Отворять двери Новому году древние римляне поручали покровителю дверей и всяческих начинаний богу Янусу, чьи два лика (один — обращенный вперед, другой — назад) гротескно отображают свойство человеческой натуры устремляться в будущее, одновременно погружаясь в прошлое.

В эпоху христианства Януса сменил другой римлянин, папа Сильвестр, исповедник, причисленный к лику святых, день памяти которого приходится как раз на канун Нового года. На исходе этого дня, в полночь, святой папа нисходит на землю, своими ключами отпирает ворота всех кафедральных столиц христианского мира и служит в их соборах первую мессу года.

Манила была таким городом чуть ли не со дня своего основания, и на протяжении веков только ей да еще Гоа — двум городам на Востоке — оказывал честь своим посещением Новогодний Ключник. Из семи городских врат святой Сильвестр всегда избирал ворота Пуэрта-Постиго, предназначенные лишь для вице-королей и архиепископов. Встречали его здесь старший покровитель Манилы святой Андрей, наша младшая покровительница святая Потенсиана и стражи городских стен святой Франциск и святой Доминик.

Святой Сильвестр является, облаченный в золотые одежды, увенчанный тиарой. Святые рыцари несут за ним мантию, архангелы помахивают кадилами и опахалами из павлиньих перьев; впереди — серафимы с Библией, Митрой, Жезлом и Ключами; в воздухе парят трубящие херувимы. Внизу роем летят быстрокрылые Часы. За ними, в серебряной парче, подбитой соболями, тихо играя на виолах, следуют более спокойные Дни. А за самим понтификом по трое шествуют двенадцать прекрасных ангелов — двенадцать месяцев христианского года.

Первые три ангела в одеждах из хвои и жемчужных венцах, и в руках у них ладан, золото и мирра — это ангелы Рождества Христова. Следом идут три ангела в одеждах из апрельских фиалок, в рубиновых венцах, и несут они сосуды Страстей Господних, ибо это ангелы Великого поста. За ними идут три ангела в одеждах из лилий, в золотых венцах, и несут они хоругви — это ангелы Пасхальной недели. А последние три ангела — в одеждах пламенных, в венцах изумрудных, и несут они семь даров Святого Духа: Мудрость, Разумение, Знание, Учительство, Служение, Благочестие, Богобоязненность; это — ангелы Пятидесятницы.

У ворот Пуэрта-Постиго небесный сонм преклоняет колени, а святой Сильвестр приближается к воротам благородного и навеки преданного короне города Манилы, дабы открыть его Новому году.

Звонят городские колокола. Навстречу посланникам неба выходит святой Андрей со своими спутниками. Епископы обнимаются и целуются в знак мира, затем следуют в собор, где понтифик будет служить мессу Обрезания Господня. И весь этот дивный час длится перезвон колоколов, и единым мощным аккордом вздымаются их звуки, когда святой Сильвестр поднимается, дабы воздать последнее благословение. Но лишь только пробьют часы один час пополуночи, колокола мгновенно замолкают, стихает под сводами раскатистое эхо ликующей музыки, исчезает небесный сонм, и в соборе, только что торжественном, сиявшем огнями, убранном знаменами, неожиданно воцаряются молчание и прохладная темнота пустых нефов — лишь горит на алтаре перед телом Господним единственная свеча.

Те, кто сподобился увидеть такую службу хоть мельком, сообщают, что у святого Сильвестра, похоже, как и у Януса, два лика; однако сообщения эти слишком туманны, путанны и противоречивы, чтобы им можно было доверять. Более надежным представляется поверье древних, будто бы тот, кто от начала до конца увидит и прослушает мессу святого Сильвестра, встретит Новый год еще тысячу раз. Мессеру Нострадамусу[2] удалось, например, якобы благодаря черной магии, увидеть одну такую мессу, а Роджер Бэкон, по свидетельству фра Альберто Магнуса, ставил свои последние опыты на призме, что должна была открыть это таинство глазам простых смертных. Да и у нас тоже ходили слухи о некоем манильском чародее, который, подобно Нострадамусу, при помощи черной магии посягнул на священное действо — и был за то наказан.

Этот маг, известный под именем маэстро Матео, жил в Маниле в начале восемнадцатого века. Многие считали его колдуном и потому боялись. Но шла за ним слава и музыканта, художника, врачевателя, философа, химика, ученого-книжника; в его погребке на улице Реколлет целая толпа учеников денно и нощно упражнялась в различных искусствах и ремеслах — резьбе по дереву и камню, живописании на холсте сцен из житий святых, спряжении латинских глаголов, пении торжественных месс или монотонных псалмов. Сам маэстро, маленький сморщенный старец с белыми, ниспадающими до плеч волосами и жидкой белой бородкой, мог бы сойти за мумию, если бы не горящие его глаза и темперамент под стать юношескому.

Никто не помнил маэстро молодым, а посему считалось, что ему уже не одна сотня лет. Кое-кто утверждал, что жил он еще во времена Конкисты, — в ту пору молодой служитель древних культов, он обладал огромной властью, носил длинные волосы и занимал мысли красавиц. Скрываясь от кастильцев, он оборачивался то диким зверем, то птицей, чтоб втайне готовить возвращение прежних богов, тех неистовых, страшных старых богов, что живут сейчас в изгнании на горных вершинах, в густых лесах и на облюбованных ими далеких южных островах; в темные безлунные ночи или когда свирепствует тайфун они тайком покидают свои убежища, и, чтобы вызвать их в такое время, надо поджарить человечью печенку или прибегнуть к какому-нибудь еще столь же жуткому средству.

На самом же деле маэстро Матео не было и восьмидесяти лет, но его не могли помнить молодым, ибо молодость свою он провел в беспрестанных скитаниях по стране, что помогло ему овладеть многими искусствами, выучиться дюжине языков, глубоко познать тайны колдовства и врачевания травами. Как и все колдуны, он был одержим страхом смерти и идеей бессмертия, но, даже при всех своих познаниях, так и не мог вырвать у жизни ее главной тайны, хоть и ставил бесчисленные опыты с расплавленным золотом и жемчугом, черепашьими кишками, обезьяньими внутренностями и совиной кровью. И после каждого тщетного опыта он угрюмо смотрел в окно, размышляя о том, что вот здесь, на той же улице, в соборе, ежегодно, как говорят люди, служат какую-то мессу, которая, доведись ему увидеть ее, продлила бы его жизнь на тысячу лет.

Он снесся с темными богами-изгнанниками, но они сообщили ему, что святые таинства доступны только глазам мертвых и лишь божье произволение открывает их взору живущих. Чудовищная идея пришла ему на ум: он осквернил могилу святого, вырвал у мертвеца глазные яблоки — и в новогоднюю ночь маэстро Матео, вставив в глазницы себе глаза, кощунственно похищенные у покойника, спрятался в соборе.

Незадолго до полуночи он увидел, что темные нефы неожиданно осветились, у высокого алтаря возникла процессия. Мальчики в венцах несли факелы, девочки, все в цветах, держали светильники; псаломщики проталкивались вперед с крестом, знаменами и кадилами; блистающий ангел высоко поднял флаг города, где львы и замки были вышиты драгоценными каменьями. За вестниками появился святой Андрей, облаченный в алое одеяние, в лавровом венце. Рядом — святая дева Потенсиана в свадебном белом облачении, в венке из роз. За ними шли святой Франциск и огромная толпа святых душ, бывших при жизни достойными и преданными гражданами Манилы. Шествие двинулось по проходу, врата собора широко распахнулись, и маэстро последовал за процессией до ворот Пуэрта-Постиго. Здесь пение толпы смолкло, и в тот же миг, столь тихий, что слышно было, как все часы мира бьют полночь, громко щелкнул ключ в замке, и — то же самое происходило в Иерусалиме и Риме, Антиохии и Саламанке, Константинополе и Париже, Александрии и Кентербери, во всех оплотах христианского мира — ворота открылись, и святой Сильвестр вошел в город, и неистово зазвонили колокола, и две процессии, слившись воедино, двинулись к собору.

В соборе нашем было изящное ретабло с высеченными в камне картинами поклонения пастухов — на Рождество его из боковой капеллы переместили на высокий алтарь. В этом ретабло и спрятался маэстро Матео — из-за коленопреклоненных пастухов ему прекрасно было видно начинавшуюся внизу церемонию. Зная уже, что чувствам человеческим не вынести мессу святого Сильвестра, что она, подобно воздуху высоких широт, вызывает у смертных глубокий обморок, маэстро запасся ножом и лимонами. Как только он чувствовал, что вот-вот уснет, он резал себе руку и выжимал на рану сок лимона. Но чем дальше шла служба, тем труднее ему было отгонять сон, он доходил до сущей агонии. В распухшем мозгу его гудело, похищенные у праведника глаза то и дело вываливались из глазниц, сон, как грузило, клонил голову на грудь, хотя он непрестанно колол ножом руки, пока они не превратились в кровавое месиво.

Наконец — месса близилась к завершению — понтифик поднялся для последнего благословения. Корчась от боли, истекая кровью и потом, Матео с трудом подался вперед, перегнулся через коленопреклоненных пастухов и, пересиливая сон, заставил себя смотреть, смотреть вниз, дабы увидеть все до последнего момента. Святой Сильвестр стоял к алтарю спиной, но что это? — оглянулся он вдруг, или второй его лик воззрился на Матео?

Матео медленно отклонился назад, но не в силах был оторвать взгляда от впившихся в него магнетических глаз. Так же медленно, покорно опустился он на колени, глядя в эти глаза, приоткрыв рот от охватившего его благоговейного изумления. И настал миг, когда он перестал двигаться. Кровь его застыла, кости и плоть окаменели. Еще одна коленопреклоненная в молитвенном восторге фигура появилась в ряду таких же каменных скульптур.

Маэстро Матео превратился в камень.

Так и остался он в соборе на годы, на века. Сменялись поколения прихожан, и всякий раз, когда мальчишки начинали клевать носом во время службы, им строго указывали на распростертую каменную фигуру, как бы предупреждающую о каре. Но каждую новогоднюю ночь маэстро Матео возвращается к жизни. Кровь начинает течь по жилам, плоть теплеет, члены приходят в движение; он сходит с ретабло и присоединяется к шествию, следующему к Пуэрта-Постиго. И так должно повторяться тысячу лет.

А может быть, разрушены чары, что были наложены на него когда-то? Ведь разбито ретабло, разрушен собор, а город опустошен страшной магией, превзошедшей по силе и действенности все его мечты о могуществе.

…Как только силы Освобождения открыли доступ в Интрамурос, я ринулся посмотреть, оставила ли война что-нибудь из нашего векового наследия. Ничего не осталось, кроме самой древней и самой прекрасной жемчужины — церкви святого Августина. Стоят еще ворота Пуэрта-Постиго, но городские стены почти полностью разрушены, а собор превратился в груду развалин. Куда же теперь будет приходить святой Сильвестр? В каком соборе будет он служить свою мессу? Ретабло с поклонением пастухов разбито на куски и рассыпалось в пыль. Свободен ли теперь маэстро Матео от заклинания, или он каждую новогоднюю ночь должен отныне воскресать из обломков и нести свою тысячелетнюю епитимью?

Позднее я рассказал эту историю своим приятелям, американским солдатам, которые тут же загалдели, что их дружок, служивший в столице, видел и шествие, и мессу святого Сильвестра в канун сорок пятого года. Жаль, парень вернулся в Штаты, а то бы сам рассказал, как это было. К счастью, мне дали его адрес, и я без промедления написал, умоляя о подробном ответе.

Зовут этого человека Фрэнсис Ксавье Ждоляйчик, и живет он в Бруклине на Барнум-стрит. Вот его рассказ:

«…Я и не знал, что мог бы прожить тысячу лет, а то бы все сделал по-другому. Неужели это правда? Ну и болван же я! Мы лагерем стояли у стен старого города — на пустыре между стенами и портом. Той ночью — это был канун Нового года — я что-то затосковал и вернулся в лагерь рано. Ребята еще веселились в городе, и в палатке был я один. Долго лежал без сна, думал о войне, о доме, о родных, о том, когда наконец их увижу, и потихоньку задремал. Около полуночи проснулся от звуков музыки. Выглянув из палатки, я увидел какое-то шествие. Ни оно, ни все, что произошло потом, меня почему-то нисколько не удивило. Помню, я еще сказал себе, что у вас, должно быть, по-своему празднуют Новый год, и как жаль, что все ваши церкви разрушены. А потом, продолжая следить за процессией, когда она направилась к городу, повернул голову и увидел, что старый город-то цел! Все стены целехоньки, а на них даже вышагивают рыцари в латах! Из-за стен виднелись крыши домов, колокольни церквей — тоже совершенно целые.

Я, ей-богу, вовсе не удивился, а только вдруг как-то сразу понял, что мне нужно идти с ними. Быстро оделся, выбежал из палатки. Шествие остановилось у ворот, епископ их открыл, и в это время зазвонили колокола. Ворота распахнулись, за ними ждала другая толпа, тоже во главе с епископом, и два епископа поцеловались, и все прошли внутрь, ну и я следом. На меня никто и не взглянул. Там был настоящий город, старый город, и звонили сотни колоколов, и был там парк с фонтанами, а за парком — собор. Все шли туда, и я тоже.

Такое вам и не снилось! Епископы служили мессу, в соборе было светло, воздух чистый и свежий, как в горах, и музыка такая, что хоть плачь! И тут я подумал: какой снимок можно послать домой! Но аппарат остался в палатке, и я решил за ним сбегать. Выскочил из собора, промчался по улице, через открытые ворота в лагерь. Там никого не было. Я схватил аппарат и бегом обратно. Очутившись в соборе, увидел, что служба кончается. Я выбрал хороший кадр, но только собрался было спустить затвор, как колокола смолкли, и — раз! — все исчезло. Ни света, ни музыки — лишь луна и шум ветра. Ни толпы, ни епископов, ни алтаря, ни собора. Я стоял на груде развалин, и вокруг были одни развалины. Целые кварталы развалин в безмолвном лунном свете…»