злопыхатели, а независимость Афганистана первой признала Советская Россия, – приложив руку к сердцу, закончил он.

Чтобы рассказать об этой и многих других страницах нашей, порой непростой, дружбы, мне придется время от времени прерывать плавный ход повествования и делать своеобразные вставки, которые я назову «Эпизодами». Речь в них пойдет о людях и об уникальных документах, которые мне удалось раздобыть за стальными дверями секретных архивов.

Справедливости ради надо заметить, что Афганистаном интересовалась не только Англия. Были в этом «подбрюшье Индии», свои интересы и у России. Именно поэтому российский самодержец Павел I с восторгом поддержал задумку Наполеона о нападении на Индию через Афганистан. Он даже двинул сюда казачьи корпуса, но Павла I вскоре убили, и казаков с полдороги вернули домой.

Как это ни странно, но в Кабуле помнят не русского императора, а никому неведомого поручика Виткевича. В борьбе с англичанами в 1837 году он проявил такую бешеную активность и добился таких впечатляющих результатов, что правительство Великобритании потребовало его отзыва, а эмиру Афганистана предъявило ультиматум о высылке Виткевича. Эмир ультиматум не принял, и вскоре разразилась первая англо-афганская война.

Сорок лет спустя ситуация повторилась. Но к этому времени был завоеван Туркестан и русские войска придвинулись вплотную к Афганистану. Англичане этим страшно встревожились и потребовали отвода русских полков, вместо чего Россия двинула войска к границе, а в Кабул была послана специальная миссия во главе с генералом Столетовым. Новый эмир принял Столетова с величайшим почетом и отдал «ключ от ворот Индии» в руки России. Англичане объявили Афганистану так называемую вторую войну. Победы они не одержали, но самого главного добились: в обмен на лондонские субсидии эмир отказался от права внешних сношений с другими государствами и, прежде всего, с Россией.

Так Афганистан стал запретной зоной для иностранцев. Но вскоре случилось несчастье: в результате тайного заговора на царской охоте был убит правитель Афганистана Хабибулла-хан, и к власти пришел его сын Аманулла-хан. Это случилось в 1919 году, когда России, казалось бы, стало не до Афганистана. Но так как Аманулла-хан победил ненавистных инглизи в третьей англо-афганской войне и объявил о независимости своей страны, в Москве решили, что самое время признать Афганистан и направить в Кабул дипломатическую миссию.

В перехваченной телеграмме одного английского генерала говорилось о письмах Амануллы-хана, переданных в Москву: «Они содержат извещения о восстановлении независимости Афганистана и стремлении к дружбе с Россией. Отныне свободна дорога на Кушку, а это означает, что открыто прямое сообщение с Афганистаном. Возможна переброска оружия, боеприпасов и даже войск».

Посольство в Кабул было сформировано в течение нескольких дней. Первым полпредом стал Яков Захарович Суриц. Направить-то его в Кабул направили, но ни денег, ни ценных подарков, которые принято вручать восточным правителям, не дали. При этом Ленин развел руками и, провожая Сурица в дорогу, как бы в шутку, сказал: «Я уверен, что вы, сын еврейского купца, найдете выход из создавшегося положения». Надо отдать должное, сын еврейского купца привез с собой 880 тысяч рублей и множество ценных подарков.

Но самым дорогим было послание королю Афганистана, подписанное самим Лениным: «Россия навсегда останется первым другом Высокого Афганского государства на благо обоих народов». В нем говорилось о советской «помощи», и Ленин доказал, что не бросает слов на ветер: в русском караване оказалось пять тысяч винтовок, около сотни пулеметов, многие тысячи патронов, несколько самолетов, оборудование для телеграфной линии Кабул – Кушка и даже радиостанция вместе с персоналом.

Полгода Суриц с небольшой группой сотрудников своего полпредства добирался до Афганистана, но встретили их по-королевски: тут были и кавалерийский эскорт, и артиллерийский салют и даже носилки под балдахином, на которые усадили российского полпреда.

Так случилось, что в это же время из Кабула в Москву двигалось афганское посольство во главе с генералом Вали-ханом. Где-то на полпути посольства встретились и даже пообщались.

Афганцы до Москвы добрались быстрее, нежели русские до Кабула и «Правда» уже 14 октября 1919 года писала, как Ленин принимал Афганское Чрезвычайное Посольство в своем рабочем кабинете, где посол заявил ему: «Я надеюсь, что вы поможете освободиться от гнета европейского империализма всему Востоку».

А вот то, о чем газеты не писали. В составе миссии Вали-хана был один из образованнейших людей страны – мулла Худабахш, который увидел в Ленине пророка:

– Он так не похож на нынешних политиков и вождей всего мира. Такое сочетание широты и глубины мысли с душевной простотой!

Самое удивительное, что не пройдет и месяца, как живейший интерес к личности Ленина проявит и Аманулла-хан.

– Меня очень занимает ваш вождь Ленин, – сказал он во время одной из бесед с Сурицем. – Что он за человек? Кто его родители? Какого он рода-племени? Есть ли у него семья?

Суриц поведал эмиру все, что знал и что в последующие годы станет одной из самых больших тайн Страны Советов:

– Роду-племени Ильич непростого, – начал издалека Суриц. – Я вот, например, иудей. Но так как в царской России понятие «национальность» практически отсутствовало, главным было вероисповедание. Так вот Владимир Ильич по отцу – православный христианин, а по матери – наполовину иудей, так как его дедушка по матери – еврей по фамилии Бланк: он был довольно известным врачом. А вот бабушка – полушведка-полунемка.

– Ну и ну! – удивился Аманулла-хан. – У нас такое невозможно. Ни один пуштун не отдаст свою дочь за таджика или узбека, даже если он самого что ни есть знатного рода. А как же дедушка Ленина стал врачом? Я где-то читал, что ни в один университет евреев не принимали.

– Ну, это проще простого, – усмехнулся Суриц. – Через эту процедуру проходил и я. Надо было только формально креститься, то есть принять православную веру, а заодно и русское имя. Так Сруль Мовшевич Бланк стал Александром Дмитриевичем.

После этого у него не было никаких проблем с поступлением в Военно-медицинскую академию. Тогда же он женился на Анне Гросшопф, которая родила ему дочь Марию, впоследствии ставшую матерью Ленина. Впрочем, и отец Ленина, Илья Николаевич Ульянов, тоже не совсем русский: его бабка была калмычкой. Думаю, что ярко выраженная скуластость Ильича – от нее.

– Да-а, – пригладил свои пышные усы Аманулла-хан, – теперь мне понятно, откуда у Ленина столько энергии, ума и мудрости: у всех своих предков он что-нибудь да позаимствовал. Раньше из таких людей получались прекрасные воины, а он стал великим политиком.

– А разве современный политик – одновременно не воин? – полувопросительно заметил Суриц. – Разве Ленину не надо разбираться в хитросплетениях чисто военных дел: как сдержать Колчака, когда ударить по Деникину, что делать с Юденичем? А вы, уважаемый Аманулла-хан, блестяще победив профессиональную армию Великобритании и добившись признания независимости Афганистана, разве не доказали, что современный политик должен быть и воином?!

– Увы, но в Афганистане так было всегда, – вздохнул Аманулла-хан. – История Афганистана – это история войн: то к нам пожалует Александр Македонский, то навалятся персы, то грозят монголы, а последние сто лет – англичане. Но теперь, имея такого надежного соседа, как Советская Россия, мы сможем жить спокойно. А я наконец займусь своим любимым делом – охотой! – азартно потер он руки. – Кстати, господин посол, любит ли Ленин охоту или у него другие интересы?

– Любит, – улыбнулся Суриц. – Еще как любит.

– Наш человек! – удовлетворенно воскликнул Аманулла-хан.

Однажды утром Рашид в очередной раз скептически оглядел свою бороду и решительно заявил:

– В самый раз. Сегодня ночью уйду. Отныне меня зовут Идрис. А Саидакбара – Азиз. Запомнил? Если встретимся, ты нас не знаешь. Я договорился с Шемалем. Настоящее имя у этого главаря банды другое, но для нас он Шемаль, то есть «Север». Так вот, Шемаль обещал подумать.

– О чем?

– О том, как обеспечить твою безопасность. Ты же хотел побывать в банде?

– Хотел.

– Шемаль на встречу согласен. Но ведь ты шурави, а русских в его банде не любят.

Слово главаря там – закон, не дай бог нарушить – вырежут весь род от мала до велика. Но все-таки Шемаль прав: вдруг найдется какой-нибудь накурившийся анаши фанатик и полоснет из автомата в спину? Такие случаи бывали, и не раз… но Шемаль что-нибудь придумает. Для страховки я забросил удочку и в банду Ашрафа.

Саидакбар, то есть Азиз, удивленно поднял брови.

– Ничего-ничего, пусть поерзает. Удочку я забрасывал через его заместителя Канд-агу, а этот парень сам мечтает стать главарем. Он типичный экстремист, за ним – люди без роду и племени, руки у них по локоть в крови, терять им нечего. Представляешь, как пошатнется авторитет Канд-аги, когда выяснится, что он контактирует с хадовцами?!

И тут я брякнул:

– А нельзя Шемаля пригласить к Ашрафу и поговорить втроем?

Идрис даже побледнел:

– Да ты что?! Ашраф – таджик, а Шемаль – пуштун. Они же перестреляют друг друга! Никогда, запомни, никогда пуштун не сядет за один стол с таджиком или хазарейцем. А если, разговаривая с Ашрафом, ты ляпнешь, что был у Шемаля, жить тебе ровно две секунды: именно столько, сколько нужно, чтобы передернуть затвор и нажать на спуск.

Теперь уже побледнел я.

– Я же говорил, – поднялся Азиз, – нельзя его посылать в банду. Он не готов.

– А мы на что?! Ничего, дадим толкового переводчика, предупредим, чтобы глупые вопросы не переводил, и все обойдется. Но ты прав: к этим встречам надо готовиться. Давайте-ка еще раз все вместе просмотрим захваченные у душманов документы.

Об этом я не мог и мечтать!

– Вот удостоверение Исламского общества Афганистана и значок с надписью «Аллах Акбар». Документ ценный, – размышлял Идрис, – можно вписать любую фамилию, приклеить фотографию – и прямиком в банду, сойдешь за своего. Когда были помоложе, мы с Азизом не раз пользовались такими пропусками.

– Дай-ка, посмотрю, – протянул руку заметно погрустневший Азиз.

– А вот фотографии Гульбеддина, Раббани, Гиляни и муллы Халеса[6] – это главари различных партий и наши злейшие враги. Правда, друг к другу они относятся тоже с откровенной антипатией.

– Что так?

– Грызутся из-за денег. Долларовая река из-за океана в Афганистане превращается в мелкие ручейки, но если их умело направлять, те потекут в нужный карман. Тот же Гульбеддин бежал из Афганистана без гроша в кармане, а теперь у него нефтеперерабатывающие заводы в Кувейте, сеть магазинов в Пешаваре, солидные вклады в западноевропейских банках. У Раббани или Гиляни заводов нет, зато есть острое желание их заиметь. А мулла Халес недавно в Бонне, рассказав о «победах» своих сторонников, призвал оказывать финансовую помощь не всему антиправительственному движению, а только ему, Халесу. В общем, за границей действует около семидесяти контрреволюционных обществ, партий и организаций, и все они норовят со стола своих благодетелей урвать кусок пожирнее.

– Но ведь перед ними нужно отчитываться, рапортовать о победоносных сражениях, приводить впечатляющие цифры о пленных и убитых, – заметил я.

– Вот-вот! Мы как-то не поленились и суммировали цифры: оказалось, что одна половина жителей Афганистана давным-давно в плену, а другая – в могилах. Иногда эти лжецы подписывают совместные заявления, призывы и приказы, побуждая главарей банд объединяться. Как правило, из этого ничего не получается. Частенько – не без нашей помощи. Так, Азиз?

– Так-так, – кивнул тот.

– Ты что, устал? – заметив, что друг не своей тарелке, спросил Идрис. – Иди домой и как следует выспись.

– Нет, я не устал. Я сына вспомнил… Ты же знаешь, когда-то я был неплохим анестезиологом. В партию вступил еще при шахе, не один год работал в подполье, а при Амине[7] попал в тюрьму. Из-за такой же вот бумажки, только с портретом Мао[8]. Откуда она взялась в моем столе, гадаю до сих пор. Когда за мной пришли, я собирался в аптеку – сильно простудился сынишка. Что с нами делали аминовцы, страшно вспомнить! Через полгода меня вышвырнули за ворота тюрьмы: подохнет, мол, и так. Но я выжил. Выжил! – грохнул он кулаком по столу. – А сына схоронили. Без меня. И тогда я поклялся…

Рашид встал и молча обнял Саидакбара. Тот уронил голову ему на плечо… Завтра этим людям идти в логово врага, завтра им могут выпустить кишки, отрезать голову, посадить на кол, но сегодня у Рашида есть Саидакбар, а у Саидакбара – Рашид. Это очень важно – иметь друга, вместе с которым можно не только жить, но и умереть.

Потом Рашида куда-то вызвали, и Саидакбар рассказал, как они подружились.

– Мы знакомы еще с университетских времен, вместе участвовали в студенческом движении. В восьмидесятом сложилась очень тяжелая обстановка в провинции Лагман. Партия сказала, что туда должны поехать молодые, сильные, умеющие стрелять. Мы стрелять не умели, но поехали – думали, научимся на месте. Нас было шестьдесят человек, казалось, большая сила, но местные власти распределили отряд по шести постам. Я оказался в десятке, которой командовал Рашид… Пост находился на окраине кишлака, прикрывал дорогу в ущелье, по которому пролегал путь за кордон.

Душманам это ущелье требовалось позарез, но ключ от него держали мы. И подкупить нашу группу пытались, и перевербовать, и выжечь, и перестрелять – ничего не получалось!

Взволнованный воспоминаниями, Саидакбар вскочил, одним глотком опрокинул в себя стакан минералки, пошагал по кабинету и, немного успокоившись, продолжил:

– Однажды погиб наш товарищ. Кладбище – рядом, и мы решили похоронить его по-людски. Но душманы устроили засаду. Огонь открыли в тот самый момент, когда мы опускали труп в могилу. Пришлось залечь рядом с убитым и отстреливаться. А душманы выпустят несколько очередей – и ждут, что мы будем делать дальше. Путь отхода свободен, но уйти, не выполнив священного долга, мы не могли. Тогда поднялся отец этого парня. Он взял сына на руки и шагнул к могиле. Эти сволочи подождали, когда отец подойдет к самому ее краю, и ударили ему в спину…

Больше Саидакбар говорить не мог. Пытался, но не мог: спазм перехватил горло. Он снова глотнул минералки и продолжил каким-то сиплым голосом:

– Отец упал в могилу, не выпуская сына, – выдавил Саидакбар. – Так их и закопали…

А на следующий день мы сделали вылазку и вырезали всех, кто находился в засаде. Придумал эту операцию Рашид. Накануне мы убили душмана, у которого обнаружили пачку удостоверений Исламского общества Афганистана[9] и полный карман значков, предназначенных для членов этой партии. Рашид предложил нацепить эти значки, запастись удостоверениями и явиться со стороны ущелья – как будто мы пришли из-за кордона. Фотографий на удостоверениях не было, вид у нас затрапезный, глаза злые, вооружены чем попало – словом, нас приняли как дорогих гостей: дескать, какое-никакое, а пополнение. Вечером мы предложили организовать новую засаду. Душманы согласились. Порешили мы их тихо, ножами.

– А потом чуть было не порешили нас, – продолжил незаметно вернувшийся Рашид. – Когда душманы из другой, более крупной банды, окружили пост, а нас осталось двое и в пистолетах по одному патрону, я понял, что это конец. Сдаваться нельзя – смерть будет мучительной, поэтому мы решили застрелиться. А чтобы не надругались над трупами, я предложил спуститься в старый вонючий арык. Саидакбар согласился. Мы уже были по пояс в воде, когда наверху появились душманы. Я инстинктивно нырнул.

– А я юркнул за корягу, – добавил Саидакбар.

– И вот ведь как устроен человек: жить осталось считаные секунды, а я вдруг вспомнил, что на днях получил свою первую в жизни зарплату, и теперь деньги размокнут и пропадут. Сунул руку за пазуху, чтобы достать деньги и выставить их наружу. Мама родная! Граната! Когда сунул ее в карман, я не вспомнил, но, ощутив в руках «лимонку», понял, что мои похороны откладываются. Вынырнул, показал гранату Саидакбару и махнул рукой в сторону врагов. Тот все понял и согласно кивнул. А душманы тем временем столпились на берегу и громко спорили, где нас искать – в воде или на суше. И тут, в самую серединку толпы прилетела моя «лимонка». Одних взрывом разметало, других изрешетило, третьих оглушило. Но главное – поднялось облако пыли. Мы ринулись в это спасительное облако!

Рашид плеснул нам принесенного с собой зеленого чаю. Он жадно отпил из своей чашки, взъерошил и без того растрепанную шевелюру, прыгнул во вращающееся кресло, крутанулся пару раз вокруг оси и неспеша, чуть растягивая слова, продолжил:

– Как добрались до Кабула – это уже другая история. Тогда ХАДом руководил наш нынешний президент Наджиб[10]. Он выслушал доклад о действиях студенческой группы и предложил нам связать свою жизнь с работой в органах государственной безопасности. Мы согласились.

Чего только не было за эти годы, – вздохнул он, – но раз мы живы, значит, работали грамотно…

А на днях представилась фантастическая возможность проникнуть в банду Алим-хана. Мы перехватили одного из его курьеров по имени Идрис. Парень шел из Пакистана и клянется, что в банде его никто не знает. В хурджуне – пачка удостоверений и приличная сумма денег. Мы решили так: деньги и часть удостоверений отдадим Алим-хану. Это сделаю я и приду к нему с документами Идриса: борода отросла, так что сойду за своего. А вот Азиз и его ребята вклеят в удостоверения свои фотографии и придут чуть позже, по моему сигналу. Этим я докажу, что у меня надежная связь с Пакистаном.

Как известно, у «духов» больше всего ценятся деньги и оружие. Деньги принесу я, а оружие доставит Азиз. Наша задача – парализовать банду и разложить ее изнутри. А еще лучше – стравить с другой. Пусть враги убивают врагов!

– Задумка не просто дерзкая, а наглая, – заметил я. – Если получится, то…

– Получится, – перебил меня Рашид. – И никаких «если»! Все продумано, все учтено.

– Кроме страховки, – продолжал сомневаться я.

– «Работаем без лонжи»! – неожиданно расхохотался Рашид. – Не удивляйся, это не мои слова. Тебе предстоит познакомиться с одним душманом, бывшим канатоходцем. Чего мне стоило посеять сомнения в его душе! Но парень начал думать, значит, будет наш. Иногда я, правда, сомневаюсь: он из породы экстремистов и окружил себя такими же головорезами. Но все же на контакт со мной пошел. Когда я спросил, не боится ли он иметь со мной дело, ведь, узнав об этом, свои же вздернут его на дереве, «канатоходец» гордо ответил: «Работаем без лонжи!» Это значит, он в себе абсолютно уверен.

– Кто такой? Что за циркач? – загорелся я.

– Всему свое время, – предостерегающе поднял руку Рашид. – Что в нашем деле враг номер один, так это спешка. Ну, ладно, – поднялся он, – давай прощаться.

Мы троекратно расцеловались, и Рашид исчез. Но буквально с порога вернулся назад.

– Тьфу ты, черт! – ругнулся он. – Про коробку-то я забыл. А в ней, не побоюсь этого слова, моя жизнь! – несколько шутовски воскликнул Рашид и вытряхнул на стол довольно потрепанные штаны, выгоревшую на солнце куртку и странноватого покроя берет.

– Надо бы примерить, – все поняв, заметил Саидакбар. – А то вдруг окажется, что все это сидит на тебе, словно с чужого плеча.

– Как всегда, ты снова прав, – начал переодеваться Рашид.

– Ничего не понимаю. Может, объясните, зачем этот маскарад? – взмолился я.

– Маскарад? – усмехнулся Рашид. – Это не маскарад, а вхождение в роль. Можешь ли ты себе представить, скажем, короля Лира в бухарском халате, а царя Бориса во фраке? Нет? А явившегося из Пакистана моджахеда в двубортном пиджаке, при галстуке и в шляпе? То-то же! – назидательно поднял он палец. – Поэтому я должен появиться в национальном пуштунском костюме, причем далеко не новом, и с обязательной потертостью от ремня автомата на правом плече. И на этом же плече должно быть что-то вроде синяка или мозоли. У тех, кто часто стреляет, такая отметина обязательна. Толчки от приклада автомата бесследно не проходят: отдача-то при стрельбе ощутимая.

– А берет? – не унимался я. – Что за странный у тебя берет?

– Никакой это не берет, – примерил Рашид отдаленно похожий на берет головной убор. – Пуштуны эту шапку называют «хвалей», но среди остальных народов прижилось название «пуштунка». Ну, как я? – крутанулся он перед Саидакбаром. – Сойду за своего?

– Сойдешь, – имитируя боксерский удар, ткнул его в живот Саидакбар. – Только не забудь: Идрис – важная птица. Раз ему доверили деньги, значит, он пользуется особым доверием пакистанского руководства, а раз Идрис их принес, значит, он честный человек. Так что держись независимо, а когда надо, то и надменно: пусть думают, что у тебя могущественные покровители.

– Ну все, пока, – помахал нам от порога Рашид и исчез. На этот раз – надолго.

Меня же вскоре поглотили другие дела. Но я всегда ощущал заботу Рашида: как только возникали трудности, рядом оказывались его сотрудники – и проблемы решались сами собой.

Одна из таких проблем возникла во время поездки в Джелалабад. Накануне я общался с министром по делам племен и народов, известным афганским поэтом Сулейманом Лаеком. Поскольку Лаек был болен, мы встретились в госпитальной палате, и я хотел все свести к обычному визиту вежливости, сказав, что москвичи помнят его выступления и ждут новых стихов.

Какой же радостью вспыхнули глаза этого далеко не первой молодости человека! Он засыпал меня вопросами о Москве. Оказалось, что у нас немало общих знакомых. Лаек тут же начал строчить им письма. Потом заявил, что всем не написать – для этого понадобится не меньше суток, а кому-то одному писать негоже, это значит, обидеть других.

– Давайте сделаем так, – предложил Лаек. – Я пошлю друзьям поэтический привет.

– Напишете поэму? А мы ее переведем и напечатаем, – предложил я.

– Нет! Прямо сейчас я прочту несколько новых стихов. Одни уже переведены, другие переведем вместе.

– Готов, – отозвался я, доставая блокнот.

Лаек откинулся на спинку кресла, устремил взгляд куда-то за горы и, не скрывая грусти, сказал:

– Я прожил достаточно долгую жизнь. Я разучился писать стихи о цветочках, птичках и томных взглядах. Моя поэзия всегда служила народу и революции. Тем более сейчас! Говоря словами моего кумира Маяковского, свое перо я приравнял к штыку и тем горжусь. Недавно в одной воинской части я попытался расспросить о нуждах, а солдаты в один голос требовали от меня стихов. Это в нашей-то стране повальной неграмотности! Начал я с известного поэта Асадуллы Хабиба. Есть у него строки, выстраданные каждым афганцем:

Я – пуштун, но пишу и на пушту, и на дари. Правда, пушту мне ближе. К тому же я убежден, что только на этом языке можно по-настоящему ярко рассказать о проблемах пуштунских племен. А не решив их, мы не решим задач революции. Пуштуны составляют пятьдесят пять процентов населения нашей многонациональной страны.

Мои земляки есть практически во всех провинциях, но больше всего их на юге и особенно на востоке страны. В этих краях создалась чрезвычайно сложная ситуация.

В свое время границу между Афганистаном и Пакистаном инглизи провели так коварно, что тринадцать миллионов пуштунов оказались на территории Пакистана. Добавьте еще два с половиной миллиона кочевых племен. А между тем все эти земли исконно пуштунские. Мы никогда не признавали этой искусственной границы и всегда свободно ходили из кишлака в кишлак, с пастбища на пастбище, ни у кого не спрашивая разрешения. А если нас пытались остановить, брались на оружие. Теперь вы понимаете, что ни о каком закрытии границы не может быть и речи? Она проходит через пуштунское сердце. Его можно разрубить, но покорить – никогда.

Когда я встречаюсь с президентом Афганистана Наджибуллой, мы всегда ломаем голову над тем, как собрать пуштунов в одном доме, под одной крышей – и, знаете, кое-что придумали. Это «кое-что» я обязательно вам покажу. Вот выберусь из госпиталя и покажу. Сейчас это мое главное дело, оно важнее всех книг. Один я, конечно, ничего бы не сделал, но меня окружают люди, готовые на все ради осуществления этой идеи. О них я написал такие строки:

– Рафик[11] Лаек, – признался вдруг переводчик, – дело прошлое, но лет десять назад одним своим стихотворением вы смутили мою юную душу.

– Смутил? Не может быть!

– Помните ваши знаменитые «Караваны»? Весь Кабул зачитывался ими:

– Да-а, караваны… – вздохнул Лаек. – После них я угодил в тюрьму. Но проводник нашелся! Вот какие строки написал я, выйдя на волю:

– Туч много, – продолжал Лаек. – Дующие из-за океана ветры пытаются нагнать их, чтобы закрыть солнце над нашим народом, сломать его, согнуть, поставить на колени. Пустое дело! Вся наша история – это борьба за свободу, и уж чему-чему, а умению постоять за себя мы обучены. Об этом, кстати, поется в ландыях – коротких стихах, сочиняемых в народе. Вот, например, о моих сородичах:

Саблю милого, окрашенную кровью, пуштунские девушки в ландыях алыми губами очищают, из крови его родинки ставят себе, из ресниц своих плетут саван ему.

Есть такой ландый:

И вот ответ героя:

В ландыях – душа народа, его сердце. Это своеобразный кодекс чести, – подвел итог Лаек.

Я заметил, что Лаек время от времени поглядывает на часы.

– Мне пора на процедуры, – поморщился он. – Врачи – народ строгий. Через полчаса я вернусь, – уже на ходу бросил он и вышел из палаты.

Следом за ним тенью выскользнул невысокий парень с заметно оттопыренным карманом.

– Телохранитель, – пояснил переводчик. – Охрана нужна и в палате. Для одних Лаек – духовный вождь, для других – смертельный враг.

Ровно через полчаса в палату влетел посвежевший Лаек.

– Процедура неприятная. Зато потом чувствуешь себя как влюбленный юноша, – бросил он.

– Тогда понятно, зачем здесь эта фотография, – не очень удачно пошутил я. – Влюбленный юноша немыслим без предмета обожания. Что и говорить, красавица из красавиц! Она пуштунка?

Лаек искренне расхохотался, когда услышал эти слова! Минут пять он катался по дивану, хлопая себя по бедрам. Одним глотком влил в себя какую-то микстуру и, лишь когда успокоился, вытирая глаза, наставительно заметил:

– Вы же, кажется, выпускник Московского университета, а не знаете одной из лучших писательниц и журналисток Советской России? Стыдно, молодой человек, очень стыдно!

Мне и вправду стало стыдно. Но что за женщина смотрела на меня с фотографии, хоть убей, не знал.

– Сдаюсь, – поднял я руки. – Правда, не исключено, – уцепился я за соломинку, – что когда изучали ее творчество, я или болел, или был в командировке, или…

– Ладно, – махнул рукой Лаек, – не самоедствуйте. На самом деле эту женщину теперь никто не знает, а когда-то в нее были влюблены такие поэты, как Блок и Гумилев, писатели Горький и Андреев, политики Троцкий и Радек. А Федор Раскольников стал ее мужем. Именно он в 1921 году сменил Сурица на посту полпреда в Афганистане. Жена приехала в Кабул вместе с ним и развила бурную деятельность, став популярнее мужа.

– Батюшки, так это же Лариса Рейснер! – дошло наконец до меня.

– А Раскольников – это тот самый Раскольников, который отказался возвращаться из-за границы и опубликовал разоблачительное письмо, в котором Сталина называл преступником, садистом и убийцей!

– Именно так… Но меня заинтересовала вот эта книжица, – протянул Лаек тоненький томик. – Как видите, она издана в Ленинграде в 1925 году и называется «Афганистан».

Мне пришлось поставить на ноги букинистов Лондона и Парижа. Лариса Рейснер провела в нашей стране два года и книгу написала, если так можно выразиться, по горячим следам. Очень интересно, что и как она увидела в тогдашнем Афганистане.

Короче, эту книгу я сейчас перевожу: сначала на пушту, а потом и на дари.

Надо ли говорить, что у меня не только загорелись глаза, но и зачесались руки, и я выклянчил у Лаека «Афганистан» Ларисы Рейснер – на один день.

Так каким же он был, этот отчаянный полпред Раскольников, имевший такую жену и осмелившийся восемнадцать лет спустя бросить вызов самому Сталину?

Прежде всего, на самом деле он никакой не Раскольников, а Ильин, хотя по большому счету должен быть Сергеевым. Дело в том, что его мать Антонина Ильина со своим мужем, протопресвитером собора «Всея артиллерии» Федором Сергеевым, жила в так называемом гражданском браке, а их дети, Федор и Александр, считались незаконнорожденными. Вот и пришлось ребятам носить фамилию матери. А Раскольниковым Федор стал во время пребывания в приюте, приравненном к реальному училищу: так его прозвали однокашники за худобу, костлявость, длинные волосы и широкополую шляпу – все, как у героя Достоевского.

С этим прозвищем, ставшим фамилией, Федор поступил в Санкт-Петербургский политехнический институт. Учиться бы ему и учиться, глядишь, со временем стал бы хорошим инженером, но Федору нравились митинги, демонстрации, стычки с полицией.

Вот и домитинговался: из института его вышвырнули, арестовали, приговорили к трем годам ссылки и отправили в Архангельскую губернию. И тут ему крупно повезло: в 1913-м, в связи с трехсотлетием Дома Романовых, он попал под амнистию.

В самом начале мировой войны его призвали в армию и определили на курсы гардемаринов, где готовили мичманов русского флота. И надо же такому случиться, что выпускные экзамены пришлись на дни Февральской революции. Новоиспеченный мичман Раскольников тут же разыскал редакцию «Правды» и начал строчить антивоенные статьи.

Это было время, когда матросская братва начала бузить. Выходы из Балтийского моря были закрыты немцами, принимать участие в боевых действиях флот не мог, вот и начали братишки от безделья собираться на Якорной площади Кронштадта. Они с удовольствием слушали большевиков, которые призывали отобрать и поделить буржуйское добро, а в министерские кресла посадить тех, кого выберут они, матросы Балтийского флота, их закадычные друзья – окопные солдаты и петроградские рабочие.

Чтобы эти слова были не только услышаны, но и дошли до душ и сердец матросской братвы, требовались ораторы не в студенческих тужурках или добротных пиджаках, а во флотских бушлатах, то есть свойские, родные люди. В этой ситуации мичман Раскольников пришелся как нельзя кстати. Он знал матросский жаргон, сидел в тюрьме, побывал в ссылке, в соответствии со своей фамилией, был исступлен, ярок и неистов – короче говоря, он вскоре стал любимцем кронштадтской братвы. Поэтому нет ничего удивительного в том, что матросы единогласно избрали его своим командиром, и под его началом бились с частями генерала Краснова, а потом выкуривали юнкеров из Московского Кремля.

А вскоре возникла ситуация, в которой Раскольников проявил себя как опытный и мудрый флотоводец. В соответствии с только что подписанным Брестским миром Советской России следовало перевести все военные корабли в свои порты и немедленно их разоружить. Основной базой тогда был Гельсингфорс, то есть нынешние Хельсинки, и почти весь Балтийский флот стоял там. Трещали небывалые морозы, лед достиг метровой толщины, приближавшиеся белофинны вот-вот могли захватить корабли. До Кронштадта 330 километров, крейсеры и линкоры самостоятельно пробиться не могли – и тогда Раскольников вывел в море «Ермака». С помощью этого легендарного ледокола в Кронштадт был перебазирован практически весь Балтийский флот: ни много ни мало – 236 кораблей!

А вот на Юге, на Черном море, судьба распорядилась по-другому, и Раскольникову выпала доля не спасителя, а губителя Черноморского флота. Дело в том, что в июне 1918 года немцы захватили Севастополь и потребовали, чтобы все корабли, стоявшие в Новороссийске, были возвращены в Севастополь и переданы германскому командованию. Иначе – немедленное наступление на Москву и Петроград. Официально с требованиями немцев Совнарком согласился, но тайно приказал корабли затопить. Матросы взбунтовались! Как это, своими руками пустить на дно гордость флота?! Тут же полетели за борт комиссары и большевистские ораторы, призывавшие выполнить приказ. И только Раскольников смог убедить взбунтовавшихся, что пусть лучше могучие линкоры и красавцы-крейсера лежат на дне Цемесской бухты, нежели через неделю-другую немцы станут палить из их орудий по нашим же головам. Открыв кингстоны, матросы сошли на берег и со слезами на глазах смотрели, как шли на дно великолепные боевые корабли, на мачтах которых полоскались полотнища флажной сигнализации: «Погибаю, но не сдаюсь».

Не успел Раскольников добраться до Москвы, как тут же получил новое назначение – командующим Волжской военной флотилии. И вот ведь как бывает, противником Раскольникова стал командующий флотилией белых адмирал Старк. Мичман против адмирала – такого в истории флота еще не случалось! И, как ни странно, победил мичман. В эти месяцы у Раскольникова все получалось, враг от него бежал, и вскоре вся Волга была очищена от белых.

Но самое главное, он страстно любил и так же горячо был любим! Его женой и правой рукой в военных делах стала популярнейшая среди матросов Лариса Рейснер.

Еще до революции она слыла неплохим литератором и крепким журналистом, но, вступив в партию большевиков, комиссар Лариса предпочла носить не столько карандаш в кармане, сколько маузер на боку. И этому не помешало даже ее происхождение: по отцу Лариса – немецкая еврейка, а вот по матери – русская аристократка из рода Хитрово, и даже дальняя родственница Кутузова.

Покрасовавшись перед матросской братвой в морской шинели или комиссарской кожанке, в своей каюте она переодевалась в роскошное платье и садилась за письменный стол. Вот что, скажем, она писала в одном из своих очерков:

«Да, жестокая штука – война, а гражданская – и вовсе ужасна. Сколько сознательного, интеллигентского, холодного зверства успели совершить отступающие враги! Жены и дети убитых не бегут за границу, не пишут мемуаров о сожжении старинной усадьбы с Рембрандтами и книгохранилищами или о зверствах Чека. Никто никогда не узнает, никто не раструбит на всю чувствительную Европу о тысячах солдат, расстрелянных на высоком камском берегу, зарытых течением в илистые мели, прибитых к нежилому берегу».

Победив врагов на Волге, супружеская чета на этом не успокоилась, а вышла в Каспийское море и провела там несколько блестящих операций. Быть бы Раскольникову со временем адмиралом, а то и Главкомом всего Военно-морского флота, если бы не острейший голод на кадры в Наркомате иностранных дел. Ну, некого было направить в Афганистан, и все тут! Ничего лучшего не придумали, как командующего Балтийским флотом Раскольникова назначить полпредом в Афганистане, где о море никто и слыхом не слыхивал, а если и видели какие-то корабли, то только корабли пустыни – верблюдов.

Именно ими в течение тридцати дней и был вынужден командовать Федор Раскольников: 3 июля 1921 года навьюченный поклажей караван вышел из Кушки и по горам, пескам и долинам двинулся в сторону Кабула. Лариса ехала на боевом коне, который обожал свою всадницу и никого к ней не подпускал. А она, видя, как приуныли составляющие конвой матросики, запевала то про парящих над волнами чаек, то про ждущих на берегу девчат. И тогда самый озорной доставал гармошку, веером расправлял меха и выдавал такие аккорды, что грусть сама собой испарялась. Все с благодарностью смотрели на свою комиссаршу и, не без доли зависти, на командира.

В Кабуле Лариса тут же стала первой леди дипломатического корпуса и желанной гостьей на женской половине дворца эмира. Так как она умела не только хорошо говорить, но и внимательно слушать, многие тайны двора сразу же становились известными Раскольникову. Он тоже не терял времени даром и добился самого главного: сначала эмир под страхом смертной казни запретил афганцам участвовать в набегах басмачей на территорию России, а потом повелел прекратить антисоветскую пропаганду. Само собой разумеется, был ратифицирован российско-афганский договор о дружбе.

Но Ларисе не сиделось на месте. Пешком, верхом, на автомобиле – она моталась по стране и жадно набиралась впечатлений. Они-то и стали основой книги «Афганистан», за перевод которой взялся Лаек.

Первые впечатления Ларисы – однозначно отрицательные. «Я оказалась в каком-то мертвом Востоке, – пишет она. – Ни проблеска нового творческого начала, ни одной книги на тысячи верст. Упадок, прикрытый однообразным и великолепным течением обычаев. Ничего живого. Эти города неумолимо идут к вымиранию, к праху, пыли – все к той же пустыне, из которой они возникли».

А вот нечто положительное и, я бы сказал, рожденное чисто женской наблюдательностью, к тому же о том, чего посторонний мужской глаз никогда не видел: «Лучше всего сады и гаремы. Сады полны винограда, низкорослых деревьев, озер, лебедей, вьющихся роз, граната, голубизны, пчелиного гуденья и аромата, причем такого густого и крепкого, что хочется закрыть глаза и лечь на раскаленные плиты маленького дворика. Тишина здесь такая, что ручьи немеют, и деревья перестают цвести.

А вот и гарем. Крохотный дворик, на который выходит много дверей. За каждой дверью – белая комната, расписанная павлиньими хвостами и убранная сотнями маленьких чайников. В каждой комнате живет женщина-ребенок, лет тринадцати-четырнадцати, низкорослая, как куст винограда. Все они опускают глаза и улыбку прикрывают рукой. Их волосы заплетены в сотню длинных черных косичек. Они бегают по коврам босиком, и миниатюрные ногти их ног выкрашены в красный цвет. Лукавые и молчаливые бесенята в желтых и розовых шальварах…».

А потом Лариса попала на праздник. Как ни странно, это была очередная годовщина Великого Октября. Оказывается, Аманулла-хан, в знак уважения к Советской России и ее заслугам в деле освобождения Афганистана, повелел считать 7 Ноября государственным праздником.

«Лошади бросаются в сторону от барабанного боя, южный ветер полощет бесчисленные флаги, в том числе и красный РСФСР, словом, праздник в полном ходу. Но к смиренному ротозейству толпы племена сумели прибавить так много своего, героического и дикого, что этот казенный праздник действительно стал народным, – восторженно пишет Лариса. – Их позвали плясать перед трибуной эмира – человек сто мужчин и юношей, самых сильных и красивых людей границы, среди которых голод, английские разгромы и кочевая жизнь произвели тщательный отбор. Из всех танцоров только один казался физически слабым, но зато это был музыкант, и какой музыкант! В каждой клеточке его худого и нервного тела таился бог музыки – неистовый, мистический, жестокий.

Этот танец – душа племени. Пляска бьется, как воин в поле, умирает, как раненый, у которого грудь разорвана пулей того сорта, что в Пенджабе и Малабаре бьет крупного зверя и – повстанцев. Они танцуют не просто войну, а войну с Англией.

Таков танец, но еще богаче и смелее песня. Племя садится в круг, прямо на земле. Лучший певец, стоя в середине, поет стих, и барабанщик его сопровождает тихой, щекочущей дробью. “Англичане отняли у нас землю, – поет певец, – но мы прогоним их и вернем свои поля и дома”.

Все племя повторяет рефрен, а английский посол сидит на пышной трибуне, бледнеет и иронически аплодирует. Тысячи глаз следят за англичанами: вокруг певцов стена молчаливых, злорадно улыбающихся слушателей. “К счастью, не все европейцы похожи на проклятых инглизи, – подливает масла в огонь певец, – есть большевики, которые идут заодно с мусульманами”.

И толпа смеется, рокочет, теснится к трибунам».

Если эти строки написаны восторженной поэтессой, то ее впечатления от встреч с Амануллой-ханом носят отпечаток наблюдений женщины-политика. «Эмир всегда неспокоен в присутствии англичан. Их белые шлемы, их непринужденные манеры, в которых чудится презрение господ, не стесняющих себя в присутствии людей низшей расы – всё злит Амануллу. Его лоб горит. Сбросив каракулевую шапочку, эмир надевает соломенную шляпу местного производства.

У придворных кислые лица. Властелин, с которым вообще шутки плохи, содрал с них новенькие европейские костюмы, заставил облечь жирные, трепещущие складками животы в колючую и толстую ткань, вырабатываемую первой, и пока единственной, кабульской фабрикой.

Покончив с френчами и галифе, властелин принялся за старинное невежество своей страны. У эмира Амануллы-хана огромный природный ум, воля и политический инстинкт. Несколько столетий назад он был бы халифом, мог бы разбить крестоносцев в Палестине, опустошить Индию и Персию и умереть, водрузив полумесяц на колокольнях Гренады и Царьграда. В наши дни, затиснутый со своей громадной волей между Англией и Россией, Аманулла становится реформатором. Но цивилизация и прогресс, как это ни странно, используются им как орудие, которое должно быть обращено именно против враждебной европейской культуры и цивилизации.

В маленьких восточных деспотиях все делается из-под палки. При помощи этой палки Аманулла-хан решил сделать из своей бедной, отсталой, обуянной муллами и взяточниками страны настоящее современное государство, с армией, пушками и соответствующим просвещением. К сожалению, эмир, при всем его врожденном уме и при огромных способностях, выделяющих его из среды упадочных династий Востока, сам не получил правильного образования и не имеет полного представления о европейских методах воспитания».

Такая информация дорогого стоила, и в Москве ее оценили по достоинству, но просьбу Ларисы об отзыве Раскольникова из Кабула не удовлетворили. А Лариса к этому времени насытилась по самое некуда таинственным и диким Востоком и всеми силами рвалась домой. Когда стало ясно, что мужа не отзовут, весной 1923 года она из Кабула, в буквальном смысле слова, сбежала. Раскольникову же успела шепнуть, что в Москве обратится к наркому Чичерину, а если не поможет, то к Троцкому, и добьется возвращения мужа в Москву.

Не трудно представить, с каким нетерпением Раскольников ждал каждую новую почту! И дождался. Вместо приказа Наркоминдела об отзыве из Афганистана он получил письмо Ларисы с просьбой о разводе. «Ни за что! – телеграфировал Раскольников в Москву. – Кто может быть тебе так безгранично предан, кто может любить так бешено, как я?!» Ответ был ошеломляющ: «Я полюбила другого».

Если бы Раскольников знал, к кому ушла от него Лариса, он бы, наверное, расхохотался, как хохотала и недоумевала вся Москва. Бросить красавца-моряка, героя Гражданской войны ради низкорослого, уродливого и лысого очкарика, к тому же записного болтуна, краснобая и пустослова – этого понять не мог никто. Правда, были люди, которые говорили: «Не иначе, как голос крови. Ведь Радек-то – никакой не Радек, а львовский еврей Собельсон».

«Еврей Собельсон был гротескной фигурой, – вспоминал один из современников. – Маленький человечек с огромной головой, с торчащими ушами, с гладко выбритым лицом (в те дни он еще не носил этой ужасной мочалки, именуемой бородой), в очках, с большим ртом, в котором всегда торчала трубка или сигара. И при этом – виртуоз большевистского журнализма. Однажды Радек перебрал. На обвинение в том, что он плетется в хвосте у Льва Троцкого, Радек позволил себе неслыханное. «Уж лучше быть хвостом у Льва, чем задницей у Сталина!» – выпалил он. Надо ли говорить, что фраза тут же стала известна вождю народов, и он это припомнил: в 1936-м Радек был арестован, получил десять лет лагерей и там погиб: по некоторым сведениям, его убили уголовники».

Все это будет значительно позже, а пока Лариса и Радек наслаждались жизнью. Они даже открыли в реквизированном у буржуев доме нечто вроде светского салона, в котором бывали поэты, писатели, художники, политики и, конечно же, чекисты. Лариса тут же подвела под это идеологическую основу: «Мы строим новое государство, – говорила она, – мы нужны людям. Наша деятельность на виду. И было бы лицемерием отказывать себе в том, что всегда достается людям, обладающим властью».

Увы, но сладкая жизнь продолжалась недолго. 9 февраля 1926 года Лариса умерла, причем очень нелепо: стакан сырого молока, брюшной тиф – и скоропостижная смерть.

«Ей нужно было бы помереть где-нибудь в степи, в море, в горах, с крепко стиснутой винтовкой или маузером», – говорилось в некрологе.

Что касается бывшего мужа Ларисы, то Федора Раскольникова тоже ждал трагический конец. В этом смысле Лариса была, без преувеличения, роковой женщиной: все близкие ей мужчины умирали не своей смертью.

Справедливости ради надо сказать, что смертельный огонь на себя вызвал сам Раскольников. В 1939-м, будучи полпредом в Болгарии и ожидая перевода в Грецию, он получил телеграмму с приглашением выехать в Москву за новым назначением. Почуяв неладное, а тогда была репрессирована большая часть Наркоминдела, причем расстреливали всех – полпредов и консулов, машинисток и шоферов, поваров и дипкурьеров, секретарей и заместителей наркома, Раскольников возвращаться отказался. И не только отказался, но и под названием «Как меня сделали врагом народа» опубликовал в западных газетах своеобразное объяснение своего поступка.

Эта публикация произвела эффект разорвавшейся бомбы! На Западе, конечно же, знали о разгулявшейся в Советском Союзе кровавой вакханалии. Но так как некоторые процессы были открытыми и все подсудимые признавали себя виновными в шпионской, подрывной и иной антигосударственной деятельности, создавалось впечатление, что в СССР на самом деле существуют какие-то подпольные организации, стремящиеся к свержению существующего строя, а на серьезных постах угнездились вероломные враги народа. И вдруг выясняется, что никаких врагов народа нет, что все эти процессы – чистой воды спектакли и что главный режиссер сидит в Кремле! Удар по репутации Сталина был нанесен колоссальный.

Но эта бомба прозвучала детской хлопушкой по сравнению с «Открытым письмом Сталину», опубликованным на Западе в августе того же года: «Сталин, Вы объявили меня “вне закона”. Этим актом Вы уравняли меня в правах – точнее, в бесправии – со всеми советскими гражданами, которые под Вашим владычеством живут вне закона, – вот так, с первых строк, ставил все на свое место Раскольников. – Ваш “социализм”, при торжестве которого его строителям нашлось место лишь за тюремной решеткой, так же далек от истинного социализма, как произвол Вашей личной диктатуры не имеет ничего общего с диктатурой пролетариата.

Вы растлили и загадили души Ваших соратников. Вы заставили идущих за Вами с мукой и отвращением шагать по лужам крови вчерашних товарищей и друзей. С жестокостью садиста Вы избиваете кадры, полезные и нужные стране. Вы обезглавили Красную Армию и Красный Флот. Вы истребили во цвете лет талантливых и многообещающих дипломатов. Вы зажали искусство в тиски, от которых оно задыхается, чахнет и вымирает.

Бесконечен список Ваших преступлений. Бесконечен список имен Ваших жертв! Но рано или поздно советский народ посадит Вас на скамью подсудимых как главного вредителя, подлинного врага народа, организатора голода и судебных подлогов».

Прозрела вся Европа, Азия и Америка, прозрели все, кроме многострадальных, замороченных и запуганных граждан Советского Союза. Они еще долго молились на сочащуюся кровью усатую икону.

Оставить без последствий такое разгромное письмо Сталин не мог, и в Ниццу, где в это время жил Раскольников, была направлена группа соответствующих специалистов НКВД. Ни с того, ни с сего у Раскольникова началось воспаление легких, и 12 сентября 1939 года его не стало.

Во всем огромном Советском Союзе Федор Раскольников оказался единственным человеком, который осмелился бросить открытый вызов Сталину. А его слова: «Предпочитаю жить на хлебе и воде, но на свободе» стали своеобразным эпиграфом ко всей его доблестной, насыщенной, увлекательной и в то время, когда рядом была Лариса Рейснер, счастливой жизни.

На следующий день, когда я зашел к Лаеку, чтобы вернуть книгу, он с нетерпением спросил:

– Ну что? Как вам «Афганистан»? Понравился?

– Теперь так не пишут, – не без грусти ответил я. – Искренности не хватает, души, если хотите, правды сердца. Да и язык нынче совсем другой: слова какие-то деревянные, лишенные глубины и, я бы сказал, подтекста. Невольно вспоминается афоризм известного английского писателя Моэма Сомерсета: «Хорошо пишет тот, кто хорошо живет», – однажды заметил он. При этом имея в виду, что хорошо – значит, содержательно. Надо самому пройти через боль и радость, кровь и горе – только тогда сможешь написать об этом так, чтобы читателя взяло за душу. Или я не прав?

– Правы, – как-то особенно тепло взглянул на меня Лаек. – Очень правы. Сейчас – война, и глубинные, я бы сказал, истинные свойства души моих земляков стерты: главное – убить врага, пока он не убил тебя. Но на самом деле… Знаете, что, – азартно потер он руки и плеснул мне свежезаваренного чая, – расскажу-ка я вам одну пуштунскую легенду. Я слышал ее от отца, а тот уверял, что эта история действительно произошла на его веку. В ней рассказывается о благородной, противоречивой и порой необъяснимой пуштунской душе. Ведь есть же такое понятие, как русская душа? Есть. Сколько ни бьются на Западе, а ее тайны постичь не могут. Так и у нас.

Лаек откинулся на спинку кресла, глянул на близкие горы и начал свой рассказ:

– Это случилось в провинции Пактия. Она – за этими горами, на юго-востоке моей многострадальной родины. Природа в тех местах суровая: отвесные скалы, бурные реки, густые леса. Народ там под стать природе: гордый, отважный, готовый к самым серьезным испытаниям. Лес – главное богатство провинции. Лето там жаркое, а зима снежная, морозная, так что крестьяне валят арчу[12], из которой делают древесный уголь.

В Пактии живут одни пуштуны. Но вот ведь беда: два самых сильных племени – зази и мангал – враждовали уже много лет из-за трех джерибов земли. Это всего-навсего два гектара, и стоили они не более ста тысяч афгани, но оба племени каждый год тратили на войну по три миллиона и хоронили не менее десятка юношей. Наконец вожди договорились, как разделить эту землю. Старики с этим согласились, а молодежь – нет. Не все, конечно, но экстремисты существовали и тогда.

Однажды молодой парень из племени зази по имени Ахмад узнал, что на селение Асмар налетела буря, сель разрушил мост через речку, а его друг Махмуд, пытавшийся отстоять мост, сильно пострадал. Ахмад решил навестить друга и отнести лекарства.

Путь из селения Алихель, где жил Ахмад, лежал через рухнувший мост. И тогда Ахмад решил идти кружным путем, через земли мангалов, в том числе и через те злосчастные три джериба. Ахмад знал, что не все мангалы дружелюбно относятся к зази, что среди них немало кровников, поклявшихся отомстить за гибель родных, но выхода не было – друг нуждался в его помощи. Ахмад захватил хурджун с подарками и едой, вскинул на плечо безотказный «лиенфильд»[13] и на рассвете вышел из дома.

В тот же час из главного селения мангалов Манукзай на черном арабском жеребце в окружении друзей на охоту отправился сын вождя, Зарин-хан. Он был единственным сыном престарелого Джелад-хана и с нетерпением ждал, когда сам станет вождем. Но старик был на удивление живуч, и Зарин-хану ничего не оставалось, кроме охоты и пиров с друзьями.

Всем был хорош Зарин-хан: высок, строен, одет в белый партуг[14] и голубой камис[15]. На голове – роскошный хвалей[16] с шелковым лонгаем[17]. Я уж не говорю об отделанном шелковой нитью васкате[18]. А как воинственно раскачивался над хвалеем яркий фаш![19] Как сверкали изумруды драгоценных перстней, украшавших холеные пальцы! Но вот беда: не росла у Зарин-хана борода. А ведь пророк когда-то сказал, что борода – украшение мужчины. Да и усишки у него были реденькие, обвисшие. А у настоящего пуштуна усы должны быть пышные, с закрученными вверх концами. Можно, правда, носить и небольшие, но тогда их надо настолько аккуратно подравнивать, чтобы пища ни в коем случае их не касалась. Это – закон. О бороде Зарин-хан даже не мечтал, старался компенсировать ее показной удалью и безрассудством.

И вот Аллаху было угодно сделать так, чтобы встретились сын крестьянина Ахмад и сын вождя Зарин-хан на той сухой земле, из-за которой пролито много крови.

Зарин-хан первым увидел Ахмада. Он вздыбил жеребца и недобро спросил:

– Кто ты такой? И что делаешь на земле славных мангалов?

– Меня зовут Ахмад. Я иду в Асмар, чтобы проведать пострадавшего от бури друга.

– Так ты зази?!

– Да. Я сын этого достойного племени и нахожусь на нашей земле.

– На вашей?! Ты думаешь, если старики решили поделить эти три джериба пополам, мы с этим смирились?! Никогда! Эти земли принадлежат мангалам!

– Не знаю, как мангалы, а зази привыкли уважать слово старейшин.

– Ты, номард![20] Как смеешь так говорить о мангалах?! Ты хоть знаешь, кто перед тобой?

– Ты на черном коне, значит, сын уважаемого Джелад-хана. Но зачем ищешь ссоры? Зачем оскорбляешь прохожего?

– Оскорбляю? Я просто называю вещи своими именами. Думаешь, если чуть не до ушей закрутил усы, значит, ты храбрец? Из ослиного хвоста твои усы! Вот так! – зло захохотал он. – Ты не просто номард, ты мурдагав![21]

Ахмад побледнел и шевельнул плечом – ружье оказалось в его руках. По законам предков он должен был стрелять: то, что сказал Зарин-хан, для пуштуна немыслимое оскорбление. Но, во-первых, на Ахмада смотрели пять стволов, и, во-вторых, Ахмад понимал, что, спусти он курок, опять начнется бесконечная война между племенами.

Зази поставил приклад к ноге и, погасив гнев, сказал:

– Не надо, Зарин-хан. На этой земле и так пролито много крови. Пропусти меня с миром. Меня ждет друг. Ему плохо, и я несу лекарства.

– Нет, вы послушайте, что он говорит! – обернулся Зарин-хан к друзьям. – Он просит, чтобы я его пропустил. На колени, сын шакала и волчицы! Вот сюда! – И Зарин-хан выстрелил в землю.

Пуля взвизгнула у ног Ахмада.

– Не хочешь?! Тогда останешься на этой земле навсегда! – передернул затвор Зарин-хан.

Но выстрелить он не успел. Ахмад это сделал быстрее. Ствол «лиенфильда» еще дымился, а он уже кубарем катился вниз по ущелью. Друзья Зарин-хана открыли бешеный огонь, но попасть в Ахмада не смогли. Тогда трое всадников развернули коней и поскакали по тропе, ведущей на дно ущелья, а четвертый, положив тело Зарин-хана поперек седла, повел черного жеребца в селение.

Ободранный, весь в синяках и шишках, Ахмад скатился в долину. Он понимал, что находится на земле мангалов и его ждет верная смерть. Спрятаться, дождаться темноты и под покровом ночи пробраться домой – другого выхода не было. Но спрятаться негде: каменистое ущелье превратилось в широкую долину, где видна каждая травинка. Куда же бежать?

Вдруг сзади послышался топот копыт. Ахмад остановился. В запасе пять патронов, можно сразиться. А что потом? И тут Ахмад увидел дувалы какого-то селения. «К людям! – мелькнула мысль. – Надо бежать к людям, может быть, они спрячут». Из последних сил Ахмад рванулся к дувалам, и у самых ворот встретил седобородого старика.

– Что с тобой? От кого бежишь? – спросил аксакал.

– За мной гонятся. Хотят убить.

– Убить? – удивился стрик. – За что?

– В меня стреляли. Но я попал первым. Теперь за мной гонятся друзья убитого. Спаси меня, спрячь! – взмолился Ахмад. – А ночью я уйду.

– Ну что ж, гость – посланец Аллаха, – улыбнулся старик. – Я тебя спрячу. Проходи в мой дом и ничего не бойся. Здесь с твоей головы не упадет ни один волос. Так учит пуштунвалай[22].

Ахмад перешагнул порог дома и облегченно вздохнул. Когда он смыл с себя грязь и переоделся в чистый костюм, который дал старик, раздался заполошный стук в ворота.

– Джелад-хан! – звучали возбужденные голоса. – Открой, Джелад-хан!

Ахмад обмер. «Ла-илаха ил-Аллах![23] За что такое испытание?! Зачем Аллах привел меня именно в этот дом?!» – в отчаянии подумал он.

– Что случилось? – степенно спросил Джелад-хан и открыл ворота.

– Мы гнались за человеком! – кричали всадники. – Он вошел сюда. Мы видели.

– Ну и что? Вошел. Аллах послал в мой дом гостя. Это большое счастье.

– Это большое несчастье, уважаемый Джелад-хан. Твой гость – убийца. Он убил твоего сына!

– Сына? – отшатнулся Джелад-хан.

– Да, он убил твоего единственного сына.

– Не может быть!

– Это произошло на наших глазах.

– Где же мой сын? Где?! Вы бросили его одного! – сверкнул глазами старик.

– Мы погнались за убийцей… А вот и Зарин-хан, – показали они на черного жеребца с телом молодого хана. – Отдай гостя! – требовали всадники. – Ты же не знал, что он убил человека.

– Не знал. Но он – гость.

– К тому же этот парень из племени зази.

– Тем более. Опять начнется война. Пусть кровь моего сына будет последней. А… за что он его?

– Если по правде, – замялись всадники, – Зарин-хан сам виноват. Парень шел в Асмар, Зарин-хан начал его оскорблять, а потом и стрелять. Зази стрелял лучше. Но все равно его надо убить! За молодого хана надо отомстить!

– Нет. Не могу. Нельзя. Нет большего греха, чем нарушить пуштунвалай. Оставьте меня. Нет, стойте! Зарин-хан убит в грудь?

– Да. Прямо в сердце.

– Значит, он шахид[24]. Значит, хоронить надо сегодня же. И в его одежде, – добавил он. – Таков обычай.

Когда всадники удалились, Ахмад вышел из дома и направился к воротам.

– Ты куда? – остановил его хозяин.

– К ним, – кивнул он в сторону друзей Зарин-хана.

– Нельзя. Они тебя убьют.

– Какая разница, – пожал плечами Ахмад, – сегодня или завтра? Ты ведь не хочешь, чтобы кровь гостя пролилась в твоем доме – все пуштуны уважают этот обычай. И чтобы проклятие Аллаха не пало на твою голову, я выйду за ворота. Там друзья твоего сына смогут за него отомстить. Благодарю тебя, Джелад-хан, за гостеприимство, но находиться здесь больше не могу: я убил твоего сына, и ты вправе требовать моей крови.

– Конечно, вправе! – свел брови Джелад-хан. – Конечно, твой труп надо бросить собакам! Ты лишил меня самого дорогого – единственного продолжателя рода. Ах, сынок, сынок, – горестно склонился он над телом Зарин-хана, – я хотел видеть тебя Рустамом[25], мечтал возиться с внуками, видел наш род могучим и ветвистым, как горная арча, но этот зази лишил меня всяких надежд.

Вдруг старик резко выпрямился и властно позвал:

– Гульзарин!

– Я здесь, отец, – появилась на пороге девушка, закутанная в черную шаль.

– …Тут я должен заметить, – назидательно поднял палец Лаек, – что Пактия – одна из немногих провинций, где женщины не носят паранджу и ходят с открытым лицом.

Поэтому Ахмад ничуть не удивился, увидев сверкающие гневом агатовые глаза и плотно сжатые коралловые губы.

– Отведи гостя на женскую половину, – распорядился старик. – А ты сиди и не показывайся на глаза! – строго приказал он Ахмаду. – Что с тобой делать, решим через три дня. А сейчас мне надо попрощаться с сыном.

Похоронили Зарин-хана в тот же день. Как и предписано законом, его положили лицом к Мекке, а раз он шахид, на могиле установили шест с красным флажком – знаком пролитой крови, и зеленым – означающим, что он мусульманин.

Три дня в доме Джелад-хана продолжалась фатыха[26]. Причем первые два дня еду приносили соседи, потому что пищу в доме покойника готовить нельзя. Зато на третий день большой, заключительный, обед готовился в доме.

Три дня Ахмад сидел за занавеской на женской половине, три дня жена и дочь Джалад-хана не замечали постороннего. Только Гульзарин время от времени подсовывала под занавеску пиалу с водой и черствую лепешку. Ахмад за эти дни совсем потух: глаза потускнели, усы обвисли, могучие плечи обмякли, а руки стали словно плети. Нет для пуштуна большего унижения, нежели презрение женщины! Ахмад испил эту чашу до дна.

И вот настал третий, последний, день жизни Ахмада. По крайней мере, он в этом ни секунды не сомневался. «Ну что ж, смерть – так смерть, – решил Ахмад. – Надо встретить ее достойно». С утра он тщательно побрился, закрутил усы, привел в порядок одежду и замер в своем углу.

– Иди. Зовут, – бросила на ходу Гульзарин.

Гнева в ее голосе уже не было. Чуткое ухо уловило бы в нем нечто вроде жалости и сострадания.

– Прощай, Гульзарин, – нарочито бодро улыбнулся Ахмад. – Не держи на меня зла. Поверь, я не хотел причинить горя вашей семье. Спасибо за хлеб и воду.

И тут делано бодрая улыбка Ахмада стала такой виновато-нежной и беспомощно-открытой, что Гульзарин не выдержала и запахнула шаль по самую макушку.

– Никогда не думал, – склонив голову, тихо закончил Ахмад, – что хлеб из рук девушки во сто крат вкуснее, чем даже из рук матери.

Ахмад вышел во двор и… обмер. Сотни полторы людей сидели на коврах, ели плов, шурпу и пили чай.

– А вот и мой гость, – представил его почерневший от горя Джелад-хан.

Мангалы тут же отложили еду и недобрыми глазами впились в Ахмада.

– Этот человек из племени зази, – продолжал Джелад-хан. – Он попросил у меня убежища, и я впустил его в свой дом.

– Но ты не знал, что он убийца твоего сына! – раздался чей-то гневный голос.

– Не знал. А если бы знал, то убил бы его на пороге своего дома.

– Смерть ему! Смерть! – кричали молодые мангалы.

Старики молчали. Они чувствовали, что Джелад-хан задумал что-то необычное. Но что?

– Я не спал три ночи, – поднял руку Джелад-хан. – Я просил у Аллаха разрешения забыть закон гостеприимства, я ждал какого-нибудь знака, подтверждающего это разрешение. И не дождался! Аллах мудр, он знает, что нельзя менять законы только потому, что они кому-то неугодны или доставляют лишние хлопоты. И тогда я решил…

Джелад-хан сглотнул воздух. Протянул пиалу. Ему плеснули чаю.

– И тогда я решил…

Джелад-хан никак не мог произнести то, что выстрадал долгими ночами. Он понимал, принятое решение настолько чудовищно, что соплеменники его не поймут и осудят.

Но Джелад-хан был вождем мужественных и благородных мангалов, поэтому в глубине души он надеялся, что присущее пуштунам здравомыслие возьмет верх.

– Я стар, – продолжал Джелад-хан. – Сына у меня не стало. А дочь – она и есть дочь, рано или поздно уйдет в другой дом. Значит, мой род прервется. И тогда я решил выдать Гульзарин за этого зази. Нет сына, так пусть будет зять! – выпалил Джелад-хан.

Кто-то охнул, кто-то вскрикнул, кто-то схватился за кинжал… А потом над мангалами повисла тревожная и очень опасная тишина. Чего только ни случалось в многовековой истории пуштунов, но чтобы отец выдавал дочь за убийцу единственного сына, такого не могли припомнить даже самые старые спингиры[27]. Решение Джелад-хана было настолько противоестественным и неожиданным, что даже крикуны прикусили язык.

Все чувствовали, что в словах вождя есть какая-то высшая, непонятная им мудрость.

И тогда поднялся самый старый и самый уважаемый аксакал.

– Я прожил сто десять лет, трижды ходил в Мекку, схоронил всех своих детей, – начал он, устремив взгляд в прошлое, одному ему памятное. – Великий и всемогущий Аллах, даровав мне такие суровые испытания, все же ниспослал одну из величайших милостей – не отнял у меня разума. Я думал, что мое имя войдет в историю не только мангалов, но и всех пуштунов, а теперь вижу: по сравнению с Джелад-ханом я неразумный ребенок. Трудно понять, а тем более принять его слова, но поверьте старому Рахиму: о поступке Джелад-хана наши внуки и правнуки будут петь песни и слагать ландыи. Слава мудрейшему из мудрых и благороднейшему из благородных на этой прекрасной земле! Слава Джелад-хану!

Все вскочили и радостно зашумели. Сосед смотрел на соседа, брат на брата и со счастливым изумлением обнаруживал, что более широкого, милосердного, гордого и открытого человека никогда не видел. Скажи сейчас кто-нибудь: умри во благо других – и каждый, не задумываясь, приставил бы ствол к виску.

Чего угодно ждал Ахмад, но только не этого… Он приготовился к мучительной смерти, а оказывается, надо готовиться к счастливой жизни. Зардевшаяся Гульзарин тут же убежала к матери. Старики начали снаряжать всадников в Алихель, чтобы привезти родителей и ближайших родственников Ахмада. Джелад-хан отдавал распоряжения по подготовке свадебного пира.

И тут кто-то произнес слово «калым». Джелад-хан брезгливо отвернулся. Ахмад знал, что отец невесты вправе отказаться от выкупа за дочь, но для жениха в этом есть нечто унизительное. Он метнулся в дом, пошарил в закутке, где провел три кошмарных дня, и тут же выскочил во двор.

– Уважаемый Джелад-хан, – склонился он перед хозяином, – сперва вы подарили мне жизнь, а потом и прекрасную дочь. Аллах, только он, великий и всемогущий, знает, как я вам благодарен! Отныне моя жизнь – ваша. Берите и распоряжайтесь ею, как хотите. Но позвольте мне не нарушать обычая предков. Я человек бедный, у меня нет ни денег, ни баранов, чтобы заплатить калым. Но есть у меня бесценная вещь, дороже которой ничего нет в нашем роду. Посмотрите на этот «лиенфильд». Видите, какая прекрасная гравировка, какая богатая инкрустация! Ее ценой собственной жизни добыл в бою с англичанами мой дед. Вы лучше меня знаете, что значит для пуштуна оружие, недаром говорят, что пуштун с саблею родился и с саблею в руке умрет. Примите, Джелад-хан это ружье. И пусть оно стреляет только на праздниках!

Потрясенный Джелад-хан взял из рук Ахмада роскошный «лиенфильд», осмотрел гравировку, не удержался, вскинул приклад к плечу, прицелился и восторженно вздохнул:

– Да-а, это потрясающее ружье! Я такого никогда ни у кого не видел!

А потом приехали родственники Ахмада. Появился и мулла. Он, в присутствии трех свидетелей с той и другой стороны, давших клятву в порядочности жениха и невесты, спросил, хочет ли Гульзарин видеть Ахмада своим мужем и, пока она три раза не сказала «да», не объявлял их мужем и женой.

После этого подвели коня. Одетый во все белое, Ахмад взлетел в седло, позади него села облаченная в красное платье Гульзарин, и под пение зурны и гром праздничных выстрелов они уехали в Алихель. Брачную ночь молодожены должны были провести обязательно в доме жениха. Таков обычай.

Наутро они вернулись к Джелад-хану. Пир продолжался еще три дня и три ночи. Ахмад стал называть Джелад-хана отцом, а племена зази и мангал на веки вечные породнились, – закончил рассказ Лаек.

Потом поэт встал, ткнул в гору окурков последнюю сигарету, снова сел, устало откинулся на спинку кресла и спросил:

– Ну, как вам легенда?

– Мне кажется, что все это случилось на прошлой неделе! – восхищенно ответил я.

– Может быть, и так, – усмехнулся Лаек. – В том-то и сила этой легенды, что она

– на все времена. Нисколько не сомневаюсь, что и сто лет спустя она будет жива, понятна и близка всем. Думаю, теперь вы будете лучше знать, какие мы – пуштуны. А без этого, извините, лучше не соваться с наставлениями и поучениями, как нам разрешать свои непростые проблемы.

– Я все понял. Спасибо за урок. Все это я должен был прочесть и узнать дома. Я просто не имел права ступать на землю Афганистана, не познакомившись с ландыями, легендами и многовековой историей страны.

– Ну, это вы уж слишком, – лукаво глядя сквозь очки, заметил Лаек. – Ничего, все поправимо. Я дам вам книги, познакомлю с людьми, знающими историю лучше меня. Но для начала нужно съездить в Джелалабад. Впрочем, съездить не удастся, – нахмурился Лаек, – в некоторых местах дорога контролируется душманами. Но слетать можно. Там увидите то, чем я сейчас живу. Мое любимое детище – Культурный центр пуштунов. Идея такова: пуштуны разобщены, одни в Афганистане, другие – в Пакистане, третьи вообще кочуют. Где им собраться, где обсудить свои проблемы, где просто пообщаться и поговорить? Вот мы и строим в Джелалабаде просторный клуб. Потом появится гостиница, мечеть, школа для взрослых, поликлиника, больница, библиотека. Каково, а?! – Лаек азартно потер руки. – Через год-другой построим такие же центры для таджиков, узбеков, белуджей, хазарейцев и всех других народов.

– Когда летим? – поднялся я.

– Завтра! – блеснул очками Лаек.

Но назавтра мы не улетели. К утру Лаеку стало хуже, и врачи категорически отказались его выписывать. Я заметался. На самолет не попасть, к кому обращаться за помощью – неизвестно. Отчаявшись, позвонил Рашиду. Меня попросили перезвонить через полчаса. Перезвонил. Сказали, что все в порядке: за мной заедут завтра в пять утра.

Когда приехали в аэропорт, я сразу обратил внимание на молчаливую толпу, стоявшую на краю летного поля.

– Что случилось? – спросил я.

– Душманы сбили пассажирский самолет, – ответили мне из толпы.

– Прямо здесь?

– Да, на подходе к аэродрому. У них теперь американские «стингеры», а от этих ракет спастись трудно. Это я знаю – испытал на себе однажды.

От Шинданда до Кабула два часа лета. Взлетели мы тогда, как и положено, штопором ввинчиваясь в небо: набирать высоту по прямой нельзя. В горах – душманы, можно попасть под их ракетный или пулеметный огонь. Чем дальше мы удалялись от Шинданда и чем быстрее темнело, тем сильнее я ощущал нарастание в кабине неясной для меня тревоги. Наконец не выдержал и спросил:

– В чем дело? Что-нибудь с моторами? Или с шасси?

– С этим полный порядок, – ответил командир. – Темнеет быстро, вот в чем закавыка. Засветло до Кабула не дотянем.

– Ну и что? Разве вы не умеете сажать самолет ночью?

– Мы-то умеем, – переглянувшись со штурманом, заметил командир. – Главное, чтобы нам позволили это сделать.

– Кто?

– Душманы. Вы что, первый раз летите над Афганистаном?

– Да.

– Ну, тогда ваша неосведомленность простительна. Беда в том, что у душманов появились переносные «стингеры». Мы летим на высоте семь тысяч метров, а душманы сидят на вершинах трехкилометровых гор. Короче говоря, достать нас проще простого. Днем-то они не высовываются, а вот ночью наглеют. Да и ночь сегодня, как назло, лунная.

– А вот сверкнул какой-то огонек, – заметил я. – Еще один. И еще. Что это? 

– Они. Поджидают! – сквозь зубы процедил командир и резко изменил курс.

Дальше полет проходил спокойно. Но когда до Кабула оставалось совсем немного, каких-нибудь десять минут лета, и мы потихоньку начали снижаться, на одной из вершин полыхнул сноп огня!

– Вижу пуск ракеты, – доложил бортмеханик. – Направление – правый двигатель.

– Понял. Отстрелять ловушки! – приказал командир.

И тут же от нашего левого борта полетели какие-то ярко-огненные шары.

– Это и есть ловушки? – удивился я. – И кого они ловят?

– Не кого, а чего, – поправил меня командир. – Дело в том, что «стингеры» – ракеты самонаводящиеся по тепловому принципу, то есть на самое горячее место самолета – на двигатель. А ловушки, которые мы выпустили, тепла излучают больше, чем моторы.

– И уводят ракеты за собой? – догадался я.

– Так точно, – по-военному ответил командир. – Вовремя наш бортмеханик заметил пуск ракеты. Видите, она пошла гораздо левее, – кивнул он на промелькнувший за иллюминатором огненный след.

Бортмеханик афганского пассажирского самолета пуск ракеты не заметил. Она угодила в двигатель, вспыхнул пожар и самолет начал терять управление. Пилот не выпускал штурвала до последней секунды и так обгорел, что его тут же отправили в ожоговое отделение госпиталя. В ужасном состоянии были и пассажиры – в основном женщины и дети. Из самолета их вытаскивали, вместе с кожей срывая тлеющую одежду.

Я влился в толпу, стоящую у самолета. Люди молчали. Никто не произнес ни слова. Обо всем говорили их глаза: они сузились до прорези прицела и холодной решимости мстить.

Кто-то тронул меня за локоть:

– Пора. Самолет на рулежной дорожке.

Я поднял глаза: предо мной стоял афганский летчик в звании капитана. Знакомое лицо. Тонкий нос, гвардейские усы, пронзительный взгляд. Нет, мы не встречались, но лицо знакомо. Теперь буду мучиться, пока не вспомню, где видел этого летчика.

Разбег. Взлет – и мы начали ввинчиваться в небо прямо над улицами Кабула. Голубизна, ширь, островерхие горы – красота! Просто не верится, что где-то за камнем сидит душман и сопровождает нас своим «стингером», выжидая, когда можно будет пустить ракету.

Но вот самолет поднялся на семь с половиной километров и лег курсом на Джелалабад. Из кабины вышел тот самый капитан, спросил, как мы себя чувствуем, предупредил, что снижаться и садиться будем по-истребительному, резко и на большой скорости, поэтому возможны перегрузки.

– А зачем это? – спросил кто-то.

– Глиссада идет над «зеленкой». А от зеленой зоны можно ждать любых сюрпризов. Ничего, сядем, – успокоил капитан и вернулся в кабину.

– Раз за штурвалом Шерзамин, все будет в порядке! – убежденно сказал мой сосед.

– Шерзамин? Так это он?! – вскочил я.

– А вы не узнали?

– Узнал! Теперь узнал! – обрадовался я и, путаясь в ремнях и лямках, двинулся в кабину.

Как я извинялся, что не узнал одного из четырех живых Героев Афганистана, как валил всю вину на некачественные фотографии и плохо отпечатанные плакаты, как просил найти для меня хотя бы часик! Однако Шерзамин смутился еще больше меня: видно, не успел привыкнуть к популярности.

– Часик? – переспросил он. – Как раз столько будем в воздухе. Задавайте ваши вопросы, – повернулся он ко мне, передавая управление второму пилоту.

Шерзамин отлично говорил по-русски. За час в небе я узнал столько, сколько на земле не узнал бы и за сутки. Шерзамину всего двадцать шесть. Родился и вырос в кишлаке Сорх-кала, что под Кундузом. Отца почти не помнит. А вот старшего брата…

– Ему я обязан жизнью, – протер внезапно покрасневшие глаза Шерзамин. – Когда в кишлак пришли душманы, я был в школе. Нас выгнали на улицу, сбили в кучу и сказали, что сейчас расстреляют. Девчонки зарыдали, первоклашки, ничего не понимая, открыли рты, а мы, старшеклассники, решили умереть стоя. Чтобы пуштун опустился на колени и просил пощады – никогда! Душманы дали несколько очередей поверх голов, посмеялись, крикнули, что займутся нами позже, и принялись за учителей. Их растерзали на наших глазах. Потом взорвали и сожгли школу. Особенно веселились, когда бросали в огонь книги и тетради. А вот глобус не горел!

Хороший был глобус, его прислали из Москвы. Как мы любили путешествовать по этому разноцветному шару! А теперь его пытались сжечь. Но не горел наш глобус, и все тут! Тогда «духи» остервенели окончательно и, не жалея патронов, расстреляли наш глобус из автоматов.

Шерзамин бросил взгляд на приборы, ободряюще кивнул второму пилоту и снова обернулся ко мне:

– Пока решалась наша судьба, другая банда громила Сорх-калу: по-русски это – Красная крепость. Да какая там крепость, глинобитные домишки и такие же дувалы. Но даже их сожгли. Моего старшего брата пытались затащить в банду и сделать душманом. Надир отказался. Тогда ему предложили выбор: или смерть, или вместо себя отдать двух младших братьев, то есть меня и Абдула. Надир не подозревал, что мы находимся в руках душманов. Он выбрал смерть.

А нам повезло. Откуда-то появились малиши – люди из отряда защиты революции, и душманы отступили в горы. Мы похоронили учителей и попросили дать нам оружие. Я получил «калашникова». Как же здорово он мне тогда послужил! Этот автомат стал моим лучшим другом. Именно с ним я участвовал в штурме своего родного кишлака.

Ни одного живого душмана из Красной крепости мы не выпустили, а их трупы бросили собакам, – скрипнул зубами Шерзамин. – Тогда же я узнал о том, как погиб мой старший брат. Душманы думали, что, замучив и расстреляв Надира, запугают все село. Черта с два! В их банду все равно никто не вступил. И тогда они совсем озверели: сорок подростков и молодых мужчин убили за отказ воевать на их стороне.

Мои земляки предпочли измене смерть! – с гордостью закончил Шерзамин и обернулся ко второму пилоту. – Скорость? Курс?

Тот что-то ответил, и Шерзамин удовлетворенно кивнул:

– Порядок. Давай-ка чуток повыше, а то впереди трехтысячник, с него нас могут достать.

Потом Шерзамин рассказал, с какими тяжелыми боями их группа пробивалась в Кундуз, как горел он жаждой мести, как написал рапорт, начальству, в котором просил направить его в военное училище, как был рад, что его зачислили на пехотный факультет, что он станет именно пехотным офицером и сможет своими руками убивать душманов.

– И вдруг неожиданный поворот судьбы, – улыбнулся Шерзамин. – Пришли врачи и стали отбирать самых здоровых ребят для авиационных училищ. Я далеко не богатырь, но… медицинскую комиссию прошли всего три человека, в том числе и я. Вскоре нас отправили в Советский Союз. Ни за что бы не поверил, если бы год назад мне сказали, что я буду учиться летать, и не где-нибудь, а в Краснодарском авиационном училище имени Героя Советского Союза Анатолия Серова. Семьдесят питомцев училища стали Героями, а четверо – дважды Героями Советского Союза.

Здесь стали на крыло космонавты Комаров, Хрунов и Горбатко, а в довоенные годы его окончил легендарный Алексей Маресьев… Так, трехтысячник прошли, – обернулся он ко второму пилоту, – начинай потихоньку снижаться… И вот ведь как бывает, – продолжал Шерзамин свой рассказ, – я мечтал о сверхзвуковых скоростях, о полетах в космос, а повторить пришлось во многом, путь Маресьева. А то, что веду самолет, пусть и не истребитель, а транспортный Ан-26, самое настоящее чудо, которое совершили врачи.

– А что было до госпиталя? – не мог не спросить я.

– Сбили. В мой Су-22 угодила ракета. За два года больше тысячи боевых вылетов, сотни успешных бомбежек в Панджшере, Кунаре, Газни, а вот у Хоста не повезло. Мы работали звеном. Четыре самолета бомбили ущелье, в котором засела большая банда. При выходе из пике я получил «стингера», причем прямо в кабину. Ноги – в кровь, кисть правой руки – в осколки. Начался пожар. Высота всего восемьдесят метров. Решил катапультироваться. Потянулся к красной ручке, а схватить-то нечем. Рванул левой! И очень вовремя – через мгновенье самолет взорвался. Приземлился в ста пятидесяти метрах от душманской базы. Они меня видели и даже приветственно помахали руками. При этом «духи» прекрасно понимали, что я никуда не денусь, и продолжали бой с самолетами. Первое, что я сделал, нашел между камнями щель и засунул туда документы и карты. В щель побольше забрался сам: самолеты вели такой сильный огонь, что я мог погибнуть от своих. В десяти метрах от меня работал душманский пулемет, а я лишь глазел и ругался: мой вылет был таким скоропалительным, что в спешке я забыл пистолет.

Шерзамин потер заметно побелевшую кисть правой руки и спросил:

– Может быть, хватит? То, что было дальше, очень невеселая история. Я ее никому не рассказывал. Начинать-то начинал, но закончить не мог.

– Волнуетесь?

– Нет. Скорее всего, в душе еще не все отболело. Как начну прокручивать в голове эту историю заново – шрамы горят огнем, осколки бродят под кожей, а сердце закипает такой злостью, что кажется, вот-вот разорвется. В такие минуты я сам себя боюсь.

– Вы начните, – как можно мягче попросил я. – Начните, а там будет видно. Почувствуете, что трудно, тут же остановитесь.

– Да, я через это должен перешагнуть. – стиснув совсем уже белую кисть, прошипел Шерзамин. – Должен! Иначе я не пуштун…

Так вот, крупнокалиберный пулемет бьет по моим товарищам, а я в десяти метрах от него, но беспомощен, как годовалый ребенок. Осмотрелся… Из ног течет кровь, из руки просто хлещет, комбинезон посечен осколками, но самое скверное – потерялись ботинки. При катапультировании такое бывает: шнурки почему-то рвутся и ботинки с ног слетают. Левой рукой кое-как перевязал раны и выбрался из щели. Лучше смерть, чем плен, решил я, и пополз прямо под пулеметными очередями. Не задело. «Значит, еще рано, значит, такова судьба», – решил я.

Добрался до кустов и начал взбираться на небольшую горушку: осмотреться, куда двигаться дальше. Взглянул на часы, на эти самые, – показал он хорошо знакомые «командирские».

– Как ни трудно в это поверить, но после всех пертурбаций они ходят до сих пор и стали моим талисманом, только стекло заменил. Так вот стрелки показывали девять ноль-ноль. Хост на западе – значит, тянуть нужно туда.

Пошел… Острые камни, колючки, сучья, а я босиком. Боль адская. И кровь не останавливается. Оглянулся – за мной красный след. Взять меня было проще простого, но душманов подвела самоуверенность. А может, деньги делили, потому и не спешили: никуда, мол, этот летун не денется, он на нашей территории.

– Какие деньги? – не понял я.

– У каждого душмана, как самое святое, в кармане хранится прейскурант на человеческие души. Убил или взял в плен летчика – получай миллион афгани, пехотного полковника – восемьсот тысяч, подполковника – пятьсот, капитана – двести, лейтенанта – сто тысяч.

– А кто платит?

– Те же, кто дает оружие… Через три часа я пересек ущелье и забрался на Черную гору, – продолжал Шерзамин. – Смотрю, кружит самолет. Ребята ищут мой труп, догадался я. Но я не труп, я живой! Содрал с себя остатки комбинезона, соорудил нечто вроде флага и начал этими тряпками размахивать. Увы, но моего сигнала друзья не заметили и улетели восвояси.

Дело прошлое, но в этот момент я совсем раскис. Правая рука стала темно-синей, в глазах круги, ноги не держат, ступни превратились в кровавое месиво. «Пропади все пропадом», – подумал я, и подошел к краю пропасти: «Прыгну – и конец мучениям!» Но потом зло взяло: умереть, не захватив с собой ни одного «духа»?! Нет уж, черта с два, такому не бывать!

Спустился вниз. Трава выше пояса, острая, как бритва. К боли притерпелся, а вот змей боялся: их в траве видимо-невидимо, и не какие-нибудь гадючки, а гюрзы да кобры. Их укус смертелен, это я хорошо знал…

И тут Шерзамин не просто рассмеялся, а заразительно расхохотался:

– Как думаете, чем я этих гадов отпугнул? Вернее, заворожил? – вытерев слезы, спросил он. – Ведь ни одна тварь меня так и не тронула.

– Понятия не имею, – развел я руками. – Разве что прошли курс обучения у индийских факиров и знали, как у нас говорят, «петушиное слово».

– Слово тут не поможет. Ведь змеи глухие. Если даже полковой оркестр от натуги побагровеет, ни одна кобра ничего не услышит. Так что все эти фокусы с дудкой, под звуки которой змея как будто танцует, дешевая профанация. На самом деле факир много раз лупил кобру этой дудкой по носу, поэтому она, пока видит дудку, на него не бросается.

– Откуда вы это знаете? – удивился я.

– От Абдула. Брат Абдул с детства любил возиться с живностью, а когда подрос, стал змееловом. Сколько он этих гадов переловил, уму непостижимо!

– Но зачем? – не понял я. – Для зоопарков, что ли?

– Какие там зоопарки! – досадливо отмахнулся Шерзамин. – Для дела он их ловил, для того, чтобы этих кобр и гюрз доить.

– Доить? – поперхнулся я, и тут же сморозил глупость. – Разве у них есть вымя?

– Тьфу, ты! – крякнул от досады Шерзамин. – Вымени у них нет, зато есть ядовитые зубы. Той же гюрзе или кобре дают укусить край стакана – и яд стекает на дно. Произвести эту процедуру – значит, змею «подоить», так говорят профессионалы, – добавил он.

– А зачем это нужно? Кого собирался травить этим ядом Абдул?

– Не травить, а лечить, – терпеливо объяснял Шерзамин. – Слышали что-нибудь о таких лекарствах, как випросал, лебетокс, кобротоксин? Их успешно применяют при самых тяжелых заболеваниях, в том числе онкологических. А делают из змеиного яда.

– Здесь, в Афганистане? – уточнил я.

– Нет, у нас пока что не тот уровень фармацевтической промышленности. Абдул отправляет яд в Ташкент, и там из него делают лекарства.

– Ну вот, теперь понял, – на всякий случай приложил я руку к сердцу. – Спасибо за науку. Но как же вы все-таки заворожили тех змей, которые расплодились у Черной горы? – не без подвоха спросил я.

– Я их припугнул, – включился в игру Шерзамин. – Сказал, что пожалуюсь Абдулу, он их всех переловит и будет доить по три раза в день.

– И они испугались?

– Еще бы! Абдула знают и уважают все змеи Афганистана. От него зависит, будет ли существовать змеиный род в том или ином ущелье: он ведь может поймать всех до одной, а может, чтобы род не прекратился, десяток-другой оставить, – без тени улыбки закончил Шерзамин.

– Ну ладно, змеи вас пощадили, – посчитал я эту тему исчерпанной. – Но ведь надо было двигаться дальше?

– Вот именно, – подхватил Шерзамин. – Со змеями я разобрался, но появился новый враг – шакалы. Они почуяли легкую добычу и начали меня окружать. Отбиваться нечем, правая рука, как плеть… Спасла зажигалка. Из сухой травы я смастерил нечто вроде факела и время от времени его поджигал. С добычей, источающей огонь, шакалы решили не связываться и оставили меня в покое.

В одиннадцать десять я наткнулся на караван: шесть верблюдов тащили тюки с оружием. «Отличная цель для летчика, – с досадой подумал я. – Правда, когда он не ковыляет по земле». Иногда встречались и люди, но я их сторонился. Потом появился капитан Фролович – именно он в училище поставил меня на крыло. Его сменила мать, потом мой старший брат Надир, затем майор Лопатин, научивший летать на Су-22. В общем, я потихоньку сходил с ума…

А тут еще раскаленное солнце и дикая жажда. Я старался держаться зелени, думал, раз есть трава, то должна быть и вода, но ее не было. И все же в шестнадцать тридцать я набрел на русло речки. Обрадовался несказанно! Но русло пересохло. Раскопал песок – он еще хранил влагу. Я брал этот песок в рот, клал на сердце. А ноги от песка горели, будто на раны сыпали перец.

Побрел дальше… К этому времени я находился в каком-то полуобморочном состоянии, чувство осторожности и самосохранения покинуло меня окончательно, и, видимо, поэтому я напоролся на душманский лагерь. Обойти его было невозможно – везде скалы. Тогда я решил дождаться темноты и, будь что будет, двигаться прямо через лагерь. Идти я не смог, пришлось ползти. В палатках шумно ужинали, копошились у костров, ходили туда-сюда… Бывает же такое везение – душманы меня не заметили!

Прямо за лагерем я свалился в глубокую яму и потерял сознание. Как выбрался, не помню. Зажечь факел я не мог, его заметили бы душманы. Опять куда-то провалился. А когда открыл глаза и пришел в себя, то сразу понял, что окончательно спятил. Фиолетовое небо и яркие звезды были не наверху, а подо мной, внизу. Но тут до меня дошло – это же отражение, рядом вода! Встряхнулся. Раскрыл глаза пошире: мама родная, я лежу на краю большущей ямы, а в ней вода! Забрался прямо в нее и пил, пока снова не потерял сознание. Когда начал захлебываться, пришел в себя и попытался выбраться. Не могу, будто вмерз. И трясучка напала такая, что зуб на зуб не попадает.

Если бы опять не приблизились шакалы, наверное, ни за что бы оттуда не выбрался, но уж очень не хотелось попасть этим тварям на ужин. Снова пополз, перекатывался с боку на бок, от боли и потери крови совсем отупел, будто деревянный стал. И вдруг голос: «Внимание! Не спи!» Так перекликаются часовые. Вскарабкался на пригорок, смотрю, вдали огни Хоста, а совсем рядом погранпост. Хотел крикнуть – не получилось, язык распух.

Ну, приказал я себе, последний бросок! Хорошо, хоть вовремя остановился – вспомнил, что вокруг погранпостов всегда ставятся минные поля. Не хватало еще подорваться на своей же мине! Решил ждать рассвета… Через полчаса почувствовал: конец, умираю. Так стало спокойно – верный признак приближающейся смерти. Шакалы это тоже почувствовали и обступили меня со всех сторон. Что оставалось делать? Лучше подорваться, чем достаться шакалам! И я пополз по минному полю.

Мать за меня молилась или жена, не знаю, но ведь не бывает же на свете таких чудес, чтобы не задеть ни одной мины! У самого поста как мог громко засипел: «Солдаты, я свой!» В ответ – автоматная очередь. Спрятался за камень, а оттуда снова: «Я ранен. Я свой». На этот раз стрелять не стали, а громко приказали: «Руки вверх! Иди к нам!» Надо подниматься, идти, а сил уже нет. Пошел на четвереньках. Около дерева поднялся, прислонился к стволу. «Кто ты такой?» – раздалось от поста. Я прошептал: «Летчик» – и на целый месяц провалился в небытие.

Потом мне рассказывали, как бесились душманы, потеряв свой миллион афгани. Об этом сообщил пленный. Оказывается, они обшарили всю округу, то шли по моим следам, то теряли. К минному полю мы приблизились почти одновременно. Помедли я еще пять минут, болтаться бы мне в петле… Хасан, вижу полосу. Управление беру на себя, – тем же тоном сказал Шерзамин второму пилоту.

Я смотрел, как спокойно и уверенно ведет самолет Шерзамин, и не понимал, почему он не вернулся в истребительную или штурмовую авиацию. Когда спросил, у него вздулись желваки, но ответил он довольно спокойно:

– У летчика-истребителя главный инструмент – правая рука. А у меня она склеена из десятка осколков, все мышцы, нервы и сухожилия шиты-перешиты. Говоря откровенно, кисть я вообще не чувствую, даже рукопожатия не ощущаю. Я же говорил, это чудо, что вообще веду самолет.

– А переучивались вы там же, в Краснодаре?

– Нет, на этот раз совсем близко от дома, – улыбнулся Шерзамин. – Если бы разрешили, во время учебного полета я мог бы дотянуть до Кабула и навестить родных. Есть в Киргизии такой город Фрунзе – раньше он назывался Бишкек, а на его окраине – аэродром, где проходят переподготовку летчики вроде меня. Не обязательно после ранений, а, скажем, по каким-то причинам пилот пересаживается с истребителя на бомбардировщик. Где его переучивать? Во Фрунзе. На это уходит не меньше полугода. Когда я туда попал, то поначалу даже растерялся – ни одного русского лица: алжирцы, кубинцы, ангольцы, бразильцы, гвинейцы, перуанцы – кого там только не было!

– А инструкторы?

– Инструкторы, конечно, русские. Самый известный среди них был майор Смирнов. Никогда его не забуду! А вы знаете, кого он поставил на крыло? Ни за что не догадаетесь! Ну, ладно, подскажу. Его ученики сейчас президенты своих стран.

Я тут же сдался, и только развел руками.

– Вот-вот, ни я, ни мои сокурсники тоже не догадались. Не догадались и после того, как Смирнов прочитал нам служебные характеристики своих учеников. В одной из них говорилось: «Скромный, интеллигентный, доброжелательный офицер в звании старшего лейтенанта. Летать любит. В воздухе – собран, расчетлив, в меру азартен. Будет хорошим командиром эскадрильи».

– Ну, это не подсказка, – разочарованно заметил я, – такую характеристику можно дать любому добросовестному летчику.

– Можно-то можно, но не каждый добросовестный летчик становится президентом. А вот что Смирнов написал про второго: «Спокойный, уравновешенный, чрезвычайно любознательный летчик. В работе не признает мелочей, до всего стремится докопаться самостоятельно. Летает уверенно. Прибыл в звании майора и должности командира полка. Успешно справится с командованием дивизией».

– Как вы все это запомнили? – удивился я. – Шпарите, прямо, как выученные наизусть стихи.

– А вот тут вы попали в точку! – хохотнул Шерзамин. – На уроках русского языка, вместо того чтобы зубрить, как «буря мглою небо кроет», я учил то, что может пригодиться – правила, уставы, инструкции. А потом, на спор, без особого труда, запомнил несколько строчек про старлея и майора. Уж очень хотелось поддеть Смирнова, когда тот бывал излишне требователен: не разглядел, мол, в старшем лейтенанте генерала армии, а в майоре – маршала авиации… Ладно, больше мучить не буду, – смилостивился Шерзамин. – Старший лейтенант – это президент Сирии Хафез Асад, а майор – президент Египта Хосни Мубарак.

– Вот так-так! – чуть не подпрыгнул я.

Шерзамин смело совершил противозенитный маневр, лихо притер самолет к полосе, стремительно вывел его на рулежку и решительно, но по-кошачьи мягко остановил.

Прощаясь с Шерзамином, я хотел произнести высокие слова о подвиге, долге и мужестве, о том, что, как Маресьев стал образцом для подражания тысячам юношей своего поколения, так и Шерзамин станет примером для молодых афганцев. Но к самолету подъехали санитарные машины, из них стали выгружать раненых и вносить в самолет. Шерзамин помогал их укладывать, первым хватался за носилки, ругаясь, если санитар оступался и раненый вскрикивал. Я понял, что говорить ничего не надо. Здесь слова не в чести. Я бросил свой чемодан и взялся за носилки…

 Несколько дней я провел в Джелалабаде. Здание Культурного центра было почти готово, но не хватало рабочих рук. Позвонили Лаеку. Он подумал и посоветовал: «Обратитесь от моего имени к старейшинам кочевых племен».

Прошли всего сутки – и строительная площадка оказалась запружена загорелыми но, к сожалению, неразговорчивыми людьми. И все же кое с кем из них я познакомился. Например, Гуль-хан сообщил, что в их племени три тысячи человек.

– И две с половиной тысячи верблюдов и овец, – добавил Шамай.

– У каждой семьи своя палатка, – гордо заметил Мир-ахай.

– А оружие? – поинтересовался я. – У каждого ли мужчины есть оружие?

Собеседники сделали вид, что не поняли вопроса… Но больше всего меня поразило то, что ни один из них не смог назвать своего возраста: паспортов им не выдавали, и никто не знал, сколько ему лет.

Работа шла своим чередом, а я заскучал: кочевники явно избегали бесед с незнакомым шурави. И тогда один из руководителей стройки посоветовал съездить на контрольно-пропускной пункт Сорх-диваль. 

– Это совсем близко от границы, и посмотреть там есть на что, – сказал он. – Заодно передадите привет моему земляку Абдулсаттару.

Я с радостью ухватился за предложение. Когда мы подъехали к КПП, капитан царандоя[28] Абдулсаттар только что проснулся. «Будильник», который не надо было ни заводить, ни подпитывать батарейками, сработал, как всегда, четко: в четыре тридцать у него начала ныть и конвульсивно дергаться нога.

– Но почему только в пятницу, – недоумевал про себя Абдулсаттар, – почему именно в день джумы[29], когда все тянутся на базар? В другие дни бегаю, как горный козел, но как только пятница…

Капитан выбрался из дота, недобро посмотрел на восток, куда убегала молочная лента шоссе, проверил посты, растормошил кутающихся в одеяла солдат, заглянул к танкистам, пулеметчикам и только после этого облегченно вздохнул – еще одна ночь прошла спокойно, нападения не было. Этот КПП – последний перед Джелалабадом. Если душманы обойдут пограничный Турхам и проскочат Марко, единственным барьером станет Сорх-диваль. Его им еще ни разу не удалось взять, хотя попытки были, и весьма дерзкие.

В обычные дни по дороге проходит не более ста машин, а в пятницу – около четырехсот, и в каждой могут быть наркотики, диверсанты, оружие. Народу в этих автомобилях – не счесть, и у каждого надо проверить документы, осмотреть тайные закутки грузовиков, заглянуть в узлы и чемоданы. А времени в обрез: все спешат на базар, чтобы до темна вернуться обратно. После захода солнца дорога во многих местах контролируется душманами – Абдулсаттар покосился в сторону огромного «бедфорда»[30], сожженного в прошлую пятницу.

А вот и первый автобус. «Это свои, – обрадовался капитан, – даже флаг выставили».

– Ашукулла! – окликнул он контролера. – Кого знаешь в лицо, оформляй по-быстрому. Незнакомцев – ко мне.

– Есть, рафик капитан! – козырнул рядовой Ашукулла.

Каждый пассажир получал въездную карту. Грамотные заполняли ее сами, неграмотным помогал Ашукулла. Потом он проверил удостоверения личности, багаж и совсем уже было дал зеленый свет, как вдруг к автобусу подошел капитан.

– Хасанджан, выйди-ка, – пригласил он бородатого пассажира.

Тот вышел.

– Как дела на ферме? Душманы не суются? – поинтересовался капитан.

– Последний раз мы им так дали по заднице, что пока не лезут, – не без гордости заявил бородач. – Нам бы пару пулеметов, а, капитан? Помоги. Тогда не надо ни одного солдата, малиши сами защитят и ферму, и кишлак.

– Поможем. А кто сидит у окна? Что-то я его не знаю.

– Так это Рахим. Он из кишлака Гушта. Наш человек, парень хороший, семейный.

– Хасанджан, твои слова надежней любого пропуска, – хлопнул его по плечу капитан.

– Счастливого пути. Возвращайтесь засветло! – крикнул он вдогонку.

А потом подкатил огромный, расписанный всевозможными рисунками грузовик из Пакистана. В кузове какие-то мешки, тюки, ящики, а верхом на них – десятка три пассажиров. Тут уж досмотр стал куда придирчивее. Представители автоинспекции Хусейн и Саид занялись шофером, Ашукулла – пассажирами, а другие контролеры – грузом.

Владелец грузовика Садразам, из кишлака Хафридай, рассказал, что десять лет копил деньги, чтобы купить грузовик, и теперь все его благополучие зависит от того, будет груз или нет. Сейчас его подрядил купец из Пешавара Гульзар.

– Что везете? – спросил я Гульзара.

– Шерсть, – ответил он. – Продам шерсть, куплю одежду и немного обуви.

– Разве этого нет в Пакистане? – удивился я.

– Есть. Но очень дорого. К тому же пакистанские торговцы норовят ободрать пуштунов. Чтобы выжить, нам приходится держаться вместе, помогать друг другу, давать работу. Мне, например, и в голову не придет нанять не пуштунскую машину или слишком дорого продать ботинки соплеменнику.

– Так что вас держит? Возвращайтесь на родину.

– Это непросто, – вздохнул Гульзар. – Мы окружены не только добрыми людьми. К тому же наши матери, сестры, дети и жены – самые настоящие заложники. Попробуй кто-нибудь из нас не вернуться домой к завтрашнему утру – вырежут всю семью.

Такие случаи уже были…

– Эй, Гульзар, – позвал его шофер, – капитан дает «добро», пора ехать.

Гульзар молодецки вскочил в кабину, помахал на прощание рукой и, подняв облако пыли, расписной грузовик помчался в Джелалабад.

Грузовики, автобусы, блестящие «мерседесы» и допотопные колымаги шли непрерывным потоком. Особенно живописно выглядели грузовики: люди сидели на кабине, на капоте, висели на крыльях.

И вдруг промелькнуло знакомое лицо! Тонкий нос, пронзительные глаза, клочковатая борода. «Неужели он? – мелькнула внезапная мысль. – Не может быть! Ведь машина идет из Пешавара, а он вроде бы в Кабуле. Но кто знает, что он задумал? Нет, это неразумно, – убеждал я себя. – Сперва в Пакистан, потом обратно – огромный риск. Зачем? Нет, это просто похожий на него человек», – решил я, провожая медленно удаляющийся грузовик. Но где-то у виска билась тонюсенькая жилка: а вдруг все-таки он?

Кто знает, к чему бы привели дальнейшие размышления, если бы ко мне не подошел интеллигентного вида пуштун в национальной одежде, одной рукой придерживая автомат, другой поглаживая усы. Некоторое время он решал, от какого занятия отказаться. Потом оставил в покое усы и протянул руку.

– Меня зовут Махмуд, – сказал он, улыбаясь. – Я секретарь уездного комитета партии. Приглашаю в мой родной кишлак Рудат. Увидите настоящий восточный базар.

– Это далеко? – поинтересовался я.

– Километров двадцать.

– А дорога?

– Днем она наша.

И вот мы мчимся на видавшем виды БТРе по пыльной дороге, петляющей среди холмов. Все сидят на броне. Пыль, чад, жара, но внутрь никто не спускается. Раньше ездили внутри, но после того как несколько БТРов напоролись на фугасы – заложенные вместе две-три мины – мощным взрывом людей разорвало в клочья, и ездить стали на броне. Конечно, увеличилась опасность попасть под пулеметную очередь, но всех сразу срезать не удастся, а уцелевшие смогут броситься врассыпную. Мы тоже не дремали. Каждый выбрал сектор наблюдения, направил туда автомат и был готов мгновенно открыть огонь.

Наконец показались дувалы, колодцы и глинобитные дома. Потом мы пересекли неширокую, но очень быструю речку и – стоп! Улицы так узки, что БТРу не проехать. Мы соскочили на землю и углубились в кишлачные переулки. Все, теперь мы от БТРа отрезаны, огнем нас, в случае чего, он не поддержит и рассчитывать придется только на самих себя.

Еще несколько шагов – и улица стала шире. А вот и довольно просторная площадь. Народу – тьма! Все кричат, торгуются, орут ишаки, хрипят верблюды, потерянно бекают овцы, кудахчут куры, плачут дети… На каждом шагу люди с автоматами.

Шестнадцатилетние Редван и Гулага стояли на небольшом взгорке и старательно делали суровые лица, но надолго их не хватило – ребята начали откровенно счастливо улыбаться. И было отчего, ведь сегодня взамен старых «буров»[31] они получили новенькие автоматы. Теперь Редван и Гулага полноправные малиши, и на пост их поставил сам туран, то есть капитан, Гулабзал.

А Гулабзал больше всего был озабочен безопасностью кишлака. В день джумы люди могут потерять бдительность, а душманы только этого и ждут… Полгода назад душманы ворвались в кишлак, взорвали несколько домов, но так увлеклись грабежом, что не заметили, как малиши отрезали им путь к отступлению. Бойня была страшной! Больше «духи» сюда не суются, но, конечно же, затаили злобу и ждут момента, чтобы отомстить.

Жаждут мести и жители Рудата: двести односельчан лежат на кладбище. На каждой второй могиле нет флажка, означающего, что погибший отомщен. Так что агитировать в малиши никого не надо: все мальчишки с нетерпением мечтают подрасти и получить автомат.

А базар кипел! Когда закончились занятия в школе, шум стал еще сильнее – десятка три ребятишек ворвались на площадь. До чего же они любили фотографироваться! Лалпур, Абдулла, Хожаной, Вафи, Салим, Фазил окружили меня и требовали, чтобы я их снял на фотоаппарат. Я щелкнул – и ребята разошлись, но никто даже не намекнул на возможность получения фотокарточки.

И тут со мной приключилась дикая нелепица. А всему виной любопытство. В двух шагах от меня продавали верблюдов. Я познакомился с продавцом.

– Шах-Вали, – степенно протянул он руку.

– Очень приятно, – церемонно ответил я и, чтобы избежать долгой паузы, спросил.

– Почем товар?

– Шутур?[32] Он совсем молодой.

– Да я не о возрасте, а о цене.

– Пять лет. Всего пять лет живет этот шутур под благословенным небом Афганистана, – гнул свое Шах-Вали. – А протянет до сорока, а то и до сорока пяти.

– Каких там пять?! Ему лет десять! – клюнул я. – Зубы вон какие желтые.

– Желтые?! – взвился хозяин. – Разве это желтые? Смотри! – распахнул он верблюжью пасть до самого горла. – Все зубы на месте. А желтые оттого, что колючка в наших краях пыльная. Зато горб! Ты, смотри: как акулий плавник! Нет, ты потрогай, потрогай.

Я подпрыгнул и шлепнул верблюда по довольно рыхлому горбу.

– Ну что?! – торжествующе завопил Шах-Вали. – И как я буду жить без тебя, кормилец ты мой ненаглядный?! – запричитал хозяин, вполглаза наблюдая за мной. – Все, бери! – протянул он уздечку. – Отдаю за пятьдесят тысяч афгани.

– Что-о?! – теперь уже взвился я. – Пятьдесят тысяч за этого дромадера?! Был бы хоть двугорбый, а то инвалид какой-то!

– Инвали-и-ид?! Это мой-то шутур инвалид? – зашипел Шах-Вали. – Да он богатырь! Когда чует еду, то бегает быстрее арабского скакуна. Ну ладно, – крякнул хозяин, – раз ты такой привереда, раз для тебя главное – не благородное происхождение, а количество горбов, бери за сорок пять.

– Да будь он хоть трехгорбый, сорока пяти тысяч этот шутур не стоит. Лодыжки вон все сбитые, – кивнул я на верблюжьи ноги.

– У меня тоже сбитые, – задрал штаны Шах-Вали. – У нас тут кругом камни, а сапоги верблюдам не дают.

Вокруг нас собралась толпа. Шурави торгуется из-за верблюда – такого здесь еще не видели. А меня будто черт за ниточку дергал, и я продолжал торг. То глаза мне не нравились, то хвост, то облезлая шкура. В конце концов я сбил цену до тридцати пяти тысяч.

– Сдаюсь, – махнул рукой Шах-Вали. – Дети меня проклянут, жена выгонит из дома, но пусть радуются и поют от счастья твои родные.

Он протянул мне уздечку. Я вообразил, как поднимаю в лифте верблюда, как веду через квартиру на балкон и с высоты десятого этажа знакомлю его с родными Сокольниками. Но когда представил реакцию жены и детей, понял, что жить нам с верблюдом придется где-нибудь под мостом через Яузу.

Слава богу, подбежал Гулабзал и шепнул ни в коем случае не брать уздечку: если взял, значит, сделка совершена. Я с грустью посмотрел на верблюда. Честное слово, он мне стал нравиться. Тут до меня дошло, что игра зашла слишком далеко. Но Шах-Вали было явно не до шуток. И тогда я нашел решающий аргумент:

– У нас есть пословица: за морем телушка – полушка, да рубль перевоз. Доставка, дорогой Шах-Вали. Все дело в доставке. До моего кишлака верблюд не дойдет, а в самолет его не пустят.

– В самолет? Да… не пустят. Не уместится там шутур, никак не уместится.

– Вот видишь. А пешком не дойдет.

– Далеко?

– Очень далеко.

– Тогда будь здоров. Извинись перед женой. Скажи, что не я, а ты виноват в том, что любимую женщину лишил такого подарка. Ни у кого такого нет, а у нее мог быть.

Потом мы почти до вечера бродили по кишлаку и даже съездили на прекрасно оборудованный пост, который прикрывал подходы к Рудату со стороны ущелья. Солнце стремительно катилось за горы. Темнело здесь почти сразу после захода, поэтому Махмуд, как бы извиняясь, сказал:

– Если гости хотят, то могут здесь заночевать. Но если думают уезжать, то сейчас самое время, иначе засветло не успеют добраться до контрольно-пропускного пункта.

Через пять секунд мы были на броне. И тут подошел Гулабзал. Он вел за руки двух грустных мальчиков лет семи.

– Сыновья? – спросил я.

– Сыновья, но не мои. Друга моего сыновья! Он погиб. И его жена погибла. Так что эти ребята сироты. Я договорился, чтобы их взяли в «Ватан» – есть в Кабуле такой детский дом. Мне уезжать нельзя – надо мстить за друга, а в Джелалабаде их ждут, чтобы отправить в Кабул. Может, подвезете?

Мы подхватили легоньких мальчишек на руки, закутали в бушлаты, порывшись в карманах, завалили леденцами и сдвинулись поплотнее, чтобы шальная душманская пуля не достала ребят.

БТР запылил по дороге. Мне вспоминался тот день, когда после посещения госпиталя и общения с искалеченными людьми, я думал, что застрахован от всякого рода потрясений. Но ближе к вечеру я испытал такой шок, что поделиться увиденным сразу – просто не было сил. Но я обещал об этом рассказать. Теперь – самое время.

«Ватан» – это «родина». Для многих сотен ребят родиной стал детский дом с таким названием.

Сначала меня повели в детсад – к детям от двухмесячного до годовалого возраста.

Крохотные малыши сопят в кроватках, сладко чмокают во сне. Они еще не понимают, что круглые сироты, что имена им дали не родители, да они вообще никогда и не узнают, что такое родители… Они никогда не почувствуют сильных рук отца, взметнувших сына к небу, не ощутят материнской ласки. Сыты ребята будут, одеты будут, образование им дадут, ремеслу научат, но… они никогда не произнесут слов, с которых начинают все дети, они никогда не скажут «папа» и не скажут «мама». А вот ребята постарше, им года по два. Они чинно сидят возле своих кроваток и слушают маму Хафизу. Воспитательница не столько читает, сколько показывает им смешную сказку о муравье. Страшных сказок здесь не читают – дети и так напуганы до смерти.

Я пришел с двумя офицерами, сильными и мужественными людьми. Когда ребятишки увидели гостей, они, не обращая внимания на запрет Хафизы, вскочили с ковра, неуклюже переваливаясь, спотыкаясь и падая, бросились к нам и непостижимым образом вскарабкались на руки. Не раз глядевшие в глаза смерти офицеры беспомощно заморгали покрасневшими глазами. Но чтобы пуштун показал слезы – это немыслимо. Офицеры нашли выход: сгребли в охапку всю ватагу и понесли на лужайку.

Пяти– семилетние ребята спали – был тихий час. В спальню мы вошли на цыпочках. И разом раскрылись двадцать пар черных и карих глаз! Мальчики лежали тихо, некоторые по двое: с соседом не так страшно. Никто не вскочил, не побежал навстречу – порядок они уже знали.

Я подошел ближе. Ребята молчали. Но как они смотрели! Смотрели глазами столетних стариков, переживших потерю близких, видевших пепел родного очага, перенесших побои и издевательства. Глаза источали такую боль, что невольно сжимались кулаки. Довести детей до такого состояния! Нет такой казни, которую бы не заслуживали мерзавцы, искалечившие крохотные души!

Тринадцати– пятнадцатилетние подростки держались по-мужски сдержанно, говорили скупо.

Пятнадцатилетний Абдул Насер довольно прилично объяснялся по-русски. У него умное красивое лицо, он ухожен, аккуратен, хорошо владеет собой, говорит неспеша.

Вот только руки выдают. Он все время ломает пальцы и словно что-то с них стряхивает.

– Мой отец Фаиз Мухаммад – мулла, – рассказал он. – Вернее, был им. Мы жили в кишлаке Фич. Ночью пришли душманы, стащили отца с постели и начали пытать: где старшие сыновья? Отец говорит: «Не знаю, где-то в Кабуле». «Врешь, свинья! Они офицеры и воюют против нас!» «Но я-то при чем? – недоумевал отец. – Они взрослые мужчины и сами выбрали свой путь. А я служу Аллаху!» «Сейчас мы тебе покажем Аллаха!» – закричали бандиты и начали его бить.

Он стонал, плакал, просил пощады. Мы с мамой тоже плакали и просили. Увидев нас, бандиты обрадовались: «Будешь вопить и не скажешь, как найти сыновей, убьем последнего щенка». Тогда отец замолчал, встал и вышел во двор. Там его и застрелили… Быстрее бы вырасти! – вдруг тонко закричал Абдул. – Быстрее бы получить автомат!

– А в лицо ты тех бандитов помнишь? – спросил я.

– Еще бы! Они из нашего кишлака. Я и братьям о них рассказал. Нас семеро, мы создадим свой отряд и перебьем их. А заодно – весь поганый бандитский род! – шипяще добавил он и так сверкнул глазами, что стало ясно – этот подросток мстить будет беспощадно.

Тринадцатилетний Нек Мухаммад родом из Герата. У него красноватые белки глаз и неправдоподобно огромные зрачки.

– Здесь я чуть больше года, – почти шепотом говорит он. – У отца бандиты отняли жизнь, а у меня – глаза.

– Как… как это случилось? – с трудом сглотнул я ставший вдруг плотным воздух.

– Отец работал в поле. Пришли душманы и потребовали деньги. Отец сказал, что денег у него нет, он бедный дехканин. Тогда его загнали в дом и открыли огонь из гранатомета. Я был в одной комнате с отцом. Как его насквозь прожгло – это последнее, что я четко видел.

– А как ты учишься? Как пишешь и читаешь?

– Ребята помогают, – впервые улыбнулся Нек. – Здесь мы – братишки и сестренки. Почти все сироты, – добавил он внезапно посуровевшим голосом.

– Маухаммад Азам, – назвал себя щуплый, какой-то взвинченный мальчик. – Я узбек из кишлака Чукур-Гузар. Мой отец – душман.

– Душман? – не поверил я.

– Мой отец – душман, – продолжал Мухаммад. – После смерти мамы он хотел забрать меня с собой, но бабушка не отдала, сказала, что я слабенький и в горах умру. «Не умрет! – кричал отец. – Я из него сделаю борца за веру!» Тогда бабушка велела, чтобы он приходил завтра, надо, мол, собрать ребенка. А сама отвела меня в соседний кишлак. Оттуда меня переправили в Кабул.

– Мухаммад, – осторожно спросил я, – а если встретишься с отцом, что будешь делать?

– Скажу, что он мне не отец! Я буду с ним воевать! – сорвался на фальцет Мухаммад.

Мальчики живут жаждой мести, считают дни, когда получат оружие, а девочки – они и есть девочки: Шарифа, Шахбиби, Митра, Макат. Им по двенадцать-тринадцать, а выглядят лет на восемь. Измученные старушечьи лица, потухшие глаза, опущенные плечи. Девочкам труднее.

Перед уходом я увидел в коридоре троих на редкость красивых мальчишек. Они что-то деловито обсуждали, но, заметив меня, вежливо поздоровались. Я погладил одного из них по голове. Мальчик вспыхнул и так горячо прижался к ладони, что мне стало неловко.

– Как тебя зовут? – спросил я.

– Муджиб Рахман.

– Откуда ты приехал?

– Я не приехал, меня привезли. И братьев тоже, – кивнул он на стоявших рядом. – А вообще мы из кишлака Займани. Наш отец – душман, – сузились глаза Муджиба.

– И что же… И как же? – растерялся я. – И друзья не ставят в укор, не упрекают, не презирают за то, что ваш отец душман?

– Он нам не отец! Мы станем офицерами и будем против него бороться. Мы убьем его!

Братья согласно кивнули. Вот вам и братишки… Как усложнила, как страшно все запутала жизнь! Фаиз мечтает перебить отцов и братьев своих кишлачных друзей, Нек будет мстить отцу Мухаммада, а Муджиб хочет убить собственного отца… А кому будут мстить эти крохотные ребятишки, которых мы везем на БТРе, прикрывая собой от шальной душманской пули?

Как ни ходко пылил бронетранспортер, мы поняли, что от темноты нам не уйти. Вскоре водителю пришлось включить фары. Теперь мы у душманов как на ладони. Выстрел из базуки[33] – и нам конец. Но до поры до времени Бог, как говорится, миловал.

Когда выбрались на асфальт и до Джелалабада оставалось километров пятнадцать, двигатель начал кашлять, а БТР дергаться и вздрагивать.

– Горючее на нуле, – пояснил водитель. – До города не дотянем. Надо свернуть к нашим. Неподалеку мотострелковая часть. И БТР заправим, и сами подзаправимся, – недвусмысленно намекнул водитель.

Ледяное молчание стало нашим ответом. Водитель понял, что его осуждают за головотяпство, и нашел аргумент, который сразил нас наповал:

– Хоть детей пожалейте, – с упреком бросил он.

Нам стало стыдно, и мы дружно закричали, чтобы он поворачивал к нашим.

Командир части искренне обрадовался гостям. Здесь вообще охотно распахивают души, а перед теми, кто недавно из Москвы, особенно. Когда помылись и поужинали, хозяева предложили заночевать. Мы слабо посопротивлялись и сдались.

До чего же сладко спится на чистых простынях, да еще после настоящей русской бани! На дворе плюс пятьдесят, в парилке плюс сто, зато в бассейне вода ледяная. Выскакиваешь оттуда молодым и полным сил, хоть сейчас – снова на броню!

Только положили головы на подушки, как загрохотала артиллерийская канонада. Оказывается, уже рассвело, на часах пять тридцать, а завтрак, по распорядку, в шесть ноль-ноль.

– Что за стрельба? – забеспокоились мы.

– В «зеленке» зашевелились душманы. Артиллеристы их засекли и тут же дали прикурить, – как о чем-то само собой разумеющемся бросил командир.

Через пять минут я был у артиллеристов. Батарея стояла на берегу широкой бурной реки Кабул. Она стремительно несла свои бирюзовые воды в сторону города с таким же названием. До неблизких гор – буйная тропическая растительность. Это и есть печально известная «зеленка». Душманы спускаются в нее с гор – спрятаться там проще простого – и обстреливают кишлаки, дороги, подкарауливают заходящие на посадку самолеты и вертолеты.

– В «зеленке» душманам, конечно, вольготно, – заметил загорелый до черноты командир батареи. – Но мы ведем за ней постоянное наблюдение. Видите, как обгорели стволы орудий, стрелять приходится часто. А понапрасну снаряды мы не расходуем.

– Я слышал, они палили из миномета. Вы его накрыли?

– А как же! – вздернул подбородок командир. – Можете посмотреть, – протянул он мне бинокль.

Мощный артиллерийский бинокль сделал все неправдоподобно близким. На противоположном берегу – а кажется, совсем рядом – брошенный кишлак: разрушенные дома, вывернутые с корнем деревья, глубокие воронки. А вот и куча покореженного железа, что раньше называлась минометом.

– Командир, к телефону! – раздалось из окопа.

– Бегу.

Вернулся командир сильно расстроенным. Почертыхавшись, хлопнул себя по бедрам, воскликнул: «Ну, надо же!» – и извиняющимся тоном сказал:

– Нужен уазик.

– А что случилось?

– Чепэ! В соседнем подразделении один ефрейтор снаряжал гранаты. Как это произошло, не знаю, но взрыватель сработал в его руках.

– Он жив? – закричал я. Мне казалось, что если я оглушен канонадой, то и другие ничего не слышат.

– Жив. Но надо побыстрее доставить его в медроту. Потому и просят вашу машину, других поблизости нет.

…Ефрейтора звали Володей. Он сидел на камне и на отлете держал левую руку. Кисть – кровавое месиво. Пальцы – будто бритвой отсекло.

– К-как же это ты? – выдавил я.

– А черт его знает! – совершенно спокойно, даже беспечно, ответил ефрейтор.

Потом помолчал и добавил: – Хорошо, хоть гранаты не рвануло.

Я присмотрелся к Володе. Глаза ясные, лицо не перекошено, губы не дрожат, речь четкая – то ли он в шоке и не чувствует боли, то ли не осознал, что произошло, то ли у него такая невероятная сила воли. Безо всякой суеты, не забыв прихватить автомат, он сел в машину и как-то буднично бросил знакомому шоферу:

– Давай, Санек, трогай.

Побледневший Санек так рванул по ухабам, что, казалось, через секунду мы оказались в медицинской роте. Володей тут же занялись врачи.

Представьте чистый уютный дворик, закрытый от жары маскировочной сетью. А на скамеечке чинно сидят три богини в хрустящих белых халатах и кокетливых шапочках.

– Девушки, кто вы? – не без робости спросил я.

– Мы-то? – лукаво переглянулись они. – Мы – медсестры.

– А я…

– Да знаем мы, кто вы, – перебили меня девушки. – Вся округа знает, что в части – гость из Москвы.

– Ну, не совсем гость, – обиженно начал я.

– Раз не проверяющий, значит, гость, – засмеялись медсестры.

Так мы познакомились. Оказалось, прекрасные веселые девушки, если надо, сутками не выходят из операционной, неделями дежурят у коек раненых, охотно отдают им свою кровь.

– Раньше я жила в большом городе, – рассказала Люда, – работала в кардиологическом центре, возилась в основном с сердечниками, тихими, пожилыми людьми, надорвавшими сердце на руководящей работе. Разговоры только об одном: кого куда назначат и что это даст. Надоело! Пошла в военкомат и прямо с порога заявила: хочу в Афганистан – лечить тех, кто ранен в бою.

– А я работала в областной больнице, – подхватила Наташа. – Лежал у нас офицер, раненный в Афганистане. Слушала я его, слушала… – и поняла, что мое место здесь.

Тут чувствуешь себя по-настоящему нужной.

– А чего стоит отвечать на письма родителей тех ребят, кто не может писать, – вздыхает Люда. – Ребята сочиняют бодрые письма, выдумывают всевозможные небылицы, почему написано не их рукой: занозил, мол, палец, трудно держать ручку… Сегодня утром я писала за одного такого сержанта, Сергея.

– Мировой парень. – добавила Катя. – Он уже несколько дней на грани жизни и смерти, но все время шутит и нас поддерживает. Когда мы от усталости валимся с ног, грозит, что когда поправится, девушек с такой походкой, как у нас, на танцы не пригласит. Мы, конечно, делаем вид, что этим расстроены и начинаем вальсировать перед ним, как заправские балерины.

Когда я встретился с капитаном медицинской службы Валерием Колесниковым и попросил рассказать о перспективах Сергея вернуться в строй, он ответил не сразу. Полистал какие-то бумаги, посмотрел рентгеновские снимки, досадливо покряхтел, хлебнул чего-то из мензурки и начал издалека:

– Понимаете, в моей практике это первый случай. Парня привезли с ранением в подколенную впадину – вроде бы пустяк, а он весь белый, пульс нитевидный и еле дышит. Делаем переливание крови, часть ее дали другие раненые, часть – наши медсестры – а она куда-то пропадает, будто у сержанта внутреннее кровотечение. Если это так, то должна быть еще одна рана, а у него – ни царапины, – пододвинул он мне снимки. – И все же я решился на операцию, – продолжал капитан. – Вскрыл брюшную полость, а там полным-полно крови и вот этот осколок, – доктор протянул мне железяку величиной со спичечный коробок. – Но как он туда попал? Оказалось, Сергей сидел в БТРе, который напоролся на мину. Осколок пробил днище, попал в бедро, внутри него прошел через таз и в брюшной полости натворил таких бед, что я долго не знал, спасем ли парня. Теперь уверен: спасем!

– Да, Сережа наш кровный брат, – подхватила вошедшая по делам Люда.

– А поговорить с ним можно?

– Можно. Только он вас не услышит. Сейчас сержант в барокамере.

И все же я с Сергеем пообщался. Через толстое стекло виднелось только его лицо. Измученное, несчастное лицо девятнадцатилетнего паренька. Я писал на бумаге свои вопросы – такие, на которые можно ответить кивком головы. Хорошо ли себя чувствует? Кивок. Навещают ли друзья, есть ли аппетит? Да. Хочет ли домой? Энергичное нет! И крепко сжатый кулак. Если человек, лежа в барокамере, считает дни до того момента, когда снова возьмет в руки автомат, значит, суждено ему жить.

Сестру-анестезиолога Таню я застал в слезах. Как ни успокаивал, в ответ – одни рыдания.

– Что-нибудь случилось дома? – спросил я.

Таня отрицательно покачала головой.

– Кто-нибудь погиб?

– Не погиб – у-умер! – снова зарыдала Таня. – Наша доченька…

Наконец Таня совладала с собой и рассказала, как месяц назад в соседнем кишлаке молодая женщина шла по улице с двухгодовалой дочкой и наступила на душманскую мину. Мать – в клочья, а девочку так изрешетило осколками, что живого места на ней не осталось. Врачи и медсестры ночей не спали: операции, переливания крови, снова операции.

Девочку назвали Ирой. Иногда она приходила в себя, улыбалась и что-то лепетала. Раненые, взглянув на нее, уходили с почерневшими лицами и вздутыми желваками, у медсестер не просыхали глаза… И вот сегодня Ирочки не стало.

Вдруг Таня насторожилась и подняла палец:

– Тихо. Кажется, поют.

– Поют, – подтвердил я. – Только не в лад как-то…

– Раз поют, значит, боль терпеть нет никаких сил. Пошли! – решительно встала она.

– Подпоем.

В соседней палате в гипсе и бинтах лежало трое.

– «По До-ону гуляет казак молодой», – хрипло выводил паренек у окна.

– «О чем… дева… плачешь?..» – часто сглатывая воздух, старался сосед.

– «О чем слезы льешь?» – подхватила Таня чуть ли не оперным контральто, и что-то вроде улыбок появилось на измученных лицах ребят. Нестройный хор стал сильнее, стройнее и слаженнее. Таня ходила от кровати к кровати: одному поправит одеяло, другому – повязку, третьего погладит по голове.

Когда я вышел во двор, то увидел привезенного нами ефрейтора. Его руку уже обработали. Бинты намотали так щедро, что кисть превратилась в боксерскую перчатку.

– Ничего, – успокоил он меня. – Доктор сказал, в строй вернусь.

– Конечно, вернешься, – подтвердил стоявший рядом капитан. – Но Татьяна-то какова, а?! – обернулся он ко мне. – Когда раненые кричали от боли, она их стыдила, мол, таких нытиков ни одна девушка не полюбит. «Но ведь больно же, – оправдывались ребята. – Что делать?» «Пойте!» – предлагала она, и тут же заводила что-нибудь лихое, раздольное. Вы не поверите, но наши парни так к этому привыкли, что даже на операционном столе, нет-нет, да и выдавят что-нибудь про степь или бродягу.

По большому счету, побывав в медицинской роте, я узнал достаточно много и, в принципе, мог уезжать. Я бы и уехал, если бы не роковое стечение обстоятельств.

Со стороны солнца неожиданно появился вертолет, сделал небольшой круг и приземлился чуть ли не во дворе медроты. Выскочившие солдаты отработанной рысью побежали к стоявшему на задворках сараю, вытащили оттуда длиннющий ящик и, прогибаясь под его тяжестью, двинулись назад к вертолету. Следом метнулась девичья фигурка, облаченная во все черное. Она то царапала, то целовала ящик и сквозь слезы кричала так, что ее не мог заглушить даже вертолетный двигатель. Все, кто находились во дворе, замерли.

– Что происходит? – не понял я. – Что это?

– «Груз 200», – сквозь зубы пояснил капитан. – Проще говоря, гроб. Третьего дня мы потеряли молодого лейтенанта. Вертолет доставит его в Кабул, оттуда, уже в цинковом гробу, в Ташкент, а потом – на родину, где его и похоронят.

– Ах, вот как… Извините, я этого не знал. А что это за девушка в черном? Жена или невеста?

– И то и другое, – отрезал капитан, и я услышал в его голосе осуждающие нотки.

– Как это? – не понял я. – А можно с ней поговорить?

– Нет, ни в коем случае! – отрезали вдруг стоявшие рядом Люда и Таня.

– Да в чем, собственно, дело? – повысил я голос. – Почему нельзя?

– Жить хотите? – неожиданно резко спросил капитан. – Тогда нечего знакомиться. Мне некогда, – пожал он на прощанье руку. – А девочки вам все расскажут…

– Ее зовут Светлана, – начала Люда, – она такая же медсестра, как и мы. Вроде бы ничего особенного, во всяком случае, красавицей ее не назовешь, но есть в ней что-то такое, чего нет у нас: шарм, обаяние, чары, что ли… В нее влюбляются буквально все.

– Надо отдать ей должное, Светка не всем отвечает взаимностью, – подхватила Таня.

– Но уж если отвечает, то на полную катушку. Я человек несуеверный, но теперь убеждена, что над ней висит жуткое проклятье: все мужчины, которых она любила, погибали. Лейтенант Ребров, который теперь стал «грузом 200», был у нее седьмым. Месяца полтора Светка будет страдать, потом придет в себя, похорошеет, кто-нибудь в нее влюбится, она ответит взаимностью и этот «кто-нибудь» станет восьмым.

– Теперь поняли, почему нельзя с ней знакомиться? – очень серьезно сказала Люда.

– Мы не хотим, чтобы вы стали восьмым.

– Ну, для этого мне нужно было бы в нее влюбиться…

– Да куда б вы делись?! – стрельнула глазами Таня. – Судя по всему, в Афгане вы уже не один месяц, жену не видели давненько, а глаз у вас, как говорила моя бабка, на женщину вострый. Или я не права?

– Ну, вам виднее… – не без смущения развел я руками. – А знаете, такая женщина, как Светлана, в истории уже была, – вспомнил я. – Это – автор книги об Афганистане, жена полпреда, Лариса Рейснер. Ее первый возлюбленный, Николай Гумилев, поэт, был расстрелян, потом Лев Троцкий – зарублен альпенштоком, Карл Радек – убит в тюрьме, муж, Федор Раскольников, – уничтожен чекистами.

– Вот видишь, – обернулась Таня к Людмиле, – а ты не верила, говорила, что мужики, мол, сами виноваты. Не-ет, в народе сказывают верно: есть на свете люди, Богом поцелованные, а есть – чертом. И Светка, и Лариса – из последних.

– Ладно, девушки, спасибо, что уберегли, – расцеловал я их на прощанье. – Впредь буду внимательнее. Мне еще тут мотаться и мотаться, так что если, не дай бог, пуля заденет – проситься буду только к вам. Только к вам! – не удержался я и, оправдывая свой «вострый» глаз, еще раз, но уже значительно крепче обнял и расцеловал девчат.

В этот же день, на том же видавшем виды уазике я отправился в расположение разведвзвода. Командир части настоятельно рекомендовал мне познакомиться с командиром взвода лейтенантом Гусевым. В свои двадцать два года лейтенант разве только черта не держал за бороду, а через все остальное прошел.

Но этот бравый вояка с юношески-наивным взглядом как-то мялся и о себе рассказывал неохотно. Потом вдруг решительно заявил:

– Нет, писать надо не обо мне, а вот об этом сержанте, – показал он на щуплого, застенчивого паренька. – Он мне жизнь спас. Дважды! Представляете, бой в кишлаке.

Я бегу по узкой улочке. Вдруг, пулеметная очередь. Я – носом в землю. А через мгновение на меня валится сержант. Все, думаю, убили парня. Прислушался: живой, дышит. Потом за дувалом – взрыв. Оказывается, когда я упал, душманы из-за дувала бросили гранату. Виктор, сержант, это увидел и с разбегу плюхнулся на меня. Прикрыл собой. Граната попала прямо в него, но так как она взрывается через три секунды, Виктор успел схватить ее и швырнуть за дувал – прямо к душманам. Там она и рванула.

– А он не пострадал? Осколки его не достали?

– Ни его, ни меня! – хохотнул лейтенант. – Дувал на вид хоть и хлипенький, но он же из глины, а та на солнце так высыхает, что становится тверже камня. А вот другой бой, – продолжил он, – теперь уже в ущелье. В спешке я забыл надеть бронежилет. Чтобы оценить обстановку, высунулся из-за камня – душман тут же выпустил очередь. Виктор стал на пути очереди. К счастью, он был в бронежилете, и пули его не достали. Такой вот у меня сержант! – с гордостью воскликнул лейтенант. – А ведь обычный московский паренек, петэушник, бренчал на гитаре в подъездах, баловался травкой. Теперь у него орден, две медали и два ранения. Так что пишите о нем, он этого заслуживает, – убежденно закончил он.

Ну что тут скажешь? Поэтому я просто обнял и лейтенанта, и сержанта и… напросился в очередную операцию вместе с ними.

– Мы-то что, мы – пожалуйста, – извиняющимся тоном сказал лейтенант. – Но без разрешения командира полка нельзя. Разрешит – нет проблем, завтра же пойдем на перехват каравана с оружием.

Но командир полка решил иначе. Так как я настаивал на разрешении пойти с разведчиками на реализацию, как здесь говорят, разведданных, командир придумал другой вариант. Поздно вечером он пригласил меня к себе и, поминутно поглаживая яркий розовый шрам на стриженой «под ноль» голове, разговор начал издалека:

– В нашем полку, помимо артиллеристов, связистов и мотострелков, есть совершенно уникальная боевая единица – агитотряд. Из расположения полка он выходит не так уж и часто – два раза в месяц. Дело в том, что его маршрут пролегает в самые отдаленные кишлаки, где «погоду делают» душманы. Я уж не говорю о том, что такой выход нуждается в согласовании с местными властями. Поход агитотряда приравнивается к боевому выходу. В колонне боевая машина пехоты, два БТРа, взвод охраны, несколько грузовиков с одеждой, продовольствием и медикаментами, а также кинопередвижка. Так вот, завтра, в пять ноль-ноль, агитотряд направляется в кишлак Чарбах. Район беспокойный, от Джелалабада километров тридцать, да по бездорожью, да с форсированием горных рек. Если хотите, могу внести вас в список, – неожиданно предложил он.

– Но ведь я хотел с разведчиками… – несколько растерялся я под его испытующим взглядом.

– Разведчики работают каждый день, агитотряд – раз в две недели. Воля ваша, но следующий выход не застанете, – яростно потер он зудящий шрам. – Час назад я получил шифровку: через три дня вам надлежит быть в Кабуле.

Ничего не оставалось, как попросить дежурного разбудить меня в четыре тридцать.

– Но когда вернусь, у меня в запасе будет два дня, и я обязательно пойду на реализацию, – сказал я на прощание.

– Там будет видно, – бросил командир. – Сперва надо вернуться.

Не знали тогда ни командир, ни я, что никаких трех дней у меня не останется.

Ни свет ни заря мы взобрались на еще прохладную броню, проверили оружие, боеприпасы, связь – и колонна двинулась в сторону Чарбаха. Как раз в это время в мечети соседнего кишлака мулла призвал правоверных к первой молитве. Крепкое горло и зычный голос современному мулле не нужны, к его услугам мощный мегафон, так что призыв слышен был далеко окрест.

Когда проскочили Джелалабад и свернули на проселок, командир агитотряда приказал быть внимательнее, оружие привести в боевое положение и не терять друг друга из поля зрения. Еще час неимоверной тряски в густом пыльном облаке – и мы въехали на окраину кишлака Чарбах, что означает – Четыре сада. Садов я, правда, не заметил, и никто из местных не помнил, когда они здесь были.

Председатель кооператива Мухаммад Хусейн рассказал, что в кишлаке 1200 домов, около девяти тысяч жителей, три школы, поликлиника и несколько магазинов.

– У нас около пятидесяти гектаров земли, – не без гордости продолжал он. – До революции половина жителей вообще не имела земли, а теперь безземельных дехкан нет. Земля-то есть, – вздохнул он, – а обрабатывать ее некому. Во многих семьях одни женщины да дети.

– А где мужчины? – спросил я. – Наверное, подрабатывают в городе?

– Если бы, – еще печальнее вздохнул он. – Большинство мужчин погибло от рук бандитов. Недавно был новый налет. Днем наши малиши от них отбились, так ночью эти шакалы зачем-то взорвали школу. Теперь на месте взорванной школы строим новую, причем своими силами. Хотите посмотреть?

По нашим меркам, здание новой школы оказалось более чем скромным: всего один этаж на двадцать классных комнат, но в уезде Сорхруд эта школа будет самой большой.

А потом состоялся митинг. На открытой площадке, прямо на земле, сидело все население кишлака. Солнце пекло немилосердно, поэтому выступления были короткими и предельно емкими. Всех интересовало, что будет с кишлаком, уездом и вообще со страной после того, как Афганистан покинут шурави.

– Не беспокойтесь, – успокоил их уездный начальник, – беззащитными мы не останемся. Во-первых, окрепла афганская армия, во-вторых, созданы отряды малишей, ну, и, в-третьих, всегда поможет царандой.

– Стоит напомнить слова Аллаха, – взял слово мулла Султанджан: – «Я не могу менять жизнь человека к лучшему. Это должен делать каждый сам для себя». Так что не сидите сложа руки, не ждите, когда все блага свалятся на вас с неба. Что сделаете сами, то и получите. Я знаю: среди вас немало родственников душманов, знаю, что они подбивают молодежь уйти с ними и бороться против своих односельчан, знаю, что такие оборотни нашлись. Одумайтесь, люди! Взорванная школа, переполненное кладбище, дети, ставшие сиротами – зачем все это шакалам, напившимся человеческой крови? Они говорят, что защищают веру. От кого? Кто покушается на наши святыни? Спросите любого из правоверных: взорвали хоть одну мечеть шурави? Сожгли хоть одну школу афганские солдаты? Не было этого. Не было и не будет! Это говорю я, мулла Султанджан, отец и дядя которого сражались против англичан.

Тех колонизаторов мы прогнали, а кто не захотел уйти, оставили в нашей земле. Так нет же, теперь из-за океана лезут другие. Вы только задумайтесь: кто стравил мусульман между собою, кто вынуждает нас убивать друг друга, кому это выгодно? Только нашим врагам! А с врагом разговор короткий: нет более святого дела, чем обнажить против него кинжал.

Да-а, таких речей я давно не слышал! Все ясно, четко, доходчиво и, главное, понятно и близко как старому, так и малому. Аплодировать здесь не принято, но одобрительный гул толпы и вскинутые вверх автоматы малишей были красноречивее самых бурных аплодисментов.

Пока шел митинг, в недостроенной школе работали медики агитотряда. За какой-то час они приняли более семидесяти человек: в основном страдавших простудными и желудочными заболеваниями. Больные тут же получали лекарство и подробную инструкцию по применению.

А почти все дети собрались около кинопередвижки – там показывали мультфильмы. Как же они хохотали, глядя на приключения кота Леопольда, а потом – незадачливого волка и хитроумного зайца! Думайте что хотите, но, наблюдая эту картину, я невольно вспомнил известные слова о том, что из всех искусств для нас важнейшим является кино – так было в послереволюционной неграмотной России, так обстоят дела и в нынешнем, тоже малограмотном, Афганистане. Газеты и журналы им не нужны, читать-то почти никто не умеет, а мультяшки понятны каждому.

Но самая большая группа собралась около машин с продовольствием. Наши солдаты раздавали муку, рис, чай, спички, мыло. В первую очередь все это получали вдовы. Их было много, очень много. Вот седая, совсем старая Нифа – у нее нет ни мужа, ни детей, все на кладбище. За ней Биби – ей всего сорок, а выглядит она на шестьдесят: на ее руках четверо детей. Потом пришли Алия и Сайра – соседки, их мужья тоже лежали рядом. То, что осталось, раздали немощным старикам: сыновья погибли, помогать им некому.

А школьники налетели на книги! «Как хорошо, – подумал я, – что у нас нашлись люди, которые догадались на пушту издать учебники, да еще так красочно оформленные». В Афганистане с этим огромная проблема – нет ни бумаги, ни работающих типографий.

И тут меня позвали к БТРу, причем срочно. Водитель протянул мне шлемофон.

– Вам телефонограмма, – услышал я сквозь треск голос дежурного по части.

– Читайте…

– «Шемаль согласен встречу нейтральной территории. Выезд завтра десять ноль-ноль. Подпись: Азиз».

– Понял. Спасибо. Значит, мне надо немедленно выезжать в Кабул?

– Так точно. Вертолетная пара уже заказана. Успеете в часть дотемна – улетите сегодня.

Но мы не успели. Когда, оставив колонну, помчались в часть, в совершенно безлюдном месте наш БТР напоролся на толстенный гвоздь. Запасного колеса не оказалось. Пришлось «загорать» на обочине, поджидая остальные машины. Пока пересаживались, пока нас брали на буксир, пока добирались до части – стемнело.

В аэропорт выехали на рассвете. Водитель выжимал из потрепанного уазика все возможное. Вдруг машину швырнуло влево, вправо, подбросило вверх! Странное дело, взрыва не было, а ее кидало, как пушинку.

Когда, клюнув носом в кювет, она остановилась, мы выскочили на обочину и… почувствовали себя раздетыми догола: на пятерых – один автомат и один пистолет. Вокруг – ни души. До ближайшего поста топать и топать, а мы на освещенной восходящим солнцем бетонке – самая что ни на есть идеальная мишень. Чтобы не сняли одной очередью, тут же рассредоточились.

Тем временем водитель объявил:

– Кардан полетел.

Метров сто мы ехали с оторванным карданным валом, который чудом не воткнулся в какую-нибудь ямку! На скорости под девяносто нас бы вышвырнуло в придорожный арык и разбило о деревья. Но судьба лишь припугнула, главное ждало впереди.

Пока водитель возился с карданом, сопровождающий нас капитан, крикнув «тихо!», ни с того ни с сего распластался на дороге и приложил ухо к бетону.

– Там что, подземный телефон? – неловко пошутил я.

– Так точно, бетонка в здешних краях – надежный полевой телефон, – без тени улыбки пояснил он. – Шум колес, а особенно лязг гусениц, слышно за несколько километров. Почти как на железной дороге: поезд еще черт-те где, а рельсы уже гудят… Порядок, – вставая и удовлетворенно улыбаясь, сообщил капитан. Он отряхнулся и, с размаху хлопнув ладонью, выбил пыль из фуражки. – Гремят, родимые. По-моему, БМП. А может, танки. Вот только не пойму, к нам идут или от нас.

Минуты через три он снова лег на бетонку и радостно возвестил:

– К нам! Так что не тушуйтесь, успеем.

Если бы мы знали, что спешить-то как раз не надо, что неожиданная поломка кардана в прямом смысле слова спасла нам жизнь, тогда бы не костерили незадачливого шоферишку!

Из-за поворота показалась облепленная солдатами боевая машина пехоты. Оставив водителю автомат, мы взобрались на броню и помчались в аэропорт. А когда подъехали, сразу поняли, что нас здесь ждали, только… чуть раньше.

Аэропорт под Джелалабадом – довольно большой, обнесенный оградой и тщательно охраняемый. Здания аэровокзала как такового здесь нет, поэтому все пассажиры ждут свои самолеты прямо у дороги, в тени деревьев, особенно предпочитая ветви огромного карагача. По какому-то негласному уговору под ними собираются наиболее уважаемые люди и, конечно же, русские специалисты, солдаты и офицеры, отправляющиеся в отпуска и командировки.

 Мы подошли к дереву и увидели, что оно расщеплено. А прямо под ним – дымящаяся воронка. Оказывается, ночью душманы пробрались к дереву и заложили под карагач мину с часовым механизмом. Часы были хорошие, и мина взорвалась точно в то самое время, когда должны были подъехать пассажиры, улетающие в Кабул на вертолете. Но «пассажиры» опоздали, на их машине полетел карданный вал. Вместо них погибли другие.

То, что произошло дальше, на правду похоже мало, но, ей же ей, правда! Как только я взобрался в вертолет и пристроился на каком-то ящике, из кабины раздался ворчливый бас со знакомым характерным заиканием, причем не на согласных, а на гласных звуках.

– Ну вот, – донеслось из кабины пилота, – опять он. И когда я от этого проныры избавлюсь?! Ведь спрятался я за расстоянием в пять тысяч верст, так нет же – нашел. И где? В проклятом Аллахом Джелалабаде! – обрушился на меня какой-то громадный дядька и так принялся тормошить и обнимать, что только ребра трещали.

– Здорово, дружище! Здорово, чертушка! – растягивая гласные, почти пел он. – Как ты сюда попал? Какого лешего тебе тут надо?

И тут я его узнал!

– Гришка, ты ли это? – изумился я. – Ты-то здесь что делаешь? Ведь в Чернобыль ты попал отсюда. Неужто по второму разу?

– Попросили, – развел тот руками. – Разве можно отказать, особенно когда просит начальство? Да-а, – плеснул он мне чего-то из фляжки, – памятные были денечки, в Чернобыле мы поработали на славу…

Что и говорить, денечки действительно были памятные. Так случилось, что через две недели после чудовищного взрыва четвертого блока Чернобыльской АЭС я оказался в эпицентре тех грозных событий. А ночь с 25-го на 26 апреля 1986 года стала водоразделом, который расколол жизнь многих людей на далеко неравные части.

Как в наш обиход вошли понятия «до войны» и «после войны», так и слова «до Чернобыля» и «после Чернобыля» вошли в наши сердца и души.

Когда над четвертым блоком атомной электростанции поднялся огромный огненный столб, а небо засветилось каким-то жутким, нездешним светом, многие жители Припяти – города атомщиков – еще не спали. Одни выскочили на балконы, наивно и восторженно любуясь заревом, другие досадовали, что опять, мол, экспериментируют и людям спать не дают, а третьи занимали боевые посты и, включив сирены красно-белых машин, мчались на пожар.

В том-то и был трагизм ситуации, что никому и в голову не приходило, что взорвался реактор. Все думали, что горит крыша и, как могли, тушили полыхающий гудрон. Сменяя друг друга, пожарные бились с огнем, пока не задавили его окончательно, при этом получив тысячи рентген смертельно опасного облучения. Их успели доставить в Москву, пытались лечить но, через несколько дней, один за другим, они были похоронены на Митинском кладбище, причем на большой глубине: даже тела их оказались опасно радиоактивны.

Узнав обо всем этом, я тут же рванул в Чернобыль. То, что я там увидел – тема отдельной книги, и она написана. Но я никогда не думал, что день, проведенный с вертолетчиками, вспомнится таким неожиданным образом. И где? В охваченном войной Афганистане.

Никогда не забуду, как меня привезли на большущее поле, раскинувшееся на окраине Чернобыля и превращенное в аэродром, сказали: «Ждите, за вами придут» и оставили одного. Некоторое время я наблюдал, как один за другим приземлялись вертолеты, которые сбрасывали на аварийный реактор мешки с песком, бором и доломитом, а также тяжеленные свинцовые бруски: считалось, что они снизят уровень выделяемой реактором радиации.

Когда за мной наконец пришли, я чуть было не расхохотался: Пат и Паташон!

Старший, с погонами капитана, двухметровый детина, а рядом молоденький, кажущийся чуть ли не подростком, лейтенантик.

– Капитан Кармазин, – козырнул Пат. – Григорий, – как-то нараспев, добавил он и протянул руку, в которую легко бы поместился астраханский арбуз.

– Лейтенант Макеев, – козырнул Паташон, но, соблюдая приличия, руку подавать не стал: как известно, младший не должен этого делать первым.

– Мне сказали, что вы хотите слетать с нами на радиационную разведку, – забавно растягивая гласные, начал издалека капитан. – Спрашивается, зачем?

– Как это, зачем? – почувствовав подвох, обиделся я. – Чтобы рассказать об этом людям. А то ведь, знаете, многие нашему брату не верят, вы, мол, все выдумываете, а сами реактора и в глаза и не видели.

– Так вы хотите увидеть жерло взорвавшегося реактора?

– Ну, да.

– Это опасно.

– Но вы-то над ним летаете.

– Лета-а-ем, – чуть ли не запел он. – Но мы-то по долгу слу-у-жбы, а вам на кой черт подставляться?!

Тут я наконец понял, что такое неожиданное растягивание гласных – это своеобразная форма заикания, и перестал обращать на это внимание. Как перестал реагировать и на то, что капитан меня явно подначивает.

– А вы расскажите, что после таких полетов болит, – сделав наивное лицо, бросил я, – может быть, испугаете, и я с вами не полечу.

– Ладно, – миролюбиво улыбнулся капитан, – побазарили, и хватит. Но работа-то и в самом деле непростая. Однажды мне пришлось висеть над реактором двенадцать минут. Дело прошлое, но ощущение было такое, будто снизу палит зенитная батарея. И хотя сиденья облицованы свинцом, хотя приборы показывали допустимую дозу облучения, все равно становилось не по себе. Это мне-то, боевому летчику, знающему, почем фунт лиха, а каково молодым, необстрелянным, вроде Пашки Макеева.

Лейтенант обиженно поджал губы, но сдержался и промолчал.

– Я ведь сюда прямиком из Афганистана, – продолжал капитан. – Нас перебросили в течение суток. А до этого я сделал пятьсот двадцать боевых вылетов, четыре раза был сбит, падал на землю в горящем вертолете, короче говоря, знаю, что значит быть на волосок от смерти, но такого мандража, как здесь, не испытывал. Никто вроде не стреляет, повсюду тишь да гладь, а сердце екает. Со временем, конечно, привык, научился следить не только за приборами, показывающими высоту и скорость, но и за стрелкой дозиметра. Иной раз приходится попадать в зону, где излучение исчисляется тысячами рентген в час, но если, сделав работу, проскочить ее за несколько секунд, то при пересчете на часы получится ерундовая цифра. Правда, эти цифры не растворяются и не исчезают сами по себе: в организме они накапливаются или, как мы говорим, плюсуются.

– А загар? – спросил я. – Загар у вас афганский или местный, чернобыльский?

– Местный, – отмахнулся он. – Вы сами-то давно в зеркало заглядывали?

– А что? – встревожился я. – Я тоже… того?

– Того-того, – усмехнулся капитан. – Мы здесь все того, – потер он бронзово-смуглые щеки. – Да вы не тушуйтесь: радиационный загар – это еще не признак лучевой болезни, хотя, как говорят врачи, первый звонок, означающий, что пора отсюда рвать когти. Ну, что, испугал? – с лукавой усмешкой заглянул мне в глаза капитан.

– Полетите? А то еще не поздно отказаться.

– Нет-нет, – шагнул я к вертолету, – летим!

Минута – и мы в воздухе. Колосятся поля, привольно раскинулись поселки, змеятся дороги. А вот и река. Припять здесь практически не течет: берега обвалованы, а некоторые участки перекрыты дамбами. Еще минута – и под нами АЭС. Недостроенный пятый блок, административный корпус, стройные сооружения первого и второго блоков. Чуть дальше – третий блок. Потом – труба в ажурном переплете и…в каких-то тридцати метрах четвертый блок.

Честно говоря, к этой встрече я готовился серьезно: беседовал со специалистами, читал всевозможные отчеты, изучал фотографии, поэтому хорошо знал, что реактор разрушен, раскален и время от времени, как действующий вулкан, делает опасные выбросы.

Черт его знает, в какой момент он вздумает плеваться?! Тогда нам крышка.

Но мы кружим вокруг него, и я, как ни в чем не бывало, фотографирую разрушенную крышу, разбитые стены и даже жерло кратера – именно так выглядят внутренности взорвавшегося реактора. Все тихо, буднично, спокойно… Но в том-то и коварство! Стоило вертолету приблизиться еще на пару метров, как стрелка дозиметра опасно пошла вправо.

– Не шали, – процедил сквозь зубы капитан и увел машину чуть в сторону. – Вот так-то, – улыбнулся он двинувшейся влево стрелке.

Как позже выяснилось, эти рискованные игры со стрелкой продолжались двадцать три минуты.

– Задание выполнено, – доложил земле капитан и попросил разрешения на посадку.

Близился вечер, полетов в тот день больше не планировалось, поэтому капитан пригласил меня в свою палатку и предложил, как он выразился, смыть с себя стронций.

– Тот, который снаружи, смоете под душем, – бросил он мне мочалку, – а тот, который внутри, красным вином.

Надо ли говорить, что после напряженного дня попавший внутрь стронций мы смывали особенно тщательно и обильно. Дошло до того, что мы выпили на «ты» и стали обращаться друг к другу по имени.

Откуда-то взялась гитара, и осмелевший лейтенант Макеев запел. Какой же прекрасный оказался у него голос: нечто среднее между тенором и баритоном! Самое удивительное, пел он не популярную молодежную «попсу», а романсы: и «Утро туманное», и «Не искушай меня без нужды», и «Я помню чудное мгновенье». Пашка трепетно перебирал струны, тщательно артикулировал и точно попадал в ноты.

– Ну, друг Макеев, – не удержался я от похвалы, – тебе бы надо не в авиацию, а в консерваторию.

– А я там был, – как о чем-то само собой разумеющемся ответил тот и заиграл что-то испанское.

– Как это? – поперхнулся я. – Сотворил что-нибудь непотребное и тебя выгнали?

– Не выгнали. Ушел сам, – продолжал он перебирать струны.

– Не может быть, – не поверил я. – Первый раз слышу, чтобы из консерватории кто-нибудь ушел по собственному желанию.

– А что оставалось делать? Голос-то я потерял. Раньше у меня был приличный тенор, но после… – тут Пашка чуть ли не всхлипнул, но быстро взял себя в руки: – Помните Медного всадника? Так вот я попал почти в такое же наводнение. Осень, вода ледяная, я бреду по пояс в невской воде и на руках несу самое дорогое – любимую девушку. Она и ног не замочила, а я простудился и потерял голос.

Консерваторию пришлось бросить. А потом меня призвали в армию и направили в авиационное училище. Так я стал вертолетчиком. И очень этим доволен! – с нажимом закончил он.

– А… – открыл я было рот, но Григорий показал здоровенный кулак, и я умолк.

– А девушка, хотите спросить? – Павел взял какой-то сумасшедший аккорд. – Девушка стала довольно приличной скрипачкой и замужней дамой, встречаться со мной она сочла неприличным. Господи, – как-то очень по-взрослому вздохнул он, – как давно это было!.. Все это чепуха, чушь собачья. Того, что за спиной – не существует! Такой я придумал себе девиз, в соответствии с ним и живу. Но третьего дня со мной произошло нечто неожиданное: в местной газете я прочитал тронувшие меня стихи и буквально за час положил их на музыку. Хотите послушать?

Мы с готовностью кивнули, и Павел запел. Сначала там было что-то про природу, про прекрасный город Припять – это я забыл, но несколько строк запомнил: про пожар, про погибших ребят…

Такая вот песня. Простые, бесхитростные слова, легко запоминающаяся мелодия. Верно фронтовики говорили, что на войне без многого можно обойтись, но не без песни. Чуть свободная минутка, чуть отмякла душа – и сердце просит песни…

Хотите, верьте, хотите – нет, но на этом мои вертолетные встречи не закончились. Когда мы уже взлетели и, перебивая друг друга, продолжали делиться воспоминаниями о Чернобыле, неожиданно подал голос штурман:

– Товарищ капитан третьего ранга, а меня вы не узнаете?

Будто удар под дых! Никто, ни одна живая душа в Афганистане не знает и не имеет права знать моего воинского звания. И вдруг – абсолютная расшифровка! На всякий случай я промолчал.

– Ну, вспомните, – настаивал штурман: – Северная Атлантика, потом Средиземное море и мы – на «Василевском».

Боже правый, а ведь все это было! Так случилось, что в январе 1986-го я поднялся на борт большого противолодочного корабля «Маршал Василевский» и от причалов Североморска на четыре месяца отправился в дальний поход: по-флотски – на боевую службу. Тогда я прошел через десять морей и два океана, а «Василевский» стал моим родным домом.

Если честно, то квартирка, простите, каюта, мне в этом доме досталась скромненькая: четыре шага в длину, полтора – в ширину. Но когда привыкнешь, то оказывается, что больше человеку и не надо. Койка мгновенно убирается и превращается в удобный диван. Письменный стол и стул намертво привинчены – принайтовлены к палубе. Протянул руку и, не вставая, достал что надо с книжной полки или из шкафа. Протянул другую руку, открыл иллюминатор – и дыши настоящим морским воздухом.

В тот день на рассвете подуло с севера и за считанные минуты разыгрался нешуточный шторм. Обледеневший, весь в торосах и сугробах, «Василевский» готовился уйти штормовать в море. Ожидая команды отдать швартовы, боцманская команда жалась на баке, но приказа все не поступало.

– И чего он молчит? – кутаясь в бушлат, покосился молодой матросик на ходовую рубку, где хорошо просматривался медальный профиль командира.

– Не хочет уходить без музыки, – сбивая с усов сосульки, пояснил кряжистый боцман.

– Как это? – не понял матросик.

– А-а, – махнул рукой боцман. – Салажонок! Потерпи – узнаешь.

Оказалось, есть на флоте хорошая традиция: когда корабль уходит в дальний поход, на причале организуется короткий митинг. А когда убран трап, отданы швартовы и корабль ничто не связывает с берегом, на причале и на соседних кораблях выстраиваются оркестры. Как бы ни был свиреп ветер, какой бы ни трещал мороз, трубачи играют «Прощание славянки». Ох, и берет же за душу эта мелодия! А потом, когда полоска воды становится все шире, оркестры ликующе и призывно исполняют «Варяга» – до тех пор, пока за белой пеленой бурана не скроются мачты уходящих.

Но вот берег исчез – и мы в открытом море. Волна нас встретила шестибалльная, ветер, дующий с Северного полюса с невероятной силой давил в правый борт. Качка стала невыносимой, поэтому пришлось, как говорится, стать носом на волну. Так мы и шли… И вдруг жуткий рев пронесся над головой!

– Началось, – вздохнул командир.

Это пронесся американский F-16А[34], но с норвежскими опознавательными знаками. С этого момента у нас не было ни одного дня, чтобы натовские самолеты или вертолеты не проносились над кораблем, не имитировали атаки с разных направлений или не зависали над палубой.

Как бы то ни было, но в расчетное время мы прошли Гибралтарский пролив и, миновав Геркулесовы столбы, оказались в Средиземном море. После Атлантического океана здесь стало как-то уютнее: все-таки берега поближе, да и бортов, выражаясь по-флотски, побольше. Бортов разных, в том числе и тех, ради которых мы сюда пришли.

А интересовал нас мощнейший «кулак», который где-то здесь собрало командование 6-го американского флота. По данным разведки, в этих водах курсировало три авианосца, у каждого из которых на борту – почти по сто самолетов и вертолетов. Охраняло эти авианосцы несколько крейсеров, эсминцев и фрегатов, а под водой – две атомные подводные лодки.

Перед нами задача стояла проще простого: обнаружить эту эскадру и не отпускать ее от себя ни на шаг. А в случае массового подъема авиации в сторону нашей страны дать об этом знать в Москву, потопить хотя бы один авианосец и – в приказе об этом не сообщалось, но подразумевалось – самим пойти на дно.

Но для начала эту эскадру надо было найти. Тут-то и вступили в дело вертолетчики. В первые два дня их полеты ничего не дали. На третий день, убедив командира, что я везучий, мне удалось добиться разрешения стать четвертым членом экипажа. Тогда-то мне и довелось познакомиться со старшим лейтенантом Козловым.

Во время полета нам с ним было не до разговоров: штурман Козлов не отрывался от приборов, а я старательно крутил головой, надеясь заметить хоть какой-нибудь кораблик. И, знаете, заметил! Когда я радостно об этом завопил, штурман снисходительно бросил:

– Это рыбак. Испанский сейнер.

Как ни досадно, но вернулись мы ни с чем. Тогда командир приказал готовиться к ночным полетам. «Открылась бездна, звезд полна; звездам числа нет, бездне – дна» – эти строки всегда невольно приходят на ум, когда стоишь на палубе корабля, плывущего в непроглядной ночи, где-то посреди Средиземного моря. Качка изрядная – кажется, что над тобой раскачивается небесный свод, а звезды затеяли веселую круговерть. Но даже среди их хоровода есть светящиеся точки, следующие своим четким маршрутом. Это – спутники. Спутников так много, и видны они столь хорошо, что порой одолевает оторопь: неужели эти искусственные звезды сделаны человеком?

Красного мигающего огонька нашего вертолета в таком скоплении звезд не различить. Я вспомнил, как старлей Козлов рассказывал о своих первых ночных полетах над морем: небо зеркально отражается от воды, обе стихии сливаются в одну, горизонт пропадает и возникает обманчивое чувство потери высоты. Так что лучше не глазеть по сторонам, а лететь по приборам – те не подведут. Найти корабль в ночном море – непростое дело. А не промахнуться мимо крохотной посадочной площадки – вообще снайперская работа.

Первыми заметили наш красный огонек сигнальщики. У этих матросов глаза так натренированы, что, по-моему, они видят даже то, что творится за горизонтом. Но их сигнальный огонь был слаб, во стократ слабее любой звезды, хотя он призывно мигал и упрямо двигался в нашу сторону. Ей-богу, на душе отлегло, когда прямо над палубой я увидел сверкающий диск лопастей!

Ночной полет оказался удачным: американская эскадра была обнаружена. Командир приказал изменить курс и полным ходом идти на сближение. Но мы опоздали… Утром наши радисты перехватили сообщение командования американских ВМС о том, что их авиация бомбит ливийские города и села, с моря наносятся ракетные удары по гражданским судам в заливе Сидра, а над Ливией сбито три американских самолета…

Так начинаются войны.

Команда «Василевского» была готова ко всему, и матросы круглосуточно не покидали боевых постов. Но Москва приказала проявлять выдержку и на провокации не поддаваться. Мы и не поддавались.

А заокеанские вояки совсем обнаглели: они бомбили жилые кварталы, больницы и школы, попали даже в резиденцию ливийского лидера Каддафи, но он, к счастью, не пострадал. С авианосцев «Америка», «Саратога» и «Корал Си», прямо на наших глазах, один за другим взлетали увешанные бомбами «Интрудеры» и «Корсары», а мы только скрипели зубами и грозили им кулаками.

Через несколько дней «Василевский» получил приказ возвращаться на базу. Я же пересел на транспортное судно «Вилюй» и через Дарданеллы и Босфор вернулся в Севастополь…

– А ты? – спросил я у Козлова. – Почему ты не на «Василевском»? Морской вертолетчик, как говорил командир твоего экипажа, – это штучный товар.

– По большому счету он, конечно, прав. Но мне все эти взлеты-посадки порядком надоели. И когда бросили клич: «Кто хочет в Афганистан?», я тут же написал рапорт.

«Наш человек, – невольно расплылся я в улыбке, – флотский. Только они произносят “рапорт” и “компас”».

– И как ты тут, прижился? – поинтересовался я. – А то ведь флотских не все любят.

– Да любят его, любят, – вмешался Кармазин. – И прибыл он сюда вовремя. Очень вовремя! – с каким-то всхлипом воскликнул командир. – А то ведь я остался без штурмана.

Не знаю, почему, но и этот всхлип, и внезапно повисшая тягостная тишина заставили меня напрячься. Чтобы Кармазин чуть ли не рыдал – для этого нужна серьезная причина.

– Что значит, без штурмана? – предчувствуя недоброе, уточнил я. – Он что, вернулся в Союз?

– Еще не вернулся, – скрипнул зубами Кармазин. – Но скоро его отправят.

– Он ранен? – с надеждой спросил я.

– Умер в госпитале. Теперь он – «груз 200».

– Но ведь это не…

– Да, это он. Это Пашка… – не стал скрывать слез Кармазин. – И так нелепо все случилось. Нужно было перегнать вертолет с одного места площадки на другое. Меня в части не оказалось, и за штурвал сел старлей Макеев: дело-то пустячное, а управлять машиной он умел. Пролететь надо было каких-то двести метров. Взлетел он нормально, а сел… на противотанковую мину. Как «духи» ухитрились добраться до нашего аэродрома, не знаю, но вертолет разнесло в клочья. Пашка остался жив – без ног и без одной руки, но жив. Какое-то время он боролся, но потом, видно, не осталось сил. Такие вот пироги, – Кармазин полез было за платком, но тут же махнул рукой и вытер слезы рукавом комбинезона.

– Слушай, а когда его будут отправлять? – спросил я.

– Пока не знаю.

– Ты узнай. Надо будет сходить попрощаться.

– А можно, и я с вами? – подал голос Козлов. – Раз уж я на его месте, то как бы…

– Я думаю, можно, – как старший по званию решил я.

– Лады, – согласно кивнул командир. – Идем на посадку! – тут же добавил он. – Бортмеханик, отстрелять ловушки!

Итак, Шемаль согласился на встречу на нейтральной территории. Этой территорией стал кишлак в шести километрах от Кабула. Шемаль прибыл со своей охраной, мы – со своей. По договоренности, в каждой группе было по пять человек. Все, кроме Шемаля, переводчика и меня, остались во дворе. Так что разговор получился доверительный.

Шемаль – Шемалем, но меня интересовало, что с Идрисом и Азизом. Где они?

– Оба в банде Алим-хана, – шепнул переводчик. – Идет крупная игра. Идрис приехал к ним из Пакистана и настаивает на чрезвычайных полномочиях.

– Так это был он! – воскликнул я. – Идрис ехал через Сорх-Диваль?

– Откуда ты знаешь? – оторопел офицер ХАДа. – Это величайшая тайна.

– Я там был. Я его видел! Понимаешь, видел! – тряс я руку хадовца.

– Ну, и как он?

– Еле узнал. Если бы не наблюдал, как он маялся с бородой, ни за что бы не признал.

– Это хорошо. Всё, молчим, – поднес он к губам палец. – Идет Шемаль.

Распахнулась дверь – и в комнату вошел подвижный, гибкий человек, не менее чем семидесятилетнего возраста. Рука тонкая, мягкая. Рукопожатие короткое, сдержанное. Живые, быстрые глаза орехового цвета никак не сочетались с седой окладистой бородой. На нем был национальный пуштунский костюм, причем с белой рубахой.

 «Хороший признак, – отметил я про себя, – белую рубаху надевают в дни больших праздников или для встреч с друзьями, причем в своем доме. Молодец! – поздравил я сам себя. – Не зря последовал совету Лаека и начитался книжек про пуштунские обычаи: теперь кое-что понимаешь и без слов». Надев белую рубаху, Шемаль дал понять, что хоть территория, где мы встретились, и нейтральная, но эта земля – его дом, а раз так, то за благополучный исход встречи отвечает он. Значит, за камнями и в ближайших ущельях – его соратники. Правда, он не знает, где наши люди, но и лучше, чтобы Шемаль чувствовал себя хозяином – тогда будет откровеннее.

Минут десять мы интересовались здоровьем друг друга, успехами детей, сетовали на сушь, на высокие цены в духанах. Я рассказал историю про едва не купленного мною верблюда. Шемаль долго смеялся и обстоятельно советовал, чем можно заменить несостоявшийся подарок.

Голос у него был мягкий, негромкий, манеры сдержанные – ни одного лишнего жеста. Чай пил так изящно, будто этой церемонии его обучали в Токио. Но глаза! Глаза постоянно меня прощупывали, как рентгеновский аппарат, норовя просветить насквозь: что, мол, за птица?

– Вы – второй русский, с которым я разговариваю, – заметил Шемаль. – Тот, первый, к сожалению, исчез.

– Как это – исчез?

– Пропал, – развел руками Шемаль. – Я поднял все племя, мои люди прочесали ближние и дальние окрестности, но его следов так и не нашли. Его звали Александром, – вздохнул Шемаль.

– Звали или зовут? – внезапно зазвеневшим голосом уточнил я.

– Надеюсь, он жив и его благородные родители обняли любимого сына на пороге своего дома. А если он погиб, и я узнаю, от чьих рук, то вырежу весь шакалий род убийцы. До седьмого колена вырежу! – сузив глаза, выкрикнул Шемаль и ударил себя по колену.

– Так кто же он, этот Александр? Может быть, я его видел и могу подсказать, где его искать? – предложил я свою помощь.

– Он – воин. Русский солдат, распахнувший ворота тюрьмы и выпустивший меня на волю из камеры смертников. Русский спас мне жизнь.

На языке так и вертелся вопрос: «Как же вы могли потом воевать против русских? И не ваши ли снайперы его убили?». Но я решил не спешить: потихоньку выйдем и на эту тему.

– Поэтому я не просто друг, а близкий друг вашей страны, – неожиданно заявил Шемаль.

Видимо, что-то полыхнуло в моих глазах, или Шемаль почувствовал вертевшийся у меня на языке вопрос – он опустил голову и, виновато вздохнув, добавил:

– К сожалению, эта дружба не всегда выдерживала посланные Аллахом испытания. Поверьте, я не оправдываюсь. У меня и моего племени есть кровный враг, его зовут Башир. Он вор и бандит: убил много моих соплеменников. Мы будем мстить, пока не бросим его поганый труп собакам. Но до Башира можно добраться, лишь уничтожив его банду, а банду поддерживают люди из Пакистана. Поэтому мне приходится хитрить.

Шемаль отхлебнул чаю, погладил бороду и как-то беспомощно улыбнулся:

– Я ведь не такой старый, как вы думаете. Мне всего сорок пять, а выгляжу на семьдесят, верно? Что же вы хотите?! С семи лет в поле, сперва погонял волов, а потом стал к плугу. Кое-как окончил девять классов, но голова работала. Постепенно выбился в люди и стал одним из вождей племени. В то время в Афганистане лютовал кровавый режим Амина, по доносу Башира всех наших вождей арестовали. Тогда почти все племя снялось с насиженных мест и ушло в Пакистан. А нас приговорили к смертной казни. Тридцать человек расстреляли, восемь не успели: на рассвете шурави ввели свои войска, и Александр распахнул двери камеры.

Шемаль снова отхлебнул чаю, и я заметил, что на этот раз пиала в его руке слегка подрагивала – значит, воспоминания его не на шутку взволновали.

– Вернувшись в родной кишлак, я увидел, что там хозяйничает Башир, – продолжал Шемаль. – Что делать? У меня – ни оружия, ни людей. Башир это знал и от безнаказанности совсем озверел. Тогда я сделал вид, что признаю его власть. Решил использовать и еще один подарок судьбы. Пока я находился в тюрьме, все племя записали в Национальный исламский фронт Афганистана[35]. Руководители не высовывали носа из Пакистана – там ведь не стреляют, поэтому я съездил в Пакистан и заявил, что согласен воевать на их стороне, но у меня нет оружия. Те обрадовались и дали винтовки, автоматы, пулеметы, а заодно гранатометы, мины и многое другое. Заодно я вернул на родину несколько сот семей. Пока я отсутствовал, Башир уничтожил восемьдесят моих воинов. Но теперь нам было чем воевать, и мы убили сто восемьдесят его бандитов.

– Но ведь пакистанские руководители оружие давали не для этого. Или я не прав? – не без подвоха уточнил я.

– Разумеется, не для этого, – усмехнулся Шемаль. – Они хотели, чтобы мы боролись против народной власти. К тому же через территорию нашего племени проходит автомобильная дорога в Ташкент. Тридцать километров перевала Саланг контролируем мы. Дело прошлое, но три-четыре года назад мои люди останавливали машины и отбирали груз.

– А если машины не останавливались?

– Тогда стреляли. Я этого не отрицаю, – опустил он глаза. – Было и такое. Но когда мы окрепли, когда каждый мужчина получил оружие, и мы прогнали Башира из всех наших кишлаков, я задумался: а что дальше? На пятьдесят тысяч моих соплеменников – ни одной школы, ни одной больницы. Об электричестве или водопроводе никто и понятия не имеет. Я много размышлял. Седой стал, морщинистый, а все думал. На мне ответственность за все племя. Когда советовался с верными людьми, не все и не сразу меня поняли и поддержали. И все же мы решили так: народную власть признаем, но вводить войска не позволим. Пусть дадут нам современное оружие – и мы сами себя защитим. Не только себя, но и дорогу.

– А как же пакистанские начальники? – поинтересовался я. – Они ведь вас в покое не оставят, найдут какого-нибудь нового Башира и натравят на ваше племя.

– Как ни трудно в это поверить, но с начальниками я нашел общий язык, – лукаво прищурился Шемаль.

«Это и есть то, о чем мечтал Рашид, – подумал я. – Стравить между собой банды, поддерживать те, которые готовы признать народную власть и их руками задавить откровенно враждебные группировки».

– Шемаль, – хотел я кое-что уточнить. – А если…

– Знаете что, – протестующее поднял он руки, – давайте с Шемалем покончим. Надоел мне этот псевдоним. Враги мое настоящее имя знают, пусть знают и друзья. Мое полное имя Хаджи Султан Мухаммад, – церемонно протянул он руку и слегка поклонился.

Согласно обычаю мы познакомились заново: встали, пожали друг другу руки и троекратно расцеловались.

– Если бы не Башир, я пригласил бы вас в свой родной кишлак, – расчувствовался Хаджи Султан. – Но дорога к нам лежит через ущелье, которое контролирует этот бандит. Мы-то пробьемся, а гостем рисковать нельзя. Знаете что, к весне я Башира убью. Приезжайте весной! Обещаете?

– Обещаю, – охотно согласился я. – Но меня вот что волнует: вдруг пакистанские начальники дадут команду другим бандам помочь Баширу. Что тогда будет?

– А ничего не будет! – засмеялся Хаджи Султан. – Таких приказов были сотни. Получал их и я, но даже не думал выполнять. Чего ради я поведу своих воинов неведомо куда, чтобы помогать неведомо кому, а родные места оставлю беззащитными?! Так же рассуждают и другие вожди. Нет уж, и мы никуда не пойдем, и к нам никто не сунется. А Башир обречен, – вернулся к не дающей покоя теме Хаджи Султан. – Если на то будет воля Аллаха, мы полностью признаем народную власть и прекратим какие бы то ни было боевые действия.

– А сейчас нельзя? – задал я наивный вопрос.

– Сейчас нельзя. Народная власть пока что не может гарантировать нам безопасность, а врагов вокруг предостаточно. Мы с ними справимся сами, тем более что Кабул обещал подбросить партию новейшего оружия.

Закончился разговор, как и начинался, пожеланиями здоровья близким и знакомым. Исчез Хаджи Султан так же стремительно, как и появился. Только в моем блокноте осталось его обращение:

«Ко всем русским людям и моему брату Александру!

Мое слово таково. Пусть международная реакция оставит нас в покое. Это необходимо для прекращения кровопролития и спокойной жизни. Мы хотим строить новую жизнь и хотим мира. Наш народ это заслужил и имеет на это право!»

На обратном пути один из офицеров нашей группы пошептался о чем-то с водителем, потом, виновато улыбнувшись, обратился ко мне.

– Есть просьба, вернее, предложение. Мы будем ехать мимо военного лицея. Там учится мой младший брат. Не виделись два месяца. Может, заскочим? Я навещу брата, а вы посмотрите лицей.

– Прекрасно, – согласился я.

– Тогда по газам! – приказал офицер шоферу.

Но разогнаться мы так и не успели, за ближайшим поворотом остановил военный патруль.

– Что случилось? – высунулся из машины шофер.

– Работают саперы. Дорога заминирована.

– Как, опять? Мы же здесь ехали утром. Когда они успели?

– Успели. Вон доказательство, – кивнул начальник патруля на обгоревший кузов грузовика.

Саперы двигались по дороге. Шли медленно, оглядывая и ощупывая каждый сантиметр. Впереди коренастый сержант с красавицей-ищейкой Дингой. Чуть сзади, уступом вправо, еще один сержант с поджарой Тайгой. За ними – сапер с миноискателем, а рядом – со щупом. Их командир старший лейтенант Фомичев внимательно наблюдал за работой своих ребят, но держался поближе к собакам.

– Смотреть внимательней! Искать растяжки! – время от времени выкрикивал он.

Когда командир оказался в хвосте группы, я спросил, о каких растяжках речь.

– О проволочных, – погладил он едва пробивавшиеся усики. – Собаки ищут крупные мины, те, которые ставят против танков и автомашин. А противопехотные – маленькие, и собаки не чуют. Душманы часто ставят рядом и те и другие. Особенно коварны китайские. Задел за проволочку – мина вылетает из гнезда и тысячью осколков взрывается на уровне живота. Стоп! – поднял он руку.

Динга уткнулась носом в землю, постояла, взглянула на хозяина – заметил, мол, или не заметил? Сержант кивнул. Тогда Динга сделала шаг назад и, аккуратно подобрав хвост, села. Сержант опустился на колени и мягкими, неторопливыми движениями начал разгребать пыль. Так он добрался до земли, сухой, каменистой. Из-под ногтей показалась кровь.

А вот и мина, саперы называют ее «итальянкой». На вид – пластмассовая, ребристая кастрюля желтоватого цвета. Но в этой «кастрюле» шесть килограммов тротила. Когда две мины ставят вместе – это уже фугас. Взрыв от него страшный: фугас запросто пробивает днище танка, сбрасывает с дороги БТР, а от грузовика вообще ничего не оставляет.

Тем временем сержант тщательно окапывал мину с боков. Показались веревочки, предназначенные для ее переноски.

– Потянуть бы за них, – каким-то не своим голосом предложил я. – А то он будет так копаться до самого вечера.

– Ни в коем случае! – отверг мое предложение командир. – Внизу может быть то, что мы называем элементом неизвлекаемости.

– Что за элемент?

– Обыкновенная граната. Потянешь мину на себя – выдернешь чеку, и граната сработает. А от детонации, само собой, и мина.

– Такое случалось?

– Раз мы живы, значит, нет. Сапер ошибается один раз в жизни.

– Не буду спорить, – согласился я, – пословица есть пословица, из нее, как из песни, слова не выкинешь. Но пару лет назад мне довелось познакомиться с человеком, который эту пословицу опроверг.

– Как так? – насторожился старлей. – Этого не может быть. На ней выросло не одно поколение саперов, ее заставляют запомнить на всю жизнь на первом курсе училища.

– И тем не менее… Ладно, расскажу, как это было. Сдавали очередную станцию Московского метро. Гремят оркестры и поздравления, дарят цветы. Начальник Метростроя потребовал тишины и, размахивая бумажкой, прокричал, что ему только что вручили правительственную телеграмму, в которой говорится, что Николаю Алексеевичу Феноменову присвоено звание Героя Социалистического Труда.

Что после этого было, описать невозможно! Когда новоявленного Героя перестали качать и опустили на землю, я прорвался к нему, чтобы сфотографировать, поздравить и пожать руку. А теперь попробуйте представить мое состояние, когда вместо руки я наткнулся на… настоящую клешню. И не одну, а две! Между тем их обладатель одной довольно цепко ухватил мою ладонь, а другой похлопал по плечу. Потом, когда появилось шампанское, он очень сноровисто открыл бутылку, еще более ловко наполнил бокалы, и мы выпили за его Золотую Звезду.

– А теперь за друзей-саперов! – чокнулся он со мной, когда налили по второму.

Оказывается, Николай Алексеевич был одним из первых метростроевцев, хорошо разбирался во взрывном деле, поэтому в первые же дни войны попал в саперный взвод. После того как отстояли Москву, их взвод перебросили под Сталинград. И вот там, в ночь перед наступлением, нужно было снять немецкие мины.

– То ли я напортачил, то ли мина была с секретом, – досадливо щурясь, вспоминал Николай Алексеевич, – но она взорвалась в моих руках. Сколько находился без сознания, не помню, но когда пришел в себя, первая мысль – застрелиться. Но как? Кисти обеих рук оторваны, один глаз выбит, а другой только и может, что отличить день от ночи. Каким-то чудом дополз до своих – и провалился в небытие.

Война для меня закончилась, но впереди ждали новые минные поля – так я называл бесчисленные операции. Честно говоря, в успех верилось с трудом, но я согласился на беспрецедентный эксперимент: врачи раздвоили культи рук и превратили их в клешни. Дальнейшее зависело от тренировок, и постепенно я научился брать ложку, вилку, карандаш, расческу. Заодно починили глаз: он хоть и один, а стал острым, как у снайпера.

На все это – пустяк по сравнению с тем, с чем я столкнулся, выйдя из госпиталя, – с горечью продолжал Николай Алексеевич. – Жена меня бросила, родители – на том свете, так что ухаживать за инвалидом первой группы оказалось некому. А знаете, сколько нас таких было после войны! Кучковались мы в основном в электричках. Выставишь культи наружу, чтоб, значит, растрогать братишек и сестренок, а народ тогда был сердобольный, зажмешь кое-как кепку и гнусавишь песню о жене, которая нашла себе другого… Рубли, само собой, так и сыпались.

Кто знает, во что бы я превратился, если бы не друзья-саперы.

Собралось нас тогда шестеро: у одного нет рук, но есть ноги, другой без ног, зато с руками. Сели мы как-то, поговорили и решили любой ценой вернуться к нормальной жизни. Начали с того, что выхлопотали дачные участки, купили в рассрочку домики и начали работать. Валили деревья, корчевали пни, рыли колодцы. Мало-помалу забыли о своих бедах и носились по магазинам в поисках гвоздей, досок, саженцев и удобрений. Не исключено, что так бы и вертелся между клубникой, медным купоросом и рынком. Но мне повезло: случайно встретил старого товарища по Метрострою. Вместо того чтобы посочувствовать инвалиду, он взял да и бахнул: «Чего лодырничаешь? Иди работать!».

В самую точку попал, именно такой разговор и был мне нужен. Оформили меня, конечно же, с оглядкой. Ну, какой толк от безрукого рабочего, да еще под землей, где каждый на счету и от его действий зачастую зависит жизнь сотен человек?!

Начал я слесарем-инструментальщиком, потом окончил техникум железнодорожного транспорта, стал механиком участка, а потом и начальником механического цеха. Что ни говори, а десять станций построено вот этими руками! – не без гордости воскликнул он и так сжал мою кисть, что, честное слово, стало больно.

Но надо было видеть, как нежно гладил он этими же руками вихры расшалившегося внука.

– Единственный? – уточнил я.

– Второй, – подбоченился бывший сапер. – Но, как доложила разведка, непоследний…

– Вот это человечище! – восхищенно воскликнул старлей Фомичев, когда я закончил свой рассказ. – Вот с кого надо делать жизнь свою! – вспомнил он школьную программу по литературе. – Нет, правда! Одна фамилия чего стоит, и он ее оправдал – Феноменов! А насчет пословицы про сапера, я по-прежнему считаю, что родилась она не на пустом месте: как говорится, исключение подтверждает правило.

Пока я рассказывал о допустившем ошибку, но выжившем и вернувшемся к нормальной жизни «феномене», сержант забрался под днище мины.

– У-у, гады! – вытер он струящийся пот и улыбнулся той победной улыбкой, какой улыбается футболист, забивший решающий гол. – Кого хотели перехитрить, нас с Дингой?! – потрепал он загривок собаки и дал ей кусочек сахара. – Есть проволочка, – доложил он командиру. – Мина неизвлекаема.

– Всем назад! – приказал командир. – Будем взрывать. Миша, – назвал он сержанта по имени, – ты зацепи ее «кошкой», но веревку возьми подлиннее, чтобы хватило вон до тех камней, – махнул он рукой. – Я уведу туда людей, и оттуда дернем.

Когда сержант вернулся и, как и все, спрятался за камнями, прикрыв собой Дингу, командир дернул веревку. Сноп огня! Град камней! Звон в ушах! Это был взрыв, каких я еще не видел. Страшно подумать, что случилось бы с танком или грузовиком, перевозившим солдат. А скольким людям Михаил с Дингой спасли жизнь?!

Когда я сказал об этом сержанту и хотел пожать ему руку, он виновато улыбнулся.

– Извините, не могу, – вытирая с ободранных пальцев кровь, смущенно сказал он. – А мина… Что мина? Она непервая и, даст Бог, непоследняя, – неожиданно перекрестился он.

– Ты что, верующий? – удивился я.

– Ага, – кивнул он. – Мы тут все верующие, с нашей работой иначе нельзя. Как даст Бог, так и будет: заденешь за растяжку, зависит не от меня, а от него, – поднял он глаза к небу. – И от нее, – погладил он Дингу.

– А можно ее угостить? – нашел я в кармане завалявшийся леденец.

– Попробуйте, – загадочно усмехнулся Михаил.

Я протянул Динге леденец, но она деликатно отвернулась. Я снова протянул, но она снова отказалась и даже предостерегающе рыкнула.

– Да не возьмет она леденец, – не без гордости заявил Михаил. – И не только у вас: она вообще ничего ни у кого не возьмет. Пока я не разрешу, – добавил он.

– Так разрешите!

– Можно, – снисходительно бросил Михаил собаке, и леденец тут же исчез в зубастой пасти.

Когда пыль осела, саперы снова вышли на дорогу. На этот раз отличилась Тайга: она нашла два фугаса. Их взрывать не стали, а деликатненько сняли.

– Все, собаки устали, – по одному ему заметному признаку командир остановил эту своеобразную охоту. – Собакам и вожатым отдыхать! Миноискатели и щупы, вперед! – приказал он, лихо подкрутив будущие усы.

– Вы думаете, что собаки схалтурили и какие-то мины не учуяли? – задал я, как оказалось, дурацкий вопрос.

– Собаки – не люди, они халтурить не умеют, – обиделся командир. – Дело в другом.

Зная, как работают наши собаки, душманы стали хитрить. То завернут мину в целлофан – тогда запах гораздо слабее, то рядом с миной закопают смоченную керосином тряпку – это неприятное место собака постарается обойти. Так что миноискатель нужен. К тому же он радиоволновый: грунт волна проходит быстро, а от твердых предметов отражается. Тут главное – научиться по тональности щелчков отличать камень от металла или пластмассы. Вы думаете, почему «итальянка» ребристая? Ребра – это рассеиватели радиоволн. Поэтому у всех саперов идеальный музыкальный слух.

– Вы серьезно? – не поверил я.

– В нашем деле не до шуток! – назидательно заметил он. – Когда я отбираю ребят из пополнения, всегда предпочитаю певцов, гитаристов, а если повезет, то пианистов и скрипачей. И даже найдя таких, я каждое утро тренирую их слух. Видели бы вы нашу утреннюю зарядку: все бегают, а мои надевают наушники и слушают щелчки. «До» – камень, «ре» – пластмасса, «фа» – чистый металл…

Пока не сняли оцепление, оставалось немного свободного времени, и я попросил показать устройство мины. Михаил взял «итальянку» и начал рассказывать:

– Ее полный вес девять с половиной килограммов, тротила – шесть килограммов. Взрыватель – пневмомеханический. Видите, наверху резиновая крышка. В ней все коварство или, как мы говорим, вся подлянка. Смотрите, я нажал на резину – крышка подсосала немного воздуха, но взрыва нет. Значит, первый танк или грузовик пройдут спокойно. Нажмем еще раз – воздуха стало больше. Третий раз нажимать не будем – рванет. В этом и состоит секрет «итальянки».

– Понял. А как ее обезвредить?

– Очень просто. Вот так: осторожненько, аккуратненько вывинчиваем крышку, при этом слегка придерживая резиновую мембрану.

– И все? А можно попробовать? – надеясь в глубине души, что мне откажут, попросил я.

Михаил испытующе посмотрел мне в глаза, секунду подумал и разрешающе кивнул.

Это была моя первая мина. Я знал, что рвануть она не должна, что, будь риск велик, к мине меня бы не подпустили. И все же «итальянка» не учебная, и тротил в ней настоящий. А что, если внутри какой-нибудь душманский секрет?! Но отступать поздно: ребристая смерть в моих руках. Я не спеша вывинчивал крышку, стараясь не делать резких движений и не касаться мембраны.

Когда крышка оказалась вывернутой и я победоносно разогнулся, острая боль внезапно пронзила живот так, что я взвыл, инстинктивно шлепнув по больному месту. И чем? Крышкой от мины! Какая-то расплющенная тварь отвалилась от живота.

– Оса, – бросил Михаил.

– Оса?! – взвыл я. – Эта гадина величиной с воробья – оса?! Она же меня хватанула сквозь рубашку!

– Такие здесь осы, – меланхолично заметил Михаил и тут же успокоил: – Болеть будет дня три. Старайтесь не тереть.

Легко сказать – не тереть: печет, будто приложили раскаленный утюг.

Наконец саперы убрали красные треугольные флажки с буквой «М», патруль снял оцепление – и мы помчались в Кабул.

У самых ворот военного лицея офицер, который хотел навестить брата, разволновался:

– Вы понимаете, я в семье за старшего. Абдулла меня слушается, учится прилично, но все равно я боюсь, как бы он не сбежал.

– Не сбежал?! – удивился я.

– Ну да. Ведь наш отец погиб у него на глазах. Абдулла хочет отомстить.

– Он хоть знает, кому?

– Всем! Душманы пригнали на базар Мазари-Шарифа ишака с двумя «итальянками» в хурджунах. Как они взрываются, вы только что видели. От отца ничего не осталось.

Абдулла не пострадал, его лишь слегка оглушило. Но он все видел. Теперь парень рвется в бой. Сначала хотел стать летчиком, потом – артиллеристом, а теперь – коммандос, чтобы с врагами быть накоротке и убивать их своими руками.

Найти Абдуллу оказалось не так-то просто. Он и пятеро его друзей ушли в ближайший лес.

– Отрабатывают организацию засады, – объяснили нам. – С ними – Джумахан.

– Джумахан?! Тот самый? – обрадовался я.

– Да, старший лейтенант Джумахан, Герой Афганистана.

– Тогда мы к ним! – вскочил я.

Нам объяснили, где находятся курсанты, сколько их, как выглядят, во что одеты, но, как мы ни старались, найти их так и не смогли. Вот что значит настоящая засада!.. А потом они нас без единого звука взяли в плен. Тут же, на всякий случай, разоружили. И, если бы не брат Абдуллы, который прикрикнул на младшего, нас могли бы сдать в комендатуру.

Глядя на это, невысокий, гибкий и легкий Джумахан довольно щурился: ученики оказались толковые. А ребята, усевшись в круг, восхищенно смотрели на учителя, готовые выполнить любой его приказ. Еще бы, их наставник – легендарный командир роты коммандос, которого душманы боятся, как огня! И, прежде всего, потому, что он прекрасно знает все их хитрости и повадки.

– Ничего удивительного, – пожал плечами Джумахан. – Довольно долго сам был душманом. Да-да, – как бы прицеливаясь, прищурил он левый глаз. – Темной осенней ночью душманы ворвались в наш кишлак, вытолкали на улицу всех мужчин и, как баранов, угнали в горы. Был среди них и я. Когда мы взорвали несколько мечетей, школ и больниц, а потом и мост, который на моих глазах строили почти пять лет, я подошел к главарю и сказал: «Ведь мы же защитники ислама. Зачем убивать ни в чем не повинных людей, зачем взрывать и сжигать то, что люди строили годами?» Тот ответил палкой. Избил. Жестоко поколотил, да еще на глазах у всех, преподнеся таким образом урок сомневающимся.

А ночью я сбежал, пришел в уездный центр и сдался. Мне поверили, оставили оружие и призвали в армию. Два года я воевал рядовым солдатом, а потом добровольно остался на сверхсрочную. Ох, и поработал же я своим пулеметом! Особенно после того, как узнал, что в отместку за мою «измену» бандиты убили отца и младшего брата, а сестренку взяли в плен. Что с ней, не знаю до сих пор…

– А у меня убили мать, – тихо сказал курсант Залмай. – В лицее нам учиться пять лет, потом в военном училище. Долго…

– Что, долго? – уточнил я.

– Долго ждать, когда прольем душманскую кровь!

– А потом? Что потом?

– Стану военным врачом.

– Если попадется раненый душман, помощь ему окажешь? – задал я не совсем корректный вопрос.

– Ни за что! – выкрикнул Залмай. – Я знаю, что врач должен… Но «духам»?! Это все равно, что больной гюрзе лечить ядовитые зубы.

Джумахан понимающе кивнул и в знак одобрения похлопал парня по плечу.

– После боя в ущелье Жувара я думал точно так же, – издалека начал он. – Так случилось, что из-за ошибки вертолетчиков мы десантировались не выше, а ниже душманов. Нас двести пятьдесят человек, а их – вчетверо больше. Бой был жестокий! Погибли почти все мои солдаты. Когда стемнело, я влез на дерево, чтобы разведать обстановку.

И тут душманы перешли в наступление. У меня всего три патрона. Затаился, жду, что дальше. Эти звери расстреляли всех моих раненых друзей, а потом обнаружили и меня. Хотели взять живьем, предлагали сдаться. Но я решил застрелиться. И тут пришла мысль: три патрона – это три душмана. Себя же прикончу иначе – прыгну в ущелье. Так и сделал. Почему не разбился, почему не переломал руки и ноги, ведомо лишь одному Аллаху. Четверо суток пробирался к своим. А когда пришел, собрал добровольцев и нагрянул в то самое ущелье. Пленных мы не брали.

– И я не буду брать в плен! – сверкнул глазами Фазил. – Моего отца убили в центре Кабула, на троллейбусной остановке.

– А моего, когда шел с работы, – вздохнул Махмуд. – Он был рабочим на текстильной фабрике. Ему угрожали, говорили, чтобы не вкалывал на законную власть, но он все равно ходил на фабрику… Ничего, я до них доберусь! – сорвался на крик Махмуд. – В лицее нас кое-чему научили. А если Джумахан возьмет с собой…

– Возьму, обязательно возьму, – взбил его вихры Джумахан, – но сначала надо закончить учебу. Я ведь здесь тоже вроде курсанта, – обернулся он ко мне. – Я хоть и офицер, а военного образования не имею. То, что ребята узнают за пять лет, я должен осилить за пять месяцев.

– А потом?

– Потом вернусь в родную бригаду. Звание Героя надо оправдывать! Пойду вперед я – пойдут и другие. Верно, ребята?

– Хоть сейчас! – вскочили они. Глаза горели, мальчишки влюбленно смотрели на учителя, сжимая в руках автоматы!

Часа через два, когда все почистились и помылись, Джумахан пригласил меня в гости. Я вошел в его тесную каморку и нос к носу столкнулся… со своим давним другом, Героем Советского Союза Александром Солуяновым. Чуть прищурившись, тот сдержанно улыбался с цветной фотографии на обложке «Огонька».

– Как он сюда попал? – удивился я.

– Что значит – как? Саша – мой боевой друг, – невозмутимо ответил Джумахан. – И хотя мы познакомились в Москве, оказалось, что не раз поддерживали друг друга огнем здесь.

– Так ты был в Москве? – еще больше удивился я.

– И в Москве, и в Фергане, и в Ташкенте! – всплеснул руками Джумахан. – Дело прошлое, но долгое время я и сам не мог в это поверить. Представляешь, прямо во время боя по рации получаю приказ передать командование заместителю, а самому явиться к командиру батальона. Зачем, почему, что за спешка? Как оказалось, комбат тоже ничего не знал – приказ пришел из штаба бригады и предписывал нечто странное: старшему лейтенанту Джумахану немедленно явиться в Кабул, самолет уже ждет.

Ну, думаю, влип! Просто так, да еще в такое опасное место, как Герат, самолет присылать не станут. Пока летел, всю свою жизнь вспомнил. «Не иначе, как судить собираются как бывшего душмана», – решил я и хладнокровно задремал. Проснулся уже в Кабуле. Сразу же меня переместили в другой самолет, и я в тот же день оказался в Москве, и не где-нибудь, а в Лужниках! Вокруг – тысячи нарядно одетых людей, песни, музыка, смех, и никак не понять, наяву ли – ведь еще утром я сражался в бою. Но когда вспыхнул факел, я поверил, что в самом деле нахожусь в Москве на открытии фестиваля молодежи и студентов.

Сижу на трибуне, потерянный и какой-то ошалевший от счастья, и вдруг кто-то приветствует меня на пушту. Обернулся – передо мной худощавый, светлоглазый офицер с типично афганским загаром. Разговорились. Оказалось, воевали бок о бок, и я прекрасно знаю его радиопозывной, а он – мой. Надо же такому случиться: два года бегать с автоматом по одним и тем же горам, а встретиться в Лужниках!

– Джумахан, – осторожно спросил я, – а журнал, из которого фото на стене, у тебя сохранился?

– Нет. А что?

– Ты не поверишь, но эту съемку организовывал я, и я же писал очерк, опубликованный в этом журнале.

– Да ну! Выходит, ты тоже друг Солуянова? Вот так встреча!

Что и говорить, встреча действительно неожиданная. Впрочем, моя первая встреча с Солуяновым была тоже не совсем обычной.

Это случилось на лыжне. Раньше я был неплохим гонщиком и даже чемпионом Северной столицы. Не трудно представить мое недоумение, когда однажды кто-то обогнал меня на дистанции. Я решил не отставать и «прицепился» к шустрому гонщику. Тот прибавил. Я – тоже. И так мы выматывали друг друга километров десять. После финиша разговорились.

Тогда я узнал, что мой соперник – Герой Советского Союза, к тому же недавно вернувшийся из Афганистана, слушатель Академии имени Фрунзе, и решил написать о нем очерк.

– Приходите в академию, – пригласил он, – там и поговорим.

Я пришел. Во время беседы меня не покидало чувство, что Саша как бы приглядывается, примеривается и прислушивается ко мне. Пока он рассказывал о деревенском детстве, годах учебы в Суворовском училище, а потом в воздушно-десантном, улыбка не сходила с его лица. Но стоило завести речь об Афганистане – сразу появлялся этакий оценивающий прищур. Оно и понятно! Иной раз мы своими расспросами воскрешаем в памяти такие эпизоды, которые и так спать не дают.

Видимо, поэтому Александр о себе почти ничего не рассказывал, больше – о своих товарищах. Когда я на это посетовал, он как отрубил:

– А что я? Я – командир. Моя задача – организовать бой и довести его до победного конца. Другое дело – солдаты. Ведь порой я посылаю их в самое пекло. И они идут. Идут и выполняют приказ. Иногда ценой собственной жизни. Какие же у меня были прекрасные ребята! Именно о таких говорят, что с ними – хоть в огонь, хоть в воду.

Александр встал. Походил по комнате. Попросил сигарету. Потом вспомнил, что давно бросил курить. Сел. Он так и не позволил себе разволноваться, не дал дрогнуть голосу. Только глаза повлажнели.

Когда он заговорил снова, голос звучал ровно, спокойно, правда, фразы стали короткими: порой ему явно не хватало воздуха:

– В Афганистан я пробивался долго, подал не менее десятка рапортов, но мне отказывали. Наконец повезло – мою просьбу удовлетворили и даже назначили день вылета. Представляете, утром гуляю по Москве – весна, солнце, красивые девушки, а вечером я уже под Кабулом. Вхожу в штабную палатку и вижу: в углу лежит мой замполит. Весь в бинтах.

Оказывается, пока я летел, был бой и замполита серьезно ранило. Не успел я толком освоиться, прибегает посыльный с приказом от командира полка: «Принимайте ваших». Думал, пополнение, а вышло наоборот: из вертолета выгружали раненых. И убитых. Так я принял батальон.

Конечно, хотелось сразу рвануть в горы, туда, где сражаются, но мое боевое крещение было впереди. Разведка сообщила, что за перевалом скопилось около ста пятидесяти душманов. Нужно было отрезать им пути отступления и либо вынудить сдаться, либо столкнуть в долину, где их ждал Джумахан со своими коммандос.

Чаще всего десантников выбрасывают с вертолетов. Но «вертушки» хорошо слышно и видно издалека, следовательно, элемент внезапности пропадает. Поэтому мы решили идти пешком, причем не по тропам – за ними тоже наблюдают, а напрямую, через горы. Вот где пригодилась альпинистская подготовка!

Когда повалил снег, риск свалиться в пропасть стал еще больше. Но мы шли. Утром оказались в тылу банды, в пятидесяти метрах от ее базы. Понимая, что сопротивление бессмысленно, почти все душманы сдались в плен. Ну а тех, кто пытался бежать, внизу встретил Джумахан, – закончил майор Солуянов.

Боевое крещение у комбата оказалось удачным, а вот следующая операция чуть не стала последней. Когда Александр о ней рассказывал, то все время досадливо морщился.

– Ну и влипли мы тогда! Представляете, «вертушки» выбросили нас прямо на заминированную душманами площадку. Да и встретили нас перекрестным огнем. Что делать, куда бежать? Поэтому я приказал, по одному, причем след в след, уходить за камни. Только поднялся, смотрю, в пяти метрах от меня – душман и целится в мою голову. Я нырнул под очередь! Но еще раньше вскочил один из моих десантников и срезал бандита.

– Нырнул под очередь… Разве это возможно? – засомневался я.

– Еще как возможно! Со временем мы научились лавировать между очередями, как на слаломной трассе. Только не думайте, что в моем батальоне служили какие-то супермены. Ничего подобного. Приезжали самые обыкновенные ребята, но я их так тренировал – они почему-то говорили «дрючил», – усмехнулся Александр, – что потом, без тени сомнений, отправлялся с ними на самые серьезные операции. И вообще, я убежден, что только настоящее, серьезное дело может превратить юношу в мужчину, а робкого новобранца в надежного бойца. Ведь солдат, которому я обязан жизнью, первогодок, по специальности радист, его дело – сидеть в закутке и поддерживать связь, но он увидел, что командир в опасности, и, не задумываясь, бросился под пули.

И тут Саша замолчал. Надолго замолчал. Я его не торопил и не задавал никаких вопросов: было видно, что в нем идет какая-то борьба. Наконец он поднял глаза, очень внимательно и строго посмотрел на меня и спросил:

– Скажите, а можно в вашем очерке помянуть добрым словом одного моего друга? Его уже нет. Но я хотел бы, чтобы все знали, что это был за человек.

– Конечно, – с готовностью согласился я.

– Геннадий, так его звали, получил три разрывные пули в живот. Я тоже получил свое: одна пуля застряла в бедре, другая отсекла большой палец руки. Но не напрочь, лоскут кожи обрубок не отпускал. Кровь хлещет, оторвать бы, а на это место наложить жгут. Но командир минометного взвода Геннадий Гришин сказал: «Не разбрасывайся, комбат, конечностями. Пригодятся». «Да ну ее к дьяволу, эту культяпку! Парашютное кольцо можно дергать и четырьмя!» – это потом мне сказали, что в запале я орал именно так. «Примотай. Сгодится», – настаивал Генка. Я послушался своего взводного и примотал.

А когда к нам прорвался вертолет, потребовалось прикрыть эвакуацию раненых. Этим занимался старший лейтенант Гришин. Тогда-то он и получил три пули в живот.

Оперировали на соседних столах. Я выглядел неблестяще и от нестерпимой боли стонал. Так Генка меня успокаивал: «Держись, Саня, держись. Мы еще на моей свадьбе погуляем». Мы лежали рядом, в одной палатке. От боли я не мог заснуть и все время смотрел на Генку. А с Генкой было совсем худо. Когда он очнулся, наши глаза встретились… А потом он очень четко сказал: «Саня, как же хочется жить!» И все. И умолк. Навсегда.

Понимаете, хожу ли я, сплю, читаю книгу или сижу в театре, а передо мной его глаза. Лицо белое, белое. Ничего не видел белее. Разве что облако, когда в него сваливаешься сверху, а парашют еще не раскрыт.

Тут железный Солуянов не выдержал и метнулся к окну. Встав ко мне спиной, он торопливо достал платок и сделал вид, что у него что-то с носом.

– А вскоре Геннадия Гришина наградили орденом Красного Знамени. Посмертно, – добавил Александр.

– А вообще в вашем батальоне много награжденных? – спросил я.

– Практически все офицеры и большинство солдат. Так что десантники воюют достойно… Не сочтите меня нескромным, – обезоруживающе улыбнулся он, – но есть у меня одна награда, которая не значится в личном деле, хотя я очень ей дорожу и никогда с ней расстанусь. Это – стихи. Быть может, неумелые, но искренние стихи, которые посвятили мне солдаты родного батальона. Их мне перед отъездом в академию вручили вместе с голубым беретом, который у десантников является таким же символом доблести, как у матросов бескозырка.

С этими словами Александр достал из бумажника аккуратно сложенный листок и протянул мне.

– Только не надо вслух. Читайте про себя, – попросил он.

Тогда я его просьбу выполнил. А теперь решил обнародовать:

Слова солдат оказались пророческими: Золотая Звезда Героя Советского Союза догнала Александра Солуянова уже в Москве.

Всю историю моего знакомства с майором Солуяновым Джумахану я рассказывать не стал, но стихи прочитал. И вдруг Джумахан наклонился к моему уху и заговорщически шепнул:

– Только ему ни слова. Ладно? Ты не представляешь, как я ему завидую.

– Кому?

– Александру.

– Почему?

– Стихов мне никто не посвящал, вот почему. Чтобы солдаты написали стихи о командире, это надо заслужить. И не только победами. Тут нужно кое-что еще. Нет, такого командира, как Солуянов, из меня не получится.

– Ну, это ты зря. Я же знаю, был случай, когда солдат принял на себя предназначенную тебе автоматную очередь.

Джумахан сразу помрачнел. Встал. Плеснул чаю. Мучительно откашлялся и каким-то надтреснутым голосом сказал:

– Я вот все думаю: виноват ли я, что мы угодили в ту засаду? В принципе, конечно, виноват: командир должен все предусмотреть. Но перехитрил меня главарь банды, начисто перехитрил, – развел руками Джумахан. – Мы попали в тщательно подготовленную засаду. Вначале все шло нормально. Нас пятьдесят человек, душманов – примерно столько же, но открытого боя они не принимали, а уходили все выше в горы. Мы сидели, что называется, на хвосте, но вцепиться в загривок не могли. Наконец мы загнали их к ледникам. Впереди – маленький кишлак, речка, а дальше узкое ущелье, упирающееся в ледник. Лучше нарисую, – схватил он листок бумаги, – а то эту диспозицию не понять.

Когда я во всем разобрался и не хуже его мог рассказать, кто, где и как залег,

Джумахан продолжил рассказ:

– Так вот, за спиной душманов был ледник. По льду им не уйти, поэтому я решил занять кишлак, захватить мост и таким образом отрезать банде все пути отхода. Тем более что жители кишлака настроены дружелюбно, над одним из домов даже развевался государственный флаг. Откуда я мог знать, что это дом главаря банды, что кишлак полностью душманский, что весь этот камуфляж с флагом они придумали специально для того, чтобы заманить нас в засаду?! – досадливо вонзил он крепко сжатый кулак в подставленную ладонь. – Мы вошли в кишлак, спросили, где банда, нам ответили, что все ушли в сторону ледника, а три старика охотно согласились показать тропу, по которой отступили душманы.

Когда перешли мост, я отправил вперед головной дозор. Не прошли и ста метров, как по ним ударили пулеметы. Старики сразу же сбежали, а мои ребята залегли на совершенно открытом месте. Через несколько минут с головным дозором было покончено, а мы отстреливались из-за камней. Но душманы вели прицельный огонь из пещер, со скал, даже из кишлака, и только тогда я понял, что мы попали в тщательно подготовленную засаду.

В принципе, наша судьба была предопределена. Душманы даже перестали стрелять и предлагали сдаться. Я вступил в переговоры, а радисту велел связаться с русскими десантниками, а заодно и с вертолетчиками – выручить нас могли только они.

Часа через три показались первые «вертушки». Душманы, видимо, поняли, что им надо уходить. Но на их пути находились остатки моей группы. Когда бандиты поднялись в атаку, стало ясно, что они решили нас просто смять, стереть с лица Земли. Завязалась рукопашная.

Вскоре у меня закончились патроны и осталась последняя граната. Тогда я решил прыгнуть в гущу схватки и подорваться вместе с бандитами. Я бросился вперед, но передо мной вырос душман. В самый последний момент, когда он уже нажал на спуск и пули вырвались из ствола, на их пути оказался мой боец, рядовой Ханиф. Автомат Ханифа был разбит, стрелять он не мог, поэтому просто выскочил из-за моей спины и встал на пути очереди.

Ну а я… Я успел заметить, что над нами зависли вертолеты и оттуда посыпались шурави в голубых беретах. Это прибыло наше спасение! И вот ведь как бывает в жизни, – благодарно глядя на фотографию Солуянова, закончил Джумахан. – После той встречи в Москве мы с Александром не виделись и даже не переписывались. Но я раздобыл его портрет и каждый день начинаю со слов: «Ташакор[36], барадар[37] Александр!» Ведь спасли нас тогда десантники из его батальона.

– Эх! – повторил я удар Джумахана по собственной ладони. – Жаль, нет водки! У нас в таких случаях принято выпить за здоровье общего друга.

– Водки, конечно, нет, потому что мне, как ты понимаешь, пить не разрешает Аллах, – лукаво улыбаясь, полез в тумбочку Джумахан. – Но спиртное найдется: аптечка-то, вот она! – победно вскинул он видавшую виды коробку.

– Ура! Медицинский спирт – это выпивка на все времена!

– Разбавлять будем? – разливая спирт по кружкам, деловито поинтересовался Джумахан и добавил: – Ничего, Аллах не только всевидящ и всезнающ, он еще и добр. Поэтому, когда никто из единоверцев не видит, выпить за чье-нибудь здоровье Аллах разрешает.

Мы вскинули эмалированные кружки, чокнулись, воскликнули: «Пусть все друзья будут живы!» и по-гусарски, локоть на отлете, жахнули по сто граммов. И тут Джумахан не то, чтобы поставил меня в тупик, он меня нокаутировал! Вопрос, который он задал, был из тех, на которые наши отцы и деды не просто не знали ответа, они боялись о них даже думать:

– Как ты знаешь, я не только учу, но и учусь, – начал издалека Джумахан. – На следующей неделе у меня зачет по истории военного искусства. Ну, всякие там Ганнибалы, Цезари и Александры Македонские – это понятно. А вот что мне не понятно, так это за что расстреляли Примакова?

– Примакова? – не понял я. – Какого Примакова?

– Того, которого афганцы знали как советника Рагиб-бея. Это он в конце 1920-х был военным атташе Союза в Кабуле, это его называли «Красным Лоуренсом» и это его в 1937-м расстреляли.

– Ах, вот ты о ком, – вспомнил я. – Насколько мне известно, он и еще несколько военачальников проходили по делу Тухачевского. Их судили как участников антисоветского военно-фашистского заговора. Никакого заговора, конечно, не было, поэтому Виталия Примакова и всех остальных давным-давно реабилитировали.

– А его книги в продаже появились? – задал Джумахан еще один коварный вопрос.

– Разве у него были книги?.. А если и были, – спохватился я, – то после суда их изъяли из библиотек и, само собой, сожгли.

– Сожгли, да не все! – воскликнул Джумахан и торжественно положил на стол потрепанный, но довольно объемистый томик. – Эта книга называется «Афганистан в огне», она была издана в 1930 году в Ленинграде. Обнаружил я ее совершенно случайно в одной из кабульских библиотек: искал что-нибудь по военной истории и наткнулся. Думаю, ее хотели перевести на пушту, но потом, когда у нас начались перевороты и революции, стало не до книг. Но я нашел одного человека, который хорошо знает русский, и он мне кое-что перевел. Занимательнейшее, скажу тебе, чтение! Молодец был Примаков, он ведь и повоевать у нас успел, и память о себе оставил светлую.

Надо ли говорить, что я, конечно же, стал умолять Джумахана дать хотя бы на денек книгу Примакова.

– На денек не могу, – отрезал он, – а на два часа – пожалуйста. Только из комнаты не выносить! – добавил Джумахан и убежал по своим делам. 

Виталий Маркович Примаков родился на Украине, в семье сельского учителя. Будучи гимназистом, в самом начале Первой мировой вступил в партию большевиков, а когда призвали в армию, по идейным соображениям ехать на фронт отказался. Тогда его отправили в другую сторону – на пожизненное поселение в Сибирь.

После Февральской революции, когда всех политзаключенных выпустили на волю, бывший гимназист некоторое время жил в Киеве, а потом рванул в Петроград. Во время Октябрьского переворота командовал одним из отрядов при штурме Зимнего дворца. Затем – бои под Гатчиной, на Украине, где он сформировал полк красного казачества, сражения с деникинцами под Курском и Орлом и, наконец, с поляками под Варшавой. После окончания Гражданской войны некоторое время был начальником Высшей кавалерийской школы, а затем – неожиданный кульбит: Примакова направляют военным советником в Китай. Что он там насоветовал, покрыто мраком тайны, но в 1927-м, в качестве военного атташе, его перебросили в Афганистан. 

Надо сказать, что обстановка в то время в стране была – хуже не придумаешь. Посетив несколько европейских столиц, падишах Аманулла-хан вернулся с неуемным желанием сделать свою страну промышленно развитой и по мере сил европеизировать. Начал он с того, что построил несколько текстильных фабрик, затем договорился с французами о постройке железных дорог.

Это – куда ни шло. Хотя умные люди говорили, что во всех трех войнах англичане не смогли победить афганцев, прежде всего из-за бездорожья: по горным тропам современную технику к полю боя не доставить. Поэтому лишаться такого надежного щита, как бездорожье, неразумно. Падишах от этого аргумента отмахнулся, и вскоре под Кабулом задымил первый паровоз.

Но когда он начал открывать женские школы, а затем разрешил сбросить чадру и носить европейское платье, возмутилось все духовенство. Для начала муллы организовали заговор с целью убийства падишаха. Их разоблачили, арестовали и казнили. Это вызвало новую волну возмущения и оставшиеся в живых подняли восстание. Правительственные войска были достаточно сильны, и восстание практически подавили.

Но, как черт из табакерки, откуда-то выскочил Баче-Сакао. В Чарикарском районе его знали как отпетого бандита, правда, весьма своеобразного: значительную часть награбленного этот афганский Робин Гуд раздавал крестьянам. А когда он убил несколько правительственных чиновников, которые наиболее жестоко притесняли народ, люди повалили в банду своего защитника. К этому времени банда стала называться партизанским отрядом, который насчитывал около шести тысяч человек. Баче-Сакао захватил город Чарикар, провозгласил себя падишахом Хабибуллой и заявил, что выступает в поход на Кабул с целью свержения Амануллы-хана.

Узнав об этом, подняло восстание и могущественное племя шинвари, которое контролировало район Джелалабада. Захватив город, бойцы племени осадили городскую крепость, в которой закрылись остатки гарнизона. Чтобы их выбить, требовались пушки, боеприпасы и современные винтовки. Взять их было негде.

Но тут свершилось чудо: на горизонте появился легендарный «Лоуренс Аравийский», которого знали еще и как мистера Росса, и господина Шоу. А вот арабы за бешеную, а порой взрывчатую энергию звали его «Эмир-динамитом». Так вот, в районе Джелалабада «Лоуренс» появился под видом мусульманского священника, и вблизи английского форта Курам организовал продажу оружия, причем по ценам, вчетверо ниже общепринятых. Так повстанцы получили все, что им было нужно, и довели свое дело до конца.

Казалось, что судьба Амануллы-хана предрешена: займи отряды повстанцев Кабул, не избежать падишаху пули, а то и веревки. Но тут в дело вступил «Красный Лоуренс»! Где-то под Ташкентом он сформировал мощный «афганский отряд» в две тысячи сабель. С воздуха отряд прикрывала авиация, а пулеметные роты и полевая артиллерия составляли костяк огневой поддержки. И хотя в отряде не было ни одного афганца – в основном советские таджики, узбеки и другие, восточной внешности – одеты все были в афганскую форму. Полтора месяца отряд Примакова громил отряды повстанцев. От несомненных успехов «Красный Лоуренс» вошел в такой раж, что требовал разрешения на применение химического оружия, ведь его учитель Тухачевский подавил восстание тамбовских крестьян не пулеметами и пушками, а ипритом.

Москва применять иприт не разрешила. А тут еще Аманулла-хан дал слабину: отрекся от престола и бежал в Кандагар. На трон взошел его брат, Инаятулла-хан, но тот вскоре тоже отрекся от престола и на английском самолете бежал в Индию. Теперь всевластным повелителем стал вчерашний бандит Баче-Сакао, но и он на троне просидел недолго: через пять месяцев его войска потерпели поражение, и новоявленный падишах был убит.

После всех этих свержений, убийств и отречений отряду Примакова было приказано вернуться в Ташкент. Бойцы разъехались по домам, а Примакова направили в Токио.

Там он целый год был военным атташе, а потом его отозвали в Москву. Казалось, что высокая должность заместителя командующего Ленинградским военным округом – достаточно надежная защита от всякого рода неприятностей, но в Кремле думали иначе, и в августе 1936-го Примакова арестовали.

На первых допросах нелепые обвинения в антисоветском заговоре и шпионской деятельности Виталий Маркович отрицал. Но после зверских избиений и жестоких пыток наговорил на себя и на своих сослуживцев такого, что следователи удовлетворенно потирали руки: за разоблачение вражеского гнезда их ждали высокие награды. Правда, не всех – через несколько лет наградой для многих из них, в том числе и для их начальника Ежова, стала чекистская пуля. Но расстрелять Тухачевского, Примакова, Уборевича, Якира, Путну и многих других эти вурдалаки успели: в июне 1937-го «врагам народа» вынесли смертный приговор и в тот же день привели его в исполнение…

Когда Джумахан вернулся, я с сожалением отдал ему книгу и пообещал сделать все возможное, чтобы ее переиздали. Я убежден, что любой, оказавшийся в Афганистане, независимо от того, военный он или гражданский специалист, должен проштудировать книгу Примакова от корки до корки – там много ценных наблюдений о быте, нравах и образе жизни афганцев. Как ни старались потенциальные захватчики покорить их, никто этого сделать так и не смог.

«Думаю, что и не сможет!» – сделал вывод Примаков. Как показали дальнейшие события конца двадцатого – начала двадцать первого века, «Красный Лоуренс» оказался прав.

В тот же вечер я встретился с Азизом, который пришел из банды Алим-хана.

Оказывается, Идрис завоевал у главаря такое доверие, что появилась возможность внедрить в банду еще человек десять. За сутки надо было подобрать и подготовить людей, а потом кружным путем, якобы из Пакистана, явиться в лагерь.

– У Алим-хана две тысячи стволов. Это полнокровный полк, – продолжал Азиз. – Идрис задумал сократить численность банды хотя бы вдвое.

– Каким образом?

– С помощью другой банды. Дело в том, что родной кишлак Алим-хана занимает Муса. У него около тысячи стволов. Идрис играет на честолюбии Алим-хана: «Ты, мол, пуштун, как же ты можешь позволить топтать твой род и твою землю какому-то безродному Мусе? Ведь он берет с твоих соплеменников опсор – дань, забирает самых красивых девушек, не исключено, что и твоих сестер. Где твоя гордость, пуштунский орел?!» Алим-хан на это клюнул, но сказал, что у него маловато оружия, а хороших пулеметчиков вообще нет. Поэтому я пришел за пулеметчиками.

– Когда начало операции? – поинтересовался я.

– Пока не знаю.

– А если Алим-хан передумает?

– Не передумает. У Идриса хороший контакт с его ближайшим окружением. А самые доверенные лица – Бадама и Мирзагуль, закуплены на корню: обо всех планах Алим-хана Идрис узнает через пять минут.

– Ты уверен, что Алим-хан ничего не подозревает?

– То-то и оно, что не уверен. На днях через Мирзагуля мы узнали, что Алим-хан тайно послал гонцов в Пакистан. Двоих я перехватил. А вдруг их было трое или четверо? Короче говоря, откладывать нападение на родной кишлак Алим-хана нельзя. В случае успеха убьем двух зайцев: и банду Мусы разгромим, и от банды Алим-хана мало что останется: в наступательном бою потери всегда больще. Да, – хлопнул он себя по лбу, – совсем забыл спросить: а как прошла встреча с Шемалем?

– По-моему, успешно. Он даже расшифровался, назвал свое имя и пригласил меня в гости.

– Сейчас? Да ты что?! Там же Башир.

– Вот-вот, из-за Башира визит назначен на весну.

– Тогда другое дело, – успокоился Азиз. – До весны Шемаль его дожмет. Баширу не жить. Так же, как и Мусе. Теперь вот что, – деловито продолжил он. – Наши ребята говорили с предводителем таджикской банды. Его зовут Ашраф. Так вот Ашраф согласен на встречу, но на своей территории. Поедешь?

– Гарантии он дает?

– В качестве заложника предлагает своего заместителя. Это значит, что если что-то случится с тобой, мы можем убить заместителя.

– Слабое утешение, – попытался я улыбнуться. – Что посоветуешь?

– Мухаммад Ашраф вообще не видел русских. А если и видел, то лишь сквозь прорезь прицела. Но он принял от нас гарантийное письмо, и мы не беспокоим его кишлак, более того, он обещал поднять государственный флаг. Правда, на этом контакты заканчиваются. Но он дал слово никого не трогать и пока слово держит… Я бы поехал, – с нажимом добавил Азиз.

– Тогда так: не надо ни каких заложников, – решил я. – Давай доверимся ему полностью, и пусть все ляжет на его совесть. Не может быть, чтобы он этого не оценил.

– Одобряю, – кивнул Азиз. – Решение правильное, другого я и не ожидал. Но ты должен знать: страховки не будет. Наш ближайший пост – в пяти километрах. Так что в логово полезете вчетвером: наш сотрудник, он же переводчик лейтенант Махмуд, ты и два человека охраны.

– Когда? – поднялся я.

– Тебе сообщат. Прощай! – протянул он руку.

– Привет Идрису.

– Передам. В случае успеха я застряну там надолго: ведь будет и продолжение. Но я беру рацию, так что – всегда на связи.

Как только Азиз исчез, мы начали подготовку к поездке в банду Ашрафа. Прежде всего, нужно было выполнить одну из его просьб.

Оказывается, на весь его кишлак всего лишь два духана: обеспечить жителей мылом, спичками, тканями, одеждой и продовольствием они не в состоянии. Есть люди, которые хотели бы открыть новые духаны, но где брать товары, они не знают. Просьба заключалась в том, чтобы кто-нибудь из крупных предпринимателей согласился за определенный процент от прибыли снабжать их. Кроме того, в кишлаке скопилось много сухофруктов, а выхода на рынок нет. Есть и другой товар – ковры. Делают их издревле, а сырья все меньше, да и покупателей нет.

Прямых выходов на крупных предпринимателей у хадовцев не было, поэтому решили идти официальным путем: позвонили министру торговли Мухаммаду Джалару и попросили принять меня для небольшого интервью. Он согласился на встречу.

По-русски Джалар говорил вполне прилично, правда, время от времени вставлял узбекские словечки. Тогда он их сам переводил и смущенно извинялся.

– Не удивляйтесь, ведь я узбек. К тому же узбек ферганский: у меня и сейчас там множество родственников. Мой отец был купцом. В свое время с ним плохо обошлись, ему даже угрожал арест, и он сбежал в Афганистан.

– А вы родились и выросли здесь?

– Да, я коренной кабулец. После окончания университета пригасили на работу в Госплан, а через некоторое время я вошел в состав правительства.

– Репрессиям не подвергались?

– И да, и нет. В тюрьмах не сидел, но безработным был. Спасло, наверное, то, что я беспартийный. Да-да, не удивляйтесь, – улыбнулся он, – в нынешнем правительстве два беспартийных министра и шесть таких же советников в ранге министра. Это – четвертая часть кабинета.

– Никаких неудобств от этого не чувствуете?

– Наоборот! Партийная дисциплина обязывает выполнять принятые решения, я же могу спорить, отстаивать свою точку зрения и даже подать в отставку.

– В отставку? Зачем? – удивился я.

– А затем, чтобы настоять на своем. Я десять раз подавал в отставку, ее ни разу не приняли, зато я вынуждал утверждать мои проекты. Как показало время, они оказались правильными и своевременными…

Потом у нас был довольно длинный разговор на экономические темы – с цифрами, графиками и диаграммами. Скажу главное: афганским купцам разрешено выходить на внешний рынок, сейчас их вклад во внешнеэкономические связи составляет пятьдесят процентов. Кроме того, купцы могут проникать на рынки, куда государственному сектору не пробиться. Такие страны, как США, Япония. Пакистан и Китай, с Афганистаном не торгуют, а с афганскими купцами – охотно.

Так что они частенько выполняют государственные заказы и покупают то, что нужно стране.

Когда я объяснил, куда и зачем собираюсь поехать, а потом передал просьбу Ашрафа, министр надолго задумался. Но после серии коротких телефонных звонков Джалар назвал два адреса.

– Сначала зайдите к Нейматулле – это один из крупнейших предпринимателей страны.

Потом – к Бадгису, он занимается коврами. Потолкуйте, если не помогут сами, подскажут, к кому обратиться.

Нейматулла принял нас в своей небольшой, но очень уютной конторе. Оказалось, что с Москвой он торгует более двадцати лет, что он владелец или совладелец четырех экспортно-импортных фирм, что почти весь текстиль, маргарин, холодильники, легковые автомашины, чайники, обувь, швейные машины, лампы и многое другое, поступающее на афганский рынок из России, закупает Нейматулла.

– А что продаете нам? – поинтересовался я.

– Орехи, миндаль, кунжут, сухофрукты, шерсть. Экономическая ситуация в стране сейчас сложная, во многих провинциях бесчинствуют душманские банды, люди не уверены, что смогут вырастить и собрать урожай. А чем им расплачиваться за мыло, керосин и обувь, за одежду для детей и жен? Но мы нашли выход. Бандитам ведь нужен не виноград, а изюм, не сырые орехи, а высушенные, поэтому я организовал быструю переработку сырья на местах – такую быструю, что душманы забрать продукцию не успевают, и она попадает в Кабул. Правда, на днях они мне отомстили: остановили грузовик и захватили двадцать тонн мыла, которое я закупил для отдаленных кишлаков.

Когда мы обсудили, как и чем можно помочь Ашрафу, я набрался смелости и спросил:

– Нейматулла, а как вы распоряжаетесь прибылями?

– Расширяю производство, открываю новые филиалы, закупаю оборудование.

– Я не об этом. В традициях ли афганских предпринимателей благотворительность?

– Конечно. Еще мой дед, который начал торговать с Россией, помогал строить мечети, школы и больницы. Завещал он это и мне. Думаю, дед был бы доволен, если бы узнал, что при моей финансовой поддержке построено двадцать семь школ и одна мечеть. Есть и другие планы…

Бадгис же моему предложению установить контакт с ковроделами кишлака Ашрафа откровенно обрадовался:

– Каждый кишлак, каждый уезд имеют свои традиции, свои рисунки и орнаменты. Пять веков занимаются в Афганистане ковроткачеством, и у каждой народности что-то свое. Я – туркмен, поэтому о туркменских коврах знаю все. А о хазарейских, пуштунских и таджикских – значительно меньше. Но вы посмотрите на эти краски! – метнулся он к полке и разложил передо мной несколько, я бы сказал, живописных пейзажей, написанных шерстяной нитью в манере художников-импрессионистов.

– Нет, вы не просто любуйтесь, вы их потрогайте, – настойчиво предлагал он. – Ну, что скажете? Как они мягки, как шелковисты, да? Погладьте, погладьте, ковры это любят! И что интересно, ни моль, ни какая другая мелкота им не страшна. Как вы думаете, сколько лет этим коврам?

– Лет пять – десять,

– А двести не хотите?!

– Но краски? – усомнился я. – Для такого возраста уж очень свежи краски.

– То-то и оно! – азартно потер руки Бадгис. – Один Аллах знает, сколько отдал я сил и сколько потратил лет, чтобы раскрыть секрет этих красок! Идите сюда, – позвал он меня во двор, – покажу и кровь рубина, и синь лазури, и зелень малахита.

Двор – это, собственно, не двор, а мастерская. В чанах дымится какое-то варево, на шестах сохнут мотки пряжи, у станков на корточках сидят люди.

– А вот и краски, – кивнул Бадгис на груды веток и кореньев, пучки листьев и травы. – Все берем из природы, – объяснял он, – измельчаем, варим, смешиваем, разбавляем – и получаем несмываемые дождем и невыгораемые на солнце краски. Вечные краски! – закончил он с нескрываемой гордостью мастера.

Но меня интересовали не столько краски, сколько люди. Я обратил внимание, что одни с трудом ходят, у других что-то со спиной, третьи довольно странно держат руки.

– Что это с ними? – спросил я. – От непосильного труда они стали калеками?

– Калеками они стали либо на войне, либо такими родились, – с грустью ответил Бадгис. – В прошлом я педагог, жил и учительствовал в кишлаке Моричак. Пятнадцать лет назад наши края поразила засуха. Много детей умерло. А тех, кто уцелел, я с великим трудом перевез в Кабул. Почти все выжили, но стали инвалидами. И тогда я поклялся, что ни за что их не брошу!

Мои родители занимались ковроткачеством, поэтому в этом деле я разбирался. Чтобы прокормить подросших ребят, я, моя жена и дочери обучили их немудреным операциям, открыли небольшую мастерскую – и дело пошло. Теперь вчерашние подростки – прекрасные мастера. Сделанные ими ковры побывали на выставках в Австрии, Швейцарии, ФРГ, США, Турции, Франции, Италии, России – и всюду получили награды. Вообще-то, ковроткачество – дело семейное. Я заключаю с семьями договоры, иногда даю сырье, но никогда не вмешиваюсь в творческий процесс. Поэтому охотно помогу людям из кишлака… как он называется?

– Кишлак называется Танги Сайдан. – Хадовец, неотступно следовавший за нами, посмотрел на часы. – Выезжать надо через сорок минут.

– Сорок минут – это немало, – распахнул Бадгис дверь увешанной коврами и богато обставленной комнаты. – Прошу к столу. Как говорят шурави, чем Бог послал.

Бог был щедр и послал нам таких вкусностей, о которых я раньше и слыхом не слыхивал. Когда перешли к чаю, Бадгис подсел поближе и задал совершенно неожиданный вопрос:

– Скажите, дорогой гость, а в главном туркменском городе Ашхабаде вы, случайно, не бывали?

– Бывал, – с готовностью ответил я.

– И что вас там больше всего поразило?

– Девушки! – неожиданно для себя выпалил я.

– А что я говорил?! – в тон мне воскликнул Бадгис. – Туркменские девушки – это… это, – крутанулся он на стуле, – в общем, лучше них под этим благословенным небом не бывает.

– Кому вы говорите?! – осмелел я. – Из-за этих девушек я кровь пролил. Видите этот шрам? – показал я на небольшую отметину на лбу. – Это – память о туркменских девушках.

– Как так? – оживился Бадгис. – Расскажите.

– Да ничего особенного, – пожал я плечами. – Просто я шел по ашхабадской улице, а навстречу летела стайка туркменских девушек, одетых в национальные костюмы: знаете, такие узенькие шальварчики, а сверху украшенные серебром жилетки.

Оторвать глаз от них было невозможно! Они уже прошелестели мимо, а я все любовался их стройными фигурами, их танцующей походкой.

И вот я любовался, любовался, а сам шел вперед с повернутой вполоборота головой – и наткнулся на острую ветку. Кровь так и брызнула! Как ее остановить? У меня ведь, кроме носового платка, ничего не было, а он быстро пропитался кровью. Прохожие от меня шарахались. Но одна добрая душа нашлась – одна из тех изумительных девушек, конечно же, самая красивая. Она обернулась, сочувственно улыбнулась и протянула свой платок. Вы не поверите, но когда я приложил его к ране, кровь мгновенно остановилась!

– Счастливый, – завистливо вздохнул Бадгис. – Надеюсь, что моя жена будет не хуже.

– Как так? – не понял я. – Ведь вы же сказали, что у вас есть не только жена, но и дочери.

– Есть, – опустил он глаза. – Но ей скоро пятьдесят. А я хочу молодую. Короче говоря, я решил взять вторую жену. По закону я могу и третью, и четвертую, но пока хватит второй. Только вот какая закавыка, – не без смущения продолжил он, – мне-то за пятьдесят… Короче говоря, один мой друг побывавший недавно в Ашхабаде, вернулся оттуда помолодевшим лет на десять. Оказывается, неподалеку от города есть подземное озеро с волшебной водой. Искупаешься – и станешь как легендарный богатырь Рустам! Вы об этом озере ничего не слышали? Где оно, как до него добраться и правда ли то, что говорят о его чудодейственной воде люди? – с надеждой спросил Бадгис.

– Ну, как же, слышал! – воскликнул я. – И не только слышал, но даже и сам в нем купался и последствия ощутил: недаром его называют озером любви. А еще его называют Бахарденским – по местности, где оно расположено. Да о нем же сложена легенда! Хотите, расскажу?

Услышать легенду о подземном озере захотели все – и Бадгис, и приехавшие со мной хадовцы.

– Когда это случилось, никто не помнит, но нет туркмена, который бы сомневался в правдивости этой истории. Жил на свете простой пастух по имени Байрам – парень видный, но бедный, поэтому жены у него не было. Он так к этому привык, что в сторону девушек даже не смотрел.

Но однажды случилось чудо: он увидел Дженнет. У бедняги тут же остановилось сердце, отнялись ноги, ослепли глаза. С этого дня он не мог ни есть, ни пить, ни спать. Перед его глазами и днем, и ночью стоял камышево-тонкий стан, змееподобный извив агатовых кос и вскинутые стрелы ресниц. Через две недели, когда Байрам с ужасом увидел, что плотно сидевший на плечах халат стал непомерно велик, он отправился к мудрому яшкули и рассказал о своей беде.

И что же мудрец? Вместо того чтобы помочь влюбленному юноше, старик дал такой странный совет, да еще в стихах, что Байрам окончательно пал духом. Но яшкули не щадил влюбленного и, лукаво поглядывая из-под низко надвинутого тельпека, вещал:

– Готов быть мулом, готов ежечасно стареть, лишь бы рядом была Дженнет! – воскликнул Байрам.

– Ты ей не пара. Дженнет дочь хана, а ты бедный пастух.

– Но я разбогатею! Я буду много работать и принесу такой калым, что хан тут же отдаст мне Дженнет.

– Разбогатеешь?! Что-то я не видел в наших краях бедняков, которые становились богачами.

– Я знаю, как разбогатеть, знаю! Я соберу огромное стадо. Мои коровы будут давать реки молока, и хозяева коров заплатят мне большие деньги.

На следующий день Байрам ушел в горы. С ним было стадо из сорока коров. Байрам очень старался: он нашел сочные травы, студеные ручьи, оберегал стадо от волков. Коровы тучнели на глазах. Хозяева были довольны и щедро одаривали молодого пастуха.

Но с некоторых пор Байрам заметил, что к его стаду прибилась еще одна корова. Она была невиданной в этих краях серебристой масти. Как ни старался Байрам вместе со всем стадом пригнать ее в кишлак и потребовать с хозяина плату, серебристая корова каким-то таинственным образом исчезала. И все же Байрам выследил ее путь!

Тропа привела в пещеру. У входа сидел старик в два человеческих роста. Не оборачиваясь, он сосредоточенно доил корову. Пастух почтительно поздоровался.

– Здравствуй, Байрам, – громоподобным голосом ответил старик. – Зачем пришел?

– Я… вот… из-за коровы, – выдавил тот.

– А что, Серебрянка ест слишком много травы? Или так много пьет, что из-за нее пересохли все ручьи?

– Да нет… Только ведь я пасу за деньги, – зажмурив глаза, брякнул Байрам. – А за нее никто не платит.

– Ах, вот в чем дело, – усмехнулся старик. – Я знаю о твоей мечте и знаю, зачем тебе нужны деньги. Но сбудется ли твоя мечта, зависит только от тебя! – добавил он.

С этими словами старик набрал охапку осыпавшихся листьев арчи и сказал:

– Здесь хватит и на калым, и на всю дальнейшую жизнь. Только при одном условии: до самого порога дома не заглядывай в хурджун.

Байрам не посмел возражать, хотя в душе негодовал: получить вместо денег листья прошлогодней арчи – так его еще никто не дурачил. За первым же поворотом тропы Байрам выбросил листья в пропасть и погнал стадо домой. Каково же было его удивление, когда после чая он заглянул в хурджун и на самом дне обнаружил… золотую монету! Байрам все понял: один листочек затерялся на дне мешка и превратился в золотую монету.

Он тут же побежал обратно, но ни коровы, ни волшебника-старика в пещере не оказалось. Лишь на самом дне золотым огнем поблескивало озеро. Поняв, что, не послушав старика, он никогда не сможет жениться на Дженнет, а без нее жизнь – не жизнь, Байрам решил утопиться и прыгнул в воду. Но вода его отторгла! Он снова и снова бросался в озеро, но вода так и не приняла пастуха, только от его горячего сердца стала теплой, как парное молоко.

Когда Байрам по извилистым улочкам кишлака шел домой, то с недоумением замечал, как изумленно-почтительно поглядывают на него люди, как из глаз девушек летят полные обожания молнии. Во дворе он достал осколок зеркала – и отшатнулся! На него смотрел могучий, пышноусый красавец, ничем не хуже сказочного богатыря Рустама. Надо ли говорить, что Дженнет тут же в него влюбилась, а хан счел за честь иметь такого зятя.

С тех пор во всех окрестных кишлаках появилась новая традиция: каждый, кто мечтал о своей Дженнет, должен был броситься в озеро, а выбравшись, непременно ее находил и она его не отвергала…

– Все, вы меня убедили! – вскочил со своего места Бадгис. – Завтра же отправлюсь в Бахарден. Ох и свадьбу же я закачу! – Он азартно потер руки. – Приезжайте, будете дорогим гостем.

– Когда? – спросил я.

– Будущей весной.

– На одно весеннее мероприятие я уже приглашен, – вспомнил я о предложении Шемаля. – Если на то будет воля Аллаха, – решил я подыграть Бадгису, – то непременно заверну и к вам.

– Не забудьте захватить платок, – попросил на прощание Бадгис.

– Какой платок? – не сразу понял я.

– Тот самый, который подарила туркменская девушка. Мы покажем его гостям и скажем, чтобы все девушки брали пример с туркменских красавиц, которые могут все, даже с помощью обыкновенного платка остановить кровь, залечить рану и… покорить голубоглазого шурави. Представляете, как это подействует на юных красавиц! Молодым всегда нужен идеал, – назидательно закончил он.

– Но платка у меня нет. Я его выбросил, – покаялся я. – Сглупил. Теперь-то понимаю, что сглупил, но тогда воспринимал его не как бесценный подарок, а как пропитанную кровью тряпку.

Могу себе представить, что в ответ на эти слова я мог бы услышать от Бадгиса, если бы на помощь не пришел мой молчаливый хадовец.

К Ашрафу опаздывать было нельзя. Мы наскоро попрощались, проверили оружие, прыгнули в уазик и помчались в Танги Сайдан.

Дорога оказалась такой скверной, что разговаривать было невозможно. И все же я не удержался от глубокомысленной реплики:

– Типично афганская защита от нападения.

– Что-что? – не понял лейтенант.

– Я о бездорожье. В старые времена отсутствие дорог, в том числе железных, считалось лучшей защитой от нападений: тяжелую технику к месту боев не перебросить, а без танков и крупнокалиберных орудий афганцев победить невозможно.

– Танки – это, конечно, хорошо, – согласно кивнул Махмуд, – но видели бы вы, как эти железные гробы горят. Не знаю, как они к ним попали, но у душманов полно советских гранатометов и натовских базук, а против них танки бессильны.

Некоторое время ехали молча.

– Внимание! – вдруг резко сказал Махмуд. – Въезжаем в зону ответственности банды Ашрафа, так что никаких резких движений и личных инициатив. Оружием не бряцать. Все разговоры – только через меня, – приказным тоном закончил он.

Узкая дорога петляла между скалами, огромными валунами и разрушенными дувалами. Вокруг – ни души. Но вот за очередным поворотом мелькнули босые пятки: прямо по карабкавшейся вверх дороге стрелой летел подросток. Когда мы его догнали, он остановился, а впереди мелькали уже другие пятки. Весть о нашем прибытии гонцы передавали как эстафетную палочку.

Наконец уазик уткнулся в завал, и мы вышли из машины. Разноголосо заливались птицы, весело журчал арык, дразняще благоухали мандариновые деревья – идиллия, да и только. Но мы знали, что за нами следят десятки глаз. Эти же глаза держали нас на мушке.

Стараясь выглядеть по возможности непринужденно, мы двинулись в сторону кишлака. Поворот, другой – и мы на небольшой площади. Тут нас встретили улыбками, рукопожатиями, дружескими похлопываниями по плечам. Все увешаны оружием. Автоматы, пулеметы, запасные рожки, гранаты, длиннющие «буры», разных систем пистолеты – все на виду, все тщательно вычищено и смазано. Но оружие неновое, им явно неоднократно пользовались.

И только один человек был подчеркнуто безоружен – это Ашраф. Он пригласил нас в свой штаб – просторную комнату на втором этаже глинобитного дома. Четыре тюфяка, застланных серыми одеялами, низенький столик, уставленный вазами с яблоками с капельками воды на янтарных боках, в углу – государственный флаг Афганистана, на полке – несколько книг, на стене – вот уж чего не ожидал – портрет Ленина, совсем новый, цветной, выдранный из какого-то журнала. Видимо, чтобы сделать приятное русскому гостю, его вывесили только сегодня.

Как водится, разговор начался с расспросов о здоровье, потом перешли на погоду, обсудили виды на урожай. И тут я сказал, что побывал у Бадгиса и Нейматуллы. Оказалось, что их имена здесь хорошо известны. А когда я сообщил об их готовности торговать с местными купцами и поддержать увядающее ковроткачество, Ашраф довольно огладил бороду, приложил руку к сердцу и долго благодарил «за оказанное благодеяние, которое не пройдет мимо внимания Аллаха».

Я не перебивал. Мне было важно, чтобы Ашраф втянулся в беседу, и в его глазах пропала напряженность, чтобы сидевший рядом красивый, кудрявый парень снял руку с автомата, чтобы с крыши дома напротив исчезли силуэты с бьющими на два километра «бурами».

– Танги Сайдан – моя родина, – рассказывал между тем Ашраф. – Здесь могилы моих прадедов, здесь родились и проживем, что отпущено всевышним, и мы. В кишлаке сто семей, то есть полторы тысячи человек. Построили больницу, школу, мечеть, у всех есть земля, воды достаточно, так что живем неплохо. Могли бы и лучше, – вздохнул он, – но начинать приходится с нуля. Да и старые друзья не дают покоя, – снова вздохнул он.

Я заметил на правой руке Ашрафа медный браслет: то ли дань моде, то ли оберег.

– Подарок? – кивнул я на браслет.

– Подарок, – поморщился Ашраф. – Только не друга, а врача. Суставы замучили, особенно по ночам. Я ведь много лет работал на заводе. Электросварщик высшей квалификации. Но «варил» в основном на отрытом воздухе – вот всего и продуло. Пять лет в горах тоже оставили след.

– А как вы оказались в горах? – как можно мягче спросил я.

Благодушное лицо Ашрафа сразу стало жестким. Рука привычно легла на пояс, но, не найдя оружия, стиснула ремень.

– Это случилось после Апрельской революции. С гор спустились люди, сказали, что правительственные войска убивают всех правоверных, что нужно защищать ислам. Все мужчины кишлака ушли с ними. Потом появились посланцы из Пакистана, дали нам оружие и потребовали не отсиживаться в пещерах, а воевать.

Ашраф скомкал бороду, стрельнул глазами в окно – силуэты с «бурами» мгновенно исчезли. Он, видимо, приняв какое-то решение, продолжил:

– И мы воевали.

– С кем?

– Со всеми, кто оказывал сопротивление. Взрывали школы, сжигали мечети, убивали активистов. Под нашим контролем было девять кишлаков. Девять! Но не Танги Сайдан. Сюда мы сунуться не могли: слишком много русских и афганских солдат. Зато мы хозяйничали на дорогах Кабул – Лугар и Кабул – Кандагар.

– Что значит, хозяйничали? – уточнил я.

– Уничтожали мосты, подрывали танки, останавливали колонны, забирали грузы, а машины сжигали. Со временем мы так окрепли, что начали подумывать об освобождении Танги Сайдана. Если бы не Ахмад – тогда мы его звали Канд-ага, – кивнул он на кудрявого парня, – из этой затеи ничего бы не вышло. Расскажи…

Канд-ага отложил автомат и с видимым удовольствием начал свой рассказ:

– Ашраф назначил меня своим заместителем и сказал, что действовать могу самостоятельно, но людей не дал. Найди, говорит, сам. Я сходил в Иран, уговорил шестьдесят парней вступить в мою группу, и мы подошли к Танги Сайдану с тыла.

– А я ударил в лоб! – подхватил Ашраф. – Бой был жестокий. Мы потеряли двадцать человек, но ни одного солдата из кишлака не выпустили.

Я слушал этот самодовольный рассказ с оторопью. Передо мной два главаря душманских банд, они без тени смущения вспоминают, как взрывали школы, жгли мечети, как убивали защитников кишлака, в том числе русских солдат, а я сижу и расспрашиваю, будто речь идет о спортивных соревнованиях. Да еще записываю и уточняю детали зверств. Черт знает что! «Спокойно, – сказал я сам себе, – спокойно. Ты же хотел заглянуть в глаза убийцам, так смотри. Хотел узнать лицо врага, так узнавай. А заодно заберись и в душу».

Видимо, Ашраф почувствовал перемену в моем настроении и пододвинул яблоки. Я механически взял. Но сидевший рядом хадовец перехватил яблоко, достал нож, тщательно очистил кожуру, разрезал на дольки, срезал семена и только после этого пододвинул мне его на тарелке. Я тут же вспомнил: известны случаи, когда душманы отравляли фрукты каким-то крошечным жучком. Сами они тоже ели эти фрукты, но у них было противоядие. А гость заболевал и таял на глазах: мерзкий жучок выбирался наружу не через кишечник, а напрямую, прогрызая все, что встречалось на его пути, и гость умирал от внутреннего кровотечения. Знал об этих уловках и Махмуд, поэтому так тщательно очищал и разрезал на дольки мое яблоко.

Благодарно кивнув Махмуду, я наконец решил задать Ашрафу главный вопрос:

– И что же случилось после захвата Танги Сайдана? Что заставило вас искать контакты с властью?

Ашраф стрельнул глазами в сторону Канд-аги и презрительно бросил:

– Не я искал, а меня искали.

Но когда Канд-ага вышел, чтобы дать распоряжение приготовить чай, Ашраф резко ко мне наклонился и, понизив голос, сказал:

– Ерунда все это. Я искал контакты, я! Но при нем не признаюсь. Ахмад еще молод, горяч, не понимает, что нашей вольнице пришел конец, что за пролитую кровь придется отвечать.

– А чего он хочет?

– Жить подачками и грабежом. Но не те уже времена! Если правительственные войска захотят, да еще попросят помощи у русских, от нас не останется ни пепла, ни мокрого места. У нас же всего двести стволов и десять гранатометов. Три часа хорошего боя – и нам конец. А если кишлак обработает авиация, не продержимся и часа. Кончать со всем этим надо! – хлопнул он больной рукой по столу, сморщился от боли, но тут же взял себя в руки.

– Да и люди начали роптать, – взял он яблоко и, понимающе глянув в сторону Махмуда, вгрызся в него своими крепкими зубами. – «До каких пор будем спать в обнимку не с женой, а с автоматом?» – спрашивают они. У нас же богатейшая земля, мы могли бы снимать по два урожая в год! А мы, вместо того чтобы обрабатывать поля, торчим на постах: не приведи Аллах, придет отряд из Пакистана, чтобы наказать отщепенцев, или того хуже – нагрянут коммандос Джумахана. Тогда уж точно всем нам крышка… Нет, только мир и сотрудничество с законной властью, другого пути у нас нет! Так и скажи своим в Кабуле, – обратился он не ко мне, а к Махмуду.

Тот молча кивнул, хотел что-то сказать, но тут вернулся Канд-ага – стремительный, ловкий, живой, как ртуть.

– Ахмад, – назвал я его имени, – в твоем отряде старики есть?

– Есть! – засмеялся он. – Самый старый – я, мне двадцать восемь лет.

– А самому младшему?

– Семнадцать. Мы работаем без лонжи, у нас старикам делать нечего! – вызывающе закончил он.

«Без лонжи… – вспомнил я слова Рашида. – Так вот о ком он говорил!»

– Не понимаю. Что значит, без лонжи? – Я сделал вид, что мне незнакома эта фраза.

– Одно дело – ходить по канату с поясом, к которому прикреплен страховочный тросик, и совсем другое – плясать на канате без страховки, – наставительно сказал Ахмад. – Только абсолютно уверенные в себе канатоходцы работают без лонжи. Ведь малейшая оплошность – это смерть.

– Так ты умеешь плясать на канате? – неподдельно удивился я.

– Умел. В прошлом. Теперь я борец за веру! – вскинул голову бывший циркач.

И тогда я достал фотографии, сделанные в афганском госпитале: молодые парни без рук и ног, выставленные на солнце культи, сожженные напалмом лица, ребятишки на костылях.

– У тебя есть дети? – поинтересовался я.

– Да. У меня две жены и четверо детей, – как-то растерянно произнес Ахмад.

– Хороший артобстрел или налет авиации – и все мы будем такими же, – кивнул Ашраф на фотографии.

– Будем, – согласился Ахмад. – Мы-то ладно, мы пострадаем за веру. Аллах возьмет нас за это в рай. А вот дети…

– Никто не должен пострадать, – приступил к выполнению своих основных обязанностей лейтенант Махмуд. – Вы приняли гарантийное письмо и обещали поднять государственный флаг.

– Уже подняли, – махнул в сторону окна Ашраф.

– Это формальный акт. Пора забыть о работе без лонжи, – обернулся он к Ахмаду. – Рано или поздно нога с каната соскользнет и ты разобьешься. Две жены, четверо детей – ты о них подумал? И еще. Представь, что будет, если твои головорезы узнают, что их обожаемый главарь имеет контакты с ХАДом, и не с кем-нибудь, а самим Рашидом. Ваши пакистанские хозяева его хорошо знают: уж очень много неприятностей он им причинил. А длинные языки всегда найдутся – это ты знаешь не хуже меня.

– Чего вы от меня хотите? – затравленно огрызнулся Ахмад.

– Забудь, что ты Канд-ага. Забудь навсегда. Распусти своих волчат. Почти все они из других кишлаков – пусть идут домой. А там их встретят, – жестко закончил Махмуд. – Конечно, если не сложат оружие добровольно, – чуть мягче добавил он.

Ахмад задумался. Потом поднял глаза на Ашрафа:

– Твое слово, командир?

– Для тебя я не только командир, но и близкий родственник, – ободряюще похлопал его по плечу Ашраф. – Наши гости говорят правильные слова, но их надо обдумать.

Мы же всегда принимали важные решения вместе, – подыграл он Ахмаду. – Так сделаем и сейчас. А с каната пора спускаться на землю, с этим я согласен. Пока цела голова, а? Что касается твоих башибузуков… Я молчал, но ты сам знаешь: их у нас не любят. Тем более что наш кишлак – таджикский, а среди твоих кого только нет.

– Я подумаю, – согласно кивнул Ахмад.

– А пока что убери парней подальше от дороги. Дай гостям спокойно уехать.

Когда мы вышли на улицу и сфотографировались на память, Ашраф прилюдно преподнес мне хлеб. Мы с разных сторон отломили от большой лепешки и по кусочку съели. То же сделали Ахмад и лейтенант Махмуд. Это означало, что теперь проклятие Аллаха падет на голову каждого, кто преломил хлеб, а потом поднял руку на того, с кем этот хлеб разделил.

И все же мы смогли облегченно вздохнуть и отпустить внутри до предела скрученную пружину лишь тогда, когда наш «уазик» вырвался из зоны ответственности группировки Ашрафа.

– Все, теперь они наши, – откинулся на спинку сиденья Махмуд и вытащил из кармана гранату. – Наверняка будет синяк, – досадливо крякнул он, – ведь я все время сидел на «лимонке».

«Наша лонжа, – вяло подумал я. – Страховка от мучительной смерти».

– А за фотографии спасибо, – обернулся он ко мне. – Канд-агу, то бишь Ахмада, они доконали. Стали той каплей, которая перетянула чашу весов в нашу сторону.

А я размышлял уже о другом:

– Что теперь будет с Ашрафом и его людьми?

– Ничего. Мы гарантировали им жизнь. Главное, они станут контролировать всю округу и не пустят туда ни одной другой банды. Это очень важно. Существенно и другое: мы сохраним жизнь сотням молодых солдат, которые бы наверняка погибли, вздумай мы брать кишлак штурмом. Я заметил: оборона у них организована отлично, на подходе к кишлаку перекрестным огнем простреливается каждый клочок земли. Рашид будет доволен: его задание выполнено.

Утро следующего дня выдалось хлопотным. Ни свет ни заря за мной заехали вертолетчики. Капитан Кармазин держал в руках букет каких-то неведомых цветов, а старлей Козлов – спортивную сумку.

– Вы что в такую рань? – промямлил я. – На часах только полшестого.

– Давай-давай, – торопил меня Григорий. – На сборы – десять минут. Самолет ждать не будет.

– Какой самолет? – не понял я. – У меня дела в городе и лететь я никуда не собираюсь. И что это за цветы? День рождения у меня нескоро.

– Да не тебе цветы. Слава богу, пока не тебе! – мрачновато усмехнулся Кармазин.

– Пашке эти цветы. Старшему лейтенанту Макееву! Сегодня его отправляют домой. Так что давай по-быстрому брейся, мойся, одевайся – и, аллюр три креста, в госпиталь!

Госпиталь… Как же долго этот госпиталь мне снился, заставляя вскакивать по ночам и последними словами ругать чиновников со Старой площади и генералов с Арбата! Какого черта, мы ввязались в эту войну?! Что мы забыли в далеком Афганистане?! За что 18—20-летних мальчишек превращают в обугленные скелеты, обезображенные трупы, а то и просто в пепел?! За чьи грехи они платят?!

Довольно большая территория госпиталя делилась на две части: на одной – раненых солдат лечили, на другой, превращая в «груз 200», готовили к отправке домой. Я видел, как врачи извлекали из тел осколки и пули, зашивали разрезы, как одна спецкоманда одевала ребят в новенькую форму, а другая запаивала в цинковые гробы.

Когда я познакомился с патологоанатомами, то попросил разрешения поснимать их за работой.

– Пожалуйста, – пожал плечами один из них, – но у вас ничего не получится.

– Почему?

– А потому… Впрочем, когда проявите пленку, убедитесь в этом сами.

Мистика, но он оказался прав. Как патологоанатомы одевались, как готовили инструменты, как склонялись над трупом – все это получилось прекрасно, но четыре кадра, сделанные во время вскрытия, оказались засвеченными. Значит, кто-то не хотел, чтобы люди видели этот ужас? Не нужно им видеть то, чего не следует.

Правильный, вообще-то, вывод. На как этот «кто-то» сумел засветить не всю пленку, а именно те четыре кадра? Я до сих пор не могу найти ответа.

А потом я стал свидетелем уникальной саперно-хирургической операции. Проводил ее Михаил Васильевич Рогов, очень милый и симпатичный человек – типичный чеховский доктор. На его столе оказалось тело сержанта Сергеева. Рогов уже приступил к работе, как вдруг увидел, что на спине, чуть пониже шеи, из тела торчит граната от подствольного гранатомета: настоящая, боевая, к тому же неразорвавшаяся. Такие взрываются, только попав во что-то твердое, а тут она вонзилась в мягкие ткани и ждала своего часа. Что делать?

Прибежавшие начальники предложили тело отнести в овраг и вместе с гранатой взорвать: парню-то уже больно не будет. Но доктор поступил иначе: он выгнал всех из прозекторской, потом вызвал сапера, и они начали колдовать. Доктор делал надрезы, а сапер, смастерив проволочную петельку, миллиметр за миллиметром, извлекал гранату наружу. Обошлось, гранату вытащили, отнесли в овраг и взорвали.

Когда все осталось позади, мы присели в тенечке и немного поговорили.

– Зачем вы так рисковали? – не удержался я. – Понятно, если бы вы вытаскивали гранату из живого человека, но из трупа… Зачем?

– Вы хотите сказать, что ее надо было взорвать вместе с телом? – посуровел Михаил Васильевич. – Я бы этого никогда и ни под каким предлогом не допустил!

Было дело, извлекал я боеприпас и из живого человека. Как-то привезли парнишку с огромной опухолью в районе щеки. Сделали снимок и ахнули! За щекой – граната. Сестрички – врассыпную, а молодой хирург заявил, что в институте они этого не проходили, и как к этому делу подступиться, он не знает. Пришлось за скальпель браться мне. Ничего, обошлось…

– А вы это «проходили» и зачет по способам извлечения гранат сдавали? – пошутил я.

– Я – выпускник Военно-медицинской академии, – не без гордости заметил он, – а там нас кое-чему научили. Теперь я в этой академии преподаю. В Афганистане уже два года, – продолжал он. – С профессиональной точки зрения, материал здесь, конечно же, уникальный, но… лучше бы его не было. Смотрите, сколько я выудил из тел смертоносного железа, – достал он пачку аккуратно пронумерованных пакетиков.

– Вот пули разного калибра. А вот укороченные – для бесшумной стрельбы. Ну а эти – от американской автоматической винтовки М-16 и израильского автомата «узи».

Это значит, что канал снабжения душманов оружием начинается в Вашингтоне и Тель-Авиве.

– Михаил Васильевич, а как поступают с трупами, которые не удалось опознать?

– Как ни прискорбно, но были случаи, когда родители получали останки не своего сына. Труп приходилось эксгумировать и отправлять по другому адресу. Но я считаю, что приемлем и другой путь: тех, кого не удалось опознать, не надо хранить в вагонах-рефрижераторах, как это делают сейчас, а торжественно предать земле.

Ведь существует же такое понятие, как братская могила – во всем мире такие захоронения относятся к числу самых почитаемых… Ладно, хватит! – вдруг резко встал полковник Рогов. – Что это мы все о страшном да ужасном? Давайте-ка, я познакомлю вас с коллегами, которые возвращают ребят к жизни. Здесь такие врачи, которыми мог бы гордиться сам Гиппократ!

И тут я задал вопрос, с которого, по идее, надо было начинать.

– Простите, а вы не в курсе, в каком состоянии старший лейтенант Макеев? Мы ведь приехали к нему, – кивнул я на замерших в сторонке Кармазина и Козлова. – Мы – его друзья и хотели бы с ним попрощаться.

– Он еще не готов. У меня Макеев уже был. – Рогов заглянул в толстую тетрадь. – Так что теперь им занимаются люди из спецкоманды. Там его оденут, обуют и… запаяют. Думаю, на это уйдет не меньше часа. Так что вы, товарищи офицеры, подождите, – обратился он к вертолетчикам, – а мы пока что сходим в главный корпус.

Для начала меня представили полковнику Казиеву. От Маирбека Гасановича в самом прямом смысле слова зависит – жить его пациентам или не жить, ведь он руководит отделением анестезиологии, реанимации и интенсивной терапии. Усадив меня в кресло и предложив как-то по-особенному, по-осетински, приготовленного кофе, Маирбек Гасанович пытливо заглянул мне в глаза и полуутвердительно спросил:

– Раз вас привел профессор Рогов, значит, в его прозекторской вы уже побывали и всяких страхов насмотрелись?

– Насмотрелся, – кивнул я.

– Я потому спрашиваю, что не все выдерживают вида попавших в наше отделение солдат. У Рогова они, как бы это поделикатнее выразиться, – замялся он, – спокойнее, что ли…

– Ничего, выдержу, – успокоил я полковника. – К тому же я целый день провел у Сухайлы Седдик.

– Так вы с ней знакомы? Не правда ли, замечательная женщина? – неуловимым движением распушил он усы. – Ну, тогда не о чем говорить. Пошли! – протянул он мне халат. – Да, чуть не забыл, фотоаппарат оставьте. Фотографировать наших пациентов нельзя.

– Почему? – удивился я.

– Увидите, сами поймете, – туманно намекнул доктор и распахнул дверь. – Раз реанимация, значит, человек на грани жизни и смерти, – объяснял он на ходу. – Из двух тысяч раненых, поступивших к нам в этом году, сто двадцать прошли через реанимацию. Так вот из этих ста двадцати мы потеряли только пятерых, а остальных вернули в строй.

– Значит, медицина не всесильна? – съязвил я. – Пятерых-то все-таки потеряли.

– Не всесильна?! – возмущенно воскликнул Маирбек Гасанович. – Мы, конечно, не боги, но то, что умеем теперь, лет десять назад нам и не снилось: вытаскиваем таких безнадежных, на которых раньше махнули бы рукой.

Взять хотя бы Виктора Никитина. Душманский снайпер всадил в него четыре пули: была пробита печень, задеты желудок, легкие и даже сердце. Казалось бы, не жилец. Но мы Виктора спасли, – увлеченно продолжал Маирбек Гасанович. – А вот голова рядового Васильева, – достал он из папки рентгеновский снимок. – Видите, входное отверстие, а это выходное. Пуля прошла навылет, а мы его поставили на ноги.

– Фантастика! – изумился я.

– Никакая не фантастика, – отмахнулся доктор. – Просто мы хорошо делаем свое дело. Но сейчас я покажу то, что все-таки можно назвать фантастикой, – открыл он дверь палаты. – Здесь лежит парень, которому снесло полчерепа. Он потерял память и дар речи. Опознали его только по жетону. Но мы снова напряглись, и Андрюша медленно, но верно возвращается к жизни.

В специально оборудованной палате, на высокой кровати лежал окутанный проводами парнишка. На голове – что-то вроде чепчика. А так – парень, как парень.

– Здравствуй, Андрюша, – погладил его по плечу Маирбек Гасанович. – Как ты себя чувствуешь?

Андрей приветливо улыбнулся и показал большой палец.

– Так и должно быть! А что ты сегодня ел?

– Пе…печ… – старательно выговаривал Андрей.

– Печенье? Молодец. А сок пил?

– Пи… и…

– Я понял, пил. Тебя сегодня навещали?

Андрей утвердительно кивнул.

– Кто именно?

– Ко… ком…

– Командир? Отлично, рядовой Дубровин! – похвалил его доктор. – Скоро ты будешь не только говорить, но и петь.

Андрей счастливо улыбнулся.

– Андрюша, ты только не торопись, – вступил я в разговор. – Поправляйся не спеша, но так, чтобы накрепко и навсегда. А ты откуда родом?

– Мо… мос…

– Москва? Так ты москвич? – удивился я.

Андрей горделиво кивнул.

– Вот это да! Значит, мы земляки! – обрадовался я. – Теперь я буду за тебя болеть не меньше, чем за «Спартак». И фанаты «Спартака» – тоже, я им о тебе расскажу.

Андрей прямо-таки расплылся в благодарной улыбке, протянул свою исхудавшую руку, и мы обменялись рукопожатием.

– Спа… а… – тихо сказал он.

– Спасибо? – уточнил я.

Андрей отрицательно покачал головой.

– «Спартак»? – догадался я. – Ты тоже болеешь за «Спартак»?

Андрей утвердительно кивнул.

– Все, ребята, – вмешался в разговор Маирбек Гасанович, – на сегодня хватит. А то я вас знаю, часами будет обсуждать, кто, кому и как забил.

Когда мы вышли из палаты, доктор победоносно вскинул руки и воскликнул:

– Ну вот! А то скептиков у нас расплодилось, прямо хоть лопатой выгребай! «Безнадежный случай, такого в истории медицины не было, вся ответственность на вас», – гнусаво спародировал он какого-то оппонента. Не было, а теперь есть! И следом за нами пойдут другие! А это, между прочим, не фунт изюма, а спасенные молодые жизни! – не мог он остыть от какого-то заочного спора.

– Маирбек Гасанович, а кто Андрея оперировал? – перевел я разговор на другую тему.

– Доктор Синицын. Пойдемте, познакомлю, – резко повернул он в другой коридор.

Майор Синицын только что вернулся из операционной. Он был бледен, необычайно чистые голубые глаза смотрели как-то отрешенно.

А руки… Вы когда-нибудь видели руки нейрохирурга?! Они куда более чуткие, трепетные и нежные, нежели руки скрипача или пианиста. Ведь на кончиках пальцев нейрохирурга не прекрасно взятая нота, а тончайшие клетки мозга и, следовательно, жизнь.

– Дубровина? Да, Дубровина оперировал я, – подтвердил он. – Доставили его совсем плохим: речевой центр полностью разрушен. Многие считали, что возиться с Андреем не имеет смысла: он, мол, никогда не заговорит и вообще не жилец. Но я был убежден, что, если сделать грамотную операцию, то речевые функции на себя возьмут другие участки мозга. Так оно и вышло. Сколько в его активе слогов? – обратился он к доктору Казиеву.

– Вчера было три, а сегодня уже пять, – не без гордости ответил тот.

– Отлично! – просветленно улыбнулся доктор Синицын. – Процесс пошел. Значит, через неделю станет десять, а потом двадцать, и так до тех пор, пока он не сможет выступить с докладом на нашей конференции и не посрамит всякого рода скептиков, – кинул он камень в чей-то огород.

Я думал, на этом мое знакомство с госпиталем закончится, но Маирбек Гасанович решил иначе:

– Теперь заглянем к доктору Федорову, – не терпящим возражений тоном заявил он.

– Иначе нельзя! Ведь травматологическое отделение – самое многонаселенное в нашем госпитале.

Олег Михайлович Федоров оказался очень занятным человеком. У него было, я бы сказал, типично КВНовское, чувство юмора. Единственное украшение его кабинета – скелет человека. И надо же такому случиться, что, садясь на стул, я задел руку скелета. Олег Михайлович тут же привстал, коротко поклонился и виновато сказал:

– Извини, Вася, он нечаянно. Москвичи несколько бесцеремонны, не суди его строго.

– Перед кем вы извиняетесь? – оглянулся я по сторонам. – В кабинете, кроме нас с вами, никого нет.

Доктор кивнул на скелет:

– Он местный старожил, так что мы к нему относимся с почтением.

– Ладно, Вася, извини и будь здоров! – ни к селу ни к городу брякнул я и пожал костяные пальцы.

– Вот и хорошо, – лукаво улыбнулся Олег Михайлович. – Вот это по-нашему, по-травматологически.

Между прочим, еще великий основатель военно-полевой хирургии Николай Иванович Пирогов когда-то сказал: «Война – это эпидемия травм». Порой мы из ничего, из каких-то мелких осколков собираем и сращиваем руки и ноги, возвращаем солдат к жизни, а зачастую и в строй.

Беседа была в самом разгаре, когда на пороге появился доктор Рогов – на этот раз без халата, но в мундире и при орденах.

– Извините, но ваше время истекло, – показал он мне на часы. – Пора прощаться.

Старший лейтенант Макеев ждет.

Я спустился во двор и присоединился к Кармазину и Козлову. Горестно поникнув, оба стояли около машины, в которую грузили цинковые гробы. Для удобства транспортировки гробы вкладывали в длинные деревянные ящики и с каким-то отвратительным стуком заколачивали.

Павла Макеева грузили последним. Мы попросили немного подождать, подошли к гробу и заглянули в застекленное оконце, специально прорезанное в металле. Удивительно, но Пашка улыбался. Казалось, он вот-вот подмигнет, возьмет гитару и запоет так им любимое «Утро туманное, утро седое».

Нет, не запоет! Не запоет старлей Макеев, не запоют и семеро его попутчиков, не запоют, встречая их, родители, жены и невесты. Слезы, стоны и рыдания – вот что ждет неведомо за что погибших русских парней.

– Он ваш друг? – тихо спросил незаметно подошедший майор со шрамом через все лицо.

– Да, – ответил Кармазин. – И не только друг, но и мой штурман.

– Хотите проводить его до самолета? – неожиданно предложил майор.

– А можно? – робко переспросил Козлов.

– Я всем этим командую, – кивнул на колонну майор. – В моем «уазике» есть три места.

– Тогда я не поеду, – принял решение Рогов. – Прощай, Макеев, прощайте все! – козырнул он. – Жаль вас, ребята, очень жаль. Но мы не боги, мы всего лишь врачи. А я вообще – черт знает кто, – махнул он рукой и, круто повернувшись, пошел в свой прозекторский кабинет.

Когда мы сели в потрепанный «уазик» и во главе колонны выехали за ворота госпиталя, водитель включил приемник, и на весь салон заголосила Пугачева. Майор мгновенно побледнел, скрежетнул зубами, сжал руками виски, и вдруг его прорвало:

– Выключи! – закричал он. – Немедленно выключи!

Испуганный солдатик нажал одновременно и на кнопку приемника, и на тормоза. Постояли. Отдышались…

– Ладно, поехали, – как-то сразу обмяк майор. – Только медленно. Дай прийти в себя… Извините, – обернулся он к нам. – Сорвался. Может, последствия контузии, а может, что другое, – яростно потер шрам. – Кого угодно слушаю нормально, а Пугачеву не могу. Ассоциации, черт бы их побрал! Представляете, новогодняя ночь. Мы даже елку соорудили, и вдруг, в двадцать три десять приказ: встретить идущий из Пакистана караван с оружием. Я поднял батальон и двинулся к ущелью. Только мы подошли к ущелью, как нас встретили таким огнем, что не поднять головы.

Командный пункт я расположил рядом с палаткой медицинской роты. Пока было тихо, девчонки наладили переносной телевизор. Москва, Кремль, звон бокалов, бой курантов! Потом «Голубой огонек» и Пугачева. А у нас свой салют: минометы, гранатометы, крупнокалиберные пулеметы – все лупит по головам. В телевизоре надрывается Пугачева, а к нам несут раненых и убитых. Вся страна радуется и веселится, а мои ребята умирают. Десятками. Под песни Пугачевой. С тех пор как только услышу ее – перед глазами та кошмарная ночь. И дикая боль. Кажется, череп вот-вот расколется.

– А ранило вас в том бою? – спросил я.

– Нет, тогда я уцелел. Но через месяц попал под артобстрел. Там и контузило, а заодно осколком рассекло лицо… Потому и не отправляют в часть, послужи, говорят, при госпитале, пока окончательно не придешь в себя. Вот и дали мне в подчинение спецкоманду, которая готовит и отправляет «груз 200».

На аэродроме нас к самолету не подпустили. Мы едва успели положить цветы на гроб Макеева, как его унесли во чрево транспортного борта. Я тут же двинулся к уазику, но капитан Кармазин схватил меня за руку и строго прошипел:

– Куда? Нельзя!

– Чего, нельзя? – не понял я.

– Нельзя уходить, пока самолет не взлетит и не скроется за горами.

– Это что, такая традиция?

– И традиция, и… На этом аэродроме всякое бывало, – туманно намекнул он на то, что я уже видел несколько дней назад, – подбитый на взлете самолет.

– Да-да, подождем, – согласился я.

А потом мы поехали ко мне. Старлей Козлов распаковал сумку, достал из нее пару бутылок «Посольской», гору консервов, и мы как следует, помянули отличного летчика, прекрасного парня и хорошего друга Пашку Макеева.

Все эти дни я с нетерпением ждал хоть какой-то весточки от Рашида, но он молчал. Как вскоре выяснилось, причины для этого были веские: Рашид, вернее, Идрис, попал в очень сложное положение.

Алим-хан что-то заподозрил и пришедших с Азизом хадовцев распределил по разным группам. Ударный кулак из пулеметчиков распался.

– Нет худа без добра, – рассуждал Идрис. – Ведь пулеметчики сами могли бы попасть под плотный огонь. А теперь, когда они разбросаны по разным группам, хоть кто-то да уцелеет. Хуже другое: я так и не знаю, сколько гонцов послал Алим-хан в Пакистан. Если двоих, то все в порядке – их перехватил Азиз. А если больше? Если они доберутся до Ахмад-шаха, и тот пришлет своего человека, что тогда? Тогда меня расшифруют и тут же расстреляют. Возможно и другое: Алим-хан послал гонцов с одной-единственной целью – получить разрешение напасть на банду Мусы и освободить свой родной кишлак. Нет, это исключено! – остановил он сам себя. – Алим-хан не дурак и прекрасно знает, что такого разрешения никто не даст: заграничные хозяева издали кучу приказов, запрещающих проливать кровь борцов за веру руками других борцов. Тогда зачем гонцы? – задался он все тем же неразрешимым вопросом.

Не знал тогда Идрис, что с него давно не спускают глаз, что Бадама и Мирзагуль его предали, что Алим-хан затеял двойную игру. Когда он окончательно убедился, что Идрис хадовец, Алим-хан решил его не трогать: в случае неудачного наступления или, хуже того, провала всей этой затеи с джихадом, то есть священной войной, неплохо заручиться гарантийным письмом и начать переговоры о переходе на сторону правительства. В этой игре главным козырем может стать Идрис. Но если об этом узнают в Пакистане, Ахмад-шах найдет возможность расправиться с изменником. Поэтому Алим-хан послал в Пакистан четырех гонцов с известием, что установил контакт с ХАДом, что ему обещают сто автоматов и десять пулеметов, что, как только он получит оружие, перебьет хадовцев и всех тех, кто попал под их влияние. О нападении на кишлак Алим-хан помалкивал, решив поставить своих повелителей перед свершившимся фактом. Это то, чего не знал Идрис.

А вот то, чего не знал Алим-хан. Каждую ночь люди Идриса ходили на крупный русский пост, расположенный в нескольких километрах от ущелья, где скрывалась банда. Там хадовцы получали оружие и передавали его надежным людям, там же была разработана система сигнализации и страховки на случай, если понадобится срочная помощь.

Наконец Алим-хан решился. На кишлак он задумал напасть ночью. Один из людей Идриса успел шепнуть об этом знакомому из банды Мусы, и тот приготовил горячую встречу. Бой был кровопролитным, беспощадным и жестоким! Душманы убивали друг друга до рассвета. С первыми лучами солнца, потеряв более ста человек убитыми и около трехсот ранеными, Алим-хан приказал отступать. Потери банды Мусы оказались не меньшими. И на той, и на другой стороне звучали исступленные клятвы отомстить.

А в лагере Алим-хана раздавался откровенный ропот: оставшиеся в живых осуждали бездарного вожака. Вот если бы их повел в атаку Идрис… Алим-хан не на шутку испугался. Он знал, к чему может привести бунт: его просто-напросто повесят, а для мусульманина нет ничего страшней и позорней, чем смерть от веревки – это значит, что в рай, где каждого правоверного ждут четыре прекрасных гурии, не попадешь.

Неслучайно Амин и его подручные президента Тараки[38] не просто убили, а задушили подушками. Этим они хотели унизить не только Тараки, но и его душу – Аллах ее не примет. Но и это не все. На земле имя задушенного или повешенного должно быть предано забвению. Забегая вперед, скажу, что несколько лет спустя, когда к власти придут талибы, они точно так же поступят с президентом Наджибуллой. Некоторое время он будет скрываться в посольстве Индии, но потом его похитят и повесят на воротах посольства. Ни Тараки, ни Наджиба ни один афганец не вспоминает ни злым, ни добрым словом. Так велит закон.

И тогда Алим-хан придумал хитрейший, с его точки зрения, ход: он объявил Идриса своим заместителем и, услышав одобрительный гул, тут же предложил перебраться в соседнее ущелье – там, мол, будет спокойнее.

– А кишлак никуда не денется. Людей у Мусы осталось мало, все равно мы их оттуда выбьем, и родной кишлак будет снова нашим! – пообещал Алим-хан.

По старой привычке бандиты главарю подчинились, тем более что рядом стоял и одобрительно кивал Идрис. Но покоя не стало. Банда превратилась в стаю шакалов и опять начала сжигать школы и мечети, минировать дороги, нападать на автоколонны.

Алим-хан не терял надежды получить оружие и при всех разоблачить Идриса. Но он опоздал. Идрис уже принял решение. Когда Алим-хан сообщил, что их группе надлежит перейти из провинции Кабул в провинцию Парван, Идрис его поддержал, но предложил устроить общее собрание, чтобы обсудить маршрут и решить, куда девать раненых.

И вот на большой поляне собралась вся банда. Часовых и дозорных расставил Идрис. На этот раз ему удалось на всех постах расставить только хадовцев. Сделал Идрис и еще одно чрезвычайно важное дело: накануне связался с командованием советской воинской части. Он потому и выставил своих часовых, чтобы батальоны незаметно окружили поляну.

Обо всем этом похудевший, измученный, но свежевыбритый Рашид рассказывал мне в своем кабинете:

– Часть бандитов сложила оружие сразу, а тех, кто сопротивлялся, перебили. В горячке боя я так замотался, что Алим-хана из поля зрения выпустил. Сколько его потом ни искали – ни среди живых, ни среди мертвых так и не нашли. Сбежал! Но лучше бы он этого не делал. Сегодня утром мне сообщили, что Алим-хан пробрался в Пакистан и предстал перед Ахмад-шахом. Тот выслушал его рассказ и… пристрелил. Так что операция закончена, – улыбнулся Рашид, с удовольствием потирая гладкий подбородок. – Но пока меня здесь не было, накопилось множество дел. Так что надо засучивать рукава!

– Погоди-погоди, – перебил я Рашида. – А что с кишлаком, что с людьми разгромленной банды?

– Кишлак мы освободили и подняли государственный флаг. А защищать его теперь будут бывшие бандиты, само собой, те, кому можно доверять. Но самые отъявленные враги в тюрьме. Их будут судить.

– В тюрьме… – задумался я. – Ты знаешь, Рашид, я, конечно, нахал – ты столько для меня сделал, но есть еще одна просьба, быть может, излишне дерзкая…

– Не финти, выкладывай, что там у тебя. Я у тебя в долгу.

– Ты? В долгу?!

– Мне рассказали, как вовремя ты подложил Канд-аге фотографии. Отличный ход!

«Услышать похвалу от такого человека, как Рашид, дорогого стоит», – не без гордости подумал я и, набравшись смелости, сказал:

– Помнишь, я говорил, что хочу увидеть лицо врага? Я увидел его, как и хотел. Но это был враг либо задумавший перейти на сторону законной власти, либо уже сделавший этот непростой шаг. А вот нераскаявшегося, убежденного, несломленного душмана я не видел. В тюрьме такие есть?

– Там только такие. Тюрьма Пули-Чархи предназначена для тех, кто по уши в крови. Чего же ты хочешь?

– Попасть в тюрьму.

– Попасть в тюрьму – не проблема, – усмехнулся Рашид. – А вот как выйти?

– Возьмешь на поруки, – подыграл я.

– Тебя?! Да ни за что! Слишком много знаешь. Обеспечим отдельную камеру, то бишь отдельный кабинет, – и сиди, пиши на здоровье.

– Мысль, конечно, интересная, но…

– Ладно, уговорил, – великодушно согласился Рашид. – С тобой поедет Азиз. Тьфу ты, привык к псевдониму. – чертыхнулся он. – С тобой поедет Саидакбар…

…Прошло три дня. Я уже начал терять надежду, как позвонил Саидакбар и пригласил в пятое управление ХАДа.

– Разрешение на посещение тюрьмы получено, – сообщил он. – Выезд через полчаса, в Пули-Чархи нас ждут. Кстати, Пули-Чархи – это название местности, где расположена тюрьма. Но как-то так повелось, что, когда говорят Пули-Чархи, то все понимают – речь идет о тюрьме.

Этот комплекс зданий в форме круга, обнесенного высоченной стеной, был построен еще при шахе. Дорога туда довольно приличная: километров двадцать по асфальту, а потом еще пять по проселку. Днем там спокойно, но по ночам движение прекращается.

И хотя в горах усиленные посты, кишлаки вроде бы мирные, а густой кустарник постоянно прочесывается, время от времени на дороге происходят ЧП. Мы приняли кое-какие меры безопасности, но самая главная – неожиданный выезд на неприметной серой «Волге».

В тюрьме нас действительно ждали, но все равно несколько раз придирчиво проверяли документы и осматривали машину. Наконец за нами захлопнулись последние ворота, и мы оказались во внутреннем дворе одного из секторов, где сидели осужденные, но пока еще не знающие приговора душманы.

– Минимальный срок для них – двадцать лет строгого режима, – рассказывал начальник тюрьмы подполковник Ариф. – Но мечтать об этом могут немногие, большинство получит высшую меру наказания – расстрел.

– И сколько их на вашем попечении?

– Двести девяносто два человека ждут оглашения приговора, пятьсот его уже знают.

– А где приговор приводят в исполнение?

– Во времена Амина это делалось прямо здесь, – кивнул он на металлическую дверь своего кабинета. – Видите кое-как заделанные отверстия? Это следы от пуль. Начальник тюрьмы расстреливал людей сам, именно в своем кабинете. Я это помню. Сам когда-то был заключенным и чудом избежал последнего визита сюда.

– Вот так судьба! – воскликнул я. – Бывший заключенный – начальник тюрьмы?

– Случается, – развел руками Ариф. – После освобождения я некоторое время работал на селе, но мне приказали – и я стал начальником тюрьмы. Что касается другого вашего вопроса, – замялся он, – скажу только одно: смертный приговор приводится в исполнение в соответствии со специальной инструкций.

– И не в этом кабинете? – натянуто улыбнувшись, уточнил я.

– Этим занимаются специально обученные люди и в специально отведенном месте, – не стал он отвечать на мою улыбку.

– Прямо как у нас, – продолжал я разговор на щекотливую тему. – После революции в Союзе тоже стали расстреливать каждый день, а специалистов не хватало. Вначале этим занимались, если так можно выразиться, любители. Считая, что выполняют партийный долг, они с наслаждением всаживали пули в затылки осужденных. Это делалось в свободное от выполнения основных чекистских обязанностей время.

Одним из первых таких «любителей» считался комендант Московского Кремля Павел Мальков. Его основной обязанностью была охрана ворот, проверка пропусков, уборка площадей. Но вот поступил приказ расстрелять Фанни Каплан, которая якобы стреляла в Ленина. За покушение на вождя надо было кого-нибудь наказать, и выбрали для этого отсидевшую много лет на каторге полуслепую эсерку Каплан.

Бывший матрос Мальков никогда раньше в безоружных женщин не стрелял, а тут – такое серьезное поручение. Мальков, можно сказать, был натурой артистической.

Вместо того чтобы привести девушку в подвал и там разрядить в нее револьвер, он выкатил во двор несколько грузовиков, к воротам поставил легковушку, а вокруг рассредоточил вооруженных латышей. Не хватало только оркестра! Но звуки труб заменил рев одновременно запущенных моторов. Под эту какофонию Мальков приказал Каплан подойти к легковушке и разрядил в нее всю обойму.

А куда девать труп? Хоронить эсерку запретило начальство, а труп было приказано «уничтожить без следа». Крематория тогда еще не имелось, и Мальков решил тело Каплан сжечь в бочке с бензином. Не сразу, но бензин загорелся. И тут же из всех окон стали выглядывать любопытные лица: уж очень аппетитно пахла жареная человечина.

Согласитесь, что такого рода расстрел – мероприятие хлопотное и достаточно дорогое. А ведь назревал «красный террор», когда всякого рода врагов – от студентов до священников и от офицеров до бывших помещиков – расстреливать приходилось сотнями. Зачем тратить целую обойму на одного человека, если при умелом подходе хватит и одного патрона?! Вот и пришлось расстрельное дело ставить на поток. Ничего, со временем нашлись способные люди, которые быстро освоили новую специальность, и профессия «исполнитель смертных приговоров» стала одной из самых престижных. Хотите, расскажу, как?

Саидакбар пожал плечами, а начальник тюрьмы заинтересованно кивнул.

Хотя об их существовании знала вся страна, а результаты деятельности время от времени становились достоянием печати, хотя встречей с ними пугали маршалов и генералов, народных артистов и партийных деятелей, простых рабочих и зажиточных крестьян, ни фамилий, ни имен представителей этой древнейшей профессии никто не знал. А вот лица их стали известны многим. Правда, это было последнее, что видели те «многие».

Тот, кто отправлял людей на тот свет, деловито перезаряжал револьвер и шел к следующей жертве. Убивать – его профессия, и чем больше он убьет, тем выше звание и больше орденов, тем безграничнее авторитет в глазах начальства.

Их первыми серьезными жертвами стали члены царской фамилии. Если о трагической судьбе Николая Второго, его жены, дочерей и сына написано и рассказано немало, то о его родных и двоюродных братьях, о его старших наставниках – братьях отца, почти ничего неизвестно, кроме того, что восемнадцать представителей Дома Романовых были казнены. За что? Ведь никто из них не воевал на стороне белых, не организовывал заговоров с целью свержения советской власти, не пытался вывезти несметные богатства. Убили их только за то, что они – Романовы.

Ну чем был опасен новым обитателям Кремля великий князь Николай Михайлович?! Известнейший ученый-историк, он проводил все свое время в тиши кабинета, рылся в архивах, не вылезал из библиотек. В конце концов он издал книгу, в которой доказывал, что Александр Первый не умер в Таганроге, а еще тридцать пять лет жил отшельником под именем Федора Кузьмича.

После потрясшего всех ареста за Николая Михайловича вступилась Академия наук, небывалую активность проявил Максим Горький. Они обратились лично к Ленину с просьбой освободить бывшего великого князя, приводя доводы о том, что тот всегда был в оппозиции к императору и во всем мире известен как ученый-историк. То, что они услышали в ответ, вошло в анналы: «Революции историки не нужны!» Николая Михайловича отвезли в Петропавловскую крепость и без какого-либо суда и следствия расстреляли.

Такая же участь постигла его брата – Георгия Михайловича, который был известен как искусствовед и директор музея Александра Третьего – ныне он называется Русским музеем.

Войдя во вкус, верные ленинцы не стали церемониться и с Дмитрием Константиновичем, который вначале был моряком, но из-за того, что страдал морской болезнью, сошел на берег и стал коннозаводчиком. Он так увлекся лошадьми, что у него не было времени даже жениться, не то что заниматься политикой.

Присоединили к нему и Павла Александровича, который на долгие годы от Дома Романовых, кстати, был отлучен: он влюбился в замужнюю женщину, отбил ее у мужа и, вместо того чтобы завести интрижку, взял да и женился на ней. Дядюшка императора даже написал манифест, в котором требовал от царя принятия Конституции. В глазах новой власти этот демарш ничего не стоил, и его отправили в Петропавловскую крепость, где морозным январским утром вместе с братьями расстреляли.

К этому времени большевистские палачи поняли, что куда выгоднее держать знатных особ в качестве заложников, выторговывая себе те или иные блага. В марте 1918-го такими заложниками стали шестеро Романовых: бывший артиллерист Сергей Михайлович, настоятельница женского монастыря Елизавета Федоровна, совсем молодые князья Константин, Иоанн и Игорь Константиновичи, а также Владимир Палей. Вначале их отправили в Вятку, оттуда – в Алапаевск. Так ничего не выторговав ни у Деникина, ни у Колчака, озверевшие от крови чекисты поздней ночью подняли заложников с постелей, увезли в сторону заброшенных рудников и столкнули в шахту, забросав гранатами.

Но еще один, пожалуй, самый главный заложник, у людей в кожанках оставался. Это был последний русский император Михаил Второй. Но вскоре и его арестовали и сослали в Пермь. Поселили Михаила Александровича в местной гостинице и обязали каждый день являться в ЧК. Некоторое время его не трогали, а потом ворвались в его номер, предъявили ордер на арест и увезли в ближайший лес. Там бывшего великого князя, а потом и бывшего императора поставили к березе и без лишних слов расстреляли.

Когда со всеми родственниками Николая Второго было покончено, кремлевские бонзы, желая выглядеть не бандитами и палачами, а идейными борцами, подвели под эту садистскую расправу теоретическую базу. «Так Романовы заплатили за триста лет угнетения народа!» – заявили они…

А в тридцатые годы пришлось сочинять специальные инструкции и разрабатывать технологию приведения приговора в исполнение. На самом деле она была на удивление проста. Сначала составлялось предписание Военной коллегии Верховного суда, которое подписывал председатель коллегии Ульрих. Комендант Военной коллегии был человеком исполнительным и буквально через час докладывал, что приговор приведен в исполнение. Одновременно он отправлял записку директору крематория: «Предлагаю принять для кремации вне очереди трупы…».

На следующий день в дело вступали чекистские бумагомараки. Они отправляли родственникам письма, в которых говорилось, что их отец, муж или брат «осуждены к 10 годам ИТЛ без права переписки и передач». Осенью 1945-го этот порядок был изменен, и родственникам стали сообщать, что «осужденный умер в местах лишения свободы». Именно так уведомили брата известнейшего журналиста Михаила Кольцова, утверждая, что тот «отбывая наказание, умер 4 марта 1942 года». А внучке Всеволода Мейерхольда выдали справку, что дед «умер 17 марта 1942 года». И это притом, что оба были расстреляны 2 февраля 1940 года.

Но случалось и так, что о расстрелах объявляли в печати, и вся страна радостно приветствовала это событие. Так было с Тухачевским, Якиром, Уборевичем и другими «врагами народа».

Так кто же нажимал на спусковой крючок и кто последним смотрел в глаза жертве?

Не буду говорить, как, но мне удалось раздобыть десять так называемых послужных списков сотрудников комендатуры НКВД, имена которых наиболее часто встречаются во всякого рода расстрельных документах. Вот что, например, говорится в акте, составленном 4 июля 1938 года:

«Мы, нижеподписавшиеся, старший лейтенант государственной безопасности Овчинников, лейтенант Шигалев и майор Ильин, составили настоящий акт о том, что сего числа привели в исполнение решение тройки УНКВД МО от 15 июня. На основании настоящего предписания расстреляли нижеследующих осужденных…» Далее следует список из двадцати двух человек.

Надо сказать, что братья Шигалевы считались одними из самых знаменитых палачей Сталинской эпохи. Старший, Василий, получив четырехклассное образование, учился на сапожника, но работал надзирателем печально известной Внутренней тюрьмы[39], а потом и сотрудником для особых поручений – это был еще один способ зашифровывать палачей. Со временем он стал кавалером нескольких боевых орденов и, само собой, членом ВКП(б).

Пошел по стопам старшего брата и Иван. Он быстро догнал того по количеству расстрелов, а по количеству наград даже обогнал: став подполковником, получил орден Ленина и, что самое странное, медаль «За оборону Москвы», хотя не убил ни одного немца, зато своих соотечественников – несколько тысяч.

Шигалевы стали известны, в определенных кругах их даже уважали. Но не знали братья-палачи, что их фамилия уже пророчески увековечена, и не кем-нибудь, а самим Достоевским. Это он придумал «шигалевщину» как уродливое порождение социалистической идеи и описал в «Бесах». Помните, что говорит выразитель данной идеи Верховенский?.. «Мы провозгласим разрушение. Мы пустим пожары. Мы пустим легенды. Тут каждая шелудивая “кучка” пригодится. Я вам в этих самых “кучках” таких охотников отыщу, что на всякий выстрел пойдут, да еще за честь благодарны останутся… Затуманится Русь, заплачет земля по старым богам».

И все же, как ни известны и как ни авторитетны в определенных кругах были братья Шигалевы, им далеко до самой одиозной и самой знаменитой среди «исполнителей» фигуры. Имя этого человека произносили восторженным шепотом, ведь на его личном счету имелось десять тысяч расстрелянных – Петр Иванович Магго.

Латыш по национальности, он окончил всего два класса средней школы, батрачил у помещика, в 1917-м вступил в партию, стал членом чекистского карательного отряда, а потом и сотрудником для особых поручений, то есть палачом. Десять лет Магго не выпускал из рук револьвера, получил за это несколько орденов, а в служебной характеристике удостоен высочайшей, хоть и закодированной, похвалы: «К работе относится серьезно. По особому заданию провел много работы». Имелся, правда, у этого идеального исполнителя грешок, который отмечен даже в характеристике: Магго любил выпить и, судя по всему, крепко.

Кстати говоря, грех этот был присущ практически всем «исполнителям». Когда меня познакомили с одним из ныне здравствующих коллег Магго, который с гордостью носил знак «Почетного чекиста» и просил называть себя Иваном Ивановичем, первый вопрос, который я задал бодренькому старичку, был как раз о водке.

– Не врут ли, не наговаривают ли на вашего брата? – спросил я. – Ведь от выпивки и постоянного похмелья, чего доброго, прицел собьется?

– Не собьется! – усмехнулся он. – Мы к этому привычны. У нас под рукой всегда имелось ведро водки и ведро одеколона. Водку, само собой, пили «до потери сознательности». Что ни говорите, а работа была не из легких. Уставали так сильно, что порой на ногах едва держались. А одеколоном мылись. До пояса. Иначе не избавиться от запаха пороха и крови. Даже собаки от нас шарахались, а если и лаяли, то издалека.

– А что это за история со строгим выговором, который получил Магго? – поинтересовался я.

– Бывало так, что нас проверяли, – зябко поежился Иван Иванович. – Как-то раз, в самый разгар работы, такая комиссия нагрянула и к Магго. Вот что появилось в официальном отчете: «Многие приговоренные умирают со словами «Да здравствует Сталин!». Магго за это влепили выговор. А на отчете появилась резолюция: «Надо проводить воспитательную работу среди приговоренных к расстрелу, чтобы они в столь неподходящий момент не марали имя вождя».

– Раз уж вы упомянули вождя, – решил я вывести бывшего палача на другую тему, – не могли бы просветить меня в довольно щекотливом, но чрезвычайно важном вопросе? Не секрет, что вы и ваши коллеги многих осужденных отправили на тот свет за то, что те были завзятыми террористами и хотели убить Сталина. Насколько это обвинение соответствует истине? Я говорю не о намерениях, а о практической возможности застрелить, отравить или зарезать вождя народов.

– Насчет отравить или зарезать – это едва ли, – нахмурился он. – А вот застрелить… Дело прошлое, но через мои руки прошла целая группа таких мерзавцев.

Думаете, это были генералы или высокопоставленные деятели из ЦК, то есть те, кто реально встречался со Сталиным и мог осуществить свой гнусный замысел? А вот и нет! И хотя в приговорах того же Рыкова, Бухарина или Тухачевского строка о террористических намерениях в отношении Сталина присутствовала, на самом деле это, извините за выражение, полное фуфло.

А вот те, с кем имел дело я, убить Сталина могли и даже обсуждали, как это лучше сделать. Никогда не догадаетесь, кем были эти проходимцы. Это были, – «Иван Иванович» сделал эффектную паузу, – кремлевские полотеры. Да-да! Обыкновенные полотеры, которые натирали паркет не только в кабинетах и квартирах наших вождей, но и в правительственной ложе Большого театра, куда и Сталин, и люди из его ближнего круга частенько заглядывали. Так что, как говорили полотеры, «стукнуть всех кремлевских главков» у них имелась стопроцентная возможность.

– И что же им помешало?

– Не что, а кто, – со знанием дела поправил меня собеседник. – Все полотеры были завзятыми выпивохами, и без стакана водки к работе не приступали, а после смены в ближайшей пивнушке добавляли.

Ну, а выпив начинали обсуждать политику партии и правительства: есть у русских такая слабость. Им не нравились колхозы: из-за них, дескать, в деревне голод, холод и разруха. Им не нравилась индустриализация: толку, мол, от нее никакого, как пахали на быках и лошадях, так на них и пашем.

И тут сам собой возникал вопрос: кто в этом виноват? Ответ им был ясен, как божий день: Сталин, Каганович, Ворошилов и другие «кремлевские главки». Значит, что? Значит, надо их «стукнуть», то есть убить. Если учесть, что говорили они об этом отнюдь не шепотом, то нашелся человек, который сообщил об этих бреднях куда надо.

Работать на Лубянке умели, поэтому быстренько внедрили в полотерскую группу своего человека, и тот принес такую информацию, от которой у нескольких наших начальников случились инфаркты. Представляете, один их этих мерзавцев хвастал, что регулярно натирает полы в квартире Сталина, часто его видит, и ему ничего не стоит пристрелить вождя из револьвера, который лежит на тумбочке. Каково, а?! – разволновался почетный чекист от воспоминаний, достал клетчатый платок и вытер выступивший на лысине пот. – А вы говорите: намерения. Вот вам и намерения, и реальная возможность убить товарища Сталина.

– И он признал это на суде?

– А куда ему было деваться? – усмехнулся Иван Иванович. – Отвертеться от товарища Ульриха не удавалось никому. Правда, подельники этого полотера и еще один, который хотел взорвать правительственную ложу Большого театра, пытались юлить: мол, убивать никого не собирались, а все – не более чем пьяный треп. Не помогло! Сразу после вынесения приговора, все они попали в мои руки. Страшно подумать, что могло бы случиться, не разоблачи мы вовремя этих подонков! – неожиданно перекрестился он.

Я не стал фиксировать на этом жесте внимание, но почетный чекист, не дожидаясь вопроса, сам сделал сенсационное признание:

– Да, я верующий. Да, замаливаю грехи. Да, братья во Христе меня уважают и даже избрали старостой нашей церкви.

Во мне шевельнулось что-то похожее, если не на жалость, то на сострадание, и я снова изменил тему:

– А как вы себя чувствовали, когда к вам попадали ваши бывшие начальники, такие, как Ягода или Ежов?

– Нормально, – удивился он моему вопросу. – Нам-то какая разница, кем арестант был до вынесения приговора – наркомом, маршалом или полотером? Раз есть приговор, раз стоит подпись Ульриха, значит, приговор надо приводить в исполнение.

– Не вам ли было поручено упокоить бывших начальников?

– Ну что вы, – застеснялся он, – слишком велика честь. С такими людьми работал Магго. А я в те годы считался «молодняком» и ходил в учениках у другого латыша – по фамилии Мач. Да-да, не удивляйтесь, – с нажимом продолжал он, – в конце тридцатых для нас было организовано нечто вроде курсов повышения квалификации, и руководил ими майор Мач. А вот он был последним, кто встречался с Артузовым. Знаете, кто это такой?

– Нет, – сделал я вид, что это имя мне не известно.

– Теперь он реабилитирован, так что его фамилию можно упоминать, а в тридцатые – ни-ни! Ведь Артузов работал начальником иностранного отдела, и вся закордонная агентура находилась в его подчинении. Это он придумал и успешно провел такие известные операции, как «Трест» и «Синдикат-2», это он заманил в наши пределы Савинкова и Сиднея Рейли[40]. В общем, профессионалом он был отменным.

– Об этих операциях я где-то читал. Но там он проходил под фамилией Фраучи. Это что – псевдоним?

– Как раз наоборот, – усмехнулся мой собеседник. – Он же родом то ли из итальянцев, то ли из евреев, так что Фраучи – его настоящая фамилия. Артузовым он стал, когда пришел в органы. А еще, – увлекся воспоминаниями новоявленный церковный староста, – по коридорам Лубянки ходила байка, будто однажды Сталин спросил у него, нельзя ли раздобыть чертежи новейшего немецкого танка? Так не прошло и месяца, как Артузов продемонстрировал Сталину не чертежи, а только что сошедший с конвейера сверхсекретный немецкий танк.

– И такого человека к стенке?! – не удержался я.

– Оговорили, – вздохнул замаливающий грехи палач. – Но сам-то он признал себя агентом четырех держав и участником антисоветской заговорщической группы во главе с Бухариным и Тухаческим. Правда, Мач рассказывал, что перед самым расстрелом Артузов пытался передать на волю написанную кровью записку, в которой отрекался от своих показаний и доказывал, что он ни в чем не виноват. Жаль, конечно, хорошего человека, – снова вздохнул он. – Но что мог поделать тот же Мач?! Что бывает за невыполнение приказа, известно? Известно – попадешь в руки своих же сослуживцев. Поэтому никто из нас никогда не испытывал никаких угрызений совести, и мы без колебаний выполняли свой служебный долг! – ударил по столу сухонький кулачок с довольно заметной мозолью на указательном пальце правой руки.

– Скажите, – перешел я к другой теме, – а ваши близкие – жены и дети, знали, чем занимаются их отцы и мужья?

– Ни в коем случае! – замахал он руками. – Даже на Лубянке об этом знал очень ограниченный круг лиц. Наши имена были самой большой тайной Советского Союза. А домашние… Какое им дело? Квартиры нам выделялись просторные, зарплаты и пайки хорошие, путевки в санатории – в любое время года. Что еще надо жене и детям? А принадлежностью главы семьи к НКВД они гордились. Очень гордились! Так что никаких комплексов у нас не было.

Комплексы – комплексами, а здоровье – здоровьем. Природа брала свое и наказывала палачей по-своему: в отставку они уходили глубокими инвалидами. Магго окончательно спился, приобрел целый букет заболеваний – и умер. Его земляка Эрнста Мача уволили как человека «страдающего нервно-психической болезнью».

Другой палач, по фамилии Яковлев, «заработал» и кардиосклероз, и эмфизему легких, и глухоту на правое ухо – верный признак, что стрелял с правой руки, и тоже скончался. В приказе об увольнении его коллеги, подполковника Емельянова, говорилось прямо: «переводится на пенсию по случаю болезни (шизофрения), вызванной долголетней оперативной работой».

Назвать работу палача «оперативной» – это, конечно, перебор. Но если смертная казнь существует, то кто-то же должен приводить приговоры в исполнение. Видимо, так рассуждал и Даль, когда вставил в свой знаменитый словарь пословицу: «Не дай бог никому в палачах быть – а нельзя без него!».

– Вот видите, – развел руками Ариф, когда я закончил свой рассказ, – даже великий Даль считает, что эту неблаговидную работу должен кто-то делать. Все, хватит! – резко поднялся он. – Предлагаю считать тему закрытой. Пойдемте-ка отсюда, лучше я покажу свое хозяйство.

Мы начали с осмотра тюремных камер – везде порядок, чистота. Потом заглянули на спортивную площадку. Заглянули и на кухню, где в огромных чанах варились бараньи туши. Но больше всего меня поразил бассейн – прекрасный плавательный бассейн, как мне сказали, единственный в Афганистане. В принципе, он построен для обслуживающего персонала, но если заключенный ведет себя хорошо, то могут разрешить поплавать и ему.

– И много желающих? – спросил я у Арифа.

– Никого, – развел он руками. – За все время моей работы ни один охранник и ни один арестант не попросили разрешения поплавать.

– А вы? Вы сами плавать не пробовали?

– Я не умею, – признался он. – Как, впрочем, и все остальные: реки-то у нас мелкие, но бурные, поэтому учиться держаться на воде просто-напросто негде.

И тут во мне проснулся бесенок!

– А хотите, я покажу, как плавают спортсмены? – предложил я. – У меня разряд по плаванию.

– Валяйте, – пожал плечами Ариф.

Когда я начал раздеваться, следовавшие по пятам охранники недоуменно замерли и вопросительно взглянули на начальника. Тот успокаивающе кивнул: все, мол, в порядке, шурави хочет искупаться.

«Ну, – приказал я сам себе, – не подкачай». И я им показал! Особенно мне удался «дельфин». Резвился я минут двадцать, а когда закончил и вылез из воды, то увидел, что у бассейна собралась целая толпа, причем не только из охранников, но и арестантов. Кто-то протянул мне полотенце, я сказал «ташакор», и тут раздались такие аплодисменты, каких наверняка не слышала ни одна звезда шоу-бизнеса!

– Так вот как надо плавать?! – восхищенно пожал мне руку Ариф. – Жаль, что нельзя задержать вас на годик-другой, а то бы я с удовольствием брал у вас уроки, – плутовато усмехнулся он. – Подумайте, может быть, останетесь добровольно, а?

Обеспечим как самого дорогого гостя.

– Нет уж, спасибо, – шутовски расшаркался я, – мне это уже предлагали. И хотя у того же Даля есть пословица: «От тюрьмы и от сумы не зарекайся!», пока что воздержусь. Но если придется, то только к вам: в российских тюрьмах бассейнов нет, – обнадежил я Арифа.

Вот так, побалагурив, мы вернулись в его кабинет.

– Мне сообщили, что вы хотите поговорить с непримиримыми врагами законной власти, – начал издалека Ариф. – Здесь все такие. В разговоре с вами они будут юлить, изворачиваться, откровенно лгать. Но их преступления доказаны в ходе следствия. Пусть вас не удивляет их разговорчивость и готовность ответить на любой вопрос: заветное желание заключенных – избежать расстрела, ради этого они готовы на все.

Первым вошел невысокого роста, худощавый, интеллигентного вида молодой человек, одетый в прекрасный костюм. На руке – дорогие часы. Держится подчеркнуто независимо. Вот только глаза выдают – в них и лютая злоба, и страх и надежда: «Может, это поможет получить двадцатку? Только бы лишнего не сболтнуть, а то свои же прикончат».

– Меня зовут Абдул Кудуз, – представился он. – Псевдоним – Надыр. По национальности таджик. Образование высшее: Кабульский пединститут.

Учитель – бандит?! Такого я еще не слышал.

– На путь борьбы стал еще в студенческие годы, – продолжал Абдул. – В Кабуле действовала группа «Ахгяр». Ее руководящий центр в Гамбурге.

– Кто входил в группу? – спросил я, решив, как и он, в разговоре называть банду «группой».

– Студенты и представители интеллигенции. Нашими врагами были рабочие, крестьяне и всякого рода активисты.

– Кого вы считали активистами?

– Да тех же студентов, которые не разделяли наших взглядов.

– Программа?

– Террор.

– Точнее! – повысил я голос.

– Склонять к сотрудничеству с нами. В случае отказа – убивать.

– И много было отказников?

– Я не считал, – потупил он глаза.

– Если склонять к сотрудничеству, значит, нужна идеологическая платформа и, следовательно, пропагандистские материалы. Или я не прав?

– Абсолютно правы. Как раз этим я и занимался, – нервно теребя пальцы, признался Абдул. – Сочинял листовки, воззвания, писал критические статьи и отправлял их нашему руководству в ФРГ, Иран, Пакистан и даже в США. Там их одобряли и печатали. Пока напечатают, пока пришлют – на это уходило много времени. Поэтому мы попросили, чтобы печатную машину доставили в Кабул. Наши покровители это сделали в течение двух недель.

– На каком языке были ваши листовки?

– В основном на пушту. 

– А почему не на узбекском или таджикском?

– Потому что не было такого шрифта. Зато мы печатали обращения к русским солдатам: бросайте, мол, оружие и, пока живы, убирайтесь домой, а еще лучше – переходите на нашу сторону.

– И много русских перешло на вашу сторону?

– Один, – развел он руками. – Да и тот оказался не русским, а украинцем. Его звали Богдан. Правда, украинцем он был необычным.

– Наркоман, что ли?

– Да нет. Он любил называть себя «западенским хлопцем». Как же люто он ненавидел русских! Говорил, что его дед и отец были бандеровцами, погибли от рук москалей, а он поклялся продолжить их дело. Какое дело, кто такие бандеровцы и чем «западенский хлопец» отличается от любого другого, я так и не узнал: Богдан погиб в бою под Кандагаром.

– Туда ему и дорога! – не удержался я и грохнул кулаком по столу. – У нас о таких говорят: «Собаке собачья смерть». Вот уж действительно яблоко упало недалеко от яблоньки. Ничего на свете нет подлее предательства, недаром Данте предателей поместил в самом последнем, девятом круге ада!

И тут я заметил, что все смотрят на меня какими-то непонимающими глазами. «Стоп! – остановил я сам себя. – Не умничай и не заводись!»

– Ладно, – взял я себя в руки, – лекция будет короткой. «Западенские хлопцы» – это парни, живущие в районах Западной Украины. А бандеровцы – это кровавые маньяки и палачи, которые хотели оторвать Украину от Союза и сделать ее независимым государством. Ради чего они даже вступили в сговор с фашистами и убивали всех, кто отказывался их поддерживать… Вот скажи мне, Абдул, – обратился я к бывшему учителю, – как бы ты себя повел, если бы узнал, что твой друг борется за отделение, скажем, провинции Пактия от Афганистана?

– Я бы приказал его убить! – сверкнул глазами Абдул. – Раздирать страну на клочья – это значит, вынести ей смертный приговор. Поэтому такой друг тут же стал бы смертельным врагом.

– Вот видишь… Так что же оставалось делать «москалям», то есть русским, чтобы защитить целостность страны?

– Убивать бандеровцев… А почему, кстати, их так называли?

– По имени предводителя, Степана Бандеры. Родился он, между прочим, в семье сельского священника. В те годы их село входило в состав Польши, так вот батюшка, вместо того чтобы в соответствии с Библией призывать к миру и спокойствию, не придумал ничего лучшего, как благословлять прихожан на борьбу с поляками. Позже, когда село вошло в состав Союза, он продолжал делать то же самое, но имея в виду уже русских.

А вот его сынок пошел дальше и вместо призыва убивать русских и поляков стал сам. После одного из терактов Степан попал в тюрьму и получил пожизненный срок. Но вскоре началась война, и его освободили немцы. Бандера уже много лет был секретным агентом абвера, и терять столь ценного сотрудника фашисты не хотели. Потом Бандера возглавил Украинскую повстанческую армию, и все годы войны боролся с теми, кто против немцев. Он даже провозгласил лозунг: «Наша власть должна быть страшной. Не надо бояться, что люди проклянут нас за жестокость. Пусть из 40 миллионов населения останется половина – ничего страшного в этом нет!»

– Вот это масштабы! – искренне восхитился Абдул. – Нам такое и не снилось.

«Да, – подумал я, – правильно говорят, что черного кобеля не отмоешь добела.

Один бандит восхищается кровавыми делами другого. И конец у них должен быть один». А вслух сказал:

– Но, как иногда говорят, музыка для Бандеры играла недолго. Уже после войны его заочно судили и вынесли смертный приговор. Чтобы привести приговор в исполнение, в Мюнхен, где под именем Стефана Поппеля жил Бандера, был направлен специальный агент КГБ. Его оружием стал пистолет, стрелявший ампулами с цианистым калием. Одного вдоха этого пара достаточно, чтобы кровеносные сосуды резко сжались, и человек умер от инфаркта. Спецагент подкараулил Бандеру в подъезде, сделал выстрел – и вурдалака, пролившего моря русской, украинской, польской и еврейской крови, не стало.

– Да, – вздохнул Абдул, – можно сказать, что судьба Бандеры типична для борца за свободу. Не погибнешь в бою, так расстреляют в тюрьме или найдут за границей. Но согласитесь, – победно прищурившись, продолжал он. – Раз нашелся Богдан, значит, дело Бандеры живо! И я помню, как Богдан, вскидывая руку, восклицал: «Хай живэ Степан Бандера!» Видите, вождя нет, а его идеи живы. Подождите, – погрозил он пальцем, – придет время, подрастут новые Богданы, и «западенские хлопцы» не только продолжат дело Бандеры, но и будут ставить ему памятники.

Как в воду глядел душманский Нострадамус! Не пройдет и десяти лет, как «западенские хлопцы» будут ставить памятники не только Бандере, но и его правой руке, командиру печально известного карательного батальона «Нахтигаль», то есть «Соловей», Роману Шухевичу. Если Бандера свои контакты с абвером тщательно скрывал, то Шухевич, нимало не стесняясь, надел мундир капитана гитлеровского вермахта и рьяно выполнял приказы берлинского руководства: только за один день во Львове было убито четыре тысячи евреев и несколько тысяч поляков, украинцев и русских. Несмотря на то, что немцы оснастили «Нахтигаль» самым современным оружием, «соловьи» предпочитали действовать обыкновенным гуцульским топором. Отрубить жертве голову, да еще одним махом, в их среде считалось особым шиком. Но сколько веревочке ни виться, а конца не миновать. Пришел конец и записному вурдалаку Шухевичу: его выследили, обложили как бешеного пса и при попытке прорваться убили. Тело Шухевича сожгли, а пепел развеяли над безымянной речкой.

Казалось бы, имена душегубов и палачей надо навсегда вычеркнуть из истории Украины, предать проклятью и забыть! Ан, нет, как напророчил бандит Абдул, пришло время – и стали называть их именами улицы и площади, а с самых высоких трибун говорить о том, что на примере Бандеры и Шухевича надо воспитывать молодежь. Вот и воспитали: если в душманских бандах «западенских хлопцев» можно пересчитать по пальцам, то в отрядах талибов их было уже не счесть…

Передо мной сидел далеко не глупый душман с высшим образованием и, насколько это в его интересах, пытался быть откровенным.

– Кстати, о масштабах, – продолжил я беседу. – Насколько мне известно, ваша группа была не такой уж малочисленной?

– Лично я знал семьдесят человек.

– Вы входили в состав руководства?

– Да, я входил в состав высшего руководящего центра! – гордо вскинул голову Абдул.

– Конечная цель группы?

– Убить всех руководителей Народно-демократической партии Афганистана и захватить власть.

– Что успели сделать?

– Очень мало, – замялся он. – Оказалось, что террористы из нас плохие. Поэтому мы объединились с группой «Халез», там были настоящие боевики. После этого дела пошли лучше. До высшего руководства НДПА мы добраться не смогли, но кое-кого из уездного и провинциального начальства убили.

– Меру своей вины сознаете?

– Я воевал не оружием, а карандашом. Я никого не убил. Во время ареста сопротивления не оказал. Поэтому рассчитываю на мягкий приговор.

– Если освободят, чем займетесь?

– Буду учить детей.

– Но у вас же никакого опыта! Вы ни одного дня не работали в школе. Дети – это ведь не парни с автоматами.

– Напрасно вы так думаете, – покровительственно улыбнулся он. – Прежде чем дать кому бы то ни было автомат, надо вооружить его идейно. Надо убедить, что отныне его жизнь принадлежит Аллаху, что пролить кровь на поле боя – это честь, а погибнуть за веру и стать шахидом – безграничное счастье. Поверьте, что за одну беседу все это не внушить: многие уже познали женщину, знают цену деньгам и дорогому застолью. Так зачем же погибать, когда в жизни столько удовольствий?! Поэтому начинать надо как можно раньше, пока они еще дети и слово учителя для них – закон. Вот я и буду таким учителем.

Вот так. Он хочет учить детей! Чему? Как лучше убивать, как уничтожать школы, сжигать мечети, закладывать взрывчатку в игрушки, чтобы поднявшие их дети навсегда становились калеками.

Когда я достал фотоаппарат, Абдул постарался придать лицу благообразное выражение. Метров с пяти, да еще на фоне тюремной решетки, он выглядел печальным, размышляющим о своем нелегком прошлом человеком. Но вот телеобъектив приблизил глаза. В глубине зрачков полыхал такой беспощадно-злобный огонь, что я окончательно понял: этот человек до последней минуты останется врагом. Однако у него мелко дрожали веки: Абдул отчаянно трусил. Он знал, что вот-вот объявят приговор, который обжалованию не полежит, и в исполнение приводится в тот же день.

Потом привели Гуламхайдара. Тот начал с того, что категорически отказался фотографироваться.

– Почему? – спросил я.

– Это может мне повредить. Когда я выйду из тюрьмы, Гульбеддин этого не одобрит.

– Так вы из партии Гульбеддина?

– Да, я член Исламской партии Афганистана, – гордо ответил он.

– Ваше образование?

– Двенадцать классов. А вообще, я представитель рабочего класса: пять лет трудился на кирпичном заводе.

Я присмотрелся к Гуламхайдару. Высокий, подтянутый, опрятный. Руки рабочие, крепкие, но мягкие, белые – видимо, давно не держали инструмент и привыкли сжимать цевье автомата.

– Как встали на путь террора?

– Случайно. Купил у одного человека автомат. Когда его арестовали, он сказал, кому продал оружие. Но я успел сбежать в горы. А там, сами понимаете, нельзя быть белой вороной, я делал то же, что и все.

– Вы были рядовым членом группы?

– Только первое время. А потом в моем подчинении стало сорок человек!

– Так мало?

– Зато все специалисты, – чуть ли не обиделся он. – Может быть, слышали, недавно ракетами обстреляли посольство Чехословакии? Это были мы.

– А посольство Пакистана?

Гуламхайдар злобно прищурился:

– Тоже мы.

– Что же своих благодетелей-то не пожалели?

– А-а! – досадливо крякнул бандит. – Инструктора такого прислали. Дурной какой-то, хоть и пакистанец. Не мог научить, как следует целиться, вот и жахнули по своим.

– От Гульбеддина потом не попало?

– Было дело, – поморщился Гуламхайдар.

– Ну а в боях участвовали?

– Конечно. Но только с афганскими войсками. На шурави мы не нападали, – зачем-то добавил он.

– И чем заканчивались эти бои?

– Мы старались расширить зону влияния. Если нам мешали, то стреляли. Чаще всего правительственные войска сдавались в плен.

– Что делали с пленными?

– Предлагали воевать вместе с нами.

– А если отказывались?

Гуламхайдар хрустнул пальцами и опустил глаза.

– Отпускали домой, – куда-то в сторону бросил он.

– Потери у вас бывали?

– Бывали.

– Как пополняли ряды?

– О пленных я уже сказал. Но в основном приходили в кишлак, собирали стариков и говорили, что для защиты веры нам нужны их сыновья. Старики тут же благословляли сыновей и отпускали к нам.

– А если отказывались?

Опять хруст пальцев:

– Такого не было.

Я видел, как побледнел начальник тюрьмы, как вздулись желваки у следователя, слышал, как до хрипа сел голос переводчика, но продолжал расспрашивать бандита:

– Дорогами ваша группа занималась?

– А как же! Подрывники у меня были отличные. Но дороги и мосты – это мелочь. А вот электростанцию или плотину – взорвать такие объекты не каждый сумеет! – вошел во вкус воспоминаний Гуламхайдар. – Уничтожение электростанции в Калай-Заманхане – работа моей группы.

– Но ведь уничтожив электростанцию, вы лишили света целую провинцию. А в это время у хирурга отключилась аппаратура – и больной умер на операционном столе, на подстанции заискрил трансформатор – и сгорел целый кишлак… Об этом вы подумали? Ведь от этой, как вы считаете, удачной акции пострадали ни в чем не повинные люди. Их-то за что наказали?

– Если так рассуждать, – поразился Гуламхайдар, – то такой же вопрос можно задать и вашим летчикам. Я видел, как они бомбили наш дот, расположенный на окраине кишлака. Дот – в щепки, от кишлака – одни воспоминания. О погибших людях не говорю: кроме наших боевиков в огне сгорели десятки мирных дехкан. А «Град»![41] Он гораздо мощнее старой «Катюши». Я как-то попал под его огонь, – зябко поежился Гуламхайдар, – от него не остается ничего живого.

– И как же вы уцелели?

– Применил военную хитрость, – усмехнулся Гуламхайдар.

– То есть?

– Спрятался в колодце. У нас ведь земледелие поливное, поэтому на полях вырыто множество колодцев. Летом они пересыхают, и лучшей защиты от бомбежек и артобстрелов не найти.

– А «стингеры» пускают из них же?

– Из них, – подтвердил Гуламхайдар. – Пересохшие колодцы – великолепная огневая точка, – снова оживился он. – Летит, скажем, вертолетная пара. Если стрелять с горы или с открытой площадки, то, даже сбив один вертолет, неминуемо попадешь под огонь другого. А в колодце – нырнул на дно или даже под землей перебежал в другой, они ведь часто между собой соединены, и стреляй по второму.

– По рассказам, у вас все так лихо получалось, что как-то странно видеть вас в Пули-Чархи. Как это случилось?

– Перехитрили, – развел он руками. – В моей группе оказался хадовец. Однажды он сделал так, что я и еще несколько человек заночевали в стороне от основных сил. Там меня и схватили.

– А остальных уничтожили? – перестал я деликатничать.

– Э-э, нет! – зло ощерился он. – Мои люди ушли. Они еще повоюют. Они отомстят и за меня, и за погибших братьев. Одно плохо: хадовец ушел вместе с ними. Он хитер, как лис, боюсь, что заманит их в ловушку.

– Ну, что ж, как говорится, нет худа без добра. С оставшимися в живых встретитесь здесь, в Пули-Чархи. Кто-то в этих стенах проведет ближайшие двадцать лет, а кто-то… – не стал я продолжать, заметив, как резко побледнел Гуламхайдар. – А скажите-ка, бывший представитель рабочего класса, – не мог не съязвить я, – семья у вас есть?

– Нет, – вздрогнул Гуламхайдар. – Я борец за веру и свободный Афганистан. Некогда, не до семьи. Потом, когда победим, – неопределенно махнул он рукой, украшенной великолепным перстнем, – обзаведусь и женами, и детьми.

– И сколько бы вы хотели жен?

– Не меньше двух! Причем одну – блондинку! – развеселился Гуламхайдар.

– Да где же вы ее возьмете? – усомнился я. – Я не первый день в Афганистане и не видел ни одной блондинки.

– Найдем! – хохотнул он. – Были бы деньги.

– А они будут?

– Когда придем к власти, конечно. Иначе зачем мы бегаем по горам и терпим всяческие лишения! То есть, – несколько стушевался он, – власть должна сделать так, чтобы бедных среди правоверных не стало, чтобы каждый имел дом, надел земли и столько жен, сколько захочет. Друзей у нас предостаточно. Если они сейчас тратят сотни миллионов на то, чтобы нас вооружить, то уж на остальное деньги найдутся. Главное – убрать из Афганистана чужаков, – прозрачно намекнул он на советское присутствие, – а с внутренними проблемами мы справимся сами.

– И кем вы себя видите в том, новом, Афганистане?

– Казием! – чуть ли не выкрикнул Гуламхайдар.

– То есть судьей. Почему судьей?

– Потому что слишком много предателей ислама! Сейчас они торжествуют, но после нашей победы разбегутся, как мыши, по норам. Их надо будет найти и наказать. Причем прилюдно!

– Прилюдно-то зачем?

– А чтобы другим неповадно было. Для этого нужен суровый, беспощадный, но справедливый судья!

– Но ведь на судью надо учиться. Пять лет в университете, потом – прокурорская или адвокатская практика, и только после этого, если выберут, можно претендовать на кресло судьи.

– У нас все будет иначе, – втолковывал мне Гуламхайдар. – Во-первых, казиев не выбирают, а назначают, – начал он загибать пальцы. – В давние времена это делали халиф, шах или султан, а теперь это будет привилегией президента или премьер-министра, короче говоря, главы государства. Во-вторых, и это отражено в Коране, казием может стать любой полностью дееспособный, то есть не слепой, не глухой и не психически больной мусульманин. Не последнюю роль играет репутация кандидата в казии – он должен быть известен как убежденный борец за веру.

– Хорошо, – перебил я его, – если говорить о вас, то как борца за веру будущий президент наверняка вас хорошо знает. И кого вы видите на этом посту?

– Как – кого? – удивился моей наивности Гуламхайдар. – Конечно же, Гульбеддина. Никто другой этого поста не достоин.

– Но ведь он может сказать: «Гуламхайдар, я тебя знаю как доблестного воина. Между тем в обязанности казия входит не только ведение гражданских и уголовных дел, но и наблюдение за сохранностью и строительством дорог, контроль над правильным сбором налогов, не говоря уже о соблюдении завещаний при разделе имущества и наблюдении за состоянием общественной нравственности. Как ты с этим справишься?»

– «Проще простого, – отвечу я ему. – Я создам команду. Я окружу себя советниками с университетскими дипломами, и каждый будет досконально знать то, за что отвечает. А вот общественной нравственностью займусь сам!» – повысил он голос. – Тем более что кое-какая практика у меня уже есть.

– Практика? У вас? – не поверил я. – Но ведь Гульбеддин еще не президент и вы не казий.

– Не имеет значения, – отмахнулся он. – Когда в кишлаке Кайрат случилась беда, оказалось, что никто не знает шариата так хорошо, как я. Когда я вынес приговор в соответствии не с какими-то там статьями и параграфами, а с законом шариата, народ этот приговор одобрил, и даже нашлись добровольцы, чтобы привести его в исполнение.

– О чем это вы? Уж не о том ли случае, когда молодую женщину расстреляли за измену мужу? Об этом писали все газеты.

– Да, – вскинул подбородок Гуламхайдар, – я говорю именно об этом случае. Пока наш брат по оружию воевал с предателями ислама, его жена завела молодого любовника. Вернувшись домой, отважный моджахед застал их в объятиях друг друга. В принципе, он мог бы безнаказанно убить обоих на месте. Но я сказал, что надо преподать урок всем женщинам Афганистана! И не только женщинам, но и тем, кто их искушает и ввергает в грех. Эту парочку судили всенародно, а приговор вынес я. Я приговорил их к смерти. Но не к самой позорной – не к повешению и не к побиванию камнями, – смиренно погладил он ухоженную бородку. – Я приговорил их к расстрелу. На вопрос, кто это сделает, взметнулся лес рук. Я отобрал троих. Приехавшие из-за границы телевизионщики попросили, чтобы приговоренным не закрывали лица. Мы пошли им навстречу и расстреляли нарушителей шариата прямо перед телекамерами.

– Я этот сюжет видел, – подтвердил переводчик. – И женщина, и ее возлюбленный не проронили ни слезинки, они ни в чем не раскаивались и, как могли, подбадривали друг друга. А когда загремели автоматы, успели обменяться взглядами. Телекамеры приблизили эти взгляды – и сколько же там было нежности, любви и обожания! Не сомневаюсь, что в тот вечер плакали все женщины Афганистана.

– Это хорошо, – глубокомысленно изрек Гуламхайдар. – Значит, до них дошло. Значит, прежде чем изменить мужу, они сто раз подумают, стоит ли это делать.

Надо ли говорить, что рассказ произвел на всех тягостное впечатление. И тогда я решил прервать затянувшийся разговор.

– Давайте все-таки сфотографируемся, – предложил я на прощание. – Кто знает, встретите ли вы здесь человека с фотоаппаратом? А так – будет память, – более чем прозрачно намекнул я на его ближайшее будущее.

– Нет-нет! – вскинулся Гуламхайдар. – Это мне может повредить.

Когда Гуламхайдара увели, Ариф так треснул кулаком по столу, что подпрыгнули чашки с чаем:

– Ни черта ему не повредит! Он будет расстрелян! Нет, вы только подумайте: этот мерзавец видит себя судьей, он мечтает вершить прилюдные казни. Не приведи Аллах, если эти подонки придут к власти, тогда прилюдные казни станут нормой жизни. Не-ет, эта зараза должна быть уничтожена на корню и, пока гуламхайдары в наших руках, их надо ставить к стенке. Другого выхода нет. Иначе к стенке поставят нас.

Следователь оказался сдержаннее:

– Каков, мерзавец, а?! Солдаты сражались до последнего патрона – раненых Гуламхайдар пристреливал. А пленные к нему не переходили, пленных, как правило, ставили к стенке – это доказано. Так же поступали со стариками, которые не отдавали в банду своих сыновей. Гуламхайдар врет, он – зверь, страшный и бешеный! Так что его участь решена.

– А что же он, говоря по-русски, ломает ваньку? На что надеется?

– Гульбеддин внушил главарям своих банд, что в беде их не оставит: выкупит, обменяет или устроит побег…

После встречи с Гуламхайдаром мы как-то примолкли. Что ни говори, а разговор с бандитом, который не скрывает своей ненависти, гордится пролитой кровью и надеется продолжить кровавый шабаш, оставляет определенный след. Первым эту перемену в настроении почувствовал Ариф.

– Ну что, вы удовлетворены? – обратился он ко мне. – Или хотите еще?

– Хочу, – неожиданно для себя заявил я. – Только, если можно, из тех, кто одурачен, сбит с толку такими, как этот бывший учитель.

– Есть и такие! – заглянул начальник тюрьмы в толстенный журнал. – Приведите Кабира, – приказал он.

Мухаммад Кабир оказался крепким, кряжистым парнем, одетым в национальный пуштунский костюм. На вопросы отвечал охотно, подробно и очень быстро:

– Родом я из кишлака Халази провинции Парван, – начал он. – У меня два брата и три сестры. Когда к власти пришел Амин, мне было шестнадцать, как раз окончил восьмой класс. Аминовские репрессии обрушились и на наш кишлак. Тогда мы снялись с места и всем родом ушли в Иран. Там меня сразу же определили в учебный центр.

– Военный? – уточнил я.

– Конечно.

– Чему учили?

– Стрелять, взрывать, пытать. Короче, убивать.

– Инструкторы были афганские?

– Что вы! Афганцы тогда ничего не умели, поэтому нас учили иранские и китайские инструкторы. По окончании учебы был парад. Принимали его какие-то афганцы и военные в иранской форме.

– И что потом? Сразу в бой? 

– Нет, – усмехнулся Абдул, – оружие нам доверили не сразу, вначале устроили экзамен на политическую зрелость. В тот день, когда в Афганистан вошли русские полки, была организована демонстрация протеста около советского посольства в Тегеране. Руководил нами инженер Надим. Сначала мы выкрикивали антисоветские лозунги, размахивали флагами, а потом взялись за камни. Перебили стекла, вытоптали клумбы, сожгли портреты лидеров а, если бы дали команду, разнесли бы и само здание. Но Надим крикнул в мегафон, что, мол, хватит, мы свое дело сделали, а лишних алмазов у нас нет. До сих пор мучаюсь и гадаю, о каких алмазах он говорил? – развел руками Кабир. – Раз Надим сказал «лишних», значит, не лишние у него были, так? Но откуда у обыкновенного инженера алмазы?

– Ты и вправду хочешь знать, о каких алмазах речь? – спросил я.

– Очень хочу! – приложил он руку к сердцу. – Раз они у Надима были, почему он не поделился с нами?

– Никаких алмазов у Надима не было, – успокоил я Кабира. – И вообще речь идет об одном-единственном алмазе под названием «Шах». Это один из самых крупных и самых прекрасных алмазов в мире, величиной с мизинец, и в нем около девяноста карат. Четыреста лет назад его нашли в Индии и берегли как зеницу ока. Потом он принадлежал потомкам грозного Тимура, пока не оказался в Тегеране.

– Откуда вы это знаете? – недоверчиво привстал Абдул.

– Ох-ох-хо, – вздохнул я, – учиться надо было, а не бегать по горам с автоматом. Ладно, расскажу, может быть, тебе и вправду полегчает.

Значит, дело было так, – плеснул я себе свежезаваренного чая. – Жил в России начала девятнадцатого века прекрасный поэт и замечательный дипломат Александр Сергеевич Грибоедов. В те годы Россия непрерывно воевала то с Турцией, то с Персией. И вот, после очередной победы Россия потребовала, чтобы Тегеран выплатил контрибуцию в размере 20 миллионов рублей – деньги по тем временам огромные. А придумал этот, с позволения сказать, штраф Грибоедов. Он считал, что главным итогом успешных сражений должны быть не захваченные знамена противника, а деньги. «Деньги – это также род оружия, – писал он царю. – Требуя денег, мы лишаем неприятеля способов вредить нам на долгое время». Царь прислушался к мнению Грибоедова и наложил на Персию огромную контрибуцию.

Надо ли говорить, что персы люто возненавидели Грибоедова. А тут еще началась очередная война между Россией и Турцией, причем вначале успех сопутствовал туркам. Воспользовавшись этим, шах объявил, что никаких денег России платить не будет. Грибоедов как посол в Тегеране заявил решительный протест и пригрозил военными действиями! Тогда шах решил Грибоедова, а заодно и весь состав русской миссии уничтожить. А вскоре подвернулся и благоприятный повод.

Накануне из гарема зятя шаха сбежали две женщины и его любимый евнух. Спрятались они в здании русского посольства. В принципе, это было естественно, так как беглецы родились в Ереване и имели право просить защиты у России. Но шах и его зять рассудили иначе. Они умело подогрели антирусские настроения, и вскоре на базарах и в мечетях стали раздаваться призывы к разгрому русского посольства. Фанатично настроенная толпа ворвалась на территорию посольства и не только перебила всех, кто там находился, но и, надругавшись над трупами, буквально их растерзала. Грибоедова опознали лишь по скрюченному пальцу, следствию полученного на дуэли ранения.

Шах торжествовал и подтвердил свое решение, не платить России ни копейки! Но, на его беду, русские войска перешли в наступление, разбили турок и собирались двинуться на Тегеран. Шах основательно струсил, принес русскому царю официальные извинения и в качестве своеобразной компенсации отправил в Петербург целую делегацию, которая привезла самую дорогую и почитаемую ценность Персии – алмаз «Шах». С подачи главного казначея в Тегеране его называли «Ценой крови». Примечательно, что возглавлять эту делегацию шах поручил своему сыну. Этим персидский властелин хотел сказать, что, мол, доверяюсь вам, ваше величество, полностью. Делайте что хотите и с алмазом, и с моим наследником.

Русский император извинения принял, с наследником персидского престола обошелся милостиво, а алмаз велел хранить в подвальном сейфе Зимнего дворца. Теперь он – в Оружейной палате Московского Кремля. Я его видел, но подержать в руках не довелось.

Надо сказать, что волшебная сила «Шаха» возымела свое действие. Обласкав наследника персидского престола, Николай Первый сказал: «Я предаю вечному забвению злополучное тегеранское происшествие». После этого никаких проблем во взаимоотношениях между Россией и Персией, то есть Ираном, больше не было… Ты что-нибудь понял? – спросил я у Абдула, закончив экскурс в историю российско-персидских отношений.

– Понял, – кивнул он. – Я понял главное: Надим хотел сказать, что если мы разгромим русское посольство, то откупиться будет нечем. У нас не то, что алмазов, у нас вообще ничего нет. Мы же нищие! Мы кормимся объедками с барского стола. Мы живем тем, что подкинут из Тегерана, Пекина или вообще из-за океана. Молодец, Надим, вовремя нас остановил. Жаль его, погиб при переходе границы.

– Давай вернемся в твою иранскую юность, – предложил я. – Что было после того, как ваша группа прошла проверку на «политическую зрелость»?

– Что было? – оживился Абдул. – Нас очень хвалили! Меня – особенно, наверное, потому, что мои камни летели дальше других и попадали точно в окна. А что еще нужно шестнадцатилетнему?! Стрелять я уже умел и рвался в бой. Но инструкторы отобрали сорок пять самых способных и переправили их в Пакистан. Был в их числе и я. Там мы изучали американское и зачем-то советское оружие. Гораздо позже я понял, зачем мы стреляли из «калашникова», зачем учились ругаться и командовать по-русски.

Кажется, я тоже начал кое о чем догадываться, но не перебивал словоохотливого Кабира.

– По окончании обучения была сформирована группа из трехсот шестидесяти человек. Одну половину переодели в русскую форму, а другую – в афганскую. В районе кишлака Исталеф мы перешли границу и начали боевые действия. Наш командир Гафар на русском языке приказывал взрывать школы, сжигать мечети – иногда вместе с молящимися, убивать мулл и учителей. Мы бодро отвечали «Есть!» и выполняли приказ.

С нами были теле– и кинооператоры из каких-то западных стран, – бодро продолжал Кабир. – Они во всех деталях снимали зверства «русских» и «афганских» солдат. А мы отчаянно веселились, радуясь, что весь мир получит неопровержимые доказательства этих жестокостей. Жителей некоторых кишлаков оставляли в живых, чтобы они тоже разнесли весть о том, что видели своими глазами.

– Так, с этим ясно, – остановил я его. – Но не всегда же вы были «артистами»?

– Конечно, нет. Закончив съемки, мы сбросили ненавистную русскую форму и стали громить посты и кишлаки уже от своего имени.

– Серьезные бои были?

– Были. Одно время нам здорово везло: разгромили несколько автоколонн, взорвали сто школ, взяли шестьдесят пленных.

– После допроса их отпустили домой?

– Да вы что?! Кто же отпускает пленных?! За них же, как и за убитых, деньги платят. И немалые! А нам без разницы, за убитых получать или за живых. Но так как пленных девать некуда – мы же всегда в движении, то их расстреливали. Всегда расстреливали! – подчеркнул он. – Впрочем, иногда для проформы предлагали перейти на нашу сторону. Но кому они нужны?! Им же нельзя доверять. Они поголовно либо коммунисты, либо предатели ислама. Поэтому их, без лишних слов, убивали.

– А шурави в плен попадали? – с трудом сдерживая гнев, спросил я.

– Нет, шурави не сдавались. Они либо стрелялись, либо подрывали себя гранатой.

– Как думаешь, почему?

– А что тут думать? Они хотели избежать мучительной смерти. В живых их все равно бы не оставили, но перед тем как убить, вырезали бы на груди звезды, выкололи глаза, вырвали ногти.

– Ты такое видел?

– Видел. Один раз, но видел, – опустил Кабир глаза. – У парня кончились патроны и он не смог застрелиться. То, что с ним сделали, – мотнул он головой, как бы стряхивая с себя жуткое воспоминание, – мерещится до сих пор.

– Ну-ну, продолжай! – потребовал я.

– Его разрезали на части. Как барана. Потом упаковали в коробку и подбросили на русский пост. Само собой, с запиской, что так, мол, будет с каждым, поэтому, пока не поздно, убирайтесь домой.

– И что, весь пост мгновенно опустел?

– Ну, да! Этой коробкой мы их только разозлили. За дувалами ведь были десантники, а они воевать умели. Кончилось тем, что они сделали вылазку и погнали нас по ущелью. На выходе из ущелья нас ждала засада. Перебили почти всех, а я чудом уцелел и оказался в Пули-Чархи.

– Ты об амнистии что-нибудь слышал? – с трудом перешел я на другую тему. – О том, что тем, кто добровольно сложит оружие, ничего не будет – ни тюрьмы, ни трибунала?

– Слышал, – кивнул Кабир. – И я слышал, и другие. Больше того, я знал людей, которые переходили на сторону законной власти.

– Их пример не заражал?

– Не заражал. Потому что за это мы мстили и полностью вырезали их семьи, всех – отцов, матерей, братьев, сестер, жен и детей.

– Их-то зачем? Они-то в чем провинились?

– Так делали во все времена, – начал мне втолковывать Кабир. – Есть такое правило: род предателя должен исчезнуть с Земли.

– Ты хоть понимаешь, что натворил?! – не сдержался я и что есть силы треснул по столу. – Понимаешь, что тебя, сукиного сына, мало – убить?! Тебя следует четверто…

«Стоп!» – остановил я сам себя.

– Последнюю фразу переводить не нужно, – обернулся я к переводчику.

– Понимаю, – опустил голову Кабир. – Я все понимаю. У меня было время подумать. Я не дурак. Конечно, я весь в крови, конечно, родственники убитых станут мне мстить, и в этом они правы. Но мне всего двадцать четыре года. Восемь лет я бегал с автоматом и не знал, что происходит в стране. Я очень рассчитываю на двадцатку. Отсюда выйду в сорок четыре, еще не стариком, – слабо улыбнулся он. – Еще можно начать жизнь сначала…

Два дня я находился под впечатлением поездки в Пули-Чархи. А когда перелистал блокнот, вспомнил посещение госпиталя, детского дома, встречи с главарями банд, стало настолько не по себе, что я решил немедленно встретиться с Рашидом и спросить: «Когда же конец? Когда перестанет литься кровь?». Я понимал, что ответить трудно, но не спросить не мог.

Когда мы встретились, Рашид с нескрываемым отвращением смотрел на себя в зеркало и яростно тер редкую щетину.

– Опять? – все поняв, спросил я.

– Опять! – как о чем-то само собой разумеющемся, ответил он.

– Если не секрет, куда теперь?

– В район Герата, – неопределенно махнул рукой товарищ.

– Саидакбар с тобой?

– Он уже там, – показал куда-то за окно Рашид.

– Это и есть то продолжение операции, на которое он намекал?

– Теоретически – да, но практически… Ладно, слушай, – Рашид сел к столу. – Чай будешь?

– Буду. Только зеленый.

– Привык? – лукаво прищурился он.

Я чуть было не ляпнул насчет волков, что, мол, если среди них долго жить, то научишься по-волчьи выть, но вовремя сдержался.

– Понимаешь, – начал издалека Рашид, – из Ирана пришла большая банда: пятьсот стволов. Это тебе не фунт изюма. Самое скверное то, что она состоит целиком из арабов. Значит, внедрить туда мы никого не сможем. Но без проводников арабам все равно не обойтись. И тогда мы распустили слух, что группа Алим-хана разгромлена не полностью, кое-кто уцелел и теперь скрывается в горах. Да, забыл о самом главном! – хлопнул он себя по лбу. – Арабы шли на соединение с Алим-ханом, и весть о его разгроме застала их в пути. Короче говоря, мы решили так: сначала их, как бы случайно, найдет Азиз. Он расскажет, как были убиты почти все люди Алим-хана и как ему, а также Идрису, то есть мне, удалось спастись.

– Ты думаешь, они ему поверят? – засомневался я.

– А у них нет другого выхода! Ведь они не знают ни местности, ни расположения афганских и русских гарнизонов, ни графика движения грузовых колонн. А отсиживаться в пещерах не позволят тегеранские начальники: им ведь надо отчитываться о потраченных долларах, а единственной формой отчета являются успешно проведенные боевые операции.

– Логично, – согласился я. – И, если можно, открой, пожалуйста, окно, а то как-то душно.

– Как только Азиз выведет их из пещер, в дело вступлю я, – на ходу расстегивая рубашку, шагнул к окну Рашид.

Когда он обернулся, я буквально обмер! Левая сторона груди его была плотно забинтована, и кое-где даже просачивалась кровь.

– Что с тобой? – воскликнул я. – Ты был ранен? Чуть ли не в сердце?

– Ах, это, – загадочно усмехнулся он. – Да. И, можно сказать, что чуть ли не в сердце.

– Где? Когда? Кем? – заполошно расспрашивал я.

– Ну, если бы ты знал, кем я ранен, то очень бы мне позавидовал, – с напускной серьезностью продолжал Рашид. – Впрочем, ты этого человека хорошо знаешь.

После таких слов мне следовало бы понять или, на худой конец, почувствовать, что я являюсь объектом какого-то розыгрыша, но меня будто заклинило: бинты не бутафорские, и кровь не из клюквенного сока. Не знаю, что там выражала моя физиономия, но, судя по тому, что Рашид меня пожалел, волнение на ней нарисовалось искреннее.

– Успокойся, дружище, – похлопал он меня по плечу. – Успокойся. От таких ран не умирают, ими гордятся, а шрам носят как дорогую медаль. А нанесла мне эту рану, – сделал он театральную паузу, – Сухайла Седдик.

– Как это? – опешил я. – Сухайла? Этого не может быть! Она же врач, и ее дело – не наносить раны, а…

– А я ее попросил. Очень попросил! – с нажимом добавил он.

– Ничего не понимаю, – поднял я руки. – Сдаюсь на милость победителя. Христом Богом молю, а заодно и Аллахом, пока я не свихнулся, объясни, что к чему.

– Так и быть, – Рашид налил мне свежего чая. – Начну издалека. Согласно законам моджахед, проливший кровь за веру, пользуется особым уважением, даже большим, нежели человек, совершивший хадж в Мекку.

Мое имя арабам известно, они знают, что Идрис был заместителем Алим-хана и что моджахеды его уважали. Но куда он делся после того рокового боя? Уцелел, как и Алим-хан? Но Алим-хан пробрался в Пакистан и там своей жизнью заплатил за разгром отряда. А Идрис? И вот что я придумал. Идрис был тяжело ранен. Но, перед тем как потерять сознание, успел переодеться в форму убитого афганского солдата. Удостоверение на имя рядового Махмуда было в кармане, поэтому его отвезли в госпиталь и там знаменитая Сухайла сделала ему уникальную операцию, вернув Махмуда к жизни. Как тебе такая легенда? – остановил он сам себя. – Могло такое случиться в реальной жизни?

– Могло, – согласился я.

– Вот я и попросил Сухайлу сделать на моей груди разрез и наложить настоящий профессиональный шов.

– И что теперь? Что дальше? Как ты думаешь действовать?

– Как только придет сигнал от Азиза, я двинусь в путь. Сначала я должен завоевать у арабов доверие. Одного рассказа о моем чудесном спасении будет мало, поэтому я найду способ продемонстрировать свой шрам. Ни секунды не сомневаюсь, что даже самые завзятые скептики тут же падут ниц. Потом мы позволим им взорвать несколько старых школ, сжечь пару пустых складов и уничтожить предназначенный для сноса мост. А потом заманим в ущелье, где их будет ждать Джумахан.

– Так он же в лицее, – напомнил я.

– Бросил, – развел руками Рашид. – Не могу, говорит, сидеть над учебниками, когда идет война. Вернулся в свою бригаду, принял под командование батальон коммандос и бегает по горам.

– А его ученики?

– Кое-кого он взял с собой. Но только тех, кто горел жаждой мести, и не мог ни одного дня находиться за партой. Отказать им было нельзя, ребята могли бы сбежать и примкнуть к какому-нибудь отряду малишей. А так – они под надежным присмотром учителя и командира.

– Рашид, а можно задать не совсем корректный вопрос? – помявшись, спросил я.

– Валяй, – махнул рукой Рашид.

– Допустим, что все пройдет удачно.

– Никаких «допустим», – остановил меня Рашид.

– Хорошо. Вы заманите арабов в глухое ущелье, предложите сдаться, согласятся немногие, и тех, кто не сложит оружия, коммандос Джумахана отправят на тот свет. А что будут с теми, кто сложит оружие? Они попадут в Пули-Чархи? Их будут судить? Или, как граждан Египта, Ирана, Ирака и других государств, отпустят домой?

– Ни в коем случае! Ни дома, ни семьи эти наемники уже не увидят. Нам все равно, какому богу они молятся, какую носят форму, какой у них паспорт – раз пришел в Афганистан с оружием в руках, пролил кровь наших сограждан, то навсегда останешься в этой земле. Так поступали наши деды, предоставив землю для могил англичан, так будем поступать и мы!

– И долго так будет продолжаться? – не удержался я от своего «глобального» вопроса. – Прекратятся ли когда-нибудь твои рискованные рейды по душманским бандам?

– Прекратятся, – пожал на прощание руку Рашид. – Но только тогда, когда исчезнет последний душман и к нам перестанут лезть непрошеные гости – будь они из-за ближних гор или из-за далекого океана.

На стенах карты Северо-Западного побережья Франции. На столах – диаграммы, таблицы, схемы, справки. В кабинете сильно накурено, кто-то пытается открыть окно, но ему не разрешают, указав на плакат с лаконичной надписью: «Осторожно, враг подслушивает!».

– Итак, – подвел итоги затянувшегося совещания начальник штаба бригадный генерал Уолтер Беделл Смит, – подготовка вторжения в Нормандию в основном завершена. Для захвата стратегического плацдарма выделено тридцать две дивизии и двенадцать отдельных бригад. На наших аэродромах – одиннадцать тысяч боевых самолетов, в портах – около семи тысяч кораблей, транспортных и десантных судов. Но главное наше оружие не подавляющее превосходство в живой силе и технике, а внезапность. Мы провели целый ряд мероприятий по дезинформации противника и, как нам казалось, достигли успеха.

Гул мгновенно стих. Отложил трубку Эйзенхауэр[42]. Насторожился Монтгомери[43]. Кто-то, забыв прикурить, обжег пальцы, кто-то втиснул в пепельницу сигарету.

– Да, – откашлявшись, продолжил начальник штаба, – теперь у нас нет стопроцентной уверенности, что немцам неизвестен день и час начала операции «Оверлорд»[44].

– Факты? – хрустнул сломанным карандашом Эйзенхауэр. – Какие переброшены дивизии? Сколько? На какой участок?

– Армии Рунштедта и Роммеля стоят на месте[45]. Но, судя по всему, немцы решили использовать против нас живой щит.

– Живой щит? – оживился Монтгомери. – Как в Африке? Ах, Роммель, Роммель, хоть он и хитрая лиса, но я его побил – побил потому, что никогда не прибегал дважды к одному и тому же приему. В Африке он использовал наших пленных. А здесь?

– А здесь русских.

– Русски-и-их?!

– Так точно, сэр. По агентурным данным, немцы начали массовую переброску русских военнопленных из концлагерей Германии, Австрии и даже Польши. Их размещают в районе Атлантического вала; одних используют на строительстве оборонительных сооружений, других переодевают в немецкую военную форму и дают в руки оружие. Им говорят, что дома их ждет верная смерть или в лучшем случае Сибирь, а сражаясь против англо-американских империалистов, они могут стать гражданами Великого рейха.

– И что, есть желающие? – недоверчиво спросил Эйзенхауэр.

– Есть. Прежде всего власовцы. Но и не только они. Правда, желающих взять в руки оружие не так уж много, поэтому чаще всего им дают кирку и лопату. Но они в немецкой форме и их – десятки тысяч.

– Но это же… это значит, что я не могу сбросить ни одной бомбы! – вскочил генерал в форме летчика. – Вот карты, вот точки, которые я должен засыпать фугасами, а там – русские! Они же… от них ничего не останется. Одно дело – убивать немцев, и совсем другое – союзников.

– Эти точки – доты, дзоты и опорные пункты обороны бошей, – рассудительно заметил пехотный генерал. – Не превратив их в пыль, вы обрекаете на смерть моих парней.

– Но при чем здесь русские военнопленные?

– Надев немецкую форму и взяв в руки немецкое оружие, они перестают быть военнопленными. С этого момента они соратники нацистов. Не станем же мы жалеть венгров, итальянцев или румын, сражающихся на стороне бошей!

– К тому же Советский Союз не подписал Женевскую конвенцию[46], – заметил начальник штаба. – Сталин считает пленных предателями, и дома их действительно ждет казнь или Сибирь. Надо отдать должное немцам – они очень умело используют этот беспрецедентный случай.

– Но ведь есть и гражданские лица, угнанные в Германию с оккупированных территорий, – снова подал голос летчик. – Я видел кинохронику: они работают на фермах, на строительстве дорог и даже на оборонных заводах. Мы не раз бомбили эти заводы, и, конечно же, среди жертв были и русские. Нас это беспокоило? Мы об этом говорили? Где была наша совесть тогда и почему проснулась сейчас?

– А как быть с теми, кто ненавидит Сталина и большевистский режим? Они надели немецкую форму, чтобы бороться не против России и своего народа, а против диктатора, – постепенно вступали в разговор всё новые и новые лица.

– Раз они враги Сталина, то и наши враги! И относиться к ним нужно так же, как и к немцам!

– И даже хуже! Они – предатели!

– Но почему? Мы же знаем, как много среди русских раскулаченных, репрессированных и едва не умерших от голода. Есть и поклявшиеся отомстить за арестованных родителей. Они – не преступники и не враги, они – правозащитники.

– Нет, нет и нет! Одно дело – борьба против режима и его главы, и совсем другое – активная поддержка вермахта, который воюет не против режима, а против народа. Недаром же Москва назвала эту войну Отечественной!

– Все это так… Но можете ли вы себе представить батальоны, состоящие из английских или американских пленных, которые бы сражались на стороне бошей? Нет? Я – тоже. Тогда почему на это пошли русские? Как хотите, джентльмены, но я в этом ничего не понимаю и не пойму, пока не поговорю с этими… бывшими русскими.

– Надо попросить Черчилля, чтобы он написал по этому поводу Сталину.

– Ни в коем случае! Это только разозлит «дядюшку Джо»[47]. А за несколько дней до начала «Оверлорда» дразнить его нельзя: он может ослабить натиск на немцев, и те перебросят свои дивизии во Францию, – решительно возразил Эйзенхауэр.

– Тогда – Молотову. Может быть, этот вопрос удастся решить на уровне министров иностранных дел? – предложил Монтгомери. – Сегодня же попрошу Идена, чтобы он связался с нашим послом в Москве.

– Прекрасная мысль. Итак, подводим, итог, – поднялся Эйзенхауэр. – Начальнику штаба: прикажите нашей агентуре во Франции и даже в Берлине в кратчайшие сроки выяснить, чем вызвана переброска русских военнопленных в район Атлантического вала. Что это – оживление приостановленных работ или «живой щит»? Это – во-первых. Во-вторых, рад был узнать, что среди моих генералов так много гуманистов. Да, мы занимаемся самым грязным и самым противоестественным делом, какое только существует на свете, – убиваем людей. Уверен, что ни один из нас не поднимет руку на человека только потому, что он немец или японец. Но если он по уши в крови? Если он убил сотни наших соотечественников и теперь на очереди остальные? Что тогда? Выяснять, каковы его идеалы и почему он взял в руки оружие? Можно не успеть. Поэтому мы должны обезвредить бандита! Сложит оружие сам – хорошо, не сложит – убьем. А каково его вероисповедание и кто он по национальности, нам абсолютно все равно: взялся за оружие, значит, враг. Если же враг не сдается, его уничтожают. Так, кажется, говорит «дядюшка Джо»? И в этом он абсолютно прав.Москва. Кабинет В.М. Молотова. 28 мая 1944 г.

– Посол Великобритании Арчибальд Кларк Керр, – доложил секретарь. – По его просьбе.

– Просите, – кивнул Молотов и встал из-за стола.

Посол Великобритании и нарком иностранных дел СССР обменялись любезностями, справились о здоровье друг друга, а потом Керр перешел на официальный тон:

– Выполняя поручение министра иностранных дел Великобритании господина Идена, я обращаюсь к вам со следующим письмом:

Арчибальд Керр захлопнул папку, коротко поклонился и передал ее Молотову.

– Нам кажется, – добавил посол, что такого рода заявление имело бы наибольший эффект, если бы оно исходило от маршала Сталина.

По мере чтения письма гостеприимно-мягкий Молотов все больше напрягался, а когда речь зашла о Сталине, стекла его пенсне сверкнули таким холодом, что посол внутренне содрогнулся.

– Мы подумаем, – бесстрастно кивнул Молотов, брезгливо кладя папку на стол. – И ответим… Желаю здравствовать.

– Значит, англичане утверждают, что на Западном фронте значительные силы русских сражаются на стороне немецкой армии, – раскуривая трубку, продолжил Сталин начатый разговор. – Спрашивается, что это за «значительные силы»? И самое главное, против кого сражаются? Может быть, мы прозевали открытие второго фронта? Нехорошо, товарищ Молотов, очень нехорошо, – лукаво прищурился он. – Я-то думал, что у нас толковый нарком иностранных дел, а он, оказывается, ничего не знает об активных действиях англо-американских войск в Европе и об их сражениях не только с немцами, но еще и с какими-то «русскими».

– Виноват, – подыграл ему Молотов. – Недоглядел. То ли десант настолько мал, что немцы его не заметили, то ли до Нормандии он вообще не доплыл.

– Три года! – назидательно поднял трубку Сталин. – Три года говорильни, объяснений, посланий – и ни одного солдата на обещанном втором фронте. Сколько жизней, сколько русских людей можно было бы спасти, отвлеки союзники хотя бы малую толику немецких сил с Восточного фронта! Да и сейчас против нас сто семьдесят девять дивизий, а там, на Западе, в три раза меньше. «Значительные силы» – это сколько? Батальон, полк, дивизия?

Пройдясь по кабинету, Сталин остановился напротив Молотова.

– Русские. Что это за русские? Власовцы? О них беспокоятся союзники?

– О них, – кивнул Молотов. – В основном о них.

– О них пусть не беспокоятся. Отношение народа к этим мерзавцам известно. Их ждет суд. Думаю, что гнев народа выльется в справедливый и суровый приговор. Но вы сказали «в основном». Значит, есть кто-то кроме них? Кого еще смогли завербовать эти отщепенцы?

– Там есть простая рабочая сила. Из концлагерей берут самых сильных, дают дополнительный паек и заставляют укреплять Атлантический вал. Кое-кого направляют и на заводы. Есть сведения, что немцы активно ищут квалифицированных рабочих, инженеров и даже ученых.

– Да? – вскинул бровь Сталин. – Хороший признак. Очень хороший признак! Это значит, что Гитлер выдохся: все, резервов нет! Англичанам же ответьте, что советское правительство не видит особой причины делать рекомендованное ими заявление. Рановато. Пусть сперва переплывут Лa-Манш. А там посмотрим…

– Чрезвычайному и Полномочному послу Великобритании в СССР господину Арчибальду Кларку Керру, – диктует Молотов стенографисту. – Согласно информации, которой располагает советское руководство, число подобных лиц в немецких вооруженных силах крайне незначительно и специальное обращение к ним не имело бы политического смысла. Руководствуясь этим, советское правительство не видит особой причины делать рекомендованное в Вашем письме заявление ни от имени И.В. Сталина, ни от имени советского правительства.

Этот концлагерь, созданный в 1933 году, вначале предназначался для коммунистов, социал-демократов и других политических противников гитлеровского режима. Но с началом Второй мировой войны сюда отправились эшелоны с военнопленными и участниками Сопротивления. Через Дахау прошло 250 тысяч узников; 70 тысяч из них погибло – одни от непосильного труда, другие расстреляны, третьи стали жертвами варварских экспериментов медиков в эсэсовской форме. Среди погибших – 12 тысяч наших соотечественников.

Раннее утро. По территории лагеря шествует свита эсэсовских бонз во главе с Гиммлером. Комендант лагеря штурмбаннфюрер СС Лемке, следуя на шаг сзади Гиммлера, пытается привлечь его внимание, но рейхсфюрер, не замечая его, думает о чем-то своем. У здания комендатуры он неожиданно останавливается и резко оборачивается к свите.

– Так вот, – шелестяще тихо начинает он, – Дахау создавался как «красный» лагерь, здесь должны были перевоспитываться, а в случае нежелания стать на путь исправления, то и уничтожаться политические противники рейха. С этой задачей администрация лагеря пока что справляется.

При словах «пока что» коменданта лагеря бросило в пот, а его подчиненные смертельно побледнели. Гиммлер заметил эту реакцию, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на презрение.

– Я знаю, – на более высокой ноте продолжил он, – что печи крематория дымят круглые сутки, что иного выхода отсюда, кроме как через эту трубу, у заключенных нет, но… превращать врага в пепел – слишком расточительное занятие! – неожиданно грозно взглянул он на коменданта. – Сейчас, когда немцы с оружием в руках делают все возможное и невозможное, чтобы приблизить долгожданную победу, заключенных надо не уничтожать – неожиданно улыбнулся он, – а заставлять работать на благо Великой Германии.

Комендант открыл было рот, но Гиммлер протестующе поднял руку:

– Знаю. Все знаю. Вы хотите сказать, что они мостят дороги, разбирают завалы, копают ямы, делая вид, что приносят пользу приютившей их стране. Блеф! – сорвался он на фальцет. – Пользы от них на пфенниг, а содержание обходится в сотни марок! Теперь этому пришел конец! Заключенный должен заменить немца у станка, на сборочном конвейере и даже у чертежной доски. Лемке! – ткнул Гиммлер пальцем в грудь коменданта лагеря. – Сколько у вас инженеров?

Лемке судорожно сглотнул воздух.

– А токарей? Фрезеровщиков? Инструментальщиков? Сталеваров?

Лемке опустил голову и полез за блокнотом.

– А-а! – брезгливо отмахнулся Гиммлер. – Знаю я вашу бухгалтерию: десять процентов коммунистов, двадцать – социал-демократов, двадцать семь – евреев…

Неделю, целую неделю даю вам на то, чтобы выявить людей, которые смогли бы работать на заводах, в конструкторских бюро и даже в университетах! Создать им приличные условия, откормить и направить на новое место работы. Остальных – на волю, – взмахнул он рукой и, полюбовавшись недоуменными лицами свиты, жестко закончил: – Через трубу!

Гудит мартен, расплавленный металл разливается по формам. Заводской станок, из-под его резца вьется стружка. Сборочный конвейер авиационного завода, рабочие на стапелях. Ряды швейных машинок на фабрике… И везде – люди в полосатых робах.

Лемке в панике. Он мечется по кабинету и орет на вытянувшихся во фрунт подчиненных.

– Рейхсфюрер недоволен! – потрясает он депешей. – Наши люди ленивы. Квалификация – ни к черту! Или они валяют дурака, или как представители низшей расы действительно ни черта не умеют?! Умеют! – неожиданно поправил он себя. – Летают же их самолеты и стреляют их пушки. Значит, саботаж? Саботаж?! Здесь, в сердце Германии?! Нет, этого мы не допустим! Всех на волю, всех в трубу!

Побегав по кабинету и чуточку успокоившись, Лемке рухнул в кресло и глубокомысленно продолжил:

– Да, рейхсфюрер, как всегда, прав: мы должны работать тоньше. Хаусман, – обратился он к эсэсовцу интеллигентного вида, – что можете предложить вы как начальник политического отдела? – с едва заметной неприязнью спросил он.

– Полностью с вами согласен – работать нужно тоньше, – поправил тот очки. – Но и жестче. Мы совсем забыли о таком грозном оружии, как страх за свою жизнь.

– Мы? Забыли? – иронично усмехнулся Лемке и кивнул на дымящуюся трубу крематория.

– Нет, нет, это совсем не то! – энергично возразил Хаусман. – Каждый заключенный постоянно видит круглосуточно идущий дым печей… К такому привыкаешь, как каждый человек привыкает к мысли, что когда-то умрет – в постели или на поле боя, но умрет. А вот если смерть неожиданна, если она пришла и спрашивает: «Ну что, дружок? Я бы оставила пока тебя в покое, но это зависит только от тебя. Правда, для этого нужно поступиться идеалами, нарушить клятву, предать Родину, толкнуть в пропасть друга… Дело-то яйца выеденного не стоит, а ты будешь жить. Сомневаешься? Не веришь? Тогда смотри: вот твой сосед: стоит, дышит, любуется голубым небом. Но он упрям, как и ты, цепляется за идеалы, поэтому я – р-раз! – и превращаю его в ничто».

– Хаусман, – досадливо поморщился Лемке. – Выражайтесь яснее. Не забывайте, что пока вы просиживали штаны в Гейдельберге, мы боролись с врагами рейха.

– Охотно, – не позволил себя сбить выпускник Гейдельбергского университета, но какие-то нотки в голосе выдали беспредельное презрение к лавочнику, ставшему его начальником. – Как известно, в нашей картотеке значатся имена ста девяноста восьми русских офицеров, получивших высшее образование либо в институтах и университетах, либо в военных училищах и академиях. Среди них есть связисты, фортификаторы, инженеры по ремонту и обслуживанию самолетов, танков, артиллерийских систем…

– Но они отказываются работать, – перебил его Лемке. – Не помогли ни карцеры, ни…

– Поможет страх – страх за свою жизнь.

Лемке вздохнул и снова покосился на трубу крематория.

– Если жизнь в чьих-то руках – моих, ваших, господа Бога – это одно; в этом случае на принятие того или иного решения заключенный повлиять не может и поэтому ничего не боится, – продолжил Хаусман. – Но если жизнь в его собственных руках и ответ на вопрос «жить или не жить» зависит от него самого – тогда совсем другое дело. Короче говоря, у меня есть план…

Яркое, солнечное утро. Площадь лагеря. Играет оркестр. Бегает охрана. Лают собаки. Теснятся заключенные. Сто девяносто восемь человек стоят отдельно. Наконец все успокаиваются. На помост поднимается Хаусман.

– Сегодня у нас не поверка, – с подъемом начинает он, – а торжественные проводы ваших товарищей. Великая Германия оказала им высочайшее доверие, разрешив работать на своих фабриках и заводах. Не скрою, администрация лагеря особенно горда тем, что именно из Дахау на заводы придут специалисты, имеющие инженерную квалификацию. Вы можете поздравить своих товарищей с такой удачей – ведь они станут работать на лучших в мире немецких заводах. Само собой разумеется, условия их жизни будут несравнимы с теми, которые мы могли предоставить здесь. Чистая постель, добротная одежда, хорошая пища, а по выходным – танцы с землячками. Что еще нужно мужчине?! Но все это – при условии добросовестной работы на благо Великой Германии. И еще, чтобы весь мир еще раз убедился в том, что Третий рейх – самая демократическая страна обоих полушарий, мы решили сделать так: каждый из отбывающих поставит свою подпись под заявлением с просьбой оказать ему доверие в изготовлении оружия для победоносного вермахта.

Хаусман бойко сбежал с помоста и в сопровождении трех унтершарфюреров двинулся к отдельно стоящей шеренге. На ходу он достал блокнот со списком подлежащих отправке: напротив одних фамилий – черные, напротив других – красные крестики. Тайну этих знаков знал только Хаусман. Магистр философии оставался верен себе: он проводил эксперимент, за чистоту которого отвечал сам.

– Ну что ж, приступим, – бодро продолжил Хаусман. – Номер 920, попрошу вашу подпись и, конечно же, фото для газеты.

Желтолицый, беззубый старик поднял дрожащую руку и неуверенно расписался.

– Поздравляю! Номер 731, теперь ваш черед.

Когда-то кряжистого крепыша теперь поддерживали соседи. Подернутые свинцовой пеленой глаза его смотрели поверх всех голов.

– Ну, что же вы? – поторопил Хаусман.

– Он болен, – сказал сосед.

– Болен? – заглянул в блокнот Хаусман. – Нет-нет, он нужен! Помогите ему… Вот так – карандаш в руку и росчерк. Отличный будет снимок: друг помогает больному товарищу обрести право работать на пороховом заводе. Прекрасно, идем дальше…

Номер 610-й.

Худой, изможденный человек не шелохнулся.

– Ну же, смелее, – подбодрил его Хаусман. – Вы же офицер, выпускник артиллерийской академии, вас ждут на пушечном заводе.

– Не дождутся, – разлепил спекшиеся губы 610-й.

Хаусман заглянул в блокнот и загадочно улыбнулся.

– Ну-ну, воля ваша… Бергер! – обернулся он к одному из сопровождающих.

Из-за спины шагнул унтершарфюрер, достал пистолет и выстрелил в лоб 610-го. Шеренга охнула и качнулась.

– Стоять! – рявкнул Хаусман. – Предупреждаю: так будет с каждым, кто откажется от чести служить Великой Германии! 307-й! Подпись. Фото. Хорошо. 212-й! Хорошо, 176-й! Что?.. Бергер!.. Дальше…

Когда от шеренги осталось меньше половины, Хаусман приказал убрать трупы, а живых загнать в машины и увезти. Через полчаса он уже принимал поздравления Лемке.

– Нет, что ни говорите, а университет есть университет, – пожал тот руку Хаусману. – Я бы до такого не додумался: в печь их – и баста. А вы – по науке.

– Какая, к черту, наука?! – вспыхнул Хаусман. – Эти русские спутали все карты!

– Карты?

– Ну да! Видите, – достал он блокнот. – Я заранее наметил, кого для острастки пристрелить, а кого оставить. Красный крестик – жизнь, черный – смерть.

– Стоп, стоп, стоп! – заглянул через его плечо Лемке. – У вас всего… десять черных крестов?

– Вот именно! В блокноте десять, а на деле – сто два. Нет, – искренне огорчился он. – С такой статистикой моя теория нежизнеспособна.

– Абсолютно нежизнеспособна, – холодно бросил Лемке. Потом, многозначительно помолчав, с каким-то особым нажимом, добавил: – С такой статистикой приказ рейхсфюрера не выполнить. А за это… сами знаете, что может быть.

На немецкие доты, дзоты, орудия и закопанные в землю танки обрушивается невиданной силы огневой шквал! Один за другим пикируют английские и американские самолеты, как горох, сыплются из них многотонные бомбы. А с моря, под прикрытием сплошной стены корабельной артиллерии, подходят к берегу все новые и новые десантные суда.

Немцы ожесточенно сопротивляются, морской пехоте приходится туго, но союзники зацепились за крохотный клочок суши и, постепенно расширяя его, уверенно продвигаются вперед. Вот освобождена крестьянская ферма, поселок, городок…

Жители восторженно встречали мчащиеся на восток колонны союзников. А навстречу, в сопровождении немногочисленной охраны, бодро маршировали пленные немцы. Они улыбались, шутили – еще бы, для них война позади и они живы, а это – главное!

Но среди улыбающихся пленных немало суровых, насупленных лиц. Эти люди держались отдельно, на привалах сбивались в тесные кучки и, самое странное, говорили по-русски.

– Все, братцы, войне конец! Теперь – домой!

– Чему радуешься, обалдуй? Конец не войне, а нам.

– Это точно. Хана нам. Либо «вышка», либо «четвертак».

– А ты что думал?! Предателей – к стенке! Сам ставил, знаю.

– Так это же предателей – власовцев или полицаев…

– Я же говорю – обалдуй. Ты на форму свою посмотри: чья она?

– Ну, немецкая… Так что с того? Я три года полосатую носил, потом пригнали во Францию, сказали, что если не надену мундир и не возьму винтовку, расстреляют на месте.

– За полосатую робу я бы сейчас руку отдал, а то и ногу… А может, не пошлют нас домой? Объясним все честь по чести – союзники же все-таки, авось поймут. Их ребята тоже были в плену.

– Их ребята немецкую форму не надевали. Только мы… Никто, кроме нас! Эх, Рассея, и подохнуть-то твои сыны по-людски не смогли! Черт с ним, я согласен, хоть умру дома – и то хорошо.

– А я – нет! Хрен им, энкавэдэшникам! Ни за что не дамся! Отца сгноили, мать, брата… Руки на себя наложу, но им не дамся!

– Ты, парень, потише. Разные тут шагают. Настучат.

– Сексоты? Здесь? Удавлю собственными руками!

– Охолонь, паря, охолонь… Оглядеться надо… Бог не выдаст – свинья не съест.

– Министр военной экономики лорд Селборн, – доложил секретарь.

– Просите, – поднялся из-за стола Иден. – Рад видеть, – встретил он Селборна. – Здоровье? Жена? Дети?

– О’кэй, Энтони. Все о’кэй! Надеюсь, у вас тоже?

– Как руководитель Управления особых операций вы это знаете и без моих подтверждений, – усмехнулся Иден.

– Энтони! Мои люди собирают сведения о противнике, а не о друзьях.

– Прошу, – предложил Иден кресло у камина. – Так что же вас привело в мой скромный офис?

– Тревога… – озабоченно вздохнул Селборн. – Есть проблема, которая не дает мне покоя ни днем ни ночью. Я – о пленных. О русских пленных, – добавил он с нажимом.

– Мои люди сообщают, что русские составляют десять процентов всех военнопленных. Представляете, каждый десятый – русский?! Наш союзник. На допросах эти парни рассказывают одну и ту же печальную историю, как оказались в немецком плену через несколько часов после вторжения вермахта, что оружия у них практически не было, а с винтовкой и шашкой против танков не устоять. Вот доклад одного из моих офицеров. Читайте, – протянул он папку.

– Первый раз держу в руках донесение, адресованное не мне, – пытался пошутить Иден. – С вашего позволения буду читать вслух: «Сэр!» – торжественно начал он, однако, пробежав глазами первые фразы, перешел на скороговорку: – Извините, лорд, но это не интересно, это – тоже… Ага, нашел. «После того как они много месяцев проработали в качестве военнопленных на строительстве дорог и укреплений на территории оккупированной части России, их стали группами, от 50 до 150 человек, посылать во Францию, где они продолжали выполнять ту же работу. Их никто не спрашивал, хотят ли они вступить в немецкую армию, а просто одевали в немецкую форму и снабжали винтовками. Русские считали себя военнопленными и никем иным. С другой стороны, когда их спрашивали, хотят ли они вернуться в Россию, то большинство проявляло равнодушие к этому вопросу или давало отрицательный ответ.

Казалось, что никто из них не имел никаких политических убеждений. Многие, очевидно, чувствовали, что, прослужив в немецкой армии, пусть не по своей воле, они попадут в разряд предателей и их, по всей видимости, расстреляют».

Иден вернул письмо. Встал. Прошелся по кабинету.

– Это более чем серьезно. – озабоченно сказал он, снова садясь в кресло. – Как вы знаете, Военный кабинет дал принципиальное согласие отправлять домой всех русских пленных, если это будет соответствовать желанию советского правительства. Я уже сообщил об этом советскому послу Гусеву, выразив надежду, что его правительство захочет выяснить подробности обстоятельств, при которых граждане СССР перешли на службу во вражеские формирования. От имени правительства его величества я предложил заключить соглашение, по которому советские власти могли бы на территории Соединенного Королевства вступать в прямой контакт с этими подданными своего государства. 

– Ни в коем случае! – хлопнул по столу Селборн. – Выдать русских пленных – значит подписать им смертный приговор. Еще в начале войны Сталин заявил, что в России не может быть военнопленных – лишь мертвые и предатели. И это не пропагандистская оговорка. Сталин последователен. Он убийственно последователен, отказавшись вызволять из плена даже собственного сына! Речь шла об обмене на совершенно не нужного Москве Паулюса[48], но Сталин не согласился. Обмен военнопленными – нормальная практика всех войн, ничего преступного или аморального в этом нет, но Сталин, слепо следуя им же придуманному лозунгу, обрек сына на страдания, возможно, даже на смерть. Можете не сомневаться, что судьба тысяч и тысяч неизвестных ему людей предопределена. Я с этим согласиться не могу и потому вручаю вам официальное письмо, которое прошу рассмотреть незамедлительно и самым внимательным образом.

Селборн встал, протянул Идену письмо, а потом вдруг усмехнулся и отдернул руку:

– Мы с вами англичане и, следовательно, к традициям относимся с особым почтением.

Несколько минут назад в этом кабинете родилась прекрасная традиция, и я хочу ее поддержать.

Почувствовав подвох, Иден насторожился:

– Традиция читать вслух вручаемые друг другу деловые послания, – одними уголками рта улыбнулся Селборн, – по-моему, заслуживает самого широкого распространения.

– Очко в вашу пользу, – поднял руки Иден. – К вашим услугам, – отступил он на шаг и приготовился слушать.

– «Мой дорогой Энтони! Я глубоко потрясен решением Кабинета отослать в Россию всех граждан русской национальности, кто попал к нам в плен на полях сражений в Европе. Я намерен обратиться по этому вопросу к премьер-министру, но прежде хотел бы познакомить вас с причинами моего несогласия в надежде, что мы могли бы прийти к соглашению по этому вопросу.

Как вы знаете, в течение последних недель один из моих офицеров опросил ряд русских военнопленных, и в большинстве случаев их истории оказались сходными в своей основе. Сначала, попав в плен, они стали объектом невероятных лишений и жестокого обращения. В основном пленные по несколько дней вообще оставались без пищи. Их помещали в концентрационные лагеря, в ужасающие санитарные условия. Их истязали насекомые, они заражались отвратительными болезнями, а голод выматывал до такой степени, что людоедство стало обычным явлением. Немцы не раз фотографировали эти каннибальские трапезы в пропагандистских целях.

Через несколько дней такого обращения, когда их моральные силы были полностью сломлены, их выстраивали в строй, и немецкий офицер предлагал вступить в немецкие трудовые батальоны, где достаточно пищи, одежда и нормальное обращение. Потом немцы спрашивали каждого в отдельности, согласен тот или нет. Кто отвечал «нет», того тут же расстреливали. Остальные соглашались, убедившись, что это единственный способ уцелеть. Искренне ваш, лорд Селборн».

Потрясенный Иден взял письмо, положил его на стол и снова вернулся к креслу у камина.

– Что ж, милорд, доверие за доверие, – тихо начал он. – Я скажу, что меня смущает во всей этой истории: мы обсуждаем проблему русских пленных, совсем забыв о наших. Как вы знаете, в немецких лагерях немало и англичан, и американцев. Одни из них попадут в руки русских – на первый взгляд это неплохо, но только на первый. Отношение к ним советских властей напрямую будет зависеть от того, насколько точно мы выполним требования этих же властей по отношению к русским пленным, освобожденным нами. Логично?

Лорд Селборн согласно кивнул.

– Но это не все, – продолжал Иден. – Мы не можем не считаться с тем, как на данную проблему посмотрит Гитлер, а если точнее – Гиммлер. Не спешите, милорд, выслушайте меня до конца, – заметив возмущение Селборна, усадил его в кресло Иден. – Но сперва один вопрос. Согласны ли вы с тем, что принадлежность солдата к той или иной армии определяется формой, которую он носит?

– В принципе, да. Но дело не только в форме. Существует такое понятие, как присяга.

– Смею вас уверить, что немало юристов, причем не только в Германии, но и у нас, считают, что дело только в форме. Если стать на эту точку зрения, то все пленные в немецкой форме – полноправные германские солдаты. Объяви мы громогласно, что согласны выдать русских пленных, немцы тут же поднимут вой, что их солдат отправляют на верную смерть. И вот тут-то мы должны подумать о тех англичанах и американцах, которые не попадут в руки русских: боюсь, что подобное объявление немедленно скажется на отношении к ним охраны лагерей. А мы обязаны беспокоиться прежде всего о своих соотечественниках! – жестко закончил Иден.

– Кошмар, – потер лоб Селборн. – Логика в ваших рассуждениях есть, но логика жестокая, я бы сказал, бесчеловечная.

– Возможно, но таковы реалии войны… Поэтому мы должны действовать осторожно, не поднимая шума, зондируя и противника, и союзника. В связи с этим особую ценность приобретает рожденная в этом кабинете традиция, – дождался своего часа и нанес ответный укол Иден. – Если не возражаете, давайте и дальше читать вслух передаваемые из рук в руки послания. Друг другу. Но никому больше.

Англия летом – это ухоженные поля, стриженые газоны, на улицах – люди в добротной одежде, у подъездов театров, кафе и ресторанов – беззаботные гуляки.

Основания для веселья у англичан имелись: прекратились бомбежки, снята светомаскировка, союзные войска стремительно продвигаются на восток, только что освобожден Париж. И никто, за исключением узкого круга лиц, не знал, что совсем рядом, в графствах Йоркшир и Сассекс, спешно сооружались лагеря для русских военнопленных. К концу лета в Баттервике, Кемптон Парке, Стадиуме и других находилось 12 тысяч советских граждан, и еженедельно прибывало еще не менее двух тысяч.

Через распахнутые ворота втягивается колонна разношерстно одетых людей. Одни радостно возбуждены, другие понуры. У самых ворот на глазах растет куча тряпья: часть пленных сбрасывает с себя немецкие мундиры, пилотки и даже сапоги. Охрана недоуменно переглядывается, а несколько человек в сторонке, отлично говорящих по-русски, но в идеально сидящей немецкой форме, смеются над раздевающимися:

– Идиоты! Кретины!

– Думают, что гражданские шмотки спасут. А картотека на что?

– Комиссары недорезанные!

Наконец на опрокинутый ящик вскакивает высокий седой человек из колонны.

– Товарищи-и! – перекрывая гул толпы, кричит он. – Действуем, как договорились! С этими, – махнул человек в сторону одетых в немецкую форму, – не смешиваться. Держаться вместе. Родина должна знать, что мы не власовцы и не «немецкие овчарки». Эти мерзавцы надели нацистскую форму, запятнав честь советского человека. Им прощения не будет! Мы же работали на заводах ради куска хлеба. А то, что мы одевались в обноски, оставшиеся от немецких солдат, так это не позор, это наша беда. При первой же возможности мы сбросили ненавистную одежду! В отличие от тех, – снова кивнул он в сторону немецких мундиров, – Родина примет нас как своих верных сыновей и дочерей. Не поддавайтесь на провокации, а от администрации лагеря требуйте немедленного возвращения на Родину!

Когда пленные разошлись, наблюдавший за ними майор Локридж отошел от окна кабинета и обратился к сидящим у стола офицерам:

– Эти фанатики не остановятся ни перед чем. Не удивлюсь, если ночью они нападут на тех, кто в немецкой форме. Поэтому действуем по плану, утвержденному командующим округом. У вас все готово?

– Так точно! – поднялись офицеры.

– Да поможет нам Бог! – склонил голову майор.

У дощатых бараков и брезентовых палаток неприкаянно бродят небольшие группки пленных. Из динамиков несется русская музыка. Вдруг мелодия обрывается, слышится покашливание, шорох перекладываемых бумаг… А потом – вкрадчивая русская речь с сильным английским акцентом.

– Друзья! Подруги! Наши дорогие союзники! Мы поздравляем вас с освобождением от ужасов немецкого плена и прибытием в Англию! К сожалению, мы не можем предоставить вам заслуженного комфорта, но администрация Баттервика сделает все от нее зависящее, чтобы вы могли набраться сил перед возвращением на Родину. Так как вы долго жили в антисанитарных условиях, мы решили, что всем вам – и тем, кто здесь давно, и вновь прибывшим – не помешает хорошая русская баня.

– Ура-а! – разнеслось среди собравшихся у динамиков.

– Часы, портсигары и другие ценные вещи просим сдать охране, – продолжил голос из динамика. – Мыло и мочалки получите у входа.

– Ура-а! – снова грянули пленные и заспешили к кирпичному зданию, из трубы которого валил густой дым.

Майор Локридж облизнул пересохшие губы, раскурил сигару и плеснул из стоящей на столе бутылки:

– О’кэй! Пока – все по плану. Лейтенант, сколько у нас людей в немецкой форме?

– Две тысячи четыреста, – заглянул в блокнот лейтенант.

– А уже одетых в гражданское, из тех, что прибыли сегодня?

– Пятьсот пятьдесят.

– Надо сделать так, чтобы сразу после бани «немцы» и «гражданские» друг друга не видели. Поэтому обеспечьте выход из бани через заднюю дверь, а обед подайте в палатки.

– Есть! – козырнул лейтенант и побежал выполнять приказ.

А в бане – плеск воды, шум, возбужденная возня. В клубах пара множество изможденных, худых тел. Встречаются и крепыши. За тонкой стеной моются женщины.

Они тоже радостно возбуждены и обмениваются солоноватыми шутками с готовыми снести стену мужчинами.

В предбаннике – гора оставленной ими одежды – немецкие мундиры, добротные пиджаки, ситцевые платьица. Солдаты охраны сгребают все это и… заталкивают в жерло раскаленной печки, которая отапливает баню.

Предбанник. Вымывшиеся люди в полнейшем недоумении – их одежда бесследно исчезла. Из динамика снова льется музыка, на ее фоне знакомый голос картаво успокаивает:

– Дорогие друзья! И особенно – подруги! Не волнуйтесь и не беспокойтесь. Ваша одежда подлежит обработке в специальной жаровне – таково требование врачей.

Сейчас вам выдадут белье и верхнюю одежду английского образца. Кто хочет, может отказаться, но тогда на обед ему придется идти голышом… Друзья, а в палатках вас ждет не только обед, но и фронтовые сто грамм.

– Ура-а! – снова гремит предбанник.

– А мы что, рыжие?! – заголосили женщины. – Налейте и нам!

Шутя, толкаясь и подначивая друг друга, все начинают одинаково одеваться. И никто, ни один из этих умудренных жизнью людей не чувствует подвоха.

А майор Локридж на радостях наливает и себе, и двум офицерам:

– Все! Теперь они – из одной овчарни. Теперь сам Господь Бог не разберется, кто был за Гитлера, а кто за Сталина. Нам это все равно, наша задача – отправить их в Россию. А кто есть кто, в этом пусть разбирается мистер Берия… На сегодня все свободны. До завтра.

Из динамиков льется мелодия «Катюши». Как только музыка умолкает, раздается не по-русски картавый голос:

– Объявляется общее построение. Сегодня весь личный состав лагеря будет разбит на команды, каждая из которых получит наряд на работу. Вы знаете, что большинство английских мужчин сражается против нашего общего врага, поэтому нам нужна ваша помощь. Найдется дело и для женщин.

На большой зеленой лужайке, превращенной в плац – невообразимая толкотня и беготня. Одни строились по росту, другие по алфавиту, третьи по сроку пребывания в лагере. Наконец после энергичного вмешательства охраны образовалось какое-то подобие строя.

Распахнулась дверь, и в сопровождении офицеров появился майор Локридж. Удовлетворенно улыбаясь, он двинулся вдоль шеренги: люди вымыты, выбриты, причесаны, добротно одеты. И вдруг Локридж споткнулся и чуть не грохнулся наземь! Он остановился и в ужасе выпучил глаза!

На левом фланге, четко равняясь направо, замерла шеренга людей, одетых в одни кальсоны. Чуть дальше стояли женщины – без юбок. И те, и другие держались невозмутимо, лишь штанины кальсон и полы нижних рубашек полоскались на ветру.

– Что за маскарад?! – потеряв самообладание, сорвался на крик майор. – Кто позволил?!

– Разрешите доложить, – шагнул вперед уже знакомый ему седой человек. – Гвардии подполковник Ковров, – представился он. – Сожалею, что слишком поздно разгадали ваш маневр с мытьем и переодеванием, поэтому иного выхода, – приподнял он кальсоны, – у нас не было. Уничтожив нашу одежду, вы хотели уравнять нас с теми, кто, надев немецкую форму, стал врагом русского народа. Мы этого не допустим! Уж если мы не пошли на это в немецких концлагерях, где за отказ надеть форму расстреливали на месте, то тем более не пойдем на это в гостях у союзников.

– Вы… вы сошли с ума! Для нас вы все равны. Пусть с вами разбираются советские власти!

– Именно поэтому мы просим вернуть нашу одежду. В концлагерях характеристик не выдавали: кто-то боролся с немцами даже там, кто-то послушно работал, а кто-то и воевал на их стороне. Эти, – кивнул он на правый фланг, – постараются затеряться среди честных людей. Как мы докажем, что мы – не они? Иного доказательства, кроме одежды, у нас нет. Поэтому, чтобы отличаться от врагов народа, мы сняли штаны и, понимая, что поставили вас в затруднительное положение, написали официальный протест. Вот, просим передать его вышестоящему начальству, – протянул он вчетверо сложенный лист. – В письме – законное требование вернуть гражданскую одежду. Если оно не будет удовлетворено до первого сентября, мы будем считать себя вправе защищаться от холода теми средствами, которые сочтем нужными.

Майор Локридж взял письмо, скрипнул зубами, но, сдержавшись, изобразил некое подобие улыбки. Он махнул рукой, разрешая всем разойтись.

Ворвавшись в свой кабинет, Локридж схватил телефонную трубку, однако, набрав несколько цифр, задумался и положил трубку на рычаг.

– Обойдемся своими силами! – процедил он и вызвал лейтенанта. – Смит, – барабаня по столу, начал майор, – всем, кто без юбок и штанов, снизить рацион. В конце концов, они едят английский хлеб, а его и британцам-то не хватает.

Раннее дождливое утро. Майор Локридж вошел в кабинет и сорвал листок календаря.

На календаре – 1 сентября.

– Что бунтовщики? – спросил майор у Смита.

– Все то же, – пожал плечами Смит. – Сидят в палатках и поют.

– Пою-ют?! – изумился Локридж. – И о чем же они поют?

– Я не все понял, что-то про мороз.

– Про мороз? Про Санта-Клауса?.. Не рановато ли? Пойдемте-ка послушаем!

Накинув плащи, офицеры вышли под дождь и, обходя лужи, двинулись к палаткам. Низкое серое небо. Нудно барабанил дождь. Слышались хрупкие, переливчатые звуки балалайки и тихий хор, выводящий без слов берущую за душу мелодию.

Осторожно откинув полог, Смит и Локридж вошли в палатку. Их никто не заметил. Сгрудившись у самодельной печурки, люди пели – пели, не разжимая губ. Молоденький балалаечник, зажмурив глаза и уносясь в известные одному ему дали, туда, где стыло замер Енисей, а от колодца, будто белая лебедь, в снегах плыла девушка с коромыслом на плече, выводил широкую и плавную мелодию. На диво слаженный хор басовито, но очень мягко, не перекрывая серебряного звука струны, вторил этой мелодии. Вот балалаечник вскинул руку, мотив на полувздохе оборвался – хор, как бы споткнувшись, замер. Но в то же мгновенье балалаечник распахнул еще наполненные домашней синевой глаза, коротко кивнул, и хор снова повел тот же напев, но теперь – со словами. Те звучали едва-едва, шелестяще, просяще робко.

– Ой, мороз, моро-оз, – ломко вел чистый, хрустальный тенор.

– Не моро-озь меня-я, – подставил плечо мягкий, бархатистый бас.

– Не моро-озь меня-я, моего-о коня-я….

Балалаечник завершил куплет замысловатым тремоло и снова кивнул.

– Моего коня-я, белогривого-о, – пророкотали стриженые наголо баритоны.

– У меня жен-на-а, ох, ревнива-я-я! – ликующе сплелись и баритоны, и басы, и теноры.

А потом, словно изумившись этому открытию, хор замер, освободив место укорюще-нежному сопрано и подпирающему его восторженному тенору:

И вдруг, словно студено-бодрящий сибирский ветер сорвал с места палатку, – весь хор – хор, состоящий из людей, многие годы оторванных от дома, перенесших все мыслимые и немыслимые муки, но оставшихся верными своей земле, грянул с неведомой англичанам удалью:

На доверчивом шепоте замерла струна. Кто-то всхлипнул. Кто-то зарыдал. А подполковник Ковров коротко бросил:

– Ну, вот… Как будто дома побывали.

Англичане, так и не замеченные увлеченными песней людьми, выскользнули из палатки.

– Хорошая песня… – отряхиваясь у входа в комендатуру, глубокомысленно заметил Локридж. – Лошадей я тоже люблю. И жена у меня ревнивая. Не такая уж красавица, но ревнивая. А у вас?

– Я не женат, – почему-то смутился Смит.

– Ладно. Успеете. Песни песнями, а теперь – общее построение! Хор должен стоять в полагающейся всем одежде. Готовность, – посмотрел он на часы, – через пятнадцать минут.

Ровно через четверть часа майор вышел из кабинета. На превратившейся в большую лужу лужайке топтались промокшие до костей бывшие русские пленные. Когда Локридж увидел, что некоторые из них в штанах и юбках, на его лице заиграла победоносная улыбка.

– Давно бы так, – на ходу бросил он.

– Наши требования остаются в силе, – шагнул вперед подполковник Ковров. – Чтобы уменьшить риск простуды, мы решили, что женщины могут надеть юбки, а брюки – только больные мужчины. Таким образом, полностью одетых в вашу форму – сто человек, остальные четыреста пятьдесят будут стоять до конца.

– До конца-а?! До какого конца?! – вспылил Локридж. – Не забывайте, где вы находитесь! Здесь хозяин я, а не уцелевшие большевистские агитаторы. Смит! – рявкнул он. – Одетых – в барак! А палатки бесштанных – снести!

Лейтенант Смит отшатнулся.

– Вы слышали приказ? – побагровел Локридж. – Снести все до единой! А бунтовщиков – на хлеб и воду!

Через полчаса приказ был выполнен. Дождь заметно усилился, теперь он лил как из ведра. А четыреста пятьдесят русских, прижавшись к стене барака, сидели прямо на земле. Локридж понял, что своими силами ему не справиться, и позвонил командующему военным округом.

Генерал внимательно выслушал и тут же связался с Военным министерством:

– Несмотря на непогоду русские военнопленные не проявляют никакого намерения пойти на уступки, – докладывал он. – Возможен взрыв массового неподчинения. Жесткий режим не оказывает никакого воздействия. Видимо, они настолько закалились в немецких концлагерях, что мы едва ли сможем их сломить. Они настаивают на приезде кого-нибудь из советского посольства.

…Все так же низко тучи, все так же сильно льет дождь. Локридж снова беспокоит командующего округом:

– Сэр, хочу напомнить, что сегодня третье сентября. Заключенные по-прежнему под открытым небом. Начались серьезные заболевания. Если так пойдет и дальше, через неделю-другую лагерь Баттервик можно будет ликвидировать.

– А если их загнать в бараки? Силой!

– Во-первых, у меня мало солдат. А во-вторых, русские говорят, что теперь им на все наплевать и они не сдвинутся с места, пока не приедет представитель их посольства.

– Хорошо, Локридж, я вас понял. Думаю, что в ближайшие дни будет принято соответствующее решение. Мое глубокое убеждение: русские здесь не нужны. Чем быстрее отправим их на родину, тем лучше.

– Но что делать мне?

– Ждать. Тем более что бунтуют и в других лагерях, причем по прямо противоположным причинам.

– То есть?

– Ни под каким видом не хотят домой. Ярые антисоветчики требуют, чтобы их отделили от тех, кто верен Советам.

– Отделить – не проблема. Но куда их деть? На острове русские не нужны, в этом я с вами согласен.

– Французы предлагают другой остров, – хохотнул генерал.

– Какой?

– Мадагаскар! Не смейтесь, Локридж, предложение поступило от близкого друга генерала де Голля. Нет-нет, результатов пока что не знаю, предложение изучается в министерстве иностранных дел.

В кабинете посла СССР Федора Гусева идет бурное совещание. Вокруг большого стола разместились: военный атташе генерал-майор Васильев, его заместитель полковник

Горский, помощники, секретари.

– Товарищи! – откашлявшись, начал посол. – Проблема, с которой столкнулось посольство, настолько серьезна, что… я даже не знаю, как сказать… У меня чешутся руки. Да-да, генерал! – заметив улыбку Васильева, посол повысил голос. – У меня чешутся руки! А надо бы, чтобы они чесались у вас – ведь речь идет о ваших подопечных. Точнее, в основном о ваших подопечных, – сбавил он тон и потряс конвертом. – Вот письмо. Письмо от советских граждан! Его писали люди, прошедшие все круги ада в фашистских концлагерях. Уже одно то, что они выжили, подвиг и великое чудо! И вот теперь, здесь, в союзной Великобритании, с ними обращаются, как со скотами. И даже хуже! – загремел посол. – То, что произошло в Баттервике, вам известно. Официальный протест в английский МИД я уже направил, но это… это комариный писк. Никак не пойму, как мог английский офицер так изощренно издеваться над людьми! – трахнул он по столу. – Вот ведь тип, а?! Демократ и гуманист: в газовую камеру, мол, не пошлю, а на хлеб и воду посажу, под проливным дождем на четверо суток оставлю. Подыхайте, союзнички, от воспаления легких!

– Да его надо! Да я его! – вздулись желваки на лице Васильева.

– Ничего вы ему не сделаете, – устало вздохнул Гусев. – Он действовал с благословения начальства… Так вот, письмо, – посол надел очки. – Читаю. «Мы находимся здесь, в лагере для военнопленных, вместе с немцами, с членами Русской освободительной армии[49], другими злостными врагами и предателями. У нас силой забрали гражданскую одежду, и мы носим унижающее человеческое достоинство форму, украшенную ромбовидными заплатами на спине и штанах. С нами обращаются хуже, чем с немцами, и держат под усиленной охраной, как преступников. Условия содержания стали намного хуже. Пища плохая, не дают табака. Нас не слушают, нам не сообщают военных сводок. Мы просим вас, товарищ посол, выяснить наше положение и предпринять шаги по ускорению отправки на Родину, в Советский Союз».

Воцарившаяся тишина была такой напряженной и взрывоопасной – Гусев это видел по лицам – что он поспешил предоставить слово генералу Васильеву.

– И дернул же меня черт согласиться! – скрипнул зубами Васильев. – У вас на столе мой рапорт: Христом Богом молю, отправьте на фронт! Там я нужнее. Там я знаю, что и как делать. А здесь?! Не могу я этого слышать – ни писем, ни…

Полковник Горский, доложите!

Сухощавый, подтянутый полковник раскрыл папку, заглянул в бумаги и ровным голосом начал доклад: 

– Из хорошо информированных источников нам стало известно, что в одном из лагерей, расположенном в графстве Сассекс, взбунтовались советские военнопленные. Для переговоров туда был направлен канадский офицер русского происхождения Джордж Юматов, прикрепленный к британскому Военному министерству. Вот что установил Юматов.

Когда администрация лагеря начала составлять списки для первоочередной отправки на Родину, сорок два человека закрылись в бараке; отказались принимать пищу и потребовали, чтобы британское правительство взяло их под свою защиту. Юматову они сказали следующее, – снова заглянул в папку Горский. – «Не важно, останемся ли мы в живых или погибнем – во всяком случае, мы будем вместе и не замараем себя общением с остальными». Всей группой они вступили в немецкую армию, чтобы бороться с коммунизмом, – и боролись успешно. Как только их переправили на Западный фронт, они тут же сдались в плен: у них, мол, счеты с большевистским режимом в России, а не с Англией и Америкой. Когда Юматов предложил им встретиться с кем-нибудь из советского посольства, эти русские заявили, что всякий советский представитель может приблизиться к ним лишь на собственный страх и риск. Так как они посвятили свою жизнь борьбе с коммунистическим чудовищем, то с радостью умрут за возможность отправить на тот свет кого-нибудь из коммунистов.

– И вы хотите, чтобы я общался с этой швалью?! – громыхнул Васильев. – Не-ет, на фронт! Завтра же – на фронт!

– Успокойтесь, генерал, – поднял руки посол. – Вы не хуже меня знаете, что подобные вопросы решаю не я. А что касается рапорта, обещаю ближайшей почтой отправить его в Москву. Кстати, – обернулся он к секретарю, – этой же почтой надо отослать и копию письма, которое я зачитал, и информацию полковника Горского… Так какие же будут предложения? – обратился посол к присутствующим. – Что будем делать?

– Разрешите? – привстал один из секретарей. – Я думаю, надо заявить официальный протест.

– И поговорить с Иденом, – подхватил другой. – На любое письмо, в том числе и на официальный протест, можно так ответить, что черное станет белым и – наоборот.

– А я считаю, что надо добиться разрешения на посещение лагерей, – вступил Горский. – В конце концов, там находятся советские граждане.

– Вот именно! – поддержал генерал Васильев. – Мы, и только мы имеем право решать судьбу бывших пленных. Среди них есть отпетые мерзавцы, вроде тех сорока двух, а есть и честные патриоты. Мы должны требовать скорейшей отправки всех, я подчеркиваю, всех до единого бывших пленных в Советский Союз. А там разберутся…

– Согласен, – подвел итог Гусев. – На том и будем стоять. Думаю, Москва нас поддержит.

Это совещание положило начало оживленной и порой довольно резкой переписке.

Вскоре настоятельные требования Федора Гусева увенчались успехом – британские военные власти разрешили советским офицерам посещение лагерей.

На довольно большой площади сооружен высокий помост. На помосте – щит с прикрепленной к нему картой боевых действий как на Восточном, так и Западном фронтах. Под бурные аплодисменты и крики «ура!» на помост поднимается полковник Горский.

– Дорогие друзья! Соотечественники! Земляки! – перекрывая шум, начал он. – Вы не представляете, как я рад этой встрече! Если бы вы знали, как трудно было ее организовать! Но мы вместе, и это главное! Прежде всего об обстановке на фронтах.

Горский взял указку и подошел к карте. Он рассказал о боях в Польше, Венгрии, Чехословакии, об освобождении Парижа, о продвижении союзников к Рейну. Стоящие перед ним совершенно по-разному реагировали на эти сообщения.

– Во дают, а! – восхищенно хлопнул соседа по спине молоденький паренек. – Вся Беларусь наша! Моя Гомелыцина – тоже! Эх, помочь бы братве! Я же механик-водитель «тридцатьчетверки». С первого дня мечтал на танке въехать в Берлин.

– На танке… В Берлин, – ворчливо заметил сосед. – А доты, а укрепрайоны… Сперва надо дорогу расчистить, а для этого нужен я, летчик-штурмовик.

– Танки, самолеты… Много вы понимаете, – скептически бросил немолодой коренастый усач. – Приехал-уехал, прилетел-улетел – вот что такое ваши танки, самолеты. Пока на землю не ступит нога пехотинца, моя нога, ни город, ни село, нельзя считать освобожденными.

– Это точно, – обнялись все трое.

А чуть в сторонке – совсем другие разговоры:

– Плохо дело. Так и до Берлина дойдут.

– Не дойдут. Кишка тонка. Скоро выдохнутся.

– А все союзники, мать их!.. И чего полезли? Чего им не сиделось за проливом? Их же не трогали.

– Как это «не трогали»? А бомбежки?

– Да ну, разве это бомбежки? Ты бы видел, как бомбили союзники! Я однажды попал под такой налет, «ковер» называется. Ужас!

– Ужас в другом. Слушайте, что говорит полковник. У-у, ссуки!

– Вы сейчас в Англии, – продолжал между тем Горский, – и, конечно, должны делать то, что велят английские власти. Вы находитесь на их земле и должны быть благодарны за то, что они вырвали вас из рук немцев. А бунтовать и колобродить – это не дело, этим ничего не докажешь. Вы жаловались на «бубновые тузы»: понимаю, не очень-то приятно ходить с такой отметиной. Мы поговорили с комендантом лагеря, и вот результат: в течение трех дней вы получите новую форму коричневого цвета, без всяких «тузов»!

– Ура-а! – загремело вокруг. – Качать полковника!

– Качать коменданта!..

– Товарищи! – снова взял слово Горский. – Родина считает вас полноправными советскими гражданами. Даже тех, кто был вынужден носить фашистскую форму и вступить в немецкую армию.

– Что-о?! – раздались возмущенные голоса. – Даже их? Да здесь до хрена подонков, у которых руки в русской крови!

У Горского передернулось лицо. Он понимал, что лжет, лжет беззастенчиво и нагло. Но что делать? Иного пути, чтобы заманить в страну власовцев и прочую нечисть, просто нет.

– Идет война, а на войне всякое бывает, – продолжал Горский. – Еще и еще раз говорю: Родина ни на кого не держит зла и ждет вас с распростертыми объятиями.

– Ура-а! – закричали одни.

– Черта с два ты нас получишь! – отошли подальше другие.

– Знаем мы смертельные объятия Родины. Объятия в ежовых рукавицах.

– До-мой! До-мой! – скандировала одна часть толпы.

– Будь прокляты большевики! – перекрывала их другая.

Растерянный Горский спустился с помоста. А комендант лагеря развел руками:

– Я же вам говорил. Здесь есть и друзья, и враги. Но это не мое дело. Забирайте всех скопом и разбирайтесь с ними сами.

– Забере-ем! – многозначительно кивнул Горский. – Всех заберем. И разберемся! – жестко закончил он.

Среди группы военнопленных – облаченный в парадный китель генерал Васильев. Едва сдерживая гнев, он рубит короткими фразами:

– О том, что произошло в бане… и потом, знаю. Некрасиво. Жестоко. Но и вы хороши! Надо же до такого додуматься: встать в строй в кальсонах. Я бы не смог! – неожиданно хохотнул он.

– Другого выхода не было. Идея родилась спонтанно, – объяснил подполковник Ковров.

– Как, как? – переспросил Васильев.

– Спонтанно… неожиданно.

– Я так и думал, – кивнул Васильев. – Неожиданно. Но больше никаких неожиданностей! Вы не дома! А дома вас, кстати, ждут. В советском отечестве найдется место для каждого.

– Знаем, какого рода это место… – выступил из-за спины Коврова человек с каким-то значком на мундире.

– Кто такой? – отшатнулся Васильев. – На что намекаешь?

– А то вы сами не знаете, на что я намекаю?! На лагерь я намекаю, на Колыму, на Воркуту, на Соловки.

– При чем здесь Колыма? Там враги народа, а вы – военнопленные.

– Или гражданские лица, угнанные в Германию, – дополнил Ковров.

– Вот именно. Советская власть никогда не преследовала людей без разбора, – втолковывал генерал Васильев. – Мы разберемся: кто виноват перед народом, а кто – нет. А эти немецкие мундиры, – ткнул он в человека со значком, – выбросим в печку.

– И нас вместе с ними, – усмехнулся тот.

На лице генерала заиграли желваки.

– Мундиры мы вам не отдадим, – продолжал смельчак. – И в Союз не поедем. Так и передайте!

– Кто это – мы? – вспылил Васильев.

– Мы – это офицеры и солдаты Русской освободительной армии, – показал храбрец на значок. – И мы хорошо знаем, что нам уготовано.

– Уготовано вам то же, что и всем, – сам того не ведая, проболтался Васильев. – А власовцы ведь тоже разные: многие шли в РОА не по своей воле и не столько воевали, сколько делали вид, что воюют. Так что не переживайте, компетентные органы во всем разберутся.

– Мы не верим ни вам, ни органам! Лучше быть рабом здесь, чем трупом там! – закончил власовец и под одобрительный гул приверженцев отошел в сторону.

– Ну что ж, поездки в лагеря многое прояснили, – заявляет генерал сидящим за столом офицерам. – Там, как говорится, всякой твари по паре. Самое главное: англичане не прочь избавиться от всех наших граждан, попавших в их руки. Это устраивает и нас. Но я предпринял еще один шаг: на прошлой неделе направил письмо начальнику лагерей для военнопленных генералу Геппу. В письме я настаивал на том, чтобы со всеми советскими подданными обращались так же, как с гражданами других союзных государств. Гепп с готовностью согласился, и я понимаю, почему – это освобождает англичан от неприятной необходимости сортировать пленных. Они ведь по-прежнему склонны считать германскими солдатами всех, кто в немецкой форме.

Сидящие за столом офицеры протестующе загудели.

– Спокойно, товарищи, я еще не закончил, – повысил голос Васильев. – Кроме того, я предложил генералу Геппу, чтобы всех наших людей держали под охраной советских офицеров, а в самих лагерях организовали нечто вроде самоуправления, но на основе наших уставов. Юридические основания для этого есть: Договор о боевом союзе 1940 года. Гепп согласился и с этим. Единственное, о чем он просил, – не выносить смертных приговоров без предварительной консультации с английскими властями. Для других наказаний, предусмотренных советскими законами, таких консультаций не требуется… Ну, что скажете? – обратился он к присутствующим.

– Такой победы мы и предположить не могли, – заметил один.

– А где взять офицеров для охраны? – спросил другой.

– И как быть с наказаниями? Ведь для этого нужен военный трибунал.

– И тюрьма.

– Представьте себе, – усмехнулся генерал, – правительство Великобритании берет на себя снабжение лагерей тюремным оборудованием.

– Тогда – другое дело.

– Под действие Договора о боевом союзе подпадают только те, кто служил в Красной Армии. А как быть с людьми, которые не надевали военную форму? Я говорю о женщинах, подростках, короче, о рабочих, угнанных в Германию, – уточнил полковник Горский.

– Сложный вопрос, – потер подбородок Васильев. – Но думаю, договоримся. Буду настаивать на том, чтобы действие Договора распространялось на всех! Англичане стали понятливее и куда сговорчивее, чем месяц назад. Не сомневаюсь, что на нужное нам толкование этого пункта они закроют глаза.

В сопровождении истребителей на посадку заходит английский военно-транспортный самолет. Гремит оркестр. Вдоль строя почетного караула идут Уинстон Черчилль и Энтони Иден.

Кортеж автомобилей едет по Москве. Чистые, ухоженные улицы, оживленные, пешеходы, словом, ничего общего с той Москвой, какой она была осенью 1941-го.

Три дня продолжались крайне напряженные переговоры между Сталиным и Черчиллем, Молотовым и Иденом. А одиннадцатого октября Сталин принял приглашение на ужин в английском посольстве.

Банкетный зал посольства Великобритании в Москве. За столом Сталин, Молотов, Черчилль, Иден, Керр и другие официальные лица. Звучат здравицы, тосты за победу, дружбу народов Великобритании и Советского Союза.

Когда официальная часть закончилась и мужчины закурили, Сталин подозвал своего переводчика и сказал:

– Спросите господина Черчилля, приходилось ли ему курить русскую махорку?

Черчилль внимательно выслушал вопрос и расхохотался.

– Если бы я мог курить махорку, – ответил он, – то наверняка без труда переносил бы и русские морозы. А мне они противопоказаны.

– Вот видите, – усмехнулся в усы Сталин, – каждый пользуется тем, к чему привык, и живет в тех условиях, в которых может. Русских это касается больше, чем кого бы то ни было! – помахал он трубкой.

– Конечно, конечно, – не ожидая подвоха, согласился Черчилль. – Русский мороз, русская водка, русская молодка! – снова хохотнул он.

– Вот именно, – лукаво прищурился Сталин. – Между тем под английскими дождями уже не один месяц мается более десяти тысяч русских. У них нет ни махорки, ни водки. А дома всего этого в изобилии. Я уж не говорю о тех, кто ждет не дождется мужей, женихов, отцов и сыновей.

– Вы… о пленных? – чувствуя, что попался в умело расставленные сети, уточнил Черчилль.

– Да, господин Черчилль, о них. Нельзя ли ускорить их доставку на Родину? Люди волнуются, пишут письма… Я был бы вам крайне признателен, если бы мы достигли договоренности об их возвращении.

– Энтони, – позвал Черчилль, – какие у нас проблемы? Почему не отправляем русских на Родину? – сделал он вид, что ему ничего не известно.

Иден все понял и, как мог невинно, ответил:

– Проблема одна, господин премьер-министр: транспорт. Сейчас все наши суда заняты перевозкой войск через канал. Как только…

– Никаких «как только»! – перебил его Черчилль. – Завтра же передайте шифровку, чтобы моряки выделили приличное транспортное судно! Вопрос решен, – с улыбкой обернулся он к Сталину.

– Вы оказали мне большую услугу, устроив это дело, – удовлетворенно кивнул Сталин.

– Надеюсь, вы так же положительно решите вопрос об английских военнопленных, когда Красная Армия освободит их из немецких лагерей, – не столько спросил, сколько констатировал Черчилль.

– В этом можете не сомневаться. Даю слово, что к вашим людям будет проявлено всяческое внимание и забота. Под мою личную ответственность! – пустил он облако дыма. – Детали обговорите с Молотовым, – обернулся Сталин к Идену.

Москва. Кабинет народного комиссара иностранных дел СССР В.М. Молотова. 12 октября 1944 г.

– Вопрос, в принципе, решен, – говорит Иден Молотову. – В ближайшие дни судно будет готово, и в конце месяца мы могли бы направить в Мурманск первую партию русских военнопленных.

– Сколько человек? – уточнил Молотов.

– Это будет зависеть от размеров судна.

– И больше ни от чего?

– То есть? – вскинул брови Иден.

– Нам известно, что есть определенное количество пленных, их немного, но они есть, которые не хотят возвращаться на Родину. Так?

– Да, господин Молотов, так. С ними немало проблем, – помявшись, продолжил Иден.

– Английское общественное мнение, особенно накануне выборов… Мы не можем с этим не считаться.

– Мы вам поможем, – широко улыбнулся Молотов. – Дело в том, что советское правительство хотело бы получить всех без исключения и настаивает на своем праве рассматривать преступную деятельность тех, кто сотрудничал с нацистами в соответствии с нашими законами.

– Безусловно, это ваше право, – ни секунды не колеблясь, согласился Иден. – Так же, как наше право максимально быстро принять под свою опеку английских военнопленных, которых освободит Красная Армия.

– В этом можете не сомневаться, – протянул руку Молотов. – Английские и американские солдаты будут у нас самыми дорогими гостями. Их будут лечить лучшие врачи, им будут предоставлены лучшие санатории.

– Мы всегда понимали друг друга, – ответил на пожатие Иден. – Надеюсь, так будет и дальше.

– Надеюсь, – согласно кивнул Молотов. – На то мы и дипломаты. А дипломаты должны понимать прежде всего то, что не говорится вслух.

Расхаживая по кабинету и изредка задумываясь, генерал диктует текст телеграммы сидящему за столом адъютанту:

В лагерях Баттервик и Кемптон Парк страшный переполох. Люди бегают из палатки в палатку, из барака в барак, митингуют на площадях. Одни упаковывают пожитки, другие что-то выменивают друг у друга, третьи явно навеселе, четвертые плачут от радости. Но есть и настороженные, злые лица – они держатся особняком, часто бегают в комендатуру, потрясают какими-то бумагами.

В кабинете коменданта Баттервика майора Локриджа почти закончилось затянувшееся совещание.

– Лично я намерен превратить территорию лагеря в площадку для игры в гольф, – процедил майор сидящим за столом офицерам. – Сегодня же здесь не должно быть ни одного русского!

– Но многие хотят остаться, – робко возразил лейтенант Смит. – Они заявляют, что пойдут на крайние меры.

– У нас есть карт-бланш, – холодно бросил Локридж. – Хотя сила нужна, когда нет ума, – усмехнулся майор. – А с этим, – постучал он себя по лбу, – у нас все в норме.

И вот из динамика льется вкрадчивый русский голос:

– Друзья! Подруги! Наши дорогие союзники! Бог услышал ваши молитвы! Мечта сбылась! Вы возвращаетесь домой – к своим невестам, женам, детям и родителям!

– Ура-а! – разнеслось по площади.

– Но среди вас есть люди, которым понравилась Англия. Честно говоря, я их понимаю! На мой взгляд, прекраснее страны, чем наша, просто нет… Командование приняло такое решение: так как лагерь Баттервик ликвидируется, все, кто не желает возвращаться в Россию, будут переведены в Кемптон Парк. Создана специальная комиссия, которая рассмотрит все ваши заявления. Поэтому просим не митинговать и не предъявлять ультиматумов, а спокойно и организованно занять свои места в машинах. Одна колонна пойдет в Ливерпуль, другая – в Кемптон Парк. Не перепутайте машины! – сострил он на прощанье.

Сбитые с толку, но охотно поверившие этим словам люди разошлись.

– Ну вот, – удовлетворенно потер руки Локридж. – Наши бузотеры поедут в Кемптон Парк, а бузотеры из Кемптон Парка – сюда. Главное – они в это поверили, но все будет так, как задумали мы. Выезжаем в ночь. Брезент на машинах задраить наглухо. Колоннам двигаться по разным дорогам! – отдал он приказания стоящим навытяжку офицерам.

Раннее хмурое утро. На заставленную военной техникой территорию порта втягивается первая колонна. Порт оцеплен войсками. У «Скифии» – усиленные наряды полиции…

Пленные выпрыгивают из машин. Их тут же окружают солдаты, образуя плотный коридор. Первая колонна состоит из тех, кто рвался на Родину, поэтому проблем не возникает. Люди терпеливо ждут у трапа «Скифии» команды на погрузку.

Низкое серое небо. Моросит ледяной дождь. Все начинают нервничать. И вдруг из сгрудившейся толпы слышится тонкий, срывающийся звук балалаечной струны. Знакомый паренек негнущимися от холода пальцами выводит так полюбившуюся ему мелодию песни про мороз. И люди заулыбались, задвигались, послышались смешки, шутки…

Колонны прибывали, а мелодия набирала силу! На палубе стоящего рядом фрегата появился трубач, послушал, понимающе улыбнулся и начал подыгрывать. Следом выскочил тромбонист, потом – саксофонист… И вот уже целый оркестр увлеченно играет пришедшуюся им по сердцу мелодию, причем в маршевом ритме.

Распахнулась кормовая аппарель «Скифии», и первая колонна двинулась в чернеющий зев парохода. Только тут до двух последних дошло, что их обманули!

– Братцы! – закричал кто-то. – Да нас же на убой везут!

– Ну, падлы! Ну, союзнички!

– На пароход не идти! Пробиваться назад!

– Куда? Мы же окружены!

– Всем сесть! Сидеть и не двигаться!

Одни полезли вперед, другие назад, третьи, взявшись за руки, уселись прямо на причале. Крики. Давка. Вопли. Стоны. Какие-то команды. Полицейские и солдаты охраны заметались среди пленных, хватая тех за шиворот, встряхивая и толкая на судно. Мелькали кулаки, дубинки, приклады…

А мелодия все больше и больше набирала силу! Она звучала уже не в маршевой, а трагической тональности.

Кровь. Ссадины. Синяки. Лохмотья порванной одежды. Проклятья. Но люди один за другим проваливались в черную пропасть трюма.

Вдруг после хриплого рева пароходной сирены и прощальных гудков стоящих рядом кораблей установилась такая жуткая тишина, что весь рейд заполнила тоскливо звучащая балалаечная струна…

Дощатый причал. Островерхие сопки. Из прилипших к земле туч валит густой снег.

На ветру полощутся кумачовые транспаранты с неровно намалеванной надписью: «Да здравствует 27-я годовщина Великого Октября!». Оркестрик, состоящий из одетых в черные фуфайки людей, выдувает какой-то марш.

Из «Скифии» вытекает колонна измученных морским переходом людей. Ее тут же деловито окружает конвой с овчарками на поводках. Кто-то отстал, кто-то упал…

Автоматчики привычно лениво взбадривают тех ударами прикладов.

Голова колонны втягивается в окруженный колючей проволокой лагерь. Бараки. Вышки с пулеметчиками. Собаки… Круг замкнулся. Так закончился первый акт трагедии советских военнопленных. Родина от них отвернулась. Всех ее сынов – и верных, и блудных ждало самое горькое и самое мучительное испытание – лагеря и тюрьмы на родной земле. Сажали всех – одних по делу, других для профилактики.

Но самые мерзкие, самые подлые и самые кровавые события, связанные с русскими пленными, развернулись в последние месяцы войны и после ее окончания.

По серо-синему морю идет огромное транспортное судно с американским флагом на мачте.

– Ну вот, кажется, мы и дома, – разглядывает в бинокль выплывающую из-за горизонта статую Свободы бравый капитан. – Как пассажиры?

– Все в порядке, сэр, – отвечает вахтенный офицер. – Отъедаются. Поют. Радуются. Но есть и другие…

– То есть?

– Не понимают, зачем их везут в Америку.

– Держитесь принятой версии: Северная Атлантика неспокойна, напороться на немецкую субмарину проще простого, поэтому домой их отправим через Тихий океан.

Все ближе статуя Свободы, все неистовее гремят джазы. На палубе – плотная толпа русских. Одни искренне радуются, другие недовольно хмурятся…

– Все, братва, свобода-а! – рванул выцветшую тельняшку коренастый морячок. – Здесь меня ни одна сука не достанет!

– Вот ведь занесло, а?! – блаженно щурился молоденький паренек. – Скажу мамане – ни за что не поверит.

– Да-а, Америка, – поправил очки высокий блондин. – Страна контрастов.

– И больших возможностей, – подхватил сосед.

– Эхе-хе, – закряхтел немолодой жилистый мужик. – Америка… А что Америка?! Земля – она везде земля. И чем ее больше, тем нужнее мужик, хозяин, «фермер» по-ихнему, да? Так что не пропадем: пахать, сеять умеем, хвосты быкам накрутим…

– Пахать, сеять, – пожал плечами обладатель очков. – Мы же по-английски ни «бе» ни «ме». Как читать, как с людьми общаться?

– Чудак человек, – усмехнулся «фермер». – Земле «бе» ни к чему. Ей руки нужны, хорошие, работящие руки.

– А голова? – усомнился кто-то.

– Голова нужна везде. Без головы ни каши сварить, ни хлеб взрастить.

Тем временем судно пришвартовалось в порту. Сбросили трапы и на пирс потянулись цепочки русских. Американцы встречали их тепло: улыбки, аплодисменты, сигареты, шоколад, цветы – рук не хватало, чтобы принять все это от раскрывших сердца людей.

Вдруг рапсодия Глена Миллера оборвалась и из динамика полилась величественная мелодия Гимна Советского Союза. Американцы замерли по стойке «смирно». А русские недоуменно переглядывались.

– Дорогие друзья! – раздалось из динамика. – Дорогие наши союзники! Извините за оплошность. Мы не учли, что многие из вас почти с самого начала войны оторваны от Родины, и поставили пластинку, не объявив, что это – новый Гимн Советского Союза. Впервые он прозвучал по радио в ночь на первое января сорок четвертого года.

Толпа радостно загудела! Послышались крики с просьбой повторить.

– Слова, слова… Запоминайте слова, – разнеслось в толпе. – Каждая шеренга по строчке!

Над небоскребами Нью-Йорка снова поплыла величавая мелодия Гимна. Замерли четкие шеренги бывших пехотинцев, летчиков, танкистов, артиллеристов… Все собраны, подтянуты. Гордо вскинуты головы. При словах: «Славься Отечество наше свободное, дружбы народов надежный оплот» стоящие в одном строю русские и узбеки, грузины и казахи, армяне и азербайджанцы, латыши и украинцы, туркмены и белорусы крепко взялись за руки! Эти люди, как никто в мире, знали, что выжить на войне и вынести все испытания лагерей можно только благодаря дружбе.

– А теперь один вопрос, – донеслось из динамика, – всего один, на который каждый из вас доложен ответить со всей ответственностью.

Шеренги насторожились.

– Мы просим поднять руки тех, кто считает себя гражданином Советского Союза.

Пауза – и лес рук.

– А кто не считает себя подданным СССР?

Ни одной руки.

– Этого и следовало ожидать! А теперь минутку внимания. За воротами – три колонны машин. Одна пойдет в лагерь Форт Дикс – это в штате Нью-Джерси; другая – в Винчестер, штат Вирджиния; и третья – в Руперт, штат Айдахо. Списки у командиров колонн. Счастливого пути!

Грянула музыка, и пленные потянулись к машинам. Они пели, смеялись, обнимались, обменивались рукопожатиями с американцами…

Вот ушла первая колонна крытых «студебеккеров». Растаял дымок за второй. Исчез последний грузовик третьей. И – тишина, будто не было нескольких тысяч русских солдат, будто не совершилось по отношению к ним величайшее предательство, для многих из них означавшее смерть.

Сидя в кресле и время от времени поглядывая на портрет Сталина, посол СССР в США Андрей Громыко диктует стенографисту:

– «Государственному секретарю Эдварду Стеттиниусу! Нам стало известно, что за несколько месяцев, прошедших со дня высадки во Франции, американские войска освободили из немецких концлагерей 28 тысяч советских военнопленных. Многие из них содержатся в наскоро организованных лагерях на территории Англии и Франции, где им оказывается необходимая медицинская помощь.

Вам, несомненно, известно, что 7 ноября в Мурманск прибыл первый транспорт с русскими пленными, отправленными из Ливерпуля. В то же время вызывает крайнее недоумение, что немалое количество русских военнопленных переправляется непосредственно в Америку. Объяснение, что это делается для их же блага, что морской путь из Англии в Мурманск крайне опасен, что разумнее переправить их в Америку, а затем через Тихий океан, где, кстати, тоже идут боевые действия, не выдерживает никакой критики.

Советское правительство решительно настаивает на том, чтобы все граждане СССР, освобожденные войсками союзников, были бы немедленно отправлены на Родину».

Громыко посмотрел на портрет Сталина, подумал и спросил стенографиста:

– Не жестко? Не слишком категорично?

– Я бы, если не возражаете, вместо «немедленно» предложил бы «в самое ближайшее время».

– Хорошо, – кивнул Громыко. – Разумно. А теперь последний абзац. «Разделяя вашу озабоченность судьбой американских военнопленных, освобожденных Красной Армией на территории стран Восточной Европы, заверяю вас, что им будет оказана необходимая медицинская и другая помощь. Что касается их возвращения на Родину, то этот вопрос подлежит самому внимательному изучению. Нам кажется, что в данный момент не следовало бы рисковать жизнью этих людей, так как на всех путях их возможного возвращения домой ведутся активные боевые действия. Искренне ваш, посол СССР в США Андрей Громыко».

– Письмо, как видите, довольно жесткое и с весьма прозрачными намеками, – говорит он собравшимся на совещание. – Генерал Брайан, ваше мнение?

– Если позволите, не столько мое, сколько Военной полиции, помощником директора которой я пока что являюсь.

– Разумеется, – кивнул Стеттиниус.

– Последние строки письма я бы рассматривал как ультиматум. Думаю, что наших парней не заполучить, пока не отдадим всех русских.

– Всех? – вскинул брови Генеральный прокурор Роберт Джексон. – Вы хоть понимаете, что это незаконно, что мы нарушаем краеугольные положения иммиграционных законов о депортации, а также договор о выдаче иностранных граждан?!

– А голосование в порту! Ведь это же факт: все, как один, признали себя гражданами СССР, – заметил генерал Брайан. – Несмотря на то, что многие из них были взяты в плен в немецкой форме!

– Генера-ал, – поморщился Джексон – Это не по-мужски. Нельзя так беззастенчиво использовать правовую неграмотность несчастных людей. Они совсем не знают наших законов, а мы с вами знаем и хорошо представляем, какими могут быть результаты этого голосования.

– Знаем, – стушевался генерал.

– Есть еще один вопрос, – продолжал Джексон. – Ответ на него может иметь серьезные последствия, причем не для кого-то лично, а для правительства Соединенных Штатов Америки. Да-да! – повысил он голос. – Заявляю об этом со всей ответственностью. Убежден, что ни избиратели, ни политические противники, ни мировое общественное мнение не простят нам такого грубого нарушения Женевской конвенции.

– Точнее! – попросил Стеттиниус.

– Как известно, в свое время, в 1929 году, Советский Союз отказался подписать Женевскую конвенцию о военнопленных. Как же мы можем передавать военнопленных стране, которая не связана конвенцией?!

– Вы правы, – задумчиво потер подбородок Стеттиниус. – Но вот что мне пишет начальник штаба президента Рузвельта адмирал Леги. «Поскольку Военное министерство и министерство иностранных дел Великобритании пришли к решению о возвращении советским властям всех без исключения советских граждан, для правительства Соединенных Штатов было бы нецелесообразно предлагать советскому правительству какое-либо иное решение в отношении лиц данной категории». Вы понимаете, что это мнение не только и не столько адмирала… Поэтому я склонен согласиться с его предложением и ставлю на обсуждение следующую формулировку меморандума нашего совещания, – лукаво прищурился он. – «Политика Соединенных Штатов в этом вопросе заключается в том, что все те, кто объявляет себя советским гражданином, должны быть переданы советскому правительству вне зависимости от их желания».

– Прекрасно! – вскочил Брайан. – Сегодня же издам приказ, чтобы мои парни спрашивали русских прежде всего о том, считают ли они себя советскими гражданами. Если «да», им придется отправиться в Россию; если «нет», останутся у нас.

– Иначе говоря, если парень достаточно умен, он скажет: «Я немец» или «Я поляк», – усмехнулся Джексон. – Недурно! Но… надо сделать так, чтобы об этих нюансах узнали все русские. Короче, необходимо организовать утечку информации.

– За этим дело не станет, – ухмыльнулся Брайан.

– Я рад, что мы поняли друг друга, – поднялся Стеттиниус. – Но прошу помнить: мы затеяли опасную игру. Противник, вернее, партнер, у нас очень жесткий. Наш сотрудник Мелби, оказавшийся 7 ноября в Мурманске, видел, как всех русских, которые были на «Скифии», прямо на причале окружили автоматчики и загнали в лагерь. Больше об этих людях никто ничего не слышал. Поэтому, прежде чем выдавать кого-либо Советскому Союзу, мы должны убедиться, что выдаем его не для казни или наказания.

– Но пленных с каждым днем становится все больше, – заметил генерал Брайан. –

Наша задумка может лопнуть. Необходима поддержка Стимсона.

– Поддержкой Генри я заручился заранее, – всезнающе улыбнулся Стеттиниус. – Неужели вы думаете, что я пошел бы на такое дело без согласия военного министра?!

Вот что он мне пишет, – достал записку Стеттиниус. – «Я думаю, у нас нет необходимости вставать на опасный путь, выдавая советским властям немецких военнопленных русского происхождения. Прежде всего мы будем нести ответственность за их массовое убийство. Это приведет к тому, что такие пленные перестанут нам сдаваться. Предоставьте русским ловить своих русских».

– Ай да Генри! – воскликнул Джексон. – Раз он с нами, игра пойдет!

На столе посла Аверелла Гарримана груда советских газет. Он просматривает «Правду»,«Известия», «Красную Звезду». На первых полосах крупно набранные заголовки: «Хотим домой!», «В Америке нас держат силой», «Сержанта Петрова склоняют к сотрудничеству с американскими спецслужбами». Здесь же – фотография девчушки с протянутыми через океан руками, и подпись: «Папочка, когда же ты вернешься?»

– Это все? – спросил Гарриман у секретаря.

– На сегодняшний день – да. Но аналогичные публикации были и во вчерашних газетах. Кроме того, подобные материалы звучали по радио. Раздавались гневные заявления матерей, жен и детей в адрес «определенных кругов американского правительства, которые силой держат их сыновей, мужей и отцов, в то время как Россия истекает кровью в борьбе с фашистским зверем».

– Понятно, – озабоченно вздохнул Гарриман. – Это – сигнал. И сигнал серьезный. Раз они начали такую массированную пропагандистскую кампанию, значит, решение принято на самом высоком уровне. Они хотят заманить всех своих пленных. Заманить и…

Раздается стук в дверь. Входит военный атташе генерал Джон Дин.

– Прошу прощения, сэр, – взволнованно говорит он, – но дело не терпит отлагательства.

– Садитесь, генерал. Я – весь внимание.

– Они не отпускают наших парней. Мы же обо всем договорились: наш самолет, базирующийся в Полтаве, забирает освобожденных американских пленных и летит в Бари. Но за полчаса до вылета нам объявили: врачи не гарантируют, что пленные перенесут тяжесть такого длительного полета. Как это понимать? – хлопнул он по столу папкой. – Это же произвол!

– Спокойно, генерал. Спокойно. Это не произвол, это игра. Сбывается предостережение Стимсона. Читайте, – протянул он телеграмму. – Она адресована Стеттиниусу и мне.

Возбужденный Дин схватил депешу.

– «Отказ передать советскому правительству граждан, признавших свое советское гражданство, даже вопреки их желанию, может повлечь за собой дальнейшее задержание американских военнопленных, находящихся в советских лагерях», – на одном дыхании прочел он.

– Комментарии не нужны? – поинтересовался Гарриман.

– Какие уж тут комментарии, – вздохнул генерал. – Но надо что-то делать! Надо попробовать. Надо, как говорят русские, подмазать… дать взятку.

– Вы с ума сошли! – вскинулся Гарриман.

– Да нет, я не в прямом смысле… Говоря дипломатическим языком, надо продемонстрировать нашу добрую волю.

– Я об этом думал, – подошел Гарриман к окну и в который раз залюбовался кремлевскими башнями. – Если бы речь шла о золоте или любом другом товаре, у меня бы рука не дрогнула. Но ведь это люди. Живые люди! – шагнул он к генералу и впился в него взглядом. – Вы, лично вы, сможете после этого спать спокойно?

– Нет, – опустил глаза генерал. Но тут же собрался и твердо ответил: – То есть да! Я смогу спать спокойно, потому как буду знать, что тем самым спас жизнь сотням американцев. Это – война. На войне без жертв не бывает.

– Да-а, война, – снова подошел к окну Гарриман. – А мы, солдаты, заброшенные на территорию… неуступчивого союзника. Конечно же, генерал, конечно, вы правы. Прежде всего мы должны думать о наших людях… Решено, будем просить об отправке первой партии русских пленных. Готовьте шифровку, – приказал он секретарю.

Как ни мудры и ни изощренны были английские и американские дипломаты, как ни настаивали на своем представители советского правительства, но события середины декабря 1944 года развивались не по их сценарию. Причина более чем прозаична: все они не учли планов штаба Верховного главнокомандования вооруженных сил Германии.

В соответствии с этими планами 16 декабря в районе Арденн началась операция «Вахта на Рейне». Двести пятьдесят тысяч солдат и офицеров, 900 танков, 800 самолетов и около 3 тысяч орудий бросил Гитлер на застигнутые врасплох войска союзников.

Неся огромные потери, те покатились на запад. За десять дней англо-американские войска отступили почти на сто километров. С большим трудом Эйзенхауэру удалось перебросить на этот участок несколько свежих дивизий и заткнуть брешь.

Но немцы не отказались от своих планов и нанесли новый удар – теперь уже не в Бельгии, а в Эльзасе. Наступление началось с невиданной ранее бомбежки: более 1000 самолетов одновременно поднялись с аэродромов Германии и обрушили свой страшный груз на головы союзников.

На стенах приспособленного под бомбоубежище подвала – карты, сводки, диаграммы. Совещание идет под гул канонады и взрывы бомб.

– Остановить немцев нет никакой возможности, – докладывает начальник штаба. – Наши потери чудовищны. Силы противника превосходят наши. Да и опыта у них не занимать: почти все дивизии воевали на Восточном фронте.

– Удалось установить, какие именно силы сосредоточены на нашем направлении? – уточнил Эйзенхауэр.

– Таранный удар наносит 6-я танковая армия СС. Ее поддерживают 7-я полевая и 5-я танковая армия.

– Это и есть группа армий «Б»?

– Так точно.

– И командует ею Модель?

– Генерал-фельдмаршал Модель.

– Вальтер Модель, – побарабанил по столу Эйзенхауэр. – Серьезный зверь. У нас есть возможность… покопаться в его личном деле?

– Не знаю, – стушевался начальник штаба. – Но попытаться можно.

– Попытайтесь, генерал. Это очень важно. У меня такое ощущение, будто я вышел на ринг, совсем не зная противника. Может быть, поэтому он загнал меня в угол и дубасит, как ему хочется.

В этот миг раздался такой мощный и такой близкий взрыв, что в подвале посыпалась штукатурка.

– Нет, так дело не пойдет, – отряхивая мундир, подал голос Монтгомери. – А что, если человека с маленькими усиками как следует треснет человек с большими усами, да не в челюсть, а по шее?

– Отличная мысль! – все понял Эйзенхауэр. – Пока нас не сбросили в Ла-Манш, пора вступать в дело политикам. Сейчас же отправлю шифровку президенту, а вы – премьер-министру.

В Овальном кабинете президент Рузвельт и начальник его штаба адмирал Леги.

– Вы считаете, что своими силами нам не справиться? – обеспокоенно уточнил Рузвельт.

– Этих сил просто нет. Точнее, их нет в Европе. А перебросить подкрепления отсюда нет никакой возможности: немецкий флот усилил свою активность в Атлантике…

Да и на Тихом океане дел у нас предостаточно.

– Не хочется, видит Бог, как мне не хочется просить об услуге Сталина. – вздохнул Рузвельт. – Ведь по этому счету придется платить. Один Всевышний знает, о чем в ответ попросит Сталин – и я не смогу отказать! У нас очень сложная переписка по польскому вопросу, немало проблем, связанных с Югославией. А Балканы?

Рузвельт подъехал в своем кресле-каталке к окну… Он невидяще смотрел на зеленую лужайку и думал. Очень напряженно думал. Наконец президент принял решение.

– Эту ношу мы взвалим на два плеча – мое и Черчилля. В чем-то уступлю я, в чем-то не уступит он… Перехитрить мы нашего дорогого «дядюшку Джо» не перехитрим, но затянуть игру, а то и направить ее в нужное русло сможем. Решено, обратимся к Сталину. Пишите, – вызвал он секретаря. – Минутку… Дайте подумать… Начнем, пожалуй, с вопроса, не имеющего отношения к делу, тем более речь об этом уже как-то шла.

«Лично и секретно. Маршалу Сталину от Президента Рузвельта.

Для того, чтобы все мы могли получить информацию, важную для подготовки наших усилий, я хочу дать указание генералу Эйзенхауэру направить вполне компетентного офицера из его штаба в Москву для обсуждения с Вами положения дел у Эйзенхауэра на Западном фронте и вопроса о взаимодействии с Восточным фронтом.

Положение дел в Бельгии неплохое, но мы вступаем в такой период, когда нужно поговорить о следующей фазе».

Если бы Рузвельт поставил точку именно в этом месте! Но его нервы не выдержали, и он продиктовал еще две строчки – строчки, из которых сразу стало ясно, какая паника царила не только в Арденнах, но и в Белом доме:

– «Просьба дать скорый ответ на это предложение ввиду крайней срочности дела», – закончил Рузвельт.

– Два послания в один день, – удивленно говорит Сталин, расхаживая по кабинету.

– И оба на одну тему. Черчилль тоже пишет, что не считает положение на Западе плохим, но тут же заявляет, что Эйзенхауэр не может решить своей задачи, не зная наших планов. Спрашивается, почему?.. Разве для того, чтобы остановить немцев, надо знать, что задумали мы? Товарищ Антонов, – обратился он к начальнику Генштаба, – вы интересовались задумками союзников, когда планировали операцию «Кутузов» или операцию «Багратион»?

– Никак нет, – привстал начальник Генштаба. – Когда мы громили немцев под Курском и Орлом, второго фронта еще не было. А когда начали битву за освобождение Белоруссии, союзники только-только высадились.

– Вот видите, – многозначительно поднял трубку Сталин. – Может, мы и нехорошо поступили, не посоветовавшись с союзниками, но немцам пинка дали.

Сталин раскурил погасшую трубку и продолжил: 

– Все это – дипломатические хитрости, видные невооруженным глазом. Дело ясное: союзникам приходится туго. А почему им приходится туго? Прежде всего потому, что потеряли бдительность – немцы собрали у них под боком мощнейший кулак, а они это проспали. Могут немцы сбросить их в Ла-Манш? – остановился он около Антонова.

– Если так пойдет и дальше, то могут. Удалось же это в сороковом, а ведь англичане были не так уж и слабы.

– Мы этого допустить не можем! – жестко сказал Сталин. – Помочь англо-американским войскам – наш долг. И союзнический, и человеческий! Да и с точки зрения политической, не так уж плохо иметь в должниках Рузвельта и Черчилля, – усмехнулся он в усы. – Как дела на Висле? Когда можем начать наступление? Сколько немецких дивизий можем оттянуть на себя с Западного фронта? – снова остановился он около Антонова.

– В соответствии с директивой мы планировали начать двадцатого января. Войска измотаны. Надо подтянуть резервы, подвезти боеприпасы… Да и погода не для наступления – аэродромы раскисли, полнейшее бездорожье, туманы, снегопады.

– Все это лирика! Туманы, снегопады… Будто их не бывало раньше?! В какие морозы громили врага под Москвой! А под Корсунь-Шевченковским? Вот вам новый срок, товарищ Антонов: начнем… двенадцатого, – заглянул он в календарь. – На восемь дней раньше запланированного. Но удар должен быть таким серьезным, чтобы союзникам сразу стало легче.

– Сводки с фронта все тревожнее, – обращается он к собравшимся за столом. – Наши войска катятся назад. Правда, удалось вызволить из окружения 101-ю дивизию, но это отнюдь не стратегический успех. Потери чудовищны. В войсках паника. Вся надежда на русских. Да-да! – повысил он голос. – Спасти нас может только хорошее наступление на Восточном фронте. Президент уже обратился с такой просьбой к Сталину. Как он отреагирует на эту просьбу, одному Богу ведомо. Но если он не согласится, нас сбросят в Ла-Манш! Надеюсь, не нужно объяснять, что на этом этапе мы должны быть максимально предупредительны и во всем, я подчеркиваю, во всем проявлять добрую волю. Генерал Брайан, как продвигается затея с вашей… взяткой? Этот козырь сейчас очень бы пригодился.

– Все идет по плану, – поднялся Брайан. – Утечка информации организована, пленные митингуют, усиленно изучают немецкий…

– Иначе говоря, делают все возможное, чтобы сойти за немцев и остаться в Штатах? А есть среди них заведомые преступники, с точки зрения советских законов?

– Да, сэр, есть. И немало. Я говорю о тех, кто сознательно взял в руки немецкое оружие.

– В этом пусть разбираются русские. Итак, к концу месяца должна быть готова первая партия. Отправим их из Сан-Франциско. Сегодня же дам шифровку, чтобы русские прислали свой пароход – наш могут встретить японцы. Думаю, что тысяч десять пароход примет… А теперь самое главное. Не для записи. И не для разглашения. Сталин хочет получить тех, кто не прочь остаться в Штатах. Так вот, эти люди должны быть в Сан-Франциско. Как вы их доставите, не мое дело. Помните об Арденнах! – жестко закончил он.

На открытых площадках, в бараках и палатках возбужденные группы пленных. Из динамиков несется то «Катюша», то «Утомленное солнце», то старинные романсы…

– Да немец я, немец, – убеждал американского офицера морячок. – падлой буду, немец! – сверкнул он золотой коронкой. – Только батя это скрывал. Боялся, что загребут. Потому и шпрехать меня не учил.

– И как вам не стыдно! – возмутился человек в очках. – Вы же предаете себя, своих родителей, Родину! Объявлять себя немцем, злейшим врагом русских?! Как вы можете? И ради чего?

– Ради того, чтобы не гнить в лагерях! Ты думаешь, нас отпустят по домам? Черта с два!

– А куда же нас? – обезоруживающе улыбнулся человек в очках. – Кому мы нужны? Ну, попал я в плен. Ну, работал на танковом заводе. Так что с того? Думаю, что и немцы, попавшие к нашим, тоже не сидели без дела.

– Тьфу! – не выдержал морячок. – Очкарик, ты и есть очкарик! Ты же враг народа, раз укреплял военную мощь врага. Эти танки потом давили наших. То есть ваших, – поправился он. – А мы, немцы…

– Да брось ты долдонить, – смачно затянулся жилистый мужичок. – Какой ты немец? Вот я – другое дело.

– Ты?! Да ты же кулак недорезанный!

– Не-э, я немецкий бауэр. А позабыл я не только язык, но и отца с матерью, потому как попал под бомбежку и был контужен. И даже ранен. Видишь, шрам за ухом? Все от него, проклятого русского осколка.

– Ну, ты дае-ешь! – восхитился морячок. – Думаешь, такой липе поверят?

– А чего ж не поверить?! Я и в заявлении так написал: прошу, мол, как истинного бауэра перевести в лагерь для немецких военнопленных, чтоб, значит, жить среди земляков, а не вероломно напавших на нас русских.

– Что-о?! Вероломно? Кто?! Да я тебя, гад!

– Давай-давай, а я позову вон того негра с дубинкой.

– Да будет вам, не позорьтесь, – разнял их человек в очках. – Не валяли бы вы дурака и не мутили бы воду. Если виноваты, ответим по закону… Но ведь я действительно виноват. Я делал танки. И даже участвовал в создании прокатного стана для броневой стали. Я ведь металлург, инженер.

– Вот и ответишь, – махнул рукой морячок. – По всей строгости закона. Мы-то что: кто власовец, кто полицай, а ты… ты же делал их танки непробиваемыми. А танк – это тебе не «шмайссер».

– Но я объясню, – совсем растерялся инженер. – Я ничего не мог изменить… Кто отказывался, того расстреливали на месте.

– И много таких было? – заинтересовался «бауэр».

– Большинство.

– Вот видишь. Они – истинные патриоты. А ты – предатель.

– Вы так считаете? – опустил голову инженер. – Это ужасно. Я о себе так не думал.

– Да брось ты, не бери в голову! Это не я так считаю. Так будут считать там, у тебя дома.

– Что же мне делать?

– Бежать! – зыркнул глазами морячок. – Америка большая, затеряемся.

– Без меня, – отмахнулся «бауэр». – Я человек контуженный, мне нельзя…

– А когда отправление? – отрешенно уточнил инженер.

– Да завтра же, дурья твоя башка! – взорвался морячок.

– А если я откажусь? Если попрошу, если скажу, что готов отдать свои знания во имя общей победы?

– Просили. Были такие. Бесполезно… Единственная возможность – доказать, что ты нерусский, вернее, не гражданин Советского Союза.

– Это невозможно! От Родины я не отрекусь.

– Говорю тебе, надо бежать, – как-то вяло повторил морячок.

Раннее декабрьское утро. Тепло. Солнечно. На железнодорожной станции пыхтят паровозы. У вагонов суетится охрана. Еще большая суета у бараков. Крики. Вопли. Давка. Сметая все на пути, плотный клубок сцепившихся тел катится то в одну, то в другую сторону. Мелькают кулаки. Свистят дубинки. Кровь. Стоны. Хрипы. Собачий лай. Среди оборванных, исцарапанных людей и морячок, и «бауэр», и инженер, у которого от очков остались одни дужки.

– В наручники! Всех в наручники! – кричит комендант.

– Хрена с два!

– Хоть в кандалы!

– Не поедем! Умрем, а не поедем!

– Исполнять приказ!..

Здоровенные парни из Военной полиции врезались в толпу пленных. Через полчаса все русские люди оказались в наручниках.

– Построить! – приказал комендант. – Построить в колонну по четыре и загнать в вагоны!

Началась бестолковщина построения. В это время из толпы вынырнул инженер в разбитых очках и обратился к коменданту:

– Я ничего не вижу. В бараке есть очки, запасные. Разрешите отлучиться?

– Валяй! Только быстро, – кивнул комендант.

Бочком, бочком, а потом все решительнее и быстрее инженер побежал в барак. Ему мешали наручники, но он все же изловчился и зачем-то начал расстегивать брючный ремень.

А построение шло полным ходом! Людей толкали, переставляли из шеренги в шеренгу, пытались сосчитать.

– Сколько их? – спросил комендант.

– Шестьдесят девять, – ответил сержант.

– Семьдесят, – поправил комендант. – Один в бараке, ищет очки. Сходи-ка за ним.

Сержант бросился к бараку, и… через минуту вернулся с перекосившимся лицом.

– Что? Что случилось? – набросился на него комендант.

– Он… Он… – махнул рукой сержант и, прикрыв рот рукой, скрылся за угол.

Комендант решительно направился к бараку, шагнул в широкую дверь и наткнулся на чьи-то болтающиеся ноги. Брезгливо оттолкнув их, он в неподдельном ужасе прижался к стене. В проеме двери раскачивался ставший необычайно длинным инженер, повесившийся на брючном ремне.

– Снять, – вытирая холодный пот, приказал комендант.

Пленные бросились к бараку, кто-то перерезал ремень, труп рухнул на закованные в американские наручники руки русских людей… А потом его положили на землю штата Айдахо.

– Надо похоронить, – сказал кто-то.

Комендант понимал, что с трупом надо что-то делать, что ему и без того попадет от начальства, что русских лучше не злить, но снять наручники и предоставить такое оружие, как лопаты, – это опасно. Он холодно бросил:

– Никаких похорон. Все сделают без вас. Немедленно по вагонам!

– А-а-а! Пропади все пропадом! – с исказившимся лицом зашелся в визге морячок. – Не видать вам Кости-моряка! Прощай Марьина Роща!

В мгновение ока он выхватил из-за голенища короткий нож и вонзил себе в живот! Потом в грудь! И, уже слабея, полоснул себя по шее. Все в ужасе расступились.

– Взять! Погрузить! – закричал комендант. – В порту должны быть все! Все до единого! Сдавать по списку!

Одни охранники подхватили труп инженера, другие – истекающего кровью морячка, третьи начали теснить всю группу.

И вдруг из толпы вывалился «бауэр». На какое-то мгновенье его потеряли из поля зрения. Потом спохватились. А простой русский мужик, битый всеми властями землепашец затравленно огляделся. Шагнул вправо – солдаты, влево – полиция, назад – комендант. Мужик резко присел, крутанулся, хрипло выдохнул: «А хрена не хочешь?!» – и что есть мочи припустил к бараку. Охранники бросились за ним, стараясь отрезать дорогу к входу в барак. Но он несся не к двери, а прямо к кирпичной стене. До стены метров пять… четыре… три… Охранники круто свернули и уже протянули руки, чтобы схватить беглеца, но тот сильно оттолкнулся и, пролетев последние метры в воздухе, вонзился головой в стену. Бело-розовое месиво так и брызнуло на руки охранников!

Подошел комендант. Испуганно-брезгливо осмотрел то, что лежало на земле, и коротко бросил:

– В вагон. Все равно в вагон. Я должен сдать всех по списку.

Бегут, летят по просторам Америки окутанные паром поезда. На остановках никого не выпускают, у тамбуров появляется вооруженная до зубов Военная полиция. Паровозы заправляются водой, углем – и снова поезда летят к океану.

Вот и Сан-Франциско. У причала советский пароход «Урал». Одни, увидев советский флаг, ликуют; другие – хмурятся. Но под гром оркестра все одинаково спокойно и деловито поднимаются по трапу.

У первой ступеньки стоит комендант лагеря и озабоченно считает:

– Десять тысяч сто семьдесят четыре, десять тысяч сто семьдесят пять, десять тысяч сто семьдесят шесть…. И трое на носилках, – добавляет он, когда мимо него проносят завернутые в одеяла трупы. – Итого десять тысяч сто семьдесят девять.

Гуд бай! Счастливого пути!.. И намучился же я с вами, – после паузы добавляет он.

Ревет гудок «Урала», ему прощально вторят стоящие в порту суда – и первая партия русских пленных отправляется из Америки на Родину.

– Кажется, мы спасены! – радостно потирая руки, обращается Эйзенхауэр к начальнику штаба. – Черчилль прислал мне копию письма от Сталина. Вот что тот пишет: «Мы готовимся к наступлению, но погода сейчас не благоприятствует. Однако, учитывая положение наших союзников на Западном фронте, ставка Верховного главнокомандования решила усиленным темпом закончить подготовку и, не считаясь с погодой, открыть широкие наступательные действия против немцев по всему центральному фронту не позже второй половины января. Можете не сомневаться, мы сделаем все возможное, чтобы оказать содействие нашим славным союзным войскам».

– Прекрасно! – не удержался начальник штаба и, как заправский боксер, провел короткий бой с тенью. – Неплохо бы и нам… нанести встречный удар, – азартно предложил он.

– Всему свое время, – шутливо погрозил пальцем Эйзенхауэр. – Сперва, как говорит наш дорогой Монти[50], пусть немцы получат по шее. А за нами дело не станет. У меня с этим Моделем свои счеты.

– Кстати, о Моделе, – раскрыл папку начальник штаба. – Могу кое-что доложить.

– Так-так-так, – сел в кресло Эйзенхауэр. – Очень интересно.

– Итак, Вальтер Модель… Родился в 1891 году. Участник Первой мировой войны. Вторую – начал командиром 3-й танковой дивизии. Затем – командир танкового корпуса, командующий армией, командующий группой армий «Север», «Северная Украина» и «Центр». А вот результаты его деятельности на этих постах…

Эйзенхауэр взял снимки. Сперва он разглядывал их с любопытством, потом – брезгливо, возмущенно, гневно, а через несколько минут – со вздувшимися желваками.

– Его жестокость и варварские методы ведения войны вызывают недоумение даже среди сослуживцев, – продолжал начальник штаба. – Именно он был инициатором и ревностным исполнителем тактики «выжженной земли».

Начальник штаба листал бланки спецдонесений, рассказывал о семье Моделя, его слабостях, привычках, привязанностях, но главного американская разведка так и не углядела. Между тем в личном деле генерал-фельдмаршала были три слова, вписанные с легкой руки фюрера, за знакомство с которыми многое дали бы не только Эйзенхауэр и Монтгомери, но прежде всего Черчилль и Рузвельт. Три слова, а за ними целая стратегия, за ними – глубинный смысл операции «Вахта на Рейне»: «Meister der Verteidigung und des R?ickmarsches» – мастер обороны и отступления.

Наступательной операцией командовал мастер обороты и отступления! Парадокс? Едва ли… Такого рода парадоксами ни Гитлер, ни Кейтель, ни Йодль не отличались. Скорее всего «Вахта на Рейне» с самого начала задумывалась не как военная, а как политическая акция. Нокаутировать англичан и американцев, устрашить своей мощью, остановить на выгодном рубеже, вызвать в тылу противника недовольство многочисленными жертвами – а союзники за полтора месяца потеряли около 77 тысяч человек – и тем самым склонить политиков к переговорам о перемирии, а все освободившиеся дивизии бросить против Красной Армии. Многое говорит в пользу того, что именно такой сценарий созрел в бункере Гитлера. Один из аргументов – смерть Моделя. После разгрома группы армий «Б» он застрелился.

Но в начале января 1945 года генерал-фельдмаршал Модель был на коне и внушал немалый страх. Правда, страх этот испытывали лишь командующие англо-американскими войсками. Что касается советских военачальников, то для проведения Висло-Одерской операции, начавшейся 12 января 1945 года, они сосредоточили такие силы, что страх испытывали не они, а их противник. В распоряжении Маршалов Советского Союза Жукова и Конева имелось более двух миллионов солдат и офицеров, 33 500 орудий и минометов, 7000 танков и самоходных артиллерийских установок, 5000 самолетов. Это была самая крупная стратегическая группировка советских войск, когда-либо ранее создававшаяся для проведения одной наступательной операции.

Поглядывая на карту и попыхивая трубкой, Сталин диктует письмо:

– «Лично и строго секретно от Премьера Сталина Президенту господину Рузвельту.

После четырех дней наступательных операций на советско-германском фронте я имею теперь возможность сообщить Вам, что, несмотря на неблагоприятную погоду, наступление советских войск развивается удовлетворительно. Весь центральный фронт от Карпат до Балтийского моря находится в движении на запад. Хотя немцы сопротивляются отчаянно, они все же вынуждены отступать. Не сомневаюсь, что им придется разбрасывать свои резервы между двумя фронтами, в результате чего они будут вынуждены отказаться от наступления на Западном фронте. Я рад, что это обстоятельство облегчит положение союзных войск на западе и ускорит подготовку намеченного генералом Эйзенхауэром наступления».

Сталин заглянул в сводки, покачал головой и подошел к окну. Город спал, отдыхал и набирался сил. Разным наблюдал его Сталин из этого окна – праздничным, суровым, взволнованным, тревожным… Но сейчас город предвкушал победу! Победа… Это сладкое слово витало в воздухе, им светились лица людей и фасады домов, оно все чаще срывалось с уст женщин и детей, стариков и приезжающих на побывку солдат. Но цена… цена этой победы была огромна. Миллионами жизней заплачено за успехи на фронте! А сколько еще предстоит заплатить?!

Дело ясное: чем ближе к порогу дома, тем яростнее будут сопротивляться немцы и тем большими будут наши потери – Сталин это прекрасно понимал, и это его тревожило. Вот и сейчас: наступление начали раньше срока, слякоть, бездорожье, авиация прилипла к аэродромам, значит, пехоте идти на целехонькие доты – отсюда и потери сверх всякой меры.

Сталин вернулся к столу и продиктовал последний абзац:

– «Что касается советских войск, то можете не сомневаться, что они, несмотря на имеющиеся трудности, сделают все возможное для того, чтобы предпринятый ими удар по немцам оказался максимально эффективным».

Удар был не просто эффективным, он был ошеломляющим. К концу месяца советские войска освободили Польшу, всю Восточную Пруссию, за исключением Кенигсберга, во многих местах вышли к Одеру и готовились к его форсированию.

Немецкое командование лихорадочно закрывало бреши и из района Арденн перебрасывало все новые и новые дивизии. К началу февраля с Западного фронта оно сняло 13 наиболее боеспособных дивизий, в том числе 800 танков и штурмовых орудий. Так бесславно закончилась операция «Вахта на Рейне». Немцы отступили на исходные позиции, и Эйзенхауэр смог спокойно готовиться к решающему удару.

…Пароход «Урал» уже находился во Владивостоке, большинство пленных – на Колыме, и никто из них, конечно, не знал, что по большому счету имел право считать себя причастным к разгрому немцев в Арденнах. Ведь не окажись они в Америке, у западных политиков не было бы козырной карты в сложной и двусмысленной игре со Сталиным. Было бы справедливо, если бы к 77 тысячам погибших в Арденнах история прибавила 10 179 русских, выдворенных из Сан-Франциско.

Эту встречу в верхах, проходившую под кодовым названием «Аргонавт», конечно же, можно назвать исторической. Руководители трех союзных держав договорились о судьбе послевоенной Германии, о создании Организации Объединенных Наций, был, наконец, решен польский вопрос, пришли к единому мнению о структуре власти в Югославии. Несомненной победой англо-американской дипломатии стало согласие Советского Союза через два-три месяца после капитуляции Германии вступить в войну против Японии. Правда, ради этого пришлось пойти на некоторые жертвы: согласиться с существующим статусом Монголии, а также не возражать против возвращения Советскому Союзу Южного Сахалина и Курильских островов.

Все это можно найти в отчетах и протоколах, опубликованных после войны. Но ни в одном документе нет ни строчки, касающейся судьбы военнопленных! А между тем важнейшие соглашения были приняты и по этому вопросу. Больше того, проблема военнопленных практически каждый день обсуждалась и в частных беседах.

На веранде – Сталин, Черчилль, Молотов, Иден и два переводчика. Они любуются стоящими на рейде кораблями.

– Все-таки ничего красивее кораблей на этом свете нет, – попыхивая сигарой, заметил Черчилль. – Наверное, я никогда не был так счастлив, как в те времена, когда был военно-морским министром.

– Вы имеете в виду четырехлетний период перед Первой мировой войной или неполный год с начала Второй? – так же меланхолично попыхивая трубкой, уточнил Сталин.

– Однако, – поперхнулся дымом Черчилль. – Вы хорошо осведомлены.

– Кто же не знает биографии такого политического деятеля, как Уинстон Черчилль?! – подсластил приготовленную пилюлю Сталин.

– От имени правительства его величества я хотел бы еще и еще раз принести вам поздравления по случаю грандиозных побед русского оружия, – сменил тему Черчилль.

– Спасибо, – коротко кивнул Сталин. – Мы просто выполняем свой долг… И свои обещания, – после паузы добавил он.

– Но в связи с такими высокими темпами наступления у вас наверняка возникли проблемы, – как бы между прочим бросил Черчилль.

– Наступления без проблем не бывает, – мгновенно насторожился Сталин.

– Одну из них мы смогли бы помочь решить.

– Только одну? – усмехнулся Сталин.

– Одной головной болью меньше – это не так уж плохо… Я говорю о пленных, – уточнил Черчилль.

– А что вас, собственно, беспокоит?

– По нашим данным, Красная Армия освободила десять лагерей, в которых находится более пятидесяти тысяч английских солдат и офицеров. Мы хотели бы как можно скорее вернуть их на Родину.

– Законное желание. Матери хотят обнять своих сыновей, жены – мужей, дети – отцов… Товарищ Молотов, – обернулся Сталин к наркому иностранных дел, – а наши матери хотят обнять своих сыновей? Кажется, вы получили по этому поводу немало писем?

– Десятки тысяч, товарищ Сталин. Многие из них опубликованы в газетах, – развернул папку Молотов. – Люди возмущаются, требуют, негодуют.

– Вот видите, господин Черчилль, наши желания совпадают: мы тоже хотели бы как можно скорее вернуть наших пленных, находящихся в ваших руках.

– Одиннадцать тысяч мы отправили на «Скифии». Скоро снарядим еще один пароход. Но немцы все еще держат подводные лодки в Северном море, и нам не хотелось бы подвергать новым испытаниям людей, прошедших муки немецкого плена.

– Вы же были первым лордом адмиралтейства и лучше меня знаете, что при хорошем охранении ни одна лодка к конвою и близко не сунется, – прищурился Сталин. – Да и сколько их нужно, этих пароходов?

И тут Черчилль попался! Сталин не знал точной цифры количества пленных и запустил, если так можно выразиться, пробный шар.

– Пароходов? – вскинул брови Черчилль. – Таких, как «Скифия», не меньше десяти. А это – целая флотилия.

– Значит, у вас сто тысяч наших пленных? – победоносно уточнил Сталин.

Иден досадливо прикусил губу. А Черчилль, поняв, что проиграл, молча кивнул. 

– Ну что ж, – раскурил погасшую было трубку Сталин. – Об освобожденных из плена англичанах вы можете не беспокоиться. В пунктах сосредоточения им будут созданы самые благоприятные условия. А как только позволит обстановка на фронтах, мы переправим их на Родину. Что же касается русских пленных, то я надеюсь, вы позаботитесь о том, чтобы они были как можно скорее отправлены домой. Мне кажется, вам не стоит столь пристально заниматься теми, кто воевал на стороне немцев. С ними разберутся дома! – жестко закончил он.

– О’кэй, – кивнул Черчилль.

Этим коротким «о’кэй» была дана зеленая улица для подписания двухсторонних соглашений между Англией и Советским Союзом, а также между США и СССР. Англо-советское соглашение подписали Иден и Молотов, а американо-советское – генерал-майор Джон Дин и генерал-лейтенант Грызлов. Одновременно все три стороны договорились держать эти соглашения в секрете. А Сталин прямо сказал, что их не следует включать в официальные отчеты. Англичане пошли еще дальше – они категорически возражали против регистрации этих соглашений в ООН.

Вот так в обстановке строжайшей секретности готовилась к отправке из Англии очередная партия русских военнопленных.

У причала три английских транспортных судна: «Дачес оф Ричмонд», «Мортон Бей» и «Хайленд Принцесс». Глубокая ночь. У освещенных прожекторами трапов большие группы солдат и полицейских. Руководит ими человек в макинтоше и мягкой шляпе:

– Сейчас подойдут русские. Парни среди них разные. Наше дело – погрузить их на корабли. Во избежание дебоша и несчастных случаев погрузку производить так: каждого русского по трапу сопровождает наш человек, на палубе сдает старшему помощнику капитана – и все, на этом наша работа заканчивается, так же, как и ответственность за этого парня. Сопротивление подавлять силой!.. Но я полагаю, что сопротивляться русским будет трудно, – после паузы добавил он, – последние двадцать миль их специально гнали пешком.

И вот из темноты послышалось шарканье тысяч ног. Оно все ближе, громче, становится зловещим. Но еще более зловеще неотвратимо накатывалась волна других леденящих кровь звуков: они то замирали, то звучали вновь, то обрывались последним стоном, то хрипло захлебывались – так тяжко и натруженно могли дышать только до предела измученные люди.

Как только голова колонны показалась на освещенной площадке, охрана образовала длинный коридор, оставив узкий проход к трапу. Не давая опомниться, охранники хватали прибывших под руки и волокли на корабль. Когда один из пленных рванулся вниз, охранники так припечатали его к стальному корпусу судна, что тот разом сник.

Свист ветра. Клубы пара. Дым из труб. Возня у трапа. Хриплое дыхание. Злобные ругательства.

Наконец, три судна отошли от пирса. Все шире полоска воды, все дальше от берега корабли.

– Все, кажется, обошлось, – вытирая вспотевший лоб, облегченно вздохнул человек в макинтоше. – Через две недели суда будут в Одессе, а еще через две – здесь, уже с нашими парнями на борту.

– Неужели в Одессе нашим выпадут такие же муки, как этим русским? Не думаю, чтобы с ними обращались так же по-скотски, – мрачно заметил пожилой полицейский.

– Что-о?! – взвился человек в макинтоше. – Что ты хочешь этим сказать?! У меня приказ!

– Вам этого не понять, сэр, – с достоинством ответил полицейский. – Два года назад где-то над Германией был сбит самолет моего сына. Если он жив и его освободили русские, я бы не хотел, чтобы в Одессе оказался такой тип, как вы!

Только проклятый небом человек может устраивать для измученных пленом людей двадцатимильные кроссы, а потом, ссылаясь на приказ, загонять их прикладами на «Мортон Бей»!

– Ну, т-ты… Ну, т-ты у меня! Да я т-тебя! – с трясущимися губами начал «макинтош».

И вдруг раздался длинный, пронзительный звонок!

– Да, – схватил трубку человек в макинтоше. – Не слышу. Переключите на громкую связь!

– Говорит капитан «Ричмонда», – донеслось из динамика. – Беда, сэр! Человек за бортом… Еще один! И еще! – сорвался он на панический крик.

– Что за человек? Ваш матрос?

– Русские, сэр. Они прыгают за борт!

– Я – «Мортон Бей»! – вмешался другой голос. – Человек за бортом… Два человека за бортом! Объявляю тревогу!

– «Хайленд Принцесс»! Я – «Хайленд Принцесс»! Даю команду «Стоп, машина!» За бортом трое!

Человек в макинтоше схватил бинокль. На фоне поднимающегося из-за моря солнца хорошо виднелись человеческие фигурки, летящие с кораблей в воду.

– О, ч-черт! Они меня провели! – командующий отправкой саданул кулаком по стене и зло прищурился, слизывая кровь с костяшек пальцев. – Но корабли придут вовремя! – схватил он трубку радиотелефона, макинтош полетел на стул, шляпа – на пол. – Внимание, капитанам! – приказал холодно и оправил свой мундир полковник. – Никаких тревог! Никаких остановок! Машинам: «Полный вперед!»

Когда корабли скрылись за горизонтом, полковник рухнул в кресло и, не обращая внимания на гневные лица окружающих, пробормотал:

– Приказ выполнен. Семь тысяч русских погружены. Что дальше – не мое дело… Они сами выбрали свою судьбу.

За столом кроме Идена – постоянный секретарь министерства иностранных дел Александр Кадоган и секретарь Британского кабинета Эдвард Бриджес.

– Не кажется ли вам, джентльмены, – спросил Иден, – что ялтинское солнце постепенно окутывается лондонским туманом?

– Туман приходит и уходит, а солнце вечно, – заметил Кадоган.

– И даже если время от времени на нем появляются пятна, все равно оно – солнце, – несколько патетично добавил Бриджес.

– Мне бы очень хотелось разделить ваши восторги, но, боюсь, для того чтобы разглядеть пятна, уже не надо напрягаться.

– Все зависит от того, что мы хотим увидеть, – усмехнулся Бриджес. – Лет пять назад и Россия, и Сталин были для нас сплошным черным пятном, а теперь, особенно после Крыма, я уверен в дружелюбии союзников. Они искренне желают нам добра и будут сотрудничать и после войны.

– Как хотите, джентльмены, но Сталин – это великий человек! – воскликнул Кадоган.

– Еще в Ялте я сказал, что он производит хорошее впечатление, особенно на фоне – вы уж меня простите – двух других прокисших государственных чиновников.

– Только не при мне! – шутливо поднял руки Иден. – Что угодно, но такие намеки – не при мне!

– Эти намеки всем понятны, – серьезно заявил Бриджес, – но вот ваши, господин Иден, лично я понять не могу. О каком тумане речь? Ведь еще 19 февраля на заседании Кабинета Черчилль заявил, что серьезно полагает: русские искренне стремятся к гармоничному сотрудничеству с двумя англоязычными демократиями. Тогда же он громогласно провозгласил и то, что Сталин – человек огромной силы, к нему можно питать только полное доверие.

– А его телеграмма, – подхватил Кадоган. – Вот она, на первых полосах всех газет, – схватил он «Таймс». – «Молю Бога, чтобы вы могли как можно дольше управлять судьбой вашей страны, которая обрела подлинное величие под вашим руководством».

– Сдаюсь, джентльмены, сдаюсь, – снова поднял руки Иден. – Будем считать, что… у русских на этот счет есть хорошая пословица: «Царь хорош, бояре плохи». Будем считать, что дело в боярах. А дело серьезное! – совсем другим тоном продолжал он.

– Более чем серьезное. Речь идет о наших пленных, вернее, о невыполнении советским правительством Ялтинского соглашения, касающегося наших пленных. Британские представители по-прежнему не получают никаких сведений об английских военнопленных, освобожденных Красной Армией в Польше. Ни английским, ни американским офицерам, ни служащим посольств не разрешается видеться с военнопленными и принимать меры для их репатриации.

– А мы, – подал голос Бриджес, – мы свои обязательства выполняем? Я слышал, что не все было ладно с отправкой последней партии русских.

– Да, – поморщился Иден. – Далеко не ладно! Предусмотрено было все, кроме… таинственной русской души. Придя в себя после двадцатимильного кросса, эти парни начали прыгать в воду. Представляете, прямо с палубы в февральскую воду?! Спасти их, конечно, не удалось… Но они прыгали и дальше: в Гибралтаре, в Дарданеллах и даже в Босфоре. Так что до Одессы довезли не всех. Но русские офицеры были не в претензии. Единственное, о чем они попросили: разрешить им обыскать корабли, чтобы, не дай бог, никто не спрятался и не попытался вернуться в Англию.

Капитаны не возражали, так как под Одессой находилось около двух тысяч английских военнопленных: в случае отказа их могли задержать на неопределенное время. Двух русских «зайцев» поймали, зато все три транспорта тут же вышли в море.

– Пакостно все это, – не выдержал Бриджес. – Ведь это же люди, а не разменная монета.

– Эдвард, вы слишком эмоциональны, – мягко заметил Иден, – и не хуже меня знаете, что, с юридической точки зрения, совершенно не правы. Представьте себе на минутку, что советское правительство предъявит какие-то права на наших пленных. Что вы тогда скажете?

– Человек должен сам решать, где ему жить, – твердо сказал Кадоган.

– Но не во время войны! – живо обернулся к нему Иден. – А теперь я вас позабавлю. На днях в нашем посольстве в Москве объявились два английских солдата, освобожденных Красной Армией из Освенцима. Оказывается, русские не придумали ничего лучшего, как развесить в польских городах плакаты на английском языке с адресом транзитного лагеря близ Одессы: добирайтесь, мол, сами… Многие так и поступили. А эта парочка решила пробираться в ближайшее английское представительство, которое, как известно, в Москве. И что вы думаете, без денег, без пищи, не зная ни слова по-русски, они добрались до Москвы и явились прямо в посольство! Там чуть с ума не сошли.

– Если по России свободно бродят англичане, могу себе представить, как там вольготно немцам, особенно из абвера… – грустно заметил Кадоган. – Надо что-то делать. Мы не имеем права бросать наших людей на произвол судьбы. Может быть, следует напомнить русским об их обязательствах?

– Молотову я уже писал, – вздохнул Иден. – Ничего вразумительного он не ответил.

– Тогда надо вводить в дело тяжелую артиллерию, – предложил Бриджес. – Тем более что наш главный «бомбардир» питает полное доверие к их главному «бомбардиру».

– Решено, – поднялся Иден. – Обратимся к Черчиллю.

– Нет, Энтони, так дело не пойдет, – ворчливо говорит Черчилль, откладывая в сторону проект письма. – Уж очень вы слезливы. А порой и категоричны. Так нельзя. Вот здесь, – снова зашуршал он бумагой, – вот здесь вы пишите, что вернувшиеся домой англичане жалуются на плохую пищу в русских транзитных лагерях и ужасные жилищные условия. По каким стандартам? Я вас спрашиваю, Энтони, по каким стандартам вы это судите? Что значит «плохая» пища? И что за «ужасные» жилищные условия? По русским стандартам эти условия могут быть хорошими, по нашим – посредственными, а по американским – варварскими. Зачем вызывать огонь на себя, зачем подставляться?

Черчилль подошел к камину, буркнул что-то нечленораздельное по поводу холодной весны и вернулся к столу.

– Проблема меня беспокоит не меньше, чем вас. Согласен, надо действовать, и действовать немедленно. Но… попросим-ка мы закинуть удочку Рузвельта. Пусть начнет он, а если понадобится, подключимся и мы.

Рассеянно перебирая лежащие на столе бумаги, Рузвельт диктует письмо:

– «Лично и секретно для Маршала Сталина от Президента Рузвельта.

Я располагаю достоверной информацией относительно трудностей, с которыми приходится сталкиваться при сборе, организации снабжения и вывоза бывших американских военнопленных и экипажей американских самолетов, сделавших вынужденную посадку к востоку от линии русского фронта».

Президент сделал паузу и обернулся к начальнику штаба:

– Как, Леги, располагаем мы такой информацией?

– Так точно, господин президент. Могу назвать номера и типы самолетов, имена командиров экипажей. Что касается пленных, то по этому поводу есть письмо Гарримана.

– Что он пишет?

– Письмо – не характерное для Гарримана. Мы знаем его как человека мужественного, но на этот раз он паникует и расписывается в собственном бессилии. А резюме такое, – достал он письмо. – «Советский Союз не выполняет своих обязательств и не дает возможности нашим представителям проникнуть туда, где находятся наши военнопленные, освобожденные в Польше».

– М-да, – досадливо крякнул Рузвельт. – Видимо, он давно не был в отпуске. Да за первые шесть слов Сталин может выслать его из Москвы! Надо же! Нет, это писал не дипломат, а сварливый квакер. Он, видимо, забыл, что Германия еще не капитулировала. Да и с Японией хлопот предстоит немало. Мы крайне заинтересованы в помощи России, а наш посол допускает непростительный выпад в адрес союзной державы, вызывая гнев и раздражение Сталина! Попросите Стеттиниуса, чтобы он указал Гарриману на эту ошибку! – жестко приказал Рузвельт. – А теперь вернемся к моему письму, – кивнул он стенографисту. – Пишите. «Крайне необходимо, чтобы были даны указания разрешить десяти американским самолетам с американскими экипажами совершить рейсы между Полтавой и теми пунктами в Польше, в которых могут находиться бывшие американские военнопленные и летчики, совершившие вынужденную посадку. Это разрешение испрашивается в целях снабжения их дополнительным количеством одежды, медикаментов и продовольствия и для того, чтобы вывезти экипажи самолетов и освобожденных военнопленных, в особенности в целях отправки раненых и больных в американский госпиталь в Полтаве».

– Прекрасный ход! – не удержался Леги. – Речь должна идти не о Нью-Йорке, а именно о Полтаве! То есть мы доверяем наших парней вам, мистер Сталин. И единственное, о чем просим, разрешить им лечиться в американском госпитале. Опять же, на них не надо тратить русские лекарства и русскую одежду.

– Идем дальше, – победоносно улыбнулся Рузвельт. – «Я придаю этой просьбе величайшее значение не только из соображений гуманности, но и в силу глубокой заинтересованности американского народа в благополучии соотечественников».

– Все? – поднял глаза стенографист.

– Нет-нет, не все… Далеко не все. Впереди – самое главное. Был у нас один разговор, в Ливадии. Думаю, сейчас самое время о нем напомнить. Пишите. «Во-вторых, что касается общего вопроса о военнопленных, находящихся еще у немцев, я считаю, что мы должны быстро предпринять что-либо. Количество этих военнопленных – русских, британских и американских – весьма велико. Ввиду того, что Вы не одобрили представленный нами план, что Вы предлагаете вместо него?» Вот теперь все, – устало откинулся на спинку кресла Рузвельт.

Начало марта ознаменовалось крупными победами русского оружия. Успешно завершилась Висло-Одерская операция, в разгаре были Кенигсбергская и Земландская, отлично складывались дела в Восточной Померании, Нижней и Верхней Силезии.

Правда, впереди ждали серьезные испытания под Балатоном, но пока – чуть ли не каждую ночь небо Москвы озарялось салютами в честь победоносных дивизий, освобождавших столицы и крупные города Восточной Европы.

Полюбовавшись фейерверком и задернув штору, Сталин вернулся к столу.

– Подумать только, – раскуривая трубку, сказал он, – в сорок первом на счету была каждая пушка, каждый снаряд, а сегодня мы можем только для салютов держать несколько сотен первоклассных орудий. Или на фронте без них не обойтись? А? Как вы считаете, товарищ Антонов?

– Никак нет, товарищ Сталин. Артиллерии на всех фронтах достаточно. И воюют «боги войны» прекрасно.

– Вот видите, – назидательно поднял трубку Сталин. – А ведь были маловеры, которые сомневались в мужестве, трудолюбии и, не боюсь этого слова, интеллекте советского человека. Были паникеры, были! И мы с ними еще поговорим, – бросил он взгляд в сторону Берии – тот тут же воинственно блеснул пенсне. – Уступают наши пушки, танки или самолеты немецким? Нет. А английским или американским? Тоже нет. А ведь создавалось все это в голой степи, порой под открытым небом. Нет, возможности советского народа еще не исчерпаны, далеко не исчерпаны! – убежденно закончил Сталин. – И он докажет это во время восстановления разрушенного войной хозяйства… Если, конечно, нам не будут мешать, – после паузы добавил он.

Сталин заглянул в какие-то бумаги, недовольно пожевал усы и через мгновенье из добродушного собеседника превратился в строгого, наводящего на всех страх вождя.

– Товарищ Берия, это по вашей части! Что там за возня с пленными? Куда вы их деваете? Мне докладывают, что союзники крайне озабочены судьбой освобожденных ими пленных. От них, мол, ни слуху ни духу. Какое к ним отношение, работают они, учатся или воюют? Почему об этом не знают союзники?

Уловив едва скрытый намек, Берия мгновенно сориентировался и покаянно опустил голову:

– Виноват, товарищ Сталин. Один во всем виноват. Не проконтролировал. Готов нести ответственность. У нас полные мешки писем от бывших военнопленных, – вдохновенно врал он. – Но как их переслать? В Лондон или Вашингтон почтовые самолеты не летают, снаряжать пароход – целая история. И все же мы исправим эту непростительную ошибку, завтра же исправим! Если не возражает Вячеслав Михайлович, – обернулся он к Молотову, – мы перешлем их в посольства. А как доставить письма в столицы, англичане и американцы сообразят сами.

– Ну, вот видите, – подыграл ему Сталин, – есть же выход. Думать надо, товарищ Берия, думать, а не ждать нахлобучки.

Берия снова виновато опустил голову.

– И что они пишут? – поинтересовался Сталин. – Довольны ли оказанным на Родине приемом?

– Не знаю, товарищ Сталин, – развел руками Берия. – Это же письма, через конверт их не прочтешь. Но, судя по личным беседам, довольны. Даже очень довольны! Хотя есть и недовольные… Но в этом виноват лично я.

– Да? – остановился около него Сталин. – Опять вы?

– Не доглядел, товарищ Сталин. Проявил излишнюю мягкотелость. Дело в том, что многие пленные выражают недовольство работой моих подчиненных.

– Вот как? Они слишком строги?

– Наоборот, товарищ Сталин. Искренние патриоты, случайно попавшие в плен, высказывают недовольство работой органов внутренних дел, которые до сих пор не воздали должное перебежчикам, полицаям, власовцам и прочей швали.

– Эт-то недоработка, – нахмурился Сталин. – Серьезная недоработка.

– Исправим, товарищ Сталин, – прижал к груди руки Берия. – Завтра же исправим.

– Сегодня! – прихлопнул по столу Сталин. – А завтра… Завтра несколько писем должно быть опубликовано в «Правде»: хороших, патриотичных писем. И парочку гневных, с критикой благодушно настроенных работников органов внутренних дел.

– Будет сделано, товарищ Сталин. А в отношении моих людей… Если я правильно понял, придется идти на жертвы? И о наказании сообщить в печати?

– Это – ваши проблемы, – отвернулся Сталин. – Решайте их в соответствии с требованием времени и… вашей партийной совестью.

Берия все понял и удрученно опустил голову: терять своих людей он не любил.

А Сталин сел за стол, не поднимая глаз бросил «Все свободны» – и углубился в бумаги. Потом вдруг взглянул вслед уходящим и едва слышно произнес:

– Товарищ Молотов, задержитесь.

Спина Молотова надломилась, плечи съежились. Будто споткнувшись, он остановился и, волоча ноги, побрел обратно.

– Я написал письмо, – начал Сталин, – президенту Рузвельту. В ответ на его послание от четвертого марта. Президента беспокоит судьба американских пленных, освобожденных советскими войсками. Пишет он и о летчиках, совершивших вынужденную посадку на нашей территории. Что будем делать? Разрешим американцам вывозить этих людей на своих самолетах или отправим их в Одессу?

Молотов хорошо знал, что, предлагая те или иные варианты решения какой-либо проблемы, свою точку зрения Сталин высказывает последней, поэтому тут же подхватил:

– А из Одессы на пароходе, как это делают англичане? Такой вариант предпочтительнее. Не будет хлопот с аэродромами, заправкой, размещением экипажей… Да и вообще, зачем им летать над нашей территорией? Под Одессой довольно благоустроенный лагерь, насколько мне известно, в ближайшее время туда будет доставлено 1200 американцев, а затем еще сотни три – так что пусть набираются сил и ждут парохода.

– Наши точки зрения совпадают, – с чуть заметной усмешкой прищурился Сталин. – Решение, я думаю, правильное. Но в этот лагерь надо направить хороших врачей, артистов, организовать приличное питание. И побольше водки! Пусть веселятся. Они наши гости. Вернутся домой, будет что рассказать. А если кто-то захочет сказать доброе слово в наших газетах, мы возражать не станем.

– Разумеется, – кивнул Молотов. – Я об этом позабочусь.

– А я заверю президента, что с нашей стороны будет сделано все возможное для создания благоприятных условий освобожденным из плена американцам. Надо сделать так, чтобы он от американцев узнал, что незачем гонять сюда самолеты, и русские сами справятся со всеми проблемами, которые касаются оказавшихся на нашей территории союзников.

– Как только все будет готово, я организую посещение этого лагеря сотрудниками американского посольства.

– Вот-вот, – подошел вплотную Сталин. – Постарайтесь, товарищ Молотов. Постарайтесь, чтобы депеши посла Гарримана не носили панического характера.

Неподалеку от Одессы, на берегу лимана сооружается огромная «Потемкинская деревня». Спешно строятся просторные деревянные бараки, разделенные на уютные кубрики. Расчищается площадка для игры в волейбол и баскетбол, на зеленой поляне ставятся футбольные ворота. Здесь же – просторная столовая, чуть поодаль – клуб с кинозалом и библиотекой. Водолазы тщательно обследуют дно: нет ли мин, битого стекла, гвоздей и другого опасного мусора. Докрашиваются стены, домываются окна, доглаживаются занавески.

А от объекта к объекту чуть ли не бегом носится группа военных и гражданских лиц во главе с низкорослым, упитанным генералом. Судя по почтительным манерам постоянно отстающей от него свиты ясно, что он здесь не просто командир, а строгий и грозный начальник.

– Кровати ни к черту! – неожиданно тонким голосом вдруг вскрикнул генерал и упал на матрац – пружины жалобно заныли и с прощальным скрежетом превратились в бесформенно скрученную проволоку. – Ну что? По себе выбирал, да?! – почти по-бабьи завизжал он на тощего, зеленовато-желтого полковника. – А ну-ка ляг! Ляг, я тебе говорю!

С обреченным лицом приговоренного полковник бросился на кровать. Пружины даже не скрипнули.

– Ясное дело, по себе! – хохотнул генерал. – Американцы – не тебе чета. Они росли на тушенке и шоколаде. Слушай, а ты почему такой тощий? – издевательски-проникновенно спросил он. – Всю войну по тылам, жратвы от пуза, а ты… Или по бабам бегаешь? Все силы на них?

– Язвенник я, – виновато улыбнулся полковник. – Так что не в коня корм.

– Эх ты, кляча водовозная, – снисходительно похлопал он полковника по узкой спине. – Ладно, я тебя вылечу, я знаю, как… Банку меда на литр спирта – и по столовой ложке сто раз в день. Не поправишься за два месяца, отправлю в Магадан, будешь служить там. 

– Я поправлюсь, – презирая себя, заискивающе улыбнулся полковник. И вдруг, набравшись духу, совсем другим тоном добавил: – Или сдохну!

– Ну-ну, это ты брось! Живи! Но койки замени. Сегодня же. Сетки достань панцирные, чтобы не стыдно было перед союзниками. Найдешь?

– Да я всю Одессу переверну!

– Он тебе поможет, – поманил генерал чернявого человека в шляпе. – Ты из исполкома? Вот и шуруй. Можешь от моего имени. Теперь – к тебе! – подозвал он огромного, тучного майора.

Тот достойно кивнул и повел комиссию к самому большому зданию, нелепо размалеванному красно-белыми полосами с разбросанными там и сям звездами.

– Вот дьявол, а! – восхищенно поцокал генерал. – Даже цвета американского флага предусмотрел. Учитесь! Сколько ни пытался нагрянуть к нему неожиданно, никогда не мог застать врасплох – всегда-то у него все в ажуре. Особенно обслуга! – плотоядно облизнулся генерал.

У входа в столовую, увенчанную броской вывеской «Ресторан Дружба» на английском и русском языках, генерала встретила пышущая здоровьем толстушка с хлебом-солью и хрустальным фужером водки.

– Вот это по-нашему! – расплылся в улыбке генерал.

Оттопырив волосатый мизинец, он бережно взял фужер, одним духом выпил содержимое, понюхал корочку и прямо в губы чмокнул толстушку.

– Закусь что надо! – подкрутил он воображаемый ус.

Толкаясь и наступая друг другу на пятки, следом за генералом свита ввалилась в чистый, просторный зал. Белоснежные скатерти, вычищенные до блеска приборы, веселенькие занавески… И даже стойка бара! Туда-то и потянулась свита. Уже знакомая толстушка сноровисто наполняла рюмки, бокалы и стаканы, их тут же осушали, она снова наполняла… Тон в этом действе задавал генерал.

Когда все заметно повеселели, а лицо генерала стало малиново-красным, он вдруг посерьезнел и пискляво приказал:

– А теперь – смотр! Под музыку!

Кто-то бросил на патефон пластинку, зазвучал разудалый, прыгучий фокстрот, и из-за ширмы, потупив глаза, но маняще пританцовывая, поплыла цепочка официанток. Боже мой, кого там только не было! Блондинки, брюнетки, шатенки, завитые, длинноволосые, высокие, худенькие, полненькие, голубоглазые, черноокие… Генерал прикасался к каждой. Он будто их метил, зачисляя в свой гарем, и в то же время благословляя на индивидуальные подвиги во имя победы союзного оружия. Совершенно обомлевшая свита начала лихорадочно раздеваться, швыряя на стулья шинели, пальто, пиджаки, кителя, с трудом останавливаясь на полпути к подтяжкам и брючным ремням.

– Вот оно, наше главное оружие, – вытирая вспотевшее лицо, рухнул на стул генерал. – Никто не устоит. Гарантирую. По себе знаю. Теперь я спокоен, – принял он очередную рюмку от толстушки. – Мы их расколошматим под орех! На каждом углу Нью-Йорка будут рассказывать, как их встретила Одесса-мама! Отбой, – заметно хмелея, качнулся генерал. – До завтра. Первая партия прибывает в девять ноль-ноль. Проводи-ка меня в рез-зы-ден-цию, – протянул он руку толстушке. – А то я тут не ор-риен-тируюсь.

Сталин, Берия и Молотов, посмеиваясь, просматривают советские и американские газеты. На первых полосах – фотографии довольных жизнью американских парней. Вот они в столовой аппетитно едят украинский борщ. А вот у стойки бара с бокалами в руках пьют за победу союзного оружия. На другой фотографии танцы: прильнув к миловидным русским девушкам, вчерашние пленные плывут в томном танго. Кто-то играет в футбол, кто-то выбрался на пляж, кто-то, потягивая из стакана, читает газеты… Словом, полноценная, здоровая жизнь.

– Хорошо сработали, – довольно улыбнулся Сталин. – Очень хорошо. Исполнителей поощрить, – обратился он к Берии. – А что с сотрудниками посольства? Побывали они в этом лагере? – обернулся Сталин к Молотову.

– Побывали, товарищ Сталин. И насколько мне известно, в Вашингтон отправили восторженные отзывы.

– Это хорошо. Это очень важно. Наши газеты отошлите президенту Рузвельту, а я ему напишу… Не забудьте приложить и те, где советские военнопленные жалуются на условия содержания в американских лагерях.

Сталин прошелся по кабинету, попыхтел трубкой и назидательно сказал:

– Сегодня наших союзников интересует не Одесса. И Черчилль, и Рузвельт настаивают на том, чтобы их представители могли попасть в Польшу… Повод прежний: оказание помощи освобожденным из плена англичанам и американцам. Но мы их туда не пустим. Польский вопрос решен раз и навсегда! А соглядатаи нам не нужны. Надо ужесточить меры контроля, – остановился он около Берии, – чтобы ни журналисты, ни дипломаты, ни кто-либо еще в этот район не попали. Война еще не окончена, а военная тайна есть военная тайна… Сейчас я займусь письмом. А вы свободны, – кивнул он Берии и Молотову.

Вызвав стенографиста, Сталин надолго задумался. Он тщательно набивал трубку, вытряхивал, снова набивал… Странное дело, письмо как письмо, сколько их уже отправлено, но сегодня слова почему-то не шли. «Почему? – спросил он сам себя. – Ты прекрасно знаешь, почему. Все дело в том, что чем ближе к концу войны, тем напряженнее и жестче становится переписка. И слова для писем нужны совсем другие: холодные, порой даже с оттенками угрозы. Откуда дует этот ледяной ветер? Из прошлого, которое удалось забыть на время войны? Или из будущего? Если из прошлого, это не так уж и страшно. А если из будущего, то на пути этого ветра мы должны поставить такой заслон, чтобы об него разбились любые безумцы, желающие разговаривать с Советским Союзом на языке силы. Пример Гитлера послужит им хорошим уроком, но надолго ли? Придет новое поколение, уроки забудутся, и что тогда?»

Так и не ответив на этот вопрос, Сталин раскурил-таки трубку и подошел к стенографисту.

– «Лично и секретно от Премьера Сталина Президенту господину Рузвельту.

Относительно имеющихся у Вас сведений о большом будто бы числе больных и раненых американцев, находящихся в Польше, а также ожидающих отправки в Одессу или не установивших контакта с советскими властями, должен сказать, что сведения эти не точны. В действительности, кроме находящегося в пути в направлении на Одессу некоторого числа американцев, на территории Польши к 16 марта находилось всего лишь 17 человек больных американских военных. Я получил сегодня донесение, что на днях они (17 человек) будут вывезены на самолетах в Одессу».

Сталин подошел к утыканной флажками карте и снова задумался. Он смотрел на красные стрелы, нацеленные на Берлин, передвигал флажки, возвращал их на старое место и напряженно думал.

– Пишите дальше, – не оборачиваясь, продолжил он. – «По поводу содержащейся в Вашем послании просьбы должен сказать, что если бы эта просьба касалась лично меня, то я готов был бы уступить даже в ущерб своим интересам. Но в данном случае дело касается интересов советских армий на фронте и советских командующих, которые не хотят иметь у себя офицеров, не участвующих в военных операциях, но требующих в то же время забот по их устройству, по организации для них встреч и всякого рода связей, по их охране от возможных диверсий со стороны немецких агентов, которые еще не выловлены, и других мероприятий, отвлекающих их от прямых обязанностей».

Сталин снова взглянул на карту и жестко прищурился.

– «Наши командующие головой отвечают за положение на фронте и в ближайшем тылу, и я не считаю возможным в какой-либо мере ограничивать их права».

Сталин взял несколько газет с фоторепортажами о пребывании американцев под Одессой, усмехнулся и с нескрываемым лукавством продолжил:

– «Освобожденные Красной Армией американские военнопленные находятся в советских лагерях в хороших условиях, во всяком случае, в лучших условиях, чем бывшие советские военнопленные в американских лагерях, где они были размещены вместе с немецкими военнопленными и где некоторые из них подверглись незаконному обращению, вплоть до побоев, о чем уже не раз сообщалось американскому правительству».

Последние строки Сталин диктовал с металлом в голосе и суровым видом. Так же строго он продиктовал и следующее письмо:

– «Лично и секретно от премьера Сталина премьер-министру господину Черчиллю.

Получил ваши послания.

Что касается британских военнопленных, то у вас нет оснований беспокоиться о них. Они находятся в лучших условиях, чем находились советские военнопленные в английских лагерях. Кроме того, их нет уже в наших лагерях – они находятся на пути в Одессу для поездки на Родину…». Дату поставите завтрашнюю, – обратился он к стенографисту.

Тот кивнул и бесшумно вышел.

Сталин снова подошел к столу с разложенными на нем газетами.

– Глубокая заноза – эти пленные, – сказал он. – Боюсь, что чем дальше, тем труднее ее будет извлекать. Одно ясно: без хирургии не обойтись.

Довольно большой, уютный зал, где кроме круглого стола и строгих стульев множество мягких кресел, журнальных и сервировочных столиков. Входит группа английских и советских офицеров. Они улыбаются, обмениваются дружескими репликами, разливают по рюмкам виски и водку. Слегка выпив и закусив, офицеры рассаживаются вокруг стола.

Убедившись, что все стулья заняты, слово взял немолодой, спортивного вида английский офицер:

– По Гринвичу сейчас двенадцать ноль три, – взглянул он на часы. – Прошу занести в протокол, что именно в это время началось первое заседание англо-советской комиссии по проблемам советских военнопленных. С английской стороны комиссию возглавляю я, полковник Файербрэйс, с советской – генерал Ратов, – слегка поклонился он русскому коллеге. – Наша задача: определить, кто из военнопленных является гражданином СССР, а кто – подданным другого государства. Нам удалось прийти к соглашению, что мужчины и женщины, которые до 1939 года проживали на территории Литвы, Латвии, Эстонии, а также Западной Украины и Западной Белоруссии, имеют право не считать себя гражданами СССР.

Генерал Ратов скептически усмехнулся, хотел было что-то сказать, но передумал и утверждающе кивнул.

– Я подчеркиваю, – продолжал Файербрэйс, – они имеют на это право, но не более того. Если латыш или, к примеру, эстонец скажет, что он гражданин Советского Союза, значит, так тому и быть. Иначе говоря, он тут же будет отправлен в лагерь Ньюландс Корнер, а оттуда – на родину. Если же он сможет доказать, что до 1939 года, действительно, жил в Латвии или Эстонии и при этом не хочет возвращаться на родину, его имя будет занесено в особые списки, а просьба остаться в Англии скорее всего будет удовлетворена. Так? – обернулся он к Ратову. – Я ничего не напутал?

– Так-так, – подтвердил генерал. – Но он должен предъявить убедительные доказательства.

– Разумеется, – согласился полковник. – Именно для этого в состав комиссии включены эксперты, которые в совершенстве владеют латышским, литовским, эстонским, белорусским, украинским, польским и немецким языками.

– И русским, – добавил Ратов.

– Конечно, – улыбнулся Файербрэйс. – С вашего позволения я бы включил в этот список и английский.

– Вы меня не так поняли, – отпарировал Ратов. – Москвич, уехавший из России в восемнадцатом, говорит совсем не так, как его земляк, покинувший город в сорок первом. Поэтому в состав нашей делегации включен опытный лингвист – профессор Денисов, – указал он на добродушного старика с пышной, седой бородой.

– Вот как? – изумленно воскликнул Файербрэйс. – Ваш язык так быстро меняется? А как же Толстой, Достоевский, Чехов, их теперь не понимают? Или переводят на современный русский?

Профессор вопрошающе взглянул на Ратова, тот слегка скривил губы и прикрыл веки. Тогда профессор энергично протер очки и победоносно бросил их на переносицу.

– Среди вас есть говорящие по-русски? – спросил он.

Многие утвердительно кивнули.

– Тогда скажите, что такое Кровавая Мэри? И можно ли с ней пообщаться в Сандунах? Заодно припомните, сколько стоит свидание с Аннушкой.

Англичане недоуменно переглянулись. Когда стало ясно, что пауза неприлично длинна, один из них откашлялся и, растягивая гласные, надменно подал голос:

– Не соблаговолите ли повторить? Я не взял на слух про Мэри. Кажется, вы сказали, что она кровавая?

Профессор кивнул.

– Значит, это преступница. Возможно, даже убийца. А Сандуны, насколько мне известно, баня. Туда, я полагаю, убийц не водят. Следовательно, как вы изволили выразиться, пообщаться с ней в Сандунах нельзя.

Вся советская делегация грохнула от смеха! Англичанин покраснел до корней волос, оскорбленно поджал губы, но, сделав неимоверное усилие, взял себя в руки и дрожащим голосом сказал:

– Не вижу ничего смешного. Это – во-первых! А во-вторых, не кажется ли вам, милостивый государь, что намек относительно Аннушки несколько неприличен? Если в Москве и есть женщины подобного рода, то афишировать свидания с ними, а тем более упоминать о цене, в приличном обществе не принято, – англичанин не удержался и брезгливо повысил голос на последних словах.

Профессор просто опешил. Ратов ошарашенно выпучил глаза и полез за платком.

Потом они обменялись взглядами, как-то странно фыркнули, схватились за животы и со стоном повалились на стол! Наконец профессор перешел на икоту, опрокинул в себя стакан воды, встряхнул несколько раз головой и, вытирая слезы смеха, виновато уронил:

– Извините… Ради бога… Но так рассмешить! Именно так рождаются анекдоты… Начнем с того, что вы русский. Но из тех времен, – махнул куда-то за спину профессор. – Никаких «не соблаговолите ли», «не взял на слух», «милостивый государь» давным-давно никто не употребляет. Кроме того, вы москвич: вас выдает манера «акать» и тянуть гласные.

– Как просто, – развел руками Файербрэйс. – А мы-то думали, что приват-доцент Московского университета по знанию России любому даст сто очков вперед. Но вы меня заинтриговали! Во-первых, что натворила Мэри? И во-вторых, что за соблазнительница эта Аннушка? Здесь одни мужчины, так что отвечайте смело.

Профессор снова прыснул, а затем, распушив бороду, попросил всех наклониться к столу и свистящим шепотом заявил:

– Только вам! Как союзникам. По секрету. И чтобы никому! Обещаете? Тайна должна умереть в этой комнате.

Англичане кивнули и сдвинулись поплотнее.

– «Кровавая Мэри», – заговорщически продолжал профессор, – это крепкий русский коктейль: смесь водки с томатным соком. Но в Сандунах с «Мэри» пообщаться нельзя, потому что там подают пиво. Правда, если есть полезное знакомство, можно получить сто грамм «с прицепом», то есть полстакана водки и кружку пива.

– Ах, вот оно что, – понимающе заулыбались англичане. – Подловили вы нас, профессор, здорово подловили.

– Я этого не хотел… Так получилось. Мне казалось, что уж если вы занимаетесь Россией, то знаете о нас больше. А теперь, уважаемый приват-доцент, шар в вашу лузу, – обернулся он к бывшему москвичу. – Смею уверить, что в вопросе об Аннушке нет ничего предосудительного. Речь идет не об интимном свидании, а о поездке на трамвае. «Аннушкой» у нас называют маршрут «А», и это свидание стоит всего тридцать копеек.

– Этих деталей я не знал. Я их просто не мог знать, – умоляюще взглянул приват-доцент на Файербрэйса.

– То-то и оно! – внушительно заметил профессор. – А мы их знаем. И по этим деталям будем отсеивать самозванцев. Дело, кстати, не только в языке. Вот вы, господин приват-доцент, наверное, лет двадцать пять живете в Англии, а англичанином так и не стали. Да-да, – заметив протестующее движение, повысил он голос. – Когда говорили «во-первых» и «во-вторых», что вы делали с пальцами? Загибали. А полковник Файербрэйс разгибал. Именно так делают англичане, а вы до сих пор не научились.

Приват-доцент еще больше смутился, а Файербрэйс восхищенно обратился к Ратову:

– Если у вас все эксперты работают так же, как профессор Денисов, в успехе дела я не сомневаюсь. Приступим? – оглядел он собравшихся. – Возражений нет? Тогда – к делу.

Перед комиссией потянулась череда несчастных, измученных, задерганных и обозленных людей. Одни откровенно заискивали, другие вели себя дерзко и вызывающе, третьи, махнув на все рукой, покорились судьбе. Были, конечно, и ловкачи, но тех быстро разоблачали.

– Пригласите следующего, – устало сказал в очередной раз Файербрэйс и откинулся на спинку стула.

Дверь медленно открылась и в комнату вошел крепкий, осанистый человек с запорожскими усами.

– Омельченко Никифор Артемович? – спросил у него Ратов.

– Так точно, старшина Омельченко, – с сильным украинским акцентом ответил тот.

– Откуда родом?

– Из Каменки Бугской. Это под Львовом.

– Образование?

– Наверное, среднее. Как считать… В общем, школу окончил.

– Кем работали до войны?

– Этим… как его… счетоводом.

Ратов обернулся к одному из экспертов и едва заметно кивнул. Тот быстро произнес какую-то фразу, причем по-польски.

– Что он сказал? – спросил Ратов.

– Н-не понял, – стушевался Омельченко. – Он же не по-украински…

– Конечно, нет, – вмешался эксперт. – Я спросил у вас по-польски, женаты ли и есть ли у вас дети.

– Женат, женат, – обрадованно закивал Омельченко. – А детей нет. Не успел. Война…

– Вопросы есть? – обернулся Ратов к Файербрэйсу.

– Нет, – удрученно произнес тот. – Все ясно. Он не понимает по-польски, а все украинцы, которые до тридцать девятого жили на территории Польши, в школе изучали польский язык. Да и счетоводом он не мог работать: вся документация велась на польском. В Ньюландс Корнер! – сделал он пометку в блокноте.

– Следующий!

В комнату ворвался растрепанный парень с горящими глазами.

– Я русский! – с порога заявил он. – Русский до седьмого колена. И тем горжусь! Так что юлить и работать под поляка не буду.

– Очень хорошо, – улыбнулся Ратов. – Родина ждет вас.

– Родина? Ждет? Не Родина меня ждет, а лагерь! – взвился парень. – Это в лучшем случае. А то и расстрел без суда и следствия.

– С чего вы взяли? – нахмурился Ратов, заметив, как внимательно прислушиваются к их разговору англичане. – Если вы не совершили никаких преступлений, не были полицаем и не служили в гестапо, вас тут же отпустят.

– Отпустя-я-ят?! Так говорили и моему отцу! Он был священником. Его любили. К нему ездили со всей округи. А вы запрещали – запрещали крестить детей, причащать, отпевать покойников! Но он крестил, исповедовал, отпевал… И тогда его взяли. Прямо в храме. Велели отречься, велели говорить с амвона, что Бога нет, что вера – это опиум. Отец отказался. И тогда… тогда ему отрезали язык. Звери! Ублюдки вы, а не люди! – совсем зашелся парень. – Даже безъязыкий, отец молился. Он вас победил. Победил, несмотря на то, что вы его расстреляли. Вы не пощадили даже мать и сестру! Меня не шлепнули по малолетству… С пятнадцати лет я мыкался по лагерям и тюрьмам. Перед самой войной бежал, как зверь, скрывался в лесах. Когда пришли немцы, сдался в плен. Полицаем я не был. Я работал на заводе и делал бомбы. Жаль, что не видел, как они сыпались на ваши поганые головы! – выкрикнул парень и, обмякнув, завалился на бок.

Ему налили воды, дали понюхать нашатырного спирта. Парень пришел в себя и рывком придвинулся к Файербрэйсу.

– Если решите отправить в Союз, – глядя ему в глаза, процедил он, – я кого-нибудь убью. Может быть, даже этого генерала, – кивнул он на Ратова. – А не удастся, убью себя. И это будет на вашей совести.

Когда парень вышел, потрясенный Файербрэйс долго не мог прийти в себя. А Ратов, скрипнув зубами, наклонился к стенографисту.

– Все записали?

Тот молча кивнул.

– Все до слова? Мы ему это припомним! – процедил генерал и вдруг грохнул кулаком по столу. – В Ньюландс Корнер! Немедленно!

Файербрэйс беспомощно улыбнулся и в знак согласия низко наклонил голову.

Раздался деликатный стук, и в комнату вошел высокий, интеллигентного вида мужчина.

– Присаживайтесь, – указал на стул Файербрэйс. – Лозинский Игорь Мстиславович?

– Так точно, – привстал мужчина.

– Надеюсь, вам известно, что комиссия разбирает заявления только лиц, которые по тем или иным причинам не желают возвращаться на Родину?

– Именно поэтому я здесь… В плен я попал нелепо, как и вся наша армия: раз командарм Власов перешел на сторону немцев, автоматически на их сторону перешли и мы. Я сапер, фортификатор, в академии учился у небезызвестного Карбышева, так что свое дело знал неплохо. Хоть и считаюсь власовцем, в Русской освободительной армии не воевал ни дня: меня направили на строительство Атлантического вала, и я делал все от меня зависящее, чтобы вы, англичане и американцы, не могли его преодолеть.

– Но мы его преодолели! – гордо вскинул голову Файербрэйс.

– Одно из двух, – развел руками сапер, – или мы плохо работали, или вы оказались сильнее… А может быть, хитрее, – после паузы добавил он.

– Игорь Мстиславович, у вас нет причин для беспокойства, – широко улыбнулся Ратов. – На строительстве фортификационных сооружений работали многие, и это не может считаться изменой или преступлением. А дома – работы невпроворот! Каждый инженер – на вес золота.

– Боюсь, что я буду проходить по другой категории, по весу свинца. Девять граммов – и делу конец.

– Вас дезинформировали! – искренне возмутился Ратов. – Не удивлюсь, если выяснится, что в лагере ведется целенаправленная пропаганда, – зыркнул он в сторону англичан.

Лозинский все понял и, тонко усмехнувшись, продолжил:

– У меня есть основания так думать. В тридцать седьмом был расстрелян мой отец, а в тридцать девятом – мать и два старших брата. Я уцелел лишь потому, что в это время был в Испании, а потом публично от них отрекся. Слов нет, поступил подло, но иначе расстреляли бы и меня: ведь наша семья много лет дружила с Бухариным, а отец с матерью работали в его аппарате. Теперь, я думаю, пришел и мой черед: пребывание у Власова и работу на немцев мне не простят. Само собой, припомнят и родственников… Пше прошам, но в Союз я не поеду. Если же вы будете настаивать, заявляю официально, что совершу какое-нибудь преступление, за которое по английским законам полагается смертная казнь.

Файербрэйс явно симпатизировал Лозинскому, но не представлял, как ему помочь. И вдруг он услышал польское «пше прошам»!

– Почему «извините» вы сказали по-польски? – с надеждой спросил он.

– Чисто механически, – пожал плечами Лозинский. – Когда волнуюсь, начинаю думать, а то и говорить по-польски.

– Так вы поляк?

– Конечно. Я же Лозинский.

– И родились в Польше?

– Разумеется. В Кракове у нас был дом. А по матери я в дальнем родстве с «железным Феликсом».

– Так-так-так, – потер руки Файербрэйс. – Это интересно! Он поляк, – обернулся Файербрэйс к Ратову. – Отправлять его в Ньюландс Корнер я не имею права.

– Что с того?! – возмутился Ратов. – Он подданный Советского Союза и должен быть возвращен на Родину. 

– Но его Родина – Польша. Вы слышали, он родился в Кракове. А Краков, как известно, никогда не входил в состав Советского Союза, – холодно продолжал Фаейрбрэйс. – Полагаю, у вас нет оснований возражать против предложения внести Лозинского в «спорный список».

– Не возражаю, – буркнул Ратов, досадуя, что из-под носа уплыла такая крупная рыба. Он-то знал, что людей, попавших в «спорный список», англичане ни за что не отдадут – для того и придуман этот треклятый список.

И снова – череда измученных, агрессивных или апатичных людей… Но вдруг на пороге возникла молодая, миловидная женщина с ребенком на руках. За спиной держался высокий, статный мужчина с решительным и в то же время беспомощно-растерянным лицом. Один из англичан вскочил и предложил женщине стул. Она благодарно улыбнулась и села, бережно прижимая ребенка. При этом состроила смешную гримасу, и ребенок заливисто засмеялся. Все тоже расплылись в улыбках.

– Что вас привело к нам? – дружелюбно спросил Файербрэйс.

Молодая мать обернулась к стоящему за спиной мужчине, бросив на него такой полный любви и обожания взгляд, что все искренне позавидовали ему. А женщина неожиданно певуче сказала:

– Никола-ай, говори ты-ы.

Запавшие глаза мужчины потеплели, он летуче коснулся ее плеча; женщина прижалась щекой к его кисти, но тут же спохватилась, густо покраснела и переключилась на ребенка.

– Мы – Смоленцевы, – достойно начал он. – Николай и Наталья. До сорок третьего

Наталья была Загоруйко, но после свадьбы согласилась взять мою фамилию.

– Стоп, стоп, стоп! – заглянул в папку Ратов. – В плену вы с сорок первого, а женились в сорок третьем. В лагере? Но насколько мне известно, такого рода браки немцы не разрешали. Да и лагеря были раздельными.

– А я в лагере не была, – чернооко улыбнулась Наталья. – Он меня из хаты взял. Позвал – и я пошла. Ни батько, ни маты не слухала, – перешла она на украинский.

– Вин клыкнув, а я пишла. Мабуть, судьба?

– Судьба, судьба, – тепло посмотрел на нее Файербрэйс. – Видимо, его лагерь был неподалеку и вы случайно встретились?

– Нет, я был не в лагере. Вернее, до этого был в лагере: сперва в немецком, а еще раньше – в советском.

Ратов насторожился. А Николай разволновался, сбился, полез за платком… Тогда Наталья обернулась к мужу, окатила его полным нежности взглядом, погладила руку, что-то шепнула. Николай просиял и совсем другим тоном сказал:

– Видимо, придется занять чуть больше вашего времени, чем мы рассчитывали. Я – ростовчанин. Там окончил институт и работал на строительстве мостов. Мосты делал хорошие, но дважды сидел. По полгода, но сидел, – скрипнул он зубами.

– Проворова-ались! – нехорошо скривился Ратов.

– Д-да как вы могли?! – побледнел Николай. – Чтобы я?! Да будь вы не в форме, за такие слова…

– Тихо, тихо, тихо, – обернулась к мужу Наталья. – Успокойся. Он не поймет. Ты же вот английские слова слышишь, но не понимаешь. Так и он…

– Первый раз меня арестовали за то, что во время церемонии открытия моста не вывесил портрет Сталина, – выпалил Николай. – А второй – вообще анекдот, – усмехнулся он. – Тоже открывали мост. И портреты я вывесил, и кумачом все убрал, и бюро райкома пригласил, так надо же, вместо Интернационала кто-то спьяну врубил частушки, да еще про милашку, которая во время свидания всю копну сена превратила в труху. Забрали меня тут же, у моста. Припомнили, что я из дворян, что уже сидел, что имею зуб на советскую власть и потому организовал издевательскую акцию над святыней страны Советов. Сидел, правда, недолго – за месяц до начала войны выпустили. Видимо, понадобились специалисты, потому что меня тут же призвали в армию и бросили на строительство укрепрайона. Работали мы у самой границы, так что в плену оказались на второй день войны.

– Люди сражались до последнего патрона, – перебил его Ратов, – а вы без тени смущения заявляете, что на второй день войны оказались в плену. Неужели не стыдно?

– Еще как стыдно! – зазвенел голос Николая. – Сто винтовок на батальон! Ни одного пулемета, ни одного орудия! Чем воевать? Лопатами? Ломами? Так ведь пуля длиннее штыка, особенно если она летит из «шмайсера». Права моя жена, вам этого не понять. Не понять того позора, который пережили здоровенные, но абсолютно беспомощные русские мужики. А что творилось в лагерях?! Мы жили под открытым небом, ели то, что добывали из земли, умирали как мухи… А вы – про стыд! Короче говоря, в сорок втором в лагере появился власовский майор и предложил работу в трудовом батальоне. Я понимал, на что иду, надевая форму Русской Освободительной Армии, но от истощения был на грани смерти. Согласился не сразу и теперь об этом не жалею, – неожиданно светло улыбнулся он. – Иначе не попал бы под Херсон и не встретил бы Наталью.

– Хорошо, – подключился Файербрэйс. – А как вы оказались у нас?

– Весной сорок четвертого наш батальон перебросили под Шербур: мы рыли траншеи. К счастью, Наталья была со мной. Все шло нормально, но за день до вашей высадки в Нормандии у нас забрали лопаты и выдали винтовки. К тому же переодели в немецкую форму. Мы понимали, чем это пахнет, и при первой же возможности сдались в плен… Вскоре я оказался в Кемптон Парке, а Наталья, можно сказать – на воле: женщин поселили в общежитии министерства здравоохранения.

– Там я и родила нашего Мишеньку, – просияла Наталья.

– Сколько ему сейчас? – поинтересовался Файербрэйс.

– Михаилу Николаевичу? Пятый месяц. Он у меня бутуз! Крепенький, умненький – весь в отца.

– Да будет тебе, – горделиво остановил ее Николай и поправил одеяльце малыша.

– Ну что ж, Михаил, а по-нашему Майкл – полноправный гражданин Великобритании, – откинулся на спинку стула Файербрэйс. – Таковы наши законы.

– А мы? – подался вперед Николай. – Чьи теперь мы?

– Вы? – стушевался Файербрэйс. – Черт возьми, а чьи же вы? По-моему, как были, так останетесь гражданами Советского Союза.

– Безусловно, – кивнул Ратов. – И подлежите немедленной отправке на Родину.

– Вы же понимаете, что мне туда нельзя, – обмяк Николай. – Меня или расстреляют, или сгноят на Колыме.

– Ну, это вы напрасно, – деланно-бодро заметил Файербрэйс. – Мы такими фактами не располагаем.

Наталья сидела ни жива ни мертва. Она так крепко прижимала к себе ребенка, будто предчувствовала неминуемую разлуку.

– Ничего вам не будет, – грубовато заявил Ратов. – Возвращайтесь всей семьей. Будете строить мосты и растить сына.

И тут подал голос доселе молчавший англичанин с аккуратной щеточкой седых усов.

– Об этом не может быть и речи! Как представитель министерства внутренних дел официально заявляю, что насильно депортировать британского подданного никто не позволит. Я говорю о Майкле, – сухо добавил он.

– Согласен, – кивнул Файербрэйс, – Майкл должен, вернее, может остаться.

– Но это же бред! – взорвался Ратов. – Как можно разлучать мать с ребенком?! Тем более кормящую, – скосил он глаза на Наталью, которая, стыдливо прикрыв грудь, дала ее расплакавшемуся сыну.

– Бред, – согласился Файербрэйс. – Но что же делать?

– Домой! Всей семьей домой! – настаивал на своем Ратов.

Тем временем Наталья закончила кормление, взяла себя в руки и решительно заявила:

– Ну вот что, господа хорошие, куда иголка, туда и нитка. Муж в Союз не может. Раз не может он, не могу и я. А ты, Мишенька, хочешь быть с папой и мамой? – заглянула она под одеяльце. – Он сказал, что хочет жить в Англии, но не один, а с родителями. К тому же ни у кого нет такого молока, как у мамы. А если ее расстраивать, молоко может пропасть.

– Но это невозможно, – холодно заметил англичанин с усиками. – Действие закона распространяется только на Майкла.

Вдруг дверь с треском распахнулась и в комнату взбешенной фурией ворвалась сухонькая, седая женщина с зонтиком наперевес.

– Так я и знала! – столкнула она со стула ближайшего из англичан. – Там, где собираются законники, здравый смысл умирает.

Наталья так и потянулась к ней.

– Не волнуйся, деточка, все будет в порядке. Извини, что задержалась. Этель Кристи, – представилась она Файербрэйсу. – Член Британской квакерской общины. Я защищаю интересы этой семьи. Вы были в Ретфорде? Нет? У вас есть дети? Нет? Когда ваша жена родит, отправьте ее в Ретфорд: пусть поживет в общежитии, где маялась эта девочка. Стыд! Позор! Англичане не могут создать приличных условий для своих союзников! Все, хватит. Наша община берет это на себя. Обойдемся без вас. Так вот, джентльмены, я поставлю на ноги всю Англию, но разлучать эту женщину с мужем и ребенком не дам!

– Да мы… и не хотим, – смутился Файербрэйс. – Но закон…

– К черту закон, который ломает человеческие судьбы! – воинственно вскинула зонт Этель Кристи. – Сегодня же соберу журналистов и расскажу, чем вы тут занимаетесь. Популярность вам будет обеспечена такая, что побоитесь из дома выйти!

Этель Кристи свое слово сдержала. Целый год не сходили со страниц газет имена Натальи, Николая и маленького Майкла, целый год Англия следила за перепиской крючкотворов-законников с представителями общественных организаций и рядовыми англичанами. А письмо Натальи к Черчиллю было напечатано аршинными буквами во всех газетах: «Я умоляю проявить жалость к несчастной женщине и бедному, обездоленному ребенку, – писала Наталья. – На вас вся надежда. Мой муж и я всю жизнь будем работать для доброжелательного английского народа, а мой сын, рожденный в Англии, навсегда останется в долгу перед британским правительством и добрым английским народом, которые приняли его несчастных родителей. Пожалейте нас, пошлите, если возможно, в какую-нибудь самую дальнюю, заброшенную и трудную колонию…».

Самое странное, что даже после публикации этого письма крючкотворы еще долго сопротивлялись. И лишь в декабре 1946 года доброжелательный английский народ победил: в конце концов Смоленцевым вручили английские паспорта.

– Не кажется ли вам, товарищ Молотов, – произнес Сталин, – что настало время рассмотреть мартовское послание господина Черчилля? Тогда он предлагал опубликовать предупреждение немцам относительно союзных военнопленных, находящихся в их руках. Черчилль его сочинил, Рузвельт подписал. Значит, дело за мной?

– Не совсем так, товарищ Сталин, – заглянул в папку Молотов. – Рузвельт дал согласие подписать этот документ, но при условии, если согласитесь вы.

– А кто должен согласиться первым? Я? – усмехнулся Сталин. – Ну волокитчики, ну канительщики! А еще говорят, что на Западе нет бюрократов.

Вдруг Сталин как-то сник и глубоко задумался. Потом набил трубку, все так же рассеянно начал раскуривать ее, обжег пальцы, вздрогнул и только после этого пришел в себя.

– Рузвельта уже два дня нет в живых, – вздохнул он. – Это потеря. Это большая потеря! Когда он учился в привилегированных университетах, мы сражались на баррикадах, когда он стал сенатором, мы были на каторге, когда его назначили помощником морского министра, мы бились под Царицыным, а вот поди ж ты, ни с кем мне не было так просто, как с ним. Благородный он был человек. Чистый и честный. И интеллигентный, не чета некоторым! – неизвестно на кого рассердился Сталин. – Поэтому я подпишу. Раз просил Рузвельт, то подпишу. Где оно, это обращение, у вас?

– У меня, товарищ Сталин, у меня, – торопливо ответил Молотов. – Но дело в том, что Рузвельт не успел его подписать, а Трумэн… Мы еще не знаем, как относится к этому документу новый президент. Может быть, подождем? Или попросим Черчилля уточнить позицию Трумэна?

– Резонно, – согласился Сталин. – Но текст-то у вас есть?

– Конечно, товарищ Сталин. Иден прислал нам копию.

– Читайте.

– И послание, и текст обращения?

– Послание – документ частный, поэтому перескажите его суть. А по обращению пройдемся с лупой: оно будет опубликовано и станет историческим документом.

– Итак, двадцать четвертого марта я получил копию послания Черчилля на имя Рузвельта. Суть его в том, что Черчилль выражает озабоченность опасностью, которой могут подвергнуться пленные либо вследствие хаотической обстановки, которая возникнет после краха Германии, либо в результате того, что Гитлер выступит с преднамеренной угрозой их истребления. Цель этого маневра – избежать безоговорочной капитуляции, а также спасти жизнь наиболее крупным нацистским гангстерам и военным преступникам.

– Он так и написал «нацистским гангстерам»? – уточнил Сталин.

– Именно так, – заглянул в документ Молотов.

– Для Черчилля это что-то новое, – усмехнулся Сталин. – В предыдущих посланиях он был куда сдержаннее… Гитлер может пойти на все, в этом я не сомневаюсь. Он может попытаться вбить клин между нами и союзниками, может расстрелять пленных, но… Гитлер в бункере не один. Едва ли его окружение откажется от попытки спасти свою жизнь. Тут-то и могут пригодиться пленные.

– Прошу прощения, но Черчилль ссылается на своего посланника в Берне, который через швейцарцев узнал о том, что немцы склонны скорее истребить пленных, чем дать возможность освободить их.

– Вы говорите, склонны? Но ведь это слово оставляет возможность для маневра.

– Черчилль учел и это. По данным английской агентуры, контроль над лагерями от армии переходит к гестапо и СС. Это плохо, так как гестаповцы и эсэсовцы не остановятся ни перед чем и выполнят любой приказ. Но влияние офицеров армии еще достаточно велико, и они склонны рассматривать военнопленных как заложников. То есть они могут сохранить пленных при условии получения гарантий сохранения своей жизни.

– Иначе говоря, образовалось двоевластие? Упускать такую возможность нельзя! – оживился Сталин. – Одним пообещать, других запугать, а потом все свалить на третьих. Если информаторы у Черчилля надежные, то рассчитал он все правильно. А не можем ли мы перепроверить эти данные через наших информаторов?

– Уже, товарищ Сталин, перепроверили. К сожалению, все так и есть. Правда, с одной поправкой: лагеря, расположенные в восточных районах, стараются эвакуировать на запад.

– Понятно, – прищурился Сталин. – Так что предлагает Черчилль? Читайте.

Молотов достал письмо и начал читать:

– Крепкий документ, – с удовольствием пыхнул трубкой Сталин. – Если честно, от Черчилля я этого не ожидал. Уравнять в ответственности какого-нибудь зондерфюрера и Гиммлера, фельдфебеля и Кейтеля – это прекрасный ход! Никакой приказ не может быть оправданием дурного обращения с военнопленными. А немцы не могут не понимать, что сами вот-вот станут военнопленными и все их грехи вылезут наружу. Я подпишу этот документ.

Молотов вопрошающе поднял брови.

– Я помню о вашем предложении, – успокоил его Сталин. – Сейчас продиктую письмо, – нажал он на кнопку и вызвал стенографиста. – Пишите.

Сталин отпустил стенографиста, прошелся по кабинету, постоял у карты, вернулся к столу… Он явно что-то обдумывал и никак не мог решиться. Наконец его осенило:

– Не кажется ли вам, товарищ Молотов, что опубликовать предупреждение – это полдела? Разве смогут немцы прочитать наши или английские газеты? Значит, надо сделать так, чтобы эти слова стали известны не только генералам, но и рядовым солдатам.

– Я понял, товарищ Сталин. Организуем. Мы отпечатаем предупреждение в виде листовок и разбросаем по всей Германии.

До чего же радостным, ярким и бесшабашным был конец апреля 1945 года! Еще продолжалась война, но все хорошо знали, что победа не за горами. Падали ворота концлагерей, дороги Европы были наводнены измученными, но счастливыми и улыбающимися людьми в полосатых костюмах. И никто из них не знал, что своим спасением они обязаны не только летчикам, танкистам, пехотинцам, но и миллионам листовок с подписями Сталина, Черчилля и Трумэна. За редким исключением, даже самые верные Гитлеру коменданты лагерей поняли, что дни режима сочтены и пора подумать о себе…

Как раз в эти дни из Ливерпуля отплывало английское судно «Гордость империи»: именно так перевели русские военнопленные выбитые на борту английские слова «Эмпайр Прайд».

Причал старинного порта этого прекрасного города расцвечен английскими и советскими флагами. Около судна множество горделивых стариков, аккуратненьких старушек, элегантных женщин и сытых, хорошо одетых ребятишек. У всех в руках флажки и пакеты с подарками. Почти не видно солдат и полиции.

Молчаливые колонны русских пленных протискиваются сквозь толпу. Одни явно навеселе, другие хмуры, третьих несут на носилках. Общение с провожающими действует благотворно: распрямляются от дружеских похлопываний спины, все светлее улыбки на лицах.

Но вот музыка умолкает и на импровизированную трибуну поднимаются генерал Ратов и полковник Файербрэйс.

– Дорогие советские друзья! – полковник старается перекрыть шум толпы. – Мы к вам привыкли. Мы вас полюбили. Мы вами гордимся. Но теперь, когда война закончилась, мы при всем желании не можем найти объяснения вашей задержки в Англии. Вас ждут родители, невесты, жены и дети. Свидетельство тому – горы писем, полученных нашей комиссией. Сегодня вас пришли провожать тысячи простых англичан, которые считают вас близкими друзьями. Мы будем вас помнить! Мы будем за вас молиться. И извините, коли что не так, – дрогнувшим голосом закончил Файербрэйс.

Потом к микрофону подошел генерал Ратов.

– Товарищи, – бодро начал он. – Через две недели вы будете в Одессе, а оттуда разъедетесь по домам. Родина ждет вас! Родина великодушна. И если кто-то чувствует за собой грехи, не скрывайте их: вас внимательно выслушают и, поверьте мне, простят. Впереди у вас много работы. Надо восстанавливать разрушенные города и села, поднимать из руин фабрики и заводы, распахивать и засевать нивы, поэтому в Союзе любая пара рук на счету. Не сомневаюсь, что каждый найдет дело по душе… В пути вас будет сопровождать мой заместитель, полковник Мирошниченко. Со всеми вопросами обращайтесь к нему. И еще. Среди вас немало больных – прошу отнестись к ним с особым вниманием. Счастливого пути!

Началась погрузка. Сначала подняли тех, кто лежал на носилках, потом потянулась цепочка женщин, следом за ними пристроились и мужчины. Погрузка проходила спокойно.

У кормы судна стоял Файербрэйс. Окружившая его группа англичан явно томилась проводами, но полковник не давал им расслабиться.

– Сколько больных? – уточнил он.

– Сто пятьдесят, – ответил стоящий рядом офицер. – Иначе говоря, каждый двадцатый.

– Много… У всех туберкулез?

– Так точно, сэр. Причем в открытой форме.

– Надо бы их изолировать.

– Мы так и сделали. Вторая палуба превращена в больничную палату.

– Напомните, чтобы в Одессе сделали основательную дезинфекцию. Не забывайте, что обратным рейсом поедут англичане, бельгийцы и французы.

– Разумеется, сэр.

– Кто их будет принимать?

– Два наших офицера: Джеймс Мартин и Джордж Юматов.

– Юматов? Он что, русский?

– Канадец русского происхождения.

– В пути среди русских пленных могут быть эксцессы. Передайте Мартину и Юматову, чтобы фиксировали каждый их шаг. Наши люди должны быть максимально предупредительны и не давать поводов для недовольства представителям советских властей. Если хоть одного англичанина не выпустят из Одессы, виноваты в этом будем мы.

А у носа корабля сгрудилась группа советских офицеров вокруг генерала Ратова.

– Как видите, моя идея сработала блестяще! – потирал руки Ратов. – Буянить на глазах английских стариков, женщин и детей наши горлопаны не посмеют. Да и Файербрэйс заработает немало очков: видите, как много фото– и кинооператоров. Завтра весь мир узнает о том, как тепло провожали союзников простые английские труженики. Политика! – хохотнул он. – А где полковник Мирошниченко?

– У трапа.

– Позвать!

Когда рослый, но рыхлый полковник подбежал к генералу и вскинул руку к козырьку, тот отвел его в сторону и строго спросил:

– Ну что, все идет по плану?

– Так точно, товарищ генерал! Создана целая сеть осведомителей во главе с бывшим майором Поляченко. У всех осведомителей рыльце в пушку, так что стараться будут изо всех сил.

– Очень хорошо. В пути надо выявить всех предателей и пособников. Таков приказ Москвы! Список передадите подполковнику Нурееву: в Одессе он поднимется на борт корабля. Вопросы есть?

– Никак нет.

– Счастливого пути, – пожал ему руку Ратов.

Непрерывная цепочка пленных все поднималась и поднималась на борт судна. У самого трапа произошла заминка. Стоящий рядом с матерью светлоглазый мальчик протянул одному из пленных кулек с едой и большую фаянсовую чашку. Пленный остановился. Взял чашку. Его затравленные глаза обрели смысл. Он благодарно улыбнулся и погладил мальчика по голове. Сзади напирали, подталкивали, а он стоял как вкопанный.

– И все-таки я вам не дамся! – торжествующе вдруг крикнул пленный. – Прощай, Катюша-а!

Одна из поднимающихся по трапу женщин резко обернулась на зов.

– Мишенька-а, не делай этого! – все поняла она. – Я люблю тебя, Миша-а! 

Но тот пригнулся, коротким ударом разбил об асфальт чашку и осколком полоснул себя по горлу. Кровь так и брызнула! На трапе раздался звериный вопль, и женщина рухнула без сознания. Она чуть не упала в воду, но подруги подхватили ее под руки и волоком подняли на палубу.

Дико закричали стоящие у трапа англичанки. Залитый кровью и до смерти напуганный мальчик бился в руках матери. Грозно гудела колонна пленных, споткнувшаяся о лежащего в луже крови Михаила.

– В больницу! Немедленно! – пробился к трапу Юматов.

– Ни в коем случае! – пробирался с другой стороны Мирошниченко. – На борт! Он в списках!

– Но он умрет! Истечет кровью.

– На судне должен быть врач.

– Мартин! – взмахнул рукой Юматов. – Хирург на борту есть?

– Есть, – ответил с палубы Мартин. – Но я не уверен, сможет ли он зашить горло.

– В больницу, этого человека надо немедленно в больницу! – кричал Юматов подошедшему Ратову.

– Никаких больниц, – холодно процедил генерал. – Сможете? – спросил он у спустившегося по трапу судового врача.

– Постараюсь, – осматривая Михаила, ответил тот. – Сонная артерия, к счастью, не задета. Думаю, у меня получится! – проснулся в нем профессионал.

– Тогда наверх! И побыстрее! – приказал Юматов подбежавшим санитарам.

Михаила уложили на носилки и потащили наверх.

– Не задерживайтесь, не задерживайтесь, – подгонял Мирошниченко топтавшихся у трапа пленных.

Но уплотнившаяся толпа лишь грозно гудела. Чтобы преодолеть барьер дымящейся крови, надо было сделать два шага по красной луже, всего два шага, но никто, ни один человек не посмел занести ногу над кровью Михаила.

– Мы не пойдем! – неслось из толпы.

– В Союзе нас ждет смерть!

– Пусть лучше расстреляют англичане!

– Да вы что, с ума сошли?! – орал на них Ратов. – Кому вы нужны? Какая смерть? Вас же везут не в немецкий концлагерь, а домой, на Родину!

– Знаем мы эту Родину!

– Все пойдем за Мишкой! Не зарежемся, так удавимся!

Пока пленные шумели, Ратов разыскал бледного как смерть Файербрэйса.

– Дайте солдат! Или полицейских! – требовал Ратов. – По два на каждого. Буйных там человек сорок. Вы меня поняли? По два на каждого!

– Боже мой, какой ужас! – вытирал холодный пот Файербрэйс. – Какой позор! Завтра это будет во всех газетах. А мальчик?! Бедный ребенок, он же этой крови до конца дней не забудет!

– Да кончайте вы! – грубо перебил его Ратов. – Нечего распускать нюни. Крови, что ли, не видели?! Дайте полицейских. Загоним на борт этих мерзавцев – толпа тут же разойдется. А шум как-нибудь замнем. Сделаем заявление для печати, скажем, что это военные преступники или что-нибудь в этом роде.

Файербрэйс невидяще взглянул на Ратова и обреченно махнул рукой:

– Берите, кого хотите. Берите солдат, берите полицейских, только быстрее заканчивайте… кровавую оргию. В конце концов, это ваши люди.

Ратов кликнул Мирошниченко, тот – кого-то еще, и вот уже дюжие полицейские, заломив пленным руки, поволокли тех по трапу. Сопротивляться не было сил.

Безвольно опустив головы, люди позволили втащить себя на палубу. Расторопные матросы загнали их в каюты – и корабль отдал швартовы. Стоявшие на пристани англичане еще долго наблюдали в иллюминаторах помеченные знаком смерти русские лица…

Летели листки календаря, менялись проплывающие мимо пейзажи. Скалистые берега Англии сменяли пляжи Франции, холмистые склоны Португалии, а на «Гордости империи» шла своя жизнь. В туберкулезном отделении время от времени закрывали чьи-то глаза и труп выносили в корабельный морг. Здоровые резались в карты, стучали костяшками домино, лениво слонялись по верхней палубе.

Но больше всех суетился невысокий, остролицый человек с застывшими в виде пуговиц глазами – глава всех осведомителей бывший майор Поляченко. Он успевал побывать и в больничных палатах, и у картежников, и у доминошников. Поляченко вступал в беседы, ругал англичан, сомневался в правдивости советской прессы, выспрашивал, кто где служил, как попал в плен, в каком лагере был, как оказался у англичан…

Поздним вечером раздался условный стук в дверь Мирошниченко, тот впустил осведомителя, налил стакан водки. Поляченко залпом выпил и достал какие-то бумажки.

– Сотрудничали, – передал он очередной список. – Эти добровольно сдались в плен. А эти были полицаями. Дальше – власовцы и специалисты, работавшие на оборонных заводах.

– Молодец, майор, – похвалил его Мирошниченко. – У нас уже более трехсот выявленных врагов народа. Думаю, что органы ваше усердие оценят.

– Я надеюсь, – тот заискивающе опустил наглые глаза. – Я всей душой. Это мой долг.

– Конечно, конечно. Продолжайте в том же духе. Я доложу.

Тем временем «Гордость империи» прошла Дарданеллы, Босфор – и наконец показалась Одесса.

Как только пароход пришвартовался, на борт поднялся коренастый офицер с раскосыми глазами.

– Подполковник Нуреев, – представился он Мирошниченко.

– Прошу в каюту, – пригласил тот.

– С прибытием, – поздравил его Нуреев.

– Спасибо, – кивнул Мирошниченко и протянул кипу списков. – Для вас.

– Хорошо поработали, – ухмыльнулся Нуреев: – Кто постарался?

– Некто Поляченко. Уверяет, что был начальником штаба полка.

– Вот как? И немцы его пощадили?! Или он был им полезен?

– Думаю, возможен любой из этих вариантов.

– Тогда сделаем так, – положил Нуреев на стол один из списков. – Здесь, кажется, двадцать человек? Допишите-ка сюда его фамилию.

– Я?! – отшатнулся Мирошниченко.

– Ну не я же! – в некоем подобии улыбки обнажил зубы Нуреев. – Я его и в глаза-то не видел. А вы больше двух недель, можно сказать, бок о бок. Наверняка хорошо его изучили и поняли, что это за птица.

– Понял! – неожиданно жестко сказал Мирошниченко и схватил карандаш. – Хорошо понял!

– Вот и отлично, – козырнул Нуреев. – Теперь список полный, можно сказать, «очко»! Разрешите принимать груз?

– Принимайте, – с перекошенным лицом выдохнул полковник. А когда вышел Нуреев, он налил полную кружку водки, выпил и рухнул на койку.

На одесском причале вернувшихся на Родину пленных встречала колонна крытых грузовиков. Одних людей загоняли в кузова, других отводили в сторону, третьих несли на носилках в санитарные машины.

Около заглядывающего в списки Нуреева стоял возбужденный Поляченко и указывал на тех, кого тот выкликал. Когда ушли санитарные машины, а следом и колонна грузовиков, на причале осталось двести девяносто восемь человек, занесенных в списки Поляченко. В последний момент рядом с ними поставили носилки с еще живым Михаилом.

– Двести девяносто девять? – заглянул через плечо Нуреева Поляченко.

– Двести девяносто девять, – досадливо крякнул Нуреев. – Ни то ни се… Плохо, да? Нужна круглая цифра.

– Да, что-то не то, – замялся Поляченко.

– Вот и хорошо, что понимаешь. Встань-ка в строй.

– К-как? – мгновенно побледнел Поляченко. – Но ведь я…

– Не егози, – вроде бы даже ласково попросил Нуреев. – Присоединяйся. От друзей отворачиваться нельзя. Старшина, помоги, – кивнул он стоящему рядом автоматчику.

Тот криво ухмыльнулся, вскинул автомат и тупым рылом его подтолкнул съежившегося до размеров воробья Поляченко.

– Нале-во! Правое плечо вперед, шагом марш! – скомандовал Нуреев, и колонна двинулась к стоящему на отшибе пакгаузу.

Юматов и Мартин, наблюдавшие за этой сценой с борта судна, кинулись в рубку и схватили бинокли.

Колонна медленно втягивалась в распахнутые ворота полуразрушенного пакгауза. Охранники один за другим выходили из пакгауза, дрожащими руками скручивали цигарки и старались не смотреть на крытые грузовики, въезжающие в ворота. Внесли туда и носилки. Потом подполковник построил автоматчиков, потряс какими-то бумагами и, рубанув рукой, отдал приказ. Автоматчики вошли в ворота. И хотя грохота очередей Мартин и Юматов не слышали, они в ужасе заткнули уши!

– Все! – швырнул бинокль Юматов. – Больше не могу! Эта работа не по мне. Ухожу! – бережно снял он мундир. – В священники. Или я замолю этот грех, или наложу на себя руки.

Отгремели залпы победных салютов, превратились в руины Хиросима и Нагасаки, родились первые послевоенные дети, на изрытых траншеями полях зазеленела посеянная вчерашними солдатами озимая пшеница, близилась к завершению трагедия советских военнопленных.

В конце войны в западной части Германии, уже оккупированной союзниками, находилось около двух миллионов советских граждан. После капитуляции рейха эта цифра ежедневно увеличивалась на двадцать-тридцать тысяч человек.

Но в советской зоне пребывало несколько тысяч английских и американских военнопленных, их возвращение напрямую зависело от того, насколько быстро будут переданы советскому командованию русские пленные. После подписания Лейпцигского соглашения[51] англичане и американцы совсем перестали церемониться с оказавшимися в их распоряжении русскими. За два месяца они перегнали в советскую зону около полутора миллионов отчаявшихся людей.

Концлагерь выглядит уже не так, как при немцах: нет пулеметных вышек, не дымят трубы крематория, гораздо ниже забор из колючей проволоки, но ворота остались, и охрана, правда, в американской форме, с оружием не расстается.

Около бывшей комендатуры собралась большая группа разношерстно одетых людей. Одни курили, другие жевали резинку, третьи что-то обменивали. Но вот в открытый кузов «студебеккера» впрыгнул бравый американский майор. Следом попытался вскарабкаться пожилой переводчик, но у него ничего не получилось. Тогда майор рывком втащил его в кузов и, как куклу, поставил на ноги. Толпа дружно засмеялась.

– Вы меня знаете, – широко улыбаясь, начал офицер. – Я – майор Кингдом. Раньше был танкистом, а теперь… Э-э, что там говорить, должность у меня паршивая, – махнул он рукой. – В Штатах ждет жена, двое ребятишек, я уж не говорю о друзьях и подругах. Все думают, что вот-вот вернется опаленный войной боевой офицер, а я, страшно подумать, комендант лагеря. Да еще какого! Что я им расскажу?.. А кстати, кто-нибудь был в этом лагере при немцах?

Взметнулось несколько рук.

– Сочувствую, друзья, – панибратски продолжил он. – Мы хотели снести все бараки к чертовой матери, но куда деть вас, не оставлять же под открытым небом? Честно говоря, мы думали, что вы с низкого старта рванете домой, но, как я вижу, многие засиделись на старте. Что будем делать, а? Я ведь тоже торчу здесь из-за вас. Может, разъедемся по-хорошему?

Толпа угрюмо загудела.

– Тогда сделаем так, – резко изменил тон Кингдом. – Бараки я сейчас закрою – нужно произвести дезинфекцию, а вы постойте и подумайте. Говорят, свежий воздух прочищает мозги. Сегодня всего десять градусов. А в России морозы покрепче, не так ли?

– Как не стыдно!

– Это издевательство!

– А еще офицер!

– Тоже мне, союзничек! – понеслось из толпы.

– До отбоя ровно восемь часов, – взглянул на часы Кингдом. – Спать будете в продезинфицированных бараках, это я вам обещаю. А пока, гуляйте! – спрыгнул с грузовика Кингдом и скрылся в здании комендатуры.

Бежали стрелки часов. Завывал ветер. Мела поземка. Американские офицеры курили, пили виски, играли в карты, а за окном жались друг к другу легко одетые русские люди. Наконец молоденький американский лейтенант, почти мальчик, не выдержал и, пугаясь собственной смелости, бросился к майору:

– Послушайте, Кингдом, это свинство! Вы что же, их уморить хотите?! Думаете, суд примет во внимание вашу идиотскую затею с дезинфекцией?!

– Что-о-о?! – взревел Кингдом. – Мальчишка! Сопляк! Да я тебя в порошок сотру!

– С вашего позволения, лейтенант Дуглас, – еще больше побледнел лейтенант. – Вы, кажется, работали на заводе моего отца? Заведовали рекламой? Надеюсь, вы уже решили, чем займетесь после демобилизации? О рекламном бизнесе скорее всего придется позабыть: отец таких шуток, – кивнул он за окно, – не любит.

Теперь пришел черед побледнеть майору. Из бравого вояки он мгновенно превратился в заискивающего клерка:

– Генри Дуглас?! Я не знал, что вы сын босса. Что же вы? Мы бы всегда… нашли общий язык. А что касается этих, – указал он за окно, – то у меня приказ. Надо сделать так, чтобы они добровольно сели в вагоны. Послезавтра все должны быть в советской зоне.

– Я не знаю, как это делается, – пожал плечами лейтенант, – но издеваться над людьми нельзя. Вы никогда не слышали о том, что с людьми надо поступать так, как если бы хотели, чтобы поступали с вами?

Майор туповато взглянул в чистые глаза Генри, проскрежетал зубами и рявкнул в приоткрытую дверь:

– Сержант, открывайте бараки! И не забудьте эту ораву накормить. Уж что-что, а аппетит они нагуляли.

Кингдом взглянул на часы и мрачновато, но не без доли восхищения добавил:

– Невероятно, но они продержались семь часов! И никто не пикнул, ни один! Я бы не смог… Даже за сотню долларов в час, – после паузы процедил он.

Тем временем сержант распахнул двери бараков и, зябко пританцовывая, вернулся обратно. А русские, с трудом отрывая от земли и едва переставляя ставшие деревянными ноги, двинулись к теплу. Но они не набросились на баки с горячей пищей, а… негнущимися руками стали сколачивать крест. Потом расчистили проход, сдвинули несколько столов, накрыли их белой простыней и водрузили крест. Откуда-то взялись иконы.

– Братья мои, – обратился к чуточку отогревшимся людям немолодой, с лихорадочно горящими глазами человек. – Когда-то я был церковным старостой и только поэтому беру на себя смелость призвать вас в последний час наших испытаний вспомнить Бога.

Все обнажили головы и сгрудились возле икон.

– Откройте свои сердца и вслушайтесь в слова Христовы, которые я хочу вам напомнить, – продолжал церковный староста. – Эти слова Сын Божий сказал, обращаясь к ученикам, но адресованы они всему человечеству. Когда услышите, что восстал народ на народ и царство на царство, не ужасайтесь, говорил Христос, ибо это еще не конец. Когда придет время и брат предаст на смерть брата, отец – детей, а дети восстанут и умертвят родителей – это еще тоже не конец. Конец придет тогда, когда солнце померкнет, луна не даст света, а звезды падут с неба и силы небесные поколеблются. Вот тогда, когда верящие во Христа будут ненавидимы всеми, восстанут лжехристы и лжепророки, а спасутся только претерпевшие до конца.

Кто-то всхлипнул, кто-то упал на колени, голос старосты взлетел до самых стропил!

– Нам ли не знать, каково приходится ненавидимым всеми! Нас гноили в лагерях энкавэдешники, потом – эсэсовцы, а теперь – американцы. Не мы ли все эти годы слышали лукавые слова лжепророков, заманивавших то в советский, то в немецкий рай?! Нет там рая! Нет и быть не может! А в аду мы с вами побывали и больше туда не хотим.

– Не хотим. Намучились.

– Не заманят, – согласно загудели люди.

– А теперь я хочу напомнить строки не из Святого Писания, а из «Божественной комедии» великого Данте, – продолжал староста: – «Как горестен устам чужой ломоть, как трудно на чужбине сходить и восходить по ступеням…».

– Чужой ломоть всегда поперек горла, – вздохнул кто-то.

– Эхе-хе, и рад бы в рай, да грехи не пускают, – подхватил сосед. – Дома, оно, конечно, лучше. Но ведь до дома-то не добраться: либо ухлопают по пути, либо сгноят на Колыме.

– Да-а, попали мы… Чужие среди своих и чужие среди чужих. Неужто свет так мал, что нам и головы преклонить негде?

– Сейчас мы в чистилище, – снова заговорил староста. – В аду были, в рай не пускают. Надо крепиться! Пройдем чистилище, попадем и в рай. Я предлагаю стоять до конца! Отсюда – ни шагу. Я в этом лагере с сорок третьего, знаю все ходы-выходы. Рассеемся, спрячемся…

– А может, напасть на охрану и рвануть на волю? – предложил кто-то.

– Ни в коем случае! Во-первых, быстро поймают. А во-вторых, дадим повод для применения силы. Против Военной полиции нам не выстоять.

– Мы прольем кровь, – выдвинулся из тени худощавый парень, – но только свою. Лично я живым не дамся.

– И я.

– И я.

– Не по-божески это, не по-христиански, – осуждающе взглянул на них староста. – Но я вас понимаю.

Тем времени майор Кингдом обдумывал план действий: приказ он решил выполнить любой ценой. Но сначала надо нейтрализовать чистоплюя-лейтенанта. Как? Кингдом усмехнулся, достал чистую бумагу, набросал ничего не значащее письмо своему коллеге из лагеря в Платтлинге, заклеил конверт сургучными печатями и вызвал Генри Дугласа.

– Лейтенант Дуглас, – с напускной серьезностью начал он, – я намерен поручить вам миссию чрезвычайной важности. Этот пакет к утру должен быть в Платтлинге. Туда около ста миль, поэтому выехать надо немедленно. Не забудьте взять охрану. Я на вас надеюсь, – пожал он ему руку.

Лейтенант благодарно улыбнулся, козырнул и побежал к стоящему у подъезда «виллису».

– Вот так-то, мой юный босс! – хмыкнул майор и нанес нокаутирующий удар своей тени. – А теперь займемся делом!

Ранним утром к лагерю подошла колонна крытых «студебеккеров». Из кузовов высыпали здоровые парни в форме военной полиции. Кингдом их построил, объяснил, что надо делать, – и полицейские начали окружать бараки. Все учел Кингдом, кроме фронтового опыта пленных: дозорные у окон и дверей вовремя заметили полицейских и подняли тревогу.

– Двери запереть! Возвести баррикады! Окна закрыть матрацами! – раздались команды.

Затрещала мебель, полетела вата, замелькали возбужденные лица.

– Приказываю открыть! – кричал снаружи Кингдом. – Всем выйти на плац! Объявляю общее построение!

– А не пошел бы ты! – неслось из барака.

– Катись, пока цел!

– Ах так?! – разъярился Кингдом. – Взломать двери, выбить окна! Всех в машины!

Полицейские бросились на штурм, но двери выдержали натиск. Зазвенели стекла, но пролезть внутрь мешали матрацы. Кто-то из полицейских поранился о стекло, Кингдом увидел кровь и совсем зашелся в крике:

– Газы! Применить газы!

Полицейские снова бросились к окнам, прикладами и стволами автоматов оттолкнули матрацы – и в барак полетели гранаты со слезоточивым газом. Надрывный кашель. Проклятья. Слезы. Перекошенные лица. Ремни. Веревки. Осколки стекла. Мелькающие в дыму окровавленные руки.

Когда полицейские взломали дверь и ворвались в барак, многие из них тут же попятились назад. Были и такие, кто рухнул на пол и затрясся в приступе тошноты. То, что они увидели, было страшнее любого фильма ужасов. В проходах, на ремнях и веревках болтались еще теплые трупы с вывалившимися языками. На койках – дымящиеся паром кишки, выползающие из распоротых животов. Фонтаном бьющая кровь из пробитых сонных артерий. У кого под рукой не оказалось ничего острого, тот разбил головой оконное стекло и вонзился горлом в торчащие осколки. На столе, у самого креста лежал бывший церковный староста, прижимая к груди икону Николы-чудотворца, из вскрытой вены капля по капле уходила жизнь православного русского человека.

Побоище продолжалось еще часа два. Раненые не подпускали к себе санитаров, и тогда те избивали их дубинками. Истекающих кровью людей колотили до бессознательного состояния и только после этого бинтовали и накладывали швы. Но на носилках, а то и в грузовиках, придя в себя, люди срывали бинты, прыгали на землю и, орошая кровью землю, пытались бежать.

Много чего видел концлагерь Дахау за двенадцать лет существования под фашистским стягом. Создатели лагеря поплатились за это жизнью. Но никто не понес наказания за кровавые события 19 января 1946 года. Больше того, сверху поступил приказ до конца исполнить союзнический долг. Приказ был выполнен: в тот же день всех оставшихся в живых пленных прямо в окровавленных бинтах передали советской стороне.

Извлекли ли союзники урок из этого побоища? Извлекли! 24 февраля 1946 года из соседнего Платтлинга отправили 1800 русских. Теперь полицейских было гораздо больше и напали они на спящих. Дубинок не жалели, одеться не дали, на мороз выгнали босиком и в нижнем белье. Операция прошла успешно, в отчетах говорилось, что «только пятерым удалось покончить с собой, а ряд других предпринял попытки самоубийства».

А впереди ожидала еще одна, последняя, страница этой трагедии.

– Сколько это может продолжаться? – недовольно выговаривал Сталин стоящим навытяжку Берии и Молотову. – Или у нас нет других забот?! Всю войну возились с этими пленными, мне не раз докладывали, что все они или находятся дома, или понесли заслуженное наказание, и вдруг нате вам! – швырнул он на стол газету. – Оказывается, в Италии около тысячи наших пленных! Вы об этом знали? – впился он в глаза Молотова.

– Знал, товарищ Сталин, – виновато опустил тот голову.

– Почему не докладывали?

– Надеялся, что справимся своими силами. Да и цифра-то мизерная. К тому же треть из них – женщины.

– Типичный пример непонимания ситуации! – сердито заметил Сталин. – От вас я этого не ожидал.

Берия тут же подобрался и сверкнул пенсне в сторону Молотова.

– Англо-американские империалисты в борьбе против Советского Союза не гнушаются ничем, – продолжал Сталин, – под их гнетом около тысячи советских людей, в том числе женщины и дети, а министр иностранных дел говорит, что это мизерная цифра. Тысячи ему, видите ли, мало! А сколько нужно, чтобы вы занялись выполнением своих непосредственных обязанностей: сто тысяч, миллион?

Берия придвинулся вплотную к Молотову.

– Да и вы хороши! – резко обернулся к нему Сталин. – Почему я узнаю об этом из какой-то газетенки, а не от вас?

– Я не успел, – мгновенно побледнел Берия. – Перепроверяли данные. Но теперь картина ясная.

– Докладывайте, – устало сел в кресло Сталин.

Пока, он занимался трубкой, Молотов и Берия обменялись взглядами, поняли, что буря миновала, и облегченно вздохнули.

– Ситуация в Италии такова, – начал Берия. – В настоящее время там два лагеря. Около Пизы – американский, близ Риччоне – английский. А до середины августа всех пленных держали под Неаполем. 

– Могу добавить, – вступил Молотов. – Операции по перевозке пленных придавалось настолько большое значение, что ее закодировали специальным названием.

– Да? – вскинул брови Сталин. – И каким же?

– «Протаскивание под килем».

– Надо же, – усмехнулся Сталин. – Англичане верны себе. Узнаю руку Черчилля. Старый пират… Пять лет носил маску друга, а теперь сбросил. Протаскивание под килем… Но ведь это же одна из самых страшных пыток: когда-то так поступали с матросами.

– Не удивлюсь, если нечто подобное они сделают и сейчас, – вставил Берия. – Простой человек для них ничего не значит.

Сталин холодно взглянул на него. Берия тут же умолк.

– И все же англо-американцы понимают, что пленных придется выдать, – продолжал Молотов. – Дело в том, что в наших госпиталях находится несколько их пленных, долечивающихся после войны. Не знаю, зачем, но они закодировали и эту операцию, назвав ее «Восточным ветром».

– Детский сад! – всплеснул руками Сталин. – Или мания величия? Какой ветер, какой киль? Или им заняться нечем? Я надеюсь, что разговор на эту тему мы ведем в последний раз! – хлопнул по столу Сталин. – Вы, товарищ Молотов, отвечаете за организацию выдачи пленных, а вы, товарищ Берия, за их прием.

Вдоль стоящего на путях поезда идет группа английских офицеров. Они придирчиво осматривают сцепку, окна, двери. Седой, но моложаво выглядящий полковник останавливается около штабного вагона:

– Итак, джентльмены, операция начинается. То, что она поручена нашему прославленному Сассекскому королевскому полку, должно вызывать у нас чувство гордости. Надеюсь, вам понятно, почему непосредственное выполнение задания я возложил на первый батальон?

– Видимо, потому, что кое-кого из этих русских мы знаем, – подал голос один из офицеров.

– Правильно, майор Дальтон, – ободряюще улыбнулся полковник. – На фронте у Орсоньи ваша рота первой испытала на себе стойкость русских.

– Мы не знали, что это русские. Они были в немецкой форме.

– Тем более, Дальтон, тем более. Надеюсь, этот факт прибавит бодрости вашим людям – ведь многие из них до сих пор залечивают раны, полученные от русских немцев… или немецких русских, черт бы их побрал! – неожиданно вспылил полковник.

– Короче говоря, ваша задача – довезти пленных до австрийской границы и в Сан-Валентино передать советским офицерам.

– Будет сделано, сэр! – вытянулся Дальтон.

– Не забывайте, кого везете! Печальный опыт наших предшественников свидетельствует, что русские не останавливаются ни перед чем. Дома их ждет суд, поэтому они идут на все, вплоть до самоубийства.

– Мы это учли. На окнах – решетки из прокатной стали. В вагонах удалены багажные полки, крючки, ручки и другие металлические предметы, которые можно использовать в качестве оружия. На случай, если кто-нибудь все же ухитрится наложить на себя руки, в составе эшелона есть вагон-морг.

– Сколько солдат сопровождает эшелон?

– Сто пятьдесят солдат. Кроме того, пять офицеров, три санитара и два переводчика.

– Полтораста вооруженных до зубов сассексцев на сто восемьдесят безоружных русских – думаю, этого хватит, – не скрывая иронии, усмехнулся полковник.

– С мужчинами мы справимся, – не заметил иронии Дальтон. – Но как быть с женщинами? Как быть с детьми? – угрюмо спросил он.

– По нашим законам принудительной репатриации подлежат лишь те, кто воевал на стороне немцев. – нервно ответил полковник.

– Воевал или был захвачен в немецкой форме? – уточнил Дальтон.

– Это одно и то же! – вспылил полковник. – Ни один англичанин не надел немецкой формы. Ни один! Что бы ему за это ни сулили. А эти… а они… О чем я? – потер лоб полковник. – Опять вы меня сбили… Дальтон, о чем вы меня спросили?

– О женщинах.

– Вот именно, – просиял полковник. – Женщины здесь ни при чем, их просто угнали на работы, и оружия они в руки не брали. Значит, принудительной репатриации они не подлежат.

– Но ведь они не сами по себе. Они – жены тех, кого мы обязаны выдать. А их дети? – не унимался Дальтон. – Они-то чьи? Кому принадлежат эти ребятишки: нам, русским или итальянцам?

– Родителям, Дальтон. Родителям и только родителям! Поэтому я предлагаю снять с поезда всех женатых мужчин, причем вместе с семьями. Завтра пойдет второй эшелон, а за эти сутки они должны решить, брать ли с собой жен и детей.

– Значит, я снимаю девять мужчин, девять женщин и семерых ребятишек? – уточнил Дальтон.

– Сколько есть, столько и снимайте! Но не забудьте: на размышления им ровно сутки. Комендантом второго эшелона назначен майор Стентон, людей передадите ему… Машины прибывают через час, – взглянул на часы полковник. – Разойтись и еще раз проверить вагоны! Я бы хотел, чтобы русские доехали живыми и знамя Сассекского королевского полка не было опозорено их кровью.

Утопающий в зелени и цветах городок жил своей жизнью. Бежали в школу дети. Спешили на службу чиновники. Шли с рынка нагруженные снедью женщины. На ступенях собора фотографировались молодожены.

А по улицам пробиралась колонна грузовиков. В открытых кузовах разношерстно, но прилично одетые люди. Заметив стоящий под парами паровоз, многие забеспокоились.

– Куда это нас?

– А черт его знает!

– Говорят, в другой лагерь.

– А в Союз не хочешь?

– Да брось ты! Хотели бы отправить, давно бы это сделали.

– Не забывай, с кем имеешь дело. Это же англичане, они слова в простоте не скажут.

– Да на что мне их слова?! Живем же, братцы. Живем! Что еще надо? У меня жена скоро второго парня родит. Мне о хлебе надо думать, о крыше над головой, о работе.

– Крыша у тебя будет. Деревянная. Из трех досок, – мрачно заметил кто-то.

– Ну вы, женатики, кончайте народ баламутить! На дворе сорок седьмой год, англичане со Сталиным на ножах, а вы никак не успокоитесь. Никому мы не нужны. Лично я женюсь на итальяночке и стану виноделом.

– Винодело-ом?! Что ты в этом понимаешь? Вино – это тебе не самогон из табуретки.

– А моя Оленька говорит по-итальянски. Ну, скажи, Олюшка, как будет по-итальянски мама? Моя мама?

– Мама мия, – доверчиво улыбнулась малышка.

– Ах, ты моя золотая! А как будет папа?

– Да будет тебе, – горделиво огляделся отец. – Папа – он везде папа. Правда, доча?

– Папа – это папочка, – прижалась к отцу девочка.

Грузовик дернулся, остановился, и люди начали спрыгивать на землю. Кто-то замешкался, кто-то упал, заплакал ребенок, заголосила женщина…

– Станови-и-ись! – раздалась команда Дальтона. – Мужчины слева, женщины справа! Произвести перекличку!

Пока младшие офицеры бегали со списками вдоль строя, майор Дальтон подозвал одного из лейтенантов, что-то сказал, сделал руками охватывающий жест – и тут же колонну окружили вооруженные сассексцы.

– Вещи оставить на перроне! – приказал Дальтон. – Их погрузят в багажный вагон. Женщинам и их мужьям выйти из строя, вы поедете отдельно. Остальным по вагонам разойти-и-ись!

Погрузка прошла так быстро, что через несколько минут паровоз свистнул, окутался паром и потащил состав к виднеющимся вдали холмам. А небольшая группа женщин, мужчин и детей непонимающе топталась на перроне и ждала хоть какой-нибудь команды. Когда поезд скрылся, к ним подошел майор Стентон.

– Прошу в зал ожидания, – пригласил он.

Женщины подхватили детей, мужчины – нехитрый скарб и со вздохом облегчения все двинулись к зданию вокзала. Небольшой зал ожидания оказался тесноват, но кое-как расположились, пристроили на скамейках детей, расселись и сами. Только после этого вошел Стентон и, явно нервничая, сказал:

– Завтра утром пойдет второй поезд. Я – его комендант… То, что вы сейчас услышите, придумал не я. Среди вас есть офицеры, и вы хорошо знаете, что такое приказ. Так вот, мне приказано сказать вам следующее: правительство его величества, а также правительство США решили всех военнопленных вернуть в Россию.

Кто-то охнул! Кто-то судорожно сглотнул ставший сухим воздух.

– Эшелон, который только что ушел, завтра пересечет границу Австрии, а там его встретят советские офицеры. По нашим законам выдаче подлежат только те лица, которые воевали на стороне Германии или дезертировали из Красной Армии, иначе говоря, речь идет о мужчинах. Женщин и, тем более, детей этот закон не касается.

Малыши перестали хныкать и прижались к отцам. Побледневшие женщины остановившимися глазами смотрели на окаменевших мужей. Стентон, часто сглатывая воздух, противно-серым голосом продолжил:

– Мы знаем, что не все хотят возвращаться в Союз. Но разлучать семьи… – это… это…

Не понимая, что с ним происходит, Стентон всхлипнул. Голос его сорвался, губы задрожали, из глаз брызнули слезы.

– Будь я проклят! – отвернулся он к стене и достал платок. – Будь мы все прокляты! За что мне это наказание?! Господи, прости меня, Господи!

Потрясенный зал зарыдал… Тоненько заливались дети. Голосили женщины. Скрипели зубами и не вытирали слез мужчины.

– Поймите меня, – кое-как совладав с собой, умоляюще прижимал к груди руки Стентон. – Поймите и, если сможете, простите. Они, – махнул он куда-то, – решили так: женщины и дети могут остаться, а мужчины должны уехать в Союз. Но если женщины не хотят расставаться с мужьями, они могут отправиться с ними.

Женщины прильнули к мужьям и заголосили пуще прежнего.

– Возможен еще один вариант, – проклиная судьбу, продолжал Стентон. – Родители уезжают, а дети остаются. Мы о них позаботимся. Отправим в Англию и позаботимся.

Матери так крепко прижали к себе детей, что те заколотились в истерике.

– Думайте, – шагнул к двери Стентон. – Поезд в девять утра.

Когда за Стентоном захлопнулась дверь, новый всплеск рыданий потряс здание вокзала. Окаменевшие мужчины жили уже в другом, отчужденном измерении. Их лица заострились, глаза запали, в уголках рта залегла печать страданий и потустороннего холода. Сухими, холодными руками они гладили головки детей, запоминали любимые черты жен, а потом, как по команде, начали снимать часы, доставать портсигары, расчески, зажигалки, другую мелочь… Не сразу сообразив, куда это деть, они достали носовые платки, завернули в аккуратные узелки уже не нужные им вещи и отдали женам. Всю ночь светились окна небольшого итальянского вокзальчика, всю ночь неслись оттуда всхлипы, стоны и рыдания заброшенных в эти края русских людей.

Тем временем по равнинам и холмам Италии мчался поезд с толстыми решетками на окнах.

– Господин майор, – обратился к Дальтону один из пленных, – а не слишком ли мы долго едем?

– Где тот лагерь, в который обещали нас доставить? – подхватил другой.

– А что это за река? – донеслось от окна.

– Смотри внимательней, на мосту должна быть табличка.

– Вижу… да это же река По!

– По?! Не может быть!

– И солнце садится слева, – раздались встревоженные голоса. – Значит, мы едем на север!

– Были на севере Италии – и едем на север… А не к границе ли нас везут?

– Точно, к австрийской границе!

– А там – советская зона.

– Надули! Сволочи!

– За что? Нас же расстреляют!

– У первой березы!

– Хрен им, не дамся!

Сверкнули ножи и бритвы. Из рассеченных вен брызнула кровь. Кто-то полоснул себя по горлу, кто-то – по животу.

– Прекрати-ить! – закричал Дальтон. – Разору-жи-ить! – приказал он своим солдатам.

Замелькали кулаки, дубинки и приклады. Озверевшие от крови солдаты били всех подряд и только потом отнимали ножи и бритвы. Через полчаса вагон превратился в стонущую, корчующуюся от боли и истекающую кровью больничную палату. По проходу за ноги волокли трупы. Кого-то бинтовали, кого-то привязывали к сиденью.

– Уколы! – пытаясь стереть с мундира кровь, процедил Дальтон. – Всем сделать успокаивающие уколы!

Санитары достали шприцы, и через несколько минут буянящие пленные превратились в апатичных, бессмысленно таращащих глаза людей.

Показались полуразрушенные здания, мелькнула табличка с написанным по-немецки названием станции Сан-Валентин, и поезд остановился. Как только Дальтон выскочил на перрон, к нему направилась группа советских офицеров во главе со щеголеватым полковником.

– С прибытием! – протянул он руку.

– Спасибо, – козырнул Дальтон.

– Все нормально? Без происшествий?

– Относительно… Вот списки. Живые в вагонах, трупы – в морге.

– Главное, чтобы сошлось количество, – усмехнулся полковник, обнажив золотой зуб.

– А в каком они виде, не так уж и важно.

– Сойдется, – холодно кивнул Дальтон.

Полковник взял списки и протянул подошедшему капитану.

– Офицеров и сержантов поместить отдельно от рядовых, – приказал он. – Трупы принять по акту.

– Есть! – весело козырнул капитан и, чуточку пошатываясь, отправился выполнять приказание.

В этот миг из-за увенчанной белой шапкой горы выкатилось солнце и стало видно, что вся станция и весь городок увешаны кумачовыми флагами и алыми транспарантами. Рядом с окровавленными бинтами понуро бредущих пленных эти флаги выглядели особенно странно. А когда советские офицеры выхватили пистолеты и начали палить в воздух, удивленные англичане на всякий случай прижались к вагонам.

– Что это значит? – спросил у полковника побледневший Дальтон.

– Ты что же, майор, совсем зашился? – неподдельно удивился полковник и бабахнул в воздух. – Сегодня же 9 Мая, День Победы! Приглашаю в гости, отметим по-русски! – щелкнул он себя по горлу.

Дальтон посмотрел на празднично-возбужденного полковника, на обреченно-унылую толпу пленных и холодно ответил:

– Спасибо, не могу. Мы должны немедленно возвратиться назад. А День Победы отметьте с ними, – кивнул он на пленных. – Их все-таки победили! Через два года после водружения знамени над рейхстагом, но победили. Так что мы с вами большие герои! – с подножки тронувшегося вагона горько закончил Дальтон.

А в Риччоне разводил пары другой паровоз. Грузовики, которые ранним утром привезли пленных, развернулись и уехали, а люди, не зная, чем заняться, топтались на перроне. Кое-кто пытался заглянуть в здание вокзала, но их встретила усиленная охрана.

– К вокзалу не подпускать! – еще и еще раз инструктировал солдат Стентон. – Ни одна живая душа не должна знать, куда их везут. Поэтому никаких контактов с запертыми в зале ожидания. Когда все рассядутся по вагонам, займемся семьями. Какое бы решение они ни приняли, повезем их в отдельном вагоне.

И вот наконец началась погрузка. Ничего не подозревающие люди спокойно поднимались по ступенькам, рассаживались на скамейках, с удовольствием потягивали чай, который им раздавали в бумажных стаканах…

Когда на перроне не осталось ни души, майор Стентон направился к залу ожидания. Чем ближе дверь, тем больше он бледнел, тем хуже служили ставшие вдруг деревянными ноги. Он ждал новых слез, истерик, но когда распахнул дверь, увидел картину, которую не смог потом забыть до конца своих дней.

Из скамеек и ящиков мужчины соорудили большой стол, женщины накрыли его чистыми простынями и выставили все свои припасы. Умытые дети. Тщательно причесанные женщины. Чисто выбритые мужчины. Все торжественны, собранны, у всех недоступно просветленные лица. Но больше всего Стентона поразили не люди, а… цветок. Среди вскрытых консервных банок и откупоренных бутылок стояла невесть откуда взявшаяся ромашка. Обыкновенная ромашка с тугими белыми лепестками «росла» из гильзы так противоестественно, ее простая красота так не соответствовала металлу войны, как не соответствовали грязным стенам вокзала и всей обстановке готовящегося убийства эти трогательно-задумчивые дети, постаревшие на сто лет женщины и принявшие смертный крест мужчины.

Но еще больше потрясла Стентона песня. Низкий женский и высокий мужской голос выводили светлую, печальную и задумчиво-нежную мелодию:

В напев вливались низкие, рокочущие басы:

Басы ушли на задний план, и мелодию повели горестные женские голоса. Сердце Стентона защемило – в песню вплелся детский голосок…

То ли закончилась песня, то ли люди забыли слова, но образовалась пауза, в которую и вклинился Стентон.

– Пора, – сказал он. – Я все понимаю, но пора…

На него посмотрели, как на привидение, потом молча встали, собрали свои пожитки и потянулись к выходу. На перроне никто не плакал, не кидался на шею, не голосил.

Все держались достойно и сдержанно. Мужчины троекратно расцеловали жен, перекрестили детей… Один мальчик все же не выдержал и вцепился в шею отца, из глаз его брызнула такая тоска, что отец охнул, осел, чуть не взвыл, но взял себя в руки и с трудом оторвал дрожащие детские ручонки. Потом женщины низко, до самой земли поклонились мужьям, и те с вздувшимися желваками и почерневшими от горя лицами направились к специально отведенному для них вагону.

Удар колокола, гудок паровоза, и состав покатился… Все быстрее вращались колеса, все громче кричал гудок, все чаще мелькали придорожные столбы, все дальше уплывали замершие на краю платформы женщины и дети, все ближе мрачно чернеющий зев туннеля. И вот уже исчезают в его могильной черноте вагоны, исчезают один за другим. А над полями, холмами и лесами, над всем миром звучит последний куплет так и недопетой песни-вещуньи: