Ранним утром, когда было еще совсем темно и небо – ночное, когда Гумбатов пребывал еще в беспокойном сне своем, чудовищная эрекция приподняла на нем одеяло на двадцать один сантиметр над уровнем гумбатовского, плоского и волосатого живота. Он спросонья покряхтел недовольно, поерзал в постели, повернулся на бок и, поуспокоившись, сел в постели, с одного раза попав ногами в разношенные шлепанцы, поднялся и отправился в туалет, позевывая с собачьим воем и почесывая зад…

С серого неба шел мокрый снег и было холодно от резкого норда, щупавшего тощую гумбатовскую шею под шерстяным шарфом: а нельзя ли пролезть дальше? Хмурый, как это декабрьское утро, Гумбатов шел по улице, вобрав голову в плечи, словно черепаха, прячущаяся в панцирь и не желающая спрятаться до конца, чтобы все-таки видеть этот надоевший ей, неприютный мир.

На голове у Гумбатова – меховая шапка, на ногах – новые, утепленные сапоги, одет в дубленку, правда, старую, лет десять он ее носит, и она, дубленка верно служит хозяину до сих пор, защищая гумбатовское тело от простуды. Но несмотря на все эти маленькие положительные бытовые моменты, Гумбатов все равно был недоволен, пребывал в подавленном настроении. Он вышагивал на свою низкооплачиваемую работу за неудобопроизносимой зарплатой, и даже помня, что сегодня день зарплаты, которого ждешь оставшиеся двадцать девять дней в месяце, он не мог взбодриться, воспрять духом. В конторе, где служил Гумбатов зарплату выдавали по старинке – наличными из кассы, что выходила зарешеченным окошком в коридор, тут же находилась и бухгалтерия, придатком которой и была касса, бухгалтерия, в которой и прозябал, то есть, работал на должности младшего бухгалтера Гумбатов, что, вроде бы, редко случается с представителями мужского пола, а Гумбатов, как можно было догадаться, был именно представителем мужского пола.

Сыпал снег, Гумбатов шел, исподлобья посматривая на прохожих, ему отвечали такими же неприветливыми взглядами, лица были преимущественно хмурыми, как и гумбатовское лицо. Он уже решил было смотреть исключительно под ноги, на свою новую обувку, кстати, чтобы и в лужи не наступать, а то кто знает эти новые обувки, как раз ноги промочишь, как вдруг, уже опуская взгляд, заметил чью-то радостную, ясную, лучезарную, весеннюю улыбку, абсолютно не вписывающуюся в этот промозглый день – ровные белые зубы, сияющие глаза. Гумбатов даже приостановился от неожиданности, а когда понял, что улыбка предназначалась именно ему, остановился окончательно и стал как вкопанный как раз посреди небольшой лужицы, лихорадочно соображая – надо ли отвечать на улыбку, или стоит пока воздержаться.

– Не узнал? – голос обладательницы прекрасной улыбки оказался еще прекраснее – волнующий, напористый, чуть с хрипотцой.

Гумбатов стал щуриться, морщиться, будто плохо видел, стараясь выиграть время.

– Окосеешь, – предрекла она результат его жалких потугов, уже откровенно завлекающее посмеиваясь.

Он перестал гримасничать и должен был чистосердечно признаться:

– Извините, не узнаю…

– А я тебе напомню, а я тебе напомню, – с шутливой угрозой произнесла она и пошла на него, подошла вплотную, прижалась – даже через дубленку он почувствовал исходящий от нее жар, энергию, темперамент, черт знает, что только от нее не исходило для Гумбатова уже длительное время не прикасавшегося к женщине.

– А-а!.. – расплылся он в искренней улыбке, признав, наконец, и сгоряча не успев испугаться ее напористости и угрожающего тона.

– А-а! – подхватила она, передразнивая, – Б-э-э! Слава Богу! Сколько лет, сколько зим! Как поживаешь?

– Нор… Нормально, – сказал он, все еще немного растерянный.

– Нор-нормально? – спросила она. – Здорово. А конкретнее? Все-таки столетия прошли с нашей последней встречи.

– Конкретнее? – переспросил Гумбатов, уже овладев ситуацией и подхватывая предложенный ею шутливый тон, – Что ж, можно и конкретнее. Конфиденциально могу тебе сообщить, что сегодня между пятью и пятью двадцатью утра произошла мощнейшая эрекция, но ввиду отсутствия партнера противоположного пола, продержавшись минут пять пошла на убыль…

Она захохотала, да так, что проходивший неподалеку старик прохожий испуганно посмотрел на них.

– Узнаю прежнего Гумбатова, – произнесла она сквозь смех. – А как вообще дела? Что ты делаешь в промежутке между мощнейшими эрекциями?

– Ищу женщину. Работаю в бухгалтерии, – честно и грустно признался он.

– Грубо, грубо, – констатировала она. – Проза жизни.

– Да и жизни особой, в общем-то, нет, – сказал он. – Так… Хожу себе…

– Хочешь, зайдем в кафе, погреемся, – предложила она, – я угощаю.

– Да что ты?! Правда! Вот это праздник!

– Хватит дурачиться, – сказала она. – В кафе продолжишь. Я замерзла.

– Вообще-то я на работу собирался, – сказал он. – Как законопослушный гражданин.

– Нельзя опоздать?

– Можно.

– Нельзя вовсе не пойти?

– Можно.

– Ну вот и хорошо, – она решительным жестом взяла его под руку и направилась вместе с ним в сторону кафе, вывеска которого с нелепым названием «Сфинкс «отсюда просматривалась. Они вошли, толкнув неожиданно тяжелую дверь и его обдало теплом и уютом после слякотной погоды на улице. Как и следовало ожидать, ничего египетского в этом кафе не было – ни снаружи, ни изнутри. Душа Гумбатова от тепла и приятных запахов тихо запела и заплясала в предвкушении чего-то хорошего, что подсказывало ему его ненадежное предчувствие. Они уселись за меленький столик в углу возле широкого окна-витрины, и она сказала:

– Правда, здесь хорошо?

Он покивал.

– Да. Уютно.

Небольшой зал кафе был почти пуст, если не считать сидевшего в другом конце за столиком мужчину в шляпе, читавшего газету, которая в руках у него полностью закрывала лицо и часть шляпы.

– Смотри, – тихо сказал Гумбатов, – Он сидит в шляпе.

– И что?

– Так здесь же очень тепло.

Сам Гумбатов снял и повесил свою дубленку и шапку на вешалку возле их столика, предварительно сняв пальто со своей спутницы. Мужчина на противоположном конце зала словно услышав его, тоже снял свою шляпу и небрежным жестом завсегдатая кинул ее на стол перед собой, при этом развернутая в его руках газета медленно отвалилась одним концом, но тут же вновь проворно была подхвачена рукой снявшей шляпу и восстановлена до своего прежнего состояния, так что Гумбатов едва успел заметить на краткий миг открывшееся лицо мужчины. Он вздрогнул: ему показалось, что у мужчины начисто отсутствует половина лица. Гумбатов хотел было поделиться увиденным со своей подружкой, но тут же раздумал. В кафе больше никого не было, даже бармена за стойкой. Мерно вздыхали большие напольные часы, абсолютно не вписывавшиеся в интерьер заведения. Гумбатов и девушка смотрели на улицу, на мокрый снег, сыпавший с темного, хмурого неба; отсюда, из теплого помещения кафе было приятно смотреть на мокрую улицу, на которой ветер гнул ветви деревьев и швырял в прохожих водянистыми снежинками, тут же таявшими на их пальто и шапках.

– У него нет пол-лица, – неожиданно для себя сказал своей спутнице Гумбатов, охваченный внезапно смутной тревогой.

Она не понимая вопросительно глянула на него. За стойкой вдруг, непонятно откуда взявшись, появился наконец бармен.

– Сейчас, – сказал он, обращаясь к Гумбатову с девушкой, – Сейчас подойду.

– Нам только кофе, – сказала ему девушка.

– Хорошо, – сказал бармен и принялся зачем-то готовить коктейль.

«Может, для того странного субъекта? – подумал Гумбатов. – Или для себя? Что-то не нравится мне этот бармен…»

– Ну, рассказывай, – обратилась вдруг к нему девушка.

Он заметил, что когда она произнесла это газета в руках посетителя немного заколебалась, так, будто он хотел взглянуть на них и послушать гумбатовский рассказ в ответ на вопрос девушки, но не решался.

– Рассказывать? – спросил Гумбатов, невольно следя за мужчиной, спрятавшимся за развернутой газетой, он теперь почему-то был уверен, что тот именно прятался, не желая больше показывать свое лицо, что произошло уже раз по неосторожности.

– Но если не хочешь. – начала она и, не закончив фразу, опасливо оглянулась на посетителя в противоположном углу кафе. Тот даже не удосуживался переворачивать страницы газеты, сидел уткнувшись в одну и ту же, и это ей не понравилось.

– Он не читает, – шепотом сообщила она Гумбатову.

Он тоже бросил взгляд на газету, отсюда он мог прочитать заголовки статей, набранные крупным шрифтом.

– Я заметил, – сказал он, тоже понизив голос.

Бармен, готовивший коктейль за стойкой опять куда-то исчез и нельзя было понять – куда, потому что никакой внутренней комнаты здесь не было, а дверь туалета, откуда доносился невнятный шум воды, издав тихий писк, приоткрылась сама по себе. Гумбатов поднялся из-за столика, подошел к стойке бара и, перегнувшись через стойку, заглянул вниз. Бармен сидел там на корточках. Увидев Гумбатова, он бесшумно захихикал и приложил палец к губам, как делают дети, играющие в прятки и не желающие, чтобы взрослые выдали ненароком их местонахождение. Гумбатов. Повинуясь молчаливой просьбе бармена, стараясь не показывать удивления, Гумбатов тихо отошел от стойки и сел на свое место.

– Он там? – тихо спросила девушка.

Гумбатов не ответил, странно поглядывая на нее. Ему показалось, что лицо ее жутко изменилось, осунулось, и вообще она уже мало походила на ту веселую давнюю его знакомую, которую он совсем недавно встретил на улице и имя которой так до сих пор и не вспомнил.

– Это со мной случается, – сказала она, словно прочитав его мысли, – когда мне тревожно, неуютно у меня меняется лицо… порой даже голос меняется… и я не могу понять, на самом деле это я, или… – она замолчала.

– Или что? – спросил он, не дождавшись конца фразы. – Или кто?

– Не знаю, – вздохнула она и неожиданно спросила, – Тебе, ты говорил, нужна женщина?

– Я говорил? – Гумбатов задумался, припоминая, – Да. Нужна. Но не помню, чтобы я говорил тебе об этом.

Она долго молчала, глядя на его лицо, потом вдруг произнесла и в самом деле изменившимся голосом:

– Тоска…

– Что? – не расслышал он.

– Что может быть грустнее вечернего дождя над сумасшедшим домом, – сказала она, глядя на улицу через витрину кафе.

На улице было сумрачно и темно почти как вечером.

– Я, например, ненавижу чихать под душем, – неожиданно возникнув за спиной Гумбатова с двумя тарелками в руках, произнес бармен. – Вот ваш заказ – две яичницы-глазуньи.

– Но мы… – хотел было возразить Гумбатов, но она перебила его.

– Молчи, – сказала она. – Ничего не говори.

Бармен укоризненно покачал головой и ушел за стойку бара с тарелками в руках.

– Ты его обидел, – сказала она. – А ведь он старался, готовил яичницу… И потом, чтобы ты знал – это мой самый близкий друг.

– Обидел? – удивился Гумбатов. – Я почти ничего не сказал.

– Почти, – повторила она точно так же как бармен покачав головой. – Его так легко обидеть. Он очень чуткий, тонкий, бессловесный… Мы с ним выросли вместе, жили долгое время по соседству, ходили в один детский сад. Он даже хотел одно время жениться на мне, но потом, – она по привычке не закончила опять и вдруг спросила, – А ты бы женился на мне?

– Отчего же? – после длительной паузы, уже становящейся неприличной ответил он не совсем уверенно, – Отчего же нет?

– Тебе нужна женщина, – убежденно сказала она. – Тебе непременно нужно завести женщину. Ты давно один?

– Да, – ответил он, – Почти три месяца. Это для меня большой срок. Три месяца назад от меня ушла моя девушка. Мы поссорились, расстались, обычная история. Но теперь у меня потребность…

– Понимаю, – сказала она, немного помолчала и предложила, – Если хочешь, мы сделаем это в туалете. Там очень удобный стульчак.

Он дико взглянул на нее, думая, что, верно, ослышался и не осмеливаясь уточнять.

– Не бойся, – тихо, заговорщицки произнесла она. – Я же говорю – бармен мой друг, он не станет возражать.

– Вообще-то, – сказал Гумбатов, – я не совсем готов к этому.

– Я тебя подготовлю, – пообещала она, взяла его за руку, вытянула из-за столика.

Бармен проводил их, заходящих в туалет, гадкой и жалкой ухмылкой. Посетитель в углу на миг выглянул из-за газеты, но на этот раз Гумбатов ничего не смог разглядеть – девушка буквально втолкнула его в туалет, торопливо вошла за ним и заперла за собой дверь, украшенную изнутри надписями самого решительного и непристойного характера. Сразу, как только они остались наедине, она схватила его за плечи и взволнованно произнесла, понизив голос до шепота:

– Кажется, я знаю его.

– Кого? – спросил он тоже переходя на шепот, – Того типа с газетой?

Снаружи бармен в это время приник ухом к двери, стараясь хоть что-нибудь расслышать, и не отрываясь от двери, подмигнул человеку с газетой, который теперь опустил газету на стол, выставив напоказ свое уродство – у него было только пол-лица, один глаз, исковерканный нос с одной ноздрей, пол рта, одна бровь, в которой виднелись седые волоски, одно ухо, само по себе все это было нормально и на своем месте, но без второй половины лица выглядело жутко, а вторая половина начисто отсутствовала, представляя собой гладкое пустое место, непонятно как и в результате чего образовавшееся и в целом – омерзительное зрелище.

– Шепчутся, – продолжая подслушивать, тихо сказал бармен уроду.

Тот молча кивнул, достал из кармана пиджака сигареты и закурил, воткнув сигарету в половинку рта. Бармен хихикнул, глядя на него, на то, как забавно выпускал он дым из половинки своего рта.

В туалете, кончив шептаться, девушка сказала Гумбатову:

– Обрызгай лоб водой, как будто вспотел.

– Зачем? – спросил он.

– Пусть думает. Что мы тут трахались, не то он заподозрит… – и она по привычке опять не договорила.

Он сделал, как она просила, и когда они выходили из туалета капли воды стекали у него со лба на лицо.

Они уселись за столик, одновременно мельком бросив взгляды на человека, вновь прикрывшегося газетой.

– Расскажи что-нибудь, – попросила она, чтобы разрядить напряженную обстановку, которая ощущалась ею с болезненной чувствительностью.

Он тоже ощущал дискомфорт, но прежде всего оттого, что она была напряжена и чего-то боялась, и ему захотелось немного разрядить атмосферу.

– Что тебе рассказать? – спросил он, помолчал немного, и не дождавшись ответа, начал, – Под утро, когда Гумбатов пребывал еще в беспокойном своем сне, чудовищная по силе, давно им не испытанная эрекция приподняла на нем одеяло на двадцать один сантиметр над уровнем живота, тощего, впалого, волосатого и пустого гумбатовского живота. Продержавшись минут пять и не найдя себе применения, эрекция медленно пошла на убыль, оставив по себе всего лишь приятные и грустные воспоминания.

– Что это? – спросила она, ничуть не удивившись и не улыбнувшись даже.

– Начало моего нового рассказа. Не нравится?

– Не знаю, – призналась она, – я в этом ничего не понимаю.

– Я тоже, – с сожалением сказал он.

– Как так? – спросила она, – Ничего не понимаешь в том, чем занимаешься?

– А что тут удивительного? У нас полно таких людей. И все они отлично себя чувствуют, и никто им не докажет, что они не знают своего дела.

Она промолчала, о чем-то задумавшись.

– А писать я начал совсем недавно, года три всего, – продолжал он, – в тридцать восемь. Почти как Бальзак. Тебе скучно?

Она смотрела мимо него.

– Он идет к нам, – тихо, со страхом сказала она.

Гумбатов проследил за ее взглядом. Человек с газетой, поднявшись из-за столика, шел в их сторону, но как оказалось не к ним, а в туалет. Вошел, плотно прикрыл за собой дверь. Лицо у него было обычное, немного помятое, как с похмелья, плохо выбритое.

Она, опустив голову, искоса со страхом следила за ним, пока он не скрылся за дверью туалета. Гумбатов наблюдал за ее реакцией, за выражением ее лица, оборачиваться он не хотел и сидел напряженно, ожидая, что посетитель подойдет именно к их столику. Выйдя из туалета, они сели наоборот – он на ее стул, она – на его, и потому, чтобы как раньше наблюдать за уродом, прячущимся за газету, ему теперь надо было резко оборачиваться назад.

– Почему ты его боишься, – спросил Гумбатов. – Ты его знаешь?

– Да, – не сразу ответила она. – Это… Это мой муж… Бывший муж…

– Да? – удивился Гумбатов, – но он даже не поздоровался с тобой.

– Дело в том, что, – заторопилась она, – Дело в том, что я хотела вас познакомить…

– Познакомить? – еще больше удивился Гумбатов. – Зачем?

– Дело в том, что я хочу выйти за тебя, ну, не пугайся, может я не так выразилась, ну, не выйти, одним словом, хочу быть с тобой, жить с тобой, я давно хотела тебе сказать об этом…

– Позволь, позволь, – перебил ее Гумбатов, начиная уже откровенно волноваться и нервничать, – Мы после стольких лет – ты, значит, и замуж успела выйти за эти годы – после стольких лет случайно встретились на улице, я, честно говоря, до сих пор не могу вспомнить твое имя, едва узнали друг друга…

– Это ты едва узнал меня, – напомнила она с виноватой, мягкой улыбкой.

– Ладно, пусть так, – все больше раздражаясь оттого, что она уходит от сути дела, согласился он, – Не имеет значения… И тут вдруг ты заявляешь такое…

– Если ты против, я не стану…

– Нет, нет, пойми меня правильно. Ты привлекательная, эффектная женщина, кстати, очень сексуально выглядишь, и я не против того, чтобы… Но я против абсурдности ситуации… когда, когда…

– Но ничего абсурдного тут нет, – возразила она, перебив его, – Я все эти годы вспоминала о тебе, думала о тебе, даже когда была с ним, – она кивнула на дверь туалета, – я представляла, что это ты…

– Ваш заказ! – громко и слишком подчеркнуто торжественно провозгласил внезапно появившийся за спиной Гумбатова бармен и уточнил, – Два бокала шампанского! Поздравляю!

– Поздравляет? – изумился Гумбатов, обращаясь к своей спутнице.

Но тут официант (и бармен в одном лице), обладавший пугающей способностью внезапного как из-под земли появления и столь же внезапного исчезновения, изумил его еще больше – по-военному развернувшись кругом, чеканя шаг, он прошагал на свое место с бокалами вина на подносе, держа поднос, как жонглер на трех пальцах высоко поднятой над головой руки.

– Что это он? – спросил Гумбатов, – Он не здоров?

– Э, не обращай внимания, – сказала она, – Дурачится, – и улыбнулась очень милой мягкой, понимающей улыбкой вслед официанту, – У нас с ним такие отношения…

– Но он мог бы посчитаться и с моим присутствием. У меня с ним никаких отношений нет, – несколько обиженно произнес Гумбатов.

– Не будь занудой, – примирительно сказала она, положив руку на его нервно сжатый кулак на столике, – Так вот, я говорю, все время, говорю, о тебе думала, о тебе только и думала, – зачастила она опять так, будто боялась, что ее перебьют и она не успеет сказать главного, – Я даже твою фотокарточку всегда с собой ношу, вот, смотри, если не веришь… Ты мне сам ее подарил, помнишь?

– Нет, – сказал он, подумав, – Совсем не помню.

– Не шути так, – она извлекла из сумочки и показала ему его фото, где Гумбатову было три или четыре года, он стоял ногами на старом темном кресле, полусогнув одну ногу и напряженно улыбаясь.

– Поразительно! – сказал он. – Откуда у тебя это?

– Я же говорю…

– И наконец – десерт! – громко, так что Гумбатов вздрогнул, прокричал бармен-официант, возникнув у их столика, но на этот раз ничего не принес.

– Оставьте нас! – прикрикнул на него Гумбатов вконец обозлившись, и официант зашмыгав носом и вытирая сухие глаза отошел.

– Зачем ты его обижаешь? – сказала она. – И потом, возвращаясь к нам: у нас только что с тобой в туалете был потрясающий секс, такое не забудешь. Разве всего этого не достаточно, чтобы…

– Се… Какой секс?! Ты бредишь? Или считаешь меня идиотом? – уже откровенно рассердился Гумбатов. – Ничего у нас с тобой здесь не было, ровным счетом – ничего. Я пока в своем уме и помню все, что было пол часа назад.

– Не сердись, милый.

– Но ты же говоришь глупости.

– А ты не спеши, подумай, может, не такие уж и глупости.

– Что ты этим хочешь… Погоди, я не понял, ты что, разыгрываешь меня?

– Почему же? Я испытала большое удовольствие от общения с тобой, так что…

– Так что, это приравнивается к сексу? Ты так хотела сказать?

– Посмотри, какой снег пошел, – не отвечая на его вопрос, грустным голосом сказала она, глядя на улицу сквозь витрину кафе.

И в самом деле, на улице шел снег, уже не мокрый, превращающийся в слякоть под ногами прохожих, а самый что ни на есть зимний, пушистый, что было редкостью для этого города, не таявший на крышах машин, на карнизах окон, на перилах балконов. Он поглядел на улицу рассеянно, о чем-то задумавшись, отвел взгляд и сказал:

– Я бы поел чего-нибудь. Ты голодна?

– Да.

– Но как тут можно поесть? – сказал он. – Бармен какой-то ненормальный.

– Я сама приготовлю, – сказала она. – Хочешь яичницу?

– И это все меню?

– Да, сейчас можно только яичницу. Тебе как, глазунью, болтушку?

– Все равно, – сказал он с вконец испорченным настроением, – Я уже не так голоден… Яичницу, кстати, я и сам могу приготовить.

– Отбила тебе аппетит?

– Послушай, – не отвечая ей, вдруг вспомнил он, – А почему твой муж… то есть. Бывший муж не выходит так долго из туалета?

Она пожала плечами, довольно равнодушно глянула на дверь туалета, поймала взгляд бармена, который ей заговорщицки подмигнул. Она удивленно подняла брови.

– Этот нахал мне подмигивает, – пожаловалась она Гумбатову.

– Ничего удивительного, если вы вместе росли и дружите с детства, – спокойно отреагировал он.

– Кто тебе сказал такую чушь? – возмутилась она. – Что у меня может быть общего с таким типом?!

– Детство, – ответил Гумбатов со злорадным чувством – вот, наконец-то и ее задело за живое, пусть ее бесится.

– Не говори глупости, – тут же отрезала она как-то слишком уж нервно, будто придавала слишком большое значение этому невинному разговору.

– Но ведь ты сама мне говорила, что давно его знаешь, и вы дружите…

– Я?! – казалось она искренне изумилась словам Гуматова.

– А разве нет? Нет? – он уже засомневался – правильно ли ее понял.

– Разумеется, нет. А если ты задался целью унизить меня, то у тебя неплохо получается. Мне рожа этого бармена глаза намазолила.

– Так может нам лучше уйти отсюда? – предложил он.

– Нет, что ты! – вдруг испугалась она. – Ни в коем случае.

– Ни в коем случае? – переспросил он, пристально поглядев ей в лицо. – Ты как себя чувствуешь?

– Посмотрите, – сказал в эту минуту бармен, появляясь из-под стойки бара и показывая на дверь туалета, которая, заскрипев, чуть приотворилась сама по себе, как бывает от сильного сквозняка. Для пущей убедительности бармен просунул нос и в щель двери и, посмотрев, сообщил тихо, испуганным шепотом, – Вашего друга нет в туалете.

– Это открытие заставило Гумбатова и девушку подняться из-за столика и поспешно подойти к двери туалета, находящейся за стойкой бара, и они обнаружили, что да, на самом деле давешнего посетителя, зашедшего чуть ли не пол часа назад в туалет, теперь там не было.

– Может, он вылез в окошко? – сделал предположение бармен.

– Но здесь нет никакого окошка, – сказал Гумбатов, внимательно оглядев туалет и еще внимательнее – бармена.

– Но раньше здесь было окошко, – сказал бармен, сделав значительную мину, как человек, которому известно то, что не знают другие.

– Ясно, – сказал Гумбатов, не позволяя втягивать себя в пустой, никчемный разговор. – Он мог уйти только через вентиляционную шахту… если бы был крысой.

– О! У нас полно крыс, – охотно подхватил бармен. – Однажды я готовил суп, и одна из них оказалась там, сварилась. Мясо неприятное, жесткое, горькое…

– У него не было половины лица, – вдруг вспомнив, не совсем уверенно произнес Гумбатов.

– Да что ты! – воскликнула девушка возмущено, – Он был просто красавчик! Мне ли не знать…Какая еще половина лица!? Выдумает тоже…

– Послушай, мне вся эта чертовщина…

– Не смей на меня кричать!

– Я и не кричу, – возразил он спокойно. – Ты разве слышала, чтобы я кричал?

– Кричали, кричали, – подхватил бармен, бесцеремонно влезая в разговор. – Еще как кричали.

– Я бы попросил вас не лезть, куда вас не просят, – раздраженно произнес Гумбатов.

– И на него не смей кричать, – сказала она. – Все-таки он мне не чужой, как некоторые…

– Это какой-то сумасшедший дом, – сказал совершенно растерянный Гумбатов.

– Вы оскорбляете мое заведение, – вдруг, как ужаленный вскричал из-за стойки бармен, – Оскорбив лошадь, вы оскорбили всадника, – он захихикал, как в дурном сне, – Помните, откуда эта фраза? Да! Это мое заведение! Я вас за оскорбление на дуэль вызову! – он проворно нырнул под стойку и достал какой-то продолговатый предмет, который оказался футляром для старинных дуэльных пистолетов. Раскрыл футляр, продемонстрировал несколько картинно, остался доволен, оглядев малочисленную публику.

Гумбатов, усмехнувшись, поглядел на пистолеты.

– Одним из них Дантес застрелил Пушкина? – спросил он.

– Я с вами не шучу! – истерически закричал бармен. – Извольте выбрать оружие!

Улыбка Гумбатова с каждым мгновением становилась все более напряженной. Возникла долгая неловкая пауза.

– А что, слабо тебе? – сказала девушка, подзадоривая Гумбатова. – А я еще за него замуж хотела. Трус!

Слово прозвучало, как пощечина.

– Да что вы оба, с ума спятили? – не выдержав, повысил голос Гумбатов, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Какая к черту дуэль?! Вы в каком веке живете?

Но бармен упрямо молча протягивал ему футляр с пистолетами на выбор, с ехидной улыбкой на лице, теперь потерявшим присущие ему ранее шутовские черты. Выражение лица его стало жесткое, злобное, несмотря на ухмылку, что-то жуткое затаилось во взгляде, наглое, вызывающее, и Гумбатов не мог снести эту наглость, этот злобный вызов со стороны лакея. Он хватил один из пистолетов, чуть не вышибив футляр из рук бармена, а тот спокойно вытащил второй пистолет. И в этом необычном для него спокойствии тоже было что-то холодно-уверенное.

– К барьеру! – подчеркнуто-торжественно произнесла девушка, стараясь показать и голосом и театральными жестами, сопровождавшими этот призыв, что они играют и просто надо соответствовать правилам игры, и Гумбатова приглашают поиграть, в результате чего проэкзаменуются некоторые его свойства и черты характера.

И он подчинился этим правилам, навязанным ему помимо его воли, подчинился, как взрослый серьезный человек, попавший в окружение несмышленых детишек, втягивающих его в свои забавы и знать не желающих о его делах и проблемах, о том, что он взрослый и серьезный, не ровня им.

Гумбатов и бармен с пистолетами в руках по указанию девушки, взявшей на себя роль секунданта обеих сторон и одновременно распорядителя дуэли, разошлись в разные концы кафе. Гумбатов оказался возле столика, за которым он с девушкой сидел, и тут вспомнил, что он так и не получил ни кофе и ничего другого за все то время, что они провели тут, от этого ненормального бармена. За одно это его стоит убить, – подумал Гумбатов.

– Сходитесь! – звонко выкрикнула девушка, и почти тут же, догнав ее крик, прозвучал выстрел – Гумбатов не понял, что это грохнуло, что так странно загремело, но это был выстрел, самый обычный прозаический выстрел из старинного – трудно было предположить, что он все-таки сработает – дуэльного пистолета.

Гумбатов, не веря своим глазам, увидел, как из груди его в разные стороны брызнули бурые капли и потекла темная, как патока кровь из раны, не веря своим ощущениям, испытал вдруг резкую, чудовищную боль, не веря реальности происходящего, стал падать от страшного толчка в грудь. Последнее, что он увидел за несколько мгновений до небытия, когда разум все еще метался между реальностью и фантазией, нагромоздившей столько нелепостей за последние два часа – это лицо, точнее: пол лица человека, пристально наблюдавшего за умирающим Гумбатовым с заснеженной улицы через витрину кафе своим единственным глазом, источавшим жадное любопытство и злорадство. Шляпу он несколько демонстративно, как на похоронах держал в руках, несмотря на падавший с хмурого неба обильный снег.