Однажды вечером 29 сентября 1759 года, около архипелага Хуан-Фернандес, что в шестистах километрах от берегов Чили, небо вдруг почернело. Экипаж «Виргинии» собрался на палубе, чтобы посмотреть на маленькие огоньки, вспыхивавшие на верхушках мачт и реях корабля. Это были огни святого Эльма, явление, вызванное атмосферным электричеством и предвещавшее жестокую бурю. К счастью, «Виргиния», на которой путешествовал Робинзон, могла не бояться самого страшного шторма. Это был голландский галиот, небольшой корабль с низкими мачтами, немного тяжелый и медлительный, но устойчивый в ненастье. Когда в тот вечер капитан ван Дейсел увидел, как один из парусов лопнул от порыва ветра, словно воздушный шарик, он тут же приказал команде убрать остальные и запереться внизу, пока буря не кончится. Единственное, чего стоило бояться, были рифы и песчаные отмели, но на карте они не значились. Казалось, «Виргиния» могла и дальше идти сквозь грозу сотни километров, ничего не страшась.

В то время как капитан и Робинзон спокойно играли в карты, наверху ураган набирал силу. В середине XVIII века многие европейцы — особенно англичане — отправлялись в Америку, чтобы сколотить состояние. Робинзон оставил в Йорке жену и двоих детей, решив попутешествовать по Южной Америке и попробовать наладить выгодные торговые связи между своей страной и Чили. Несколькими неделями ранее «Виргиния» обогнула американский континент, смело преодолев ужасный мыс Горн. Теперь судно шло к Вальпараисо, где Робинзон собирался сойти на берег.

— Не думаете ли вы, что эта буря задержит наше прибытие в Чили? — спросил он у капитана, тасуя карты.

Капитан посмотрел на него с иронической улыбкой, поглаживая стакан с можжевеловкой, своим любимым напитком. У него было гораздо больше опыта, чем у Робинзона, и он часто подшучивал над нетерпеливостью молодого человека.

— Когда отправляешься в путешествие, подобное этому, — сказал он, выпуская облако дыма из трубки, — уезжаешь, когда захочешь, но прибываешь, когда захочет Бог.

Потом он открыл деревянный бочонок с табаком и погрузил туда свою длинную фарфоровую трубку.

— Так она не разобьется и заодно пропитается медовым табачным запахом, — объяснил он.

Капитан закрыл бочонок и лениво откинулся назад.

— Видите ли, — сказал он, — преимущество бури в том, что мы освобождаемся от любых забот. Против стихии ничего сделать невозможно. Вот мы ничего и не делаем. Отдаемся на волю судьбы.

В этот момент подвешенный на цепях фонарь, освещавший каюту, описал крутую дугу и разбился о потолок. Прежде чем наступила полная темнота, Робинзон успел увидеть, как капитана бросило головой вперед через стол. Робинзон поднялся и направился к двери. Из-за сквозняка он понял, что двери больше нет. Ужаснее всего было то, что после многодневной бортовой и килевой качки корабль стал вдруг абсолютно неподвижен. Видимо, он застрял на рифе или сел на мель. В слабом свете луны, пробивавшемся сквозь бегущие облака, Робинзон заметил на палубе людей, пытавшихся спустить на воду спасательную шлюпку. Он бросился к ним на помощь, и вдруг страшный удар потряс корабль. Почти сразу огромная волна обрушилась на палубу и смела все: и людей, и вещи.

Когда Робинзон пришел в себя, он лежал, уткнувшись лицом в песок. Волна накатила на мокрый берег и лизнула его ноги. Робинзон перевернулся на спину. Черные и белые чайки кружились в небе, снова голубом после бури. Робинзон с трудом сел и почувствовал сильную боль в левом плече. Пляж был усеян мертвыми рыбами, разбитыми раковинами и черными водорослями, выброшенными волнами. На западе выдавался в море каменистый утес, а за ним — рифовая гряда. Там темнел силуэт «Виргинии» со сломанными мачтами и развевавшимися по ветру снастями.

Робинзон поднялся и сделал несколько шагов. Он не был серьезно ранен, но ушибленное плечо все еще болело. Солнце начинало припекать, и он сделал себе подобие шляпы из больших листьев, росших на побережье. Потом он взял крепкую палку и, опираясь на нее, направился к лесу.

Путь ему преграждали поваленные деревья, низкий кустарник и лианы, свисавшие с веток. Робинзону пришлось встать на четвереньки и так двигаться дальше. Вокруг было тихо, животные не показывались. Вдруг в сотне шагов впереди Робинзон заметил дикого козла с длинной шерстью. Животное было неподвижно, казалось, оно наблюдало за Робинзоном. Бросив свою палку, Робинзон вооружился суком потолще. Когда он еще немного приблизился к козлу, тот опустил голову и глухо всхрапнул. Робинзон испугался, что козел сейчас бросится на него. Он поднял дубину и ударил изо всех сил. У козла подогнулись ноги, и он повалился набок.

Через несколько часов Робинзон добрался до беспорядочного нагромождения скал. Там, под тенью гигантского кедра, он нашел вход в пещеру, но далеко забираться в нее не стал, потому что она показалась ему слишком глубокой. Робинзон решил исследовать ее позже. Он вскарабкался на самую высокую скалу, окинул взглядом окрестности и понял, что земля со всех сторон окружена морем и ничто в ней не выдает присутствия человека. Остров, похоже, был необитаем. Теперь Робинзону стало ясно, почему козел не испугался: у диких животных, никогда не сталкивавшихся с людьми, человек вызывает не страх, а любопытство.

Робинзон был удручен и разбит. Бродя у подножия скал, он нашел дикий ананас, разрезал его складным ножом и съел. Потом заполз в расщелину под скалой и уснул.

Поднявшись с первыми лучами солнца, Робинзон отправился вниз к берегу, на который его выбросило накануне. Он перепрыгивал с камня на камень и с бревна на бревно, с кочки на кочку и с корня на корень и делал это даже с некоторым удовольствием, потому что чувствовал себя свежим и отдохнувшим. Вообще-то его положение было не так уж плохо. Остров оказался необитаемым, зато здесь не было каннибалов. Кроме того, он выглядел вполне приветливым: прекрасный песчаный берег на севере, влажные низины на востоке, большой лес на западе, а в центре — загадочная пещера и каменистый массив, с вершины которого открывался прекрасный вид. Погруженный в свои мысли, Робинзон шел по вчерашней тропе, когда вдруг заметил убитого накануне козла. С полдюжины стервятников с лысыми шеями и крючковатыми клювами уже делили добычу. Робинзон отогнал их палкой; семеня на кривых лапах, птицы неуклюже взлетели. Потом он взвалил на плечи то, что осталось от козла, и медленно пошел к берегу. Робинзон отрезал от туши кусок мяса и, подвесив на связанном из сучьев треножнике, поджарил его. Потрескивание пламени взбодрило его больше, чем жесткое зловонное мясо. Он решил поддерживать огонь постоянно, чтобы сберечь огниво и заодно привлечь внимание какого-нибудь корабля, если тот вдруг будет проходить мимо острова. Впрочем едва ли что-то могло привлечь матросов больше, чем застрявший на рифах остов «Виргинии», — один ее вид сулил легкую добычу.

Робинзон решил как можно быстрее, пока новый шторм не унес все в море, спасти с корабля оружие, инструменты и провизию. Но он по-прежнему надеялся, что это ему не пригодится, поскольку, думалось ему, какое-нибудь судно вскоре подберет его. Так что в первую очередь он принялся сооружать сигнальные костры на берегу и на скалах. Рядом с тем костром, что постоянно горел на берегу, он свалил охапки веток и водорослей на тот случай, если на горизонте появится парус. Потом ему в голову пришла идея воткнуть в песок мачту с реей наверху. Один из концов реи должен был касаться земли, чтобы в случае необходимости Робинзон мог привязать к нему горящую ветку и поднять ее наверх, потянув за лиану на другом конце. Позже он придумал кое-что получше: на скалах возвышался сухой эвкалипт с полым стволом. Он утыкал ствол мелкими веточками и щепками, которые, если их поджечь, быстро превратили бы дерево в огромный факел, различимый за много километров.

Робинзон питался моллюсками, корнями папоротника, кокосовыми орехами, ягодами, птичьими и черепашьими яйцами. На третий день он отшвырнул прочь кости козла, которые уже начинали гнить. Но вскоре об этом пожалел: стервятники, один раз получившие угощение, преследовали его и наблюдали за ним в ожидании новых подачек. Иногда, окончательно взбесившись, Робинзон кидался в них камнями и поленьями. Мрачные птицы нехотя отступали, но лишь для того, чтобы вскоре вернуться.

В конце концов у Робинзона не осталось сил смотреть на пустой горизонт и ждать. Он решил заняться постройкой корабля, достаточно прочного для того, чтобы достичь берегов Чили. Для этого нужны были инструменты. Он собрался, несмотря на то что ему это было отвратительно, пойти к обломкам «Виргинии» и принести оттуда все необходимое. Робинзон сделал плот, связав лианами дюжину бревен. Получилась шаткая конструкция, вполне, впрочем, пригодная для плавания в штиль. Он отталкивался от дна толстым шестом — из-за отлива было мелко, и он мог спокойно доплыть до ближайшего рифа, где уже легко было найти опору. Робинзон дважды обогнул корабль. На первый взгляд корпус судна был почти цел. Скорее всего, оно наткнулось на подводный риф. Если бы экипаж укрылся от волн на нижней палубе, возможно, никто бы не погиб. Палуба была так завалена обломками мачт, реями и спутанными снастями, что Робинзону стоило большого труда проложить себе путь среди этого хаоса. Такой же беспорядок царил и в трюме, но вода туда не попала, и Робинзону удалось найти в ящиках с провизией галеты и сушеное мясо. Конечно, там были и бочонки с вином, но Робинзон не пил и никогда даже не прикасался к спиртному. Он решил воздерживаться и впредь. Самое удивительное, что удалось Робинзону обнаружить в тот день, были спрятанные в дальней части трюма сорок бочек с порохом — товар, о котором капитан не обмолвился ему ни единым словом, верно, чтобы не напугать.

Из-за того что во время прилива Робинзон не мог управлять плотом, ему понадобилось несколько дней, чтобы перевезти всю взрывчатку на берег. Перерывы между плаваниями он использовал для того, чтобы укрыть бочки от солнца и дождя под покрывалом из пальмовых листьев, прижатых камнями. Еще он перевез ящики галет, подзорную трубу, два кремневых мушкета, двуствольный пистолет, два топора, заступ, мотыгу, молоток, мешок льна и большой кусок дешевого красного полотна, предназначенного, видимо, для обмена с индейцами. В капитанской каюте Робинзон нашел плотно закупоренный бочонок табака с большой фарфоровой трубкой внутри, все еще целой, несмотря на свою хрупкость. Кроме того, он нагрузил плот большим количеством досок, выдранных из палубы и переборок корабля. И наконец, из каюты первого помощника он забрал Библию, для сохранности завернув ее в парусину.

На следующий день он приступил к постройке судна, заранее приготовив для него имя «Избавление».

На одной поляне, совершенно ровной, Робинзон нашел в траве прекрасный сухой миртовый ствол, из которого решил сделать киль своего будущего корабля. Он тут же принялся за работу, время от времени поглядывая на море в надежде увидеть какое-нибудь проходящее судно. Робинзон очистил ствол от сучьев и стал обтесывать его топором, стараясь придать ему прямоугольную форму. На борту «Виргинии» ему не удалось найти ни гвоздей, ни винтов, ни даже пилы. Он работал медленно, аккуратно, соединяя части корабля, как детали головоломки. Робинзон рассчитывал на то, что в воде дерево разбухнет и это придаст конструкции дополнительную прочность. Еще он решил обжечь края деталей, а потом, после сборки, полить их водой, чтобы лучше закрепить в пазах. Сотни раз дерево раскалывалось то от воды, то от огня, но Робинзон терпеливо и неутомимо проделывал всю работу вновь.

Больше всего он страдал от отсутствия пилы. Этот инструмент, который невозможно изготовить подручными средствами, избавил бы его от многих месяцев работы топором и ножом. Однажды утром он проснулся и подумал, что все еще спит: он явственно слышал звук, который мог быть только скрежетом пилы. Иногда звук прерывался, словно пильщик переходил к следующему бревну, но потом возобновлялся с прежней монотонностью. Робинзон тихонько выбрался из расщелины под скалой, где обычно ночевал, и крадучись направился к источнику шума. Сначала он ничего не увидел, но потом заметил гигантского краба, который клешнями пилил зажатый между конечностями кокосовый орех. Наверху, на высоте шести метров, второй краб подрезал черенки орехов, чтобы те упали. Крабов ничуть не потревожило появление Робинзона, и они продолжали шумно трудиться.

Робинзону нечем было просмолить днище лодки и ему пришлось самому изготовлять что-то вроде смолы. Он почти полностью вырубил заросли остролиста, которые приметил уже давно. Полтора месяца он очищал ветки от верхнего слоя коры, а нижний разрезал на полосы. Потом варил эти полосы в котелке, и они постепенно превращались в густую и вязкую жидкость. Этой жидкостью, еще горячей, Робинзон обмазал корпус корабля.

Работа над «Избавлением» была закончена. Робинзон начал понемногу запасать необходимый провиант. Но он вскоре бросил это занятие, вспомнив, что сперва нужно спустить лодку на воду и посмотреть, как она себя поведет. По правде говоря, он очень боялся испытания, от которого, возможно, зависело его будущее. Хорошо ли «Избавление» будет держаться на воде? Не перевернется ли оно от первой же волны? Робинзона мучили кошмары: ему снилось, как лодка камнем идет ко дну, едва успев коснуться воды, как она погружается в зеленую пучину.

Наконец он решился спустить «Избавление» на воду. И тут же понял, что не в состоянии тащить по траве и песку огромный корабль, весящий более полутонны. Признаться, Робинзон совершенно не задумывался над тем, как переправить лодку к морю. Наверное, это случилось из-за того, что он слишком часто читал Библию, особенно страницы про Ноев ковчег. Тот был построен вдали от моря, и Ною оставалось лишь ждать, когда вода дождей и горных потоков поднимет его. Робинзон совершил роковую ошибку, не догадавшись построить «Избавление» прямо на берегу.

Он попытался подсунуть под днище бревна, чтобы перекатить по ним лодку. Но все, чего он добился, стараясь бревном, как рычагом, приподнять «Избавление», была пробоина в корпусе. Через три дня бесплодных усилий его одолели злость и усталость. Тогда он решил прорыть канаву от моря до самого корабля. По этой канаве «Избавление» могло бы скользить к берегу. Робинзон приступил к работе. Потом он подсчитал и понял, что ему понадобится по меньшей мере десять лет, чтобы осуществить задуманное. И отступился.

В самые жаркие летние дни кабаны и их южноамериканские родственники пекари обычно зарываются в лесных болотах. Они топчутся в болотной воде, пока та не превращается в жидкую грязь. Потом они погружаются в нее, оставляя снаружи лишь голову, и так укрываются от жары и насекомых.

Однажды Робинзон, разочарованный неудачей с «Избавлением», случайно увидел, как стадо пекари направлялось к своей лежке. Он был так расстроен и до того устал, что ему захотелось последовать примеру животных. Он разделся и погрузился в свежую грязь, оставив на поверхности только глаза, нос и рот. Так, среди ряски, кувшинок и лягушачьей икры, он проводил дни напролет. Испарения, которые поднимались от гниющей воды, затуманивали его разум. Порой Робинзону казалось, что он по-прежнему со своей семьей в Йорке, ему слышались голоса жены и детей. Или же он представлял себя младенцем в колыбели, а деревья, гнувшиеся от порывов ветра, принимал за склоняющихся к нему взрослых.

Когда вечером он вставал из теплой жижи, у него кружилась голова. Теперь он передвигался на четвереньках и ел что попало с земли, как свинья. Он не мылся, все его тело с ног до головы покрывала корка засохшей грязи.

Как-то раз, когда он объедал куст болотной жерухи, ему послышалась музыка. Это было похоже на небесную симфонию, на голоса ангелов, поющих под звуки арфы. Робинзон подумал, что он уже умер и слышит райскую музыку. Но тут он поднял глаза и увидел на востоке белый парус. Он кинулся к месту постройки «Избавления», где валялись инструменты, и схватил свой кремень. Оттуда побежал к сухому эвкалипту, поджег охапку веток и через дупло запихнул их в ствол у самого основания. Оттуда моментально вырвался столб едкого дыма, но пламя все не показывалось.

Да и зачем? Корабль и так плыл прямо к острову. Скоро он бросит якорь вблизи от берега, и от него отойдет шлюпка. С безумным смехом Робинзон бегал по острову в поисках рубашки и штанов, которые вскоре нашел под лодкой. Потом побежал к берегу, яростно раздирая волосы и бороду, слипшиеся на его лице в маску дикого зверя. Корабль был совсем близко. Робинзон уже видел, как он, слегка накренясь, изящно скользит по пенящимся волнам. Это был один из тех испанских галеонов, которые некогда везли из Мексики через океан золото, серебро и драгоценные камни. По мере того как корабль приближался, Робинзон различал на палубе нарядных людей. Казалось, на борту какой-то праздник. На полуюте играл маленький оркестр и пел хор детей в белых платьицах — эту музыку он и слышал на берегу. Пары грациозно танцевали вокруг стола, уставленного золотом и хрусталем. Похоже, никто не замечал ни человека на острове, ни самого острова, мимо которого теперь плыл корабль, повернув на другой галс. Робинзон бежал за ним вдоль берега. Он кричал, размахивал руками, останавливался, чтобы подобрать камни, и бросал их в сторону судна. Он падал, поднимался, снова падал. Теперь галеон подходил к тому краю побережья, где начинались песчаные дюны. Робинзон бросился в воду и изо всех сил поплыл к кораблю. Он мог видеть лишь кормовую надстройку, занавешенную парчой. В одном из окон сидела, облокотясь на подоконник, девушка и грустно ему улыбалась. Робинзон совершенно точно знал ее, он был в этом уверен. Но кто же, кто она? Он открыл рот, чтобы позвать ее. Соленая вода тут же хлынула ему в горло. Теперь у него перед глазами была только зеленая вода, а в ней — уплывающий задом наперед маленький скат.

В сознание его привел сполох пламени. Как же он замерз! Наверху, на утесе, словно факел в ночи, все еще горел эвкалипт. Робинзон на ощупь двинулся к этому источнику света и тепла.

Остаток ночи он провел скорчившись в траве лицом к раскаленному стволу. По мере того как жар спадал, он придвигался к дереву все ближе. К рассвету ему удалось вспомнить, кто была та девушка с галеона. Он узнал в ней свою родную сестру, Люси, которая умерла много лет назад. Значит, галеон (а на таких кораблях не плавали уже более двух столетий) не существовал. То была галлюцинация, плод его больного воображения.

Робинзон наконец понял, что грязевые ванны и праздная жизнь понемногу сводят его с ума. Почудившийся ему галеон был серьезным предупреждением. Надо взять себя в руки, работать и стать хозяином своей судьбы.

Он повернулся спиной к морю, которое причинило ему столько зла, притягивая его все это время, и направился к лесу и скалам.

Следующие несколько недель Робинзон посвятил методичному исследованию острова. Он брал на заметку источники и естественные укрытия, лучшие места для рыбалки, места, где растут кокосовые орехи, ананасы и капустные пальмы. Свой главный склад он разместил в пещере, вход в которую находился в скалах в центре острова. Туда он перетащил все, что мог, с корабля, чудом уцелевшего в бурях последних месяцев. В самый дальний угол пещеры поместил сорок бочек пороха, затем принес три сундука с одеждой, пять мешков зерна, две корзины с посудой и столовым серебром и несколько ящиков с самыми разными вещами: подсвечниками, шпорами, увеличительными стеклами, перочинными ножами, очками, морскими картами, украшениями, зеркалами, игральными костями. Кроме того, он взял в пещеру сундучок со всевозможными морскими приспособлениями — тут были канаты, блоки, фонари, удочки, поплавки. И, наконец, переправил в свое укрытие ларец с золотыми, серебряными и медными монетами. К сожалению, книги, найденные в каютах «Виргинии», были испорчены водой. Море и дождь смыли весь текст, но Робинзон решил высушить страницы на солнце и писать на них свой дневник. Оставалось только найти жидкость, которая могла бы заменить чернила.

Такую жидкость он извлек из рыбы, водившейся около Восточной скалы. Это была еж-рыба, или Двузуб. У ежа-рыбы мощная нижняя челюсть, а все тело покрыто ядовитыми иглами. В случае опасности она набирает в себя воздух, надувается и становится круглой, как шар. Поскольку весь воздух собирается в ее животе, в эти моменты она спокойно плавает на спине. Как-то раз Робинзон пошевелил палкой одну из таких рыб, выброшенных на песок и заметил: все, что прикасалось к ее животу, окрашивалось в стойкий ярко-красный цвет, который прекрасно мог бы заменить чернила.

Он тут же взял перо стервятника, очинил его и вывел несколько слов на листе бумаги. Робинзон решил каждый день заносить в книгу важнейшие события своей жизни. На первой странице он нарисовал карту острова и написал под ней название, которое только что придумал: «Сперанца», что значит «надежда». Он решил, что больше никогда не будет отчаиваться.

Среди всей фауны острова самыми полезными животными для Робинзона, несомненно, могли стать козы. Они водились здесь во множестве, нужно было лишь приручить их. Козочки достаточно легко подпускали его к себе, но как только он пытался их доить, они тут же начинали яростно сопротивляться. Тогда ему пришлось соорудить загон. Он прикрепил к кольям несколько горизонтальных жердей и переплел их лианами. В загон он поместил совсем маленьких козлят, которые своими криками привлекали туда взрослых коз. Затем Робинзон козлят выпустил, а коз оставил и стал ждать. Через несколько дней набухшие сосцы стали причинять козам боль, и они охотно позволили себя подоить.

Осмотр спасенных с «Виргинии» мешков с рисом, пшеницей, ячменем и маисом горько разочаровал Робинзона. Часть зерна съели мыши, оставив лишь смесь половы и помета. Другая часть была испорчена морской и дождевой водой. Робинзону пришлось перебирать все по зернышку — долгая и утомительная работа, требующая большого терпения. Но ему все же удалось засеять несколько акров луговины, которую он предварительно выжег и вспахал железной пластиной с «Виргинии», приделав к ней рукоятку.

Приручив коз и вспахав поле, Робинзон заложил на острове основы цивилизации. Но ростки ее были еще малы и хрупки, и то и дело что-нибудь напоминало ему, что остров остается землей дикой и враждебной. Например, однажды утром он заметил вампира, который присосался к одной из коз и пил ее кровь. Вампиры — это огромные летучие мыши, величина которых иногда достигает семидесяти пяти сантиметров. По ночам они тихо садятся на спину спящим животным и сосут кровь. В другой раз Робинзон собирал моллюсков на скалах, наполовину скрытых под водой, и вдруг мощная струя ударила ему прямо в лицо. Немного оторопев, он двинулся было дальше, но тут в лицо ему снова ударила струя. В конце концов, между камней он обнаружил маленького осьминога, который обладал удивительной способностью выбрасывать изо рта струи воды с поразительной точностью.

Как-то раз, в один и тот же день сломав заступ и упустив лучшую дойную козу, Робинзон снова впал в уныние. Он направился к кабаньей лежке и, сняв одежду, погрузился в теплую грязь. И сразу отравленные испарения гниющей воды, над которой кружились тучи комаров, окутали его, и он потерял чувство времени. Он забыл остров с его стервятниками, вампирами и осьминогами. Ему казалось, что он снова маленький ребенок в доме отца, суконщика из Йорка; ему слышались голоса родителей, братьев и сестер. Он понял, что праздность, малодушие и отчаяние по-прежнему подстерегают его, и чтобы их избежать, он должен работать, не покладая рук.

Маис полностью погиб, и земля, где Робинзон его посеял, снова заросла крапивой и чертополохом. Но ячмень и пшеница процветали, и, ласково касаясь хрупких и нежных молодых стеблей, Робинзон впервые за свое пребывание на Сперанце испытал радость. Когда пришло время жатвы, он стал искать, что могло бы послужить ему серпом, но нашел только старую абордажную саблю, украшавшую раньше капитанскую каюту. Он собирался жать колосья размеренно, как это делали крестьяне у него на родине. Но, взяв в руки боевое оружие, он вошел в воинственный раж и двинулся вперед, свирепо рыча и размахивая саблей над головой. Колосья от такой жатвы почти не пострадали, но солома, порубленная, разбросанная и затоптанная, никуда не годилась.

Обмолотив зерно цепом в сложенном пополам парусе, Робинзон выбрал ветреный день и стал его веять, пересыпая из одной корзины в другую, чтобы полову и труху относило прочь. В конечном счете он с гордостью убедился, что его урожай достиг тридцати галлонов пшеницы и двадцати галлонов ячменя. Для того чтобы смолоть зерно, он сделал ступу и пест — пустой древесный ствол и закругленный на конце толстый сук. Печь была уже готова, но тут он решил, что пока не будет делать хлеб, а использует весь урожай для следующего посева. Отказав себе в хлебе, он полагал, что действует разумно и экономно. На самом деле, он впал в другую крайность — скупость, которая потом причинила ему много зла.

Вскоре после первой жатвы Робинзону выпала еще одна большая радость: он нашел Тенна, корабельную собаку с «Виргинии». Пес выскочил из-за кустов, он поскуливал и извивался всем телом, празднуя встречу с вновь обретенным хозяином. Робинзон так никогда и не узнал, как пес провел все это время на острове и почему не пришел к нему раньше. Теперь, когда у него появился товарищ, Робинзон наконец-то решился осуществить свой давний замысел: построить настоящий дом. Ему не хотелось больше ночевать под деревом или в пещере. Для постройки он выбрал место около большого кедра в центре острова. Начертив на земле прямоугольник, он обвел его глубокой канавой, наполнил ее камнями и засыпал песком. На этом сухом и прочном фундаменте он возвел стены из пальмовых стволов. Крышу сплел из тростника и накрыл, как черепицей, листьями каучуконосного фикуса. Внешнюю поверхность стен Робинзон обмазал глиной. Песчаный пол в доме он выложил неровными плоскими камнями, которые собирал, как детали головоломки. Козьи шкуры, тростниковые циновки, мебель, сплетенная из ивовых прутьев, посуда и светильники, спасенные с «Виргинии», подзорная труба, сабля и ружье, развешенные на стенах, создавали в доме уют. Робинзону давно не было так хорошо. Теперь у него появилась новая привычка: в сундуках с «Виргинии» он нашел много одежды (и прекрасной одежды, надо заметить!) и каждый раз полностью переодевался к обеду — камзол, штаны, чулки, ботинки и шляпа.

Позже он заметил, что из дома солнце видно лишь несколько часов в день, и решил, что хорошо бы сделать часы, чтобы всегда можно было узнать время, не выходя наружу. После нескольких неудачных попыток ему удалось соорудить что-то вроде клепсидры, водяных часов. В днище прозрачного стеклянного сосуда он проделал совсем маленькое отверстие, откуда вода по капле стекала в медную плошку на полу. Сосуд опустошался ровно за двадцать четыре часа. Робинзон начертил на нем двадцать четыре полоски и пронумеровал их. Таким образом уровень воды всегда показывал точное время. Еще ему нужен был календарь с обозначением дней недели, месяцев и лет. Он не знал, сколько времени провел на острове. Год, два, может, больше? Он решил начать с нуля. Перед домом Робинзон поставил календарный столб — очищенный от коры ствол, на котором он каждый день делал маленькую зарубку, каждый месяц — зарубку побольше, а через двенадцать месяцев вывел цифру 1, обозначив первый год своей жизни на острове.

Жизнь шла своим чередом, но Робинзон все сильнее испытывал потребность в более четком распорядке. Он боялся вновь увязнуть в грязи и уподобиться животному. Очень сложно не терять человеческого облика, когда вокруг вас никого нет! Он не знал других средств, кроме работы, дисциплины и дальнейшего освоения острова.

Когда в его календаре появилась тысячная зарубка, он решил дать острову Сперанца Закон. Он надел парадный костюм, расположился перед пюпитром, который сам сделал, чтобы писать стоя, открыл лучшую из книг с борта «Виргинии» и написал:

(Робинзон боялся разучиться говорить из-за отсутствия собеседника. Он уже заметил, что у него при попытках заговорить заплетается язык, как у пьяного. Отныне он был обязан разговаривать все время — с камнями, с деревьями, с облаками и, разумеется, с Тенном и с козами).

(Составляя законы, Робинзон невольно формулировал их так, словно обитателей острова было много. В самом деле, ему казалось абсурдным сочинять законы для одного-единственного человека. И потом, говорил он себе, может быть, случай еще пошлет ему одного или нескольких товарищей…)

(В последнее время он открыл для себя радости фарфоровой трубки капитана ван Дейсела. К сожалению, запас табака в бочонке был ограничен, и Робинзон старался растянуть его на возможно дольший срок.)

Он решил сделать перерыв, чтобы обдумать, какое наказание должны понести те, кто нарушит закон. Подошел к двери и распахнул ее настежь. Как красиво было вокруг! Листва деревьев, подобная зеленому морю, колеблемому ветром, сливалась вдали с синевой Океана. Дальше виднелось только чистое голубое небо. Но нет! Робинзон подскочил, заметив в стороне песчаного берега облако белого дыма. Однако он был абсолютно уверен, что огня в той стороне не разжигал. Неужели гости? Он снял со стены ружье, взял пороховницу, мешочек с пулями и подзорную трубу. Потом свистнул Тенна и двинулся к берегу окольным путем, прячась в густом кустарнике.

На песке лежали три длинные пироги. Около сорока человек собрались вокруг костра, над которым поднимались густые клубы белого дыма. Робинзон разглядел в подзорную трубу лица людей и понял, что это костинос из племени араукан, грозные индейцы с побережья Чили. Прежде этот народ противостоял завоевателям-инкам, потом одерживал кровавые победы над испанскими конкистадорами. Низкорослые и коренастые, они были одеты в грубые кожаные фартуки. Их плоские лица с необычайно широко расставленными глазами выглядели тем более странно, что брови, согласно обычаю, были полностью выщипаны. У всех были длинные черные волосы, которыми они то и дело гордо встряхивали. Робинзон уже встречал таких людей во время своих частых поездок в их столицу Темуко. Он знал, что, если начнется новый конфликт с испанцами, индейцы не пощадят ни одного белого.

Неужели на своих пирогах они проделали такой далекий путь — от берегов Чили до Сперанцы? Впрочем в этом не было ничего удивительного, учитывая их репутацию прекрасных моряков. Но скорее всего, у них было поселение на одном из островов архипелага Хуан-Фернандес. И Робинзон тут же подумал, как ему повезло, что он не попал к ним в руки, потому что это было бы верное рабство или даже смерть.

Об арауканах он слышал много рассказов и потому догадывался о смысле проходившего на берегу обряда. Посреди стоящих кругом мужчин взад и вперед ходила, пошатываясь, худая старуха с растрепанными волосами. Она приближалась к огню, бросала туда пригоршню какого-то порошка, а потом жадно вдыхала плотный белый дым, поднимавшийся от костра. Затем поворачивалась к неподвижным индейцам, казалось, осматривая их одного за другим. Потом она возвращалась к очагу, и действо возобновлялось.

Это была колдунья, которой поручили выбрать, на кого из индейцев возложить ответственность за какое-то постигшее племя бедствие: болезнь, необъяснимую смерть или просто пожар, грозу, неурожай… И вдруг она действительно выбрала жертву. Ее костлявая рука указывала на одного из индейцев, а рот изрыгал проклятья, которые Робинзон не мог расслышать. Индеец распластался на земле, дрожа от страха. Из круга вышел человек и направился к нему. Он поднял мачете (большой нож, который служит и оружием, и инструментом) и сорвал с несчастного фартук. Потом он обрушил на него несколько размеренных ударов, сперва отрубив голову, затем руки и ноги. Наконец шесть обрубков были брошены в огонь, и дым тут же стал черным.

Круг распался, и индейцы направились к лодкам. Шестеро из них взяли бурдюки и пошли к лесу. Робинзон быстро скрылся за деревьями, не теряя из виду людей, вторгшихся в его владения. Если вдруг они обнаружат следы его пребывания на острове, то могут начать на него охоту, и тогда вряд ли ему удастся укрыться. К счастью, первый источник находился совсем близко к кромке леса, и индейцам незачем было идти дальше вглубь острова. Они наполнили бурдюки, подвешенные на палки, которые несли по двое, и направились к пирогам, где их ждали соплеменники. На корме одной из лодок на некоем подобии трона восседала колдунья.

Как только пироги исчезли из виду, Робинзон приблизился к костру. Там еще можно было различить останки человека, с которым жестоко расправились, потому что признали виновным в каком-то бедствии. Это было так ужасно, так отвратительно и печально, что Робинзон отправился домой и тут же принялся дополнять законы Сперанцы.

Статья 6:

Остров Сперанца объявляется военной крепостью под командованием губернатора, которому присваивается звание генерала. После захода солнца объявляется комендантский час…

В следующие несколько месяцев Робинзон воздвиг вокруг дома и входа в пещеру частокол с бойницами, подход к которому преграждал ров двух метров в ширину и трех — в глубину. В центральные бойницы он положил два заряженных ружья и пистолет. В случае нападения Робинзон мог внушить врагам, что он не единственный защитник крепости. Абордажная сабля и топор тоже были под рукой, но рукопашный бой был маловероятен, так как Робинзон поставил множество ловушек на подходе ко рву. Во-первых, это были ямы, расположенные в шахматном порядке; на дно ям Робинзон воткнул закаленные в огне колья, а сверху прикрыл их тонким слоем тростника и присыпал листвой. Затем он закопал две бочки пороха на опушке леса, там, где предположительно будут собираться враги. Подведенный к бочкам шнур позволял взорвать их на расстоянии. И наконец он соорудил подобие подъемного моста, по которому можно было перейти ров, а потом втянуть его внутрь крепости.

Каждый вечер, перед тем как объявить комендантский час, Робинзон осматривал свои владения. Его сопровождал Тенн, который, казалось, понимал, что Сперанце и ее обитателям грозит опасность. Потом Робинзон приступал к закрытию крепости. Камни откатывались на определенные места, с тем расчетом, чтобы направить нападающих прямо в ямы. Подъемный мост убирался, все выходы перекрывались, и только тогда Робинзон оглашал начало комендантского часа. Затем он готовил ужин, сервировал стол в своем прекрасном доме и удалялся в пещеру. Через несколько минут он возвращался надушенный, умытый, причесанный, с подстриженной бородой, одетый в генеральский мундир. И наконец при свете палочек, смазанных смолой и воткнутых в подсвечники, он неторопливо ужинал под внимательным и преданным взглядом Тенна.

За периодом активных военных приготовлений последовал период проливных дождей. Робинзону нужно было ремонтировать дом, восстанавливать поврежденные потоками воды дороги и загоны. Потом наступило время жатвы. Урожай оказался так велик, что Робинзону пришлось вычистить и осушить еще одну пещеру, так как прежняя была уже переполнена. На этот раз он не стал отказывать себе в удовольствии испечь хлеб — первый, отведанный им за время пребывания на острове.

Из-за богатого урожая остро встала проблема крыс. Казалось, грызуны множились пропорционально возраставшему количеству припасов. Робинзон собирался накопить столько зерна, сколько сможет, и поэтому против крыс нужно было принимать какие-то меры.

На острове росли красные грибы с желтыми крапинками, которые, несомненно, были ядовиты, так как многие козлята погибали, съев их вместе с травой. Робинзон извлек из грибов коричневатый сок и вымочил в нем немного зерна. Потом рассыпал его в тех местах, где обычно бегали крысы. Те с удовольствием все съели и даже не заболели. Тогда он построил клетки-ловушки. Но чтобы переловить всех крыс, понадобилось бы огромное количество клеток, к тому же пришлось бы топить пойманных зверьков, погружая клетки в реку и наблюдая за агонией, а это ему претило.

Однажды Робинзон стал невольным свидетелем крысиного поединка. Ничего не замечая вокруг, два зверька сплелись в клубок и катались по траве со свирепым визгом. В конце концов они задушили друг друга и умерли, не разжимая челюстей. Сравнив трупы крыс, Робинзон заметил, что они принадлежат к разным видам. Одна, черная, крупная и облезлая, была очень похожа на тех крыс, которых он видел на кораблях во время путешествий. Другая была серой, с длинным тельцем и более густой шерстью, вроде лесных мышей. Такие крысы жили на лугах острова. Робинзон догадался, что первый вид был родом с «Виргинии» и размножился, кормясь запасами зерна. Представители же другого вида были коренными обитателями острова. Похоже, для каждого вида нашлась своя территория и свои источники пропитания. Робинзон убедился в этом, запустив как-то вечером в траву пойманную в пещере черную крысу. Некоторое время трава шевелилась, потом полетели фонтаны песка, видимо там шла беспощадная охота. Когда Робинзон подошел поближе, от черной крысы остались лишь клочья шерсти.

Тогда, насыпав тонкую дорожку из зерен от самой пещеры до поля, он раскидал там два мешка зерна, Существовал риск, что жертва окажется бесполезной. Но она оправдала себя. Как только наступила ночь, множество черных крыс устремилось за зерном, которое они считали своей собственностью. Серые объединились, чтобы противостоять неожиданному вторжению. Казалось, что по всему полю пронесся ураган из маленьких фонтанчиков песка. Сражающиеся пары катались, как живые шары, а с земли раздавался громкий писк.

Исход битвы был предрешен. Животное, сражающееся на территории врага, почти всегда терпит поражение. В этот день все черные крысы погибли.

Робинзон никогда не обращал особого внимания на свою внешность и не любил часто смотреться в зеркало. Впрочем он так давно этого не делал, что был удивлен, вынув однажды зеркало из сундука с «Виргинии» и увидев свое отражение. Он не слишком изменился, только борода стала длиннее, и несколько новых морщин пересекали его лоб. Что его все-таки обеспокоило, так это суровое выражение, какая-то грусть, которая не сходила с его лица. Он попытался улыбнуться и был ошарашен, когда понял, что у него это не получается. Сколько ни старался он прищуривать глаза и растягивать рот — все было бесполезно. Он разучился улыбаться. У Робинзона появилось ощущение, что его лицо одеревенело и превратилось в угрюмую неподвижную маску. Подумав немного, он понял, что с ним случилось. Это из-за одиночества. Он так долго никому не улыбался, что разучился. Когда он пытался изобразить улыбку, его мышцы больше не слушались. Он продолжал смотреть в зеркало, и сердце его сжималось от грусти. На этом острове у него было все: еда, питье, дом, кровать, но некому было улыбнуться.

И тут его взгляд упал на Тенна. Может быть, это сон? Пес улыбался ему! С одной стороны морды его верхняя губа приподнялась, обнажая два ряда зубов. В то же время он забавно склонил голову набок, а коричневые глаза иронически щурились. Робинзон обеими руками обхватил мохнатую голову пса. Глаза его увлажнились, и неуловимая дрожь тронула уголки губ. Тенн по-прежнему улыбался. Робинзон напряженно вглядывался в него и пытался придать своему лицу то же выражение.

С тех пор это стало у них чем-то вроде игры. Робинзон неожиданно останавливался во время работы, или охоты, или прогулки и по-особенному смотрел на Тенна. Пес улыбался ему на свой лад, и лицо Робинзона смягчалось, становилось более человечным, и он улыбался в ответ.

Робинзон продолжал обустраивать остров. День ото дня у него становилось все больше работы и обязанностей. Утром, например, он одевался, прочитывал несколько страниц из Библии, вставал навытяжку перед мачтой, на которой поднимал английский флаг. Потом приходило время открывать крепость. Робинзон возвращал на место мост и освобождал выходы от камней. День начинался с дойки коз, затем надо было проверить маленький кроличий садок, расположенный на песчаной поляне. Там он выращивал дикую репу, люцерну и овес, прикармливая семейство чилийских кроликов, которые без этого разбегались по всему острову. Это были так называемые агути, крупные кролики с длинными лапами и короткими ушами.

Позже он проверял уровень воды в садках, где плодились карпы и форель. К полудню он быстро перекусывал в компании Тенна, немного дремал, а затем надевал генеральский мундир для выполнения послеобеденных обязанностей. Он должен был пересчитать морских черепах, у каждой из которых был свой регистрационный номер; присутствовать при открытии нового моста из лиан, дерзко перекинутого через глубокий овраг в чаще тропического леса; и наконец завершить постройку хижины из папоротника на краю леса, выходившего прямо к берегу. Из этой хижины можно было великолепно наблюдать за морем, оставаясь незамеченным. Кроме того, в самые жаркие часы здесь была тень.

Робинзону часто надоедали все эти труды и заботы. Он спрашивал себя, зачем и кому все это нужно, но тут же вспоминал об угрозе праздности, свинячьей лужи, в которую он рисковал вернуться, уступив лени, и сразу деятельно принимался за работу.

С первых же дней Робинзон использовал пещеру в центре острова для хранения самых ценных вещей: урожая, запасов мяса и фруктов; чуть глубже были спрятаны сундуки с одеждой, инструменты, оружие, золото, и наконец, в дальнем углу стояли бочки с порохом, которого было достаточно, чтобы поднять на воздух весь остров. Робинзон давно уже не охотился с ружьем, но ему было приятно иметь в своем распоряжении порох: это вселяло в него уверенность и давало ощущение собственной значимости.

Он никак не решался исследовать пещеру дальше, хотя время от времени подумывал об этом с любопытством. За бочками с порохом туннель превращался в узкий проход, круто спускавшийся вниз. Как-то раз Робинзон решил пойти по нему и посмотреть, куда он его приведет.

Хуже всего было отсутствие света. У Робинзона были только смолистые ветки. Но идти вглубь пещеры с факелом было рискованно, так как бочки могли взорваться, тем более немного пороха наверняка просыпалось на землю. Да и дышать вскоре стало бы невозможно из-за дыма. В какой-то момент Робинзон даже решил проделать в пещере что-то вроде грубы для освещения и вентиляции, но порода была слишком твердой. Таким образом, у него оставалась последняя возможность: смириться с темнотой и попытаться к ней привыкнуть. Запасшись кукурузными лепешками и молоком, он пролез настолько далеко, насколько смог, и стал ждать.

Глубочайший покой царил вокруг. Он знал, что сейчас солнце заходит за горизонт. Вход в пещеру был расположен таким образом, что в определенный момент лучи закатного солнца били прямо в него и на одну секунду освещали пещеру до самого дна. Это и произошло — мгновенно, как вспышка молнии. Но Робинзону было достаточно, чтобы понять, что его первый день внутри пещеры подошел к концу.

Он поспал, съел лепешку, поспал еще немного, выпил молока. И вдруг увидел новую вспышку света. Прошел еще один день, но для Робинзона он промелькнул, как сон. Он потерял чувство времени. Следующие двадцать четыре часа прошли еще быстрее, и Робинзон уже не знал, спит он или нет.

Наконец он решил подняться и отправиться дальше. Некоторое время он шел на ощупь, пока не нашел то, что искал: перед ним был вход в очень узкий колодец. Робинзон попытался пролезть в него по гладким стенам, но отверстие оказалось слишком узким, и он мог протиснуться лишь по пояс. Тогда ему в голову пришла идея: раздеться и натереться остатками молока. Он просунул голову в колодец и стал медленно, но уверенно продвигаться вперед, как лягушка в глотке змеи.

Робинзону показалось, что он опустился в мягкое теплое гнездо, и оно приняло его так, будто было для этого создано. Он свернулся клубком, прижав колени к подбородку, скрестил ноги и обхватил руками ступни. Ему было так хорошо, что он тут же заснул. И как же он был удивлен, когда пробудился! Темнота вокруг него стала белой! Он по-прежнему ничего не видел, но теперь был погружен не в черный, а в белый мрак! Яма, в которой он лежал, была такой нежной, такой теплой, такой белой, что он не мог не подумать о своей матери. Ему казалось, что мама держит его на руках и убаюкивает пением. Его отец был маленьким и болезненным, мать же — большой, сильной и спокойной. Она никогда не сердилась, но ей всегда было достаточно просто посмотреть на детей, чтобы узнать, что они затевают.

Однажды, когда она сидела с детьми на втором этаже, а отца не было дома, в лавке вдруг начался пожар. Огонь стал распространяться с ужасающей быстротой по ветхому деревянному дому. Прибежал маленький суконщик и заметался, причитая, вокруг горящего дома, где остались его жена и дети. И вдруг он увидел, как из дыма и пламени спокойно выходит его супруга со всеми детьми. Они сидели у нее на плечах, на руках, на спине, цеплялись за ее фартук. Такой ее увидел Робинзон в своей яме. Она была подобна дереву, сгибающемуся под тяжестью плодов.

Или же ему виделся канун Богоявления. Мать месила тесто, в которое был запрятан боб. Тот, кому достанется кусок пирога с бобом, станет королем праздника. И Робинзону казалось, что вся Сперанца — огромный пирог, а он — то самое бобовое зернышко, спрятанное под корочкой.

Робинзон понял, что ему пора выбираться из колодца, если он не хочет остаться там навечно. Он с трудом заставил себя подняться и стал карабкаться наверх. Добравшись до пещеры, Робинзон на ощупь нашел свою одежду и взял ее в охапку, не тратя времени на одевание. Его беспокоило, что темнота вокруг оставалась белой. Может быть, он ослеп? Шатаясь, он двигался к выходу, и вдруг поток яркого солнечного света ударил ему в лицо. Стояло самое жаркое время суток, когда даже ящерицы прячутся в тень. Но Робинзон дрожал от холода и тесно сжимал колени, еще мокрые от молока. Он побежал к дому, закрыв лицо руками. Тенн скакал вокруг, радуясь возвращению хозяина, но недоумевая, почему тот такой голый и такой слабый.

С тех пор Робинзон не раз спускался в колодец, чтобы вновь ощутить чудесную безмятежность детства. Теперь он каждый раз останавливал клепсидру: ведь внутри пещеры для него не существовало ни времени, ни какого-либо распорядка. Но он был обеспокоен. Он часто спрашивал себя, не лень ли притягивает его туда, как прежде заставляла погружаться в грязь.

Чтобы отвлечься, Робинзон решил посеять рис, хранившийся в мешках с первых дней жизни на острове. До сих пор он все не решался приступить к такой неподъемной работе, как устройство рисовой плантации. Ведь рис должен расти под водой, уровень которой нужно все время регулировать. Ему пришлось перегородить реку в двух местах: в нижней части, чтобы затопить луг; и выше по течению, прокопав водоотводный канал, чтобы при необходимости осушать поле. Также надо было соорудить плотины и сделать два клапана, которые можно открывать и закрывать по мере необходимости. И тогда, если все пойдет как надо, через десять месяцев ему предстоит тяжелая работа: целыми днями собирать и чистить рис.

Когда рисовая плантация была готова, рис посеян и залит водой, Робинзон снова спросил себя: зачем это нужно? Если бы он не был одинок, если бы рядом с ним были его жена и дети или хоть какой-нибудь случайный товарищ, он знал бы, для чего он трудится. Но одиночество делало труд бесполезным.

И со слезами на глазах он снова направился в глубь пещеры.

На этот раз он пробыл там так долго, что ему едва достало сил, чтобы выбраться наружу живым.

Он стал думать, как вновь найти в себе силы жить по-человечески и выполнять наскучившую ему работу.

Он вспомнил, что отец заставлял его читать «Альманахи» Бенджамина Франклина, американского философа, ученого и видного государственного деятеля того времени. В этих альманахах Франклин излагает нормы морали, необходимые людям, которые трудятся и зарабатывают деньги. Робинзон подумал, что если он разместит эти правила по всему острову, чтобы они чаще попадались на глаза, то больше не станет отчаиваться и реже будет предаваться лени. Например, он нарезал из бревна несколько маленьких кругляков и составил из них на песке следующую фразу: «Бедность лишает человека достоинства: пустому мешку трудно стоять».

В свод пещеры он вделал маленькие камешки, образовавшие что-то вроде мозаики, гласившей: «Если лгать — второй грех, то первый — брать взаймы, так как долги порождают ложь».

Из сосновых щепок, завернутых в паклю, Робинзон выложил на камнях еще одну надпись, которую всегда можно было сделать пылающей: «Если бы подлецы знали все выгоды добродетели, они бы стали добродетельными из подлости».

И был, наконец, девиз, длиннее остальных, из ста сорока двух букв. Робинзон решил выстричь по букве на спине у каждой козы в загоне, чтобы как-нибудь по воле случая они сами собой составили фразу: «Тот, кто убивает свинью, уничтожает всех свиней, которых она могла бы породить до тысячного поколения. Тот, кто тратит монету в пять шиллингов, лишает себя горы золотых монет».

Едва Робинзон принялся за работу, как вздрогнул от страха и удивления: в синем небе поднималась тонкая струйка белого дыма. Дым виднелся там же, где и в прошлый раз. Робинзон испугался, подумав, что все эти надписи на острове могут привлечь индейцев. Он бежал вместе с Тенном к крепости и проклинал свою затею. А тут еще произошел случай, вообще-то нелепый, но показавшийся Робинзону дурным знаком: один из самых смирных козлов, испуганный их неожиданным бегом, опустил голову и бросился на Робинзона. Тот успел увернуться, но Тенн, отброшенный, словно мяч, с воем покатился в заросли папоротника.

Только Робинзон заперся с Тенном в крепости, положив на место камни и подняв мост, как усомнился, разумно ли поступил. Если индейцы заметят на острове его следы и решат взять крепость приступом, на их стороне будет не только численное превосходство, но и неожиданность. Зато какое было бы облегчение, если бы они, поглощенные своим кровавым ритуалом, не заметили Робинзона! Ему нужна была ясность. Он схватил одно из ружей, засунул за пояс пистолет и направился вдоль леса к берегу в сопровождении хромающего Тенна. Правда, ему пришлось вернуться за подзорной трубой…

На песке опять лежали три пироги. Круг людей у костра был шире, чем в прошлый раз, и Робинзон разглядел в подзорную трубу, что это другие индейцы. Два воина уже возвращались от костра, побросав туда останки разрубленной жертвы. И тут произошло нечто совершенно неожиданное для подобных ритуалов. Колдунья, сидевшая на земле, вдруг поднялась, побежала к одному индейцу, протянула к нему свою костлявую руку и открыла рот, чтобы обрушить на него град проклятий. Неужели в этот раз будет и вторая жертва? Индейцы явно колебались. В конце концов, один из них с мачете в руке направился к виновному, которого уже приподняли и бросили на землю соседи по кругу. Мачете взлетело, и кожаная повязка упала на песок. Когда нож был готов опуститься на обнаженное тело, несчастный вдруг вскочил и бросился к лесу. В подзорную трубу Робинзону казалось, что индеец, преследуемый двумя другими, прыгает на месте. На самом деле, он бежал с удивительной скоростью прямо на Робинзона. Индеец был не крупнее своих соплеменников, но гораздо стройнее и сложен будто специально для бега. Темнее остальных, он больше походил на негра, чем на индейца. Наверное, из-за этого-то его и выбрали, ведь в любом человеческом сообществе тот, кто не похож на других, всегда под угрозой.

Беглец по-прежнему приближался, все дальше отрываясь от преследователей. Робинзон был уверен, что его не видно с берега, иначе он подумал бы, что индеец заметил его и бежит к нему за помощью. Надо было что-то решать. Через мгновение три индейца столкнутся с ним нос к носу и, возможно, объединятся, выбрав жертвой его! Как раз в этот момент Тенн грозно залаял. Проклятое животное! Робинзон бросился на пса, обхватил его за шею и зажал пасть левой рукой, кое-как удерживая ружье правой. Он прицелился в грудь первому преследователю, который был в тридцати метрах от укрытия, и нажал на курок. Во время выстрела Тенн попытался вырваться. Ружье дрогнуло, и, к удивлению Робинзона, на песок упал второй преследователь. Тот, который бежал перед ним, остановился, вернулся к телу товарища, нагнулся, поднялся, посмотрел на ближайшие заросли и со всех ног помчался назад к соплеменникам.

В нескольких метрах от этого места, в зарослях карликовых пальм, индеец-беглец, лежа лицом на земле, на ощупь нашел ногу Робинзона и поставил ее себе на затылок в знак покорности.

Робинзон и индеец провели ночь в крепости, прислушиваясь к шорохам ночного леса. Каждые два часа Робинзон посылал Тенна на разведку, чтобы тот лаял, если кого-нибудь заметит. Каждый раз пес возвращался, так и не подняв тревоги. Индеец, облаченный в старые матросские штаны, которые Робинзон заставил его надеть, был как пришибленный. Он все не мог оправиться после пережитого ужаса и был поражен непривычным видом строения, в котором оказался. Робинзон дал ему лепешку. Индеец оставил ее нетронутой, но зато все время жевал дикие бобы. Робинзон не понимал, где тот мог их раздобыть. Перед самым восходом индеец заснул на куче сухих листьев, прижав к себе пса. Робинзон был знаком с индейским обычаем использовать домашних животных как живое одеяло для защиты от ночного холода. Однако он удивился терпению обычно нелюдимого Тенна.

Может быть, индейцы ждут рассвета, чтобы напасть? Робинзон взял пистолет, два ружья, как можно больше пуль и пороха, выбрался за укрепление и дошел до берега, огибая дюны.

Берег был пуст. Три пироги и их хозяева исчезли. Трупа индейца, которого он застрелил накануне, тоже не было. На земле остался лишь черный круг от ритуального костра, кости перемешались с углями. С чувством невероятного облегчения Робинзон положил оружие на песок. Его так и затрясло от неудержимого, беспричинного нервного смеха. Остановившись, чтобы перевести дыхание, он понял, что смеется впервые с момента крушения «Виргинии». Вероятно, теперь он снова мог смеяться, ведь у него наконец появился товарищ. И он пустился бежать, потому что его вдруг осенило: «Избавление»! Все это время он обходил стороной место, где его постигло такое жестокое разочарование. Однако судно должно еще стоять там в ожидании рук, достаточно сильных, чтобы перетащить его на берег. Хорошо бы этот индеец помог Робинзону спустить «Избавление» на воду; да и его знание островов будет не лишним.

Подойдя к крепости, Робинзон увидел, как совершенно голый индеец играет с Тенном. Его рассердило бесстыдство дикаря и то, что тот успел подружиться с его собакой. Снова надев на него штаны, Робинзон повел индейца к «Избавлению».

Все вокруг густо заросло дроком, и казалось, что суденышко плывет по морю желтых цветов. Мачта упала, доски кое-где повылезли из палубы — видимо от сырости, — но корпус, похоже, был цел. Тенн, бежавший впереди, сделал несколько кругов по поляне. Потом одним прыжком вскочил на палубу, и она тут же провалилась под ним. Пес на глазах Робинзона с испуганным визгом исчез в трюме. Он подбежал к кораблю и увидел, как при каждой попытке Тенна выбраться из ловушки от палубы отваливаются целые куски. Индеец положил руку на борт, сжал ее и, снова раскрыв, показал Робинзону: на ладони была красная труха, которую тут же подхватил порыв ветра. Индеец расхохотался. Тогда Робинзон слегка ударил ногой по борту. В воздух поднялось облако пыли, а в досках теперь зияла огромная дыра. Термиты полностью сгрызли «Избавление». С ним было покончено.

Робинзон долго думал, как назвать индейца. Он не хотел давать ему христианское имя до тех пор, пока не представится возможность его окрестить. В конце концов он решил назвать дикаря в честь того дня, когда нашел его. Теперь второго обитателя острова звали Пятница.

Через несколько месяцев Пятница уже достаточно овладел английским языком, чтобы понимать приказы своего господина. Он научился пахать землю, боронить, сеять, пересаживать, полоть, косить, жать, молотить, молоть зерно, месить тесто и печь хлеб. Еще он умел доить коз, делать сыр, собирать черепашьи яйца и жарить из них яичницу, складывать одежду Робинзона и чистить ему башмаки. Он стал идеальным слугой. Вечером он облачался в ливрею и подавал губернатору ужин. Затем он клал в постель Робинзону железную грелку с углями, а сам вместе с Тенном укладывался спать на подстилке перед дверью.

Робинзон был доволен, что появился кто-то, кого можно было заставить работать и приобщить к благам цивилизации. Пятница теперь знал: все, что дозволено хозяином, — хорошо, остальное — плохо. Плохо съедать больше, чем ему дает Робинзон. Плохо курить трубку, ходить голым и спать вместо работы. Пятница научился быть солдатом, когда хозяин был генералом, певчим, когда тот молился, носильщиком, когда тот путешествовал. Он собирал дичь, когда Робинзон охотился и отгонял от него мух, когда тот спал.

У Робинзона был еще один повод для радости: теперь он знал, что делать с золотом и монетами, спасенными с «Виргинии». Он платил Пятнице жалованье. В месяц — один золотой полусоверен. На эти деньги Пятница покупал дополнительную еду, разные забавные вещицы с корабля или просто полдня отдыха (целый день купить было нельзя). Он натянул между двумя деревьями гамак и проводил там все свое свободное время.

Воскресенье было самым прекрасным днем недели. Утром губернатор приказывал подать ему трость, которая походила и на королевский скипетр, и на посох епископа. В тени зонта из козьих шкур, который нес над ним Пятница, Робинзон величественно шествовал по острову, осматривая поля, рисовые плантации, сады, стада и постройки. Что-то хвалил, что-то порицал, давал указания на следующую неделю и строил планы на годы вперед. Потом приходило время обеда, более долгого и торжественного, чем в будни. После полудня Пятница убирал и украшал Сперанцу. Он прокладывал дорожки, сажал цветы перед домом, красиво подрезал деревья.

Пятница оказался богат на выдумки, чем снискал благосклонность своего господина. Одной из главных проблем Робинзона было как избавиться от мусора и кухонных объедков, не привлекая при этом крыс и стервятников. Он не знал, что делать. Маленькие хищники выкапывали все, что он зарывал в землю, прилив возвращал на берег все, что он бросал в море. Когда же он пытался сжигать мусор, вонючий дым отравлял своим запахом дом и одежду.

Пятнице пришло в голову воспользоваться прожорливостью больших красных муравьев, колонии которых он обнаружил неподалеку от дома. Все, что клали в муравейник, моментально съедалось, и вскоре оставались только совершенно голые кости.

Еще Пятница научил Робинзона пользоваться болас. Это оружие, распространенное в Южной Америке, представляет собой три круглых камня, связанных шнурками. Если их правильно бросить, то они раскручиваются и, встретив препятствие, крепко обматываются вокруг него.

Пятница бросал болас в ноги козам, которых хотел поймать или заколоть. Потом он показал Робинзону, что этим оружием можно ловить и козлят, и даже длинноногих птиц. Он убедил Робинзона, что, если взять камни побольше, можно сделать страшное оружие, способное задушить врага и пробить ему грудь. Робинзон по-прежнему боялся возвращения индейцев и был благодарен Пятнице за это бесшумное оружие — легкозаменяемое и в то же время смертоносное. Они долго упражнялись на берегу, целясь в ствол толщиной с человека.

Наконец, индеец решил сделать для них с Робинзоном пирогу, такую же, как делают его соплеменники. Он начал выдалбливать топором ствол прямой и очень толстой сосны. Это была долгая и кропотливая работа, совсем не похожая на лихорадочную спешку, в которой Робинзон строил «Избавление». Впрочем Робинзон, помня свою неудачу, ни во что не вмешивался и лишь наблюдал за своим товарищем. Пятница первым делом развел огонь под той частью ствола, которую хотел обработать. Это значительно ускоряло процесс, но грозило свести на нет все труды, если бы дерево вдруг загорелось. В конце концов он отказался от этой идеи и стал пользоваться простым складным ножом.

Пирога получилась такой легкой, что Пятница мог держать ее над головой на вытянутых руках. Так он и шел с пирогой на голове, словно в деревянном капюшоне. Вокруг прыгал Тенн, а за ним шагал мрачный Робинзон. Но как только суденышко коснулось волн, Робинзон перестал завидовать, сел в пирогу позади Пятницы и вооружился одним из двух весел, сделанных индейцем из веток араукарии. Затем они поплыли вокруг острова, а Тенн с громким лаем бежал следом по берегу.

Казалось, все идет хорошо. Остров процветал, сады плодоносили, урожаи росли, стада тучнели, возводились все новые постройки. Пятница много работал, а Робинзон царствовал. Стареющий Тенн все больше спал.

Но на самом деле все трое очень скучали. Пятница слушался Робинзона исключительно из чувства благодарности. Он просто хотел сделать приятное своему спасителю. Но ему был непонятен весь этот распорядок, все эти законы и церемонии. Он не видел смысла в возделывании полей, в разведении домашних животных и постройке домов. Хоть Робинзон и объяснял ему, что так делают в цивилизованных странах Европы, Пятница не понимал, зачем это нужно на необитаемом острове посреди Тихого океана. Робинзон, в свою очередь, видел, что индеец в душе не одобряет слишком хорошо управляемый остров — дело всей его жизни. Конечно, Пятница старался изо всех сил. Но как только у него появлялось свободное время, он начинал делать глупости.

Например, он совершенно необъяснимо вел себя с животными. Для Робинзона все животные были либо полезными, либо вредными. За полезными надо ухаживать, чтобы они умножались. Вредных же необходимо уничтожать наиболее эффективными способами. Но объяснить это Пятнице было совершенно невозможно! Он либо горячо привязывался к животным (неважно, к полезным или вредным), либо поступал с ними чудовищно жестоко.

Так, он решил приручить и воспитать парочку крыс. Даже Тенн понял, что теперь этих мерзких тварей нельзя трогать, потому что они под защитой Пятницы. Робинзону стоило немалых усилий избавиться от них. Однажды он отнес крыс в пирогу и выбросил их в море. Те вплавь добрались до берега и вернулись в дом. Робинзон не отказался от задуманного; на этот раз он решил использовать хитрость, которая вполне удалась. Он посадил животных на совершенно сухую доску и пустил по воде. Крысы вцепились в кораблик, не решаясь броситься в море, и течение отнесло их в океан. Пятница ничего не сказал, но Робинзон понял, что тот обо всем знает. Как будто ему рассказал Тенн, наблюдавший за казнью!

В другой раз Пятница исчез на несколько часов. Робинзон отправился на поиски и вдруг увидел столб дыма за деревьями. Разводить костры на острове не запрещалось, но по закону следовало предупредить губернатора о выбранном месте и времени. Эта мера была необходима, чтобы не спутать случайный дым с ритуальным костром индейцев, которые могли вернуться в любой момент. Если Пятница не предупредил Робинзона, значит он делал что-то, что тому наверняка бы не понравилось.

Робинзон со вздохом поднялся и вместе с Тенном направился к берегу.

Он не сразу понял, чем именно занимался Пятница. Индеец перевернул на спину большую черепаху и положил на горячие угли. Черепаха была жива: она неистово молотила лапами по воздуху. Робинзону даже показалось, что она сипло кашляла, видимо она так кричала. Заставить кричать черепаху! Этот индеец просто какой-то дьявол! Что касается смысла этой чудовищной операции, то он открылся Робинзону, когда тот увидел, как панцирь черепахи приподнялся, стал почти плоским и отделился от ее тела. Пятница отрезал ножом кожу, на которой он еще держался. Черепаха вдруг перевернулась и побежала к морю.

— Зря она, — спокойно сказал Пятница. — Завтра ее съедят крабы.

Потом он начал тереть песком внутреннюю часть панциря, ставшего похожим на чуть выгнутое блюдо.

— Это будет щит, — объяснил он. — Так делают у меня на родине. Ни одна стрела не сможет его пробить! Даже болас его не сломает!

Робинзон рассердился на Пятницу за жестокое обращение с черепахой. Но чуть позже ему представилась возможность убедиться, насколько индеец может быть добрым и самоотверженным с теми, кого он взял под свое покровительство.

К сожалению, таким существом оказался маленький стервятник, брошенный родителями. Это был хилый уродливый птенец с большой головой, выпученными глазами, неуклюжими лапами и болезненным, кривым и почти голым тельцем. Он широко открывал свой огромный клюв, пищал и тянулся к каждому, кто к нему подходил.

Пятница кормил его маленькими кусочками мяса, которые тот с жадностью проглатывал. Но вскоре птенец, похоже, заболел. Он весь день спал, и его зоб под тонким слоем пуха был твердым и круглым. Он просто не мог переваривать слишком свежее мясо. Надо было придумать что-то другое. Тогда Пятница положил на солнце козьи потроха. Скоро в мясе зашевелились крупные белые черви. Пятница собрал их в большую раковину, а потом взял их в рот и долго жевал. Наконец он положил в клюв птенца плотную белую массу.

— Живые черви слишком свежие, — объяснил он. — Птенец больной. Надо жевать, жевать. Все время жевать для птенцов.

Робинзона чуть не вырвало от этого отвратительного зрелища, и он убежал. Но в глубине души он восхищался самоотверженностью индейца, который решил помочь животному.[Действительно, для того чтобы накормить птенца, выпавшего из гнезда, надо самому пережевывать всю пищу. Но разумеется, вовсе не обязательно жевать червей. Мяса, ветчины или яиц вкрутую вполне достаточно.]

С тех пор как появился Пятница Робинзон не возвращался в недра пещеры. Он надеялся, что благодаря новому товарищу жизнь на острове, работа и разные церемонии заполнят его время и ему более не захочется предаваться грезам.

Но однажды в полнолуние он проснулся и никак не мог снова заснуть. Снаружи не было ни ветерка, неподвижные деревья, казалось, крепко спали. Спали и Пятница с Тенном под дверью. Робинзона захлестнуло чувство полного счастья. Ведь была ночь, а ночью нет ни работы, ни церемоний, ни костюмов, ни губернатора, ни генерала, в общем это каникулы. Робинзону захотелось, чтобы ночь никогда не кончалась, чтобы каникулы длились вечно. Но он знал, что скоро снова настанет день, а с ним вернутся заботы и обязанности. Тогда он поднялся, остановил клепсидру, открыл дверь, перешагнул через Пятницу и Тенна и направился в пещеру — туда, где ночь никогда не кончалась, а сны длились вечно.

Наутро Пятница удивился, не найдя Робинзона. Он проспал на два часа больше, чем обычно, и был в прекрасном настроении. Что делать? Ему надо было полить капусту, подоить коз и достроить маленькую наблюдательную хижину на вершине гигантского кедра. Но раз Робинзона не было, обязанности белого человека перестали существовать, и теперь Пятница прислушивался только к своему индейскому сердцу. Под столом Робинзона он заметил сундук. Тот был закрыт, но не заперт. Пятница решил исследовать его содержимое. Он взвалил сундук на плечо и вместе с Тенном вышел из дома.

На северо-западе острова, где травы переходили в пески, росла целая плантация кактусов самых причудливых очертаний. Они напоминали процессию зеленых каучуковых манекенов, утыканных иголками, с мячами, ракетками, хоботами и хвостами.

Пятница бросил на землю сундук, намявший ему плечо. Крышка соскочила с петель, и пестрый ворох дорогих тканей и украшений рассыпался у подножия кактусов. Пятнице и в голову бы не пришло самому надеть эти одежды. Но он решил, что будет забавно обрядить в них кактусы, чем-то напоминавшие человеческие фигуры. И больше часа он развешивал на этих чудных, в рост человека, растениях плащи, шали, шляпы, надевал на них платья, штаны и перчатки, украшал их браслетами, серьгами, ожерельями и диадемами. На дне сундука он обнаружил зонтики, веера и лорнеты, которые раздал кактусам для полного сходства с людьми. Затем он посмотрел на свое творение, на толпу пышных дам, прелатов, дворецких и двуглавых чудовищ, которые, казалось, изгибались, делали реверансы и изображали фигуры какого-то фантастического балета в своих роскошных нарядах. Он громко рассмеялся и стал подражать этим немыслимым дамам и господам, размахивая руками и прыгая на месте, а вокруг него прыгал и визжал Тенн. Потом Пятница направился к дюнам, отделявшим его от берега.

Погода была чудесная. Пятница бежал по чистому белому песку пляжа и пел от счастья. Как он был прекрасен, такой радостный и обнаженный, наедине с солнцем и со своим псом, свободный в своих поступках, вдалеке от скучного Робинзона! Он подбирал коричневые, синие и крапчатые камни, которые были гораздо красивее в своей простоте, чем те вычурные драгоценности, которые он раздал кактусам. Он бросал камешки Тенну, и тот бежал с громким лаем и приносил их обратно. Потом Пятница начал бросать палки, теперь уже в море, и пес кидался в воду, греб всеми лапами, а волны относили его обратно к берегу.

Так они подошли к рисовой плантации, блестевшей на солнце, как зеркало. Пятница подобрал плоский камень и пустил рикошетом по воде. Камень подпрыгнул семь раз и затем без брызг пошел ко дну. Но Пятница не учел, что Тенн может броситься и за этим камнем. Пес прыгнул далеко, с разгону проплыл метров двадцать, но потом увяз — было слишком мелко, чтобы плыть. Тенн начал барахтаться в тине. Он развернулся и попытался грести к индейцу. Пес выпрыгнул было из грязи, но тут же упал обратно и отчаянно забился, попусту теряя силы. Он тонул. Пятница склонился к коварной грязной воде. Может быть, прыгнуть туда, чтобы спасти Тенна? Тут в голову ему пришла новая мысль. Он побежал к клапану для спуска воды. Пятница схватился за рычаг клапана и нажал изо всех сил. Вода тут же забурлила с другой стороны, а на плантации стала быстро убывать. Через несколько минут рисовое поле было совершенно сухим. Урожай погиб, зато Тенну удалось вскарабкаться наверх по плотине.

Оставив пса вылизываться, Пятница, приплясывая, двинулся к лесу.

Когда Робинзон вышел из пещеры, где провел тридцать шесть часов, он был не слишком удивлен, не найдя Пятницы. Только верный Тенн ждал его у дверей дома. У бедного пса был смущенный и виноватый вид. Он сам отвел Робинзона сначала к кактусам, на которых висела лучшая одежда хозяина и драгоценности, спасенные с «Виргинии», а потом к рисовой плантации, где высыхал на солнце весь урожай. Робинзон пришел в ярость. Он на всякий случай закрыл клапан и пустил воду. Вдруг рис еще оправится? Потом он целый день собирал с кактусов одежду и драгоценности и исколол себе все пальцы. Он был тем более рассержен, что чувствовал свою вину. Если бы он не спустился в пещеру, ничего бы не произошло.

На следующий день он решил поискать Пятницу. Ярость прошла, и отсутствие товарища стало его беспокоить. Взяв с собой Тенна, он принялся прочесывать чащу. Пес понял, что надо найти Пятницу, и рыскал по кустам, залезал в заросли, шел по следу, принюхиваясь к запахам, напоминавшим запах Пятницы, и громко лаял, когда что-нибудь находил. Так, в конце концов, он обнаружил на одной укромной полянке тайное убежище индейца. Между двумя деревьями был натянут гамак с подстилкой и подушкой из сухой травы. Это было висячее ложе, сразу видно — очень удобное. В кресле из веток сидела забавная соломенная кукла с деревянной головой и длинными волосами из рафии. Значит, Пятница, чтобы не быть одному, сделал себе невесту! Наконец Робинзон увидел около гамака множество вещиц, столь же полезных, сколь и приятных, подвешенных так, чтобы они всегда были под рукой. Тут была тростниковая флейта, сарбакан, головные уборы из перьев, как у краснокожих в Северной Америке, стрелы, сушеная змеиная кожа, маленькая гитара и еще много всего.

Пятница, наверное, был где-то поблизости. Вдруг Тенн замер перед кустами, увитыми плющом, затем стал красться, вытянув шею и подняв уши. Наконец он остановился, принюхиваясь к одному из деревьев. Дерево зашевелилось, и раздался смех Пятницы. Голову индейца закрывало что-то вроде шлема из листьев и цветов. Соком генипапо — растения, выделяющего зеленое вещество, если разломить стебель, — он нарисовал на своем теле ветки и листья, которые вились по его ногам и оплетали торс. Заливаясь смехом, человек-дерево совершил вокруг Робинзона победный танец, а затем со всех ног побежал к морю мыться.

Жизнь более или менее вернулась в привычное русло. Робинзон по-прежнему делал вид, что он губернатор и комендант острова. Пятница делал вид, что работает в поте лица. Лишь Тенн не притворялся, а действительно спал целыми днями. Он старел и становился все более толстым и неповоротливым.

Пятница нашел себе новое развлечение. Он наткнулся на тайник, где Робинзон прятал бочонок с табаком и длинную фарфоровую трубку капитана ван Дейсела. При каждом удобном случае он уходил покурить в пещеру. Если бы Робинзон узнал об этом, он, без сомнения, сурово бы наказал индейца, потому что табака оставалось совсем немного. Курение было удовольствием, которое Робинзон позволял себе очень редко, лишь по большим праздникам.

В этот день Робинзон отправился к берегу исследовать дно, открытое отливом. Пятница взял под мышку бочонок и устроился в глубине пещеры. Там он соорудил себе что-то вроде шезлонга из мешков, набросанных на бочки. Откинувшись назад, он несколько раз глубоко затянулся. Потом выпустил из легких облако, растворившееся в слабом свете у выхода из пещеры. Он только собрался еще раз затянуться, как до него вдруг донеслись отдаленные крики и лай. Робинзон вернулся раньше, чем собирался, и грозно звал Пятницу. Тенн взвизгнул. Раздался щелчок. Значит, Робинзон взялся за кнут. Наверняка он заметил пропажу бочонка с табаком! Пятница поднялся и пошел навстречу неминуемой расплате. Тут он остановился. Что делать с трубкой, которая все еще у него в руках? Пятница зашвырнул ее изо всех сил подальше в пещеру, туда, где стояли бочки с порохом. Потом храбро пошел навстречу Робинзону. Тот был в ярости. Увидев индейца, он поднял кнут. И тут сорок бочек с порохом взорвались. Из пещеры вырвался огненный вихрь. Робинзон почувствовал, как его приподняло, куда-то бросило, и прежде чем лишиться чувств, он увидел, как над пещерой взлетают каменные глыбы и падают друг на друга, словно детские кубики.

Открыв глаза, Робинзон увидел склоненное над ним лицо. Пятница поддерживал ему голову левой рукой и пытался напоить его водой из ладони правой. Но зубы у Робинзона были стиснуты, и вода текла мимо — по губам, бороде и груди.

Увидев, что Робинзон зашевелился, индеец улыбнулся и встал. С него тут же свалились на землю кусок рубашки и левая штанина, разодранные и почерневшие. Он рассмеялся и несколькими движениями освободился от остальной одежды. Затем подобрал среди разбитых вещей кусочек зеркала, посмотрелся в него и со смехом протянул Робинзону. Тот не был ранен, но лицо его было перемазано сажей, а рыжая борода наполовину сгорела. Робинзон поднялся и тоже содрал с себя обугленные лохмотья. Сделал несколько шагов. Он был покрыт густым слоем сажи, пыли и земли, но отделался всего несколькими ушибами.

Дом пылал, как факел. Стена крепости обрушилась в ров. Все остальные постройки: церковь, банк, календарный столб — все было сметено взрывом. Робинзон и Пятница созерцали эту горестную картину, как вдруг в небо ударил стометровый фонтан земли, и страшный взрыв снова сбил их с ног. Это была одна из бочек с порохом, закопанных Робинзоном на дороге.

Испуганные вторым взрывом, гораздо более близким, чем первый, козы метнулись прочь и выломали ворота загона. Обезумев от страха, они разбежались во все стороны. Вскоре они разбрелись по острову и постепенно одичали.

Вход в пещеру завалило обломками скал. Один из них возвышался над этим хаосом, и с него, должно быть, открывался великолепный вид на остров и на море. Робинзон огляделся и стал машинально собирать вещи, которые извергла пещера, прежде чем закрыться навсегда. Тут было ружье с искривленным стволом, дырявые мешки, сломанные корзины. Пятница делал то же, что и хозяин, но, вместо того чтобы складывать найденные вещи под кедр, он их доламывал. Робинзон его не останавливал, но все же вздрогнул, когда увидел, как Пятница пригоршнями рассыпает зерно, оставшееся на дне одного из котлов.

Сгущались сумерки. Им наконец удалось найти единственную целую вещь — подзорную трубу, и тут они наткнулись у подножия дерева на труп Тенна. Пятница стал внимательно осматривать пса. У того вроде бы все было цело, казалось, что он вообще не пострадал. Бедный Тенн, старый, верный пес! Наверное, во время взрыва он просто умер от страха.

Поднялся ветер. Вместе они пошли к морю и вымылись. Потом разделили между собой дикий ананас, и Робинзон вспомнил: это было первое, что он ел сразу после кораблекрушения. Наконец они устроились под кедром и попытались заснуть.

Робинзон смотрел на луну сквозь черные ветки и размышлял. Итак, все, что он сделал на острове: посадки, посевы, здания, склад провизии в пещере, — все погибло по вине Пятницы. Но при этом Робинзон совсем на него не сердился. Ему самому давно уже опостылел скучный и однообразный порядок, но не хватало смелости избавиться от него. Теперь они оба были свободны. Робинзон с любопытством подумал, что же будет дальше, понимая, что отныне игра пойдет по правилам Пятницы.

Он все еще смотрел на небо и размышлял, когда вдруг заметил, что луна очень быстро скрылась за веткой и появилась с другой стороны. Затем она остановилась и сразу же снова заскользила по черному небу. Тут же раздался громкий треск. Робинзон и Пятница вскочили на ноги. Луна не двигалась. Это падало дерево. Огромный кедр, расшатанный взрывом, не мог сопротивляться ночному ветру. Он рухнул в лес, погребая под собой десятки кустов, и земля вздрогнула от удара гигантского ствола.

Пятница отметил начало новой жизни тем, что все время спал. Он проводил дни напролет в гамаке из лиан, натянутом между двух пальм на берегу, почти не шевелясь, так что птицы садились на деревья рядом с ним. Тогда он стрелял в них из сарбакана, а вечером вместе с Робинзоном жарил добычу. Несомненно, это был самый ленивый способ охоты из всех существующих.

Робинзон тем временем начал преображаться. Раньше у него были очень короткие волосы, но очень длинная борода, которая делала его похожим на старика. Он подстриг бороду (которую, впрочем, и так изрядно опалило взрывом) и отпустил волосы. Теперь вокруг его головы вились золотые кудри. Он сразу помолодел и годился Пятнице скорее в братья, чем в отцы. Робинзон уже не был похож на губернатора, а тем более на генерала.

Его тело тоже менялось. Он всегда боялся обгореть, особенно потому что был рыжим. Когда ему приходилось бывать на солнце, он закутывался с ног до головы, надевал шляпу и никогда не забывал взять с собой зонтик из козьих шкур. Его кожа оставалась белой и нежной, как у ощипанной курицы.

Вдохновленный примером Пятницы, Робинзон стал ходить под солнцем голышом. Сначала он казался себе уродливым, стыдился себя и прятался, а потом расцвел. Кожа его огрубела и приобрела цвет меди. Теперь он гордился своей мощной грудью и выпуклыми мышцами. Он участвовал во всех играх, которые придумывал Пятница. Они бегали по песку наперегонки, соревновались в плавании, в прыжках в высоту, в метании болас. Робинзон научился ходить на руках, как его товарищ. Он становился на руки, опираясь ногами о скалу, потом отрывался от точки опоры и с трудом шел под аплодисменты Пятницы.

Но в основном он просто наблюдал за своим товарищем и учился у него, как надо жить на необитаемом острове в Тихом океане.

Например, Пятница часами мастерил луки и стрелы. Сперва из дерева самых гибких пород — орешника, сандала, амаранта или копайи — он выстругивал простые луки. Затем из нескольких частей собирал составные — более мощные и долговечные, — как это делают чилийцы. К простым лукам он приматывал пластинки из козьего рога, придающие дереву дополнительную упругость.

Но больше всего времени он посвящал стрелам. Он для того и делал луки все мощнее, чтобы пускать все более длинные стрелы. Скоро Пятнице удалось сделать стрелы в полтора метра. Стрела состоит из наконечника, древка и оперения. Пятница часами уравновешивал эти части, обрабатывая древко стрелы ребром камня. Самое главное в стреле — соотношение веса наконечника и оперения, которое Пятница мастерил из пальмовых листьев или птичьих перьев. Наконечники он делал не из камня или металла, а из кости, чаще всего из козьих лопаток, вырезая из них кусочки в форме крылышек. Робинзон в конце концов понял, что Пятнице не нужно меткое и мощное оружие, способное пронзить птицу или кролика. Нет, он добивался того, чтобы его стрелы летели как можно дальше и выше. Он посылал их не для того, чтобы убивать, а чтобы любоваться, как они, подобно чайкам, парят в небе.

Однажды, когда сильный морской ветер гнал по волнам барашки, Робинзон наблюдал, как Пятница пускает стрелы прямо в солнце. На этот раз он взял особенно длинную стрелу — за два метра, — с полуметровым оперением из перьев альбатроса. Потом натянул тетиву изо всех сил, целясь в сторону леса под углом в сорок пять градусов. Тетива хлестнула по кожаному браслету, предохранявшему запястье, и стрела взмыла по меньшей мере метров на сто. В вышине она замерла, словно задумавшись, но вместо того чтобы упасть обратно на берег, понеслась к лесу, подхваченная ветром, и исчезла за деревьями. Пятница, широко улыбаясь, повернулся к Робинзону.

— Она застрянет в ветвях, и ты ее никогда не найдешь, — сказал Робинзон.

— Я ее не найду, — ответил Пятница, — потому что она не упадет никогда.

До взрыва Робинзон заставлял Пятницу готовить так, как это делали у него дома, в Йорке. И если сначала он был вынужден жарить мясо на костре, то потом быстро вернулся к блюдам вроде вареной говядины, столь любимой в то время англичанами. Теперь Пятница учил его рецептам арауканских племен или же просто изобретал новые блюда.

Пятница, конечно, любил вкусно поесть, но хотел делать это где придется и когда угодно, а главное, обходиться без кухни и посуды. Взрыв уничтожил все кастрюли и тарелки на острове. Например, птиц, которыми они питались, Пятница готовил в глине. Это самый простой и увлекательный способ приготовления курицы или любой другой птицы. Сперва Пятница потрошил тушку, затем набивал ее солью, перцем и пряностями, а иногда и фаршем. Он не ощипывал птицу. Затем размачивал глину так, чтобы из нее можно было лепить, и придавал ей форму лепешки, в которую потом заворачивал птицу. У него получался глиняный шар, похожий на крупное яйцо или на мяч для регби, в зависимости от размеров птицы. Слой глины был толщиной от одного до трех сантиметров. Пятница разводил в ямке костер из толстых сучьев; тот должен был как следует прогореть, чтобы получились угли. В них он клал глиняный шар и затем час или два поддерживал сильный огонь. Глина высыхала и становилась твердой как камень. Тогда Пятница вынимал шар из костра и разбивал. Перья прилипали к глине, и птица была как из печи — нежная и сочная.

Больше всего Пятнице нравилось, что при этом он каждый раз разбивал глиняный шар и никакой тебе грязной посуды.

Что касается яиц, то Робинзон привык их варить — всмятку, вкрутую или в мешочек. Пятница научил его обходиться без воды и кастрюли. Он протыкал их острой палочкой и затем жарил на огне.

Робинзон всегда думал, что хороший повар не должен смешивать мясо и рыбу, соль и сахар. Пятница доказал ему, что смешивать можно и что получается очень вкусно, например, перед тем как поджарить кусок пекари, он надрезал мясо и шпиговал его сырыми устрицами или мидиями. Мясо, начиненное моллюсками, было превосходно.

Пятница любил смешивать сладкое и соленое: окружал рыбу гарниром из ананасов или фаршировал кролика сливами. И главное, он научил Робинзона добывать сахар. Он показал ему пузатую пальму, сужавшуюся кверху, как кегля. Если ее срубить и срезать листья, сразу начинает течь густой сладкий сок. Срубленное дерево лучше всего держать на солнце, приподняв верхушку, потому что, как известно, сок по стволу поднимается. Этот жидкий сахар может течь месяцами, если вовремя обновлять надрез, чтобы не закрывались поры.

Пятница показал Робинзону, что, если эту патоку подольше держать на огне, получится леденец. Он обмазывал ею фрукты, мясо и даже рыбу, когда жарил их на вертеле.

Как раз из-за еды Робинзон и Пятница впервые поссорились. Раньше, до взрыва, ни о каких ссорах не могло быть и речи. Робинзон был хозяином. Пятнице оставалось только повиноваться. Робинзон мог обругать своего слугу и даже побить его. Теперь Пятница был свободен. Он был равен Робинзону. Теперь они могли ссориться.

Именно это и произошло, когда Пятница готовил в большой раковине нарезанную ломтиками змею с гарниром из саранчи. Он уже несколько дней ужасно раздражал Робинзона. Нет ничего опаснее раздражения, когда ты вынужден жить с кем-то вдвоем. Накануне у Робинзона было несварение от филе черепахи с черникой. И тут Пятница сует ему под нос фрикасе из питона и насекомых! Робинзон почувствовал приступ тошноты и пинком опрокинул на песок раковину со всем ее содержимым. Пятница схватил ее и в гневе замахнулся на Робинзона.

Неужели два друга подерутся? Нет! Пятница убежал.

Часа через два Робинзон увидел, что тот возвращается, бесцеремонно волоча за собой какую-то куклу в человеческий рост. Голова куклы была сделана из кокоса, руки и ноги — из стеблей бамбука. Главное, на ней, как на пугале, болталась старая одежда Робинзона. Кокос, на котором Пятница нарисовал лицо своего друга, украшала морская шляпа. Он поставил куклу перед Робинзоном:

— Представляю тебе Робинзона Крузо, губернатора острова Сперанца, — сказал он.

Затем подобрал грязную пустую раковину, по-прежнему лежавшую на берегу, и с ревом разбил ее об кокос, а тот свалился на груду переломанных бамбуковых палок. Потом Пятница рассмеялся и обнял Робинзона.

Робинзон сделал выводы из этого странного спектакля. Однажды, когда Пятница поедал живьем жирных пальмовых червей, панированных в муравьиных яйцах, раздраженный Робинзон отправился на берег. Он вылепил из мокрого песка фигуру, лежащую ничком, сделав ей волосы из водорослей. Лица статуи, прикрытого согнутой рукой, не было видно, но обнаженное коричневое тело было похоже на Пятницу. Как только Робинзон закончил работу, на берег пришел Пятница, дожевывая своих червей.

— Представляю тебе Пятницу, пожирателя змей и червей, — сказал ему Робинзон, показывая на песочную статую.

Потом он отломил ветку орешника, очистил ее от листьев и стал хлестать ей по спине и ягодицам песочного Пятницы, который для того и был предназначен.

С тех пор их стало четверо. Настоящий Робинзон и чучело Робинзона, настоящий Пятница и чучело Пятницы. Все, что один мог сделать плохого другому, — оскорбления, удары, обиды — он обращал на двойника. Друг с другом они всегда были любезны.

Но вскоре Пятница изобрел другую игру, еще более увлекательную, чем двойники.

Как-то после обеда он довольно грубо разбудил Робинзона, спавшего под эвкалиптом. Он был так странно одет, что Робинзон сначала не понял, в чем дело. На ногах Пятницы висели лохмотья, завязанные так, чтобы получились штаны. Плечи покрывала короткая куртка. На голове была соломенная шляпа, что не мешало ему укрываться от солнца под зонтиком из пальмовых листьев. Но главное, он сделал себе бороду из клочьев шерсти и приклеил ее к щекам.

— Знаешь, кто я? — спросил он у Робинзона, величественно прохаживаясь перед ним.

— Нет.

— Я — Робинзон Крузо из города Йорка в Англии, хозяин дикого Пятницы.

— А кто же тогда я? — озадаченно спросил Робинзон.

— Догадайся!

Робинзон слишком хорошо знал Пятницу, чтобы не понять его с полуслова. Он поднялся и исчез в лесу.

Если Пятница был Робинзоном, прежним Робинзоном, хозяином раба Пятницы, Робинзону оставалось лишь стать прежним Пятницей, слугой. В самом деле, у него больше не было длинной бороды и коротких волос, и он стал похож на Пятницу, так что войти в роль было несложно. Он только натер лицо и тело коричневым ореховым соком и повязал на бедра кожаную повязку араукан, которая была на Пятнице в день, когда тот появился на острове.

Потом он показался Пятнице и сказал:

— Ну вот, я Пятница!

Тогда индеец постарался как можно лучше произнести несколько длинных фраз по-английски, а Робинзон ответил ему арауканскими словами, которые он выучил, когда Пятница еще не знал английского.

— Я спас тебя от твоих соплеменников, которые хотели принести тебя в жертву силам зла, — сказал Пятница.

Робинзон преклонил колени, коснулся лбом земли и стал бормотать слова благодарности. Наконец он взял ногу Пятницы и поставил себе на затылок.

Они часто так играли. И всегда начинал Пятница. Как только он появлялся с накладной бородой и зонтиком в руках, Робинзон понимал, что перед ним — Робинзон, а сам он должен играть роль Пятницы. Они никогда ничего не выдумывали, все это были эпизоды их прежней жизни, когда Пятница был покорным рабом, а Робинзон — суровым хозяином. Они разыгрывали сцену одевания кактусов, разрушения рисовой плантации, тайного курения трубки у бочек с порохом. Но больше всего Пятнице нравилась сцена, когда он бежал от араукан, готовых принести его в жертву, а Робинзон его спасал.

Робинзон понял, что эта игра приносит пользу, потому что избавляет Пятницу от тяжелых воспоминаний о его рабской жизни. Но не менее полезна она была и самому Робинзону, так как его постоянно мучила совесть из-за прежнего жестокого обращения с Пятницей.

Однажды Пятница вернулся с прогулки с небольшим бочонком на плече. Он нашел его рядом с бывшей крепостью, когда рыл песок в поисках ящериц.

После долгих раздумий Робинзон вспомнил, что закапывал в землю два бочонка с порохом и соединил их с крепостью шнуром, чтобы взорвать на расстоянии. Один из них взлетел на воздух почти сразу после катастрофы. Значит, Пятница нашел второй. Робинзон был удивлен, что он так радуется находке.

— Зачем нам этот порох? Ты же прекрасно знаешь, что у нас больше нет ружей.

Вместо ответа Пятница поддел острием ножа крышку бочонка и открыл его. Потом запустил туда руку, вытащил пригоршню пороха и бросил ее в огонь. Робинзон попятился, опасаясь взрыва. Никакого взрыва не было: вверх взвился со свистом язык зеленого пламени и тут же исчез.

— Видишь, — объяснил Пятница, — ружье — самый некрасивый способ жечь порох. Порох, запертый в ружье, кричит и становится злым. Когда он на свободе, он тих и прекрасен.

Потом он дал Робинзону еще одну пригоршню, чтобы тот сам бросил ее в огонь. На этот раз Пятница высоко подпрыгнул вместе с языком пламени, как будто он хотел танцевать с порохом. Они повторяли это снова и снова. И всякий раз, как поднималась широкая завеса зеленого пляшущего огня, на ее фоне в самых причудливых позах застывал силуэт Пятницы.

Потом они придумали, как еще можно играть с порохом. Они собрали в маленький горшочек сосновую смолу, которая сама по себе хорошо горела, и смешали ее с порохом, получив прекрасно воспламеняющуюся черную клейкую массу. Они покрыли ей ствол и ветки сухого дерева на краю скалы и следующей ночью подожгли его. Дерево покрылось золотым панцирем трепещущего пламени и горело до самого утра, как огромный канделябр.

Много дней подряд они превращали порох в огненную массу и покрывали ей сухие деревья на острове. Ночью, когда им не спалось, они вместе поджигали какое-нибудь дерево. Это был их тайный ночной праздник.

В годы, предшествовавшие взрыву и крушению островной цивилизации, Робинзон пытался научить Пятницу английскому. Метод его был прост. Он показывал на ромашку и говорил:

— Ромашка.

И Пятница повторял:

— Ромашка.

И Робинзон исправлял ему произношение.

Затем он показывал на козленка, нож, попугая, солнечный луч, сыр, лупу, родник, медленно произнося:

— Козленок, нож, попугай, солнце, сыр, лупа, родник.

Пятница повторял за ним, повторял, пока не произносил слово правильно.

К моменту катастрофы Пятница знал достаточно английских слов, чтобы понимать приказы Робинзона и называть окружающие его предметы. Но однажды Пятница показал Робинзону белое пятно в траве и сказал:

— Ромашка.

— Да, — ответил Робинзон, — это ромашка.

Но стоило ему произнести эти слова, как ромашка расправила крылья и улетела.

— Видишь, — сказал он тогда, — мы ошиблись. Это не ромашка, это бабочка.

— Белая бабочка, — возразил Пятница, — это ромашка, которая летает.

До катастрофы, когда Робинзон был хозяином Пятницы, он бы рассердился. Он заставил бы Пятницу признать, что цветок — это цветок, а бабочка — это бабочка. Но теперь он промолчал и задумался.

Позже они с Пятницей гуляли по пляжу. Над ними сияло безоблачное небо, но было раннее утро, поэтому на западе все еще виднелся белый диск луны. Пятница, собиравший ракушки, показал Робинзону маленький круглый камень — белое пятно на чистом песке.

Он указал на луну и обратился к Робинзону:

— Послушай. Это луна — камешек на небе, или этот камень — луна на песке? — И рассмеялся, будто знал, что у Робинзона не найдется ответа на этот странный вопрос.

Потом наступило долгое ненастье. Над островом собрались черные тучи, вскоре дождь забарабанил по листьям, миллиарды маленьких грибов вздулись на морской глади, а со скал потекли ручьи. Пятница и Робинзон укрылись под деревом. Но Пятница вдруг вышел под дождь и подставил ему лицо. Он запрокинул голову назад, по его щекам струилась вода. Он подошел к Робинзону.

— Смотри, — сказал он, — все грустит и плачет. Деревья плачут, облака плачут, камни плачут, и я плачу с ними. У, у, у! Дождь — это великая печаль острова и всего вокруг…

Робинзон начинал понимать. Он понемногу соглашался с тем, что такие разные вещи, как луна и камень, дождь и слезы, могут быть настолько похожими, что их легко спутать, и что слова могут перелетать с одного предмета на другой, даже если это сбивает с толку.

По-настоящему он включился в эту игру, когда Пятница объяснил ему правила «Арауканского портрета из пяти признаков».

Например, Пятница говорил:

— Это мать, которая баюкает; это повар, который солит твой суп; это армия солдат, которая держит тебя в плену; это зверь, который сердится, воет и топает, когда дует ветер; это змеиная кожа с тысячью чешуек, сверкающих на солнце. Что это?

— Это океан! — победно воскликнул Робинзон. И чтобы показать, что он понял правила игры, сам спросил Пятницу:

— Это гигантское руно, где два человека спрятаны, как блохи; это бровь, нахмуренная над глазом моря; это немного зелени в необъятной синеве; это немного пресной воды посреди соленой; это корабль, неподвижно стоящий на якоре. Что это?

— Это наш остров Сперанца! — воскликнул Пятница и предложил следующую загадку: — Будь это деревом, это была бы пальма, потому что ее ствол покрывают жесткие волосы; будь это птицей, это был бы тихоокеанский ворон из-за его резкого лающего крика; будь это частью моего тела, это была бы моя левая рука из-за той верности, с которой она всегда помогает правой; будь это рыбой, это была бы чилийская щука из-за ее острых зубов; будь это плодом, это были бы два лесных ореха из-за того, что они похожи на карие глаза. Что это?

— Это Тенн, наш добрый пес, — ответил Робинзон. — Я узнал его по жесткой шерсти, по лаю, по преданности, по острым зубам и маленьким ореховым глазам.

Но, вспомнив Тенна, которого уже не было в живых, Робинзон почувствовал, как им овладевает печаль и странный ком подкатывает к горлу и мешает говорить.

Пятница это заметил и стал корить себя за бестактность.

Однажды утром Пятница проснулся от того, что его звал голос Робинзона. Он приподнялся и посмотрел вокруг. Никого! Но это ему не приснилось.

Вдруг прямо у него над головой, в ветвях деревца, под которым он спал, крик повторился:

— Пятница! Пятница!

Он встал, вгляделся в листву и увидел, как оттуда вылетела серо-зеленая птица и с насмешливым криком устремилась к небольшой роще, куда друзья почти никогда не заходили.

Ему захотелось узнать, что там происходит, и он тоже пошел в ту сторону. Пятнице не пришлось долго искать. На одном из красивейших растений, тюльпановом дереве, висели гроздья диковинных плодов, которые на самом деле оказались гнездами попугаев.

После полудня он вернулся туда с Робинзоном. Попугаи на ветках тюльпанового дерева громко загалдели, но тут же притихли, увидев приближающихся людей. Робинзон и Пятница остановились под деревом. Вокруг было тихо.

— Я никогда не замечал попугаев на нашем острове, — сказал Робинзон. — Наверное, они прилетели с какого-нибудь острова неподалеку отсюда, чтобы отложить яйца.

Пятница только открыл рот, чтобы ответить, как его перебила чудовищная разноголосица: все попугаи разом заговорили. «Никогда, никогда, никогда», — кричал один. «Прилетели, прилетели, прилетели», — повторял другой. «Отложить, отложить, отложить», — тараторил третий, и общий гул звенел в ушах: — «Острова, острова, острова». Робинзон и Пятница, оглушенные, убежали к прибрежным соснам.

— Впервые после крушения шум голосов мне мешает, — вскричал Робинзон, вспомнивший годы одиночества.

— Шум голосов, шум голосов, шум голосов, — раздался пронзительный голос из ветвей ближайшей сосны.

Пришлось бежать дальше, к морю, где волны бьются об песок.

С тех пор, стоило Робинзону и Пятнице заговорить, насмешливый голос из ближайших кустов перебивал их, повторяя все слова. Робинзон, озверев, всюду ходил теперь с палкой и, срывая злость, метал ее в голоса. Ни в одного попугая он так и не попал, зато нередко видел, как они удирают с воплями, похожими на издевательский смех.

— На самом деле, — сказал Пятница через несколько дней, — я думаю, это хороший урок. Мы слишком много говорим. Говорить не всегда хорошо. В моем племени, у араукан, человек тем мудрее, чем меньше говорит. Чем больше говоришь, тем меньше уважения. Самые болтливые среди животных — обезьяны, а среди людей — дети и старухи.

Тут, почти у самых его ног, раздался крик «Дети, дети, дети!», но он не дал сбить себя с толку. Он показал Робинзону несколько знаков, которыми можно было высказать самые важные вещи.

Например, этот жест означал:

Я хочу спать.

Этот: Я хочу есть.

Этот: Я хочу пить.

Вот еще несколько знаков, которыми друзья обменивались в тишине:

Будет жарко.

Пойдет дождь.

Внимание!

Надо прятаться!

Надо уходить!

Там пекари.

Там птица.

Козы, которых Робинзон когда-то приручил и запер в загоне, давно одичали. Но, как почти все животные, обитающие на свободе, они сбились в стада. Вожаками у них стали самые сильные и мудрые козлы. Эти вожаки, в свою очередь, подчинялись огромному и могучему козлу-королю по имени Андоар.

Когда стаду угрожала опасность, оно собиралось на вершине холма или на скале. Все животные пригибали головы и встречали врага непреодолимой преградой рогов.

Пятница придумал интересную, но очень опасную игру. Он боролся с козлами, отлавливая их поодиночке. Если они бежали, он ловил их на бегу. Он хватал их за рога и валил на землю. Побежденных противников Пятница отмечал, повязывая на шею ожерелье из лиан.

Так случилось, что во время охоты за одним из козлов Пятница подобрал в скалах маленькую козочку со сломанной ногой. Козочка была совсем молоденькая, беленькая, рога у нее еще не выросли. Пятница наложил ей шину из двух палочек, которые он привязал к сломанной кости. Возможно, коза постарше и поумнее привыкла бы к этому устройству, мешавшему согнуть колено. Но маленькая Анда (так ее назвал Пятница) не могла устоять на месте. Она прыгала, как сумасшедшая, и причиняла себе боль, когда опиралась на больную ногу. В конце концов она сбрасывала шину и тогда заваливалась на бок, жалобно блея.

Робинзон считал, что ее надо прикончить. Во всем мире, когда коза, овца или даже лошадь ломает ногу, ее убивают. Дело в том, что эти животные не переносят гипса и шин.

Но Пятница решил спасти Анду. Раз она не может ни ходить, ни прыгать, ни бегать, значит он ее совсем обездвижит. Он связал козочку и поместил в деревянную клетку. Сначала Анда, лежавшая на боку, пыталась освободиться и душераздирающе блеяла. Но потом она перестала сопротивляться и стала есть душистую траву, запивая ее свежей водой, которую два раза в день приносил Пятница.

Через три недели Пятница освободил ее. Козочка тут же попыталась убежать. Но ее мышцы атрофировались. Она шаталась, как пьяная. Пришлось учить ее ходить заново. Пятница проявил неистощимое терпение. Он переставлял козочке ножки, подтягивая ее вперед, и так потихоньку водил. Она била по земле копытцами и неуклюже спотыкалась о камешки. В конце концов маленькая Анда снова научилась бегать и скакать, и было приятно смотреть, как она прыгает с камня на камень то впереди, то позади Пятницы, а тот еле за ней поспевает.

Но теперь, научившись ходить, она ни за что не хотела пастись сама! Ее можно было оставить на лугу, среди травы и цветов, или у деревца с нежной листвой (а козы любят листья больше, чем траву) — Анда блеяла, подзывая Пятницу, и ждала, когда он накормит ее из рук травой, которую сам срывал.

Пятница и Анда были неразлучны. Ночью индейца грела теплая шерсть Анды, лежавшей рядом. Днем она не отходила от него ни на шаг.

— Смотри, — говорил он Робинзону. — Позже, когда у нее появится молоко, я не буду ее доить, как мы делали раньше, она будет кормить меня, как мамочка.

И от этой мысли он радостно смеялся. Робинзон слушал его с некоторой ревностью, так как чувствовал себя в стороне от великой дружбы, которая связывала Пятницу и козочку.

— После взрыва, — сказал он, — ты решил, что все теперь будут свободны на Сперанце и больше не будет домашних животных. Почему же ты удерживаешь Анду?

— Анда вовсе не домашнее животное, — с достоинством ответил Пятница. — Она свободна. Она со мной, потому что любит меня. В тот день, когда ей захочется уйти, я не буду ей мешать.

Однажды утром Пятница проснулся с ощущением, что пока он спал, что-то произошло. Анда была рядом, как обычно, но, посмотрев на нее, Пятница заметил на ее мордочке необычное выражение. Потом он учуял исходивший от нее запах, сильный запах козла! Он ничего не сказал, но думал об этом весь день.

Следующей ночью Пятница спал вполглаза. И вот посреди ночи ближайший куст приоткрылся, как огромный цветок, и из него показалась голова козла, красивее которой он никогда не видел. В густой шерсти сверкали большие золотистые глаза, на подбородке слегка шевелилась тонкая шелковистая бородка, а голову венчали черные витые рога. В то же время порыв ветра донес до Пятницы ужасный запах пота и мускуса. Хотя Пятница и не видел его раньше, он понял, что это Андоар, повелитель коз Сперанцы. Анда тоже заметила его. Она тихо попыталась освободиться из объятий Пятницы, словно не желая его будить. Но он прижал ее крепче и не отпускал, пока козел не исчез. Тут он вспомнил, что говорил Робинзону: если Анда захочет уйти, он не будет ей мешать. И несмотря на смуглую кожу покраснел от стыда.

На следующий день он взял самые яркие лианы и сплел из них самое крепкое и красивое ожерелье: ожерелье для короля Андоара. Потом Пятница ушел в горы на поиски своего соперника.

Пятница увидел его на вершине скалы, неподвижного, как огромное шерстяное изваяние, и стал ползком карабкаться наверх, держа в зубах ожерелье из разноцветных лиан, которым хотел отметить победу над Андоаром. На вершине скалы едва хватало места для двоих! Но козел по-прежнему не двигался. Пятница не знал, что делать. Может быть, раздразнить его? Протянув руку с ожерельем, Пятница подходил все ближе, и когда уже почти коснулся козла, тот ринулся вперед и зажал его между рогов, как в клещи. Потом Андоар тряхнул головой, Пятница потерял равновесие и упал со скалы. К счастью, там было невысоко. Но внизу росли терновник и остролист, и он сильно поцарапался.

Пятнице пришлось долго отлеживаться в гамаке. Робинзон делал ему примочки из мокрых водорослей, а козочка зализывала его раны. Пятница только и говорил, что об Андоаре, которого хотел найти, чтобы вновь сразиться, и, как хороший игрок, все время превозносил своего соперника. «Андоара, — говорил он, — по одному запаху за сто метров можно узнать». Андоар никогда не убегает, когда к нему подходишь. Андоар не напал на Пятницу после падения со скалы и не пытался забить его до смерти, как сделал бы любой другой козел…

Пятница очень ослаб. Он все время лежал и вставал лишь для того, чтобы нарвать травы и набрать воды для Анды. Однажды вечером, обессилев, он погрузился в глубокий сон. На следующее утро он проснулся очень поздно и увидел, что Анда исчезла.

— Видишь, — сказал он Робинзону, — она захотела уйти, и она ушла.

Но Робинзон видел его насквозь и только посмеялся. Тогда Пятница поклялся самому себе разыскать Андоара, надеть на него ожерелье из лиан и забрать Анду.

Пятница вскоре выздоровел, и Робинзон пытался отговорить его от битвы с королем коз. Во-первых, после таких битв от Пятницы долго пахло козлом. А главное, игра была действительно опасной, что подтверждалось падением Пятницы со скалы и его ранами. Но все доводы были напрасны. Пятница жаждал реванша и радостно шел навстречу риску. Как-то утром он снова отправился в скалы на поиски Андоара.

Ему не пришлось долго искать. Силуэт огромного самца возвышался среди коз и козлят, которые при появлении человека убежали. Только одна маленькая козочка преданно стояла возле короля, и Пятница узнал в ней Анду. Она не щипала траву. За нее это делал Андоар: он срывал пучки травы и отдавал ей. Козочка брала пищу и несколько раз кивала головой, как бы благодаря его. Пятница почувствовал укол ревности.

Андоар не пытался бежать. Он находился посредине круглой площадки, ограниченной с одной стороны отвесной стеной, с другой — тридцатиметровой пропастью.

Пятница развязал веревку, обмотанную вокруг запястья, и помахал ей перед носом Андоара, как бы вызывая того на поединок. Зверь перестал жевать, изо рта у него свисал клок травы. Потом он усмехнулся в бороду и встал на задние ноги, будто хотел покрасоваться. Он сделал несколько шагов в сторону Пятницы, перебирая копытами в воздухе и потрясая огромными рогами, словно приветствуя восхищенную толпу. От этого представления Пятница растерялся. Секунда промедления оказалась роковой. Андоар был всего в нескольких шагах от него. Вдруг он прыгнул на Пятницу. Козел полетел как стрела и ударил прямо в грудь сопернику. Пятница метнулся в сторону, но было поздно. От страшного удара в правое плечо он завертелся волчком, упал на камни да так и остался лежать.

Даже если бы он тут же поднялся, он не смог бы избежать нового нападения. Он лежал на спине и сквозь приоткрытые веки видел лишь клочок синего неба. Вдруг небо потемнело. Над Пятницей нависла мохнатая и бородатая морда, на которой, казалось, играла усмешка. Пятница попытался двинуться, но тут плечо отозвалось такой болью, что он потерял сознание.

Когда Пятница снова открыл глаза, солнце стояло в зените и опаляло его нестерпимым жаром. Он приподнялся, опираясь на левую руку, и подобрал ноги. Каменная стена, точно зеркало, отражала солнечный свет. Козла не было видно. Пятница с усилием встал и собирался повернуться, когда у него за спиной раздался стук копыт по камням. Звук приближался так быстро, что Пятница даже не стал оборачиваться. Он откинулся влево, чтоб упасть на здоровое плечо. От удара в бедро он споткнулся, раскинул руки. Андоар резко остановился, упершись всеми четырьмя ногами. Пятница совсем потерял равновесие и обрушился на спину козла. Андоар пригнулся под весом индейца, потом собрался с силами и побежал.

Боль в плече терзала Пятницу, он изо всех сил цеплялся за козла. Руками он обхватил рога у самой головы, ногами сжимал бока Андоара. Козел делал фантастические прыжки, пытаясь освободиться от обнаженного тела, душившего его. Он несколько раз обежал ущелье, где он встретил Пятницу, и ни разу не споткнулся. Пятнице было так плохо, что его чуть не вырвало. Он боялся лишиться чувств. Надо было заставить Андоара остановиться. Руки индейца скользнули по голове животного и закрыли ему глаза. Если Андоара ослепить, он наверняка остановится. Но он не остановился. Он бежал прямо вперед, точно для него не существовало препятствий. Его копыта простучали по каменной плите, выступающей над пропастью и два сплетенных тела рухнули в пустоту.

В двух километрах оттуда Робинзон наблюдал в подзорную трубу за борьбой и падением соперников. Он хорошо знал эту часть острова и помнил об узенькой тропке в скалах, которая вела на дно пропасти.

Вечером, посреди редких кустов, росших прямо на камнях, он нашел труп Андоара. Робинзон заткнул нос, нагнулся над большим коричневым телом и увидел цветное ожерелье, крепко повязанное вокруг шеи животного. Сзади раздался смех. Робинзон выпрямился. Там стоял Пятница, весь в царапинах и с вывихнутым плечом. Но выглядел он совершенно счастливым. Рядом с ним стояла Анда и лизала ему руки.

— Король коз был подо мной, и он защитил меня, когда мы упали. Великий Андоар умер, спасая меня, но скоро я научу его петь и летать.

Пятница очень быстро оправлялся от ран и усталости, что всегда удивляло Робинзона. Уже через несколько дней он вернулся к телу Андоара. Пятница отрубил козлу голову и положил ее в муравейник. Затем надрезал кожу у копыт, вдоль живота и на груди. Наконец он снял с животного кожу и разложил ее на земле. От Андоара остались одни кишки. Пятница промыл их в проточной воде и развесил сушиться на ветках. Потом он направился к морю, зажав тяжелую толстую шкуру Андоара под мышкой и что-то напевая. Пятница прополоскал ее в волнах, чтобы она пропиталась песком и солью. Затем большой раковиной принялся соскабливать шерсть. Эта работа отняла у него несколько дней. Потом Пятница натянул шкуру между двумя деревянными луками. Когда та высохла, он отполировал ее пемзой.

— Андоар будет летать, Андоар будет летать, — возбужденно повторял он, по-прежнему отказываясь раскрывать свои планы.

С самого детства Робинзон боялся высоты. Стоило ему встать на стул, как у него начинала кружиться голова. Как-то раз он решил забраться на колокольню в своем родном городе, Йорке. Он долго поднимался по узкой крутой винтовой лестнице и вдруг очутился на залитой светом открытой площадке, откуда был виден весь город и его жители размером не больше муравьев. Он закричал от ужаса, и его спускали обратно, как мешок, закрыв ему лицо плащом.

Теперь Робинзон каждое утро пытался вскарабкаться на дерево, чтобы побороть этот страх. Раньше это показалось бы ему смешным и нелепым, но с тех пор как он стал во всем брать пример с Пятницы, это приобрело для него особенный смысл.

Тем утром Робинзон выбрал одно из самых высоких деревьев на острове — араукарию. Он подтянулся на нижней ветке и поставил на нее колено. Затем стал постепенно карабкаться вверх по стволу, думая о том, что с вершины дерева он раньше увидит рассвет. Чем выше он поднимался, тем острее чувствовал, как дрожит и качается дерево на ветру. От страха у него свело живот. Он уже приближался к вершине и вдруг обнаружил, что висит в пустоте: ствол над ним был совершенно голым. Наверное, молния сожгла все ветви. И тут Робинзон допустил ошибку, которой очень трудно избежать, если боишься высоты: он посмотрел под ноги и увидел уходящую вниз спираль густых веток. Страх парализовал его. Он обхватил ствол руками и ногами. Наконец он понял, что смотреть надо не вниз, а вверх. В синем небе на ветру парила золотая ромбовидная птица. Пятница выполнил свое обещание: он заставил Андоара летать.

Сначала он связал крест-накрест три тростниковых палочки. В каждой он провертел отверстия и вставил туда по кишке. На этот легкий и крепкий каркас он натянул кожу Андоара, загнув края и пришив их к кишкам. Концы самой длинной палочки соединяла слабо натянутая бечевка, к которой была привязана веревка для воздушного змея в строго определенной точке, так как от этого зависело его передвижение по воздуху.

Пятница работал над воздушным змеем с самого рассвета. Большая кожаная птица билась в его руках, будто ей не терпелось подняться в воздух. Когда Андоар, изогнувшись, как лук, стремительно взмыл в небо, увлекая за собой гирлянду из белых и черных перьев, у индейца вырвался радостный крик.

Робинзон быстро спустился с дерева и присоединился к своему другу. Тот лежал на песке, закинув руки за голову, у его ног свернулась клубком козочка Анда. Веревка от воздушного змея была привязана к щиколотке Пятницы. Робинзон лег рядом с ним, и они долго наблюдали за непредсказуемым полетом Андоара среди облаков. Он поднимался и нырял, дрожал на ветру и вдруг, когда ветер слабел, проваливался вниз. Неожиданно Пятница вскочил и стал подражать воздушному танцу Андоара, не снимая с ноги веревки. Он пел и смеялся, садился на землю, подпрыгивал, размахивая руками, снова падал, поднимал левую ногу, крутился на месте, а рядом с ним прыгала Анда. Наверху, далеко в облаках, прекрасная золотая птица, привязанная трехсотметровой веревкой к ноге индейца, танцевала вместе с ним, кружилась, ныряла и подпрыгивала вслед за Пятницей.

После обеда Робинзон и Пятница стали ловить рыбу с воздушным змеем, как это до сих пор делают на Соломоновых островах. Змея веревкой привязывают к пироге, а к его хвосту прикрепляют такой же длины леску с крючком, спрятанным в перьях. Робинзон медленно греб против ветра, а за пирогой скользил, едва касаясь волн, сверкающий пучок перьев. Иногда большая рыба бросалась на приманку и проглатывала крючок. Тогда Пятница и Робинзон видели, как в небе, словно поплавок, дергается воздушный змей. Робинзон греб в обратную сторону, по ветру, и довольно быстро доплывал до конца удочки, а Пятница ее вытаскивал. На дне пироги грудой лежали блестящие рыбы, круглые, с зелеными спинами и серебристыми плавниками.

Вечером Пятница не захотел спускать Андоара на землю. Он привязал его к одному из деревьев, на котором висел гамак. Андоар провел ночь у ног хозяина, как домашнее животное на привязи. На следующий день он повсюду следовал за Пятницей. Но на вторую ночь поднялся сильный ветер, большую птицу сорвало с веревки, и они нашли ее посреди цветущего луга. После нескольких бесплодных попыток Пятница отказался от замысла снова поднять Андоара в воздух. Казалось, он забыл про воздушного змея. Всю следующую неделю он проспал. А потом вдруг вспомнил про голову козла, оставленную в муравейнике.

Маленькие муравьи хорошо потрудились. Ничего не осталось от белой и коричневой шерсти, от бороды и мяса. Голова была идеально вычищена даже изнутри. В тот день Пятница шел навстречу Робинзону и размахивал великолепным белым черепом с двумя прекрасными выгнутыми рогами, похожими на лиру. Он случайно нашел цветное ожерелье и обвязал его вокруг рогов, как повязывают бантик маленьким девочкам.

— Андоар будет петь! — загадочно пообещал Пятница Робинзону.

Сначала он вырезал из ствола сикоморы два неравных брусочка. В том, что был подлиннее, он просверлил по краям два отверстия, и соединил кончики рогов. Другой, покороче, он приделал параллельно первому на уровне морды. Чуть выше, у глазниц, он поместил дощечку, на ребре которой просверлил двенадцать узких углублений. Наконец он снял с веток кишки Андоара, превратившиеся в тонкие высушенные солнцем ремешки: их Пятница разрезал на равные куски длиной около метра.

Увидев, как Пятница натягивает между двумя брусочками двенадцать ремешков, украсивших лоб Андоара, Робинзон сразу понял, что тот мастерит эолову арфу. Эолова арфа — это инструмент, который подставляют потоку воздуха, и на арфе играет ветер, заставляя струны колебаться. Все струны должны звучать одновременно и гармонично, их надо настраивать в унисон или в октаву.

Пятница прикрепил по бокам черепа два крыла стервятника, чтобы направлять на струны малейшее дуновение ветерка. Затем он поместил эолову арфу на ветках сухого кипариса, возвышавшегося тощим силуэтом посреди скал и открытого всем ветрам. Как только арфу закрепили, она издала мелодичный звук, жалобный и тонкий, хотя ветра и не было. Пятница долго слушал музыку, такую грустную и нежную, что хотелось плакать. Наконец он состроил презрительную гримасу и поднял два пальца, показывая куда-то в сторону Робинзона. Он хотел сказать этим, что ветер слишком слаб, и колеблются лишь две струны.

Чтобы услышать, как Андоар поет в полный голос, пришлось дожидаться бури, которая разразилась только через месяц. Робинзон к тому времени перебрался на араукарию, где соорудил себе жилище из коры. Однажды ночью Пятница стал тянуть его за ногу. Начиналась буря. Было видно, как в синеватом небе среди рваных облаков быстро скользит луна. Пятница потащил Робинзона к кипарису. Еще задолго до того, как они подошли к дереву, Робинзон услышал райскую музыку, в которой смешивались звуки флейт и скрипок. Когда друзья приблизились к поющему дереву, ветер усилился. Воздушный змей, привязанный к верхушке, вибрировал, как кожа барабана: он то трепетал на месте, то метался из стороны в сторону. В мерцающим свете луны крылья стервятника открывались и закрывались, повинуясь порывам ветра. Теперь казалось, что Андоар летающий и Андоар поющий объединились на каком-то мрачном празднестве.

А главное — эта душераздирающая, прекрасная и торжественная музыка. Казалось, это звучит песнь великого козла, погибшего, спасая Пятницу.

Робинзон, Пятница и козочка Анда, прижавшись друг к другу под скалой, не отрываясь смотрели на это жуткое представление и слушали песню, которая нисходила со звезд и поднималась из земных глубин.

Пятница собирал цветы на скалах, когда увидел на горизонте белую точку. Он тут же спустился и побежал предупредить Робинзона, который в это время брился. Робинзон если и был взволнован, то не подал виду.

— У нас будут гости, — сказал он просто, — лишний повод, чтобы привести себя в порядок.

Возбужденный до крайности, Пятница забрался на дерево. Он взял подзорную трубу и навел ее на приближавшийся корабль. Это была шхуна с марселем, двухмачтовый парусник с прекрасным ходом. На передней мачте, фок-мачте, раздувался прямой парус, на задней — косой. Шхуна шла быстро, со скоростью в десять или двенадцать узлов, и направлялась к болотистому берегу острова. Пятница пошел сказать об этом Робинзону, который расчесывал свою рыжую шевелюру большим черепаховым гребнем. Затем он вернулся на наблюдательный пункт. Наверное, капитан понял, что к тому берегу сложно пристать, так как корабль стал менять галс. Потом на нем уменьшили парусность, и шхуна теперь шла вдоль побережья на малых парусах.

Пятница сказал Робинзону, что корабль обходит дюны и, скорее всего, бросит якорь в бухте Спасения.

Прежде всего надо было узнать, какой стране принадлежит судно. Робинзон дошел до последнего ряда деревьев, отделявших его от моря, и навел подзорную трубу на корабль, остановившийся в двух кабельтовых от берега. Через некоторое время он услышал, как гремит, разворачиваясь, якорная цепь.

Этот тип корабля, видимо, совсем новый, был незнаком Робинзону, но он узнал «Юнион Джек», английский флаг, развевавшийся на корме. Команда спустила шлюпку на воду, и весла уже рассекали волны.

Робинзон был взволнован. Он не знал, сколько времени провел на острове, но чувствовал, что здесь прошла большая часть его жизни. Говорят, что в предсмертный миг перед человеком разворачивается панорама всего пережитого. Примерно то же случилось и с Робинзоном. Он снова увидел кораблекрушение, строительство «Избавления», свою неудачу, убожество свинячьей лужи, неистовое покорение острова, затем появление Пятницы, работу, которой его нагружал, потом крах всего, что он делал; а затем время счастливой и приятной жизни, полной здоровых и бурных игр и удивительных выдумок Пятницы. Неужели всему этому придет конец?

В шлюпке были свалены маленькие бочонки для пополнения запаса пресной воды. На корме стоял чернобородый человек в соломенной шляпе и в сапогах; он был вооружен, и это выдавало в нем капитана.

Нос шлюпки царапнул по дну и приподнялся, перед тем как полностью остановиться. Люди соскочили в морскую пену и вытащили шлюпку на песок, подальше от прилива.

Чернобородый протянул руку Робинзону и представился:

— Уильям Хантер из Блекпула, капитан шхуны «Белая птица».

— Какой сегодня день? — спросил у него Робинзон.

Удивленный капитан повернулся к человеку, стоявшему у него за спиной, видимо первому помощнику.

— Какой сегодня день, Джозеф?

— Суббота, 22 декабря 1787 года, сэр, — ответил тот.

— Суббота, 22 декабря 1787 года, — повторил капитан, повернувшись к Робинзону.

Мозг Робинзона быстро заработал. «Виргиния» потерпела крушение 30 сентября 1759 года. Значит, прошло ровно двадцать восемь лет, два месяца и двадцать два дня. Он и представить не мог, что так долго живет на острове! Несмотря на все, что произошло с тех пор, как он высадился на эту пустынную землю, у него никак не укладывалось в голове, что столько лет отделяет появление «Белой птицы» от крушения «Виргинии». И еще кое-что. Он подсчитал, что если сейчас на дворе 1787 год, как ему сказали, то теперь ему ровно пятьдесят лет. Пятьдесят! Старик, собственно говоря. Между тем, благодаря свободной и счастливой жизни и особенно благодаря Пятнице, он чувствовал себя все моложе! Он решил скрыть от прибывших свой истинный возраст, чтобы его не приняли за лжеца.

— Меня выбросило на этот берег, когда я плыл на борту галиота «Виргиния» под командованием Питера ван Дейсела из Флиссингена. Я один уцелел после крушения. От потрясения я частично потерял память и никак не могу вспомнить, когда именно это произошло.

— Я ни в одном порту не слыхал об этом корабле, — заметил Хантер, — правда, мореходные связи были прерваны войной с Америкой.

Робинзон не знал, что английские колонии в Северной Америке сражались с Англией, и что война продолжалась с 1775 по 1782 год. Но он решил не задавать вопросов, которые могли обнаружить его неведение.

Между тем Пятница помог матросам выгрузить бочки и повел их к ближайшему источнику. Робинзону стало ясно, что индеец так предупредителен к морякам, потому что надеется, что скоро его пригласят на «Белую птицу». Робинзон сам сгорал от нетерпения подняться на борт прекрасного парусника; похоже, тот был последним достижением кораблестроения и бил все рекорды скорости. А пока капитан Хантер, первый помощник Джозеф и все эти суетящиеся вокруг люди казались ему уродливыми, грубыми и жестокими, и Робинзон спрашивал себя, сумеет ли он вновь приспособиться к себе подобным.

Он решил показать Хантеру, где на острове можно найти дичь и свежую зелень, например кресс-салат и портулак, благодаря которым команда сможет избежать цинги. Матросы карабкались на капустные пальмы, саблями срубая плоды, другие, хохоча, с веревкой гонялись за козлятами. Робинзону было больно смотреть, как эти пьяные скоты уродуют деревья и убивают животных на его острове, но он не хотел быть эгоистом по отношению к первым увиденным за столько лет людям. Там, где прежде возвышался банк Сперанцы, а теперь тихо шелестела высокая трава, один из матросов нашел золотую монету, за ней другую. Он тут же громко позвал своих товарищей, и после жарких споров было решено, чтобы облегчить поиски, выжечь луг целиком. Робинзон при этом невольно подумал, что вообще-то это его золото и что пожар лишит животных лучшего пастбища на острове. Из-за каждой новой монеты начиналась драка и в ход шли ножи и сабли.

Чтобы отвлечься от этого зрелища, он постарался разговорить Джозефа, первого помощника. Тот самозабвенно описывал торговлю неграми, которых использовали в качестве рабочей силы на хлопковых плантациях на Юге Соединенных Штатов. Негров похищали в Африке и запихивали, как товар, в трюмы кораблей. В Соединенных Штатах их продавали и на их место грузили хлопок, сахар, кофе и индиго. Этот выгодный груз, в свою очередь, пользовался большим спросом в портах Европы. Потом заговорил Хантер и со смехом рассказал, как во время войны потопил французский корабль с войсками, посланными на помощь американским повстанцам. Все эти люди утонули у него на глазах. Робинзону казалось, что он приподнял камень и разглядывает кишащих под ним черных мокриц.

Первым рейсом шлюпка отвезла на борт «Белой птицы» фрукты, зелень и дичь, среди которой барахтались связанные козлята. Вернувшиеся матросы ожидали распоряжений капитана.

— Вы окажете мне честь, если со мной отобедаете, — сказал тот Робинзону. И, не дожидаясь ответа, приказал погрузить пресную воду и затем вернуться за ним и его гостем.

Когда Робинзон спрыгнул на палубу «Белой птицы», там его встречал сияющий Пятница, приплывший с первым рейсом. Индеец был прекрасно принят командой и казалось, что он родился на корабле, так хорошо он уже во всем разбирался. Пятница устремлялся на ванты, карабкался на марс, достигал перта и раскачивался в пятнадцати метрах над морем со счастливым смехом. Робинзон вспомнил, как Пятница любит все, что связано с ветром, — стрелы, воздушного змея, эолову арфу. Этот великолепный стройный парусник, такой белоснежный и легкий, был самой удивительной воздушной вещью, какую когда-либо видел Пятница. Робинзону стало грустно, когда он понял, насколько сильнее индеец радуется появлению «Белой птицы», чем он сам.

Робинзон прошелся по палубе и вдруг заметил маленькое человеческое существо, привязанное к подножию фок-мачты. Это был мальчик лет двенадцати, не больше. Худой, как ощипанный цыпленок. Его спину покрывали кровоточащие отметины. Лица Робинзон не видел, но волосы огненной копной падали на худые веснушчатые плечи. При виде его Робинзон замедлил шаг.

— Это Ян, наш юнга, — сказал капитан. Потом повернулся к Джозефу: — Что он натворил на этот раз?

Тут же из люка камбуза, как чертик из коробочки, появилась красная голова под белым поварским колпаком.

— Я ничего не могу с ним поделать, — сказал старший кок. — Утром испортил куриный паштет, посолил три раза подряд. Свои двенадцать ударов линьком он уже получил.

И голова исчезла так же внезапно, как и появилась.

— Отвяжи его, — сказал капитан помощнику, — пусть прислуживает в кают-компании.

Робинзон пообедал с капитаном и помощником. О Пятнице он ничего не знал, наверное, тот ел с командой. Робинзону не лезли в горло пряные паштеты и мясо в соусе, которые все время подкладывали в его тарелку. Он отвык от тяжелых блюд, ведь уже очень давно он не брал в рот ничего, кроме свежей и здоровой пищи.

За столом прислуживал юнга Ян, совершенно утонувший в огромном белом фартуке. Робинзон пытался поймать его взгляд из-под гривы волос, но юнга был так сосредоточен на том, как бы чего не уронить, что, казалось, ничего не видел. Капитан был мрачен и молчалив. Разговор поддерживал помощник, рассказывавший Робинзону о последних достижениях навигации и кораблестроения.

После обеда Хантер удалился в свою каюту, а Джозеф повел Робинзона на капитанский мостик. Он хотел показать гостю недавно изобретенный инструмент — секстант, измеряющий высоту солнца над горизонтом. Робинзон слушал восторженный рассказ Джозефа и с удовольствием вертел в руках прекрасную вещицу из меди, красного дерева и слоновой кости.

Затем Робинзон отправился на палубу, чтобы, как обычно, немного подремать. Над ним в чистом синем небе описывала неравномерные круги стеньга, за которой прятался полупрозрачный месяц. Он повернул голову и увидел Сперанцу, полосу светлого песка, за ней — скопление зелени, а еще дальше — нагромождение скал.

И тут он понял, что никогда не покинет остров. «Белая птица» и все эти люди были посланниками цивилизации, к которой он не хотел возвращаться. Если он останется с Пятницей на Сперанце, он будет чувствовать себя молодым, красивым и сильным. Джозеф и Хантер, сами того не зная, сообщили ему, что в их мире ему пятьдесят лет. Если Робинзон поедет с ними, он превратится в важного старика и станет таким же злым и глупым, как они. Нет, он будет верен той новой жизни, которую открыл для него Пятница.

Когда он сообщил о своем решении остаться на острове, удивился только Джозеф. Хантер лишь холодно улыбнулся. В глубине души он испытал облегчение, освободившись от двух лишних пассажиров. На корабле и так было тесно.

— Я расцениваю провизию и золото, взятые нами с острова, как свидетельство вашей щедрости, — сказал он учтиво. — В память о нашем посещении Сперанцы, позвольте мне подарить вам наш маленький ялик, в котором у корабля при наличии двух спасательных шлюпок нет необходимости.

Это была легкая лодка для двух человек, в прекрасном состоянии, идеальное средство для плавания в тихую погоду. Она заменит старую пирогу Пятницы. На этой лодке Робинзон со своим товарищем и вернулись вечером на остров.

Снова ступив на землю, Робинзон почувствовал невероятное облегчение. «Белая птица» и ее команда принесли с собой беспорядок и разрушение на счастливый остров, где до тех пор их с Пятницей жизнь была совершенна. Но что с того? С первыми лучами солнца английский корабль поднимет якорь и займет свое место в цивилизованном мире. Робинзон дал понять капитану, что предпочел бы, чтобы команда «Белой птицы» помалкивала о существовании острова и его местонахождении. Капитан обещал, и Робинзон не сомневался, что тот уважит его просьбу. У Робинзона и Пятницы впереди были прекрасные и долгие годы уединения.

Когда Робинзон спустился со своей араукарии, еще не рассвело. Он не любил грустные тусклые предрассветные часы и обычно вставал с первыми лучами солнца. А Пятница вообще просыпался поздно. Но в эту ночь Робинзону плохо спалось. Наверное, виной тому был неудобоваримый обед на борту «Белой птицы» — из-за всех этих мясных блюд, соусов и вина его сон был тяжелым и прерывался кошмарами.

Он вышел на пляж. «Белая птица» исчезла, как он и думал. Вода была серой, небо — бесцветным. Обильная роса отягощала листву. Птицы молчали. Робинзона охватила тоска. Через несколько минут, самое большее — через час, поднимется солнце и вернет жизнь и радость на остров. Пока же Робинзон решил пойти проведать Пятницу в гамаке. Он не станет его будить, но рядом с ним все-таки уютнее.

Гамак был пуст. Самое удивительное — пропали и вещи, которые Пятница держал под рукой: зеркальца, сарбакан, стрелочки, перья, шарики. Козочка Анда тоже исчезла. Робинзона охватил панический страх. А вдруг Пятница уплыл с «Белой птицей»? Робинзон побежал к берегу. Ялик и пирога лежали на сухом песке. Если Пятница хотел добраться до английской шхуны, он мог воспользоваться одной из лодок и бросить ее в море или втащить на борт. Почему он пустился вплавь среди ночи?

Робинзон стал обшаривать остров и звать Пятницу. В отчаянии, крича и спотыкаясь, он бегал от одного берега к другому, от скал к дюнам, от леса к болотам, от каменной осыпи к лугам. В нем росла уверенность, что Пятница его предал и бросил. Но почему, почему?

Тут он вспомнил, как Пятница восторгался прекрасным белым кораблем, как перепрыгивал с одного рея на другой прямо над волнами. Вот в чем дело: Пятницу соблазнила новая игрушка, чудеснее тех, которые он сам мастерил на острове.

Бедный Пятница! Робинзон вспомнил ужасные рассказы Джозефа о работорговле между Африкой и хлопковыми плантациями Америки. Наверняка наивный индеец уже сидит в трюме «Белой птицы», закованный в цепи…

Убитый горем, Робинзон продолжал поиски, но вещи, на которые он натыкался, лишь сильнее надрывали ему сердце: эолова арфа и воздушный змей, сломанные матросами; и тут вдруг он наступил на что-то твердое. Это был ошейник Тенна, покрытый плесенью. Тогда Робинзон уткнулся лбом в ствол эвкалипта и зарыдал.

Когда он поднял голову, он увидел в нескольких метрах от себя полдюжины стервятников, смотревших на него красными злобными глазками. Робинзон хотел умереть, и стервятники догадались об этом, но он не желал становиться добычей падальщиков. Он вспомнил о пещере, где провел столько прекрасных часов. Взрыв, конечно, замуровал вход в большую пещеру, но Робинзон ощущал себя настолько маленьким, слабым и ничтожным, что уж в какую-нибудь щелочку надеялся протиснуться. Тогда он спустится в теплый и мягкий колодец, свернется клубком, прижав голову к коленям и скрестив ноги, и забудет обо всем, заснет навсегда вдали от стервятников и других животных.

Он медленно направился к завалу, громоздившемуся на месте пещеры, где после долгих поисков наконец обнаружил отверстие, узкое, как кошачий лаз. Но Робинзона так скрутила тоска, что лазейка показалась ему вполне подходящей. Он протиснул голову внутрь, чтобы проверить, ведет ли ход вглубь пещеры. И тут услышал, как внутри что-то зашевелилось. Покатился камень. Робинзон отпрянул. Из-под камней кто-то выбирался, загораживая собой проход. И вот перед Робинзоном стоял ребенок. Он прикрывал рукой глаза, то ли защищаясь от яркого света, то ли опасаясь пощечины. Робинзон был ошеломлен.

— Кто ты? Что ты здесь делаешь? — спросил он.

— Я юнга с «Белой птицы», — ответил ребенок. — Я хотел убежать с корабля, где мне было плохо. Вчера я прислуживал за столом у капитана, и вы ласково посмотрели на меня. Потом я услышал, что вы остаетесь. Я решил спрятаться у вас на острове.

— А Пятница? Ты видел Пятницу? — допытывался Робинзон.

— Конечно! Ночью я пробрался на палубу и только хотел прыгнуть в воду и поплыть к берегу, как увидел человека в пироге. Это был ваш слуга-метис. Он поднялся на борт вместе с белой козочкой. Он пошел к помощнику, который, похоже, его ждал. Я понял, что он останется на корабле. Тогда я доплыл до пироги, влез в нее и греб до самого берега.

— Значит, вот почему обе лодки здесь! — воскликнул Робинзон.

— Я спрятался среди камней, — продолжал юнга. — Теперь «Белая птица» уплыла, и я буду жить с вами!

— Иди со мной, — сказал ему Робинзон.

Он взял юнгу за руку и, огибая глыбы, полез по склону прямо к вершине скалы, возвышавшейся над этим хаосом. На полпути он остановился и посмотрел на своего нового друга. Бледная улыбка озарила худенькое веснушчатое личико. Робинзон раскрыл ладонь и посмотрел на маленькую руку, лежавшую в ней. Она была худой, слабой, но загрубелой от черной работы.

С верхушки скалы был виден весь остров, еще покрытый туманом. Ялик и пирога на берегу покачивались, подхваченные приливом. Очень далеко на севере таяла белая точка, бегущая к горизонту. Это была «Белая птица».

Робинзон указал в ту сторону.

— Посмотри хорошенько, — сказал он. — Может быть, ты никогда больше не увидишь корабля у берегов Сперанцы.

Точка становилась все меньше и наконец совсем пропала из виду. В этот момент взошло солнце. Запела цикада. Чайка нырнула в воду и, широко взмахивая крыльями, поднялась в воздух с маленькой рыбкой в клюве. Одна за другой открывались чашечки цветов.

Робинзон ощутил, как жизненные силы возвращаются к нему и его переполняет радость. Пятница научил его дикой жизни и ушел. Но Робинзон был не один. Теперь у него появился младший брат, чьи рыжие волосы — такие же, как у него, — пылают на солнце. У них будут новые игры, новые приключения, новые победы. Начнется совсем новая жизнь, такая же прекрасная, как остров, просыпающийся в тумане у их ног.

— Как тебя зовут? — спросил Робинзон у юнги.

— Меня зовут Ян Неляпаев. Я родился в Эстонии, — добавил тот, будто извинялся за трудное имя.

— Отныне, — сказал Робинзон, — тебя будут звать Воскресенье. Это день праздника, смеха и игр. Для меня ты всегда будешь воскресным ребенком.